Савва стоял и плакал. Слёзы сами текли по его гладко выбритым щекам, оставляя на них тонкие, блестящие на осеннем солнце влажные полоски, и капали на белоснежный воротничок рубашки. Но Савва не замечал ни своих слёз, ни редких прохожих, оглядывающихся на хорошо одетого плачущего мужчину. Одна сердобольная женщина остановилась:

— Вам чем-нибудь помочь?

Савва покачал головой:

— Нет, не надо.

Женщина пожала плечами и пошла дальше.

Со стороны это действительно могло показаться странным: около старинного строения с большущими полукруглыми окнами стоял солидный мужчина в дорогом светлом костюме с бледно-розовым галстуком и плакал. Посвященные знали, что в этом доме находится институтская библиотека. Однако никаких памятных досок или особых знаков отличия, которые могли бы служить причиной и объяснением грустных воспоминаний Саввы, на стенах здания не было. Поэтому всем было странно видеть одинокого плачущего человека возле окон обычной библиотеки.

«Чудит народ», — подумал пробегающий мимо Саввы молодой парень, только что сдавший вступительные экзамены в институт и превратившийся из абитуриента в полноправного студента. На радостях ему казалось, что все должны разделять его счастье, а тут прямо по курсу плачущий истукан.

Но Савва не чудил. Он плакал от нахлынувших на него чувств и просто не замечал своих слёз. Сорок пять лет назад он вот таким же счастливым пареньком бежал по той же дорожке к зданию, где было студенческое общежитие. Что там было сейчас он не знал, а тогда общежитие занимало первый этаж огромной исторической постройки, которая располагалась прямо на территории института, справа от центрального входа. Такое же по архитектурной форме, но небольшое, в два этажа с колоннами, зданьице ректората располагалось напротив их общежития с другой стороны дороги. Окна обоих строений выходили на густой, заросший деревьями, кустами сирени и акации институтский сад.

«Ничего не изменилось, — подумал Савва, оглядывая сад и здания. — Разве что асфальт новый положили да покрасили корпуса в ярко-кирпичный цвет, а проёмы окон выбелили белоснежной известью». «Наша десятая комната была угловая», — вспомнил Савва, внимательно всматриваясь в окна. — «Да, вот те два самых больших окна — это и есть наша бывшая комната. Сколько же нас там было? Кажется, тринадцать… Да, точно, тринадцать гавриков», — констатировал Савва мысленно. И волна памяти откинула его ровно на сорок пять лет назад.

Все они поступили в один из лучших медицинских институтов страны — во Второй Ленинградский. Тайная мечта Саввы стала явью. Он ещё не верил, что стал студентом, что будет жить в большом красивом городе, учиться у самых знаменитых профессоров и даже жить на территории института. «Невероятно, но факт», — как сказал бы его учитель физики Исаак Моисеевич Ройтман по прозвищу Дизель. Не любил он Савву. Но не считаться с талантами этого голубоглазого нахального парня Дизель не мог: школьные олимпиады мальчишка выигрывал, как орехи щёлкал, а на физкультуре в длину сиганул аж на пять метров, оставив позади всех именитых спортсменов школы. Да что там прыжки! При его-то росте — 174 см — заиграл в баскетбол, да так, что двухметровый гигант из параллельного девятого «А» класса Сашка Матюхин прохрипел, в изнеможении падая на скамейку: «Дьяволенок, а не парень! Смотрит мне в глаза и обводит, словно всю жизнь учился этому. А кидает по кольцу, подлец, почти не целясь. Странно припрыгнет, будто не мяч у него, а тяжёлый булыжник, и прямо в корзину. И без промахов, будто заговоренный у него мяч…»

Дизель смотрел со стороны и хлопал глазами: не мог понять, откуда у этого худощавого белобрысого паренька столько энергии и удачи. Сам по себе, как говорится, никто и звать никак. Родители простые работяги. Отец, правда, железнодорожник, составы поездов водил; мать работала на местной фабрике разнорабочей. Один брат инвалид детства, второй учился у Ройтмана с четвёртого по седьмой класс — по два захода на каждый, едва семилетку одолел. Говорят, где-то в Питере в ФЭЗ(у) пристроился, окончил, а теперь в армии служит. Сестра ещё чище: кое-как окончила несколько классов и из школы ушла, не захотела больше учиться и всё тут. Как родители ни уговаривали — ответ один: не даётся мне учеба. Так и решили, что пусть она дома сидит, хозяйством занимается.

А этот Савёнок тихой сапой окончил восемь классов, без шума и апломба поступил в Волховский алюминиевый техникум. Говорят, все экзамены сдал на отлично, но учиться не захотел: понял — не его это дело, и вернулся обратно в родные пенаты. Решил учиться до конца в школе и подал документы в девятый класс, но не поселковой школы, где он учился до этого, а железнодорожной. Отец был железнодорожником, и Савва имел преимущественное право здесь учиться. Но он припозднился, пока забирал документы из техникума. Школа оказалась переполненной. Учащихся в ней было больше тысячи вместо семисот положенных. Школа работала в две смены; одних девятых классов оказалось три, по сорок человек в каждом. Исаак Моисеевич был завучем и не согласился принять опоздавшего к началу учебного года нового ученика. Пусть, мол, идет в поселковую школу, там некомплект, а мы переполнены.

Но паренёк оказался настойчивым: «У меня отец железнодорожник, имею право учиться в этой школе! Да и ближе мне сюда, чем в поселковую топать». Дело дошло до директора. Лев Абрамович, мудрый человек, посмотрел на отметки за экзамены в техникуме, покачал головой:

— Да ты, я смотрю, не в брата своего? Это хорошо. Учиться, значит, у нас хочешь?

— Хочу, Лев Абрамович, — ответил паренек уверенно.

— Зачисляйте, Исаак Моисеевич.

— Куда?

— В девятый «В».

— Да там уже больше сорока человек, сорок два, если точно.

— Значит, будет сорок третьим, — ответил с улыбкой директор. — Кто знает, может он — Савва Мартынов — будет когда-нибудь гордостью нашей школы.

И не слушая возражений завуча, тяжёлой походкой немолодого и грузного человека зашагал к себе в кабинет.

Так Савва оказался в школе, где когда-то учились его старший брат и сестра. Но несмотря на их невысокий рейтинг популярности среди преподавателей, Савва быстро всем доказал, что он есть он, а не они, пусть даже близкие ему люди, и словно попросил никогда больше к этой теме не возвращаться.

Учился он легко, но всем казалось, как-то неосновательно. Учителя, видя его способности, ставили хорошие отметки, непременно добавляя — мог бы на пятёрки заниматься, побольше бы тебе, Савва, внимания и старания. Но Савва был доволен собой: не отличник и не троечник, крепкий середняк. И этим гордился. Никто не пристаёт — ни учителя, ни ребята. В таком виде он всех устраивал. К тому же оставалось время для спорта. Не было ни одной секции в школе, куда бы он не записался. И все ему давалось легко: будь то бег или лыжи, прыжки или баскетбол. Не хуже других он играл в волейбол, а в футболе ему не было равных среди нападающих. Как ни матч — гол в ворота обязательно забьёт.

Девчонки влюблялись в него за спортивность, целеустремленность, умение непринужденно учиться и не встревать ни в какие тусовки. Савва был сам по себе, с ребятами не ссорился, поддерживал ровные отношения со всеми. Но в душе оставался человеком легко ранимым, чувствительным и очень обидчивым. Любое не только слово, но и недобрый взгляд в его сторону он воспринимал как унижение, оскорблялся и сразу же замыкался в себе. Но вида не показывал. Он ещё с раннего детства получил прививку против взрослой несправедливости и детской жестокости. Его, как самого младшего в семье Мартыновых, соотносили с братьями и сестрой. Так и говорили: «Этот Савва беленький тоже „того“, как и его родня», — и крутили пальцем у виска.

Сначала Савва сильно нервничал, даже пытался драться с обидчиками. Но потом понял, что лучший вариант — доказать всем, как они неправы. А для этого надо хорошо учиться, закончить институт и стать знаменитым, чтобы тебя все зауважали. Не знал он тогда, что быть знаменитым не очень красиво, но мечта детства была его путеводной звездой долгие годы жизни.

Тогда же он просто был мальчишкой, который поставил себе цель доказать всем, что он не тот, как о нем думают и как его видят. Со стороны это могло показаться бахвальством и раздражало многих взрослых, которые не могли взять в толк, чем берет этот паренек. Почему за ним всегда тянулся ореол таинственности и каких-то неординарных поступков — они не понимали, завидовали, а при случае мстили.

Добавила славы Савве стычка с самим Русаном — великовозрастным верзилой и местным авторитетом. Русана давно исключили из школы; он попал в колонию для несовершеннолетних за воровство. И вот теперь, вернувшись из зоны, стал он править местной молодежью. И если в школе были свои немногочисленные вожаки, то в вечернем посёлке бал правил Русан и его команда таких же, как он, хулиганистых ребят. На каждой улице свой «бугор», старший.

Савва жил не в самом посёлке, и даже не на станции, а чуть подальше — в нескольких километрах от неё, на небольшом полустанке с названием «207-й километр». Поэтому он ни в какие группировки не входил и считал себя свободным от всяких разборок между ними. И ребята до поры до времени его не трогали: парень не лезет на рожон, спортсмен, за девиц не цепляется. Пусть себе летает. Нас не трогает, и мы его не будем. Но жизнь — она всегда гораздо сложнее и оказывается разнообразнее, чем мы её себе представляем или видим каждый день перед собственными глазами.

Всё случилось как-то вдруг. На одном из школьных вечеров Савва познакомился с очень милой, одетой в аккуратно подогнанную форму с белым воротничком девушкой из восьмого класса. Знакомые и друзья звали её Никой, хотя полное имя было Вероника — Вероника Смолина. Фамилия и имя как нарочно соответствовали её внешним данным: тёмно-рыжие вьющиеся волосы копной спадали до самых плеч и на концах были собраны в небольшие косички с бантиками, едва заметными из-за густоты волос и их завитушек. Смуглое от природы лицо, большие болотного цвета глаза, прямой носик и пухлые яркие губы на гордо посаженной голове и не по-девичьи слегка пышноватый торс. Вся её стройная фигура в скромной школьной коричневой форме с чёрным передником и вязаным белым воротничком свидетельствовала о её независимом характере.

Савва, когда увидел Нику, стоящую с подружками у стены актового зала, где проходил «Осенний бал» для старшеклассников, сначала не поверил, что бывает в реальной жизни такая красота. Он на минуту даже закрыл глаза от удивления, а когда открыл, увидел, что Ника обратила внимание на него; их взгляды пересеклись. Этого было достаточно, чтобы вспыхнула искра нового для них чувства, молниеносная волна из мелких частиц материи, именуемых материалистами электронами, а идеалистами и безбожниками — чувством, пронзающим сердца.

Улыбнувшись в ответ её взгляду, Савва сделал шаг вперёд и галантно пригласил девушку на танец. Ника словно всю жизнь ждала этого момента. Она тоже улыбнулась и шагнула ему навстречу. Волна новых ощущений захлестнула Савву. Он не помнил, как танцевал, хорошо или плохо, запомнил лишь лёгкое прикосновение её тела и нежный девичий запах. Ему показалось, что танец длился целую вечность, а он молчал, трепетно вдыхая терпкий запах её волос от слегка склонённой к его плечу головы.

Наконец танец закончился. Савва подвёл Нику к подружкам и едва слышно прошептал: «Спасибо». И когда Савва словно во сне подошёл к своей компании, за спиной он услышал хриплый прокуренный голос Женьки Жуковой из его класса:

— Вишь, каким робким прикидывается, прямо ангелок! Да не верь ему, Ника, он всех девок на своём 207-м километре перещупал, теперь до нас добирается.

Савва резко повернулся, чтобы дать отпор, но увидел только удаляющуюся спину Женьки и, встретившись с весёлым взглядом Ники, ничего не ответил, махнул рукой и ушёл из зала. Больше в тот вечер они не танцевали.

Савва, обидевшись на Жукову, весь вечер провел в своём классе, с такими же, как он, парнями без девушек. Они играли в шахматы, дурачились, скакали через скамейки от парт. В общем, делали вид, что им весело и девушки им нипочем не нужны. В класс вошёл Дизель. И язвительно заметил:

— На школьном балу нужно танцевать, а не мозги заряжать, — и многозначительно прошествовал от двери класса к своей комнатке, расположенной за столиком учителя и служащей лаборантской.

По дороге, остановившись у играющих в шахматы Саввы с Лёхой, Дизель хмыкнул, посмотрев на позицию чёрных:

— Проигрываем?

На что Савва ответил:

— Не думаю.

— Ну-ну, — опять хмыкнул Дизель и, зайдя за стол, хлопнул дверью лаборантской.

Ребята тихо вздохнули: чего бродит, чего вынюхивает? Кто-то из ребят подскочил к двери, за которой скрылся завуч, и, приложив ухо к двери, радостно прошептал:

— Ушёл через запасную дверь.

Савва, не отрывая глаз от шахматной доски, спросил:

— А чего шепотом-то?

В классе дружно загоготали, непринуждённая атмосфера снова завладела всеми. Несколько раз в класс заглядывали девчонки, как бы невзначай.

— Ребята, чего здесь сидите? Шли бы танцевать!

На что Колька Лукин, матершинник и хулиган, метко замечал:

— С кем танцевать? Не с вами же, кикиморами!

— Фи, — кричали те в ответ. — Кавалеры нашлись! В рваных носках! — больно уколов Кольку, вечно ходившего в заштопанных носках.

Заскочила и Женька Жукова с подругой Настей Волохиной. Та была жгучей брюнеткой с яркими выразительными глазами, похожими на чёрные оливки. Подойдя к своей парте, они уселись, словно не замечая ребят, и о чём-то стали шептаться. При этом обе дружно «взрывались» гомерическим смехом через каждые две-три фразы, сказанные друг другу на ушко.

— Нельзя ли потише? — недовольно спросил Лёшка Гринин, усиленно обдумывая вдруг осложнившуюся партию с Саввой.

— Класс не купленный тобой, а наш. Что хотим, то и делаем, — не прерывая своего шептания ответила Женька. — Ехали бы к себе на 207-й и играли бы там под стук колес, — добавила она, и обе подружки снова залились смехом.

Савва поморщился и предложил ничью. Лёшка посмотрел на него:

— Ты же выигрываешь?!

— Да ладно, все равно не дадут спокойно доиграть.

— Ладно, — согласился Лёха. — Ничья меня устраивает.

И пожал Савве руку. Но Женька словно ждала этого момента. Она вдруг повернулась всем корпусом, и её красивое личико скривилось в гримасе:

— Не радуйся, Гриня, это он со страху проиграть ничью предложил. Он всегда так — где трудно, оттуда бежит.

Савва аж весь изменился в лице. Он побледнел, голубые глаза сделались тёмно-синими. С ним всегда так бывает, когда нужно что-то решительное сделать. Но Лёшка схватил его за руку:

— Савва, да брось ты её, дуру! Она ничего другого и не умеет, кроме как пакости говорить, — и, взяв Савву под руку, потащил его к двери. — Пойдём, подышим свежим воздухом.

— Давайте, дуйте! — послышался за их спинами голос Жени Жуковой и смех Настасьи Волохиной.

Выйдя на крыльцо школы и вдохнув свежего октябрьского воздуха, Савва успокоился. Посмотрел на часы — без четверти девять. «Поезд ушел, — подумал он. — Придётся пешком, по шпалам. А так не хотелось бы. Да ладно, не привыкать». Он накинул взятую в гардеробе курточку, пошёл в школьный парк и по тускло освещённой дорожке направился к выходу.

Уже у выхода Савва услышал за спиной какой-то странный звук, словно кто-то с придыханием бежал за ним. Резко развернувшись, он сделал шаг в сторону правой ногой, инстинктивно защищая себя. В ту же секунду он увидел летящую на него тень человека. И только стремительный разворот тела спас Савву. Чёрная тень всей массой пролетела мимо, лишь зацепив руками шею Саввы. Но Савва, наученный опытом, не мешкая, решительно ударил свободной рукой повисшее на его шее тело, стараясь попасть в поддых. Удар пришёлся в цель. Человек-тень охнул, опустился на колени, разжав руки на Саввиной шее. Этого было достаточно, чтобы Савва пришёл в себя и приготовился к очередной атаке. Мрачная тень человека поднялась с колен и вскинула руку, в которой блеснула яркая полоска металла.

«Нож!» — жгучая мысль пронзила Савву. Он сотни раз отбивал атаки своих сверстников, дерущихся с ним на деревянных самодельных мечах и ножах. Однако тут другое дело. Страха не было, лишь какой-то внутренний голос ему внушал: «Не спеши! Внимательно следи за этой полоской металла».

Чёрный человек, не говоря ни слова, медленно пошёл на Савву. Нож снова явственно заблестел в луче света от фонаря. Сдвинутая на глаза кепка и падающая от козырька тень скрывали лицо нападавшего. Теперь, оправившись от удара, человек-тень сделал резкий выпад вперёд и взмахнул ножом, целясь прямо в шею Саввы. Внутренний голос подсказал Савве: «Бей ногой!» И Савва, не задумываясь ни секунды, резко и сильно ударил ногой по руке с ножом, падая на спину, как при игре в футбол, когда он забивал голы «через себя». При падении Савва успел заметить, что выбил своим мощным ударом нож и тот, описав дугу, упал где-то далеко. Человек-тень, вскрикнув от боли, всей массой упал на лежащего Савву. Мальчишку снова спас футбольный опыт. Сделав кульбит, Савва со всей силой врезал головой в лицо нападавшего на него человека. Тот, отлетев метра на два, дал Савве возможность вскочить на ноги, и он, не вдаваясь в детали происходящей борьбы, бросился бежать со всех ног…

Убегая в темноту промозглой осенней ночи, Савва ни о чём не думал — не было ни мыслей, ни чувств. Ноги несли его сами по себе. Стремглав пролетев школьный сад, он выскочил на слабоосвещённую улицу поселка и бросился вдоль нее. Единственное, чего он хотел — поскорее скрыться с того места, где произошла стычка. Наученный горьким опытом мальчишеских драк, он прекрасно знал, что все шишки достаются тому, кого застукают на месте драки. Никто не будет разбираться, прав ты или нет. Участвовал, застали — значит, виноват, со всеми вытекающими последствиями. Приглашение родителей в школу, объяснительная директору, разговоры и осуждение соседей… Ничего этого Савве никак не хотелось. Он подумал, что нападение на него было случайным. Кто-то, находясь не в духе, решил припугнуть первого встречного и при удаче отнять кошелёк, но просчитался. Савва оказался крепким орешком. К утру это недоразумение рассосётся и никто больше, кроме него самого, не будет об этом знать.

Но не тут-то было. Когда Савва сбавил скорость, мелкой трусцой засеменил вдоль улицы и оглянулся, он заметил, что чёрная тень человека преследует его вновь. Она значительно отстала, но двигалась по его следу.

«Ничего себе, — подумал Савва, — крепкий парень, раз смог меня догнать. Нужно предпринять что-то неординарное. Судя по всему, сил у него побольше будет, чем у меня».

Савва прибавил в скорости, чёрная тень тоже. И тут Савва применил свой излюбленный приём, которым пользовался, играя в детстве в прятки: спрятаться не далеко, а просто, чтобы искавшему и в голову не пришло, что здесь можно спрятаться. Савва поравнялся со столбом, на котором не горел фонарь и, оказавшись в полной темноте, нырнул в калитку палисадника жилого дома, стоящего напротив. В тени кустов, росших около дома, Савва остановился и перевёл дух. Сердце отчаянно трепетало от бешеного бега; дышал Савва, как загнанная собака, мелкими-мелкими движениями грудной клетки, полуоткрыв рот. Пытаясь наладить дыхание, Савва сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, немного успокоился, и шум в ушах постепенно стал стихать.

В это время на улице мелькнула чёрная тень преследователя. Он пробежал до следующего столба, где горел свет, и, не увидев впереди тени своего соперника, остановился, матерно выругался и вернулся обратно, остановившись около калитки. Савва понял, что попал в западню. Палисадник был огорожен толстыми и, главное, высокими рейками. Конечно, в обычной ситуации перемахнуть через них Савве не составило бы никакого труда; однако он устал от короткой, но жестокой схватки около школы и стремительного бега. Савва понял: чёрный преследователь догадался, что он где-то рядом. Поэтому Савва не стал больше дожидаться, как развернутся события, а решил действовать опережая их, тем самым сохраняя шанс на победу над соперником.

Тихо пройдя вдоль густых кустов, Савва заметил высокое крыльцо и приоткрытую дверь, ведущую в дом. Решение возникло быстро. Савва, бесшумно скользнув по ступенькам вверх, оказался на тесной верандочке. На удивление, дверь даже не скрипнула, когда Савва её слегка приоткрыл, чтобы проникнуть внутрь. Сердце вновь заколотилось, но уже не от нагрузки, а от неизвестности, которая ждала его вперёди. Мгновенно оценив ситуацию и сообразив, что на веранде ему не укрыться, Савва нащупал рукой скобу двери, решительно дернул её на себя и оказался в ярко освещённой прихожей. Желтовато-лимонного цвета абажур под потолком, слева вдоль стены вешалка, справа стол со стульями. Кажется, его прихода никто и не заметил. Савва остался стоять около двери, не зная что делать дальше. Но в прихожую вдруг заглянул кучерявый паренёк лет семи и удивлённо, не моргая, уставился своими большими глазами на Савву:

— Ты кто? — спросил он наконец.

— Да так, знакомый, — не зная что сказать, ответил тихо, почти шёпотом, Савва.

— Ага, понятно. Ты — Никин жених, — и весело засмеялся. — Чего стоишь? Проходи, — предложил мальчишка, беря Савву за руку. — Телевизор смотреть будем. Кино про разведчиков идёт. Сила!

— А ты что, один?

— Ага, родичи пошли к соседям, они скоро вернутся. Но ты не дрейфь, они с понятием. Нике, конечно, достанется потом.

Тут только до Саввы дошло, что речь, видимо, идет о Веронике Смолиной, той девчонке, с которой он сегодня познакомился и которая ему так понравилась. Он даже ущипнул себя за ногу: не может быть! «Одна случайность приносит другую», — вспомнил он свою математичку Изольду Михайловну по прозвищу Костыль: она ходила с костылем из-за болезни правой ноги, которая слегка приволакивалась при ходьбе.

— А где же Ника? — вдруг спросил малыш. — Она, кажется, на школьный вечер собиралась. Уж так наряжалась, так расфуфырилась, словно русалка, — опять засмеялся мальчишка. — Ну, пойдём, что стоять-то будешь. В ногах правды нет!

— Да ты извини, я только на минутку. За мной гонятся, и я сюда случайно забежал. Верно, верно! — поспешил добавить Савва, видя, что мальчик не очень-то поверил в это.

— А кто гонится?

— Не знаю, около школы на меня напали с ножом. Я отбился — и вот, бегу. А тут у вас калитка открыта и дверь. Решил у вас отсидеться, если не выгоните.

Лицо мальчишки сделалось серьезным.

— Да ты, я смотрю, не шутишь. Вон и рубаха порвана.

Савва только сейчас обратил внимание, что красивая в разноцветную клетку рубашка действительно разорвана около ворота.

— Вот что. Ты давай проходи, а я сейчас дверь на крючок — и отсидимся, пока родители не придут.

Он оттолкнул Савву и защёлкнул крючок на двери.

— Проходи, не стой истуканом.

Савва отошёл от двери, подошёл к столику и сел на табурет.

— Как зовут-то тебя? — спросил любопытный мальчишка.

— Саввой.

— Ого! — не то одобряя, не то удивляясь произнёс мальчишка. — А меня — Костя. Все, правда, Котькой зовут, но я не обижаюсь. Хоть горшком назови, только в печку не ставь! — добавил он совсем уж серьезно, по-взрослому. — Давай так: я тебе сейчас найду отцовский кастет, он у каких-то ребят в ДОСААФе отнял. Дам тебе на всякий случай. И дождемся батю: он посмотрит, кто там есть. А я тебя потом через соседку тетю Грушу выведу на соседнюю улицу, через лаз в заборе. А там прямиком по переулку будешь на вокзале. Ну, а там всегда милиция дежурит.

— Идёт, идёт, Костя. Только давай родителей не будем ждать, а я сразу с тобой через забор уйду. Ты только покажи, я сам найду, как уйти.

— Ладно, не дрейфь. Я сейчас выйду, посмотрю, что во дворе, а потом мы с тобой пойдём.

— Нет, не так. А если он на тебя накинется? Может, это маньяк какой, я ж не знаю, что за человек за мной гнался.

— Да ты, Савва, меня не знаешь. Я ведь не просто так — возьму кочергу. Батя всегда с ней выходит, когда кто к нам ночью постучится. Да и потом, я же маленький, незаметный. Посмотрю и вернусь.

Пока Савва обдумывал, как поступить, Костя откинул крючок и выскочил на веранду. Савва кинулся было за ним, но остановился — не навредить бы мальчишке. Минут через пять Котька вернулся.

— Никого рядом, правда, у соседкиного дома кто-то на лавочке сидит. Мне не видно, кто, но огонёк от папиросы я заметил. Может, тот, кто за тобой гнался? Так что если не хочешь у нас оставаться, идём, провожу, пока тот сидит…

Через полчаса Савва уже ходил по перрону вокзала, не заходя в зал. Он рассудил, что если его будут искать, то наверняка заглянут и туда. Заметив отходящий в нужном ему направлении товарный поезд, Савва быстро зашагал вдоль насыпи и, улучив момент, запрыгнул на площадку пульман-вагона, гружёного дровами. Ещё через десять минут перед самым его родным разъездом, 207-м километром, где поезда всегда сбавляли скорость, Савва, легко оттолкнувшись от подножки вагона, спрыгнул на насыпь и пробежал несколько метров вслед за уходящим поездом. Он был почти дома. Савва оправил куртку и зашагал в сторону светящихся тусклым светом окошечек казарменных домов железнодорожных рабочих. Разъезд и ночью жил своей неторопливой, но полной достоинства трудовой жизнью.

Савве казалось, что инцидент был исчерпан. Но не тут-то было. Уже утром следующего дня его встретил на вокзале какой-то вёрткий паренёк и спросил:

— Ты Савва Мартынов?

— Я, — ответил он.

— С тобой наш бугор хочет поговорить.

— А где он? — оглядываясь вокруг на идущих на работу взрослых и спешащих в школу учеников, спросил теперь уже Савва.

— Пойдём со мной. Тут недалеко, прямо за гайкой, — ответил паренек и побежал в сторону магазинчика, стоявшего чуть поодаль перрона и по форме действительно напоминавшего шестигранную крупную гайку.

Савва молча следовал за ним.

— Ты куда? — спросил приятеля Лёшка Гринин.

— Да на минутку отойду, дело ко мне есть у местных горилл. Да ты иди, я тебя догоню. Только узнаю, в чём дело, и следом.

— Ладно, только ты не задавайся, один-то, — крикнул вслед Савве Лёшка и, взяв под мышку брезентовую сумку с книгами, пошёл в сторону школы.

За магазином одиноко стоял огромный и лохматый Алька Русан. Большое чёрное родимое пятно на его щеке выглядело как клеймо. Посмотрев на довольно щупленького, в легкой спортивной курточке Савву, Русан скривил губы и спросил:

— Ты, что ли, Мартынов?

Савва ничего не ответил, лишь кивнул головой.

— Что, язык проглотил? — опять скривился в ухмылке Алик.

— Да нет. Говори, что надо, а то я спешу.

— Спешишь? — удивился Русан. — Со мной многие хотят поговорить по душам, но я не хочу. А ты говоришь — спешишь. Куда, если не секрет?

— Да ладно тебе задаваться. О деле толкуй и разойдёмся, — как можно независимее ответил Савва.

На его удивление Русан не обиделся, а лишь примирительно хмыкнул:

— Не лезь в бутылку-то. Значит, так. Ты вчера моего кореша сильно обидел, — прохрипел почти в упор Алик.

— Какого? — удивился Савва.

— Витьку Дидю…

— Я такого не знаю, — искренне удивился Савва.

— Зато он тебя знает. Короче… Ты отбил у него девчонку, но мало того — морду ногой разворотил, он два зуба выплюнул. А за телесные повреждения, сам знаешь, по ментовским законам и нашим ответ полагается. Чуешь, о чём я? — опять криво усмехнулся Алик.

И тут Савва всё понял: «Значит, человек, который на него напал в школьном парке, и есть Витька Дидя, а напал он на меня из-за танца с Никой».

— Послушай, Алик. Ты, конечно, парень не дурак, в авторитете. Твои друзья под твоей защитой, так?

— Ну-у, — лениво выдавил из себя Русан.

— Гну, — по инерции съязвил Савва.

— Ты полегче на виражах! — недовольно буркнул Алик. — В чём суть-то? Говори яснее.

— А в том, — продолжил уже серьёзно Савва, — что я, зная об этом, стал бы на твоих корешей первым нападать? Не резон мне, как ни крути — не резон. Я человек для вас новый, езжу сюда каждый день и буду тебе пакостить? Не имея надёжного прикрытия? Согласись, нет логики…

— Ты парень ловкий, хорошо калякаешь. Но пыль в глаза мне не пускай. Все видели, что ты девчонку Дидину лапал на школьном вечере. А потом на законное возмущение пацана морду ему набил.

— Ничего я ему не бил. Он на меня с ножом сзади напал. Я чудом увернулся, а нож выбил ногой и морду ему расквасил, когда он на меня снова накинулся, как дикий кабан. Тут, наверное, я ему и врезал головой, что зубы вылетели. Но я не хотел этого делать.

Алик удивлённо смотрел на худенькую, но плотно сбитую фигуру Саввы и никак не мог понять: неужели Дидя, здоровый пацан, прошедший с Русаном вместе по зоне, не мог с ножом одолеть его? Не верилось. Хотя он вспомнил подобный случай в лагере. Один такой же на вид доходяга отделал, как повар котлету, их смотрящего по зоне по кличке Фиксаж, здоровенного, выше и толще, чем он, Русан. Каким-то не то китайским, не то японским приёмчикам был обучен этот доходяга. Фиксаж его два раза кидал через себя, повертев предварительно на могучих руках, как пропеллер. Но тот, подлец, падал прямо на ноги и как ни в чём не бывало танцевал вокруг тучного смотрящего. А потом как-то смешно подскочил петухом и тихо так ударил противника в шею пяткой. После этого Фиксаж отключился и пришёл в себя только в лазарете. Но тот парень был из Питера, там научат чему надо и не надо. А этот где нахватался?

Так думал про себя Алька Русан, не зная, что делать с Саввой — наказать или миловать.

— Шабаш, — пробасил он. — Дело требует доработки, а разборку проведём в ближайшие дни. Тебе сообщат.

И, развернувшись и опустив голову, тяжёлой походкой пошёл вдоль перрона.

В школе Савву ждал ещё один сюрприз. Завуч и классный руководитель одновременно, Исаак Моисеевич, уже знал о драке. Кто и когда сообщил ему об этом — осталось тайной до сих пор.

Он пригласил Савву к себе в лаборантскую и важно вышагивал вдоль всевозможных приборов со стрелками. Задрав нос, расправив плечи, с горящими глазами, чёрными как смоль волосами, гладко зачёсанными назад, он походил на Мефистофеля. Казалось, он знал или по крайней мере предвидел развитие многих событий и вещей. Что будет завтра, чего нельзя делать сегодня, о чём можно думать сейчас и о чём никогда нельзя даже помыслить. И хотя прошли уже времена хрущёвской «оттепели», но и до них, и после у него в кабинете висел небольшой портретик Сталина в кителе генералиссимуса. Все знали об этой его любви к вождю всех народов, но никто никогда не осуждал его за это публично.

Находившись, Дизель наконец-то сел на высокий вертящийся стул около какого-то физического прибора и начал разговор.

— Мартынов, скажи: что движет тобой, когда ты совершаешь тот или иной поступок?

Савва, стоящий у захлопнутой тяжёлой двери, молча пожал плечами. Он, зная привычку Дизеля, без приглашения не садился.

— Между нами, давай на чистоту поговорим. Мне вот лично ничего не понятно в твоих поступках.

— А чего тут непонятного? — ответил вопросом Савва. — Действую строго по обстоятельствам.

— Какая такая нужда была у тебя ввязываться в драку с Витькой Дидей, хулиганом и бандитом?

— А я не ввязывался ни во что и не дрался с ним.

— Неправда! У меня точные сведения. Вчера после школьного бала ты подрался с Дидей, разбил ему лицо и выбил два зуба.

— Мне сегодня тоже об этом сказал один человек. Я не знал, кто это был, кто нападал на меня. Может, и Дидя, может, кто другой. Но я защищался, а не нападал…

— А у меня другие сведения на этот счёт.

— Я сказал вам правду. Я не видел лица нападавшего на меня человека. Может, я и нанёс ему травму, может, действительно выбил зубы, но он напал на меня с ножом!

— Ну уж и с ножом? Это тебе от страха показалось.

— Если бы не нож, я, может, и драться не стал бы, просто убежал и всё. Но когда на меня с ножом в руке идут, тут не до любезностей. Я оборонялся как мог…

— Эта драка тебе может боком выйти. Если узнает милиция и сообщат в школу — сам понимаешь… Ту-ту из школы, а может, и дело заведут. Тогда ещё хуже, в колонии можешь оказаться, и не надсмотрщиком, — зло добавил Дизель.

— Пусть доказывают, что это я его поранил. Свидетели где?

— Это самый весомый аргумент. Тут ты, Мартынов, прав, без свидетелей доказать будет трудно. Но это забота пострадавшего. Сам-то понимаешь, в какую грязь ты вляпался? Или так и не дошло?

— Ну почему, всё до меня дошло. Вляпался не я, а они, те, кто организовал нападение. Мне с милицией дéла иметь, конечно, не хочется, но я не боюсь: я ни в чем не виноват!

Дизель сморщился и остановил разошедшегося Савву:

— А ты хоть понимаешь, зачем я тебя сюда пригласил? — и не дожидаясь ответа продолжил. — Чтобы тебя предупредить. Веди себя корректно, иначе твоя учеба у нас закончится тюрьмой. А мне честь школы дорога. Понял!

— Исаак Моисеевич, а чего вы меня тюрьмой-то пугаете? Что я вам-то лично плохого сделал?

— А то, что если не бросишь свои заморочки да ухаживания за девушками, занятыми другими, дело этим и кончится. Да, кстати, Вероника, то есть Ника, дочка моего хорошего приятеля, замечательного человека. И я не позволю тебе морочить ей голову. Понятно выражаюсь?

— Ах, вот оно что, — помолчал Савва полминуты, собираясь с мыслями. — Понял, Исаак Моисеевич. Вы собираетесь мстить мне, если я буду дружить с Никой? Только мы в другое время живем, не в сталинское, — кивнув на портрет вождя всех народов, продолжил Савва. — Можно идти?

Дизель встал со стула, бледный, с ходящими желваками на лице, подошёл и прямо и зло посмотрел в глаза Савве:

— Ну ты и фрукт! А характеристику я тебе напишу такую, что даже в колонии будешь меня вспоминать. Иди и помни о нашем разговоре.

Савва молча вышёл из лаборантской завуча и пошёл на урок.

Вечером того же дня, когда Савва обедал в железнодорожной столовой, к нему подошёл тот же пацан, что и утром, и передал бумажку, сложенную в четыре раза.

— От кого? — спросил Савва.

— Сам узнаешь, — ответил паренёк и убежал, не дожидаясь других вопросов.

Савва развернул мятую бумагу и прочитал: «Ждём тебя завтра после обеда, в четыре, около головного буфета. Алик».

«Кажется, конец подходит, — невесело усмехнулся про себя Савва. — Что же делать?» Он стал лихорадочно перебирать возможности: «Не ходить, сослаться на болезнь? Не пройдет. Скажут струсил, а потом всё равно когда-то нужно будет поговорить. Уехать срочно в гости, скажем, к тёте в Питер? Тоже не очень. С какой стати так вдруг понадобилось? Нет, не то. Нужно пойти на разговор. Но как? И, главное, с кем? Стоп!» Тут поподробнее стал заставлять себя думать Савва. «Значит, так: собрать ребят, желательно старших и опытных. Можно попросить друзей брата Леонида. Они, кажется, у родителей ошиваются сейчас. Взять трёх надежных парней — Мишку Резунова, Пашку Пронина да и Вальку Зверева. Ребята вместе с братом выросли, в Питере учились, потом кто в десанте, кто на Кубе служил, умеют за себя постоять, да и закалка питерская. Так, это хорошо».

А в том, что они поедут, у Саввы сомнений не было. Побузить да ещё за правду, за своего парня, за свой родной разъезд — дело чести. Тут они не струсят, с кем угодно в драку полезут.

«Ладно, хорошо. Что ещё? „Вальтер“ достать, который ещё брат Лёшка спрятал? Это тоже надёжный аргумент, особенно когда „тет-а-тет“ разговор пойдёт. Тут терять нечего: или ты их, или они тебя».

Вечером, выпросив с трудом у матери десять рублей якобы на учебники, Савва пошёл собирать компанию. Долго уговаривать скучающих без дела здоровенных молодых мужиков не пришлось.

— О чём разговор? Брату Лёхи мы всегда поможем. Только обрисуй картину: что к чему?

Савва как мог всё рассказал.

— Хорошо. Подытожим. Дело ясное: тебе нужно форт показать, а нам тебя поддержать. Идёт! Пиво будет?

Савва вынул червонец:

— Конечно, сразу же там в главном буфете и отоваримся.

— Договорились, — за всех ответил Мишка Резунов.

Следующий вечер встречи Саввы с Русаном выдался почти по-летнему тёплым. Хотя половина листвы тополей пожухла и опала от первых заморозков, но трава сочно зеленела под деревьями. А в воздухе замельтешили густые кучи комаров — верный признак тепла.

Поезд подъехал к перрону почти по расписанию, без десяти четыре. На задней площадке последнего вагона вся их бригада из пяти человек была наготове. Пятым в последнюю минуту присоединился Юрка Андреюшкин, здоровенный парень, немного заикающийся, но неимоверной силы: мог одними руками гружёную машину сдвинуть. Он недавно вернулся из армии и работал на путях молотобойцем, вколачивал в деревянные шпалы костыли. Один удар — один костыль. На спор мог выпить десять кружек пива одну за другой, не отрываясь, и ещё много чего…

Самый интеллигентный из них — Пашка Пронин — весело пошутил:

— Звёздный состав 207-го разъезда в сборе!

— Значит, так, — начал Мишка Резунов, обращаясь к Савве. — Ты идёшь к ним, мы сзади за тобой, чуть поодаль. Так, невзначай приехали парни пивка попить. И к головному буфету пойдем. Там около него остановимся покурить, обстановку оценим. Ты начинаешь разговор, и если что, даёшь знать. Ну, хоть рукой почеши затылок — это значит наша подмога нужна. Мы в один миг будем там. Понял?

— Хорошо, — согласился Савва.

Все замолчали. Поезд мягко подошёл к перрону и остановился.

— Ты сходи один, а то за тобой наверняка следят. А мы чуток попозже, — хлопнул Мишка Савву. — Удачи тебе!

— К чёрту! — бросил в ответ Савва и соскочил на перрон.

Последний вагон остановился почти напротив места встречи. Длинное одноэтажное здание, обшитое вагонкой и выкрашенное охрой в тёмно-коричневый цвет, как и все железнодорожные сооружения тех лет, носило странное название «головной буфет» скорее из-за своих размеров: по сравнению с другими такими железнодорожными строениями ОРСа оно выглядело флагманом на фоне мелких магазинчиков и ларёчков. Савва, не оборачиваясь, быстрой походкой спортивного парня направился к зданию буфета. Подойдя к высокому крыльцу, остановился и осмотрелся. Кроме двух подвыпивших и обнимающихся друг с другом мужиков поблизости никого не было. Савва взглянул на часы: ровно четыре. «Где-то тут, видимо, наблюдают», — сделал вывод Савва и неторопливо стал подниматься на крыльцо. В это время раздался свист — так свистят, когда хотят себя обозначить. Савва на минуту замер и обернулся. Свист повторился. Свистели из-за разросшихся кустов акации привокзального палисадника, заканчивавшихся как раз напротив буфета.

Палисадник был со всех сторон по периметру обсажен акацией и считался святым местом для работников станции. Чужаков туда не пускали: железнодорожники отдыхали в тени во время летней жары, располагаясь вокруг небольшого фонтанчика. В любое время года после получки или аванса они «вспрыскивали» эти события стаканчиком водки и кружкой пива. Савва раза два бывал там с отцом ещё ребёнком, а просто так ходить туда не рекомендовали никому. За это можно было по шапке получить, да и относились в то время к железнодорожникам с почтением: полувоенная форма с нашивками, фуражки, кители, да и заработок выше, чем везде. Создавали тем самым своеобразный ореол рабочей элиты.

Савва оглянулся и увидев, что его группа поддержки, болтая и смеясь, подходит к буфету, смело шагнул вперёд, перепрыгнул через невысокий штакетник и нырнул в кусты. За кустами около уже не работающего фонтанчика его ждали трое, знакомым был один — Алик Русан. Он был в чёрной кожаной куртке с поднятым воротником и в больших чёрных очках. Других парней Савва никогда не видел. Тот, что стоял слева от Алика, был невысоким крепышом, губы у него были разбиты и припухли. «Дидя», — догадался Савва. А третий, высокий тощий мужик с узким и злым лицом, был в сером красивом костюме в полоску.

Начал разговор Алик Русан:

— Пришёл, значит, не струсил? Хорошо. Один?

— Пока один, — ответил спокойно Савва, хотя сердце его трепетало так же часто, как строчил пулемёт.

— Ты должен возместить ущерб Витюхе пятьсот рябчиков, и ещё пятьсот нам, за урегулирование конфликта. В общем, штука с тебя, парень, — перешёл к делу Русан.

— За что? — вырвалось у Саввы.

— Было бы за что, мы бы тебя уже давно прикончили, — ответил с ухмылкой Алик.

Дидя тоже осклабился лишь губами. Лицо третьего оставалось абсолютно застывшим, со злым выражением чёрных колючих глаз.

— Ах да, я тебя не познакомил. Это, — Алик показал на парня с разбитыми губами, — как ты, наверное, догадался, Витёк. А этот, — он кивнул на высокого худого мужика, — наш кореш Вагоб из Питера. Сюда приехал по делам, но специально пришёл посмотреть на фраера, который лучшего спортсмена зоны разделал под орех.

И он басисто рассмеялся.

— Да ладно ты, Русан, зубы-то скалить, — прошипел со злостью Дидя. — Если бы не ты, пришил бы его, сучонка, на следующее утро.

Он матерно выругался, хотел ещё что-то добавить, но Алик резко одёрнул его:

— Цыц! Не тебе меня учить, как правёж вести. Сказано — замётано, — продолжил уже спокойно Алик.

— Да откуда у меня такие деньги? — ответил, сохраняя спокойствие, Савва.

— Это не наше дело. Ты ввязался во взрослые игры — плати по счетам, — как бы подытоживая встречу, хрипло проговорил Русан. — Даём тебе три дня. Чтобы через три дня к семи вечера вот так же, здесь, передал моему человеку штуку. Кто будет деньги брать — сообщу накануне. Свободен.

— Нет, погоди! Погоди! — вдруг снова вскипел Дидя. — И уговор насчет бабы!

Алик поморщился:

— Да, чуть не забыл. Ты девку оставь, не по себе сук рубишь. Усёк? Ну, покедова.

И Русан повернулся спиной к Савве, приглашая своих друзей идти с ним. Но в это время Савва вдруг решительно схватил Алика за плечо:

— Погоди!

— Что так?

Резко и пружинисто Алик сбросил руку Саввы с плеча, и в левом рукаве куртки что-то щёлкнуло. Савва опустил глаза и увидел лезвие ножа, выскочившее из чёрной рукоятки. Алик поднял нож, поднес к лицу Саввы и тихо, но твёрдо произнёс:

— Я не Дидя. Шутить не привык, — и снова защёлкнул лезвие в рукоятку. — Что хотел? Говори!

Савва судорожно сглотнул слюну.

— Вероника сама решит, с кем ей дружить. А во-вторых, я же сказал — нет у меня тысячи рублей, и взять негде.

— А корова в доме есть? — спросил опять с ухмылкой Алик.

Видно, нравился ему этот ершистый парень: вот бы себе в помощники такого.

— Корова? — удивлённо переспросил Савва. — Есть.

— Пусть родичи продадут. Вот и деньги, — уже со смехом прибавил Алик.

Что-то напоминающее улыбку появилось даже на лице Вагоба, гостя из Питера.

— Корову они не продадут, — уверенно парировал Савва. — Родители за детей не отвечают. Так ведь по закону, и вашему, и нашему, — добавил он. — Заработаю — отдам, только время нужно.

— Сколько же тебе его дать? — опять со смехом спросил Алик.

— Летом на каникулах буду на путях работать. Там хорошо платят. И зимой подработать можно на расчистке снега. Соберу за год.

Тут уж рассмеялись все трое.

— Молодец! — вдруг заговорил длинный приятель Алика. — Слушай, Русан! Отдай его мне на неделю. Возьму с собой в Питер. Там дело серьезное намечается, человек со стороны нужен.

Русан пожал плечами:

— Бери. Только задаток оставь.

— Поедешь со мной? — спросил Вагоб Савву, не отвечая Русану.

— А зачем?

— Деньги заработать.

— Как?

— Как-как? Заквакал! — засмеялся Дидя. — Воровать будешь. Понял? И чтоб через неделю пятьсот рябчиков мне выложил, а не то каюк тебе.

— Не пугай парня! Он и так, видно, не из пугливых, — заступился неожиданно за Савву Вагоб. — Ну что, поедешь? — уже более приветливо спросил Вагоб.

— Нет, не поеду, — уверенно и твёрдо ответил Савва. — Воровать не буду.

— Дело хозяйское, — как-то с сожалением проговорил Вагоб. — Тогда разбирайся с долгами сам, — и он отвернулся.

Алик снял очки, посмотрел на Савву и как-то спокойно и безучастно пробасил:

— Ну и дурак!

Потом подумал о чём-то и добавил:

— Мне будет жаль тебя, если через три дня не будет денег. Понял? Хороший малыш!

И он хотел было похлопать Савву по щеке своей огромной ручищей с большим золотым перстнем на пальце.

— Не понял! И понимать мне нечего, — так же спокойно, но категорично ответил Савва, отдергиваясь от руки Алика.

И тут он сделал шаг в сторону, выхватил из-под ремня свой главный аргумент — «Вальтер» — и навёл ствол в лоб Алику.

— Стоять всем! Иначе выстрелю!

— Это меняет дело, малыш, — прохрипел Русан, также делая шаг в сторону и пытаясь достать нож.

Но Савва упорно держал его под прицелом и звонко выкрикнул:

— Не делай глупостей, Алик! Ты не успеешь! Я выстрелю быстрее.

Русан опустил руки:

— Ну! Пошутил и хватит! Опусти пушку.

— Стойте на месте, иначе выстрелю, — повторил команду Савва и пронзительно свистнул.

Из кустов, ломая ветки, с двух сторон выскочили приятели Саввы. Оценив ситуацию, Мишка Резунов покачал головой.

— Ай-ай-ай! Не получилось, значит, разговора. Теперь слушайте меня внимательно. Ты у них за пахана? — обратился Мишка к Алику.

Тот ничего не ответил.

— Да ладно, мне всё равно кто. Слушайте тогда все. Этот парень… — он взял Савву за плечо и, видя, что Савва не опускает пистолет, кинул ему: — Да убери ты свою зажигалку, — и снова обратился к Алику. — Так вот. Вот этот парень — наш земляк, брат Лёшки Би. Слыхал о таком?

— Да был какой-то фраерок с такой кликухой, — произнес было Русан.

Но Мишка поднял указательный палец вверх, и Алик замолчал.

— Лёшка Би не фраерок и никогда им не был. Он настоящий уркаган и таких питерских, как ты, — Мишка повернулся к Вагобу, — ставил на четвереньки вдоль Лиговки. И не одного хмыря вроде тебя, — Мишка ткнул пальцем в Русана, — шлёпнул. Сам свидетель. Всем всё ясно? И все в Питере знали Лёшку Би и уважали за честность и порядочность. А пока вы зону по малолетке топтали, Лёха на Кубе страну защищал, в Карибском кризисе. Фидель лично наградил Лёху орденом. И в довесок получил Лёха малярию… Сейчас Лёха ушёл от старых дел, но порох в пороховницах сохранил сухим. Помните об этом, урки! Мы, друзья Лёхи, не дадим в обиду его братана, вот этого парня.

Он снова обнял Савву за плечи и продолжил:

— Кто будет мешать ему ходить свободно и везде, где он пожелает — будет иметь дело с нами… Мне ваше согласие не нужно. Я лишь предупредил, чтобы вы не делали глупостей. Усекли? Впрочем, он и сам может за себя постоять.

Мишка закончил свою короткую речь и посмотрел на Савву, мол, давай командуй. Савве ничего не оставалось, как пригласить всех в буфет:

— Айда в головной, угощаю пивом.

Мишка заулыбался и неожиданно, как всегда, выдал:

— Кто не с нами, тот против нас, — и направился в сторону головного буфета. К удивлению Саввы, все остальные пошли за ним.

В буфете, сев в зале под огромной репродукцией с картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», Савва заказал шестнадцать кружек пива, по две на брата, восемь бутербродов с колбасой и бутылку водки. Ровно на десятку, как он и рассчитывал. Удобно усевшись за столами, ребята с удовольствием потягивали пивко. Мишка быстрым движением плеснул всем в кружки по пятьдесят граммов водки, оставив себе чуть побольше. Только Савва закрыл ладонью свою кружку, и Мишка понимающе обошёл его.

— За примирение! — предложил тост Мишка, видя, что братва расслабилась и спало недавнее напряжение.

— Да чего базарить? Дело в прошлом, замётано! — поддержал Русан.

— Вот и ладненько, — заулыбался Мишка, показывая золотую фиксу на зубе.

После второй кружки пива беседа перешла в шумный разговор и воспоминания обычных знакомых. Русан неожиданно подошёл к Савве.

— Лёху-то, твоего братана, я, оказывается, знал. Ещё по школе. Парень свойский был, нормальный пацан. Ты пойми меня правильно: на воле каждый сам за себя, а в кодле каждый друг за друга.

— Да я не в претензии к тебе, Алик, — ответил миролюбиво Савва. — Слава богу, всё выяснилось.

— Ты это, того… Если что — мне дай знать. Никто тебя не тронет. И с девкой своей гуляй где хочешь. А этому, — Русан кивнул на Дидю, который сидел с распухшими губами и цедил пиво одной половиной рта, — я уже всё сказал. Он тебя не тронет. А девка действительно хороша. И если бы не моя любовь к Валюхе, занялся бы ей сам.

Русан засмеялся, но, видя что Савва настороженно поднял на него глаза, успокоил:

— Ну, ну… Пошутил я, пошутил. Ладно, давай пять.

Он протянул свою огромную ладонь. Савва протянул свою, и они обменялись крепким рукопожатием.

Господи! Неужели это было на самом деле? Со мной? Неужели сорок пять лет пролетели как один день? Мысли Саввы наконец-то прояснились, отошли от школьных воспоминаний, и он вновь увидел перед собой здание библиотеки, у которого стоял и плакал. Найдя платок, он вытер слёзы и медленно стал ходить вперёд-назад по дорожке около здания ректората. Собственно, здесь Савва Николаевич оказался неспроста. Его привела сюда забота о судьбе внука — младшего Мартынова, Дениса. Он в этом году окончил школу и, к удивлению деда, решил пойти в медицину. Ни сын, ни дочка медиками не стали, а тут внук решил осчастливить — стать врачом. Из разговора с внуком Савва Николаевич понял, что Дениска хотел бы учиться в том же институте, что и дед. Савва Николаевич, к этому времени известный в стране учёный, мог бы без труда пристроить внука куда-нибудь поближе к себе: в свой университет, например, где он заведовал кафедрой. Но внук решил иначе.

— Хочу учиться и жить в Питере. Хочу как ты — всё сам.

Дед, конечно, обрадовался, но решил всё же подстраховать Дениса. И вот он здесь, около своей alma mater, ждёт прихода ректора Широкова Владимира Александровича, с которым по телефону была согласована встреча.

Ректор появился неожиданно. Они обнялись и поздоровались.

— Здравствуйте, Владимир Александрович.

— Здравствуйте, Савва Николаевич. Какими судьбами? — спросил ректор.

Немолодой седовласый мужчина, немного старше Саввы Николаевича, пригласил его к себе в ректорат.

— Да вот, решил вас, Владимир Александрович, и alma mater навестить, — отшутился Савва Николаевич.

На звонок ректора двери открылись и охранник, строгий человек с выправкой бывшего военного, чётко доложил:

— Никаких происшествий за время моего дежурства не замечено.

И тут же встал в сторону, пропуская ректора с гостем.

— Ладно, ладно тебе со своим официозом, — поморщился ректор, здороваясь за руку с охранником. — Знакомься и запомни. Это мой старый и добрый знакомый, Савва Николаевич Мартынов. Пропускай всегда и без доклада. Понял?

— Так точно, — по-военному ответил охранник.

— Ну вот и ладненько.

Савва Николаевич также поздоровался за руку с охранником и ещё раз представился:

— Савва Николаевич.

— Рудольф Оскарович Шварц, — ответил охранник, пропуская шефа и его товарища вперёд.

По широкой мраморной лестнице с витиеватыми чугунными перилами они поднялись на второй этаж и оказались в небольшой, но уютной приёмной ректората. Справа дверь ректора, слева — его заместителя. Тут же стол секретаря и чуть поодаль, за перегородкой пост дежурного охранника.

— Вообще-то охрана вся по периметру академии, здесь только старший охранник. Он оперативно решает все проблемы, возникшие у наружной охраны, — пояснил ректор, пропуская Савву Николаевича к себе в кабинет. — Человек он надёжный, воевал в горячих точках, несколько раз был ранен, имеет награды. В звании полковника вышел в отставку. Без работы маялся год-другой, потом как-то попался мне на глаза, разговорились и я пригласил его к себе. Вот уже пятый год работает. А у меня гора с плеч свалилась. Сами понимаете: тысячи студентов, тысячи больных, сотни преподавателей. Получается целая армия.

Владимир Александрович рассказывал все это Савве Николаевичу, чтобы хоть как-то заполнить паузу между моментом встречи и деловым разговором. В том, что Савва Николаевич приехал не просто так, сомнений у ректора даже не возникало. Но он никак не мог догадаться, что же именно привело сюда уважаемого им ученого, крупного руководителя целой службы здравоохранения одной из северных областей России.

— Да, забот у вас хватает, — согласился Савва Николаевич. — Когда я учился здесь, не думал об этом. Считал, что всё идёт само по себе.

— Как? — удивился Владимир Александрович, усаживаясь в кресло около длинного стола, заваленного книгами и журналами. — Вы учились здесь?

— Да. И я не только учился, но и жил здесь рядом, напротив вас, в нынешней библиотеке, целый год. Там тогда было общежитие для старшекурсников на пятьдесят или шестьдесят мест. Вот там нам, первокурсникам, выделили одну комнату на чёртову дюжину.

— Вот не знал, Савва Николаевич, что вы выпускник нашей Академии и тем более что жили на её территории.

— Да… Было дело, — со вздохом подтвердил слова ректора Савва Николаевич. — Правда, тогда это был институт, а не академия.

— А чего такие тяжкие вздохи?

— Да время летит, словно секундная стрелка на циферблате, круг за кругом. Вроде бы и не замечаешь, а потом бах! Смотришь, а время-то твоё подходит к концу.

— Савва Николаевич, давайте не будем о грустном. Я сейчас кофейку соображу. Или вам лучше чаю? — чтобы хоть как-то отвлечь гостя от грустных мыслей предложил ректор.

Он позвонил охраннику, попросил помочь с посудой.

— Секретаря сегодня нет — выходной день. Вот с Рудольфом Оскаровичем и хозяйствуем в её отсутствие, — пошутил Владимир Александрович.

На столе перед Саввой Николаевичем появились большая конфетница, чашки из старого китайского фарфора, заварник, чай в пакетиках, а также две или три банки редких сортов кофе.

Садясь напротив, Владимир Александрович показал на выставленные приборы и радушно улыбнулся:

— Выбирайте, что подходит. Извините, что без должного порядка. Алла Христофоровна, мой секретарь, сделала бы лучше. Но что есть — от всей души.

Щёлкнул выключатель электрочайника.

— Ну вот, и чай вскипел. С чего начнём? С кофе или чая? — спросил Владимир Александрович, подняв глаза на Савву Николаевича.

— Да всё равно. Что нальёте, то и буду пить.

— А тогда начнём, пожалуй, с коньячка. Не возражаете?

— Нет, конечно. За встречу не грех и коньячком побаловаться.

— Вот и чудненько. У меня где-то бутылочка настоящего французского завалялась.

И Владимир Александрович, несмотря на свой внушительный вес и возраст, легко поднялся и подошёл к двери шкафчика, достал пузатую бутылку и пару хрустальных бокалов. Затем сел на место, разлил ароматный напиток. Чокнулись.

— Ну, за встречу, — произнес Владимир Александрович традиционный в таких случаях тост.

— За встречу, — согласился Савва Николаевич.

Они оба разом выпили, смакуя аромат напитка из лучших сортов винограда, отжатого на Лазурном Берегу Франции и пролежавшего в дубовых бочках с десяток лет, а потом разлитого в пузатые бутылки под всемирно известной маркой «Наполеон».

— Да!.. Напиток богов, — отметил Савва Николаевич, наслаждаясь букетом вкуса и запаха.

Выпив, оба с удовольствием закусили ломтиками лимона, заботливо нарезанного охранником.

— Савва Николаевич, что же вас всё-таки привело сюда? Не только же ностальгия? — спросил как можно мягче, чтобы ненароком не обидеть собеседника, Владимир Александрович.

— Вы правы.

Савва Николаевич ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и, как бы почувствовав свободу, просто ответил:

— Внук хочет учиться в вашем, то есть нашем, институте.

— Хочет — значит будет, — просто и без всяких лишних расспросов ответил Владимир Александрович.

Савва Николаевич удовлетворенно мотнул головой. Другого ответа он и не ожидал.

— Вы знаете, Владимир Александрович, Денис, мой старший внук, парень неплохой. Звёзд с неба не хватает, учился в школе стабильно. Хорошист, как сейчас говорят. В медицину вроде не собирался, играл себе на скрипочке, конкурсы серьёзные выигрывал. И тут на тебе, как снег на голову: хочу, дед, в твоём институте учиться. Врачом хочу быть! Понимаете, Владимир Александрович? Никто из детей не захотел в медицину идти — ни сын, ни дочка. Я уж и мечтать бросил, особенно когда и внук другим занялся: музыкой, пением… А тут, весной, уже в апреле где-то, и огорошил меня.

Владимир Александрович разлил коньяк по бокалам.

— Ну что ж. За продолжение династии Мартыновых! — предложил он новый тост и, подняв бокал, чокнулся с Саввой Николаевичем.

— Хорошо бы, Владимир Александрович, чтобы ваши слова да Богу в уши.

— Давайте-давайте, первый шаг сделан. Главное — желание, всё остальное приложится, — засмеялся Владимир Александрович, с удовольствием выпивая терпкий коньяк.

Савва Николаевич на этот раз опрокинул всю рюмку в рот, не раздумывая.

— Не скажите, Владимир Александрович. Сейчас высшее образование не такое уж доступное, как в наши годы, — продолжил мысль Савва Николаевич.

— Это верно. Но кто хочет, тот своего добьётся. Так всегда было и всегда будет, — ответил ректор, откинувшись на спинку кресла. — Вот у нас: конкурс огромный, четыре-пять человек на место. Кажется, и гранит науки твёрдый, и почти в каждом областном городе теперь свой медицинский факультет или институт есть, а едут всё равно к нам. Спросил абитуриентов — почему? Знаете, что они мне ответили? — и, не дожидаясь реплики Саввы Николаевича, Владимир Александрович с удовольствием ответил себе сам: — Знаний хотим и перспективы! Это раньше наше поколение по призванию в вузы шло, а теперь не только за знаниями, но и за хорошей перспективой на будущее. Жизнь, Савва Николаевич, меняется. Не знаю, к лучшему ли, но меняется всё на глазах. Рыночные отношения, как сейчас принято говорить, вытесняют иногда здравый смысл.

И он стал задумчиво смотреть в окно, как будто там, за окном, кто-то мог дать ему ответ «почему так?».

Савва Николаевич осторожно поставил бокал на стол и тоже на какое-то время затих, внимательно рассматривая лицо Владимира Александровича. Ему показалось, что тот сейчас находится в своих мыслях где-то далеко-далеко, в их тяжёлой, но такой прекрасной юности. Тогда они оба были полны сил и энергии и их не смущали проблемы перестройки, смена идеалов. Главное — не менялось направление их жизни. Перспективы были вполне предсказуемы: институт, женитьба, семья, работа, дом, машина, а если кому-то повезёт — учёная степень и почёт. А если ты ещё был награждён от природы талантом, то всенародная любовь была обеспечена, и неважно, жил ли ты в крупном городе или маленьком районном центре.

Владимир Александрович наконец выпрямился и как-то грустно сказал:

— Мой сын тоже не захотел в медицину, а внуков Бог пока не дал.

Савва Николаевич тактично промолчал, зная по себе, что любое бестактное вмешательство в личные проблемы чревато если и не разрывом отношений, то, по крайней мере, холодок в них обязательно появится.

— Вы знаете, Савва Николаевич, у меня один сын. Юрист, тридцать пять лет. Сын долгожданный, можно сказать выстраданный. Жене поставили диагноз: «бесплодие», и она пять-семь лет безуспешно лечилась. Потом случайно пошла в институт Отто, там консультировал известный вам профессор Аничков Викентий Леонидович. Он диагноз безошибочно поставил. Пролечилась и через год родила. Сын рос нормальным парнем, в школе отличник, любил математику, физмат закончил. Ну, а тут, сами знаете, нагрянула перестройка. Понятно, что жить так было больше нельзя, но то, что взамен появилось — абсурд. Ларёчники и лавочники к власти пришли, и идеология лавочников насаждаться стала. Секс, порнография, наркотики… Гитлер не смог нас одолеть в войну, а тут без боя почти что сдались. Сын попал в плохую компанию. Да что говорить…

Тут Владимир Александрович тяжело вздохнул, словно груз скинул с плеч.

— Было дело. Едва спасли парня. Слава Богу, всё уже позади. Сейчас он у меня бизнесмен.

Савва Николаевич во время монолога не проронил ни слова. Да, собственно, и что было говорить? Всё и так до боли ему было знакомо. Собственный сын рос в то же время и с лихвой хватил трудностей переходного периода. Когда в обществе деньги значили больше, чем жизнь. Слава богу, ему повезло — сын удержался, не угодил в трясину. И удержала его, как ни странно, ранняя любовь. Савва Николаевич, даже сам не замечая того, невольно улыбнулся.

Владимир Александрович, заметив улыбку на лице гостя, понял её по-своему — мол, подбодряет.

— Не будем о грустном. Давайте-ка ещё по рюмочке, и поедем ко мне обедать домой.

В это время зазвонил мобильный телефон. Владимир Александрович посмотрел на собеседника:

— Ваш или мой?

— Кажется, ваш, — ответил Савва Николаевич, шаря по карманам в поисках телефона.

— Алло, алло! — уже заговорил Владимир Александрович. — А… Это ты, Люсёк. А мы тут в кабинете чаёвничаем… Ну конечно, без женской помощи… Как дела? Чего звонишь?.. А, понятно, понятно, — и Владимир Александрович на целых пять минут замолчал, слушая, что говорит ему Люсёк, лишь иногда вставляя односложно, — понятно… Понятно… Хорошо Люсёк, я понял. Ты возьми, набери телефон Игоря Петровича Сорокина — он должен будет подъехать к трём часам с бригадой грузчиков. Пусть всё потихонечку переносят, перевозят — вещи, холодильник, технику, а потом всё остальное. В общем, командуйте без меня. Пока. Извините, Савва Николаевич, переезжаем, — как бы прояснил ситуацию Владимир Александрович. — Всю жизнь прожил на Марата, в центре города, но дом поставили на капремонт, вот мы и решили перебраться. Не знаю, вернёмся ли на старое место. Скорее всего, нет. Привлёк знакомых, подобрали подходящую квартиру на Петроградской. Вот теперь вещи перевозим. Хотел сам, но не могу оторваться от дел — самое горячее время: приём документов, потом экзамены, слёзы и просьбы родителей, жалобы. С работы иногда ухожу после восьми вечера. Раньше не получается.

Савва Николаевич согласно покивал головой:

— Это точно! Аврал сейчас во всех вузах. В нашем тоже, говорят, конкурс больше четырех человек на место. Очень понимаю вас, хотя сам ни в каких комиссиях не участвую, но общая атмосфера затягивает, как только войдёшь в институт.

— Вот-вот, именно затягивает, как водоворот, — со смехом повторил Владимир Александрович. — Ведь теперь как — все обо всех всё знают: кто и сколько берёт за хорошую отметку. Не то, что раньше. Ну, были протеже, но единицы. Теперь всё решают деньги. И что интересно — сделать ничего нельзя. Система срабатывает. Я пытался и так, и сяк с ней бороться. Но тщетно. И начинается всё на стадии репетиторства. Репетитор, как правило, наш преподаватель, начинает готовить своего клиента за год до экзаменов. Естественно, за деньги и довольно приличные. Ну, а потом и вовсе выводит на вступительный экзамен через нужных экзаменаторов. Все жить хотят. На зарплату ноги протянешь, вот и берут. При этом поймать с поличным почти невозможно. Все шито-крыто. Каждый год меняю председателя и состав экзаменационной комиссии, а толку никакого. Всех преподавателей не сменишь.

— Да… — протянул понимающе Савва Николаевич, откинувшись на спинку кресла. — Везде одно и то же. Вы думаете у нас на периферии лучше? То же самое. Правда, методы другие. У нас берут якобы пожертвования на ремонтные работы, покупку техники и всё в этом духе. А кто сколько взял, можно лишь догадываться. Вот времена пошли… Владимир Александрович, а может, мы сами виноваты, что так пошло дело? Вот я к вам приехал просить за внука, потом ещё кто-то, и так дело расширяется на всех уровнях.

— Да бросьте вы, Савва Николаевич, ерунду-то, извините, говорить. Я вот вашего внука считаю особенным случаем, протеже, так сказать, по сословию врачебному. Это всегда было и всегда будет. Кроме того, я же не собираюсь зачислять внука без экзаменов. Сдавать будет как все. Я лишь дам команду проследить, чтобы не завалили. А как сдаст, такой и будет результат. Не сдают часто не потому, что не знают, а от волнения или от напора экзаменатора. Хоть какого вундеркинда завалят, если захотят. Вот и весь секрет моего участия. Да я даже каждому профессору на кафедре лимит на своего, можно сказать, протеже установил, чтобы хоть какой-то порядок в этом вопросе навести. Да где там! Нет, Савва Николаевич, живём мы в другое время, и методы другие. Поэтому приходится приспосабливаться, если хочешь выжить.

— Это верно, — в очередной раз согласился Савва Николаевич. — Я вот, к радости многих моих коллег могу отказаться от участия в экзаменах, а вам невозможно — положение обязывает. Сочувствую! А давайте, Владимир Александрович, ещё по одной рюмке. Да мне пора и честь знать. Тем более дел у вас невпроворот. И дома, судя по всему, напряжёнка. Не хочу ваше время отнимать.

Владимир Александрович разлил ароматный коньяк по бокалам:

— Всех дел всё равно не переделаешь, а с коллегами так задушевно не часто поговоришь, — грустно заметил он и предложил: — Давайте за новую встречу поднимем этот бокал!

— Согласен, — ответил Савва Николаевич.

— Вот и чýдно.

Они чокнулись и молча выпили.

— Теперь до августа. Жду вас здесь в это же время. Надеюсь, выпьем за нового студента Мартынова-младшего, — уже серьёзно напутствовал Владимир Александрович своего коллегу.

Они обнялись, и, попрощавшись, Савва Николаевич вышёл из кабинета ректора. На улице ветер приятно охладил разгоряченного коньяком и беседой Савву Николаевича. Он ещё раз посмотрел на окна своего бывшего общежития, грустно улыбнулся и зашагал к машине. «Прошлого не вернуть», — подумалось ему в эту минуту.

Откинувшись на спинку сиденья, Савва Николаевич минуты две молчал, справляясь с мыслями. Водитель, крепко сбитый парень, терпеливо ждал распоряжений и не торопил шефа, зная его решительный характер и отрицательное отношение к разным расспросам.

— Вот что, Паша. Кати-ка ты меня домой. Хочу в нашу деревню, — вдруг выдал, к удивлению водителя, Савва Николаевич. — Не возражаешь?

— Нет, конечно, Савва Николаевич. Мне этот Питер вот где!

И Паша провёл ладонью по шее.

— Ты ладно, ладно, не очень-то распаляйся. Питер ему надоел! — с деланной строгостью пробасил Савва Николаевич. — Как что кому надо, так все в Питер, а так, видишь — надоел!

— Да я это к слову… — оправдывался Пашка.

— К слову — не к слову, а всегда так. Получил своё и забыл. Плохо это, — проворчал Савва Николаевич, уже не обращая внимания на водителя, который развернул машину и, плавно вливаясь в поток транспорта, понесся в сторону N-ска.

Паша сосредоточенно и молча крутил баранку, видя, что шеф не расположен к разговорам. Савва Николаевич действительно ещё не отключился от своего непростого разговора с ректором и пытался его переосмыслить.

За окном мелькали знакомые до боли Лиговский проспект, потом Московские Ворота, памятник Победы. Сделав поворот вокруг него, машина плавно вписалась в широкое Московское шоссе и стремительно полетела вперёд, лишь изредка притормаживая перед светофорами.

«Удивительно! — отметил про себя Савва Николаевич. — Всё идёт как по маслу. Даже привычных пробок на дороге нет. К чему бы это?» Точного ответа на вопрос у Саввы Николаевича, конечно, не было, хотя догадок сколько угодно. Возможно, там, на небесах, кто-то из тех, кто давно следит за его судьбой, решил преподнести Савве Мартынову подарок за всё то выстраданное и пережитое, что было в его жизни. Савва Николаевич прикрыл глаза и под убаюкивающую мелодию джаза, звучащую с любимой дорожной кассеты, медленно стал погружаться в свои воспоминания.

Савва снова увидел себя пареньком, сдающим государственные экзамены в школе. На удивление завучу и многим преподавателям, Савва получал одни пятёрки. Весть о том, что Савва знает какой-то секрет, позволяющий безошибочно отвечать на самые каверзные вопросы экзаменаторов, быстро разнеслась по школе. На него стали делать ставки, споря между собой, на сколько баллов он сдаст очередной экзамен. На кон ставилась пачка папирос, иногда дело доходило до полтинника. А Савва, словно загипнотизировав экзаменаторов, по-прежнему получал одни отличные оценки, иногда даже с плюсом. Молва дошла и до директора. Лев Абрамович вызвал Савву к себе в кабинет и без предисловия приступил к делу.

— Понимаешь, Савва, мы не рассчитывали, что ты будешь сдавать экзамены на отлично, и не запланировали для тебя медали. Сам знаешь, у нас всё по плану, а ты выбился. Так я хочу у тебя попросить прощения, если ты завтра получишь четвёрку. Мне за неплановую медаль голову в главке в Управлении образования оторвут.

— Лев Абрамович! Что вы так из-за меня переживаете? Если надо — ставьте тройку, чтоб наверняка.

— Ты не шути с этим, Савва. Я тебя серьезно спрашиваю: обидишься или нет? Я ж с твоим батькой в одном окопе подо Мгой лежал, когда наш эшелон «юнкерсы» бомбили. Николай Кирьянович спас меня, вытащив на себе контуженого. Все думали, что я убит осколком: лицо было серое, без чувств. А он меня не бросил, дотащил. Так что я по гроб жизни твоему отцу обязан и не могу так просто тебя обидеть, а значит, твоего отца тоже.

— Лев Абрамович, вы мне и так уже помогли, когда приняли в школу, и потом, когда меня за драку из школы хотели исключить и когда назначили помощником завхоза по посадке деревьев… Я не обижусь, честное слово… Не волнуйтесь.

На выпускном вечере Савва был вызван для получения аттестата зрелости третьим, после двух медалистов. Лев Абрамович, вручая аттестат, сказал так:

— Он не получил медаль не потому, что не заслужил, а потому, что не захотел…

И под шквал аплодисментов вручил Савве вместе с аттестатом свидетельство водителя-профессионала III класса и удостоверение автослесаря 3-го разряда. Потом был школьный бал.

Савва был одет в прекрасный серый импортный костюм с едва заметной клеткой, расклешённые брюки и узкие туфли, подаренные тёткой по случаю окончания школы. Белоснежная рубашка и голубой широкий галстук просто преобразили Савву. Он пользовался бешеной популярностью среди девчонок. Савва танцевал и целовался со всеми подряд.

Но тут случилось одно непредвиденное событие, навсегда оставшееся в памяти Саввы. Его и ещё нескольких одноклассников пригласил к себе домой Володька Бузин, хороший парень, с которым Савва был в приятельских отношениях. В доме недалеко от школы был накрыт стол, стояли несколько бутылок крепкого вина и водки. Отец Володьки, Кир Бузин, разлил всем вино, а себе водки, произнёс задушевный тост, и они дружно выпили, а затем набросились на отварную картошку с тушёным мясом. Когда шум за столом достиг апогея, в зал неожиданно зашёл Алик Русан. Он поставил на стол две бутылки шампанского и коробку конфет.

— Это для девчонок, — сказал он, показывая на шампанское и конфеты. — А я хочу водочки.

Кир налил ему стакан, Алик молча опрокинул его, обвёл собравшихся взглядом и, увидев Савву, расплылся в улыбке:

— Кого я вижу! Настоящий лорд, денди лондонский, фраер… А что, слабó тебе со мной водочки стакан выпить и потом пойти на танцы? Покажи всем, какой ты мужик на самом деле!

Савва, никогда не пивший так много спиртного, сказал:

— Наливай!

Володька Бузин схватил Савву за рукав:

— Не делай этого! Он же тебя провоцирует!

Савва молча отодвинулся от Володи, подошёл к столу, взял бутылку водки и налил целый граненый стакан. Поднес ко рту и медленно, глоток за глотком, всё выпил.

Что было потом, он помнил плохо. Его тошнило и рвало до крови. Савва весь вечер выбегал из школы во двор, где от подступавшей дурноты выворачивало желудок наизнанку. И никак нельзя было унять этот рвотный рефлекс. Бледный, шатаясь, Савва ходил между танцующими, не понимая, зачем он здесь находится. Наконец его отловила и взяла за руку Женька Жукова.

— Я смотрю, тебе плохо? Давай пойдём ко мне, чаю крепкого заварю и всё пройдет.

Савва не сопротивлялся. Они обнялись, вышли в школьный сад и растворились в тумане белой ночи.

Под утро Савва пришёл к дому, бараку на четыре семьи, где жили его родители и он с братом и сестрой. Он молча открыл калитку и тихо зашёл в коридорчик дома. Дверь была не заперта. Войдя, Савва вытащил аттестат и два удостоверения, положил их на стол в комнате. Вошла мать. Савва показал ей на первые в жизни заработанные своим трудом документы и сказал:

— Вот, мама, аттестат об окончании средней школы, водительское удостоверение и свидетельство автослесаря. Поздравь меня!

Мать, не спавшая всю ночь, молча заплакала и обняла сына.

О том, кем ему стать, Савва не то чтобы не мечтал, но долго не мог определиться. То он видел себя во мчащемся на всех парах паровозе: мелькают деревья, бесконечные полосы рельсов, станции с дежурными в красных фуражках, журавлиные силуэты семафоров, волшебные и манящие огни ночных городов. Иногда ему виделся большой, даже огромный завод и цех, где крутятся гигантские станки, а он среди этого машинного и механического хаоса на какой-то площадке за стеклом вытачивает большущие детали. Не прочь он был стать и шофером, особенно после фильма «Иван Бровкин на целине». Очень уж ему был симпатичен этот деревенский парень с гармошкой, превратившийся из разгильдяя и обычного деревенского озорника в орденоносца, одетого в красивый светло-коричневый костюм. Вот она — народная слава, любовь девушек! Портреты актера, игравшего роль Ивана Бровкина, расхватывались в один миг. Савва видел его даже дома у Ники. Хотя на вопрос, нравится ли он ей, она ответила:

— Нет. Просто он чем-то похож на тебя.

В общем, Савве хотелось быть сразу всеми: и моряком, и машинистом, и слесарем на заводе. Но была одна очень важная деталь — Савва очень хотел, чтобы его будущая профессия давала столько денег, чтобы он мог жить свободно и покупать любые вещи, построить хороший дом и купить большой мотоцикл с коляской, чтобы с ветерком катать Нику.

По наивности Савва задал вопрос своему отцу:

— Пап, а кто много денег получает? Твой начальник?

Отец ответил просто:

— Вот они, — и он показал рукой на чёрный круг фибрового радио, висевшего на стене.

— Кто они? — не понял Савва.

— Да те, кто поёт и небылицы рассказывает, — пояснил отец и замолчал, занявшись своим любимым делом — починкой разорвавшихся валенок.

Савва прислушался. Из радио доносилась какая-то весёлая музыка и грудное пение. «Оперетта», — мысленно распознал Савва. «За что же они большие деньги получают, ничего не делая?» От этой мысли он даже чуть не расплакался, но к отцу с подобными вопросами больше не приставал.

Однако в жизни не бывает ничего случайного, хотя Его Величество Случай играет в происходящем большую, иногда главную роль. Но и эти случайности в общей цепи закономерностей почти всегда находят свое логическое объяснение. Хотя в момент свершения факта или события все связывают случай только с Судьбой. Ведь человеку так хочется верить, что если бы не эта случайность, он стал бы обязательно другим — великим, знаменитым, а не, наоборот, преступником, падшим на дно жизни человеком. И невдомек ему, что за всем стоит его судьба, но не в белых одеждах ангелов, а лишь как целевая установка, вырабатываемая с раннего детства. Иногда она иллюзорна, витает во снах, в грёзах или мечтах. Но именно она является определяющей линией жизни. Почва души подготовлена, чтобы попавшие в неё семена дали те или иные всходы. Но чтобы всходы были обильными, а результат не сорной травой, нужны мудрые, добрые и терпеливые сеятели. Без них почва будет рождать непотребное.

Как-то на школьных соревнованиях Савва спросил длинного спортивного парня из параллельного класса Витьку Гудилова:

— Что будешь после школы делать? В институт спорта поступать?

Тот неожиданно ответил:

— Что я, дурак всю жизнь прыгать и бегать? Нет, я пойду в медицину. Мои родители оба в медицине. Батя врач в железнодорожной поликлинике, а мать медсестра. Белые халаты, уважение и зарплата не хуже, чем у других. Чем тебе не профессия?

— Да ну, скучная работа, — ответил тогда Савва. — Сидеть целый день в кабинете и делать уколы.

— При чём тут уколы? Профессий среди врачей много. Я вот выбрал специальность санитарного врача и буду в Ленинграде поступать на санитарный факультет. А вон Женька Вельяминов из десятого «А» собирается в тот же институт на лечебный факультет, хочет быть врачом терапевтом. А есть ещё хирурги, невропатологи, окулисты… Да мало ли направлений в медицине! Давай вместе с нами, Савва. Из тебя хороший врач получится.

— Это почему?

— Ты добрый и решительный.

— А разве это важно?

— Не скажи. На доброте вся медицина держится. Без этого нельзя. Я вот не очень добрый, поэтому и пойду в санитарные врачи, там строгость нужна. А тебе лучше в лечебники.

— Ладно, подумаю, — пообещал Савва.

Потом они перевели разговор на другую тему, и Савва совершенно забыл о нём.

Вспомнил об этом разговоре Савва как-то вечером, на свидании с Никой. Они вышли из парка, где на танцплощадке вовсю гремела музыка. Но им хотелось уединиться, как всем молодым и влюблённым. Войдя в тень густых кустарников за клубом, они тут же принялись целоваться. Их жаркие объятия были нежны и трогательны. Всё видящие мальчишки тут же закричали:

— Жених и невеста! Тили-тили тесто!

Савва не стал их гнать, улыбнулся и тихо прошептал Нике:

— Пойдём к реке, там, наверное, никого нет.

Ника согласно кивнула. По дороге она неожиданно спросила:

— Савва, ты куда решил поступать? Я слышала, что полвыпуска в ЛИИЖТ заявления подали.

— Не знаю, пока не определился, — уклончиво ответил Савва.

— А что родители-то советуют?

— А что они посоветуют? Выбирай сам, тебе жить.

— Ну, а ты? Что бы ты хотел? — не унималась Ника. — Какой-то ты странный.

— Почему?

— Ну, не знаю… Все уже давно всё решили, кто куда пойдет. Один ты не знаешь. А может, ты скрываешь от меня? — вдруг с неожиданным смехом спросила Ника.

— А чего скрывать-то?

— Мало ли? Все говорят, что на выпускном ты танцевал со всеми девчонками подряд и ушёл неизвестно с кем и куда.

— Ника, я тебе уже всё давно объяснил. Не поднимай эту тему, если не хочешь, чтобы мы рассорились.

— Ну как не поднимай? Я всю ночь не спала, всё ждала, когда ты наконец придешь и пригласишь меня.

Ника отняла свою тёплую руку с плеча Саввы и остановилась. Савва тоже остановился:

— Ну, зачем ты так? Мы же договорились к этой теме не возвращаться. Давай наперегонки, кто быстрее до речки добежит, тот и будет решать, продолжать этот разговор или нет. Чтобы раз и навсегда поставить точку! Идёт? — продолжил он.

— Идёт. Только смотри, не проиграй, — задорно ответила Ника. — Дай только туфли сниму.

И она решительно стащила, прыгая с одной ноги на другую, белые туфли-лодочки.

— Раз, два, три! — крикнул Савва, и оба пустились в стремительный бег.

До речки было метров пятьсот, и Савва понимал, что выиграть девушка не может. На этой дистанции в школе не было ему равных. Но, с другой стороны, с ним бежит его Ника. Он решил дать ей фору. Её красивое изящное тело мелькнуло перед ним и унеслось, как ветер, вперёд. Савва потратил много усилий, чтобы почти у самого финиша обогнать Нику. Оба, запыхавшиеся и счастливые, обнялись и стали снова целоваться. Разгорячённый бегом, возбуждённый страстными поцелуями, чувствуя всем своим естеством юное тело Ники, по которому непроизвольно заскользили руки, Савва словно в тумане зашептал то, чего он никогда не посмел бы сказать раньше при других обстоятельствах:

— Я хочу тебя! Я хочу тебя! — ещё, и ещё, много раз шептал Савва на ухо Нике.

А Ника только ближе и ближе прижимала свое тело к Савве. Ещё миг и свершится то, чего ему так хотелось. Но вдруг Ника, его Ника, уже почти отдавшаяся ему целиком и полностью, словно спохватилась. Её тело вдруг приобрело пружинистую твердость. Она одним сильным, но не резким движением вырвалась из объятий Саввы.

— Ты что, с ума сошел? Я же не могу!.. Не могу. Неужели тебе непонятно? Савва, милый, любимый. Ты не обижайся! Но я ещё не могу. Не потому, что не хочу, но так надо. Я ведь ещё школьница, понимаешь? Школь-ни-ца! — повторила Ника по слогам.

И вдруг совсем неожиданно предложила:

— А давай купаться?

И раздевшись в секунду до купальника, Ника бросилась в тёплую, нагретую летним солнцем воду.

— Красота! Давай, Савва, ко мне!

Савва, не раздеваясь, в рубашке и брюках, скинув только ботинки, бросился к Нике, обдавая её брызгами и крича на всю округу.

— Я люблю тебя…

— Ты сумасшедший, сумасшедший, Савва! — кричала в ответ от восторга Ника.

Короткая летняя ночь им показалась ещё короче. Выжав мокрые брюки и рубашку, Савва бросил их на ветки сушиться, а сам взялся за раздувание потухших углей костра, который оставили мальчишки, купавшиеся здесь вечером. Вскоре огонь весело заплясал на корявых сучьях кинутых в него веток.

Присев на выброшенное весенним половодьем бревно, они оба, уставшие и мокрые, замолчали, уставившись на огонь. Лёгкий туман слегка серебрил пойму реки. Солнце ещё не взошло, но восток уже зарозовел, как розовеет клубника, одним боком. Уже давно смолкла музыка на танцплощадке, и только стрекотание кузнечиков да редкие вскрики начинающих просыпаться птиц нарушали тишину летнего утра.

Савва много-много лет спустя вспоминал это утро как самые лучшие часы в своей жизни.

— Господи! До чего красиво! Хоть бери краски и рисуй картину, — прошептала Ника.

— Утро наступает, потому так и хорошо, — ответил Савва, обнимая за голые плечи Нику.

— Ладно, ладно, не подлизывайся. Кто мне пробки делал? Волосы, видишь, все мокрые.

— Высохнут. Сейчас, огонька в костре прибавлю, а потом и солнце взойдет, — ответил Савва и собрался подбросить веток в костёр.

Ника не пустила.

— Сиди, мне так хорошо, ты не представляешь.

— Да ты же замерзла, Ника, спина вся холодная! И губы вон посинели.

— Правда? — вскочила испуганно Ника. — Не может быть, не чувствую холода.

— Да шучу я, пошутил… — спокойнее произнес Савва и засмеялся. — А ты и поверила…

— Нет, тебе, Савва, верить нельзя. Непонятно, где ты шутишь, а где всерьёз, — надула губки Ника.

Савва, ничего не ответив, хотел поцеловать Нику, но та обиженно поджала губы:

— Ну и шутки у тебя! Разве так можно с любимой девушкой? Или тебе все равно, что ей говорить? — не унималась Ника.

— Смотри! А вот и солнце! — радостно воскликнул Савва, показав на первые робкие лучи солнца над кромкой леса.

— Ура! — вскочила и закричала Ника. — Да будет солнце!

Они обнялись и стали танцевать какой-то дикий, только им понятный танец. Наконец, устав, они решили, что пора домой.

— Как твои родители? Что скажут? — спросил Савва.

— Да никак. Я сказала, что буду у подружки.

— Врать нехорошо.

— А я и не вру. Сейчас ты меня проводишь к ней.

— К кому?

— Пока не знаю. Пойдём сначала к Таньке Зыкиной, она наверняка дома.

— А если нет?

— Тогда к Лариске. Хотя той точно может не быть. Она наверняка со своим Владом время где-нибудь коротает.

— Ладно, пойдём. Там видно будет.

Они зашагали в сторону посёлка. Косые лучи восходящего солнца стелили им дорожку, как ковер, а пение птиц словно оркестр благословляло их в новое будущее. Уже подходя к дому, где жила подружка Танька, Савва остановился и как-то само собой ответил на трудный вопрос, который незримо присутствовал при их разговоре:

— Ты знаешь, я буду врачом.

— Кем? Врачом?

— Да, врачом. Завтра же, вернее уже сегодня, отошлю документы в мединститут, — сказал он уверенно, словно решение этого вопроса сняло с его плеч тяжёлую ношу.

— Савва, ты, конечно, большой оригинал, но сейчас ты даже сам себя превзошёл. Слушай, а я тоже стану врачом. Хочешь?

— Хочу.

— Ладно. Нужно сначала поступить. Одного желания мало.

— Поступлю. Вот руку даю на отсечение.

— Зачем руку? Достаточно, что ты поцелуешь меня сто раз, а если не поступишь — двести.

И они оба весело засмеялись. Ника скользнула в калитку.

— Пока. Мне пора. Скоро люди на работу пойдут, не очень хотелось бы засветиться. Да и тебе пора — когда ещё до своего двести седьмого доберёшься.

Ника тронула дверь, ведущую в дом. Та бесшумно открылась. Танька, её верная подруга, подстраховала, не закрыла дверь на крючок.

Савва потянулся, вдохнул поглубже утренний пьянящий аромат цветущей сирени и бегом вприпрыжку рванул по дороге, ведущей к его дому на разъезде.

Он бежал, и ему было жаль, что школьные годы так быстро закончились. Вперёди его ждала неизвестная, но такая интересная жизнь! А в том, что это будет так, Савва не сомневался ни секунды.

Савва решил взять и этот олимп — поступить в институт. Связей и знакомых у него, конечно, не было, и институт для поступления он выбрал по рекомендации приятеля по спорту Витьки Гудилова — Второй медицинский в Ленинграде, лечебный факультет. Купив в киоске справочник для поступающих в вузы, Савва быстро нашёл нужный ему адрес института. Ещё ни разу не увидев этот таинственный институт, Савва проникся интересом и симпатией к названию района, в котором тот располагался — «Куракина дача».

Написав заявление, положив в конверт три фото и справку о состоянии здоровья, а также аттестат об окончании школы, Савва отправил всё заказным письмом по указанному адресу. Ответ не заставил себя долго ждать. Через полторы недели пришло сообщение: заявление и документы приняты, просьба явиться на первый экзамен по физике первого августа, при себе иметь данную справку-вызов и паспорт или иное удостоверение личности.

Савва всполошился — паспорта у него не было, была лишь метрика о рождении и справка о родителях. Он пошёл в паспортный стол милиции, и там ему объяснили, что паспорт выдается в восемнадцать лет, а сейчас не положено.

— Обойдёшься метрикой и справкой, заверенной председателем сельсовета, что ты, такой-то и такой-то, живёшь там-то и там-то. И всё, этого хватит.

Савва быстро собрал документы в кучу и, взяв тайм-аут во встречах с Никой, приступил к штурму экзаменационных билетов, а точнее вопросов, которые были размещёны в том же справочнике для поступающих.

Вопросов по физике для гуманитарных вузов оказалось более ста. Разделив их по три вопроса, он получил тридцать три билета. Затем Савва сгруппировал вопросы по темам; у него получилась своя, домашней заготовки, экзаменационная картотека. Он прикинул, что если до экзамена осталось три недели, то в день ему нужно ответить не меньше чем на пять вопросов. И Савва приступил к делу. Забравшись на сеновал и обложившись книгами, начал штурмовать науку, запоминая наизусть бесчисленные формулы, законы, выводы и следствия. Работа его увлекала настолько, что он забывал про обед. И когда спускался вниз и шёл в дом, шатался от усталости. Мать беспокойно смотрела на сына, не узнавая его.

— Ты часом, Саввушка, того… Не чокнулся? Отрешённо как-то смотришь…

— Нет, мам, не чокнулся. Формулы мне нужно запомнить, вот и занят этим.

— Во время еды?

— И во время еды тоже. Времени в обрез, нужно успеть.

— Ну, учи, учи, не буду мешать. Хоть батька и ругается, что не помогаешь ничего по дому. Да ладно, дело у тебя серьёзное. А с хозяйством как-нибудь сама разберусь. Учи, сынок. Даст Бог — поступишь.

Савва кивал, глотая куски яичницы с картошкой и запивая всё свежим молоком.

В Питер он решил поехать заблаговременно, разведать что да как. Написал письмо тётке, через неделю выехал. В кармане у него было десять рублей, а в руке сетка с книжками.

Антонина Петровна, тётка Саввы по материнской линии, встретила гостя радушно: живи, готовься, я целый день на работе. Так что мешать никто не будет. Тётка была не замужем, детей своих не имела и к младшему Мартынову относилась как к сыну. Часто приглашала к себе на каникулы и вообще старалась заботиться о нём, как могла. Узнав, что Савва подал документы в медицинский, очень удивилась и не одобрила:

— Зачем суёшься? Там и без тебя не протолкнуться от желающих. Одних ленинградских блатников сколько? Шёл бы в военное училище. Там дисциплина, хорошая стипендия, форма одна чего стоит! Не знаю, дело, конечно, твоё, но я бы не советовала в медицинский, провалишь экзамены и в армию загремишь. Тебе когда восемнадцать исполняется?

— Осенью.

— Ну вот, не сдашь и сразу забреют.

— Да сдам я, тетушка, сдам.

— Вот ведь упрямый! Весь в батьку. Сдашь, говоришь? Ну конечно… Тогда учи. Не буду мешать.

Тётка действительно целый день работала, вечером готовила что-нибудь из еды и оставляла племяннику, а Савва всё время штудировал вопросы и ответы.

Время быстро подошло к экзаменам. Раза два Савва приезжал на Куракину дачу посмотреть и разведать, что это за институт такой. Огромная территория с полсотней зданий, которые в институте все по традиции называли павильонами, поразили воображение Саввы. Но растерянности он не испытывал. Узнав подробности об экзаменах, что и как, посетив несколько раз консультации, которые проводили преподаватели института, понял, что это не для него. Кроме анекдотичных вопросов и таких же ответов на них там ничего нового он не узнал. К примеру, как ответить на вопрос: почему бутерброд всегда падает на пол маслом с колбасой, а не наоборот? Решив для себя, что это потеря времени, Савва надеялся только на учебники и своё трудолюбие, а также на составленный им план подготовки. К концу последней недели перед экзаменом Савва уже чувствовал себя вполне созревшим. И вот настал его срок. В назначенный день ровно в десять часов Савва прибыл на экзамен.

У павильона, где шёл экзамен по физике, было целое столпотворение. Кто кричал от радости, высоко подпрыгивая, кто-то навзрыд плакал, кто-то как безумный ходил взад-вперёд и бормотал формулы. Рядом с абитуриентами стояли их родители, которые кидались к каждому вышедшему с экзамена, чтобы узнать, какие вопросы были в билете. Быстро записывали и кидались к следующему, составляя таким образом общую картотеку экзаменационных билетов и ответов на них.

Савва не стал ни во что вникать и зашёл в здание. Прохладой и тишиной встретил его экзаменационный зал. Савва подошёл к столу, где были разложены билеты, протянул свой экзаменационный лист молодой женщине, сидевшей за столом. Та посмотрела его документы, сверила со списками и, поставив галочку у его фамилии, сказала:

— Берите билет.

Савва, не задумываясь, вытащил первый лежащий с краю билет.

— Номер? — спросила женщина.

— Тридцать два, — ответил Савва.

— Хорошо, садитесь вон там, — и показала на стол, за которым уже сидела какая-то девушка. — На подготовку двадцать минут.

Бегло прочитав вопросы и посмотрев задачу, Савва понял, что материал этот знает и даже готов отвечать сразу. Однако, подумав, решил, что спешить не следует: нужно решить задачу. Задача оказалась не трудной, но громоздкой. Через пару минут, когда нашлось решение, Савва поднял руку.

— Вам что, молодой человек? — подошёл к нему вкрадчивой походкой розовощекий невысокий мужчина в белом халате.

— Я готов отвечать.

— Чудесно. Тогда садитесь, вот, на стул к моему столу, — он показал на большой стол, стоящий почти в центре зала. — Я сейчас подойду, и мы побеседуем.

Савва неторопливо встал и, пройдя по залу, сел на указанное место.

Сзади он услышал чей-то глухой шёпот:

— Дурак! Тебя завалят. Иди к другому…

Савва так и не понял, кто кого завалит и к кому нужно идти. Поэтому не стал отвлекаться и сосредоточился на ответах.

Розовощёкий экзаменатор вскоре подошёл и сел за стол, удалив перед этим какую-то симпатичную девушку за списывание со шпаргалки.

— Ну-с, вы готовы отвечать, молодой человек?

— Да.

— А чего листы чистые?

— Я по памяти.

— Ну-ну. Тогда давайте.

Савва быстро, но без лишней суеты, стал отвечать на вопросы. Экзаменатор удивленно поднял брови, слушая ответы.

— Что, билет знал заранее? — спросил он.

— Нет. Билет только сейчас вытащил.

— Но тут есть вопросы явно не из школьной программы. Где учился? В физико-математической школе?

— Нет, в обычной, средней.

— А в какой?

— В 66-й.

— Где такая?

— В Сосновке.

— Это что такое — Сосновка?

— Узловая станция в N-ской оласти.

— И там у вас так хорошо преподают физику? — не поверил экзаменатор.

— Да. Исаак Моисеевич, наш физик, гонял нас сильно по своему предмету… — как бы развеивая сомнения, ответил Савва.

— Хорошо. Тогда я задам тебе пару вопросов на сообразительность. Ответишь — поверю. Нет — вернёмся к теме билета. Согласен?

— Да, — кивнул Савва.

Вопрос был непростым, но ответ на него Савва не то чтобы знал, но почувствовал, как надо правильно ответить.

— Где точка росы совпадает с абсолютной влажностью в домашних условиях? — задал свой первый вопрос экзаменатор.

— В бане, — без заминки ответил Савва.

— А точнее?

— В парной.

— Ты скажи! Молодец!

На второй вопрос из этой же серии Савва ответил также без труда. Видимо, пригодился всё же опыт, полученный на консультациях, когда говорили о нестандартных вопросах и ответах.

— Ну… Задачу ты решил правильно. Только почему в пять действий. Можно упростить и решить за три.

— Мне так удобнее. Одно вытекает из другого и вероятность ошибки меньше.

— Да… — многозначительно произнёс дотошный экзаменатор. — Ты меня приятно удивил, честное слово. Ставлю «отлично», и скажи спасибо своему Исааку Моисеевичу. Он это заслужил.

Савва встал, сказав «спасибо», взял листок с оценкой и пошёл к выходу.

На крыльце на него сразу же набросились:

— Ну что, завалил проклятый Эдик Эдисон? Чего ты к нему рванул? Я ведь тебе подсказывал! — кричал какой-то парень сбоку. — А ты, как чокнутый, в пасть к крокодилу попёр…

— Да нет, не завалил, — ответил Савва.

— Какая оценка? Тройка?

— Отлично, — уверенно ответил Савва и показал экзаменационный листок.

— Вот вундеркинд! Эдисону сдать на отлично!

К нему тут же кинулась толпа записывать вопросы билета и ответы на него. Но Савва ещё не понял, какой он совершил подвиг, сдав экзамен на отлично заведующему кафедрой Эдуарду Семёновичу Науменко, известному крушителю мечтаний многих юношей и девушек стать врачами. Физика была главным или, как говорили тогда, профилирующим предметом. Что профильного между физикой и медициной трудно сказать, но факт остаётся фактом и дожил до наших дней.

Вернувшись к тётке, Савва от усталости рухнул на диван: последние три дня почти не спал, готовясь к экзамену. Так он и проспал до самого утра, не слышал, как пришла вечером тётка, как она готовила на кухне ужин, пыталась его разбудить, потом махнула рукой, пусть, мол, выспится. Посмотрев в бумажку и увидев там пятёрку, пробормотала:

— Надо же, упрямый какой, сдал всё же свою физику. Из этого парня, видно, что-то получится.

Тётка накрыла спящего Савву одеялом и перекрестила его.

Второй экзамен, сочинение, был через три дня. Готовиться к нему это всё равно что к стихийному бедствию, когда все предупреждены, что будет буря, но когда и какой силы — точно никто не знает. Так и тут. Тем сочинений много, но какая и какой трудности достанется тебе — никто не может предсказать. Поэтому Савва пробежал школьную программу сочинений, уделив особое внимание классике, так как справедливо решил, что хоть одна тема должна быть связана с классической литературой. Так оно и вышло.

Когда в аудитории вскрывали конверт и зачитывали темы, Савва сразу же решил, что будет писать о поэте Владимире Маяковском. Хоть он и не большой любитель его поэзии, но тема всё же более знакомая, чем другие.

Писал сочинение Савва короткими фразами, стараясь не наделать ошибок в сложных предложениях, обдумывая и взвешивая каждое слово. В результате получилось небольшое по объёму, но вполне приличное по содержанию сочинение, и Савва с облегчением его сдал в конце отведенного для испытания времени.

Как и на экзамене по физике, наблюдавшие за процессом педагоги периодически выводили из огромной аудитории тех, кто пытался списать со шпаргалки. Савва автоматически насчитал человек шесть или семь. Поэтому решил своими шпорами не пользоваться и не рисковать. Они лежали только для подстраховки в заднем кармане брюк.

Результаты сочинения стали известны через день. На огромном стенде Савва нашёл свою фамилию в отметках «хорошо». Рядом совсем юная грузинка громко смеялась, видно, от радости, показывая на список. Она гортанно что-то говорила своей подруге. Савва разобрал только слово «Цицо». Видно, так звали подругу, и как понял Савва, она тоже сдала экзамены.

Как потом оказалось, эта девочка, грузинка, стала студенткой и была включена в его группу. Звали её Нина Иолиани, а её подруга действительно носила редкое для грузинки имя Цинцино — среди друзей и подружек она была просто Цицо. А радовалась Нина тому, что смогла написать сочинение на русском языке на «отлично», тогда как две её подруги, русские, написали на двойки.

Приехав домой, Савва объявил тётке, что вопрос с поступлением вышёл на финишную прямую. Осталось сдать химию. Тётка на это ответила философски, что, мол, химия это не физика, тут всё ясно и просто. Берёшь одно, перемешиваешь с другим, видишь реакцию и описываешь результат. Так, во всяком случае, ей это представлялось. Сама она работала на бумажной фабрике и считала себя неплохим специалистом по химии. Хорошо знала формулы квасцов, используемых при выделке бумаги, и часто охотно рассказывала об этом племяннику.

Но сам экзамен оказался не таким уж и простым, как представлялось Савве. И хотя предмет не был профильным, получить на нём нужно было не ниже четверки, иначе можно было не пройти по конкурсу. Как всегда, Савва упорно готовился, читая и перечитывая учебник Хомченко, заглядывая в свои старые школьные тетрадки с задачками. Наконец он решил для себя, что к экзамену готов.

Утром следующего дня Савва одним из первых стоял перед экзаменационной комиссией. Как обычно, не выбирая, взял первый попавшийся билет и направился к столу для подготовки. Когда он шёл, то заметил одиноко дремавшую старушку за небольшим столиком, около которого стоял пустой стул. «Наверное, наблюдатель от общественности», — подумал про себя Савва, усаживаясь за стол для подготовки. Такие лица были тогда в качестве гарантов, что экзамен проходит честно и под контролем общественности.

Билет попался Савве мудрёный, пришлось сильно напрячься, прежде чем он разгадал смысловую нагрузку трудной задачки. Решив её, Савва снова решил отвечать, не дожидаясь, пока его вызовут. Посмотрев на трёх экзаменаторов, сидящих за длинным столом, он увидел, что к ним уже выстроилась большая очередь. Тут к нему подошла молодая девушка-лаборантка и предложила идти отвечать к той милой бабушке, что тихо дремала в своем уголке.

— Конечно, без проблем, — бодро ответил Савва. — Сейчас иду.

И быстро зашагал к бабуле. Подойдя ближе, Савва заметил, что, несмотря на свой древний возраст, бабуля очень хорошо выглядит. Одета она была в безукоризненную светло-кремовую сорочку с вязаным кружевным воротником, светлый костюм из джерси, модного тогда материала. Выглядела совсем уж не бабушкой, а скорее старой академической дамой, что, собственно, и соответствовало действительности.

Судьба подарила очередной сюрприз — Савва попал на экзамен к самой Екатерине Поликарповне Суминой, известному химику, одной из учениц Дмитрия Ивановича Менделеева, автору многих научных открытий и учебников.

— Садитесь, — тихо, но твёрдо, со старческой хрипотцой в голосе произнесла она, показав на стул, и стала читать билет, надев очки со шнурком, больше походившие на пенсне.

— С какого вопроса хотите отвечать? — спросила она, всматриваясь в лицо Саввы.

— По порядку, — ответил он.

— Давайте с первого вопроса и начнём.

Выслушав ответ Саввы, она сказала:

— Давайте следующий.

И так все три вопроса бабуля молчала и слушала. У Саввы возникло сомнение, слышит ли она его вообще. Но когда он закончил отвечать, бабуля вдруг оживилась:

— Молодой человек, а можете вы мне в двух словах объяснить ённую теорию?

Савва с удивлением посмотрел на экзаменаторшу, как будто она спросила что-то совсем непотребное.

— Извините, не понял. Какую теорию? — как можно вежливее и вкрадчивым голосом переспросил Савва.

— Ённую.

— Ённую? — переспросил Савва ещё раз.

— Да-да, именно ённую, молодой человек.

Савва молчал, лихорадочно вспоминая слова «ённая теория». Не может быть, чтобы он её пропустил при подготовке, просто она куда-то провалилась в памяти. И Савва снова и снова лихорадочно вспоминал этот термин. Что-то знакомое, но никак не ухватить, что конкретно…

— Вы, я вижу, в каком-то затруднении, молодой человек? — проскрипела бабуля. — Не вижу повода. Задачу решили, смотрю, всё правильно, а теорию как рассказать, выходит, не знаете?

— Как не знаю? — вскинулся Савва. — Чего проще. Тут ионы, тут вот катионы, молекулярный вес, электронная оболочка, заряд ядра.

— Вот именно, — засмеялась тихим старческим смехом экзаменаторша. — И ионы, и катионы есть, а ённой теории не знаете.

И тут до Саввы дошло: «ионная теория» — бабуля переиначила слова на старый лад, так что Савва не смог сначала и распознать.

— Теория диссоциации ионов?

— Вот именно! — радостно заулыбалась старушка. — А то «не знаю…»

— Да я не так вас понял, — стал оправдываться Савва.

Но бабуля уже не слушала его, что-то пометила в своём листке, потом взяла его экзаменационный листок, поставила оценку.

— «Хорошо» ставлю вам.

Савва опешил:

— А если не хватит для проходного балла? Лучше задайте мне ещё вопрос… — начал было просить Савва.

Но бабуля его перебила:

— Молодой человек, это незачем делать. Вы набрали достаточное количество баллов, и я вас поздравляю с поступлением в наш институт.

— Спасибо… — ошеломленный таким исходом дела ответил Савва. — А разве…

Он хотел спросить, что разве на последнем экзамене определяют, поступил или нет, но постеснялся и замолчал.

— Спасибо ещё раз, — сказал Савва, вставая с места.

— На «отлично» химию никто не знает, так говорил мой учитель Дмитрий Иванович. «Хорошо» — это высшая оценка, которую я ставлю студентам и абитуриентам.

Савва кивнул головой, мол, что всё понял, и вышёл из зала. На улице, как всегда, на него накинулась толпа ещё не сдавших экзамен абитуриентов и их родителей: что да как, какая отметка? Савва равнодушно отвечал, на ходу думая, почему же бабуля поздравила его с поступлением? Тут он увидел знакомую грузинку с подругой — те что-то спешно дочитывали в учебнике, гортанно споря друг с другом. Увидев Савву, молодая горянка улыбнулась ему, как старому знакомому.

— Сдал?

— Сдал.

— На что?

— На «хорошо».

— Молодец. А мне ещё надо сдавать…

— Ни пуха… — приободрил её Савва.

— К чёрту, к чёрту, — резко ответила подружка, снова уткнувшись в учебник.

Савва облегчённо вздохнул, казалось, что гора свалилась с его плеч. Он их расправил, глубоко вдохнул тёплый и влажный ленинградский воздух и пешком побрёл к трамвайной остановке. Сел на двадцать восьмой трамвай, который, качаясь из стороны в сторону и гремя на стыках, медленно, но верно покатил его к Московскому вокзалу.

Савва решил купить билет и сегодня же поехать домой. Так ему всё надоело, так он устал от этой экзаменационной гонки, что уже ничего не хотел. Никакой радости он не испытывал, только облегчение, усталость и пустоту…

С этими воспоминаниями Савва Николаевич почти доехал до N-ска, не замечая, как проносилась мимо него дорога, автомашины, люди в них, деревья, стоящие на обочине трассы.

«Господи! Словно всё было вчера!» — проговорил сам себе Савва Николаевич.

— Что вы сказали? — спросил молчавший всю дорогу водитель.

— Да я так, вспомнил былое, в прошлом захотелось побывать, хоть мысленно в юность окунуться.

— А-а-а, — разочарованно протянул водитель. — Не хотите перекусить чего-нибудь?

— Это ты верно заметил, притормози. Свежий пирожок нам не помешает. Только я боюсь: чёрт знает из чего их готовят. Ты-то опытный водила, давай, действуй, — скомандовал Савва Николаевич.

— Это я быстро! Вон там, около Якиманки тормозну: лучшее кафе на всей трассе. Главное, там всегда всё свежее и вкусное, а цены, вы просто не поверите, гроши.

— Вот именно, не поверю. Потому что за гроши никто сейчас работать не станет.

— И я удивляюсь, но факт…

И водитель ловко подрулил к стоящему чуть поодаль от трассы, неприметному с дороги кафе. Они вышли из машины. Вкусно пахло свежеиспечённым хлебом и жареным шашлыком.

— Ну, вот мы и на месте. Что будете есть? — осведомился у Саввы Николаевича шофер.

— Да ничего. Выпью чашечку кофе и можно какой-нибудь горячий бутерброд. А ты поешь по всей программе, я заплачý.

В кафе оказалось на редкость тихо и уютно. Заказав себе чашку кофе со сливками и бутерброд с сыром, Савва Николаевич пошёл к столику, чтобы перекусить. И в это время с ним случилось непредвиденное: острая боль пронзила всё его тело, от пяток до кончиков волос.

«Господи! Что это со мной?» — подумал Савва Николаевич, так и не успевший сесть за столик. Чашка с кофе выпала из руки и со звоном разбилась о каменный пол.

— Вам плохо? — подскочил шофер. — Может, на свежий воздух?

Савва Николаевич побледнел, капельки холодного пота выступили на лице.

— Да, давай на воздух, Паша. Нехорошо мне что-то, — тихо проговорил Савва Николаевич.

Паша подхватил его под руку и медленно вывел на крыльцо. Свежий воздух и отступившая вдруг куда-то боль сделали свое дело: Савва Николаевич почувствовал себя лучше, постепенно приходил в себя.

— Я вон там, под навесом, посижу, а ты иди, обедай, я подожду.

— Может, кофе и бутерброд сюда принести? — спохватился Паша.

— Нет, не надо, не хочу.

— Видно, кто-то сглазил вас, — сделал заключение шофер, суетясь около шефа.

— Ты, Паша, не дергайся. Иди, иди, обедай. Да, вот возьми деньги, заплати за всё и за разбитую чашку.

Савва Николаевич достал тысячную купюру из портмоне и подал водителю.

— Хватит?

— Да вы что! Конечно. Я же вам сказал, что цены здесь меньше некуда… — начал было Паша.

Но Савва Николаевич остановил его жестом:

— Понял я, понял.

— Ну, так я пошел? Мигом перекушу и в дорогу.

Пока Пашка обедал, Савва Николаевич дошёл до машины, походил около неё. Боль отступала, но страх остался. Савва Николаевич так и не понял, что же с ним случилось. Может, и впрямь сглазили. Но кто? Не буфетчица же с рябоватым деревенским лицом и серо-голубыми глазами. Нет, что-то не то. Но что?

Так и не найдя ответа, Савва Николаевич сел в машину, боясь шевельнуться — мало ли что, опять ударит. Но боль постепенно утихла, и он решил, что это какой-то нерв, зажатый в межпозвонковом пространстве при неловком повороте в кафе. Вскоре подошёл Пашка, внимательно посмотрел на Савву Николаевича и, увидев, что тот в порядке, весело пошутил:

— Дешёвый обед не для вас!

Положил сдачу на верхнюю полку бардачка и спросил:

— Едем?

— Пора, — ответил Савва Николаевич.

В дороге, уже почти при въезде в город, машину сильно тряхнуло на ухабе. И затихшая было боль вновь обожгла Савву Николаевича.

«Вот чёрт! Никак опять?» — одними губами выдохнул он из себя.

— Давай, Паша, дуй прямо в областную больницу, — и, сжавшись в комок от боли, Савва Николаевич застонал.

Как доехали до приёмного покоя, Савва Николаевич не помнил. Кажется, боль притупила его сознание и способность разумно мыслить. Ничего, кроме дикой боли, он не чувствовал. В приёмном покое медсестра долго искала дежурного врача. Как выяснилось, он безмятежно спал в своём рабочем кабинете, приняв изрядную долю алкоголя.

Наконец дежурного врача нашли. Мятый, с заспанным лицом, он подошёл к Савве Николаевичу, скорчившемуся от боли.

— Что у вас? — спросил врач, щупая пульс на руке Саввы Николаевича.

— Не знаю, — тихо выдавил из себя тот.

— Болит где?

— Везде…

— Понятно, — вяло отреагировал на ответ дежурный доктор и, приняв наконец решение, чуть заикаясь, проговорил, — давайте на рентген, может, где-то что-то защемило. Так при грыжах бывает, особенно при позвоночных.

— Может его уролог пусть посмотрит? — встряла в разговор опытная медсестра.

И тут Савву Николаевича осенило: камень! Камень в мочеточнике! Как же он сразу не сообразил?

— Господи, давайте уролога! — громко, не сдерживая больше себя, выкрикнул Савва Николаевич.

— Да вы не распоряжайтесь здесь, больной. Кого вызывать решаю я, — раздражённо ответил дежурный врач.

— Да как вы смеете мне так отвечать?! Я профессор Мартынов, — сам не свой от боли, вскрикнул Савва Николаевич.

И тут только до дежурного дошло, что перед ним известный всему городу Савва Николаевич Мартынов. В этом полумрачном помещёнии приёмного покоя можно было мать родную не узнать, не то что своего коллегу. «Вот влип!» — подумал дежурный врач, и стараясь как-то замять инцидент, согласен был на всё.

— Извините, Савва Николаевич. Сейчас будет уролог, и если надо, других дежурантов приглашу, консилиум, так сказать, организуем.

В это время на «Скорой помощи» привезли пьяного бомжа, избитого в кровь. Носилки с ним поставили рядом с Саввой Николаевичем. Бомж орал какие-то песни и нёс всякую околесицу.

— Вы что, издеваетесь надо мной?!

И, уже не помня себя от боли, Савва Николаевич выскочил из приёмного покоя в коридор больницы.

— Дайте мне обезболивающий укол! — стал он требовать, толкаясь в закрытые двери. — Сделайте мне что-нибудь обезболивающее!

Но в коридоре никого не было. Санитарка в грязном халате равнодушно махала мокрой тряпкой по искусственному мраморному полу. Все давно привыкли к подобным сценам и никак не реагировали на них. В этот момент в коридор не вошла, а ворвалась жена Саввы Николаевича, Людмила Сергеевна.

— Господи, Савва! Что случилось?

Она подбежала, обхватила Савву Николаевича руками и прижала к себе.

— Тебе больно, Савва? Потерпи. Я уже вызвала бригаду «Скорой помощи». Они на подъезде. Дозвонилась до главного врача, он тоже будет здесь с минуты на минуту…

Глядя на бледное, искажённое болью лицо мужа, Людмила Сергеевна не знала, чем ещё помочь, стала давать ему таблетки но-шпы и анальгина.

— Прими, Савва, может, полегче будет, — просила она.

Савва замотал головой:

— От этих не будет. Нужен наркотик, и как можно скорее, иначе я сойду с ума.

В это время в коридор вбежала бригада «Скорой помощи». Врач, молодой парень, ученик Саввы Николаевича, решительно подошёл к профессору:

— Пойдемте в смотровую, Савва Николаевич, сейчас сделаю укольчик и вам будет легче.

Он осторожно повёл Савву Николаевича за собой. Осмотрев пациента и подтвердив диагноз мочекаменной болезни, доктор сделал инъекцию морфина, потом ввёл ещё какие-то средства, расширяющие мочеточник. Через несколько минут Савва Николаевич почувствовал приятное тепло, и боль стала стремительно покидать его тело. Жена сидела на стуле напротив и плакала.

— Перестань, Людмила, — обратился Савва Николаевич к жене. — Видишь, всё прошло. А как ты узнала, что я здесь?

— Водитель твой, Паша, позвонил, спасибо ему, за мной приехал…

Доктор со «Скорой», измерив давление и пощупав пульс у больного, собрал свой чемодан и, отозвав в сторону Людмилу Сергеевну, стал что-то ей объяснять.

— О чём шепчетесь? Верно, обо мне? Говорите, чтобы я слышал, — возмутился Савва Николаевич.

Вошёл дежурный уролог, с которым Савва Николаевич был знаком. Выяснив все подробности случившегося, он незамедлительно вызвал по телефону дежурного узиста.

— Вам нужно УЗИ сделать, посмотреть, где застряли камни и сколько их идет по мочеточнику.

Савва Николаевич согласился.

— Это можно, пусть делают…

Врач со «Скорой» попрощался и ушёл. А в смотровую вслед за ним влетел главный врач, полная миловидная женщина в очках, лет сорока с небольшим. Они хорошо знали друг друга. Ирина Николаевна, так звали главного врача, без предисловий решила взять инициативу в свои руки.

— Савва Николаевич! Вам срочно следует переодеться и лечь в урологическое отделение. Отдельную палату вам уже готовят. Сейчас подъедет заведующий, Наум Ильич, соберет консилиум и будем решать, что делать дальше. Не исключено, что потребуется оперативное вмешательство. С камнями не шутят. Да вы и сами всё прекрасно знаете.

Выпалив всё на одном дыхании, Ирина Николаевна замолчала, оглядываясь вокруг.

— А где дежурный врач? Константин Олегович, — обратилась она к урологу. — Кто сегодня дежурный по приёмному покою? Почему его здесь нет?

Уролог, средних лет мужчина, в длинноватом для его фигуры халате с засученными, как у всех хирургов, по локоть рукавами, неохотно ответил:

— Там бомжа привезли, с травмами. Он занимается…

— Травмой пусть занимается хирург. А кто дежурит-то? — ещё раз переспросила Ирина Николаевна.

— Паклин Василий Павлович, — ответил уролог, пряча глаза от очкастого начальника.

— Ясно… Сейчас разберусь.

И она, ни от кого не дожидаясь ответа, решительно вышла, хлопнув дверью. В тесной смотровой стало заметно просторней.

— Строгий у вас начальник, — подал голос Савва Николаевич.

— Правильно, такой и должен быть руководитель, а не тютя-матютя, — вмешалась Людмила Сергеевна. — Это что за порядок, когда дежурный врач пьян и от него перегаром за километр несёт, — стала распаляться она.

Савва Николаевич потянулся через стол, взял в ладонь руку Людмилы Сергеевны и слегка сжал её.

— Не надо, не сейчас…

— Ладно…

Людмила Сергеевна несколько раз гневно сверкнула зеленоватыми глазами уже в сторону уролога:

— Константин Олегович, вас так ведь зовут?

Тот кивнул головой.

— А что же, у вас в смотровой для заслуженного врача не нашлось чистой простыни? Почему осматривали моего мужа на какой-то грязной клеёнке?

Уролог засмущался ещё больше.

— Она стерильная… — начал было оправдываться он. — Знаете, в больнице не хватает средств на мягкий инвентарь, поэтому дефицит простыней, пелёнок.

— Но профессор, наверное, заслужил, чтобы при любом дефиците для него нашлась бы хоть одна чистая простыня? Мне так кажется, — Людмила Сергеевна решительно встала со стула, — что у вас дефицит совести и милосердия.

Сказав это, она стремительно вышла из смотровой. Оставшись один на один с урологом, который грустно и нелепо для данной ситуации улыбался, Савва Николаевич спросил:

— Константин Олегович, а можно без операции обойтись?

— Можно, конечно. Смотря где камень застрял. Если в устье, то плохо, если по ходу мочеточника, может пройти сам. Только нужно время, хороший гидроудар.

— Это что такое? — не понял Савва Николаевич.

— Ну, выпить много жидкости и попрыгать, скажем, через скакалку.

— Вы шутите?

— Нисколько. Не вы первый, не вы последний. Риск, конечно, есть, особенно если вторая почка не работает или камни в оба мочеточника попали. Тогда без операции точно не обойтись.

— Понятно.

Савва Николаевич встал, прошёлся по смотровой, попробовал подпрыгнуть. Боли не было.

— А может, камень уже прошёл? — спросил он уролога.

— Может. Сейчас узист приедет, посмотрит. Чего гадать, Савва Николаевич?

В дверь постучали, и вошла молодая, румяная от свежего воздуха женщина.

— Здравствуйте! Кто на УЗИ? Пойдёмте со мной.

— Здравствуйте. Это я ваш пациент. Ведите.

— Сами идти сможете? — задал подстраховочный вопрос уролог.

— Смогу, конечно.

— Ну хорошо, идёмте, — ответил тот.

И они все вместе вышли из смотровой. В кабинете УЗИ, на удивление Саввы Николаевича, была его жена, Людмила Сергеевна. Она застилала кушетку белоснежной простынёй с большим больничным штампом.

— Всё готово, — сказала она. — Всё чисто, протёрто спиртом. Можно начинать. А я пойду подожду результаты в коридоре.

Молодая узистка оказалась опытным специалистом. Она долго вертела Савву Николаевича из стороны в сторону.

— Ну что там? — поинтересовался Савва Николаевич.

— Смотрите сами, — ответила доктор, показывая на монитор УЗИ. — Вот он, ваш злополучный камень, наделавший столько шума.

Она обвела указкой на дисплее аппарата пульсирующий сгусток свечения.

— Этот, что ли? — переспросил Савва Николаевич.

— Он самый!

— Что-то не похоже на камень.

— Ну да! Самый настоящий, только это не рентгеновское изображение на плёнке. То более контрастное и стабильное. А при ультразвуковом исследовании всё пульсирует, все органы работают, движутся. Поэтому изображение такое расплывчатое, — объяснила доктор.

— Понятно, — ответил Савва Николаевич.

— А в устье что-нибудь есть? — задал он волновавший его вопрос.

— Там всё чисто.

— Хорошо…

— А второй мочеточник как выглядит? — подал голос уролог.

— Там тоже без патологии.

— Отлично! Спасибо, Ольга Казимировна. Извини, что пришлось тебя потревожить, — уролог виновато улыбнулся.

— Да всё в порядке, у нас работа такая, — ответила узистка, помогая Савве Николаевичу встать с кушетки и одеться.

В дверь заглянула жена:

— Можно?

— Входите, входите, Людмила Сергеевна, — любезно пригласил её уролог.

— Какой результат? Что с почками и камнем? — первым делом спросила Людмила Сергеевна.

Ольга Казимировна внимательно посмотрела прямо на жену известного профессора и поняла, что с ней лучше говорить честно и прямо.

— В почках много камней разного калибра, от песчинок до полусантиметра. Один из камней пошёл и находится сейчас в левом мочеточнике, где-то на полпути к мочевому пузырю. Размер примерно четыре-пять миллиметров, крупный.

— Надежда есть, что он выйдет сам? — обратилась Людмила Сергеевна уже к урологу.

— Есть, конечно; мы на эту тему с Саввой Николаевичем переговорили.

— Понятно. Спасибо за обследование, — поблагодарила она Людмилу Казимировну. — Простыню пусть ваша медсестра завтра сдаст сестре-хозяйке больницы, я её под честное слово взяла у дежурного персонала.

— Хорошо-хорошо. Вы не беспокойтесь, сделаем всё как надо. Это вы нас должны извинить за неудобства, причинённые вашему мужу и вам. Но что мы можем? Только просить… — и Ольга Казимировна развела руками. — Расходные материалы к аппаратуре и бланки для заключений покупаем на собственные деньги.

— Да понятно всё, — Савва Николаевич решил прервать этот неприятный разговор, зная дотошный характер жены.

Хотя она, по большому счёту, права на все сто процентов.

— Ну что ж, давайте определяться, где и как вы будете лечиться, — вступил в разговор уролог. — Я предлагаю госпитализацию в наше отделение и там уже в спокойной обстановке решать, что делать дальше в зависимости от того, как поведёт себя камень.

Но Савва Николаевич, здраво оценив ситуацию, уже принял решение:

— Коллега, спасибо вам за все ваши хлопоты, но я еду домой.

— Как домой? — удивлённо спросил Константин Олегович. — А если снова боль? Опять «скорую» вызывать? Нет, так не пойдёт. Да и не могу я вас с таким диагнозом отпустить, — заупрямился уролог.

— Савва, ты что, действительно хочешь ехать домой? — переспросила жена.

— Да, и немедленно. Я устал, мне нужно отдохнуть, побыть с самим собой. У меня только просьба, выпишите рецепт на обезболивающие инъекции, а выполнить их моя жена сможет, даже в вену. Она когда-то делала это очень хорошо.

— Савва, не пори горячку. Может, всё же останешься, полежишь, хоть до утра? А там видно будет, проконсультируешься с коллегами? — попыталась убедить мужа Людмила Сергеевна.

— Нет и ещё раз нет. Здесь я не останусь. Где история болезни: напишу расписку, что отказываюсь от госпитализации добровольно.

Константин Олегович протянул историю болезни. Савва Николаевич быстро и размашисто что-то написал, расписался и отдал карточку урологу.

— Всё, я поехал.

Уролог протянул бланки рецептов:

— Раз так решили, держать вас я не могу. Что передать начальству?

— Я сам позвоню, а на словах поблагодарите за беспокойство.

Взяв жену под руку, Савва Николаевич направился к запасному выходу.

— Не туда. Нам надо обратно, Савва, — запротестовала жена.

— Туда-туда. Я что, первый раз в этой больнице?

Подойдя к запасному выходу, он открыл защелку, и дверь спокойно отворилась. Свежий воздух упруго ударил в грудь.

— Закройте за нами, — попросил он уролога, шедшего рядом.

— Да, конечно, не беспокойтесь. Если что — звоните мне сюда, я дежурю всю ночь; номер телефона я оставил на рецептурном бланке.

— Спасибо, Константин Олегович. Может, всё пройдет. Ну, а если что, прибуду к вам опять.

Они попрощались и подошли к машине, которая терпеливо ждала всё это время у дверей приёмного покоя.

— Паша, домой, — скомандовал Савва Николаевич.

— Есть домой, — ответил Паша, нажимая педаль газа.

Машина резко рванула с места и укатила в темноту августовской ночи.

Но как бы ни сопротивлялся Савва Николаевич, лечь в больницу ему всё же пришлось. Камень застрял в мочеточнике так крепко, что никакие ухищрения не помогли ему выйти. В этой ситуации консилиум вынес решение — госпитализация обязательна.

Савва Николаевич и сам понимал, что без помощи врачей ему одному с болезнью не справиться. Он уже привык и как-то сжился с болью. Но ходить каждые полчаса в туалет было выше его сил. Он сдался и лёг в стационар элитной больницы, бывшей медсанчасти, в которой долгие годы работал консультантом. Ему отвели отдельную, хорошо обставленную палату. От телевизора он напрочь отказался, велел жене привезти книги, шофер каждый день доставлял свежие газеты.

Любимыми газетами у Саввы Николаевича были две — «Аргументы и факты» и газета «Завтра». Несмотря на их зачастую противоположные точки зрения по одному и тому же вопросу, они имели и нечто общее: давали частенько широкую информацию по проблеме. Правда, позиции их существенно отличались, но, собственно, ради этого Савва Николаевич и читал любимые газеты.

Заниматься научной работой он не мог. Вводимые лекарства, в том числе обезболивающие и, видимо, снотворные, делали своё дело: боль отступала, а сонливое состояние оставалось весь день. Работать в таких условиях было невозможно, зато воспоминания о прошлом роем вились в голове Саввы Николаевича, не оставляя места ничему другому.

К нему приходили коллеги, навестил мэр и некоторые его замы, приходили дети и просто знакомые. Но ничего из того, о чём они говорили, не оставляло в его памяти ни малейшего следа. Савва Николаевич даже боялся вспоминать обо всех визитах, потому что, к ужасу своему, ничего не помнил.

Зато прошлое просто и ненавязчиво приходило к нему. Ночью во сне или наяву среди белого дня. Савва Николаевич не понимал, почему так, но волна воспоминаний захлестывала. Ему не оставалось ничего другого, как подчиниться своей памяти. Его душа ликовала, когда он видел себя молодым, энергичным, полным замыслов и надежд. Главное, что он ничему и никому тогда не завидовал: ни начальникам с персональными машинами, ни работникам торговли в пыжиковых шапках и норковых пальто, никому другому с богатством и достатком.

Он был самодостаточным. Ему хватало того, что он имел: крепкое здоровье, неуёмную тягу к знаниям и глубокую веру в своё блестящее будущее. А больше ему ничего и не надо было. Так он был воспитан с детства: ничего чужого, только своё.

Эта жажда свободы переполняла его, хотелось с кем-то поделиться, но вокруг не было никого, кто мог бы проявить хоть каплю интереса к его прошлому. И от этого Савве Николаевичу становилось грустно и вспоминались слова Лермонтова: «И некому руку подать в минуту душевной невзгоды…». Юность, молодые годы проходили очередной круг — теперь уже в его памяти, высвечивая всё: и хорошее, и плохое. Прошлое не вернуть, но побывать в нём может каждый. Стоит только захотеть. И вот оно развернулось перед Саввой Николаевичем.

Просто и легко, словно по мановению волшебной палочки, Савва Николаевич каждый день отправлялся путешествовать в своё прошлое. Вот он, Савва Мартынов, стоит на большущем красивом ковре посреди огромного актового зала института, а перед ним сидят ректор и профессора. Ему вручают студенческий билет и направление в общежитие. Среди сидящих он узнаёт только бабулю, которая принимала химию. Она улыбнулась, увидев Савву, и что-то тихо прошептала на ухо ректору. Тот внимательно взглянул на новоиспеченного студента и тоже улыбнулся:

— Ну что, молодой человек. Поступить в наш институт нелегко, но ещё труднее учиться. Успехов тебе, — и ректор пожал руку Савве.

Савва вышёл счастливым. Он добился своего. Он — студент! Вот и новенький студенческий билет, ещё пахнущий типографской краской, с фотографией его, Саввы Мартынова. В билете четко написано, что Савва — студент такого-то медицинского института.

Радостью хотелось поделиться. Но с кем? С тётушкой? С её вечным занудством и недовольством всем и вся — не получится. Позвонить Нике? Но у неё нет телефона. С кем ещё? А что, если найти брата? Дело непростое, но можно попытаться. Савва знал, где прописан и живёт его брат Леонид — Лёшка Би, как звали его друзья. Но каждый раз, когда Савва заезжал к нему, дома кроме его жены Гали никого не было. А на вопрос, как найти брата, она пожимала плечами, мол, ищи ветра в поле…

Галина или Галка, как звал её брат, была красивой молодой женщиной со спортивной фигурой, чёрными как смоль глазами и пышной шевелюрой таких же чёрных кудрявых волос. Савва всё удивлялся брату: такая красивая эффектная женщина, а вместе не живут. Но осуждать брата он не брался. Савва почти ничего о нём и не знал по-настоящему.

Родился Лёшка в годы войны, когда отец приезжал на короткие отлучки с фронта домой. Рос, как все военные дети: полуголодный, раздетый, разутый и без всякого контроля со стороны взрослых. Матери едва хватало сил, чтобы прокормить двоих ребятишек: старшего брата Саввы, переболевшего ещё до войны менингитом, неизлечимой тогда болезнью, и на всю жизнь оставшегося инвалидом, и Лёшку. Безотцовщина определяла и поведение мальчишек военного времени: рано начинали курить, материться, а если что плохо лежало — воровать. Постоянный голод был главным двигателем их поступков.

Ребята играли в карты, пытаясь выиграть друг у друга кусок чёрствого хлеба, или дрались из-за него смертным боем. Но чаще всего они шастали вдоль эшелонов с солдатами, прося чего-нибудь съестного. Добрая душа русского солдата не могла без содрогания видеть этих голодных, в рваной, не со своего плеча одёжке, детей войны. Они отдавали все свои пайки, вспоминая своих ребятишек, оставленных бог знает где и с кем. Пробраться к эшелонам было трудно: не пускала охрана и местная милиция. Но когда мальчишкам удавалось дойти до солдат, они возвращались домой счастливыми, с едой на целую неделю для всей семьи. Да и после войны разруха и голод ещё долго витали над страной-победительницей.

Отец определил его на учебу в железнодорожную школу, где потом учился Савва. Но Лёшка учился кое-как, оставаясь в одном классе по нескольку раз. С большим трудом он окончил семилетку, но в следующие полгода учебы посетил занятия не более двадцати раз, за что и был с треском отчислен. Полгода катался на поездах: летом на крыше, а зимой в теплушках с солдатами. Воровал при случае на вокзалах всё, что попадало под руку, играл в карты с такими же, как он, подростками и без конца дрался.

Природа наделила его необычайной силой и выносливостью. Как-то, ещё на школьных соревнованиях, он так далеко метнул гранату, что учитель физкультуры, однорукий Степан Ефимович, даже не поверил и попросил кинуть ещё раз. Лёшка опять так далеко зашвырнул снаряд, что, измерив расстояние, Степан Ефимович озадаченно крякнул:

— У нас в армии мужики так не кидали.

И наградили Лёшку Почётной грамотой. На районных соревнованиях Лёшка легко занял первое место и получил приз — настоящий кожаный футбольный мяч. Уж тогда слава к Лёшке пришла невероятная. Но на областные соревнования он не поехал, не захотел и всё тут. Сбежал с друзьями в поход на поиски оружия. Вот тогда-то у Лёшки и появился немецкий пистолет «Вальтер», который потом, через много лет, помог Савве.

Прозвище «Лёшка Би» он получил за постоянный клич в драке: «Бей интервентов!». Когда-то, в каком-то ещё довоенном кино, он услышал этот боевой призыв. Клич ему очень понравился и стал у Лёшки любимым выражением. В драке, когда Лёшка кричал во всю мощь своих лёгких «Бей интервентов!», эти два слова сливались в одно «БИ!». Так и родилось у брата прозвище Лёшка Би.

Но скоро вольница закончилась. Лёшку поймала железнодорожная милиция на одной из станций под Ленинградом и завела дело «за бродяжничество». Запахло детской колонией, но отец, к тому времени Почётный железнодорожник, поехал на выручку непутёвого сына. Лёшку отпустили на поруки родителей, но потребовали, чтобы его непременно отдали учиться в ФЗУ или в школу рабочей молодёжи. Отец подумал и послал сына учиться в школу при том заводе, где когда-то работал бригадиром его погибший на войне брат Григорий Мартынов. Школа называлась «Трудовые резервы» и считалась одной из лучших в Ленинграде. Готовила она специалистов разного профиля, но, зная характер сына, отец выбрал для него специальность монтажника-высотника. И это спасло брата. Он так увлёкся своей будущей профессией, что забросил всё своё хулиганство, занялся спортом и вскоре стал известным на весь завод спортсменом-волейболистом. После выигрыша первенства Ленинграда среди юношеских команд его портрет появился в заводской газете-многотиражке

Казалось, хулиганская жизнь Лёшки осталась в прошлом. Но тут случилось непредвиденное. Лёшка влюбился. Да не просто, а, как говорят, втрескался по самые уши. Его избранницей стала дочь главного инженера завода Элла Берзнева. Красивая светская львица, как сказали бы сейчас, была старше Лёшки года на три. Она стала для Саввиного брата чем-то вроде иконы для верующего. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

Познакомились они совершенно случайно. Но, по выражению великого физика-теоретика Эйнштейна, «где пересекаются две случайности — возникает необходимость». Случайностей в Лёшкиной жизни было предостаточно. Случайно выжил в военное лихолетье, случайно не упал с крыш вагонов, когда перескакивал с одного на другой на полном ходу поезда, случайно попал на этот завод, случайно занялся спортом. И уж совершенно случайно они встретились с Эллой на заводских соревнованиях.

Элла занималась спортивной гимнастикой вместе с Наташей Кучинской, будущей олимпийской чемпионкой, и имела хорошие шансы стать известной спортсменкой. Но в отличие от подруги Наташи, которая ради спорта ограничивала себя во всём и сидела на полуголодной молочной диете, Элла ни в чём себе не отказывала. Дочь главного инженера крупнейшего в стране завода могла позволить себе многое: ездить на служебном отцовском ЗИМе, ходить зимой в натуральной белоснежной мутоновой шубке, носить только-только входящие в моду длинные сапожки-чулки и, уж конечно, кушать что захочется.

Элла не была красавицей. У неё были стриженые белокурые волосы, невысокая точёная фигурка, но, главное, карие глаза, которые лучились и играли искорками на свету. Они, как бесценные бриллианты, завораживали и мужчин, и женщин. Элла чем-то неуловимым была похожа на знаменитую американскую актрису Мэрилин Монро. Вышедший на советские экраны фильм с участием этой актрисы «В джазе только девушки» Лёшка посмотрел с десяток раз. И тут, на тебе, Элла случайно с подружкой заходит в спортзал, где идут городские соревнования по волейболу, и видит оторопевшего при её появлении Лёшку. Он вперился в неё глазами, не зная что делать. В руках у него был мяч. Лёшка готовился к подаче, которая обычно выходила у него просто мастерски. Но тут он как-то вяло подкинул мяч и мягко шлёпнул по нему ладонью. Описáв дугу, мяч опустился прямо в сетку. Болельщики взвыли в один голос, и раздался такой свист, что Элла заткнула уши. Крики «Мазила!» привели Лёшку в себя, и он заиграл так, как играл всегда: дерзко и неожиданно для противника. При росте чуть больше ста семидесяти пяти сантиметров Лёшка выпрыгивал над сеткой на половину груди и удар за ударом вгонял мячи в поле соперников.

Болельщики ликовали:

— Давай, Лёха! Дави студентов!

И Лёха давал. Вновь оказавшись на подаче, он решил выполнить её нетрадиционным методом, когда мяч подбрасывают над головой и бьют по нему ладонью с таким расчётом, чтобы он на большой скорости проходил в миллиметрах над сеткой и принять его противнику составило бы большого труда. На этот раз Лёшка применил совершенно иной способ, который он давно разучивал на тренировках, но на официальных соревнованиях ещё не применял. Тренер строго запретил: нельзя срывать подачу, а риск ошибки при новом способе возрастал во много раз. Но и эффективность была впечатляющей. Если подача удавалась, то взять её было невозможно. И Лёшка рискнул, хотя при равном счёте от этой подачи зависело всё. Он стремительно разбежался, не добегая до кромки поля, подкинул мяч высоко вверх и что есть силы ударил по нему правой сжатой в кулак рукой. Пушечный удар потряс противников. Они даже не поняли, что это подача. Мяч ударился об пол на поле соперников и отскочил в стену. Зал взорвался бурей оваций. Элла, не любившая силовые виды спорта, была поражена мощью и изяществом, с какими действовал этот странный паренёк с неспортивной фигурой.

— Браво, браво! — похлопала в ладоши Эллочка и бросила взгляд на счастливо улыбавшегося Лёшку.

Их глаза встретились. Элла опустила ресницы и, чуть усмехнувшись, вышла из зала.

После этого Лёшка стал ходить на все соревнования, где выступала Элла, но она словно не замечала его, делая вид, что ей безразлично появление ещё одного поклонника. Одним больше, одним меньше… Но Лёшке было не всё равно. Он понимал, чтобы добиться взаимности, нужно быть по крайней мере на её уровне: хорошо и модно одеваться, ездить на такси, носить импортные спортивные костюмы, ходить в кафе и рестораны. Но для этого нужны были деньги, огромные деньги. Лёшка ещё не понимал, что внешние атрибуты светского лоска не решают главной проблемы — неравенства не столько социального, сколько духовного. Она — избалованное дитя элиты советской интеллигенции, а он — уличный мальчишка, едва окончивший семилетку. Брат считал, что стóит ему так же хорошо одеваться, посещать дорогие рестораны, модные спектакли и выставки в Эрмитаже, и он встанет в один ряд с Эллой и её друзьями.

Это заблуждение ему дорого стоило. Нужны были деньги, и Лёшка раздумывал, где бы их взять. Воровать он не хотел, считая это не мужским да и нечестным делом. Но как честно заработать много денег? Он долго ломал голову и решил — игра в карты, вот что его спасёт. Ура! Лёшка аж подпрыгнул от радости, когда наконец-то нашёл возможный источник дохода. Сомнений в том, что он выиграет много-много денег, у Лёшки не было. В карты он играл преотлично: в «Очко», «Петуха» и даже интеллигентный «Покер».

И вот опыт беспризорного детства оказался востребованным. Лёшка стал играть. Нет, ему было ещё далеко до пушкинского Германа, но игра пошла. Сначала нашлись игроки в общаге. Старшие ребята, которые делали небольшие ставки на деньги. Потом оказалось, что и комендант общежития неравнодушен к игре. В общем, для Лёшки круг желающих сыграть быстро расширялся. Копеечные выигрыши постепенно переросли в рублёвые, а затем ставки пошли на червонцы. У Лёшки появилась первая «честно» выигранная сотня рублей. И он решил, что пора выходить в город, где играют действительно на приличные деньги.

Помог комендант, который проиграл как-то Лёшке всю получку. Лёшка вернул ему деньги, но потребовал свести с настоящими игроками. Тот, критически осмотрев Лёшкину одежду, ответил:

— В таком виде тебя туда не пустят.

— Ладно, помоги купить что надо, — согласился Лёшка.

Как-то вечером они направились в Кировский универмаг, и Лёшка на глазах изумлённого коменданта преобразился. Вместо привычного чёрного из грубой холщи костюма с рубашкой навыпуск, подпоясанной ремнем с белой металлической бляшкой и буквами «ТР» («Трудовые резервы») на ней, Лёха выбрал темно-красный костюм с искрой, ярко-голубую рубашку с галстуком «бабочкой». Чёрные рабочие ботинки были безжалостно заменены на новые длинноносые туфли. Из примерочной вышёл молодой симпатичный парень, в котором Лёшку можно было узнать с большим трудом.

— Да-а-а… — только и смог сказать комендант. — Вот что хорошая одежда делает с человеком.

— Ты не прав, Никифорыч. Не одежда украшает человека, а человек одежду. Так говорит Монро.

— Кто-кто? — не понял комендант.

— Да это не важно. Так, одна знаменитая киноактриса.

— А-а-а, — снова протянул комендант. — Ну что же, теперь ты настоящий фраер, не стыдно и на люди показаться. Завтра суббота, вот и пойдём.

— Идёт, — согласился Лёшка.

— А деньги-то остались у тебя? — задал вопрос комендант.

— Да что-то около червонца, — и Лёшка стал шарить по карманам.

— Ладно, не суетись. Вот мои полсотни возьми, тем более что я твой должник.

— Спасибо, Никифорыч. Выиграю — отдам, обязательно отдам.

— Отдашь, отдашь, — с какой-то грустью ответил комендант. — Кто бы сумлевался. Не ты первый, не ты последний…

— Ты это о чём? — не понял Лёшка.

— Да так, хочу просто предупредить. Влипнешь в эту самую игру, обратно не выпутаться. Поверь мне, я сам прошёл через это. Потому хочу и тебя упредить. Игра засасывает, как болото. Я едва вылез, детей жалко стало, у меня ведь их четверо, а жёнка инвалид. Вот я и тормознул. Но ты, Лёха, по моим прикидкам, можешь далеко пойти. Божий дар в тебе есть. Играешь легко и главное не мельтешишь, без суеты. Для хорошего игрока это первое дело, спокойно выигрывать и спокойно проигрывать, без мандража. Тут весь секрет. Как только замандражишь, теряется контроль над игрой. Тут и конец тебе. Обыграть такого дело техники. И вот ещё что. Не лезь играть с урками. У них игра без правил. А если что, они тебе перо в спину. Урки, одним словом.

Так наставлял Никифорыч Лёшку, пока они в трамвае возвращались в общежитие.

На следующий вечер Лёшка, одетый в новый костюм, рубашку и туфли, предстал перед компанией разношёрстной публики. Здесь были и пожилые, и совсем молодые мужчины, одетые кто как. Были в костюмах с иголочки, как у Лёшки, были и в потёртых брюках, несвежих мятых рубашках и таких же мятых пиджаках. Но лица у всех были холёные. Главным же для каждого из них были руки: без явных трудовых мозолей, с длинными пальцами и хорошо подстриженными ногтями. Лёшка невольно посмотрел на свои ладони: спасибо Никифорычу, что заставил постричь ногти и вымыть руки до белизны щелочной водой, в которой тот стирал бельё для своей многочисленной семьи. Осмотрев свои ладони, Лёшка остался доволен: пальцы рук чистые и длинные, как и у всех сидящих рядом.

— Знакомьтесь. Алексей, игрок при деньгах. Рекомендую, — поздоровавшись со всеми за руку, представил Лёшку Никифорыч.

— А молоко-то на губах обсохло? — спросил кто-то громко.

Остальные захохотали. Лёшка разозлился и покраснел, так как он не переносил шуток в свой адрес, но сдержался. «Ладно, потом разберусь с этим шутником», — и сделал себе пометку в памяти.

Никифорыч поднял руку. Все примолкли.

— Я разве кому долг карточный не отдал? Или скурвился? — задал он вопрос.

— Да нет, Никифорыч. Ты уважаемый между нами мужик. Но зачем ребятёнка в наше дело впутывать? Наши законы знаешь: проиграл — отдай. А где он возьмёт? — спросил пожилой мужчина, видимо, старший.

— Этот парень, — Никифорыч снова поднял руку, — проигрывать не будет. Я ручаюсь за него.

— Это другое дело, — сказал всё тот же пожилой мужичок. — Ну что ж, давай садись да хвастай, во что умеешь играть.

— Во всё, — сипло ответил Лёшка, садясь на подставленный стул.

— Ну что. Для разминки начнём в «Двадцать одно». Кто будет играть, оставайтесь за столом. Кто не хочет, погуляйте, пока аппетит не придёт. Пивка, водочки отведайте. На том столике всё есть, — старший показал на столик, стоящий в углу комнаты. Кроме бутылок пива, водки в графине, вина в больших пузатых бутылках там же была и закуска.

Вкусно пахло свеженарезанной колбасой и винегретом. Лёшка остался сидеть за столом. Несколько человек встали и отошли: кто покурить, кто приложиться к рюмке и перекусить.

Никифорыч отошёл вместе с другими и направился прямиком к столику с выпивкой и закуской. Налил себе рюмку водки и одним махом выпил, потом ещё одну и ещё. Лёшка сосредоточился и стал внимательно следить за игроками, оставшимися за столом, но главное — за выражением их лиц и руками.

Старший, которого звали Пафнутием, достал совершенно новую колоду карт, распечатал у всех на виду и, перетасовав, дал подснять колоду Лёшке.

— Ну, молодец, сними с дурака кепку, — попросил он шутливо.

Лёшка привычным жестом подснял три карты: это его давнишняя привычка подснимать только три карты, не больше и не меньше. Так проще проследить, чтобы в этот момент сдающий не подсунул свою краплёную карту.

Пафнутий одобрительно кивнул, и игра началась.

— Какие ставки? — спросил кто-то из играющих.

— Как всегда, — ответил Пафнутий, — по чирику.

Все шесть игроков достали деньги и кинули их в общую кучу. Первым брал карты чернявый молодой парень с бегающим взглядом. Он то и дело шарил своими выпуклыми глазами, словно фарами. Взяв вторую карту, пробежал по всем игрокам взглядом и попросил третью. Мельком взглянул на неё и кинул карты на стол — я пас.

Второй, розовощёкий, хорошо одетый гражданин в клетчатом пиджаке, взяв две карты, долго не мог решиться на третью. Он всё смотрел на две взятых и о чём-то сосредоточенно думал.

— Да рожай ты быстрей, Прокопыч, — сказал нетерпеливо ещё один молодой человек в безупречном костюме с галстуком.

— Эх, была не была. Давай третью! — выдавил наконец из себя играющий.

Упавшую перед ним карту Прокопыч долго не брал, всё гадал и гладил её поверхность, не решаясь перевернуть.

— Ну, ты прям как бабу обихаживаешь, — возмутился ещё один, неопрятного вида и сильно мятый мужичок.

Наконец Прокопыч взял карту, долго смотрел на неё: по его лицу побежали розовые пятна разочарования.

— Не моя, — сказал он и кинул карты рядом с собой.

Третий игрок, молодой парень в красивом костюме, взял две карты и, не раздумывая, бросил:

— Играю.

Четвёртый — мятый мужичишка — тоже получил перебор и спасовал.

Дошла наконец очередь до Лёшки. Взяв две карты, Лёшка молча положил их перед собой.

— Играю.

Пафнутий так же молча стал сдавать карты себе. Лёшка, не отрываясь от рук сдающего, зорко следил боковым зрением за молодым парнем в костюме и его картами на столе. Пафнутий, взяв две карты, тихо вздохнул и сказал:

— Пас.

Остались двое: парень в костюме и Лёшка. Парень внимательно посмотрел на Лёшку и решительно произнёс:

— Удваиваю ставку.

Достал и положил в банк шестьдесят рублей. Лёшка всё так же молча достал свои шестьдесят и положил сверху. Парень нервно хихикнул:

— Последние?..

Лёшка ничего не ответил. Он внимательно следил за руками и картами соперника.

— Ну да ладно, открываем. Хватит для первого раза. Девятнадцать!

И быстрым жестом парень открыл карты.

Лёшка молча одну за другой открыл карты: две десятки, трефовая и бубновая.

— Двадцать, мать твою. Твои не пляшут, — подвёл итог Пафнутий, с усмешкой посматривая на парня в костюме. — Ну, забирай банк, и с почином тебя, — сказал он, пожимая руку Лёшке.

— Ну что! Я же говорил! — бросился к столику сильно захмелевший Никифорыч. — Паренёк что надо.

— Посмотрим, — неопределенно ответил Пафнутий и передал колоду карт соседу.

Тот их перетасовал, Пафнутий подснял и игра пошла по новой.

Вечером Лёшка едва дотащил до общаги пьяного вусмерть коменданта Никифорыча. В кармане у Лёшки лежало пятьсот чисто выигранных рублей.

Вскоре молва о молодом везучем игроке по кличке Лёшка Би просочилась и в более авторитетные игровые заведения, где ставки шли не на десятки и сотни, а на тысячи рублей. Как ни старалась советская власть бороться с этим пережитком прошлого, но азартные игры в карты и бильярд на деньги в те годы процветали пышным цветом, хоть и нелегально. Для этих целей в крупных ресторанах предусматривались так называемые отдельные кабинеты или небольшие банкетные зальчики, в которых под надёжным прикрытием метрдотелей и проверенных официантов игроки чувствовали себя вполне спокойно и комфортно.

В один из таких ресторанов получил приглашение Лёшка Би. К этому времени он окреп и возмужал. Постоянные занятия спортом и хорошее питание превратили Лёшку из хилого парня в настоящего мужчину-красавца: длинные русые волосы, зачёсанные назад, высокий лоб, прямой нос с лёгкой горбинкой и живые серо-голубые глаза делали его заметным в любом обществе. А когда он на тренировках или соревнованиях раздевался и выходил в спортивном костюме, не залюбоваться им было невозможно. Среднего роста крепкая фигура с умеренно широкими плечами, упругими мышцами груди и бёдер. Девчонки приходили в восторг, когда он делал свою знаменитую подачу «крюком» или выпрыгивал над сеткой по грудь для пушечного удара по блоку.

Очень элегантно он выглядел в хорошо пошитых из чистой шерсти костюмах, к которым у него появилась непередаваемая страсть, видимо, в качестве компенсации за лохмотья, носимые в детстве. За выигранное первенство города по волейболу Лёшка получил звание кандидата в мастера спорта и отсрочку от службы в армии. На заводе он появлялся в день получки, а всё остальное время проводил на тренировках и сборах.

О второй его жизни игрока в карты кроме Никифорыча да его самого близкого друга-земляка Мишки Резунова никто не знал. На какие деньги Лёха Би так одевается и ездит на такси, обедает в ресторанах Мишка односложно отвечал:

— Тётка у него богатая, а он — любимый племянник.

Многие поверили и оставили его в покое. С недоверием к такому объяснению отнеслась лишь комсомольский вожак Галина Романиди, молдаванка. Ей очень нравился этот русский паренёк, но что-то в нём было такое, что настораживало. Откуда у парня такие деньги, которыми он нарочито сорит везде, где только может? Никакая тётка не выдержит подобных трат. Галина несколько раз пыталась поговорить с Лёхой, но тот все отшучивался: мол, занят, учёба, спорт, тётя, всё надо успеть. Несмотря на неплохие внешние данные Галины, Лёха не обращал на неё особого внимания, его сердце было занято Эллочкой. Он постоянно пытался попасться ей на глаза, но она словно не замечала ничего. Элла равнодушно и, как ему казалось, более холодно, чем раньше, относилась к знакам его внимания. Но Лёшка не терял надежды. Он упорно шёл к своей цели завоевать сердце Эллочки и делал ей такие подарки, от которых она не могла отказаться. Но для этого требовались деньги, и очень большие деньги.

Вскоре возникла ещё одна проблема. Элла поступила в институт и теперь часто появлялась в обществе однокурсников, молодых и нахальных парней-студентов. Отшить их труда не было, но как заставить её общаться с ним? Лёха впервые задумался о своем интеллектуальном потенциале и сделал вывод, что тот ничтожно мал. Пошёл за советом к Никифорычу. Тот почесал в затылке:

— Дело поправимое, только нужно ли тебе это? Ты сейчас по рабочей сетке числишься и зарплату получаешь раза в два больше, чем инженер. А льгот сколько! Путевки в дома отдыха, санатории, льготная очередь на жильё… Вот, к примеру, если бы я не был комендантом, то давно бы отдельную квартиру получил. А так сижу в общаге, здесь и умру.

Но Лёха настоял на своем, и вскоре Никифорыч, подозвав Лёху к себе, сообщил:

— Есть тут у нас при заводе техникум, готовит специалистов по ускоренной программе из числа рабочих. Но направление даёт комсомол. Так что придётся тебе Галинку охмурять. Вот так-то.

Для Лёхи этот вопрос был делом техники. Уже через две недели комсорг завода Галина Романиди утвердила на бюро направление для Алексея Мартынова в заводской техникум. Так Лёха стал студентом.

Учёба давалась нелегко, но природный ум и смекалка сделали своё дело. Лёха стал неплохо учиться. А преподаватель математики, немолодая женщина, была просто в восторге от умения Лёхи быстро и оригинально решать задачи.

Вторая, тайная, жизнь отнимала у Лёхи уйму времени и сил. К игре, как актёру перед выходом на сцену, нужно долго настраиваться, без конца репетировать, прорабатывая всевозможные варианты. Просчитать каждое движение, поведение партнёров, а иначе удачи не видать. Лёха до изнеможения репетировал, прокручивал возможные ситуации, непредвиденные повороты в игре. И это приносило ему успех.

И вот теперь новый виток в его карьере игрока. Он, Лёха Би, приглашён для участия в большой игре. Готов ли он? Посмотрев на себя в зеркало, Лёха сам себе ответил утвердительно: да, готов.

Первая большая игра Лёхе запомнилась надолго, и не только из-за крупного выигрыша в несколько десятков тысяч рублей. Когда Лёха попал в полузатемнённый зал, где собралось около десятка игроков, его поразила не сама обстановка, а игроки. Серые невзрачные костюмы, немолодые, тихие с виду люди, больше напоминавшие бухгалтеров, нежели подпольных советских миллионеров. А в том, что это действительно миллионеры, Лёха убедился воочию. Ставки делались на сотни, а иногда и на тысячи рублей, а на кону бывало столько денег, сколько Лёхе при его зарплате не заработать бы за всю жизнь. Лёху приняли не сразу. Дали поиграть, посмотрели на него в деле и, только убедившись, что парень сильный игрок, стали приглашать на самые серьёзные игровые рауты.

И тут Лёху понесло. Он вошёл в азарт, известный каждому настоящему игроку. Он забросил всё: учёбу, тренировки, работу; единственной его страстью и делом стала игра. В ней он чувствовал своё превосходство над другими игроками, наслаждался этим превосходством, получая моральное удовольствие, когда видел постные физиономии проигрывающих подпольных миллионеров. Лёхе их было не жаль. Наоборот, он всячески радовался их проигрышу, словно мстил за своё голодное детство, за мать, надрывавшуюся за копейки на тяжёлой работе, отца, день и ночь занятого одним — поиском как прокормить семью, за всех мальчишек, которые за краюху чёрного хлеба готовы был на всё, за сотни тысяч посаженных в тюрьму только за то, что украли ведро картошки или мешок овса, чтобы не умереть с голоду… Он мстил этим сытым, лоснящимся от переедания чёрной икры, балыков, паштетов, выдержанного коньяка и марочных вин. Лёха мстил им за поруганное детство, за унижения, через которые прошел, прополз на брюхе, чтобы выжить.

Лёха играл самозабвенно, с яростью и желанием выиграть как можно больше. Слух о том, что в Питере появился новый Лёнька Пантелеев, понёсся со скоростью ветра. Приезда Лёшки Би партнеры ждали со страхом и интересом, но страсть к игре была намного сильнее возможных потерь. И если проигрывали, то старались мстить.

Так у Лёхи появилась необходимость в охране. Мишка Резунов подобрал ещё двух крепких парней, и теперь они неотступно следовали за Лёхой. Деньги, которые Лёха выигрывал, куда-то уходили сами собой: обеды в ресторанах, поездки на такси, красивая и модная одежда, оплата охраны и много других мелочей, на которые в обычной жизни денег жалко. К нему обращались ребята из общежития, и он почти никогда не отказывал в помощи, возврата долга не просил. Случались, однако, и крупные проигрыши. Тогда Лёха сидел на мели, отдыхая и накапливая силы.

Вскоре Лёхой заинтересовался ленинградский преступный мир: кто таков, почему не знаем? И знакомство состоялось. Через одного игрока Лёха получил странную записку. В ней дословно говорилось следующее: «Прихади в рестаран „Кавказский“, в сем вечара. Абищаю харошую игру. Гога Тифлисский».

Посоветовавшись с охраной и наметив план действий, Лёха решил рискнуть и пойти на встречу. Ровно в семь он зашёл в гудящий на всех языках ресторан «Кавказский». Метрдотель у входа вежливо спросил:

— Вы к кому?

— Отужинать хочу.

— Извините, без приглашения у нас ничего не получится, мест нет, — сочувственно ответил метрдотель.

— Приглашение есть.

— От кого?

— От Гоги Тифлисского.

— Ну, так бы сразу и сказали, — просиял метрдотель. — А то — отужинать. Проходи, дорогой, гостем будешь.

— А мои ребята? — и Лёха показал на своих охранников.

— Сейчас мы этот вопрос утрясем. Посиди немного, — он показал на стул, стоящий в проходе у раздевалки.

Метрдотель куда-то исчез. Лёха подозвал Мишку Резунова, дал указание:

— Смотри в оба. Проверь туалет и запасной выход. Тут что-то нечисто. Ребята пусть следят за всеми приходящими и уходящими, особенно приходящими. Держите их на контроле. Не пить ничего кроме «Боржоми», есть в меру, не переедать: неизвестно, как сложится ситуация.

Ребята согласно кивали головами.

Пришёл метрдотель и, широко улыбаясь, объявил:

— Всё хорошо! Ребята пусть заходят. Столик зарезервирован в зале. А тебя Гога ждет в отдельном кабинете. Просил проводить.

Лёха пошёл вслед за метрдотелем. Пройдя через шумный зал, они вошли в хорошо обставленный кабинет. Кругом по стенам висели картины; на них были изображены горные пейзажи и тонконогие горянки с неестественно огромными глазами. В кабинете находились пятеро мужчин, среди которых выделялся огромный разговорчивый грузин с хорошо выбритым холеным лицом и большим носом. Все повернули головы к вошедшему и с интересом посмотрели на него.

Удивлённый грузин с явным акцентом произнёс:

— Вот ты какой, биджо! Значит, ты и есть Лёшка Би?

Все остальные продолжали молча разглядывать Лёху.

— Сесть куда? — не ответив на вопрос спросил Лёшка.

— Стул новому Лёньке Пантелееву, — приказал грузин метрдотелю.

Тот кивнул и принёс из-за дверей большой мягкий стул с резной спинкой.

— Прошу, — и он показал рукой на стул.

Лёха всё так же молча сел.

— Ну что, в молчанку играть будем? — задал новый вопрос грузин.

Лёха внимательно посмотрел на него, потом обвёл взглядом сидящих — не для того, чтобы запомнить их лица, этого он не делал никогда, а чтобы видеть их руки — и лишь после этого спокойно ответил:

— Ближе к делу.

— Можно и ближе, — согласился грузин. — Я Гога Тифлисский и пригласил тебя для серьёзного разговора. Это всё мои друзья.

Он показал на сидящих за столом.

— Кто ты такой? — не дожидаясь продолжения речи, задал вопрос Лёха.

— Кто я такой?! — переспросил грузин и заливисто засмеялся.

— Гога Назарович, вор «в законе», — ответил за Гогу один из сидящих за столом. — Главный воровской авторитет в Ленинграде.

— Но я не вор, — моментально отреагировал Лёха.

— Будешь, будешь… — успокоил Лёху Гога, и все дружно захохотали.

Напряжение, возникшее было между бандитами и Лёхой, как-то само по себе сошло на нет. Лёха тоже улыбнулся, и разговор плавно перешёл в деловой.

Гога почесал переносицу:

— Значит, так. Ты бомбишь фраеров, огребаешь большие деньги, но не платишь братве на общак. Это непорядок. Рано или поздно тебя посадят. Кто поможет тогда? Братва! А деньги где возьмут? Из общака. Так что тебе придётся отстёгивать в него определённую сумму. Учитывая твои доходы, это будет, скажем, десять тысяч в месяц.

Лёха молчал, ждал развития событий. Гога стал нервничать:

— Что молчишь?

— Да он язык от страха проглотил, — и все вновь захохотали.

Лёха встал со стула и, театрально поклонившись, тихо, но уверенно произнёс:

— Спасибо за приглашение. Твоё предложение я обдумаю, — он посмотрел на Гогу. — Надо посоветоваться. Я работаю не один, у нас своя команда. Ответ я дам через несколько дней.

— Да ты что, сопляк, не понял, кто с тобой говорил? — вдруг неожиданно подскочил сзади к Лёхе один из присутствующих.

Лёха почувствовал острый кончик ножа, который вонзился в кожу спины. Он весь напрягся, но сделал вид, что расслабился, и примирительно поднял обе руки. На какую-то долю секунды нападавший утратил бдительность, и этого оказалось для Лёхи достаточно. Сконцентрировав тело, разум, волю в одно целое, Лёха нанёс резкий, почти незаметный удар локтем прямо в челюсть стоящему позади него бандиту. Тот охнул и замертво рухнул на пол. В ту же секунду Лёха выхватил из-за пояса «Вальтер», навёл в лоб Гоге и тихо, но внятно выговорил:

— Если кто шевельнется — убью.

Потом медленно отошёл к двери и, не убирая пистолет, продолжил:

— Теперь послушай меня, урка. Я свободный игрок, Алексей Мартынов, никогда никому не платил и не буду платить, ни тебе, ни кому ещё. Передай всем. Чао, генацвале.

Открыв ударом пятки дверь, Лёха вышёл из кабинета. В коридорчике ему попался услужливый метрдотель. Увидев пистолет в руке недавнего гостя Гоги, он побледнел и чуть не упал в обморок.

— Вот что, приятель, — Лёха оттянул шёлковую «бабочку» на шее едва живого от страха метрдотеля, — чтобы в следующий раз, когда я зайду в ваш ресторан, для меня всегда было место. Ты понял? — и он ткнул пистолетом в бок метрдотеля.

Тот судорожно закивал головой:

— Понял…

— Что ты понял? — переспросил Лёха.

— Для те-тебя у-у-у… меня… всегда будет с-с-свободный столик… — заикаясь на каждом слове, ответил тот.

— Правильно.

Убрав пистолет за пояс, Лёха вышел в зал. Мишка и товарищи тут же поднялись навстречу.

— Уходим. Держи на контроле дверь из кабинета, — отдал распоряжение одному из ребят Лёха. — Все остальные одеваются и в такси.

Через пять минут они, уже сидя в «Победе», наконец расслабились.

— Куда едем? — спросил водитель такси.

— Давай в «Асторию», нужно отметить сегодняшнее событие, — ответил за всех Лёха.

— В «Асторию», так в «Асторию», — согласился водитель, разворачивая машину в обратную сторону. — Как скажете. Наше дело шоферское…

— Вот именно, — перебил разговорчивого шофера Мишка. — Шоферское, и не болтать лишнего.

Лёшкина судьба могла закончиться очень печально. Гога Тифлисский оказался злопамятным человеком и на сходке воров-авторитетов объявил Лёшку Би своим врагом. Он настаивал на жестоком наказании непослушного игрока. Но большинство не поддержало Гогу.

— Ты человек южный, темпераментный, не знаешь северных ребят. Они молчат-молчат, но если их достанешь, стеной пойдут на нас. А война нам сейчас не нужна. От ментов жизни нет, а ты хочешь свору фэзэушников и молодых работяг на себя накликать. Не пойдёт.

Таков был вердикт сходки. Смотрящий по Ленинграду, вор в законе Сухарь, ещё довоенной закваски зек, подвёл черту:

— Парня не трогать. Нельзя его убивать. Не будет воровской романтики. А так, пока Лёшка Би жив со своей легендой удачливого игрока и героя, сколько к нам других неудачливых молодых прибьётся…

На том и порешили. Но Гога всё же решил мстить. На Лиговке, традиционном месте ленинградской малины, на Лёху устроили настоящую охоту. Раза два он чудом уцелел. В первый раз его спас Мишка, который как его тень следовал за Лёхой повсюду. Мишка успел перехватить руку с финкой, занесённую над шеей Лёхи, когда тот возвращался с игры из одного Лиговского ресторана. Во второй раз Лёху спас постовой милиционер. Он заметил, что за молодым, хорошо одетым парнем крадутся две подозрительные личности. Милиционер засвистел, Лёшка обернулся на свисток и тут же увидел, как один из идущих позади людей бросился на него с ножом. Но здесь главное, что Лёха увидел нападение, а отбить его было уже делом техники. Резкий рывок влево, бросок через бедро и нападающий уже чертит носом на асфальте рисунок, оставляя за собой розовый след. Его напарник бросился под ноги милиционеру и тем самым дал возможность убежать первому преступнику. Лёху задержали вместе со вторым нападавшим и доставили в отделение милиции. Но держать обоих долго не стали. Не было свидетельств о желании второго напасть на Лёху. Паспорта обоих оказались в порядке, и их выпустили, взяв лишь объяснительные и подписку о невыезде.

Послевоенный хаос в стране постепенно преодолевался. Всё труднее и труднее становилось жить подпольным миллионерам. Они явно старались лечь на дно, никак не афишируя свое богатство. Игра в подполье стала резко сворачиваться. Милиция наступала на пятки игрокам и владельцам притонов. И тут Лёшка вновь попал в поле зрения доблестных правоохранительных органов. При обыске в одном из ресторанов его арестовали вместе с другими игроками. В последний момент Лёха умудрился сбросить пачку денег под стол. Молодой следователь долго тряс ею перед носом каждого задержанного и спрашивал:

— Твои?

Лёха, как и все, отрицательно мотал головой. И всё же уголовное дело завели. Постепенно обрисовался круг его участия в игорном деле, хотя прямых доказательств у следствия по-прежнему не было. Это злило следователя, и тот рыл землю.

Спасла Лёху повестка в военкомат: в связи с окончанием техникума закончилась отсрочка от армии. И в мае 1961 года Лёха под фанфары духового оркестра и выкрики провожающих загремел на срочную. Провожали Лёху кроме друга Мишки несколько ребят из волейбольной команды. Пришла и Галя Романиди. Между ними сама собой возникла дружба, и случилось это после того, как Эллочка, страстная любовь Лёхи, неожиданно для всех вышла замуж за молодого работника консульства и укатила с ним в Италию.

В армии Лёху, как специалиста со средним образованием, сразу определили в только что созданные ракетные войска. Пройдя стажировку под Винницей на Украине, он через шесть месяцев оказался на Кубе. Но это уже другая история.

Почему Савва вдруг вспомнил своего брата, он так и не понял. Лёшка был единственным загадочным человеком в их семействе. Что Савва знал о своём брате? Да ровным счетом ничего. Все из рассказов Мишки Резунова, который после ухода Лёхи в армию стал пить, опустился и был выслан из Ленинграда на сто первый километр. Так Мишка оказался в родных пенатах. Устроился работать путевым рабочим на железную дорогу. Днём вбивал железные костыли в шпалы, а вечером играл в карты и пил горькую. А захмелев, вспоминал о былых похождениях с братом Саввы в Ленинграде. Мало кто верил его россказням. Признаться, Савва и сам не очень-то им доверял. Но ему всё же было приятно сознавать, что брат был так знаменит.

Савва помнил все приезды брата на родной полустанок: их всего было два или три. Каждый раз Лёшка приезжал в длинных, из хорошего драпа пальто, обязательно светлых тонов, и в безукоризненно белой рубашке с «бабочкой». Таким он и остался в детской памяти Саввы.

Никаких денег или подарков Лёшка с собой не привозил. Мишка говорил, что Лёха делал это, чтобы не подставлять родителей. Не дай бог, что с ним случилось бы, в те времена потянули бы и родителей. А так, на нет и суда нет и придраться не к чему. Но каждый раз по приезде на полустанок Лёха закатывал стол для местной молодежи. И тут было всё: от редких колбас и сыра до хорошего вина и водки. Для мелкоты вроде Саввы конфеты и печенье с лимонадом.

Лёха уезжал, но весь полустанок ещё долго пережёвывал его визит. И как одет, и чем угощал… Щедрость свою Лёха объяснял просто: выиграли соревнования — дали премию. И, как свидетельство, привозил заводскую газету, где писали о Лёхе и его команде. Народ с трудом, но верил в это.

После армии Лёху как подменили. Он перестал заниматься спортом и стал много пить. Мишка Резунов объяснял это тем, что Лёха привёз с Кубы малярию и только водкой спасается от лихорадки. Так это или нет, Савва не знал. Но то, что Лёха стал спиваться, видел, а помочь ничем не мог.

Женившись на Галке Романиди, Лёшка на какое-то время взялся за ум. Молодая семья получила двухкомнатную квартиру, Лёха снова начал тренироваться и ездить на соревнования. У них родился сын Юрий, названный так в честь первого космонавта Юрия Гагарина. Казалось, жизнь у Лёхи вошла в нормальное русло, но тут он вновь увлекся картами. Однако от былой фортуны ничего не осталось. Лёха стал проигрывать. Сперва зарплату, потом вещи из дома. Пьяные дебоши и вороватые собутыльники надоели Галине, и она выставила мужа за порог.

Лёшка спорить не стал. Он и сам понимал, что катится вниз, но остановиться у него не было сил. Чтобы оторваться от карт и друзей, Лёха бросил престижную работу на заводе и завербовался строителем-монтажником для работы на Севере. Теперь застать его в Питере было почти невозможно. Савва много раз ходил в общежитие на улице Савушкина, где брат периодически появлялся после очередной командировки, но комендант отвечал одно и то же: не был и не знаю, когда будет…

Савва же, став студентом, не смог разделить свою радость с родным братом, которого всё же любил, но о котором почти ничего не знал и не знал, где его найти.

Савва Николаевич, лёжа на больничной койке, раз за разом перебирал прошлое, пытаясь найти в нём что-то особенное, чтобы ещё раз его осмыслить и решить, что он сделал так или не так. В конце концов, жизнь — это не пшенная каша, где есть только молоко, пшёнка и иногда масло. В жизни намешано столько элементов, что если все это сварить, то получилась бы не каша, а настоящая гремучая смесь. Сегодня, после десятилетий жизненного пути, Савва Николаевич не находил в своей молодости ничего такого, за что ему могло бы быть стыдно сейчас. Зато когда он вспоминал свою взрослую жизнь, прожитую совсем недавно, от многих сложившихся ситуаций и своих поступков в них ему становилось не по себе. И он, как можно быстрее, возвращался в своё далёкое детство и безмятежную юность. Об этом времени он вспоминал с такой теплотой и радостной грустью, что непременно плакал.

Он помнил всех: братьев и сестру, отца и мать, бабушек и дедушку, соседку тетю Любу, друзей и знакомых ребят, собаку Дамку и кота Сеньку, корову Сиротку… Но лишь воспоминания о студенчестве особенно согревали душу Саввы Николаевича, давая ему возможность гордиться собой, своим временем и своим поколением. И было за что.

Одним из осознанных поступков Саввы стал поход на запрещённый концерт Владимира Высоцкого. Савва, конечно же, и раньше слушал песни Высоцкого: в них было всё — простота и правда о той жизни, которой они тогда жили. Жизней было как бы две. Одна официальная, с портретами вождей и членов политбюро, висевшими в кабинетах, аудиториях и выставляемыми на праздничных демонстрациях, когда показывали радость и патриотизм. Но была и вторая, та, которой жил по большей части простой народ — нищенские зарплаты, бараки и коммуналки, студенческие и семейные общаги, стипендии в двадцать четыре рубля, никому не нужные однорукие и одноногие участники войны, мелкое воровство, когда с работы несли всё, что могли вынести, будь то колбаса или мука, свёрла или радиодетали. Чтобы оправдать свои поступки, постоянно пили. Пили по поводу и без него, пили всей бригадой, цехом, заводом, в одиночку и семьями. И спорили, спорили до хрипоты, до драк, до безумия в своих тесных коммуналках и общагах.

Обо всём этом ужасном настоящем и героическом прошлом пел в своих песнях-балладах Володя Высоцкий. Официальную власть песни раздражали, поэтому на автора и исполнителя устраивались гонения. В один из очередных накатов на Высоцкого в Москве, где после статьи «Русский джинн» атмосфера вокруг него накалилась донельзя, Высоцкому пришлось уехать в Ленинград, искать помощи и защиты у студенчества северной столицы. И они его не подвели — студенты с радостью поддерживали изгоя и подготовили почву для его творческого самовыражения.

Обо всём этом Савва не знал. Он не следил за политикой и спорами об искусстве. В газетах он читал только о спорте. Но любовь к песням Высоцкого привела его на ночной концерт в Политехе. Проходил концерт в полутёмном зале студенческого клуба, в цокольном этаже общежития. Хотя пропускали не всех, народу набралось несколько сотен. Савве повезло. За него поручился Влад Архангелов, парень из его школы, но на два года старше, который сейчас учился в ЛИИЖТе. Так Савва оказался в зале среди слушателей первого концерта Высоцкого в подполье.

В зале было шумно и душно, но одновременно как-то празднично и по-студенчески весело. Все находились в предчувствии чего-то необычного. И чудо действительно состоялось. На сцену вышёл невысокий худощавый парень с причёской, как тогда говорили, «под битлов», в расклешённых брюках, тёмной рубашке с закатанными по локоть рукавами. Его никто не узнал. Зал продолжал шуметь, не обращая на парня никакого внимания. Но вот парень достал из потёртого футляра гитару и, пощёлкав по микрофону, взял первый аккорд. Зал притих. Но когда хрипловатым голосом парень запел свой знаменитый хит «Порвали парус», зал неистово заревел. Буря аплодисментов ударила, казалось, под потолок невысокого зала, прошлась по всему подвалу и вырвалась наружу через незапертые форточки и окна и полетела по осеннему мокрому городу.

Высоцкий пел и пел. Одна песня сменяла другую. Голос певца то звенел, как натянутая струна, то ломался и хрипел, как от удушья. На столике, стоящем на сцене, разместились бутылка водки и блюдце с солёными огурцами. Таково было пожелание исполнителя. В тот вечер Володя был в ударе, он превзошёл самого себя. Он пел новые песни вперемежку со старыми, многих его новых песен ещё не было даже на плёнках у фанатов.

Закончился концерт Высоцкого далеко за полночь знаменитой песней-балладой о погибшем экипаже подводной лодки: «Спасите наши души». Володя закончил концерт так же просто, как и начал. Он убрал гитару и хрипло произнёс:

— Уже поздно. Вам пора возвращаться. Вы ещё успеете на последний троллейбус или трамвай, а если повезет, то и в метро. А я останусь здесь. Спасибо, что пришли. До новых встреч.

Он поклонился, приложив руку к сердцу, зажал гитару под мышку и под гул оваций решительно ушёл со сцены.

Высоцкий успел дать с десяток концертов для студентов-ленинградцев. Это были нелегальные встречи в студенческих общежитиях или клубах. Однако вскоре и здесь Высоцкого сильно прижала милиция. Но, слава богу, всё обошлось. Высоцкий не брал денег за свои выступления, и это спасло его от преследования по уголовной статье. В Большом доме на Литейном завели дело, но бросили за недоказанностью фактов продажи билетов или сбора денег на руки. Но просто так, без внимания, случившееся, конечно, не оставили. Начались разборки среди студентов, посетивших концерты Высоцкого. Организаторов и активных участников исключили из вузов. Началось повальное промывание мозгов всему студенчеству через комсомольскую организацию и её вожаков. Дело приобретало серьёзный оборот.

Савву неожиданно пригласили в комитет комсомола института. За столом сидели главный комсорг института Сашка Устименко, староста цикла и ещё какие-то незнакомые люди — всего человек семь-восемь.

Не отрывая огненного взгляда от лица Мартынова, Устименко сказал:

— Садись, Мартынов, поближе к нам и расскажи, зачем ты ходил на концерт Высоцкого. Кто позвал? Как туда попал? Только честно! — строго предупредил он Савву, дав понять, что им и так всё известно.

Савва сразу уловил, что его кто-то «заложил», значит, отпираться будет глупо. Поэтому спокойно, как он всегда это делал в самые ответственные моменты, пожал плечами и как-то лениво, вроде речь идёт о каком-то пустяке, ответил:

— Никто не приглашал. Слышал, как ребята со старших курсов в туалете говорили, что, мол, приехал Высоцкий, будет давать концерты бесплатно в студенческих клубах. Первый концерт наметили в общежитии Технологического института на девять вечера. Вот я и пошёл…

— Тебе что, нравятся песни Высоцкого? — спросила девушка с ярко накрашенными губами и стрижкой «каре» рыжего цвета.

— Не все. Но некоторые очень, — как можно простодушнее ответил Савва.

Девица переглянулась с главным комсоргом, ухмыльнулась, как бы довольная ответом Саввы.

— Ну вот, что я вам говорила? Периферию тянет на необычное, экзотическое, если хотите. Гитара, хриплый голос и песни о Бабе Яге, плахе с топорами и русском удальце, который ратный подвиг совершил — дом спалил… Ведь так? — спросила она вдруг неожиданно, глядя в упор немигающим взглядом на Савву.

— Нет, не так, — так же прямо, не отрывая от неё своего взгляда, твердо ответил Савва. — Он поёт о том, о чём мы все говорим по углам, на кухне, в общежитии, на вечеринках. Честно и правдиво.

— Но он же клевещет на наш строй! На нашу страну! — вспылила девица.

— Странно, но я этого не заметил, — опять простодушно, почти глуповато ответил Савва. — Ни одного плохого слова про страну не спел, а если бы сделал это, я сразу же ушёл бы… Вот про психбольницу и про главного врача Моргулиса пел, было дело. И про Бермудский треугольник — тоже. Но никаких плохих песен про наш народ и страну я действительно не слышал. Не было этого.

Савва пытался говорить как можно убедительнее, но его остановил главный комсорг Сашка Устименко.

— Всё с тобой ясно. Ты просто не понял всей опасности его песен. Мы строим новое общество, а тут про закусочку на бугорке. Куда зовет он молодёжь ты хоть понял? — спросил он уже устало.

— Да никуда он не зовёт. Просто поёт про то, что есть в жизни, на самом деле, — скромно улыбаясь, ответил Савва.

— Ладно, — махнул рукой комсорг, — давайте ближе к делу. Как успеваемость у Мартынова и как характеризуется в коллективе? — строго спросил он старосту цикла.

Валерий Федорченко, высокий уравновешенный парень, уже отслуживший армию, видимо, вызывал доверие у руководства института, за что и был назначен старостой цикла. Он лаконично и почти по-военному ответил:

— Мартынов хорошо учится, можно даже сказать отличник. Лекции и практические занятия не пропускает. Ребята и я лично хорошего мнения о Мартынове. Спортсмен, ни в каких эксцессах не замечен, ни в институте, ни в общежитии. Да вот тут присутствует комендант общежития, Василий Колпаков.

При этих словах Савва заметил тихо сидящего в тени трибуны Василия, коменданта их общежития. Василий был студентом-старшекурсником санитарного факультета и также пришёл в институт после службы в армии. Он казался всем уже пожилым человеком. Колпаков встал, окинул всех собравшихся каким-то мутноватым, словно не видящим взглядом и остановился на фигуре сидящего перед ним студента-первокурсника, салаги в общем-то, жившего в его общежитии около трёх месяцев. Он никак не мог решить для себя, почему столько шума подняли из-за каких-то песен. Ну есть среди его песен матюжные, ну и что? Кто на русском мате не ругается? А вот что сделал этот салага, он тем более никак не мог взять в толк. Поэтому начал осторожно:

— Мартынов живёт в нашем общежитии в десятой комнате. Там живут тринадцать человек, все первокурсники. Никаких нарушений с их стороны не было. Правда, как-то разбили зеркало в холле, но кто конкретно — неизвестно.

— А что вы лично можете сказать о Мартынове, товарищ Колпаков? — переспросила крашеная девица.

Василий начал что-то невнятно отвечать. Как и других студентов-первокурсников, он не очень хорошо знал Савву и поэтому отвечал общими фразами типа: нормальный, неплохой, не замечен и всё в том же духе.

Но Савве почему-то именно сейчас вспомнилась проделка коменданта. В пятницу он снимал небольшое, но очень старинное, в красивой раме, зеркало и прятал его в хозяйственной каморке. А в субботу заставлял всех первокурсников сдавать по двадцать копеек, якобы за разбитое зеркало. Собрав три рубля шестьдесят копеек, староста десятой комнаты сдавал деньги коменданту. В субботу после бани у Василия собирались его закадычные друзья, и в комнате шла весёлая пирушка. Рано утром в понедельник зеркало выносилось из каморки и вновь вешалось на прежнее место. Ребята-первокурсники к этому привыкли и почти безропотно сдавали свои двадцать копеек каждую субботу.

Видимо, Василий, старый прожжённый лис, понимал шестым чувством, что раз этого парня вызвали на такую комиссию, значит, не просто так. А вдруг они хотят проверить и его, Василия? Может, этот парень начнёт про его загулы в общаге говорить или о поборах за зеркало. Чёрт их знает, что у них на уме. Василий даже взмок от таких мыслей. Он достал из кармана мятый грязный платок и стал обтирать обильно выступивший пот.

— Что-то мне нездоровится. Видно, на субботнике простудился или просквозило. Мы тут с ребятами в субботу решили территорию прибрать, чтоб к зиме чисто было, — совсем некстати понёс околесицу комендант. — Ребята все как один участвовали, и Мартынов тоже был, — выдавил из себя конкретные фразы Василий.

— Товарищ комендант, — прервал его главный комсорг. — Давай по существу. Есть что ещё добавить к характеристике Мартынова?

— Нет, — замотал головой Василий.

— Тогда садись. Кто ещё что хочет сказать? Может, обменяться мнениями? — спросил комсорг, повернувшись к крашеной девице. — Валентина, не желаешь что-нибудь добавить?

— Я скажу, но после всех, — отрезала Валентина.

— Хорошо. Кто ещё выступить хочет?

Сашка обвёл взглядом всех присутствующих.

— Значит, нет больше желающих? Будем закругляться. Налицо антикомсомольский поступок первокурсника Мартынова… — начал он свою речь, оглядываясь на Валентину, представительницу из Смольного.

Савва тоже смотрел на неё и удивлялся: молодая, может, года на полтора-два старше его, в общем-то красивая девчонка, с которой он не прочь был бы подружиться. А как хочет казаться взрослой, серьёзной и недоступной! Волосы обстригла и покрасила, как делают это девицы двадцати пяти — тридцати лет на выданье, а костюм строгий. Он тогда ещё не знал, что Валентина Ёлкина, а потом по мужу Мельниченко, сделает головокружительную карьеру партийного функционера при коммунистах, а потом, при демократах, станет первой женщиной-политиком в новой России. Но это будет потом, а тогда она молча наблюдала за ходом первого для неё важного испытания — проконтролировать разбор студентов, посетивших концерт Высоцкого.

Валентина училась в фармацевтическом институте и в Смольном числилась внештатным инструктором, так сказать, на общественных началах. Ей поручили курировать медицинские училища и институты. Собственно, именно это и привело её на разбор дела комсомольца Мартынова. И Валентина не хотела ударить лицом в грязь, делала всё, чтобы окружающие почувствовали человека из Смольного.

Комсорг Устименко что-то говорил о патриотизме, о воспитательной роли комсомола, о людях, подрывающих своим творчеством устои общества, и ещё что-то в этом же духе. К этим лицам он отнёс и Высоцкого. Кто исповедует его идеи, преклоняется перед его творчеством, тот не комсомолец. Так должен стоять вопрос и не иначе. Он закончил своё многотрудное выступление:

— Какие будут предложения о наказании студента Мартынова?

— Поставить на вид да и отпустить с миром. Паренёк ещё не созрел, поддался общему настроению, но теперь осознал. Думаю, что это будет ему серьёзным уроком, — решил взять инициативу на себя староста цикла.

— А мне кажется, что-то легко вы хотите комсомольца наказать. «Поддался влиянию, не созрел…» Он — комсомолец! И должен нос держать по ветру, а не поддаваться настроениям, влиянию наших идейных врагов, — решительно возразила Валентина. — Мне кажется, дело серьёзнее, чем предполагает товарищ староста цикла. Вас, кажется, Валерием зовут?

— Да, Валерий Федорченко.

— Так вот, товарищ Федорченко. Нет оправдания поступку Мартынова и наказать его следует строже.

Но тут произошла совсем удивительная сцена. Миловидная девушка в очках и красивом вязаном свитере, сидевшая тихо и мирно всё это время, встала и, выказывая всем своим видом полную противоположность крашеной девице из Смольного, спокойно возразила:

— А на каком основании вы вмешиваетесь в деятельность нашей комсомольской организации и давите на членов бюро комсомола?

И не дожидаясь ответа, предложила согласиться с мнением старосты цикла: устно предупредить комсомольца Мартынова.

— И хватит раздувать политические дела из заурядной истории. Кто за моё предложение — прошу голосовать.

Из восьми сидящих шесть подняли руки в знак согласия с предложением.

— Кто против?

Руку подняла рыжая инструктор из Смольного.

— Вы не член нашего комитета и голосовать не можете, — ехидно ответила заступница Саввы.

— Кто воздержался?

Поднял руку комсорг.

— Ну вот и всё, пора расходиться, — сказала девушка и села на своё место.

Все облегчённо вздохнули. В комнате сразу же стало спокойнее.

— Вы свободны, товарищ Мартынов, — только и сказал усталый главный комсорг. — Впредь думайте, когда и с кем дружить, какие песни слушать, — напутствовал он выходящего Савву.

Савва вышёл в коридор. К нему тут же подлетел староста цикла.

— Слушай, тебе повезло. Ты знаешь, кто за тебя заступился?

— Нет, — ответил Савва.

— То-то и оно, что нет. Теперь знай. Это внучка знаменитого адмирала Чугунова, Героя Советского Союза. Её мать — профессор на одной из кафедр Первого медицинского, а дочка решила проявить самостоятельность и поступила в наш институт. Учится на вашем курсе. Фамилия её Семёнова, а зовут Светлана. Вот кто твой спаситель, — улыбнулся Федорченко, — девчонка она стоящая. На конференции её единогласно выбрали в комитет комсомола института, и представь, она ходит на все заседания и молчит. А тут — как прорвало. Видимо, эта крашеная достала её.

— Понял, — ответил Савва. — И тебе, Валера, спасибо. Не знаю… Если бы не ты, чем дело кончилось бы.

— Слушай, Савва, ты меня извини, странный ты какой-то, но парень неплохой. А своих мы не сдаём, запомни это. Но будь осторожен. Ведь кто-то донёс на тебя.

— Да я знаю кто, — уверенно ответил Савва. — Поговорю с ним отдельно.

— Только не делай глупостей. Вылетишь из института как пробка. В общем, ты не дурак, делай выводы сам, — и он хлопнул Савву по плечу. — Ну пока.

— Пока, Валера!

Расставшись, Савва первым делом решил поговорить с человеком, который мог его выдать. Не затем, чтобы отомстить, а чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Интересно знать, как устроена психология предателей. Зачем они это делают? Ради чего? Савва молча шагал по быстро темнеющим аллеям старого парка вдоль павильонов института и всё перебирал в памяти содержание разговора в комитете комсомола. Так, в диалоге с самим собой, Савва дошагал до общежития.

В коридоре было пусто. Савва интуитивно посмотрел в сторону зеркала — сегодня была пятница. Оно висело! «Вот что значит „пропесочить“ чужого, чтобы сам боялся», — грустно улыбнувшись, подумал Савва. Последней по правую сторону коридора была их знаменитая десятая комната. Угловая, с четырьмя окнами, два из которых выходили строго на юг, а два на запад, на ректорское здание. Комната большая, аж на тринадцать человек, и больше напоминала солдатское жилище. Койки стояли строго в ряд по обе стороны центрального прохода. Прихожую отделял огромный дубовый шкаф для верхней одежды. Савва дернул за ручку, и дверь отворилась. Значит, кто-то из ребят есть. Савва вошёл в комнату и застал доносчика на месте. В углу, у своей койки, копошился «кронштадтский мальчик» — тихий очкастый парень с большими оттопыренными губами и брезгливой миной на лице. Был он крупного телосложения, носил всегда аккуратную тройку их хорошего материала, редкую в то время одежду для молодёжи. Их глаза встретились, и тот всё понял. Савва, не отрывая взгляда от засуетившегося кронштадтца, подошёл вплотную и спросил:

— Ты?

— Что я?..

— Ты меня заложил? — и, не дожидаясь ответа, ударил кулаком по физиономии предателя.

Кронштадтский мальчик как подкошенный рухнул на кровать. Кровь струей ударила из носа.

— Ну и сволочь же ты, — потирая разбитую руку, проговорил Савва.

Парень молча вытирал кровь платком.

— Вякнешь кому — убью! Понял?

Тот закивал головой.

— Ну вот и квиты, — удовлетворённо выговорил Савва.

Он развернулся, кинул на свою кровать анатомический атлас Тонкова и вышёл из комнаты…

Неожиданно Савве Николаевичу вспомнился другой эпизод из юности, когда он в первый раз попал на студенческую вечеринку. В институтском клубе был объявлен осенний бал-маскарад. Каждый студент должен был прийти в карнавальном костюме или маске. Без этого на бал не пропускали.

Савва нового придумывать не стал. Он надел чёрную с погонами рубашку, доставшуюся в наследство от брата Лёхи, повязал на шею косынку, а на голову натянул соломенную шляпу, которую выпросил у коменданта, и благополучно прошёл на бал.

В клубе оказалось достаточно просторно. Там было несколько больших холлов, много комнат и большой танцевальный зал. В одном из холлов Савва увидел своих однокурсников и подошёл к ним.

Колька Николаев, парень из его группы, был в маске летучей мыши. Здесь же были брат и сестра из Грузии. С ними Савва познакомился ещё на вступительных экзаменах, а потом оказалось, что они тоже поступили в институт и даже сошлись в одной группе. Брат и сестра были одеты в национальную грузинскую одежду: чёрные халаты до пят, расшитые серебром и золотом, широкие обшлага с галунами и, конечно, в известные всему миру грузинские головные уборы — у брата чёрная папаха из овечьей шерсти, а у сестры ажурный, расшитый золотыми нитками платок.

— Вах! Смотри какой кубинец! — вскричал большой и толстый брат, показывая на Савву.

— Ва! Ты посмотри, какой джигит! — ударив по плечу грузина, сымпровизировал Савва.

Все дружно рассмеялись.

Сестра опустила глаза и не вмешивалась в разговор мужчин, всем своим видом давая понять, что она горянка и чтит традиции своего народа.

— Гиви, — обратился Савва к грузину, — зачем ты одел этот костюм? Это всё равно что я пришёл бы в лаптях и косоворотке.

— А другого нэчего нэт, — рассмеялся Гиви. — Пропустили и ладно, а сейчас сниму и буду как всэ. А бэз кинжала это нэ наш костюм.

И он стал торопливо сдёргивать с плеч свой халат. Но сестра упорно делала вид, что не замечает этого. Гиви что-то отрывисто сказал ей по-грузински, она вспыхнула и тоже коротко ответила по-грузински.

— Нэ хочет. Хочэт быт настоящэй грузынской красавицэй. Тебэ нравится моя сестра? — вдруг безо всякого перехода спросил Гиви у Саввы.

— Отвэчай. — Он положил руку Савве на плечо. — Вижу и так, что нравится. Но жениться ты на нэй нэ сможэшь. Она помолвлена с дэсяти лет с одним знатным грузином, которому тогда было сэмнадцат лэт. Как окончит институт, они пожэнятся. Таков закон гор. Кто его нарушит — ждёт кара.

— Какая?

— Убьют. Если ты будэшь виноват — я убью тэбя. Нэпрэмэнно кинжалом. Таков закон гор.

— А смотреть на твою сестру можно? — пошутил Савва.

— Нэт, если она не захочэт.

— А как узнать, хочет она или нет? — снова попытался сострить Савва.

— Ты должэн сам почувствовать это, — глубокомысленно ответил Гиви.

— Слушай, Гиви, не вешай лапшу на уши, — встрял в разговор Колька Николаев и предложил. — Давайте пройдем по залам, поищем наших.

— И то верно, — согласился Савва.

— Нэт, мы здэсь постоим. Пусть к нам сами подходят, — возразил Гиви.

— Ну и стойте как истуканы на острове Пасхи, — сострил Колька, беря Савву под руку. — Ну их, пошли.

— Пошли, — согласился Савва, и они бодро зашагали по залам.

Народу было много. В основном старшекурсники. С их первого курса были представлены лишь мелкие, хотя и достаточно яркие вкрапления, вроде Гиви с сестрой, а также одевшегося в национальную одежду латыша Эдика Гамулиса. В одном из залов за роялем они узнали своего однокурсника Юлиана Урманского, импровизирующего на темы из последних хитов Муслима Магомаева и Эдиты Пьехи. Веселье и непринуждённое поведение окружающих как-то сами собой захватывали всё существо Саввы. Он стал забывать пережитые неприятности с разбором его личного дела, потихоньку затихала и тоска по дому, по Нике, которая почему-то не писала. Всё куда-то отдалилось и осталось позади.

Сначала Савва завороженно смотрел вокруг, а потом с головой окунулся в шум и суету студенческого веселья. Хорошая всё же пришла кому-то мысль организовать бал-маскарад. Иногда при всём желании трудно было узнать даже хорошо знакомых людей. А тех, кого видишь не так часто, и вообще признать трудно. Это придавало дополнительную интригу веселью.

Начались танцы. Савва несколько раз станцевал медленное и любимое им танго, приглашая первых встретившихся девушек. Но тут появился некий молодой длинноногий парень и, взяв микрофон, сообщил:

— Объявляется конкурс на лучшее исполнение рок-н-ролла. Желающие принять участие подходят ко мне, получают номера, и через несколько минут начнется конкурс.

Савва решил принять участие. В школе он неплохо танцевал, и хотя рок-н-ролл официально не был разрешён, всё же ребята умудрялись на вечеринках танцевать этот ритмичный и очень динамичный танец. Савва стал искать глазами, кого бы выбрать себе в пару. Взгляд его упал на спортивного телосложения девушку в чёрной, как у него, блузке и таких же чёрных, обтягивающих стройную фигуру брюках. Видимо, девушка пыталась изобразить своей одеждой какую-то амазонку, тем более что и внешность ей подыгрывала. Продолговатое узкое лицо с яркими губами и огромными чёрными глазами; такие же чёрные, как цвет воронова крыла, длинные волосы. Он подошёл к ней и без предисловия спросил:

— Может, потанцуем?

Девушка обвела быстрым взглядом фигуру Саввы и так же непринуждённо ответила:

— Давай попробуем!

Они получили номер, и вскоре начались конкурсные танцы. Всего набралось пятнадцать пар желающих. Разведя всех по разным углам, устроитель объявил:

— Танцуем три тура. В каждом участвуют по пять пар. Зрители выбирают из каждого тура одну наиболее понравившуюся пару. Среди трёх оставшихся пар разыгрывается первое место и определяются остальные победители — второе и третье места. Выбор лучшего в туре определяю по силе ваших аплодисментов! Всем всё понятно?

И под возгласы «Понятно!» началось это представление.

Савве с незнакомкой достался второй тур. Они посмотрели, как танцуют первые пять пар, и каждый сделал для себя выводы, как нужно танцевать, чтобы понравиться. Наконец очередь дошла до них. Савва вместе со своей спутницей встал в центре зала. Они не сговариваясь, поклонились публике и при первых же звуках рок-н-ролла обрушили на неё каскад головокружительных па. Напарница Савве досталась не только спортивная, но и очень пластичная и чрезвычайно музыкальная. И если Савва в танце брал своей резвостью и напором, то его партнерша — точностью и чёткими движениями тела в такт музыке. Под дикие овации они вышли в призёры по итогам своего тура. Немного отдышавшись, Савва и его девушка почти не обращали внимания на подготовку к заключительному этапу. И вот финал. Как они танцевали! Самозабвенно и раскрепощенно. Ноги летали то вверх, то вниз. После окончания танца они чуть не упали от усталости. Когда организатор и судья конкурса объявил их победителями, зал ещё раз взорвался аплодисментами, криками и одобрительным свистом.

Отойдя в уголок и сев на диванчик, чтобы передохнуть и привести себя в порядок, Савва и девушка наконец-то решили познакомиться.

— Как тебя зовут? — немного успокоившись, спросил Савва свою партнершу.

— Ирина. А тебя?

— Савва.

— Как? — видимо, не поняла девушка.

— Савва, — повторил он.

— Какое необычное имя!

— Да нет, у нас это имя передаётся из рода в род.

— Всё равно, — тряхнув волосами, не согласилась Ирина. — Имя это не славянское. Что-то древнеиудейское или раннее христианское. Возможно, от Савра. Кажется, он был учеником и последователем Христа, а потом принял христианское имя Павел. Есть такое изречение в религиозной литературе — от Савра к Павлу. Обозначает как бы смену не только имени, но и веры.

— Откуда ты всё это знаешь? — искренне удивился Савва.

Он, собственно, никогда не задумывался над происхождением своего имени. Но туманно помнил из своего очень раннего детства молитвы бабушки по линии отца, Домны Макарьевны. Ему было где-то около трёх лет, когда её не стало. Но что-то запомнилось, отразилось в его детской душе из тех ранних лет. Говорили, что Домна Макарьевна очень любила младшего внука и, несмотря на тяжёлую болезнь, нянчилась с ним, не спуская с рук, что-то постоянно ему шептала на ушко и рассказывала, рассказывала обо всём, что видел малыш. О собачке, о петушке, о курочке, о пролетавших птичках, о цветочках на деревьях, о траве, о тумане и даже о падающих дождинках. Малыш рос любознательный и очень трогательно относился ко всему, что происходило вокруг. Говорили ещё, что бабушка читала ему перед сном молитвы на древнеславянском и греческом языках, которые прекрасно знала. Откуда в такой глуши N-ской области появились люди вроде Домны Макарьевны, знающие постулаты религии и умеющие читать древние книги, оставалось большой тайной. Савва сначала неоднократно пытался выяснить это у родственников, но те лишь отнекивались: «не знаем» или «кто его знает». На этом попытки Саввы узнать свое прошлое закончились.

— А я книги по истории люблю читать, — уклончиво ответила Ирина и перехватила инициативу в разговоре. — А ты что, первокурсник?

— Ну да!

— То-то я смотрю — лицо новое.

— А ты на каком курсе?

— На третьем.

— Неужели? — разочарованно произнёс Савва.

— Да, Савва. Я уже старушка для тебя.

— Не говори так. Я бы даже никогда не подумал, что ты третьекурсница.

— Тем не менее это факт. Давай прощаться.

Она подала руку, улыбнулась и грустно сказала:

— Спасибо тебе, Савва, за этот вечер и особенно за танец.

— Не за что. А ты что, уходишь?

— Мне пора.

Она грустно опустила глаза:

— У каждого поколения свои герои…

— Погоди, не уходи… Давай потанцуем ещё немного, — стал убеждать Ирину Савва. — Не уходи! Мне без тебя будет одиноко.

— Нет, Саввушка. Ты мне тоже нравишься, но ты герой не из моего поколения. А потому — прощай и не ищи встреч со мной. Так будет лучше для нас.

Она встала и, не оглядываясь пошла через толпу танцующих к выходу.

— Ну что? От ворот поворот? — вдруг откуда ни возьмись появился однокурсник Колька Николаев и кивнул головой. — Выход там. Ну что ты хочешь. Дочка нашего декана, Ирина Муравьёва-Апостол.

— Постой. У декана, кажется, другая фамилия?

— Правильно. Но Ирина взяла фамилию своей матери, которая косвенно относится к знаменитой в России династии Муравьёвых-Апостолов. Кстати, в вашей области у них было крупное имение «Терри-бони». Мы ездили с классом на экскурсию в ваш город и гид рассказывала, что когда Муравьёв-Апостол, ещё до восстания декабристов, женился на прекрасной молодой француженке, то привёз её в своё имение в N-скую область. Дело было весной, разлив реки, изумрудная трава, а вокруг буйно цвела сирень, розовая и белая. Целое море переливающейся сирени. От восторга француженка выкрикнула: «Терри бони!», что значит «Прекрасная земля!». Так и родилось новое название имения. Мы проезжали это место. Действительно, там висит табличка с таким непонятным названием. Ну вот, и чтобы не терять память о своём древнем роде, когда у ректора родилась дочка, родители решили оставить ей фамилию матери.

— Да… Вот не думал, не гадал познакомиться с дочкой декана, — проговорил Савва расстроенно.

— Да ты не бери в голову. Говорят, она уже не одному парню голову вскружила. Французская кровь, сам понимаешь, требует выхода энергии. Злые языки, — тихо зашептал Колька на ухо Савве, — утверждают, что она ходит в секцию авиаспорта, прыгает с парашютом. И всё это, чтобы доказать, что она не такая, как все.

Но тут внимание шепчущего Кольки привлекла необычайно тучная фигура ещё одного грузина, Джонни Консадзе, спортсмена, метателя молота, старшекурсника.

— Ты посмотри, Савва. Человек-гора! Сто сорок шесть килограммов живого веса! Представляешь? Откуда такие берутся?

— Да всё оттуда же, — съязвил Савва. — Ты лучше скажи, куда подевались наши кавказцы. Что-то их не вижу.

Савва обвёл глазами помещение.

— Гиви на спор пошёл с кем-то бороться в спортзал, а Нино с подругой Цицо охмуряют парней. Две красавицы-горянки в своих национальных костюмах. Представляешь, какой фурор они вызвали среди парней? Хочешь, пойдем посмотрим. Они в соседнем холле.

— Нет, не пойду. Сегодня вечер не мой. Сам видел, не везет. Одна бросила. Теперь хочешь, чтобы ещё две грузинки надо мной поиздевались?

Колька захохотал.

— Брось прибедняться! К тебе девчонки так и льнут. И Нино, видать, на тебя глаз положила. Ты пока с Гиви разговаривал, она с тебя глаз не сводила.

— Да откуда ты знаешь?

— А я что, слепой? — Колька опять засмеялся. — Идём к горянкам! Или ломаться будешь, цену себе набивать?

— Нет, Колян, сказано — сделано. Спасибо за приглашение, но я иду в общагу. Устал что-то за сегодняшний вечер.

— Ну, дело твоё.

Колька махнул рукой и, таинственно улыбаясь, пошёл искать горянок.

Савва незаметно вышёл из клуба. Свежий осенний ветер поднял скукоженную листву с земли и, покрутив над головой, бросил в лицо Савве вместе с ледяными крупинками снежинок. Закружившись в вальсе в ночном небе, первые в этом году снежинки не только охладили разгорячённое лицо Саввы, но и, как бальзам, пролились на его душу. Он стоял, подставив руки невидимым снежинкам, и пытался их поймать. Но снежинки легко и бесшумно кружились вместе с листвой в бесконечном танце и, попав на руки, тут же таяли.

«Вот чего мне не хватало», — вдруг подумал Савва. И он перестал чувствовать себя таким одиноким и чужим в этом огромном городе, среди скопища людей и развлечений. Обнявшись со снежным вихрем, Савва зашагал с ним, как со своей подружкой, поближе к новому дому.

Учиться в институте оказалось куда трудней, чем в школе. Нагрузка была такая, что после лекций, практики и семинаров Савва выходил словно выжатый лимон. Такое с ним случалось раньше лишь во время спортивных соревнований. А тут каждый день работа на износ. Не всякий выдержит этот дикий темп.

Савва сначала запечалился, чувствуя, что он ничего не успевает. Придёт в общежитие, ляжет на койку и молча лежит. Даже есть ему не хотелось. А потом отлежится и только возьмётся за книгу — вроде бы и поспать хочется. Пока готовит или ходит в столовую, набирается целая комната ребят. Тут уж не до учёбы. Галдят все, рассказывают друг другу, что за день приключилось. В общем, шум и суета. Волей-неволей Савва втягивался в этот процесс всеобщего хаоса и говорильни. И только друг Женька Вельяминов молча лежал на койке, о чём-то мечтая, улыбаясь себе и своим мыслям, или спал, закрывшись книгой.

В комнате подобрался разный народ. Молодые ребята вроде Саввы, только-только окончившие школу, парни после армии, поступившие в институт по льготному набору, и просто взрослые мужики под тридцать лет, отработавшие на производстве и решившие, что пора учиться. И не просто где-нибудь и чему-нибудь, а медицине; таких брали по направлениям почти без экзаменов.

Савва ни с кем кроме Женьки Вельяминова особенно в разговоры не вступал, держался особняком и на всё имел свое мнение. Видимо, ребятам эта его черта — рассудительность и неспешность в поступках и выводах — нравилась. За глаза он получил кличку «Старик». Сначала Савва сердился, когда его так называли. А потом привык и перестал обращать внимание. Странное дело, как только собирается коллектив хотя бы из трёх человек, сразу же начинает выстраиваться иерархия: кто главнее. И ничего с природой, видно, не поделаешь. Хоть какой век будет на дворе, но эта особенность людей, видимо, никогда не исчезнет. Сильный духом всегда будет первым. И, не замечая того, Савва стал неформальным лидером в комнате, где жили ещё двенадцать парней, многие из которых были старше и опытнее, чем Савва. Но что-то заставляло их видеть в нём лидера.

Среди этих молодых людей, разных и по уму, и по опыту жизни, а главное, по умению находить с товарищами общий язык, часто возникали стычки. Ребята притирались друг к другу и пробовали себя на прочность. Первым, кто захотел стать авторитетом для всех без исключения, был Пашка Закаминский. Огромный, двухметрового роста детина с широкими плечами, бульдожьим лицом и узким лбом. Носил Пашка тогда ещё редкую одежду: чёрную кожаную куртку, которая сидела как влитая на его огромных плечах, и такие же чёрные холщёвые брюки, зауженные книзу. В целом человек он был неплохой. Приехал из небольшого городка, что на Верхней Волге, где, видно, считался первым парнем. Нахватавшись от блатных различных повадок, Пашка и здесь считал себя первым. Но он не прошёл тест на смелость. Случилось так, что в их комнате в один из субботних вечеров осталось несколько человек. Савва, который не поехал к тётке, его приятель Женька, которому ехать было некуда, латыш Гамулис и Пашка Закаминский. Все остальные разъехались кто куда. Кто в театр, кто в кино, кто просто побродить по Невскому.

Савва специально остался, чтобы подготовиться к зачёту по анатомии в понедельник. Решил ни на что не отвлекаться, а как следует позубрить. Без зубрёжки анатомию не осилить. Никакой логики в этом предмете не было: названия костей, мышц, фасций и суставов нужно просто запомнить. А в человеческом организме их оказалось тысячи, и все нужно знать, да ещё и на латыни, знать их функциональное назначение, место расположения… В общем, как говорил заведующий кафедрой анатомии профессор Найдёнов Борис Иванович, сухонький и серьёзный старичок, кто сдаст анатомию — становится настоящим студентом.

Друг Женька, как всегда, лежал рядом и тихо сопел, заснув вместе с конспектом. У него была страсть спать при любых обстоятельствах. И это спасало его от многих неприятностей. Женька немного заикался, совсем незаметно, но когда особенно волновался, то говорить нормально совсем не мог. Сон его успокаивал, и он после сна мог говорить обо всём. Преподаватели считали, что он начинает сильно заикаться от волнения, и часто ставили ему тройки из-за сочувствия, на что Женька сильно обижался. Один раз он чуть не подрался из-за этого со старостой группы, когда тот сделал ему замечание: «Чего нас за дураков держишь? Когда не надо отвечать, ты ни разу не заикнешься, как отвечать — так сразу. А преподаватели потом на нас зло срывают».

Тем субботним вечером латыш что-то писал, склонившись над столом около окна. То ли конспект переписывал, то ли письмо домой строчил. Но видно было, что делал он это с удовольствием, так что кончик языка был высунут, а по лицу блуждала загадочная улыбка.

«Не иначе девчонке своей пишет», — подумал Савва, оторвав взгляд от книги и наблюдая, как Эдик старательно выводит что-то ручкой в толстой тетради.

Поскольку Савва лежал на койке за шкафом, он не видел, кто вошёл в комнату. Он услышал лишь чьи-то неуверенные шаги, топтание на месте и какое-то невнятное бормотание. «Наверное, Толик Корабел поддатый пришёл», — решил Савва и снова уткнулся в книгу. Но через пару минут громовой голос Пашки Закаминского поднял Савву с постели.

— Что же ты, с…а, делаешь? — орал Пашка.

Савва с Женькой выглянули из-за шкафа и обомлели. Какой-то хорошо одетый мужик лет тридцати пяти мочился прямо на кровать Пашки. Тот оторопело стоял рядом, не зная что делать, и лишь ругался матом. Латыш Эдик от удивления привстал из-за стола, тоже не зная что сказать, и шептал по-своему, качая головой: «Ай-яй-яй».

Савва недолго думая подскочил к мужику, схватил его за шиворот и подтолкнул к двери пинком, пытаясь выкинуть вон. Но не тут-то было. Мужик оказался крепким и жилистым. Развернувшись, он обхватил руками шею Саввы и как клещами стал сдавливать его горло. Савва захрипел, попытался поднять мужика над собой, но оторвать от себя не смог. Выручил Женька. Не раздумывая он так хватил мужика по уху, что тот словно в нокауте рухнул на пол около ног Саввы.

— Вот это хук! Молодец, Женька! — залопотал рядом Эдик, хваля Женьку, молчаливо стоящего над распластавшимся телом.

— Ты его часом не насмерть грохнул? — забеспокоился подошедший к ним сзади Пашка. — Вот гнида! Я задремал после ужина. Чувствую, что-то журчит, и мокро стало на груди. Смотрю — а он, поганец, на меня ссыт…

Пашка попытался даже долбануть лежащего на полу мужика. Но Савва не дал.

— Да ты сам-то со страху случайно не обделался?

И все трое громыхнули раскатистым смехом. Пашка обиженно отошёл.

— Я со сна не разобрал, а то бы убил гада!..

— Ладно, ладно, Паша. После драки кулаками не машут. Что с ним делать будем? — спросил, слегка заикаясь, Женька.

— А ты его водой из графина полей, может очухается?

И Эдик подал трёхлитровый графин с кипяченой водой. Савва со знанием дела вылил полграфина на голову лежащего. Тот заморгал, открыл глаза и спросил:

— Где я?

— В раю, — ответил Савва.

— Что-то рожа у тебя не ангельская, — проговорил мужик и, охая, попытался встать.

— Ты чего это здесь вздумал мочиться? Не в сортире же находишься!

— Мужики, извините… перепутал, — пробормотал тот и, придерживая раскрасневшееся от удара ухо, вышёл из комнаты.

— Кто такой? — спросил Савва. — На друзей коменданта не похож, вроде как и не студент…

— А это, наверное, аспирант из пятнадцатой комнаты. Их тут недавно троих человек поселили, — высказал предположение Эдик.

— Но не может же научный работник так пить и мочиться где придется, — высказал сомнение Савва.

— Может! Да ещё как может! — философски заметил Женька. — Я на них насмотрелся, когда готовился к экзамену на Каменном. Там у них общага для аспирантов и ординаторов. Бухали каждый день. А вечером чуть что — драка.

— Ладно, не будем судить строго. С кем не бывает, — заметил Савва. — А ты, Паша, когда спишь, рот широко не раскрывай, а то опять кто-нибудь перепутает с унитазом, — под общий хохот закончил Савва.

На этом инцидент был исчерпан, но его последствия не преминули тут же сказаться. Старостой комнаты единогласно был выбран Женька Вельяминов, освободив от этих обязанностей Пашу, самовольно назначившего себя на этот пост с первых дней вселения в общагу. Ну, а Савва укрепил свой авторитет лидера. Разные люди и по характеру, и по желанию учиться, и по пониманию смысла жизни собрались в десятой комнате, но силу и порядочность уважали.

Ещё одной яркой личностью в их комнате, да, пожалуй, и во всей общаге, стал Толик Корабел, прозванный так за свою привычку в поддатом виде убеждать собеседника, что без его участия ни «одна корабель» на Балтике не сходит «со стуапелей». Работал Толик до поступления в институт маляром на Выборгском судостроительном заводе, выпускающем маломерные корабли и катера. Сам Толик считал свою профессию главной в кораблестроении и доказывал, что если бы не он, все суда давно бы сгнили и пошли ко дну. Краски, мол, здесь нужны особые, свинцовые, и накладывать их нужно тончайшим слоем, один на один, на абсолютно очищенную и обезжиренную поверхность. Только тогда краска годами будет держаться, не поддаваясь коррозии даже от морской воды. И он, Толик, умеет это классно делать. На вопрос, зачем же он тогда пошёл в институт, Толик незамедлительно отвечал — отдохнуть. И пояснял: всю жизнь, мол, вкалывает — сначала в школе, потом в армии, затем три года после армии на судоверфи и так до тридцати лет. Устал. А тут ещё дело к женитьбе стало клониться. Вот он и надумал пойти в институт, чтобы отдохнуть, прежде чем рабочее ярмо снова на шею надевать и опять пахать и пахать, уже не за себя, а за жену и «короедов», как он ласково называл своих будущих детей. Вот и решил взять тайм-аут на несколько месяцев.

Видно, Толик совсем не шутил. На занятия он почти не ходил. С утра оставался лежать на койке, тогда как все торопливо отправлялись на занятия. На чей-нибудь вопрос: «Чего, Толян, опять не идёшь?», он степенно отвечал, поправляя чёрные густые усы:

— Почему же? Пойду. Только позже. Нельзя же всем в одно время толкаться по комнате.

И умиротворенно следил, как суетились его товарищи. И удивительное дело, при всех своих опозданиях и почти полном пренебрежении к подготовке домашних заданий Толик успевал практически по всем предметам. Помогала ему феноменальная память. Услышав что-либо на лекции или на практических занятиях, он мог с лёгкостью воспроизвести всё при зачете. Особенно Толику нравилось, когда кто-то из ребят учил задания вслух. Тут Толик, лежа поверх одеяла на кровати, просил:

— Читай погромче, а то я плохо слышу!

Иногда он задавал какой-нибудь вопрос, и если получал на него ответ, радовался как ребенок. Случалось, что Толик пропадал на несколько дней кряду. Видно, запивал, но, не желая показываться в таком неприличном виде, ночевал у дальних родственников или знакомых. После таких срывов Толик долго отлёживался, но водку не пил, выхаживаясь пивом или лимонадом. Толик любил «Крем-соду», брал по целой коробке и потом блаженно потягивал лимонад из горлышка.

Толик почти всегда был при деньгах и одалживал нуждающимся до стипендии, а если было трудно, то мог ждать и больше. Но всегда напоминал при случае:

— Ты это… Не забыл, что должен?

И убедившись, что должник всё помнит и скоро отдаст, успокаивался, шёл к кровати и с блаженством на лице растягивался во всю её длину.

С Саввой Толик дружил и уважал его за твердость убеждений, за несуетливую манеру поведения, так не свойственную молодёжи.

— Старик! Садись рядом. Хочешь пивка? А может, лимонаду? — предлагал Корабел. — Давай поговорим за жизнь, как говорят в Одессе.

Савва садился, с удовольствием рассматривая этого большого и сильного человека с вечно растрёпанной кудрявой головой и трёхдневной щетиной на лице. Ему импонировала неспешная манера Толика разговаривать и вежливое обращение со всеми. Толик никогда не ругался матом, даже в сильном подпитии. Он только и мог сказать из ругательного: «Маткин берег!»

— Вот ты не бегаешь, Савва, как все и везде успеваешь? Мы с тобой родственные души. Только в отличие от тебя я врачом не хочу стать. Вот отдохну от жизни и снова к кораблям. Может, ко мне махнем, в Выборг? Работу тебе помогу найти какую захочешь! Меня на верфи уважают, к совету прислушиваются. А то ко мне в бригаду, будем вместе корабли обновлять? Хорошо у нас, особенно весной. Ты стоишь на борту катера, чайки кричат, синее небо и запах краски, и цветущая сирень на берегу! Нет, Старик, не променяю эту работу ни на какую другую.

— Толян, а зачем же ты тогда чужое место в институте занял? Всё равно учиться не будешь, уйдёшь, — искренне удивлялся Савва. — Может, кто другой хорошим врачом бы стал, а ты не дал.

— И правильно сделал. Если бы хотел, то поступил бы так же, как я. Я как волки в лесу, слабых убираю. Плохого маляра ещё можно себе представить, а плохого врача не должно быть. Учти, Старик, учти, — напутствовал Толик Савву и постепенно засыпал, блаженно улыбаясь во сне.

Совершенно другим был Петька Шпаченко, хлопец с Украины. Попав в большой и шумный город, он никак не мог найти своего островка в море соблазнов и развлечений. Петька пустился во все тяжкие. Нет, он не пил, не хулиганил. Он просто уходил на целый вечер в город, возвращался поздно, когда вся комната уже спала. Утром, как и все, Петька вскакивал и шёл на занятия. Но занятия и всё, что было связано с учёбой, его не особенно волновало. Он вяло участвовал в практических занятиях, а на лекциях и вовсе откровенно спал. Но как только наступал вечер, Петька преображался. Одевал свой лучший костюм, чистил до блеска ботинки, приглаживал стоящие ёжиком русые волосы и уходил.

Где он бывал никто не знал, могли только догадываться по его отрывочным фразам типа:

— Я никогда не думал, что японки такие красивые.

— Это почему? — спрашивал кто-то ради смеха.

— Сегодня на Невском около Гостиного их целая группа вышла из автобуса: юбочки коротенькие, ножки точёные, а личико как у куколок…

И сразу же замолчал, увидев сальную улыбку на лице Толика Корабела. Или вот ещё:

— Был вчера в «Метрополе». Представляете, салфетки на столах крахмальные и в меню настоящий украинский борщ…

— А у них там и щи русские суточные есть, — встрял, как всегда, в разговор Толик. — Я там не раз обедал. После получки с ребятами завалимся, бывало, на весь вечер. Кухня там отменная, с царских времён повара работают. Одна беда — без галстука и рубашки не пускают. Так мы прежде чем зайти в ресторан, шли в Гостиный Двор и галстуки покупали, а кто и рубашку. Переодевались в туалете — и вперёд…

Толик расправлял усы и блаженно улыбался. Петька же замыкался и больше ни о чём не говорил. Существовал он замкнуто и ни с кем не общался.

Как-то в один из дней у Саввы отменили лекцию из-за болезни профессора, и Савва, поскольку он жил на территории института, решил полтора часа побыть в общаге. Каково же было его удивление, когда он там застал невинно лежащим на койке не Толика Корабела, а Петьку Шпаченко. Петька лежал на кровати поверх серого шерстяного одеяла и глядел в потолок. Он даже не отреагировал на входящего Савву. Посмотрев на лицо Петьки, Савва всё понял — у парня серьёзные переживания. Но, как было принято у них в комнате, никто не лез в душу друг друга. Если кто-то хотел что-то сказать, говорил сам. Савва прошёл к себе за шкаф, достал учебник анатомии и хотел было начать читать, как послышался голос Петьки.

— Старик, это ты?

— Я…

— Можно я поговорю с тобой?

— Говори. У меня отменили лекцию, вот пришёл отдохнуть.

— Хорошо. Ты только слушай и не перебивай меня, — попросил Петька, всё так же лёжа на своей кровати и глядя в потолок.

— Без проблем, — ответил Савва.

— Понимаешь, я родился в маленьком городке Винницкой области, там же окончил школу с золотой медалью. Летом помогал родителю в колхозе, зимой работал на своём подворье. У нас три коровы, четыре порося, с десяток-полтора молодняка. Куры, гуси, даже индеек одно время держали. Работы много. Я помогал как мог батьке с мамкой. Я у них один, больше некому. Мать в школе училкой работает в начальных классах, а батя тракторист на «кировце», пашет и сейчас. Достаток в доме полный: галушки, борщ, мясо любое круглый год. А я есть не хочу. Понимаешь?

Савва промолчал. После паузы Петька продолжил:

— В девятом классе я твёрдо решил уехать от всего. Стал думать куда. И решил, поеду в Ленинград — город европейский, бывшая столица царской России и, наверное, там всё не так, а совсем иначе, чем в других городах. В десятом классе у нас была специализация по медсестринскому делу, я туда и записался. Заинтересовался медициной, стал книги читать, родители выписывали журнал «Здоровье». Там и попалось мне объявление о наборе в этот институт. После окончания школы подал заявление, сдал один экзамен — физику, и меня зачислили. Вот я и в Ленинграде. Мне и нравится, и не нравится в этом городе. Богатый и ухоженный Невский и трущобы в ста метрах от него, как во времена Достоевского. У меня было такое впечатление, когда я первый раз туда попал, что сейчас из подворотни выбежит Раскольников с топором в руках. Жутко мне стало. Рядом красные флаги, годовщина Октябрьской революции, жизнь кипит, машины снуют туда-сюда. А тут время словно остановилось. Часы уже давно везде пробили полдень, а на тех часах ещё глубокая ночь… Или вот ещё картинка. Ресторан «Метрополь», где все сияет чистотой и порядком, и тут же на Садовой — рабочая столовая: грязно, еду есть невозможно, стакан с компотом взял, а там муха плавает, представляешь? Я его в руках не смог держать, выбросил. А потом целую неделю у меня тошнота подступала, как только я видел стакан с компотом в студенческой столовой. В общем, в книгах, газетах, кино — одно, а в реальной жизни — другое. Понимаешь, Савва, не могу я так больше! Учиться одному, а делать другое. Решил бросить учёбу. Жизнь хочу посмотреть. Пойду в армию для начала, а потом видно будет. Может, в медицине я лишний…

— Ты это серьёзно? — спросил Савва.

— Куда серьёзнее. Отцу уже написал письмо, жду ответа.

— Ну ты даешь! С таким трудом поступить и отказаться от учёбы ради неясного принципа — не знаю жизни, мол, хочу посмотреть. Как-то не очень даже смешно!

— Поэтому никому, кроме тебя, и не рассказываю, — ответил Петька и после недолгого молчания задал вопрос: — Значит, и ты против?

— Да нет, если ты для себя всё решил и всё просчитал и другого выхода не видишь, то поступай, как решил. Что мне быть против? Дело хозяйское.

На этом их разговор прервался так же внезапно, как и начался. Петька снова лёг на кровать и уставился невидящим взглядом в потолок, словно там было написано нечто такое, от чего зависела его судьба.

Савва сел на кровать, достал учебник и задумался: а он сам на своём ли месте? Учёба давалась ему нелегко, не то что в школе. Объём был больше, но самое главное, что он не был готов к такой разнообразной информации морально. Столько специфических предметов, даже иностранных языков и то два: английский и латынь, не говоря уже о таких дисциплинах, о которых он даже не слышал: биоорганическая химия, анатомия человека, философия, психоанализ. И везде всё новое, необычное для восприятия. Он даже иногда думал о том, что все эти дисциплины лишние, не нужные, может, кроме анатомии да латыни, без которых медицина никак не обойдется. А вот зачем столько часов отводится философии, этике, эстетике, он не понимал. Ему казалось, что это искусственные дисциплины в медицине.

Ну зачем ему знать так много про марксизм и ленинизм, работы Канта и Гегеля, сравнивать их друг с другом. Чертовщина какая-то. А сколько времени отнимает. Правда психоанализ, который сперва ему очень не понравился, стал понятней, когда лекции начал читать очень старый, можно сказать вынутый из нафталина, профессор Чистович. Этот рафинированный интеллигент старой петербургской закалки читал лекции очень интересно. Он даже их не читал, а скорее рассказывал историю психоанализа. О том, как родилась идея психоанализа в молодых умах студентов Венского университета в конце прошлого века, среди которых были он и его друг Зигмунд Фрейд. О том, как они длинными вечерами, сидя в кафе или пивной Вены, обсуждали эту теорию и пришли к выводу, что все в мире поступки человека имеют мотивацию.

Чаще всего она возникает в детском возрасте, а потом преследует человека всю жизнь. Тогда Савва толком не понимал слово «мотивация», он его связывал со смыслом слова «мотив», но что оно значит, точно и не знал. Много чего не знал тогда Савва Николаевич. И его учёба, трудности учёбы в институте были той основой, которая в конечном итоге выплавила из грязной руды житейских пристрастий и привычек золото образованности и интеллигентности.

Но образование далеко не синоним интеллигентности, а тем более — интеллекта. Это понимание пришло к Савве значительно позже. А пока он осиливал труднейший период из всего его жизненного пути: уроки, которые преподносила сама жизнь и которые нужно было вколачивать в голову палками. Упорство — вот что нужно любому студенту, чтобы учиться. Без него нечего и думать, принимая решение поступать в институт.

Лекция по психоанализу началась ровно в четырнадцать часов в большой аудитории, рассчитанной на несколько сотен человек. Набралось около тысячи. Зал был переполнен. Приходили студенты старших курсов, преподаватели не только из своего, но даже из других вузов. Шутка ли — лекцию читает один из друзей Фрейда, профессор Чистович.

— Друзья! — начал свою лекцию учёный. — Мы сегодня много говорим о роли сознательного, коры головного мозга, и бессознательного, его подкорки. Кто-то предпочтение отдаёт инстинктам, ссылаясь на учение Фрейда, кто — разуму человека, оперируя трудами академика Павлова. Но вот вам в качестве примера сегодняшний случай. Смотрите, а выводы сделаете каждый сам, без подсказки. Прошу…

С этими словами мэтр пригласил на сцену аудитории доктора, сотрудницу кафедры. Та рассказала о пациентке, которая страдает расстройством психики. У неё во время сеанса гипноза на команду «поднять руки над головой и задержать» руки действительно задержались. И вот уже месяц пациентка не может их опустить. И никто из врачей не может ничего сделать. Пациентка, молодая женщина, страдающая неврозом, от которого, собственно, и лечилась гипнозом, никак не может опустить руки. Сегодня мы продемонстрируем её вам. Вы сможете задать ей вопросы, но просьба делать это тактично, чтобы не нанести дополнительного вреда. Женщину зовут Виолетта Эдуардовна. Она согласилась на данный показ медицинской аудитории исключительно из-за желания помочь науке.

Зал притих. Такое зрелище для советских студентов было необычным и по форме, и по содержанию. На сцену ввели симпатичную женщину в красивом розовом халате из атласного шёлка. Она была хороша собой даже без макияжа и косметики. Поднятые вверх руки как-то не очень взывали к жалости. Напротив, выглядела женщина весьма импозантно, и если бы не «руки вверх», то ничего особенного в её появлении на сцене не было бы. Студенты начали задавать вопросы. В основном они были такие: правда ли, что вы не можете опустить руки?

Тогда Чистович, переговорив с пациенткой, пригласил на сцену двух впереди сидящих молодых людей, парня и девушку. Они вышли на сцену и по просьбе профессора попытались опустить женщине руки. Однако напряжение мышц конечностей у больной было настолько сильным, что молодой человек почти повис на руке, но так и не опустил её.

— Ну вот, видите! Житейски редкий, но не единичный случай каталепсии мышц верхних конечностей, — констатировал ситуацию профессор Чистович.

После того как утих шум и гомон, профессор поднял руку.

— Господа студенты!

По залу пробежал шепоток, и профессор поправился:

— Извините. Товарищи студенты! Сейчас я попытаюсь с согласия пациентки провести эксперимент по освобождению её от этого ужасного состояния за счет более сильного психоэмоционального воздействия.

Они опять о чём-то стали разговаривать между собой: старый мудрый профессор и молодая красивая женщина. Видимо, консенсус был найден. Женщина согласилась на эксперимент.

— Прошу идеальной тишины и никому не вмешиваться в эксперимент, — предупредил профессор.

Он подошёл к своему молодому ассистенту и что-то прошептал ему на ухо. Тот удивлённо поднял брови, но, ничего не сказав, кивнул головой, мол, задание понял.

— Начинаем эксперимент, — провозгласил профессор Чистович.

Ассистент подошёл к молодой женщине и начал медленно поднимать, взявшись за ткань, полы её халата. Обнажилась сначала одна, потом другая миниатюрная ножка в красивых туфельках и прозрачных телесного цвета капроновых чулках. Лицо пациентки стало напряжённым, на щеках появился яркий румянец. Чистович удовлетворенно кивал головой, и ассистент поднимал халат всё выше и выше. Вот уже показались коленки, халат поднялся выше колен и затем появился предел, за которым заканчивались чулки и начинались собственно бёдра с трусиками. Профессор вдруг сосредоточился на лице пациентки и громко скомандовал:

— Поднимите халат ещё выше!

Голос старого профессора прозвучал достаточно резко и сухо. Ассистент, выполняя указание, стал поднимать халат выше, но тут случилось чудо — женщина, охнув, опустила руки, прикрывая ими срамные места, как это делали все женщины мира при внезапном оголении. Зал замер и какое-то время изумлённо молчал, не веря своим глазам. Через минуту раздался шквал аплодисментов. Женщина, наконец придя в себя, схватила полы халата в освободившиеся руки и убежала со сцены. Зал неистовствовал.

После бури эмоций профессор Чистович опять поднял руку и пояснил:

— Я очень рисковал, проводя этот эксперимент. Но, слава богу, всё прошло по задуманному мной плану. Собственно говоря, ничего в этом сверхъестественного нет. Просто сигнал одного центра в головном мозге был подавлен и перекрыт более сильным сигналом из другого центра мозга. И это наглядное подтверждение теории психоанализа.

После таких уроков Савве хотелось учиться медицине. Но всё равно учёба давалась с большим трудом. Савва перестал ходить в кино, забыл про тётку, всё свободное время он посвящал зубрёжке латыни, анатомии, каких-то невозможных названий из органической химии. Даже безымянного кота в общежитии кто-то предложил назвать «Фенилпергидрофеналтреном». Кличка прижилась, и каково же было удивление преподавателя биохимии, когда кто-нибудь из общежитской братии безошибочно выговаривал это немыслимое для простого смертного слово.

А ещё Савва приспособился учить домашнее задание в библиотеке. Институтская библиотека работала до девяти вечера, и Савва после занятий бежал в студенческую столовку, а затем без отдыха шёл в библиотеку. В тишине читального зала, обложившись книгами, он тихо кимарил после прочтения первых же страниц. Его мозг автоматически отключался, и Савва, сидя за столом, отдыхал. Так проходило минут тридцать, а может, чуть больше. Потом Савва очухивался и начинал по-серьёзному штудировать заданную тему.

Трудные места Савва оставлял на потом. Он изобрёл свой способ, как с ними справиться. Для этого Савва выходил в коридор и обращался к знакомым, а иногда и не очень знакомым студентам. Мол, вот прочитал про функцию мышцы latissimus dorsi, а не пойму всё же, как эта мышца функционирует. И начинал говорить о ней первое, что придёт в голову. Как правило, у его собеседника была другая трудная проблема, а с этой сложностей и неясностей не было, и тот охотно делился своими знаниями. Так с миру по нитке Савва собирал нужный ему материал.

Эта тактика и потом много раз его выручала. Психология человека общеизвестна — никто не хочет выглядеть дураком. Прикидываться дураками могут себе позволить лишь избранные. Они-то знают, кто они на самом деле, но проще и, главное, полезнее для себя иногда косить под дурилку. Какой спрос с блаженного и что он понимает? Примерно так рассуждает большинство считающих себя умными.

Понять эту простую истину доводится не сразу. Никто осознанно в молодые годы не признáет себя недоумком. Наоборот, каждый пытается доказать, что он исключительный человек, не такой, как другие. Это правильно. Было бы совсем плохо, если бы молодёжь, не успев побурлить, побуянить, превращалась в зрелых стариков. Но были исключения. Не зря, видно, Савва получил своё легендарное прозвище «Старик».

Так или иначе, Савва успешно прошёл все подводные течения первого семестра, самого трудного для всех начинающих студентов, неожиданно для многих первым получил зачёты и досрочно вышёл на первую в жизни сессию.

В их комнате из тринадцати человек только трое имели шанс вовремя пойти на сессию; среди них был и вечно спящий в обнимку с книгой староста Женька. Сохранились шансы получить зачёты по всем предметам и у Петьки Шпаченко, но тот почти перестал посещать занятия, уходил по вечерам, а днём всё чего-то ждал, лёжа на койке и глядя в потолок. Последним декабрьским днем, когда Петька, как всегда, вечером ушёл, в комнату кто-то постучал.

Вошёл крепкий мужчина с красным от мороза лицом. Он поставил на пол огромный чемодан, перевязанный бельевой веревкой, и скинул со спины вещевой солдатский мешок.

Поздоровался.

— Здорово, хлопцы. Я к Петру Шпаченко в гости. Батька я его. Здесь он живет?

— Здесь, здесь, проходите.

Кто-то из ребят схватил чемодан и едва смог оторвать его от пола.

— Он у вас, что, камнями набит?

— Ни, хлопцы, не камнями — салом.

Ребята подумали, что мужик шутит, пригласили и предложили раздеться.

— Нэ бачу, а иде же Петро? — снимая свое короткое драповое пальто и такую же кепку, поинтересовался Шпаченко-старший.

Ответил Валерка, вертлявый и вечно угодничавший всем парень из Ярославля, единственный сын интеллигентных родителей. Его отец занимал какой-то большой пост в горисполкоме, а мать работала преподавателем в институте сельского хозяйства. Именно он первым ринулся спасать имидж Петьки:

— Вы знаете, Петька сейчас, наверное, в библиотеке, — и он для верности посмотрел на часы. — Ну да, время ещё детское, будет сидеть допоздна, пока не выгонят, — без тени смущения врал Валерка.

— Это хорошо, пусть учит, — сказал отец, не зная куда идти.

— Вот его койка, располагайтесь, — Валерка указал на кровать Петьки.

Пока отец Петьки обвыкал в новом месте, ребята собрались за шкафом у Саввы и шёпотом решали, что делать.

Мужчина спросил у ребят, где туалет, и вышел. Ребята заспорили, что говорить отцу.

— М… м… может, не стоит врать? Сказать как есть? — предложил Женька.

— Да ты что, он же убьёт Петьку, ты посмотри, у него кулак с мою голову, — возбужденно запричитал Валерка. — Ни в коем случае. Будем держаться моей легенды — Петька в библиотеке, а там пусть сами между собой разбираются, когда придёт.

В комнату вернулся отец Петьки, посмотрел на стол, где стояли закоптелый одинокий чайник и графин с водой. Минуту подумал, а потом скомандовал.

— А ну, хлопцы, давай к столу. Тут у меня кой-какие харчи с собой взяты, вместе и поужинаем. Не возражаете?

— Сейчас мигом чайник согреем, — бросился было к столу Валерка.

— Ни хлопчик, не торопись с чаем. Мы чего-нибудь другого покушаем и попьём.

И Шпаченко-старший стал выгружать из чемодана всякую вкуснятину, расставляя её на столе. Чего только тут не было: белоснежное и мягкое, как масло, украинское сало, целая громада тушеного гуся, вяленая рыба, самодельная колбаса. От запахов у ребят потекли слюнки. Самодельные консервы с курицей, вареники, трёхлитровая банка со сметаной, в которой ложка стояла, и ещё бог знает какие печенья и варенья украинской кухни. Подлинным украшением стола стала литровая бутылка знаменитой горилки, чистой и прозрачной, как слеза ребёнка. Но особенно удивило Савву появление на столе двух небольших полосатых арбузов. Отец Петьки порезал их ножом на небольшие ломтики и сложил на тарелку.

— Это на закуску, — добавил он.

Арбузы как арбузы, только на разрезе они оказались не красными, а зеленоватыми с небольшими семечками. «Странные какие-то», — подумал Савва, не подозревая, что это солёные арбузы, идущие только на закуску, как на Руси испокон веков использовали солёные огурцы.

— Ну что же, семеро одного не ждут, — посмотрев на часы, сказал отец Петьки. — Давайте, налетайте, — и он показал на стол.

Студент есть студент, он всегда голодный, даже если у него в карманах водятся деньжата. Недосуг бывает не только что-то купить, но и есть купленное. Но если денег и вовсе нет, то голод становится для студента вечным спутником.

Двенадцать молодых и здоровых парней ринулись к столу и через десять минут от съестного почти ничего не осталось. Мужчина почесал затылок и снова стал выгружать из чемодана всё, что было отложено про запас. Снова появилось сало, какие-то лепёшки, банки с вареньем, несколько кругов копчёной колбасы и даже пучки зелёного лука. Петькин отец разложил еду по столу и решил инициативу застолья взять в свои руки.

— Хлопцы, заморили червяка и будэ! Сейчас переходим к еде. Первым делом нужно попробовать вот это, — он показал на бутылку с горилкой.

Толик Корабел тут же подхватил предложение:

— Правильно, батько, дозвольте мне разливать, а то тут есть ещё молодые, которым пить мама не разрешала.

Толик стал разливать горилку в стаканы и чашки. Наполнив всю поставленную на стол посуду, он внимательно пересчитал — тринадцать бокалов. Затем поднялся и сказал:

— Теперь разрешите мне, так сказать от общественности, произнести тост.

Все дружно поддержали. Он поднял стакан с горилкой и попросил тишины, постучав ножом по краю тарелки.

— Друзья, я хочу от всех нас поблагодарить Шпаченко-старшего за такой шикарный стол и праздник, который он создал для нас сегодня. Хочу пожелать от всех здоровья вам и поблагодарить вашу жинку.

И под громкие возгласы «Спасибо, спасибо!» опрокинул стакан в себя. Ребята последовали его примеру.

Савва, почти не пивший спиртного, поддавшись общей эйфории праздника, тоже выплеснул внутрь себя полстакана самогона. На удивление, огненная вода лишь слегка обожгла слизистую рта и пищевода и плавно влилась в сытый желудок.

Взяв со стола кусок зелёного арбуза, Савва надкусил и тут же положил обратно. Но другие с большим удовольствием хрумкали кусочки арбуза, похваливая засолку и хозяйку.

— Ни, хлопцы, ни, — запротестовал Шпаченко-старший. — Засолка и горилка моих рук. Жинок к этому делу ни в коем разе нельзя допускать, дело тонкое. Вот пампушки или варенье — их дело, если и пересластит, хуже не будет, — под хохот ребят закончил он и скомандовал, — Ну, хлопцы, ещё по одной.

Толик тут же разлил по посуде. После второго тоста последовал третий и четвёртый, пока не показалось пустое дно бутылки.

— Хорошие вы, хлопцы, дружные, смотрю. Если и Петька мой такой же стал, любо мне, браты, любо. Ну что его всё нет и нет?

Он снова посмотрел на часы:

— Почти двенадцать. А что, у вас библиотеки до полуночи работают?

— Да, вы, папаша, не беспокойтесь, — попытался успокоить отца Валерка, — он же в центральной библиотеке, оттуда больше часа добираться. Мне не верите, вот спросите его. Правда, Старик? — и он обратился к Савве.

Савва кивнул головой, но ничего не ответил. Врать ему было стыдно. Тем более что он догадывался, где сейчас Петька. В это время дверь в комнату отворилась и показался сам Петька. От увиденной картины у него округлились глаза — удивление, радость и волнение одновременно блуждали по его лицу.

— Здравствуй, батько! — выдавил наконец он из себя. — Как добрались?

— Здравствуй, сынок! Как видишь, хорошо. И хлопцы у тебя хорошие. Встретили, угостили. Ждали тебя, а тебя всё нет. Где гуляешь, сынко?

— Я тебе всё объясню, батько… Сейчас разденусь и всё объясню…

— Раздевайся, раздевайся. Есть о чём поговорить…

Тут он повернулся к ребятам:

— Хлопцы, у меня к вам просьба. Оставьте нас одних на полчасика. Мы поговорим по душам, а потом подходите.

— Нет вопросов, — ответил за всех опьяневший Валерка. — Это мы сейчас мигом организуем.

И он стал всех выгонять из комнаты. Ребята, оценив ситуацию, молча вышли в коридор и разбрелись кто куда. Савва, накинув куртку, вместе с Женькой вышёл на свежий воздух. Они прошлись по аллее, согретые алкоголем и хорошим ужином. Им казалось, что дыхание Балтики и кружившиеся в воздухе снежинки тихонько охлаждали их разгорячённые лица. Ребята долго ходили то по одной, то по другой аллее пустого парка, горячо споря о Петькиной судьбе. Женька упорно считал его дураком.

— Ты подумай, Старик! Учиться на отлично — и бросить институт! Ради чего?

— Жизнь посмотреть!

— А это разве не жизнь, что мы живем? Это что, кино?

— Но ему хочется другую жизнь познать, чтобы потом не жалеть о зря прожитых годах, неправильно выбранной профессии, — возразил Женьке Савва.

— О выборе профессии мы все, может, когда-нибудь пожалеем, — не согласился Женька, слегка заикаясь от волнения. — Ты думаешь, я правильно выбрал профессию или ты?

— Нет, не думаю, — ответил Савва.

— То-то и оно, что никто не знает. Мы так решили потому, что кто-то нас этому надоумил. Что, не так?

— Да так, Жека, так! Только у Петьки другое. Он вообще хочет жизнь посмотреть, в широком смысле.

— «В широком смысле», — передразнил Женька. — Да ни в каком смысле он ничего не хочет. Вбил себе в голову, что жизнь прекрасна и удивительна где-то там, — Женька показал рукой в сторону шумного города. — Сельский мальчик, начитался книжек, насмотрелся кино. «Иван Бровкин в армии», «Иван Бровкин на целине»… Вот тебе и пожалуйста. «Хочу другой жизни!» А другой жизни нет, она у всех разная, но в целом одно и то же.

Савва слушал и не узнавал своего друга. Этот тихий молчаливый парень, оказывается, настоящий философ. И Савва тогда, кажется впервые в жизни, дал себе слово никогда не судить о человеке по внешнему виду, а только по поступкам. А помогли ему в этом, как ни странно, Женька и Петька Шпаченко.

Сколько они гуляли и спорили — неизвестно. Вернулись в комнату, когда все уже спали. Тихо раздевшись, они тут же уснули мёртвым сном.

Утром все разбежались по своим студенческим делам, оставив в комнате спящих валетом в одной койке батьку с сыном. Больше они никогда уж не встретятся все вместе. Только Савва ещё раз случайно встретит Петьку у деканата через пять лет, когда перейдет на шестой курс. Он даже сначала и не узнает его. Крепко сбитый парень с небольшим шрамом на хорошо выбритом волевом лице. Тот первый узнал его.

— Старик, что не здороваешься? Зазнался?

— Привет! — оторопело отозвался Савва, и лишь потом они обнялись как старые приятели. — Извини, не признал. Настоящий мужчина! Даже шрам… Откуда?

— Долгая история. Да и ты не отстал. Смотри, живот так и прёт!

— Это не живот, а комок нервов, — отшутился Савва. — Что ты делаешь в деканате, Петро?

— Да я решил восстановиться. Дурак дураком был, когда уходил. А теперь вот бегаю со справками.

Петька потряс какими-то бумажками, зажатыми в кулаке.

— Ты извини, Старик, у меня времени сейчас в обрез. Давай встретимся вечерком. Ты где живешь?

— На Кирилловке, комната 267.

— Там рядом есть какая-нибудь приличная кафешка или ресторанчик? Неудобно старым друзьям в общаге встречаться, — как бы прокомментировал Петька своё желание встретиться на нейтральной полосе.

— Рядом точно ничего нет.

— А давай в кафе «Экспресс», напротив Московского вокзала. Знаешь это место?

— Знаю. Не раз там бывал.

— Тогда договорились. Ровно в семь. Идёт?

— Идёт.

Они хлопнули друг друга по рукам и разошлись, как оказалось, навсегда. Савва пришёл в назначенное время и примерно с полчаса бродил по залу в поисках друга. Но тот так и не появился. Что было тому причиной, так и осталось тайной. Но, видно, что-то очень серьёзное и непреодолимое встало на пути упрямо идущего по жизни хохла Петьки Шпаченко, если он не выполнил своего обещания. Савва не встречал более упрямой нации, чем украинцы. Может благодаря этому они и остались украинцами — южными славянами со своим певучим языком, своими обычаями и своей неповторимой культурой. Кто только ни пытался завладеть Малороссией: польские ляхи, литовские рыцари, шведы, немцы, всех и не упомнишь. Даже старший брат — Большая Северная Россия — и та считала нужным взять непокорных украинцев под свою высокую руку. Тем пришлось согласиться, выбирая из двух зол меньшее, но всё равно они продолжали упрямо добиваться независимости.

И все же Савве Николаевичу удалось ещё раз если не встретить, то увидеть Петьку на экране телевизора. Это было совсем недавно. На Украине разразился очередной политический скандал. На майдане собрались противники и сторонники президента Кучмы. И среди митингующих крупным планом показали лицо одного из ораторов. Это был не кто иной, как Петька Шпаченко. Диктор подтвердила, что от южных областей Украины за отставку президента будет выступать один из лидеров националистов Петро Шпаченко…

Но это было потом, через много-много десятков лет. А тогда, в день их последнего общения в комнате на Куракиной даче, они были молодыми, едва оперившимися студентами-медиками, ищущими себя, свое место под небом, ничем не разделённые, кроме личных устремлений. Тогда Петька Шпаченко показал всем им, что он имеет право на свой выбор, как ему шагать по этой Богом отмеренной жизни.

Валерка потом рассказал, что когда все вышли из комнаты, он подслушивал, что там происходило. Петька остался с отцом, и они долго о чём-то спорили, но не на русском, а на украинском. А потом батька, видимо, не сумев переубедить упрямого сына не бросать институт, перешёл к последнему аргументу — стал бить Петьку. Бил долго, выдернутым из штанов огромным ремнём, повторяя с каждым ударом:

— Будишь вучиться? Будишь вучиться?

Петька тихо стонал от боли, но молчал. Устав бить, отец сказал:

— Будь по-твоему. Забирай завтра документы и айда в армию. Пусть они тебя, дурака, теперь вучат…

Савва Николаевич лежал на больничной кровати и долго вспоминал все подробности того случая с Петькой Шпаченко. Почему эта история запала ему в душу и пришла на память именно сейчас? Он объяснить не мог. До тех пор, пока не включил телевизор.

На экране возникла небритая физиономия известного политического обозревателя с грузинской фамилией. Более оголтелого русофоба Савва Николаевич не встречал. Поморщившись, он переключился на другой канал, но там тоже замаячило не менее неопрятное лицо другого политолога с нерусской фамилией. Савва Николаевич стал переключаться на другие каналы, но везде на него смотрели лица нерусской национальности. Казалось, они заполонили всё телевизионное пространство. Это была словно гигантская комариная куча, сбившаяся в тёплом и сыром месте, как бывает среди холодного лета в преддверии наступающей жары и солнечной погоды, убивающих кровососущих насекомых. В предчувствии своей гибели мириады гнуса сбиваются в кучи, празднуя свою мнимую долговечность…

Савва Николаевич не имел ничего против лиц любой национальности. Пусть там будут самые талантливые, самые продвинутые и самые независимые люди. Но от того, что он видел на экране, кидало его в дрожь. Он перестал смотреть телевидение, которое казалось ему теперь кривым зеркалом существующей действительности и от которого можно было ждать любого подвоха: в любую минуту, в любой передаче. И от этого на душе Саввы Николаевича скреблись тоска и уныние.

Из всех передач Савва Николаевич теперь смотрел лишь те, где ничего не говорилось о политике и политиках. Он терпеть не мог всевозможные шоу, а особенно слушать шоуменов. Это было выше его сил. Русская речь в их устах передёргивалась и коверкалась, словно в ответах учащихся спецшколы для слабоумных. Надрывные голоса, деланные физиономии, нелепые вопросы и ответы — и всё это на фоне какого-то убийственного смеха. Смех, кажется, пропитал стены всех студий телевидения и стал таким же зловещим, как когда-то страх сесть в тюрьму за инакомыслие. Смех стал новым фоном, на котором ссорятся политики, убиваются невинные люди; со смехом замерзают целые города и посёлки, падают самолёты, спивается молодёжь, роются в мусорных бачках бомжи, умирают от СПИДа дети. А нищие старухи стоят с протянутой рукой у суперсовременных магазинов, полных продуктов. Конечно, смех не сопровождает выступление важного политика или траурную процессию. Вовсе нет! Но он подспудно присутствует везде, стоит лишь переключить канал, чтобы попасть в стихию, где все хохочут, показывая вставные, ровные и белые, зубы. Смехачи стали неотъемлемой частью телевидения. Уже и речь президента не воспринимается серьёзно, так как за минуту до его выступления очередной смехач травил анекдоты в течение полутора часов по всем каналам.

Смех превратился в героин, который закачивают через телевидение всё в бóльших и бóльших дозах. Народ стал привыкать и сам требовал увеличения дозы смеха. Рейтинг смехачей зашкаливает за мыслимые и немыслимые проценты. Идеологи смеха потирают от удовольствия руки. Вот она — демократия! Демос требует смеха, и он его получает. Народ устал от серьёзных каждодневных забот, ему подавай что-нибудь попроще. Смеха ему, смеха, больше смеха!

Но кому как не ему, профессору медицины, известно, что любое психическое расстройство начинается со смеха. В припадке безумия со смехом шизофреник убивает очередную жертву, долго раскаиваясь потом в содеянном. С улыбками и смехом американские войска вторгались в Ирак; многие молодые и красивые солдаты нашли там свою смерть и причинили тем самым страдания и своим родным, и народу Ирака. В далёкой Америке задорно смеялись белозубые янки над Бродвейской постановкой про кошечек, пока не грянул сентябрь 2001 года. Смеялись на «Норд-осте». Смеялись везде, где можно.

Но после смеха приходило горе, и люди стали трезветь. Стал нарастать ропот. Сначала в отдалённых городках и сёлах огромной, необъятной России. От окраин до центральных регионов народ стал требовать убрать инородцев, пока только с рынков и из магазинов, а также прогнать смехачей с телеэкранов. Но ещё несколько лет, и в них во всех полетят настоящие камни.

Савва Николаевич предчувствовал это и ещё сильнее страдал от невозможности что-то сделать, изменить, как-то приостановить продвижение к беде. Единственное, что он мог сейчас — опять предаться воспоминаниям. А как было тогда? В прошлом он искал поддержку и опору.

Национальный вопрос стоял и тогда, в его далекие юношеские годы. Официальная пропаганда тех лет день и ночь твердила о расцвете наций и народностей, особенно на окраинах огромной империи, какой тогда была его страна. Но русский народ этого не понимал. Вся тяжесть по развитию национальных окраин пала на плечи русского мужика. Обложение непомерными налогами, рабский труд в коллективных хозяйствах… Русский мужик стал покидать деревню. Он уезжал в город, пополняя ряды рабочего класса, но не мог оторваться от земли и стать настоящим горожанином. От тоски и безвозвратности потерянного Русского мира его народ стал пить. И раньше пьянство было обыденным делом на просторах матушки России, но теперь оно приобрело форму почти повального. Отработав восемь часов на производстве, бывший крестьянин получал уйму свободного времени. А тут ещё подоспели два выходных в неделю и бессчётное количество праздников. По сути, каждое воскресенье стало праздничным днем: танкиста, артиллериста, рыбака, угольщика, работника торговли и коммунального хозяйства, врача, учителя, учёного, космонавта… И народ, не зная куда девать свою энергию, стал пить, пить и пить. Не видя альтернативы.

Официальная власть делала вид, что ничего не случилось, лишь некоторые «несознательные элементы» отравляют жизнь общества. Но резкое падение производительности труда, бракоделие и мелкое воровство, возведённые трудящимися в ранг обыденности, заставили руководство страны что-то делать. Пошла массовая пропаганда здорового образа жизни, пьянству был объявлен бой. Но время было упущено, и русский народ, осознанно или нет, стал стремительно спиваться и деградировать. Церковь могла бы сказать свое веское слово в защиту православных, но она молчала, уйдя в глухое подполье. Зачем рисковать? Церковные иерархи получали ордена и медали за укрепление мира во всем мире, а то, что родная паства спивается и вымирает — это дела мирские, государственные. Кесарю — кесарево, а Богу — Богово. Не ими сказано. С другой стороны, если бы церковь не приспособилась к власти, её давно уже не было бы. А поскольку власть от Бога, церковь всегда ей верно служила. В годы перестройки церковь даже внесла свою лепту в спаивание народа, получив от государства разрешение на производство и продажу спиртного без налогов.

«Вот и начало конца», — поймал себя на мысли Савва Николаевич. Ища поддержки в прошлом, он никак не мог отделаться от мыслей о настоящем. Оно обступило его со всех сторон и давило своей неизбежностью.

Тогда Савва Николаевич попробовал схитрить. Он стал искать плохое в прошлом, чтобы сравнить с нынешним. И тут он наконец успокоился. Оказалось, общее действительно есть. Вот он, как сейчас, видит первую в его жизни схватку по национальному вопросу.

Случилось это опять же на первом курсе. Грузины, которых на его факультете было с десяток человек, решили устроить вечеринку. Поскольку в группе Саввы учились лидер грузинского землячества Гиви и его сестра Нино, то пригласили и всех остальных ребят из группы. Поводом послужил день рождения одного из грузинских студентов. Собрались большой компанией, человек двадцать пять, в только что открывшемся ресторане «Арагви» на Пискаревке. Было шумно и весело. Оркестр играл грузинские мелодии, все хором пели «Сулико», произносили длинные тосты на грузинском языке. Нино пыталась их перевести, но они были понятны всем и без перевода. Пили настоящее грузинское вино. Столы ломились от грузинской еды. Здесь было всё: от сациви до всевозможных горячих блюд вроде шашлыка и цыплят-табака.

Савва сидел в конце длинного стола, с удовольствием ел грузинские блюда и пил вино, при этом наблюдая за пиршеством. Нино постоянно стреляла в его сторону глазами и даже повторно попыталась пригласить его на танец, но Гиви зорко следил за обстановкой и каждый раз грозно и резко что-то говорил ей на грузинском. Цицо, её подруга, весело смеялась и смотрела в сторону Саввы. Савве это надоело и он решил сменить место — незаметно пересел за соседний столик, где сидели его однокурсники — Колька Николаев и Сережка Ковалев. Оба хорошо выпили грузинского вина, вдоволь наелись чебуреков и шашлыков и теперь, сидя рядом, травили анекдоты про грузин, русских и евреев. Савва, не умевший рассказывать анекдоты, с удовольствием стал слушать, смеясь вместе с ними. И тут случился инцидент, который впервые заставил Савву осознать себя русским.

К их столику подошёл Гиви и, не церемонясь, шлёпнулся на свободный стул.

— Чего уединились? Нэ вэсэлитэсь вмэстэ с нами? — начал было Гиви.

Но Серёжка быстро поставил Гиви на место:

— А кто сказал, что мы не веселимся? Мы просто не понимаем грузинского, чтобы вместе смеяться.

Гиви выпятил большой живот с ремнем, висевшим ниже пояса, и важно произнёс:

— Учитэ грузынский!

Серёжа отреагировал моментально.

— Когда будем жить и учиться в Тбилиси — обязательно, но пока вы у нас… Кстати, Гиви, подтяни живот и застегни ремень как следует.

Гиви наморщил лоб:

— У нас в Тбилиси всэ так ходят.

Серёжа тут же срезал Гиви всего одной фразой:

— Тбилиси не Париж, моду не диктует.

Стушевавшись, Гиви отошёл от стола, бросив на ходу:

— Вы, русские, всэгда всэм нэдаволны.

— Да ладно тебе, Гиви, ворчать. Мы довольны хорошим столом, хорошим грузинским вином, — под смех всего стола разрядил обстановку Колька.

На этом инцидент был исчерпан.

Второе происшествие с национальным оттенком произошло на втором или третьем курсе. Гиви, уже матерый грузин, обтершийся в Питере, перепробовавший, естественно за деньги, не один десяток белокурых русских красавиц, считал себя неотразимым Дон Жуаном и как-то на одной из вечеринок стал приставать к Светочке Семёновой, милой блондинке с большими, как марципаны, губами и таким же объёмным бюстом.

— Свэта, ты скажи, кто твой жених? Может, ты скрываешь свои чувства ко мнэ? Ты нэ бойся, я хороший и дэвочек нэ обижаю.

Гиви всё пытался схватить руку Светочки, но она вырывала руку и ухаживания Гиви превратила в шутку:

— Гиви, ты плохой мальчик, потому что пристаёшь в девушке.

— Нэт, я нэ пристаю! Я прэдлагаю свою руку, — и Гиви выпятил свою пятерню перед бюстом Светы. — Ты такая красивая, что возбуждаешь меня!

— Гиви, но ты же не конь! — рассмеялась Светочка.

— Нэт, нэ кон, но сдерживат свои чувства я уже нэ в состоянии.

— Поищи другой объект, — Света попыталась отвести руку Гиви от себя и уйти.

Но не тут-то было. Гиви, упрямо засопев, нахраписто пошёл на неё, оттесняя в соседнюю комнату с диваном. Светлана испугалась не на шутку, увидев перед собой ослеплённые похотью глаза самца.

— Гиви, отпусти меня! Я не хочу твоих ухаживаний! — резко, но серьёзно воскликнула Светлана.

Но Гиви было уже не остановить. Он, как танк, пополз на жертву.

Краем глаза увидев происходящее, Савва, недолго думая, подскочил к Светлане:

— Разреши пригласить тебя на танец? — скороговоркой произнёс он.

— Она нэ танцует, — прошипел Гиви, отстраняя Свету от Саввы.

— Почему же, очень даже танцую, — и Света обхватила Савву за шею обеими руками, словно спасательный круг.

Савва приподнял её на своих сильных руках и как пушинку стал кружить по комнате, оставив остолбеневшего от злости Гиви с распростёртыми руками.

— Спасибо, Савва, спасибо, дорогой! — шептала на ухо Савве Светлана. — Ты спас меня от этого монстра. Никогда не думала, что мужчина может себя так неприлично вести.

— Он не мужчина, он горец, — отпарировал Савва.

— Самец с образованием, — продолжала возмущаться Светлана. — Ты знаешь, мне чуть плохо не стало, когда он потащил меня в соседнюю комнату. Такое чувство было, что меня уже насилуют. Что мне посоветуешь теперь делать? — не скрывая ужаса спросила Светлана, глядя Савве в глаза. — Я боюсь его.

— Скажи, что ты моя невеста, — посоветовал Савва.

— Разве он поверит? У него мозги давно разъедены похотью, он от меня теперь не отстанет, — судорожно шептала Светлана.

— Ну хочешь, я всем сейчас объявлю, что ты моя невеста. Тогда и Гиви поверит, — чтобы как-то успокоить дрожащую от страха девушку, предложил Савва.

— Спасибо, Савва. Мне лестно твоё предложение, но что подумают все? Начнутся слухи, сплетни, пересуды. Тебе это надо?

— Волков бояться — в лес не ходить, — шутливо ответил Савва.

— Не в лес, а в горы, — с иронией поддержала шутку Светлана.

— Ну, не кисни! Ты со мной, и тебя никто не обидит. Я с ним поговорю по-мужски. Так что не бойся и если что — дай мне знать.

— Ладно, договорились, — и Света быстро покинула вечеринку.

Савва уже знал, что тихая и тактичная Света была внучкой известного всей стране адмирала, дважды Героя СССР, легендарного флотоводца Великой Отечественной. Света была дочерью его дочки, Екатерины Павловой, рано овдовевшей при ещё живом тесте. Её муж, отец Светы, был командиром атомной подводной лодки и погиб при испытании новой субмарины во льдах холодной Арктики. Светочка росла милым, хорошо воспитанным ребёнком, ходила вместе со всеми в обычный детский садик и обычную ленинградскую школу, которую окончила с золотой медалью. Когда пришло время определяться с профессией, у нее не было никаких сомнений по этому поводу — только медицина. Она хотела быть врачом, как её мама, известный к тому времени учёный и врач-эндокринолог. Это Светлана выручила Савву во время разборки дела о концерте Высоцкого. Теперь пришла его очередь помогать Свете.

О том, что у Светы такой знаменитый дед, группа узнала случайно, когда адмирала уже хоронили. На похороны была приглашена вся группа, и Савва был поражен скромностью и величием заслуг деда. На похоронах присутствовали первые лица Ленинградского обкома и горкома, лично министр обороны страны, некоторые министры, связанные с оборонной промышленностью.

После увиденного Савва впервые для себя сделал ещё одно открытие: по-настоящему знаменитые люди никогда не выпячиваются, они скромны и вроде бы незаметны, видны лишь их дела…

Но тогда, когда Светлана просила защиты у Саввы, он и не догадывался, что стоило ей только позвонить деду, тогда ещё живому и здравствующему, ни от Гиви, ни от его друзей-грузин не только в институте, но даже в городе не осталось бы и следа. Однако настоящая интеллигенция тем и отличается от хамов и разных прислужников хамства — своим реноме. Если перевести на обычный язык — сдержанностью и всепрощением.

На следующий день в институтском туалете к Савве неожиданно подошёл Гиви. Стоя рядом с писсуаром, он медленно и отчётливо произнёс фразу, сделавшую их врагами на всю оставшуюся жизнь:

— Завидуешь? С таким пенисом, как у тебя, только и остаётся завидовать, — зло засмеялся Гиви.

— А с твоей зеркальной болезнью он тебе скоро совсем не понадобится.

Савва намекнул на огромный живот Гиви, за которым никакие органы ниже пояса он уже не видел кроме как в зеркале.

— Ты больше мяса ешь. Вы, русские, на картошке помешаны, вот он и не растёт.

— Да, мы любим картошку. Но зато на рынках не торгуем мандаринами, как твои соотечественники, не делаем грязные деньги, на которые ты жируешь вместе со своими торговцами.

Драка наверняка началась бы уже там, но в туалет вошёл преподаватель с кафедры, на которой они только что занимались, и оба, принуждённо улыбаясь преподавателю, вышли. Столкновение становилось неизбежным. Но давний спор, кто сильнее и кто знатнее: Гиви — потомок каких-то древних сванов, получивших якобы княжеский титул, или Савва Мартынов, потомок древней русской цивилизации, относившейся к ильменско-белозерским славянам, пришедшим в эти земли вместе с Рюриком, произойдет много лет спустя. Случится это через четыре года.

На пятом курсе после окончания военной кафедры ребята всем факультетом попали на месячные военные сборы, после которых им присвоили звание лейтенантов медицинской службы. Сборы проходили в Заполярье, в одном из военных городков, компактно расположенных среди невысоких сопок и белых, покрытых мхами камней.

Стоял полярный день. Солнце вечером лишь доходило до горизонта и висело над ним, как апельсин, а потом снова медленно и верно поднималось. Студентов-медиков, без пяти минут лейтенантов, разместили в обычных армейских казармах на двухъярусных кроватях. Днём проходили бесконечные практические занятия по отработке медицинской помощи в случае применения противником оружия массового поражения. Статистами на учениях выступали солдатики срочной службы, смотревшие на учебу студентов как на чудачества.

На многочисленных площадках имитировались последствия химической атаки и даже сымитировали взрыв атомной бомбы, заложив между сопками пару цистерн с мазутом и тонну тротила. Бабахнуло так, что ударная волна сбивала с ног почти за десять километров от места взрыва, а клубы горящего чёрного мазута, поднявшись в небо, напоминали ядерный гриб.

Одни студенты в противогазах бегали среди «поражённых», вкалывая им шприцы с антидотами, надевали «раненым» противогазы и сортировали их по тяжести травм, прикрепляя к одежде «пострадавших» специальные бирки. Другие занимались дезактивацией территории, третьи — выявлением признаков лучевой болезни. «Пораженных» с травмами распределяли по зонам и тяжести поражения. Работы было много, и к вечеру студенты возвращались в казармы измотанные и уставшие, почти мгновенно засыпали, несмотря на незаходящее солнце.

Особенно плохо чувствовали себя непривыкшие к таким условиям ребята из города и южане. Не нравилось им всё: и казарменный быт, и питание в солдатской столовой… Дело дошло до бунта. Подали на ужин гречневую кашу, заправленную кусками жирного свиного мяса. Гиви швырнул ложку на стол и крикнул, чтобы слышал дневальный из солдат срочной службы, что жирные помои он есть не будет, пусть, мол, их едят повара и командир полка. К Гиви присоединились его земляки и несколько ребят с мусульманскими корнями.

Солдатик доложил куда следует, и в столовую незамедлительно прибыл и офицер спецслужбы полка, и майор Мужилко, непосредственный начальник студентов с кафедры военной подготовки. Офицер что-то молча записывал себе в блокнотик, потом сфотографировал Гиви и его друзей. Майор Мужилко, не отличавшийся ни высоким интеллектом, ни житейской мудростью, но почувствовавший, можно сказать, пятой точкой, что студенты способны причинить ему массу неприятностей (что с них, очкариков, взять?), не на шутку испугался и попытался как мог замять дело.

— Вы, ребята, того, не очень шумите. Я во всём разберусь… Всё устрою… Даю слово! Это ведь армия, не что-нибудь. Давайте тихо, покушайте и быстренько в казарму. Отдыхать пора, вы устали, перевозбудились… Ребятки, прошу вас, не бузите. Мне же попадёт… — чуть не со слезами запричитал майор.

— Если завтра будет такая же параша, — кричал Гиви за всех, — мы объявим голодовку.

— Я во всём разберусь, всё будет хорошо… Сегодня же переговорю с командиром полка. Не я же здесь командую и стряпаю. Сделаю, что смогу.

Ребята, пошумев, стали медленно расходиться.

Как уж там крутился майор, но утром всех ждал приятный сюрприз. Вместо осточертевшей ячневой каши на столах стояли чашки с горячим какао, белым свежим хлебом и кусками настоящего сливочного масла, свежесваренные яйца по две штуки на каждого. А на тарелках лежал свежий сыр и толстые куски колбасы.

— Ура! Наша взяла! — пронеслось тихой волной над столами.

Пришёл командир полка, слегка прихрамывавший полковник с чёрными петлицами ракетчика. Он прошелся между столами вместе с майором Мужилко и начпродом в мятом мундире с капитанскими погонами, всматриваясь в лица молодых, без пяти минут, офицеров, словно ища среди них тех голодных однокурсников по военному училищу, которые любую кашу любой жирности, заправленную даже машинным маслом, смяли бы в один миг. Шла война, голод одолевал всех, гражданских и военных, особенно тех, кто не на фронте. Чтобы как-то выжить, они, курсанты-подростки, украдкой рвали простыни на две части, одну сдавали в стирку, а вторую меняли в соседней деревне на картошку и немного хлеба с салом. А тут здоровые, молодые и мордастые, сидят! Еда, видишь ли, им не нравится! Жирная свинина! Да-а-а…

Пройдя вдоль столов так же молча, как и вошёл, полковник вышел, что-то сказав начпроду. Тот вытянул руки по швам, видимо, это было единственное, что у него осталось от военной выправки. Ответил «Есть». Майор Мужилко коротко закивал в ответ.

На этом всё и закончилось. Говорили, что полковник горел в танке, был ранен в ногу, дважды представлялся к званию Героя, но за упрямство и безумную храбрость его не любило начальство и всякий раз его фамилию вычёркивало из списков. Да и звание полковника-то он получил, только согласившись жить и работать в этой глуши, куда нормальные офицеры после академии не хотели и носа совать.

Как бы там ни было, только этот немногословный полковник запретил особисту давать наверх информацию о «бунте» студентов.

— Нечего карьеру на пустяках строить, — сказал он особисту у себя в кабинете. — Они ведь не солдаты-срочники, а будущие врачи, отношение к ним должно быть другое. Хоть и не нравится мне их вольница, но люди они гражданские, понимать надо.

Особист козырнул:

— Слушаюсь, товарищ полковник, не давать никакой информации.

На этом они разошлись, оставшись каждый при своем мнении.

Студенты в редкие минуты отдыха писали письма, фотографировались на фоне сопок и болот, полных сладкой спелой морошки. В одну из таких пасторалей неожиданно вторгся всё тот же национальный вопрос. Грузин Гиви решил, что настало время выяснить отношения с русским «князем» Саввой. Кругом никого, кроме нескольких ребят, сидевших рядом на камешках, прогретых незаходящим солнцем, и занятых каждый своим делом и мыслями.

Савва лежал на животе, положив под голову пилотку, и тихо дремал, наслаждаясь нежгучим солнцем и запахом спелой морошки. Его мысли перенеслись в детство, на болото, через которое он с отцом шагал на сенокос. А рядом в двух шагах от деревянных досок, кинутых через болотную топь для лучшего прохода, росла куманика — так звали в народе эту первую вкусную и не требующую сахара при варке варенья ягоду морошку. Так хотелось сесть на болотную кочку и досыта наесться ягодой, но нельзя, надо было спешить на сенокос. «Вёдро не каждый день будет, — говорил отец, — нужно успеть сено высушить и к вечеру стог сметать. Не до ягод. Как-нибудь в другой раз». И вот морошка рядом, ешь — не хочу. Но детского желания уже не удовлетворишь. Всё проходит, и детские мечтания и грёзы тоже.

Савва глубоко вздохнул и собрался уже было совсем заснуть, но почувствовал на спине тяжелое тело.

— Гиви, ты?

— Я, я… Давай бороться.

— Оставь, не хочу, — вяло ответил Савва.

— Нэт, будэшь! — упрямо пытаясь заломить руку Саввы назад, твердил Гиви. — Посмотрим на тэбя, как русский богатыр бороться умеет.

— Ты слезь с меня, Гиви, я тогда тебе покажу, как нужно бороться.

— А ты так сумэй… А что, нэ хватает силенок с партэра встать? Сэйчас я тэбя заломаю.

И Гиви попытался выкрутить Савве руки за спину, чтобы перевернуть его на обе лопатки, добившись чистой победы. Савву взяла злость. Он молча напрягся и рывком высвободил правую руку. Это решило исход поединка. Как ни пытался Гиви перевернуть Савву на лопатки, ему это никак не удавалось. Возились они долго, наверное с полчаса. И неизвестно, чем бы эта борьба закончилась, если бы не вмешался, как это обычно бывает, случай. К ним неожиданно нагрянул майор Мужилко, который, увидев сцепившихся не на шутку двух студентов, заорал:

— Что за соревнование? Борьба? Брэйк! Брэйк!

Схватив Гиви за шиворот, он скомандовал:

— Хватит, я сказал!

Гиви с вытаращенными, налитыми кровью глазами молча смотрел на майора и тяжело дышал.

— Это классическая борьба, товарищ майор, — едва отдышавшись произнес он.

— Чья взяла? — с ухмылкой спросил майор.

— Ничья, — за всех ответил Колька Николаев. — Я судил, боевая ничья.

— Мартынов, а ты что лежишь? Не видишь начальства?

Савва медленно встал, поправил гимнастёрку:

— Извините, товарищ майор…

— То-то же. Разойтись, — велел майор и, весело насвистывая, пошёл прочь.

— Гиви, ты имей в виду, теперь моя очередь тебя в партере держать.

— Ладно, ты нэ очэнь-то губы раскатывай. Партэр захотэл! Нужно сначала мэня поставить в нэго.

И Гиви радостно заулыбался, словно он сегодня одержал главную победу в жизни.

С грузинами отношения у Саввы так и не заладились. Уже оканчивая институт и обмениваясь фотографиями на память, сестра Гиви, Нино, на своём фото написала Савве трогательные слова прощания и подписалась «Дочь Великого Грузинского народа».

А вот с евреями у Саввы отношения были хорошими с самого начала. Он считал эту нацию умной и очень пластичной. Какой бы тяжёлой ни была жизнь, они умели найти в ней потайные места, где им жилось хоть чуточку, но лучше, чем другим. И хотя эта жизнь была малозаметной и даже какой-то прогнутой под обстоятельства, всё же эта нация жила дружно, защищая себя и своих соплеменников, как если бы это были их родные или очень близкие люди. Это качество больше всего нравилось Савве. И ещё их неназойливая внимательность. Если еврей чего-то хотел достичь, то брал услужливостью и внимательным, предупредительным отношением к тому, от кого зависел исход его дела.

У Саввы было много друзей среди евреев. Он несколько раз был приглашен на еврейские свадьбы и от души танцевал с еврейскими девушками любимый ими танец «семь сорок». Нравились Савве и имена еврейских девушек: Хася, Бира, Мира… Короткие и какие-то ласковые. В группе Саввы было несколько евреев. Но из всех выделялся своими способностями еврей из Кировограда, небольшого городка в Южной Украине, где евреи осели ещё в царские времена. Звали его Алик; по фамилии Кибрик, а по прозвищу Цицерон за умение цитировать высказывания древних и знание бесконечного множества пословиц и поговорок на латыни. Алик отличался феноменальной памятью. Он мог, раз прочитав несколько страниц книги, почти дословно пересказать их содержание.

Учился Алик на «отлично», но был лишен способностей к инициативе. Поэтому все его знания как-то тускнели, если дело касалось практического решения вопроса. Алька начинал суетиться и всё время ждал подсказки со стороны, как надо сделать.

Этот парадокс — энциклопедические знания и неумение воплотить их на практике — преследовали Алика всю жизнь: где бы он ни работал, у него ничего не клеилось. В конце концов он с женой уехал в Израиль, устроился консультантом у известного врача-терапевта. Собственно, на этом карьера Алика закончилась. А жаль, способный был малый.

Полной противоположностью ему был другой еврейский студент из параллельной группы, некий Аркадий Вайман. Был он вечно агрессивен, на лице — презрительная улыбка ко всему в той стране, где он жил и учился. Эта улыбка запомнилась всеми, кто с ним имел хоть какие-то дела.

Савва столкнулся с ним случайно на футбольном поле. После изнурительной тренировки в секции регби ребятам, пробежавшим десять километров кросса, тренер Олег Олегович разрешил поиграть в футбол для отдыха и снятия стресса. Игра в футбол была для регбистов развлечением, которого они всегда с удовольствием ожидали. Разбившись на две группы, ребята начали игру. Весело и непринуждённо регбисты катали мяч по полю, изредка забивая голы и радуясь, как дети. Как обычно, собралось около двух десятков зрителей. Под крики болельщиков игра стала обостряться. В один из проходов к воротам противника Савва ударом перебросил мяч через себя, выведя своего партнёра один на один с вратарём. И партнер Саввы под громкий свист и улюлюканье болельщиков забил гол. А в воротах стоял тот самый Аркадий Вайман. С ругательствами и злобным лицом он подскочил к Савве, ударяя его мячом в грудь.

— Ты был вне игры и не имел права давать пас.

Савва сначала не понял, чего так взбесился этот мордастый студент.

— А я-то здесь при чем? Я стоял спиной, пас не давал, а пробил через себя. Кто судил, тот пусть и отменяет гол, если не так забили.

Встретив в лице Саввы спокойный и уравновешенный протест, Вайман побагровел, надулся как пузырь и, плюнув в спину отходившего Саввы, разразился отборным матом, потом пнул мяч в сторону и ушёл с поля. Игра была скомкана, у всех пропало настроение играть.

В раздевалке Вайман снова подскочил к Савве:

— А тебе, салага, я рога обломаю. Попомни моё слово. Тебе здесь не учиться, лучше сам уходи… переводись в другой институт. Все преподаватели евреи тебя будут «валить». Давай, делай ноги отсюда.

Савву было трудно испугать, но тут он представил всю опасность угрозы. Если вмешаются преподаватели, дело приобретёт другой оборот. Не очень хотелось верить, но чем чёрт не шутит: может, разговоры о том, что в их институте существует еврейское братство, не совсем беспочвенны… Савва решил не вступать в публичный конфликт, молча проглотил пилюлю и, выйдя из раздевалки, прямиком направился к знакомому врачу-аспиранту, жившему одно время в их комнате. Генка Лямкин был известен своим антиеврейским настроением и часто выступал на эту тему публично.

Антисемитизм никогда не был государственной политикой, но антисемитские настроения были в обществе всё же сильны. Особенно, после отъезда за рубеж знаковых фигур, таких как поэт-песенник Галич и поэт Иосиф Бродский, будущий лауреат Нобелевской премии. Неофициально еврейский вопрос всегда был под контролем у соответствующих спецслужб и вообще государственных чиновников всех рангов. Не так-то просто евреям было устроиться на хорошую работу, учиться в престижном вузе. Спасали их от политической блокады русская расхлябанность да еврейское единство.

Генка Лямкин, выслушав Савву, твёрдо сказал:

— Это дело я не оставлю, не дрейфь! Сегодня же я схожу куда следует и поставлю вопрос как раз по нему: нечего здесь в России Вайману делать, пусть катится в свою землю обетованную. Много на него жалоб, не ты первый.

Савва воспринял предложение Генки без особого энтузиазма:

— Ну зачем же человеку жизнь портить из-за пустяка. Ну, поругались, может всё обойдется?..

— Не обойдется. Я знаю эту породу евреев. Они не остановятся ни перед чем. Боятся только силу, остальных презирают, особенно русских…

— За что?

— За то, что приютили в своё время и не дали их истребить европейским фашистам всех мастей. Вот за это! Не любят за силу и ум, запомни это на всю жизнь. Вот так-то, — и Лямкин ударил Савву по плечу.

— Да ну, не может быть, — удивился Савва.

— А ты почитай исторические документы или хотя бы книги на исторические темы. Самым гонимым во все времена в Европе был жид. И только Россия пригрела его на своей необъятной груди. А как создали им своё государство после войны в сорок восьмом, так они совсем обнаглели. Ты иди и не думай об этом, я всё улажу. Потом тебе обо всём расскажу. Пока!

Конфликт с Аркадием Вайманом разрешился неожиданно и неординарно. На одной из вечеринок с танцами, прямо в общежитии, куда Савва в этот раз не пошёл, а пошёл его друг Женька. Вайман подскочил к Женьке в узком коридорчике и с маху ударил его кулаком в ухо. Тот упал.

— Это тебе за друга, — успел крикнуть Вайман и куда-то исчез.

Пока Женька очухивался и приходил в себя, так и не поняв, за что его ударили, Вайман выскочил на улицу, где его ждало такси, и укатил в ночь. Как потом удалось узнать через одного из знакомых евреев, Вайман переехал в Одессу, поближе к загранице, а вскоре и совсем перебрался за кордон. Отомстить Савве Вайман не смог, поэтому свою злость он хоть как-то компенсировал на его друге.

Больше их судьба не сталкивала никогда. Но этот случай не испортил отношения Саввы Николаевича с этой удивительной талантливой нацией. Многие из евреев-согруппников разъехались в годы перестройки по всем странам мира, но студенческая дружба осталась навсегда. И как приятно бывает где-нибудь в далёкой Америке или знойном Израиле встретить своего однокурсника, распить с ним бутылку русской водки, заесть солёным огурчиком с чёрным хлебом и всю ночь говорить, говорить, вспоминая прошлое как лучшие годы в их жизни. А утром, обнявшись в аэропорту, расстаться, может, навсегда.

Сексуальная жизнь студенчества находилась под официальным запретом и была скрыта от постороннего глаза. Со стороны казалось, что студенты это бесполые существа вроде херувимов и заняты только учёбой. Но это было далеко не так. Один только Гиви чего стоил! Половой разбойник был едва ли не главной притчей на устах многих студенток. О нем судачили девицы на лекциях, в перерывах и просто так — с кем, когда и сколько раз переспал Гиви.

Не были святыми и другие студенты. Нет-нет, да и появится среди студенток округлённый живот.

— Накачали нашу Наташку, — шутили между собой парни.

На старших курсах решение сексуального вопроса было поставлено на широкую ногу. Многие студенты обзаводились парами и жили нелегально: кто в общежитии, а кто снимал комнату. Многие из этих пар к концу учёбы вступали в брак, но чаще студенческие семьи оказывались непрочными.

Первокурсникам было тяжелее всего. Они предпринимали пока ещё робкие попытки сблизиться с женщинами, но, получив отказ, надолго впадали в уныние. Не способствовала активности и постоянная перегруженность занятиями.

Однако половой инстинкт оставался, и каждый удовлетворял его как мог. Больше всех преуспел в этом и стал ещё одним из героев комнаты Валерка, прозванный «Подснежником» за свою подвижность и постоянное желание понравиться раньше других. Сначала он обижался, а потом привык и даже стал откликаться на это прозвище. Валерку всё время тянуло к девчонкам как магнитом. Он вертелся перед их глазами, как только они появлялись в поле зрения. Но навязчивость, как известно, дамам не нравится, и Валерка всегда оставался с носом. Однако он не терял надежду и искал, искал объект своей неутолённой страсти. Наконец такая женщина нашлась; правда, никто из комнаты ни разу не видел её. По рассказам Валерки, это была разведённая «мамуля» — как он её ласково называл.

В первое время после их знакомства Валерка возвращался в общагу поздно вечером и на вопрос Саввы, где он был, лениво, с растяжкой отвечал:

— Старик! Что, не видишь? Едва на ногах стою, устал. Где же мне быть? У неё, у мамули!

— Она тебя хоть кормит? Ты что-то совсем отощал, — под общий хохот бросал реплику с кровати Толик Корабел.

Валерка не обижался, а лишь так же лениво, с расстановкой, позевывая, почти засыпая, отвечал:

— А как же. Как прихожу, первым делом она ужин готовит. Яичницу с колбасой, борщ со сметаной и мясо, мясо, мясо — на первое и на второе. Ну, а как поем, сами понимаете — постель.

— А ты не засыпаешь в ней, как сейчас? — опять же язвил Толик.

— А ты спроси у неё, — и Валерка проваливался в сон.

Потом Валерик вообще перестал приходить ночевать в комнату. Подождав день-два, ребята стали бить тревогу, поставили в известность коменданта. Тот, выслушав сбивчивый рассказ Саввы, невозмутимо ответил:

— У бабы он, так что не волнуйтесь. Надоест — придёт… А пока пусть оттягивается, дело молодое.

— Откуда вы знаете?

— Сам позвонил вчера и просил вам передать, что с ним всё в порядке. Он у Надюши, в надёжных руках… Забыл вам сразу сказать, забегался. Так что зря не волнуйтесь…

И комендант закрыл перед Саввой дверь.

Савва молча дошёл до своей комнаты, размышляя на ходу: «Это что же получается? Валерка променял учёбу, нас, своих друзей, на бабу? Ну, а если это любовь? — задал себе вопрос Савва и тут же улыбнулся сам себе. — Нет, не может такого быть. Любовь это когда ты сам не свой, как в горячке делаешь что-то, а что, толком не осознаёшь». Такое с Саввой уже было. Но так, чтобы втюхаться в женщину лет на 10–15 старше себя? Этого Савва себе представить никак не мог. Да и Валерка не производил впечатления влюблённого. Уставший какой-то, опустошённый — это да. Но чтобы светился или горел от любовной горячки — не было такого…

— Ну что? — спросили ребята, когда Савва вошёл в комнату. — Что комендант сказал? Где Валерка?

Вопросы посыпались со всех сторон.

Савва сел к столу, налил себе целый стакан воды из графина, выпил, отёр губы и молчал, тупо уставившись на графин.

— Старик, ты не томи нас, — хриплым голосом проворчал Толик Корабел. — Говори, что узнал!

— Что-то случилось? — участливо задал вопрос Эдик.

— Да говори ты! Не тяни кота за хвост! — возмутился Паша.

И тут Савва, глупо улыбнувшись, с каким-то совсем несерьёзным выражением на лице ответил:

— Валерка в надёжных руках, у Надюши.

— Кто такая? — захрипел на койке Толик Корабел.

— Да это его пассия, — ответил за всех Эдик. — Он мне говорил о ней. Ей тридцать пять лет, работает инженером на «Светлане». Брюнетка с длинным и тонким лицом, очень красивая, выразительные глаза.

— А ты почём знаешь? — зарокотал из своего угла Пашка.

— А я видел у него фотографию этой женщины. В общем, красивая дама.

— Да все они красивые, пока спят лицом к стенке, — съязвил всё тот же Пашка.

— Ну не надо так! Я же видел фото — красивая женщина. В таких влюбляются, особенно мальчишки. Вроде Валерки. У нас, помню, была учительница в техникуме. Красивая, незамужняя. Так все парни в неё были влюблены, — продолжал защищать незнакомую ему даму интеллигентный Эдик.

— Это потому, что на безрыбье и рак рыба, — не унимался Пашка.

— Это почему же на безрыбье? У нас в техникуме много красивых девушек было. Но всем хотелось почему-то её, — смущённо, словно он говорил на запретную тему, возразил Эдик.

— А потому, что она могла дать, а другие не могли, по малолетству! Вот и весь ответ. Фрейда читать надо, — загоготал Пашка.

— Хватит тебе, охламону, всё опошлять, — цыкнул на Пашку Толик Корабел. — У тебя только о сексе все мысли, когда женщину видишь. А я вот верю в любовь, даже платоническую.

— Это потому, что у тебя, может, не стоит. А мне всё время хочется…

Пашка хотел ещё что-то сказать, но его перебил Савва:

— Как в том анекдоте?

— Это в каком?

— Да вот в этом. Может, он старый, но я вчера услышал и долго смеялся.

Савва, не умевший рассказывать анекдоты, всё же решился — уж очень тема подвернулась подходящая. Да и кто его осудит: если что не так, все же свои, поймут.

— Ну, значит, стоят солдатики на плацу. Командир обходит солдат и остановился около одного из них. Спрашивает, показывая на кусок кирпича, лежащий рядом: «Что ты думаешь, глядя на этот кирпич?» Тот отвечает: «О великих новостройках коммунизма!» «Молодец боец. А ты что думаешь, рядовой Сидоров?» — спрашивает командир следующего бойца. «О бесхозяйственности нашего завхоза, товарищ командир!» «Хорошо!» — похвалил командир. Подходит к бойцу с туманным взглядом: «А ты о чём думаешь, рядовой Иванов?» Тот отвечает: «Товарищ командир! Почему сейчас? Я о нём завсегда думаю!»

Стёкла в комнате зазвенели от громового хохота.

Шутки шутками, а спасать Валерку всё же пришлось. В один из февральских промозглых дней в комнату вошла пожилая женщина. Она долго осматривалась вокруг, словно не очень хорошо понимала, куда попала. Потом тихо, но отчетливо спросила:

— Кто из вас старший?

— Вот староста комнаты — Евгений, — представил друга Савва.

— Очень приятно, — кивнула согласно головой женщина.

Она оглядела Евгения и, наверное, решила, что этому человеку можно доверять. Протянула ему записку. Женька развернул её и прочитал вслух: «Ребята! Помогите мне вырваться! Я словно в тюрьме! Подробности потом. Мой адрес: Кирочная ул., д. 9 кв. 52. Лучше подойти к десяти утра к третьему подъезду и свистнуть три раза. Я услышу и открою окно. Ваш Валера. 12 февраля».

— Вы где взяли эту записку? — спросил, слегка заикаясь, Женька.

— С неба упала. Я шла в булочную, вдруг мне под ноги падает комок. Развернула — там вот эта записка и просьба отвезти её по вашему адресу.

— Спасибо вам большое. Вы очень помогли нам выручить товарища, — поблагодарил за всех Савва.

Женщина так же тихо, как и вошла, незаметно вышла из комнаты, оставив ребят бурлящими от всевозможных предложений, как выручать Валерку.

После долгих споров пришли к мнению, что освобождать Валеру нужно легально. Не через окно и по веревке или через взломанную дверь, а законно, как подобает свободному человеку — через дверь, в присутствии хозяйки. Для этого разработали хитроумный план. Он заключался в том, что Толик Корабел с двумя помощниками под предлогами необходимости выполнения сантехнических работ проникнут в квартиру Надюши, а там будет видно, каким образом освободить Валерку. Продумали всё до мелочей. Толик не поленился и сходил в ЖЭК института, взял под честное слово набор инструментов и грязный замусоленный халат. В помощники к Толику определили Савву и Женьку, которых предварительно проинструктировали: кто что должен делать. Провели репетицию и через день нагрянули на Кирочную. Быстро нашли дом 9, третий подъезд, но свистеть не стали и, расположившись в соседнем темноватом подъезде, быстро переоделись. Посмотрев на часы, решили, что пора приступать.

Было около шести вечера. По их подсчётам, Надюша должна была вернуться с работы и готовить ужин несчастному Валерке. Это как раз тот момент, когда все отвлечены: Надюша готовкой у плиты, а Валерка в предвкушении еды лежит где-нибудь на диване. Ребята вышли из подъезда: Толик в грязном халате и с инструментами в рваной сумке, двое помощников в нелепых грязных фуфайках, взятых напрокат у коменданта Васи. Ни дать ни взять сантехническая бригада в лучшем виде. Ещё двое — Эдик и Пашка — остались подстраховывать внизу у подъезда, разыгрывая подвыпивших друзей. Всё это выглядело настолько правдоподобно, что идущие с работы люди не только не обращали никакого внимания на спешащих сантехников, но даже вежливо уступали им дорогу. Все понимали: у кого-то потекло…

Поднявшись на четвёртый этаж, Толик нашёл 52-ю квартиру и нажал кнопку звонока. Дверь долго не открывали. Видимо, Надюша изучала их через глазок в двери: что за люди пришли к ней. Потом дверь немного приоткрылась, но цепочку хозяйка не сняла. Женский голос из-за двери спросил:

— Что вам надо?

— Не видите? Сантехники. Вы залили соседей снизу, — не раздражаясь, спокойно и как-то даже немного устало прохрипел в ответ Толик. — Вот, бригаду вызвали, будем устранять…

— У меня всё сухо, — последовал неуверенный ответ.

— У вас сухо, а у соседей вода хлещёт с потолка. Давайте побыстрее, а то платить придётся за повторный вызов — уже вам.

Дверь наконец открылась, и Толик, не обращая внимания на молодую женщину в красивом голубом халате, шагнул в прихожую, оценивая на ходу: где что находится.

— Ванная вон там, направо, рядом туалет, — заворковала женщина, обдавая Толика ароматом дорогих духов.

— Понятно. Я пойду в ванную, а вы, — он кивнул друзьям, — на кухню, и посмотрите батареи в комнатах, вдруг где-то подтекает.

— Да нет же, нет, — стала возражать женщина. — Там всё в порядке.

— Разберёмся, — прохрипел в ответ Толик. — А вы, гражданочка, не мешайте нам работать. Ну что стали? — спросил он ребят. — Идите, проверяйте.

Толик нырнул в ванную. Савва с Женькой, которые заранее распределили роли, пошли дальше: Женька на кухню, а Савва в комнату. Из кухни доносился запах свежепожаренного мяса, заправленного зеленью и луком. У Жени от запаха закружилась голова.

— Чёрт возьми! От такой жратвы и тётки — убегать? — недоумевал он, осматриваясь.

Но кроме холодильника, кастрюлей, источающих запахи, от которых текли слюнки, в кухне ничего не было. Правда, насторожил Женьку стол у окошка, накрытый на две персоны, и два стула, стоящие друг против друга. Савва в первой комнатке тоже никого не застал. Двуспальная кровать была тщательно застлана, на столике стояла большая лампа с красным абажуром. «Ну вот оно — рабочее место Валерки», — пролетела мысль у Саввы. Зато в другой комнате, следующей за спальней, он увидел человека, свернувшегося в клубок на диване, лежавшего безучастно, отвернувшись лицом к спинке. Савва сразу узнал в нём Валерку. Савва подошёл к дивану и потрогал Валерку за плечо.

— Валерка, вставай! Чего дрыхнешь?

Валерка повернулся, долго и недоуменно смотрел на Савву. Потом вскочил и бросился ему на шею со слезами.

— Вы пришли? Пришли? Старик… Я так вас ждал!

Савва как мог успокаивал:

— Всё в порядке, мы все здесь. Давай одевайся, пойдёшь с нами.

Но Валерка словно не слышал Савву, он всё никак не мог от него оторваться:

— Ты только не уходи без меня, Старик, не уходи…

Его колотило, и слезы сами по себе катились по его щекам.

— Да ты что? Мы же за тобой пришли! — как мог успокаивал Валеру Савва. — Одевайся и пойдём с нами.

— Но у меня нет одежды, она всё спрятала!

— Не переживай, она сейчас всё тебе отдаст, сама — без принуждения. Понял? Не робей, ты же с нами!

Савва не успел окончить фразу, как позади него в дверях появилась Надюша.

— Ах вот что за сантехники объявились! Друзья твои? Хорошо! Можешь убираться отсюда на все четыре стороны. Только заплати за съём квартиры и питание.

Валерка снова затрясся мелкой дрожью.

— Надя! Мне скоро пришлют деньги, и я за всё рассчитаюсь… — начал он бессвязно бормотать. — Но я у тебя больше не могу! Отпусти меня, пожалуйста, — заплакал Валерка.

— А я тебя и не держу! Но где твои деньги? Ты второй месяц обещаешь заплатить? — ехидно вопрошала Надюха. — Плати! Плати и иди.

Из-за спины Нади наконец-то появились Толик Корабел и Женька. Они вошли в комнату и оба, увидев Валеру, обняли его за плечи.

— Жив?

— Жека… Толик… — и Валерка снова заплакал навзрыд, упав теперь на широкую грудь Толика.

— Вот что, гражданка, — грозно сказал Толик, отодвигая от своего грязного халата Валеру. — Finita la comedia, как говорили древние. Давайте одежду Валерки и не испытывайте судьбу. Нам не до шуток сейчас. Это надо же, до чего парня довела! Ты посмотри!

Женька взял Валеру за руку и посадил на диван:

— Успокойся, всё будет о’кей. Без тебя не уйдём.

— Да ещё как уйдете! Сейчас я милицию вызову, — окончательно придя в себя, заговорила Надюха и подошла к телефону.

Дорогу ей преградил Савва.

— Гражданка, давайте по-хорошему разойдёмся. Нам ведь терять нечего. Неужели вам непонятно, что без Валерки мы не уйдём? Мы для этого пришли. А телефон я вам сейчас дам, но перед этим хочу сделать официальное заявление.

— Это какое же? — насторожилась Надюха.

— Вот какое, — Савва посуровел. — Вы, гражданка, не знаю вашей фамилии, но это пока и не важно, заманили несовершеннолетнего молодого человека к себе для вовлечения его в половую связь. Законом это строго наказывается, как вам, наверное, известно самой.

Савва выразительно замолчал.

— Как несовершеннолетний? Он говорил, что ему уже двадцать… Да и выглядит он старше… — заволновалась Надюха.

— Выглядит он старше, правда, но вот его студенческий билет. Видите?

Женька показал Наде какую-то книжку.

— А тут дата рождения, — он ткнул пальцем.

— Но он сам ко мне пришёл, я его не тащила к себе в постель. У меня свидетели есть!..

— У нас тоже есть свидетели, — не унимался Женька.

— Кто? Никого у вас нет. Берёте бедную женщину на пушку. Как вам не стыдно! — запричитала было Надюха.

— А вот это вы зря разыгрываете из себя обиженную, — продолжал Женька. — Вот доказательство.

Женька достал смятую бумажку, принесённую незнакомой женщиной к ним в общежитие, и зачитал вслух.

— Да мало ли что он написал? От оплаты хотел ускользнуть, — перешла было опять в наступление Надюха.

Тут в разговор вмешался Толик.

— Ты, я смотрю, ничего не поняла, Надежда. У нас есть свидетели и документы. Сегодня все они будут в милиции, у следователя. Даю пять минут на сбор вещей Валерки и письменную гарантию, что никто ничего тебе не должен и претензий ни к кому не имеешь.

Он посмотрел на часы.

— Время пошло…

Надежда выскочила из комнаты и вскоре принесла Валеркины вещи и сумку с книгами.

— Пусть убирается!

— Вот это правильно, — улыбнулся Толик. — Чего тебе от него надо было? Хлюпик ещё зеленый. Ты меня позови, дело пойдет лучше! — засмеялся Толик.

— Да катитесь вы все, знаете куда?

— Прошу не грубить. Вот бумага…

Толик вежливо подал заранее запасённый листок и карандаш.

— Пишите расписочку.

Надюха села за стол и, взяв карандаш, быстро что-то написала в листке, отодвинула его от себя и бросила карандаш. Толик взял листок бумаги, прочитал и удовлетворённо хмыкнул.

— Чудненько. Всё правильно. Только ещё распишитесь и дату поставьте…

На этом закончилась эпопея любовной связи Валерки с разведённой женщиной-вамп. Уже в общежитии, за чашкой чая, Валерка, успокоившийся и отошедший от потрясений пережитого, рассказал всю историю связи. Познакомились случайно, на трамвайной остановке.

— Вижу — красивая женщина с сеткой яблок стоит, решил помочь — место уступил. В трамвае разговорились. Я сказал, что студент, скучаю по дому, места себе не нахожу от того, что всё вокруг не так, как дома. Живу в общаге. Она молча выслушала, а когда подъехали к её остановке, вежливо спросила, не донесу ли я сетку до дома. Если надо, она заплатит, а то рука у неё вывихнута и ей трудно нести. Яблоки купила по случаю и не рассчитала, что не донести. Я согласился с радостью. Донёс до дома. А она меня в квартиру пустила, говорит, донеси до места. Ну, в общем, познакомились. Потом стала приглашать меня всюду. Сначала в кино, потом в кафе. Платила за себя сама, я сам за себя… Так прошло недели две. Но потом как-то так само по себе вышло, что я на всю ночь у неё остался. В общем, переспали мы. Мне понравилось, стал у неё почти каждый день бывать. Но это вы и так знаете. Деньги родителей быстро закончились. Послал телеграмму — прислали ещё, но предупредили, что больше у них нет. А меня понесло, стал чувствовать себя суперменом. Вхожу в ресторан, она красивая, стройная, на неё все взгляды, а я — цветы, столик, хорошую закуску, вино, фрукты… Шикую. А на ночь к ней в постель… Какая тут учёба? Всё к чёрту полетело. Но деньги опять быстро кончились, и взять негде. Медаль свою золотую за школу в ломбард заложил, когда последние деньги закончились. Надюха словно этого и дожидалась. «Ладно, — говорит, — не горюй. У меня деньги есть. Дам в долг сколько хочешь.» Я и стал брать. Так постепенно оказался в должниках. Набралось где-то больше трёхсот рублей. Тут она как-то мне и говорит: «Давай, Валерик, — она меня так звала, — переезжай ко мне. Тебе всё равно не на что жить, а так у меня питаться будешь, я и рубашки постираю…» Вот так я и оказался у неё в квартире. Она, как только я зашёл, двери на замок заперла и ключ к себе в карман. Я сначала не понял, а когда дошло, поздно было. Одежду всю забрала под видом стирки и куда-то убрала. Сказала, что отнесла в химчистку. Взамен выдала старый, свой, женский спортивный костюм и тапочки, ни шагу назад. «Вот, — говорит, — твоя униформа. В ней и будешь по дому ходить». Я говорю: а как же занятия в институте? Меня же искать будут? А Надюха говорит: «Позвони, скажи, что в гости уехал или приболел, чтоб, мол, не волновались. А я справку медицинскую для тебя достану. Так что всё будет шито-крыто».

Толик не выдержал этого горестного рассказа и спросил:

— И ты согласился?

— А куда мне было деваться. Она условие поставила: деньги или свобода. А где я мог столько денег взять? Родичам написать стыдно, они и так в долги из-за меня влезли… А тут она предложение сделала, от которого мне трудно было отказаться: пересплю с ней ночь — гасит десять рубчиков. Я прикинул, что за месяц полностью «отработаю» и согласился. Тут-то и началось. Она на работу уйдёт, на столе бутерброд с колбасой или сыром оставит и стакан сладкого чаю, и всё! Кухню с холодильником и продуктами на замок, чтоб я там не командовал и не ел лишние деньги. Днём у меня кроме бутерброда со стаканом чая лишь диван и телевизор. Всё! Хоть волком вой! Балкона, чтобы выйти и у соседей попросить хоть хлеба взаймы, тоже нет. Четвёртый этаж, окна прямо на улицу. Да вы и так знаете. Можно было бы спуститься по веревке, но мне негде было её взять. А потом, я высоты с детства боюсь. Телефон отключала и тоже в кухню под замок прятала. Вечером приходит, сразу же на кухню: жарит, парит, варит. Ужин готовит — первое, второе, третье, фрукты, кофе, сок. Ешь не хочу. А много ли за раз съешь? Хоть и с голодухи. Но к этому привыкнуть всё же можно. Зато после ужина в постель: деньги отрабатывать. И за ночь раза два-три поднимает. Я говорю: «Мы так не договаривались, чтобы каждый час с тобой спать». А она смеётся: «Я же за ночь тебе плачу, а не за раз…» После такой нагрузки всё, что съел, улетает. Утром голодный и спать хочется. Через две недели чувствую, что не выдержу. Отощал так, что трусы спадать на бёдра стали. Подумывал руки на себя наложить, но родителей жалко. Из-за какой-то шалавы повеситься — стыдоба. И решил я, ребята, бежать. Как «Кавказский пленник», помните, у Толстого есть такая повесть?

— Помним, помним, — подтвердил Савва. — Только там война была. А тут — в центре большого города, можно сказать прилюдно, сидит человек взаперти и сделать ничего не может. Да я бы!..

Савва хотел что-то ещё сказать, как бы он поступил в этом случае, но Толик Корабел прервал:

— Да погоди ты, Старик. Ясно, что ты бы смог. Давай послушаем Валерку, что он придумал. Интересно же.

Валерка снова сосредоточился, будто бы он ещё там, в западне у Надюхи.

— Ну вот, думал-думал, придумал. Стал писать записки и кидать их в форточку прохожим под ноги. Ну, сами знаете, о чём я там писал. Неделю кидал, пока бабуля какая-то не подобрала. Другие или ногой откинут, или поднимут, посмотрят, что не деньги, и отшвырнут в сторону. Как-то две школьницы подняли, прочитали, у виска повертели пальцем, посмеялись и ушли. Ну, а у меня со здоровьем всё хуже и хуже. Потенция пропала, не стоит, хоть плачь. А Надюха кричит — чем теперь отрабатывать будешь? Но на время оставила меня в покое и разрешила есть днём. Оставит кусочек колбасы или сыра, хлеба с маслом, сахар, чай. Но я уже привык голодать, ничего не хочу. Лежу в прострации. Надюха забеспокоилась, врача вызвала, о чём-то с ним шепталась. Тот уколы назначил, показал Надюхе, как делать. Та и стала мне в зад колоть. Сидеть на твёрдом не могу…

Валерка схватился рукой за зад.

— До сих пор болит. Ну, а остальное вы знаете сами.

— А от чего уколы-то были? — не выдержал Эдик.

— От чего, от чего… А то не понял, — загудел Толик. — Потенцию поднимать. — А сам-то как думаешь, — спросил он Валеру.

— Наверное, после них опять аппарат заработал. Я попытался скрыть, а Надюху не обманешь. Разденется передо мной, а он, подлец, встаёт, — закончил под общий взрыв хохота Валерка. — Ладно вам гоготать-то. Если бы вас каждого туда, на моё место…

— А я уже себя предложил, — вытирая слёзы от смеха, прокричал Толик Корабел.

— А я бы её за одну ночь так уделал, что сама бы сбежала, — пробасил Пашка. — С твоим аппаратом на такой станок, как Надюха, ясно дело, не выдержишь.

— Мы подтвердим, — хохотал Савва. — Когда Пашка в бане раздевается, там все банщики сбегаются посмотреть на чудо природы.

Но тут Пашка засмущался:

— Да ладно вам зубоскалить. Я так… пошутил, а вы серьёзно.

— И мы, Пашенька, тоже пошутили, — всё ещё не отойдя от смеха, прогоготал Толик.

История, случившаяся с Валеркой, стала той невидимой чертой, что навсегда провела для Саввы грань между желанием переспать с женщиной и тормозом в голове, а стоит ли это делать. Часто побеждал тормоз, а желание куда-то исчезало, когда он вспоминал Валерку из далёкого студенческого братства.

Валерка, несмотря на пропуски и опоздания, каким-то чудом сумел сдать и вторую сессию, хотя и с отработками. А потом успешно закончил институт. После первого курса, когда комната общежития была расселена, их пути-дороги разошлись, они почти что не встречались. Так, изредка столкнутся где-нибудь в институте. «Привет». «Привет. Как дела?» «Ничего. А у тебя?» «Тоже все нормально. Ну, пока». А потом окончили институт и вовсе потеряли друг друга из виду.

Встретились они случайно, лет пять-шесть назад. Савва Николаевич летел на международную конференцию в Стокгольм и сидел, коротая время, в кафе Пулковского аэропорта. Заказав чашечку кофе и пару сосисок, Савва Николаевич любовался пейзажем за окном. Начиналась весна, появились первые проталины в набухшем и почерневшем, словно свинец, снегу и первые пробивающиеся к солнцу травинки. И еще он увидел, как две жирные вороны не могли поделить добытый где-то кусок пирога и спорили на своём гортанном вороньем языке, сидя возле пирога и не давая друг дружке клевать. «Ну словно люди! Нашли даром, а разделить между собой не могут», — подумал Савва Николаевич. Тут откуда ни возьмись прилетел старый ворон. Он, недолго думая, стукнул по голове одну ворону, потом другую. Те с криками возмущения отлетели. Ворон же как ни в чём не бывало стал медленно клевать сердцевину пирога, а когда всё вкусное склевал, взмахнул мощными крыльями и улетел. Воронам ничего не осталось, как молча склевать остатки.

«Вот она, наглядная картина жизни», — опять подумалось Савве Николаевичу. Но тут его мысли неожиданно прервал подсевший к нему за столик солидный мужчина с аккуратной бородкой, в хорошем кожаном пальто и с кейсом, который он поставил рядом на стул. Мужчина бесцеремонно, долго и внимательно смотрел, как Савва Николаевич ест сосиски, запивая их кофе, а потом выдал:

— Старик! А ты почти не изменился!

Савва Николаевич поднял глаза на нахала-незнакомца и, желая выиграть время и правильно оценить ситуацию, как можно медленнее ответил:

— Это вы мне сказали?

— А кому же ещё? Тут кроме нас с тобой никого нет, — засмеялся незнакомец.

— Странно, — пожав плечами и допивая кофе, ответил Савва Николаевич. — Во-первых, я думаю, что не старше вас, а во-вторых, с чего это вы со мной на «ты»?

— Да полно тебе, Савва. Ты что, действительно меня не узнаешь? — теперь уже удивился незнакомец.

— Нет, — искренне ответил Савва Николаевич.

— Во даешь! Что время с нами делает, — не унимался незнакомец. — Ну посмотри повнимательней! Куракина дача, общага, десятая комната. Ну, ну? Вспоминай!

Незнакомец аж лёг на стол, подставляя всего себя для изучения.

— Нет, не могу точно сказать, кто вы. Не вспомнить, — нерешительным голосом ответил Савва Николаевич.

— Да Валерка я! Ты что, Старик, совсем всё позабыл? А мне все наши ребята снятся, и ты тоже. Иногда проснусь среди ночи и плачу. Тоска такая, хоть вешайся…

Незнакомец, как бы в подтверждение сказанному, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, а когда открыл их, то они показались Савве Николаевичу влажными от невольно набежавших слёз.

— Валерка?.. — удивлённо выдавил из себя Савва Николаевич. — Никогда бы не подумал, что это ты. Это же сколько лет прошло?

— Без малого сорок, — ответил тот.

— Да… Что с нами делает жизнь, — закивал головой Савва Николаевич в знак согласия.

Потом он встал из-за стола и подошёл к Валерке. Тот тоже вскочил на ноги, они крепко обнялись.

— Ну здравствуй, Валера.

— Здравствуй, Савва.

Через несколько минут они уже сидели за столиком, заказав по рюмке коньяка, и говорили, говорили, говорили, не переставая:

— А помнишь…

— Погоди, неужели это был я…

И всё в том же духе. Выговорившись и отойдя от первого восторга непредвиденной встречи бывших студентов, они оба успокоились. Разговор вошёл в привычное для их возраста русло: как жил эти годы, чем занимался, кем стал?

Савву Валерка интересовал больше, чем ему это казалось. Неужели это тот самый Валерка, неудавшийся жених, едва-едва удержавшийся в институте, сидит перед ним — мужчина в полной красе, и даже в чертах его нет ни намека на бурное прошлое. Всё в нём солидно: от дорогого костюма строгого тёмного цвета до итальянских штиблет и дорогих часов «Ролекс» на запястье.

— Ну ты же знаешь, Савва, в студенчестве у меня всё было не просто. Но перебесился, стал потихоньку навёрстывать упущенное. На шестом курсе перед распределением женился. Жена — ленинградка, с высшим образованием. Меня, естественно, оставили работать в Питере. Попал на кафедру соцгигиены в ординатуру. Сначала работа мне не понравилась, а потом привык. В каждом деле, как ты знаешь, есть плюсы и минусы. Плюсов для меня во всяком случае оказалось больше. В общем, остался, закрепился. Через три года защитил кандидатскую. Тут уж дело пошло как по маслу. Предложения посыпались отовсюду. Выбрал должность врача-инструктора в Управлении здравоохранения Смольнинского района и там стал, как сейчас говорят, делать карьеру. Сначала инструктор, потом заместитель заведующего отделом, ну, а потом дошёл до заведующего отделом по общим вопросам. Когда началась перестройка со сменой власти в стране, нас всех разогнали. Ушёл в городскую больницу, замом по лечебной работе. Потом перешёл в институт, снова на кафедру, в нашу Alma mater. Дорос до доцента. Но чувствую — не моё, неинтересно работать. Стал искать другое занятие. А тут звонок из мэрии, просят снова на работу. Набрали зелёную молодёжь, а они пороха не нюхали, что к чему не понимают. Учили одному, а на деле другое. Нас, старые кадры, разыскали, уговорили поработать. Сейчас отдел международных отношений возглавляю, по здравоохранению…

И Валера закончил долгий монолог.

— А семья есть? — спросил Савва.

— А как же, как у всех. Есть. Во второй раз женился поздно, почти к тридцати. Сын от первого брака сам уже женат, внук скоро школу закончит. С первой женой развелись через два года. Несовместимость полная. А со второй уже лет двадцать живём, вроде бы всё в порядке, но детей Бог не дал. А у тебя как на этом фронте? Я знаю, что ты женился рано, сразу после пятого курса. Говорили, что у вас и ребёнок родился ещё в студенчестве. О твоих научных достижениях и выступлениях в газетах я в курсе, а вот чем живёшь кроме работы, не знаю.

— Да, верно, Валера, ты прав. Мы работаем, чтобы чего-то достичь, а достигая, вспоминаем: кто я, что со мной, кто меня окружает? И в один прекрасный день понимаешь — прожил ли ты жизнь как положено, с ошибками, удачами, невзгодами, с любовью и утратами, или прокоптил небо напрасно. Нет у тебя ни жены, ни любовницы, ни любящих детей, ни друзей, ни просто сочувствующих тебе людей. Все твои достижения напрасны, псу под хвост. Словно ты прожил жизнь лишь для вида и для порядка. Тогда вот и начинаешь ценить простых смертных, которые вроде бы ничего из себя не представляют, а живут счастливо. Конечно, у каждого своё преставление о счастье, но я говорю о простых человеческих понятиях. Так вот, если в этом смысле — то мне повезло, и я всё же счастливый человек. Думаю, что заслуга в этом не моя, а моей жены. Она смогла всё перенести, устояла в житейских бурях и создала тот мир, который называется семьёй. И я благодарен ей. Хотя, сам понимаешь, наша жизнь далеко не безоблачна.

Савва отпил из бокала и продолжил:

— В общем, я доволен своей семьёй. У меня двое детей, есть внуки, тоже школьники. Жду, когда третий внучок появится. Там всё вроде бы в порядке. Вот только близкие уходят в мир иной. Уже нет отца, мать похоронил, брат Лёшка умер, старший брат ещё раньше ушёл — рак неоперабельный. До этого сестра по глупости умерла. У неё астма была, а она пошла в лес. И препарат дома забыла. Приступ, а лекарства нет. Она, видимо, даже ничего не поняла, так и умерла, сидя на пеньке. Теперь я один из рода Мартыновых остался, если не считать детей и внуков. А было сколько Мартыновых — не сосчитать. Все ушли.

— Да, Савва, невесёлая у тебя статистика. У меня потери тоже есть, но не столь удручающие. Отец рано умер, я ещё учился. А мать, слава Богу, жива ещё. Нет-нет и заеду к ней в гости. Хоть и старенькая, а всё же жива.

— Ценное это дело — живые родители. Пока они живы, мы дети, — философски заметил Савва.

— Мда…

Оба замолчали, допивая коньяк.

— А куда и зачем летишь? — задал вопрос Савва.

— А туда же, куда, наверное, и ты. В Швецию на симпозиум. Нас туда пригласили целую делегацию, человек пять или семь, точно не помню. А раз делегация, должен быть представитель от руководства. Вот я и еду. По правде сказать, эти поездки немного надоели. Но работа такая, никуда не денешься.

— Да, Валера, ты прав. Работа требует самоотдачи. Иногда всё надоест до чёртиков. Устанешь, видеть никого не хочешь. А пару дней отдохнешь на выходных, так в понедельник аж с радостью бежишь. Вот уж воистину говорят «работа дураков любит». Наверное, я к дуракам и отношусь.

Валерий засмеялся:

— Да, побольше бы таких дураков в стране, как ты, давно бы Америку перегнали. А так, плетёмся в хвосте у Европы. Едем к шведам учиться! Можно подумать, что у них космические корабли запускают или самолёты лучшие в мире. С той же медициной проблем через край. А будут лекции читать, учить нас уму-разуму.

— Ты не прав. Они социализм построили быстрее, чем мы: без революций, крови и драки. Так, тихой сапой. По качеству жизни бывшие варяги и чухонцы вышли на первое место в мире. У шведов и финнов есть чему поучиться.

Савва встал и взял Валеру под руку, перед этим посмотрев на часы.

— Нам пора, пойдём на регистрацию; объявление уже было.

И по пути, и стоя в накопителе, они продолжали говорить, каждый о своём, наболевшем. Так вот и состоялась их последняя встреча.

«Да, вот что в жизни бывает», — снова и снова, как кинохронику, прокручивая назад метры своей жизни, повторял про себя Савва Николаевич, уже не удивляясь произошедшей встрече. У пьесы должен быть конец. «И слава Богу, что он такой», — удовлетворенно хмыкнул Савва Николаевич, сидя в самолётном кресле.

Студенческая любовь — сложная субстанция. Студенты быстро влюбляются и ещё быстрее охладевают к своему предмету воздыхания. Причин тому много, но главная — большой выбор кандидатур для обожания. Все молоды, красивы, ещё в меру испорчены; все страстно желают влюбиться и быть любимыми, но настоящего жизненного опыта ни у кого нет. И если тот, кому ты ещё вчера поклялся в вечной любви, оказывался на деле не тем, о ком ты мечтал, студенческая пара распадается и каждый продолжает хаотичное движение в поисках своего идеала любви.

Нет-нет. Савва Николаевич не хотел сказать, что среди студентов не было настоящей любви: такой, чтобы раз и навсегда. Конечно, такие случаи были и будут. Но чаще всего под студенческой любовью подразумевается влюбленность, которая может пройти, а может и перерасти в настоящее чувство.

На их курсе было несколько красивых влюблённых пар, которыми все интересовались и восхищались. Савва Николаевич стал вспоминать подробности, и они захватили его целиком.

Он был из группы Саввы и звали его Сергей Ковалёв. Она из другой группы, но с лечебного же факультета. И все её звали почему-то по фамилии — Даманская, хотя у неё было красивое имя Ирина. Ирина Даманская была чуть старше Сергея. Приехала она из Прибалтики и, как все прибалты, была раскованна, очень элегантно одевалась и была одной из немногих в институте девушек, которые открыто курили. По тем временам это почти геройство, сродни тому, что не быть комсомольцем или не ходить на субботники.

У Ирины были хорошо подстриженные чёрные волосы и оливкового цвета глаза на удлинённом лице с резко очерченными губами. Она и впрямь была очень эффектной девушкой, не влюбиться в которую было невозможно.

Сергей идеально подходил под её облик. Высокий, статный, с умными серо-зелёными глазами, мягкой улыбкой и пушистыми усиками. Рафинированный интеллигент из семьи известных в Ленинграде людей. Он олицетворял собой ту часть коренных жителей города, которая славилась своей воспитанностью и культурой.

Они подходили друг другу как разрезанная пополам медаль. Если их сложить, они становились единым целым. Сергей хорошо играл на гитаре, неплохо рисовал, но лучше всего у него получались стихи. Он писал их легко и свободно, находя образы и сравнения, как настоящий поэт. Писал Сергей экспромты, памфлеты, и всё у него получалось ярко и красиво, непринуждённо.

Савве Сергей понравился сразу же, с первых дней учебы, но в отношениях они держали дистанцию и никогда близко не сходились, хотя питали друг к другу симпатию. Савве импонировала независимость суждений Сергея по любому вопросу, но не подаваемая навязчиво как априори, а вежливая и убедительно доказывающая правоту его позиции. Так было много раз во время споров в группе, и эти уроки Савва впитывал в себя как губка.

Но Савве было далеко до Сергея в плане культуры. Сергей это понимал и ненавязчиво, деликатно подсказывал Савве, какое кино посмотреть, на какой спектакль сходить, какую почитать книгу. Делал он это так, чтобы никто не слышал и не видел.

А всё началось с одного смешного случая. Кто-то достал билеты на фильм с Жаном Габеном. Все кричали: «Габен, Габен… Очаровашка… Я, я пойду…» Билеты моментом расхватали, и Савве билет не достался. К нему подошёл Сергей:

— Слушай, Савва, возьми мой билет, сходи. Габен этого заслуживает, — и протянул Савве билет.

Савва отказался:

— Да я эту Габен, наверное, уже видел…

Группа грохнула от смеха. Савва даже не понял в чём дело и удивлённо смотрел на всех.

— Чего хохочете?

И, пожав плечами, отошёл в сторону. Сергей догнал Савву:

— Погоди, Савва. Ты на ребят не обижайся. Габен — это актёр; он, а не она. Возьми билет, сходи. Если нет денег, потом со стипендии отдашь. Не бери в голову. А ребят понять можно. Они тут почти все из ленинградских спецшкол, так что могут и поозорничать. Но ребята они нормальные.

Савва билет не взял, однако на фильм всё же сходил и посмотрел. Актер Жан Габен ему не понравился: слишком суровое и волевое лицо, какое-то неестественное, и трюки мудрёные. В общем, не его герой. Но этот случай ему запомнился. Савва тогда понял, что он полный дилетант в искусстве и надо навёрстывать упущенное. В выходные, если были деньги, Савва ходил в кино или театр, слушал концерты. В Эрмитаж ходил, как на работу, не вылезал из публичной библиотеки. Савва сознательно пропускал групповые вечеринки, весь отдавшись работе над собой. Ему не хотелось ударить в грязь лицом или отставать от ленинградцев.

Результаты этой работы постепенно стали заметны многим, но первым обратил внимание на них именно Сергей.

— Старик, ты растёшь на глазах! Вчера ты нас всех сразил на вечеринке. Ну, во-первых, твоя девушка это чудо. Ты её специально от нас скрывал, чтобы не увели? — Сергей засмеялся.

— Да нет, повода не было вместе появляться, — ответил Савва.

— Повод всегда можно найти. Но стоит ли идти у всех на поводу, тут я с тобой согласен. Ну, а во-вторых, у тебя был такой прикид — костюм, туфли, галстук. Всё в тон, со вкусом. Где всему наловчился, признавайся, у себя в деревне или здесь? В каком месте?

— Да у всех понемногу. И у тебя, Серый.

— Ну спасибо. В общем, так держать. Главное, ты понял, что хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Даже моя Иринка вчера поразилась твоей метаморфозе и впервые отметила в тебе мужчину. Скоро можешь конкурентом стать.

Сергей толкнул Савву в бок, и они оба рассмеялись.

— А теперь о серьёзном. Случайно увидел тебя в выходные на Фонтанке у издательства. Что там делал, Старик, если не секрет?

Савва засмущался:

— Пока секрет.

— Не хочешь — не говори, тебе видней. Но если есть о чём поговорить, давай встретимся. Можно у меня дома, хоть у Иринки на её квартире. Старик, нам никто не помешает, я ручаюсь.

— Да я не против. Давно хочу с тобой пообщаться, но всё как-то не выходит, всё что-то мешает. А давай завтра? Я без дежурства, выходной на подработке. Сядем где-нибудь в тихом кафе, вдвоём, — предложил Савва. — Где тебе удобней?

— Да мне все равно. А впрочем… Слушай, Старик, на улице Некрасова ресторанчик есть «Вечерний», на углу с Литейным. Знаешь? Это, кажется, недалеко от твоей общаги. Давай там. И мне, и тебе с руки. Ну, скажем, в семь вечера. Договорились?

— Идет, — ответил Савва, прощаясь с Сергеем.

На следующий день в «Вечернем» ресторане они встретились. Савва чуть припоздал, Сергей уже сидел за столиком.

— Я тут без тебя, Старик, кое-что перекусить заказал. Как ты относишься к рябчикам со светлым столовым вином?

— Да хорошо отношусь. Дорогое, наверное, удовольствие.

— Нет, ты знаешь, я удивлён, но цены в пределах разумного. Да и потом, я при деньгах, не волнуйся. Все же с родителями живу.

— Нет, Сергей, ты извини, но за чужой счёт я не привык.

— Ты меня обижаешь, Старик. При чем тут «чужой счёт»? Я разделю всё поровну, если будешь настаивать.

— Ладно, давай не будем из-за этого спорить. Деньги и у меня есть. Я же подрабатываю.

— Ну вот. А то разошелся — дорого! В ресторане всё же мы или где?

Принесли заказанные салаты. Ребята выпили по бокалу хорошего венгерского «Токая» и разговор медленно, но верно набирал обороты.

— Савва, скажи, только честно, ты нас всех презираешь?

— За что?

— Ну хотя бы за то, что мы «маменькины сынки»?

— Да нет, Сергей, ты что. Тут другое дело… Я стесняюсь.

— Как?

— А так. Вы, ленинградцы, все такие важные, из интеллигентных семей, воспитание получили соответствующее. А я из рабочей среды. Сам понимаешь, мне трудно адаптироваться к вашим интересам. Видно, от этого мне было неловко в вашей среде. Ну соответственно и меня недопонимают.

— Старик, ты здесь не совсем прав. Возьми Вальку Фатьянову — у неё простые родители. Отец где-то на заводе слесарем работает, мать проводница. Или у Татьяны Ворониной — родители тоже из рядовых служащих. Да у нас полгруппы таких. Чего тебе стесняться? Тут, наверное, я подозреваю, другое дело, о чем ты недоговариваешь. Родители родителями, а ты есть ты.

— Да, всё так, Сергей. Если по правде, мне хочется всему научиться самому, без подсказок, насмешек и всего прочего, чтобы потом не говорили, что, мол, это мы его таким сделали. Не хочу, понимаешь?

— Понимаю. Только пойми и ты. Чураться ребят из группы нельзя. Негоже. К тебе многие очень хорошо относятся, а есть кто и глаз на тебя положил, — Сергей засмеялся. — Давай, Старик, под дичь спрыснем горло вином и поговорим по душам.

— Приятное место, и кухня неплохая, я и не знал, — оглядывая зал, продолжил Сергей и поднял бокал.

Они чокнулись бокалами и с удовольствием выпили.

— Сергей, а ты с литературой на «ты»! Читал твои стихи. В общем, ты талант!

— Ну уж, прямо и талант, — усмехнулся Сергей. — Стихи написать может каждый. А вот чтобы они за душу взяли — единицы. Тогда это талант. Как у Есенина: «Выткала на озере алый цвет зари…» — процитировал Сергей.

— Или: «Я по первому снегу бреду, в сердце ландышей вспыхнувших сил…» — поддержал Сергея Савва.

— Вот именно, — отозвался Сергей, — «ландышей вспыхнувших сил»… Кто ещё кроме гения так напишет?

— А если не гений, то и писать не стóит? — задал свой больной вопрос Савва.

Сергей задумался.

— Знаешь, Старик, стóит! Это будет твоё слово, твои стихи, твоя картина, твоя песня. Может, корявая, некрасивая, неброская, но твоя. А человеку всегда интересен человек как таковой, а не только гений. Да и потом, кто, например, знал при жизни Леонардо да Винчи? Никто не считал его гением; так, хороший художник. Таких много было в то время. Эпоха Возрождения! А через пятьсот лет он — гений! Старик, ты что-то пишешь? Прозу или стихи? — неожиданно в лоб спросил Сергей Савву.

— Прозу.

— И что, если не секрет?

— Ну, больше рассказы о животных, о природе, о том, что мне ближе и понятней.

— Это здорово! Значит, увидев тебя около издательства, я был прав, что ты там не случайно. Печатают?

— Нет. Все говорят, что написано неплохо, но там одно надо изменить, там другое заменить; тогда, мол, напечатаем. А зачем заменять, если я, что захотел, то и сказал, так, как мне видится и чувствуется? Менять под чью-то прихоть не хочу. Не печатают, значит, пока не созрел. Хотя есть и тут один сволочной момент.

— Какой? — Сергей откинулся на спинку стула и закурил сигарету, пуская кольца дыма. — Будешь? — Сергей подвинул пачку «Столичных» и зажигалку.

— Можно за компанию, — Савва закурил, неумело попыхивая сигаретой.

— Они ничего, курить можно, — кивнул Сергей, показывая на пачку. — Ты же вроде совсем не куришь, Старик.

— Балуюсь немного. Недавно для солидности трубку купил Фёдоровскую, табачок «Золотое руно» достал по случаю на Невском. В общем, если надо, держу марку.

— Ну, если под Хемингуэя косишь, то бороду и усы заведи, — засмеялся Сергей.

— Ты вот смеёшься. Послушай какая история вышла со мной недавно, — ответил Савва. — Выхожу я при очередном посещении издательства из кабинета заместителя редактора детского журнала «Искорки». Злой, как волк, после спора об одном моём рассказе про собаку. Догоняет меня в коридоре мужичок, из себя никакой: серенький, в очках. «Ты, студент, говорит, хочешь десять рублей заработать?» Я отвечаю: «Хочу!» А он мне: «Продай свой рассказ». Я удивился: «Зачем он тебе?» А он отвечает: «Я плачý тебе десятку, и твой рассказ становится моим, понятно?»

— Ну, а ты что? — Сергей внимательно посмотрел на Савву.

— Я продал. Деньги нужны были позарез, за квартиру нечем расплатиться. А тут червонец как с неба свалился. Вот теперь, если что напишу — несу ему свои рассказики, зарисовки. Он мне платит по пять, по десять рублей, когда как… Значит, есть спрос, раз платят…

— А где же он их печатает, ты хоть знаешь? — спросил Сергей.

— Нет, да и знать не хочу.

— Да-а-а…

Сергей взял бутылку, разлил вино и, помолчав, сказал:

— Ты меня удивляешь, Старик, как никто другой. Тебя же используют. Ты хоть это понимаешь?

— А мне, Серёжа, выжить надо. Родители если двадцать рублей пришлют, то это очень хорошо. Ну, стипендия — ещё двадцатка. На еду в принципе хватает. А на что одеваться? В кино, театр сходить, книги купить, девчонкам мороженое? Вот и пашешь, где придётся, лишь бы платили. Ты, Сергей, строго меня не суди: я же не чужое, своё продаю. Паршиво на душе от таких сделок с совестью. Но ты хотел правду услышать, вот и услышал.

Сергей поднял бокал, они чокнулись.

— За Мельпомену! — произнёс Сергей тост.

— Идёт, за неё, окаянную.

Они сидели в этом уютном ресторанчике ещё долго-долго и говорили обо всём, что их волновало: о современном искусстве, о выставке Пикассо, о новом спектакле Любимова, о новой книге Пастернака, о преподавателях и однокурсниках. Устав и немного захмелев, они вышли на свежий ленинградский воздух. Вечерний город встретил их тусклыми бликами фонарей и ярким светом витрин, толпой прохожих, спешащих кто куда, шумом машин и звонками трамваев. Они пошли к метро «Владимирская». Сергей читал свои стихи, цитировал любимого Бориса Пастернака и был таким простым и доступным, что, казалось, вот он, бери его голыми руками. Но эта видимость быстро рассеялась, когда Савва вдруг не согласился с ним по «Доктору Живаго».

— Знаешь, Серёжа, ничего принципиально нового Пастернак не написал — ни о революции, ни об интеллигенции, ни о гражданской войне. Всё это уже было и до него.

— У кого?

— Ну, хотя бы у того же Булгакова.

Спор закипел по новой. Сергей был непреклонен:

— Булгаков хороший писатель, даже отличный, но до Пастернака ему далеко.

У метро они расстались. Савва пожал руку Сергею:

— Ты не сердись, если что не так. Спасибо тебе за этот вечер.

— Тебе спасибо за урок. Живёшь и учишься рядом в одной группе, а кто ты такой Савва Мартынов, узнал только сегодня.

Они пожали друг другу руки и разошлись…

После этого они ещё несколько раз пытались наладить друг с другом контакты, но напряжённая жизнь Саввы, его постоянная занятость, необходимость зарабатывать на хлеб насущный, не оставляли ему свободного времени. Да и у Сергея не всё, видимо, ладилось в личном плане. Они то сходились, то расходились с Ириной. Весь курс переживал и следил за их отношениями, но Савва старался в них не вникать, чтобы не потерять своего взгляда на романтическую любовь. К сожалению, эта, как и многие похожие любовные истории, за которыми так пристально следят окружающие, закончилась плохо. Да и не могла она закончиться иначе: слишком много зрителей на этом спектакле жизни присутствовало. А раз так, то финалом всегда будет трагедия. Иного не дано. Хотя потрепать языками бывшие друзья и товарищи любят: «Такая пара, и так жалко, что она распалась…», «Такой ужас: он ушел, она нашла другого» и всё в том же духе. И невдомёк им всем, что они-то и есть разрушители счастья так «обожаемой» ими пары. Но это было лишь мнение Саввы, которое, впрочем, он не скрывал, когда там или тут речь заходила о Сергее Ковалёве, любимом ими однокурснике.

А тем временем и другие его однокашники делили любовь пополам с житейской выгодой: кто-то хотел закрепиться в Ленинграде навсегда, кто-то получить хотя бы временную прописку, кто-то остаться на кафедре… Господи, Гоподи, дай силы вспомнить о них. Милая, вечно одухотворённая, тоненькая, как былинка, красавица Лина вдруг увлеклась бравым парнем в тельняшке Мишкой Тархановым. Он был старше всех парней в группе, отслужил на флоте. И вот боевой задорный комсомольский вожак покоряет сердце Линочки. Вскоре загремела весёлая студенческая свадьба, и пара по Божьей воле остаётся в Ленинграде.

Алька, странствующий Жид, как говорили в старину, без угла и связей, делает за год до распределения предложение не очень красивой девушке из параллельной группы, но коренной ленинградке. Она соглашается. Опять звучит марш Мендельсона, и многочисленные родные, съехавшиеся со всей страны, шумно празднуют свадьбу ещё одного человека, вступившего в самостоятельную жизнь.

А потом ещё и ещё, чем ближе к распределению, тем чаще играли свадебные марши… Но это больная тема, думать на которую Савва Николаевич не любил. Уж очень веяло от этих воспоминаний рационализмом и умением жить, что не вмещалось в его понимание любви и бескорыстности чувств. Правда, это был лишь его взгляд на те события далёкой молодости. Да пусть извинят его те бывшие студенты и сокурсники, о которых он подумал не так, как, может, они того заслуживают. Это его виденье мира, и ничьё больше…

Но не только высокими чувствами и заботами об устройстве себя любимых жили студенты. К 50-летию Октябрьской революции приурочили открытие на Невском настоящего пивного бара как знак культурного пития в народе. Бар пользовался бешеной популярностью среди студентов. Три огромных зала, окрашенных в розовые тона, с подсветкой, канделябрами и арочными проходами придавали бару необычный прозападный образ. Очередь в бар каждый день стояла за полсотни метров, и попасть в бар было большой проблемой.

Выручил Пашка Закаминский. Он как-то случайно познакомился с барменом, который оказался его земляком. И вот — долгожданный выход в бар. Савва и ещё пять ребят из его комнаты под предводительством Пашки попадают в этот заповедный райский уголок. Первым делом их заставили снять пальто и шапки. Потом бармен отвёл их к длинному столу, показал отведённые им места и предупредил:

— Пиво свежее, повышенной крепости, поэтому в одни руки дают не больше трех кружек за вечер. Водку с собой приносить и распивать нельзя. Будут замечания — выгонят, с этим у нас строго.

Пашка насколько мог сделал серьёзное лицо и ответил:

— Что мы, не понимаем, что ли? Какая водка? Мы только пивка по кружечке-другой и раков свежих отведаем, и всё… Студенты мы, нам больше нельзя. Учёба и всё такое, да и денег лишних нет.

— Тут у нас все студенты, а надерутся, как сапожники, — съязвил бармен. — Но я предупредил. Дело ваше, как себя вести.

И, взяв заказ, ушёл. Вскоре принесли пенящееся светло-жёлтое пиво в высоких кружках с длинными ручками, по две кружки на брата, красных варёных раков и гордость бара — сушёные сухарики из специального теста. Первая кружка пошла «в охотку» у всех. На второй Савва споткнулся: не привык он столько пить, тем более пиво. Но Пашка почувствовал себя в своей стихии и взял руководство за столом на себя.

— Мужики, Старик, пить всем до дна, иначе третью не дадут.

Савва, морщась, кое-как допил свою и вместе с Толиком Корабелом вышёл в туалет. Сделав своё дело, Савва обратил внимание, что парни пьют из горла водку, передавая бутылку друг другу.

— Они что, очумели, что ли? В туалете водку жрать? Места другого не найти? — закипел от возмущения Савва.

— А где мужикам радоваться? За столом нельзя, а три кружки пива для них, что слону дробина; вот и восполняют водкой, — ответил умудрённый житейским опытом Толик. — Так везде у нас — и в кафе, и в ресторанах, и в поездах, и на пароходах. На самолётах не летал, не знаю, как там, — он вздохнул. — Мне бы тоже глоток не помешал. Не зря в народе говорят: «Водка без пива — деньги на ветер».

— Ну пошли, хватит пускать слюни, — Савва стукнул Толика по плечу.

За столом их ждал сюрприз. Пашка умудрился через своего знакомого бармена заказать ещё по две кружки пива и целую чашку сухариков.

— Налетай, славяне!

— Но я же латыш, — тихо поправил Эдик, раскрасневшийся от выпитого.

Пашка не преминул отреагировать:

— Раз живёшь в России, значит — славянин.

— А давайте за нашу дружбу! — предложил тост Женька Вельяминов.

— Правильно, — подхватил тихо сидевший Валерка. — За всех за нас, наше студенческое братство.

Он уже заметно опьянел и хотел выразить свою любовь к ним ко всем, парням из одной комнаты.

— Гип-гип ура! — гаркнул во все горло Пашка так громко, что сидящие за соседними столиками обратили на него внимание.

— Да тише, тише, Паша, — дёргал его Эдик за рукав, — выгонят же! Тебе что, не ясно сказали? Чтобы без шума. Понятно?

— Да понятно, понятно.

Пашка схватил кружку с пивом и поднял её. Все ребята также подняли свои кружки и стали с ним чокаться. Савва пить не хотел, лишь только пригубил и увидев, что Толик Корабел с удовольствием и почти до дна выпил свою кружку, быстро, чтобы никто не заметил, перелил ему своё пиво.

— Ты чего, Старик? Не понял?! — зашумел было Толик.

— Да не шуми ты. Пей! Я больше не могу.

Постепенно хмель ударил в голову, а подсевшие за стол морячки добавили веселья, принеся с собой бутылку настоящего кубинского джина. Как добрался до дома Савва не помнил. Утром он не мог поднять голову от подушки: свинцовая тяжесть и шум в ушах были такими, что он не слышал звона будильника. Савва понял, что пиво не его напиток, и раз и навсегда, можно сказать, почти на всю жизнь отказался от него.

Из других студенческих событий ему запомнился Новый год. Они встречали его тремя парами: Женька со своей подружкой Катей, молоденькой весёлой хохотушкой, будущей медсестрой, их общий приятель Шура Беренбит с подругой Фридой, яркой еврейкой из музыкального училища, и Савва со своей будущей женой Людмилой.

Собрались они у Женькиного родственника, уехавшего на Новый год в деревню. Деда Сеня, как звал его Женька, имел служебную жилплощадь при школе, где работал сторожем, электриком и дворником одновременно. Комната была большой, располагалась в полуподвальном помещении — три небольших окошечка выходили прямо на асфальт. Кроме дубового стола, шкафа, узкой кровати и четырёх стульев в комнате ничего не было. Ребята все припасы принесли с собой. Соорудили посередине комнаты ёлку. Сашка с Фридой принесли ёлочную гирлянду, и вскоре ёлочка засветилась яркими разноцветными огоньками. На кухоньке рядом с туалетом и ванной Женька с Катюшей колдовали над приготовлением закуски и жарили полную сковороду картошки.

Савва с Людмилой принесли с собой торт и бутылку шампанского. Они ходили по комнате и мечтали, когда же у них будет своя такая. Людмила была в нарядной зеленой юбочке, высоких замшевых сапожках, обтягивающих её стройные ножки. Она вышагивала вдоль стены, измеряя шагами расстояние.

— Двадцать пять квадратных метров, — сказала она, измерив комнату.

— Да нет, все тридцать будут, — не согласился Савва и своими шагами стал перемерять комнату.

Любимая надула губы. Они разошлись было по разным сторонам, а потом обнялись у ёлки и стали целоваться.

Сашка с Фридой, отойдя в уголок, установили на полу магнитофон, и нежная музыка вальса поплыла по комнате. Сашка галантно пригласил Фриду, и они поплыли в танце, обняв друг друга.

— Ничего себе! — входя со шкворчащей сковородкой, произнёс Женька. — Мы тут с Катюхой вкалываем на кухне, а они целуются и танцуют! — Грохнув сковородку на стол, Женька крикнул в дверь на кухню, — Кать, а Кать! Хорош готовить, иди сюда. Я приглашаю тебя на танец.

Вышла разодетая во всё лиловое Катерина, скомкала фартук и кинула его на стул. Затем, обняв за шею Женьку, бросила:

— А чем мы хуже?

Пары долго ещё кружили, как и снежинки за окнами, одна сменяя другую. Ребятам было так хорошо в этой чужой, но временно ставшей родной, своей, полуподвальной квартире, что они забыли про свои тесные комнаты в общежитиях с запахом ношеных носков и давно не стиранного белья, полуголодный рацион, вечное подглядывание друг за другом. Сегодня они были самими собой, не обременёнными ничем кроме своей молодости, неопытности и любви.

Друзья ещё не понимали, что молодость так быстро пролетит и они не успеют в ней что-то сделать полезное. Но именно воспоминания, как и об этом новогоднем вечере, когда им чуть больше восемнадцати лет, будут потом согревать их души всю жизнь.

— Ребята! Сейчас же без пяти минут на моих золотых! Скоро двенадцать, Новый год на носу, а мы ещё старый не проводили, — закричал вдруг Женька.

Все забегали.

— Савва, режь торт.

— Давай тарелки, Фрида, — засуетилась Людмила.

— Тащите шампанское, — подал голос Сашка.

— А где оно? — спросила Катерина.

— Да сейчас, я его в воде оставил, в ванной, там похолоднее, и струю холодной воды пустил, — ответил Савва и выбежал за дверь.

Вскоре он влетел обратно, на ходу вытирая тряпкой бутылку.

— Ставьте стаканы. Где стаканы? — заверещала Фрида. — Мы же опаздываем.

— Да нет, на моих часах ещё без трёх, — сказал уравновешенный Сашка. — Включите радио.

— Где оно?

— Да вон, на стене висит, справа от двери.

— Давай, Катюш, включай, — скомандовал Женька. — На моих уже двенадцать. Открывай шампанское, Старик.

Савва отвернул металлическую оправу с пробки и чуть встряхнул бутылку. В ту же секунду пробка вылетела вместе с белой пеной и ударила в потолок, а из радиоприемника послышались удары курантов.

— Ура-а-а! Савва, разливай скорее, а то пропустим Новый год, — торопила Людмила.

Наконец шампанское было разлито, и под слова диктора «С Новым годом, товарищи!» ребята дружно стукнулись стаканами, громко и беспорядочно закричали:

— Ура! Ура! Ура, Новый год!

Все выпили и стали целовать друг друга.

Съев торт и конфеты, пошли танцевать. Потом захотелось на свежий воздух, к людям, чтобы порадоваться всем вместе. Ведь этот Новый год они впервые встречали как взрослые.

Савва с Людмилой и Сашка с Фридой быстро оделись и вышли на улицу. Их догнала, на ходу застегивая пальто и натягивая меховую шапку, Катерина.

— А Женька где? — спросил Савва.

— Он не пойдёт. Сказал, что кто-то должен за хозяина остаться, — надув губы, ответила Катерина. — Ну и пусть сидит как сыч, а мы пойдём на горку кататься. Она вот там, — и Катерина показала на возвышение в школьном дворе.

Подхватив Сашку под руку, Катерина повела всех к школьному двору. Там шло веселье, гремела музыка, на катке каталась молодёжь, рядом под аккордеон танцевало старшее поколение. Катерина потащила всех на высокую гору, откуда все дружно стали скатываться кто на чём — на листах фанеры, картонных коробках. Савва посадил Людмилу к себе на колени, и они быстро бултыхнулись с горки в снег….

Савва Николаевич сейчас, через столько лет, почувствовал этот холодный снег на лице и горячие губы невесты. «Как же мы были счастливы! Как же мы были молоды! Как мы искренне любили друг друга!» — Савва Николаевич заплакал.

Запомнился этот Новый год и тем, что тогда решилась судьба ещё двух влюбленных — Сашки и Фриды. Они там на горе впервые объяснились и вместе благополучно съехали на какой-то попавшейся под руку доске.

— Значит, судьба, — сказал Сашка, обнимая и целуя Фриду. — Я загадал: если упадём, то у нас ничего не получится, если уцелеем — будем вместе навсегда. Ты согласна, Фрида?

— Да!

Сейчас Сашка с Фридой живут в Нью-Йорке, но на Новый год телефонный звонок от них всегда звучит в квартире Мартынова…

Вернувшись в комнату, весёлая компания Женьку не нашла. Зато на столе стояла разогретая еда, укрытая полотенцем, свежий заваренный чай, сдобная булка, нарезанная на ровные кусочки, и настоящее морошковое варенье в вазочке.

— А где же Евгений? — спросил кто-то.

Катерина пожала плечами:

— Чудит как всегда.

— Как чудит? — спросила Людмила. — Может, с ним что-то случилось?

Катерина, не сказав ни слова, вышла в кухню и через минуту вернулась с обрызганными водой лицом и платьем.

— Сходите, полюбуйтесь! — зазвенел её голосок. — Он в ванной лежит, смывает прошлогоднюю грязь.

Смех и радость от того, что Женька нашёлся и с ним всё в порядке, завладели всеми. Как сейчас Савва Николаевич увидел стройную фигуру своего друга Женьки Вельяминова в каком-то рваном женском халате и таких же шлепанцах, выходящего из ванной к праздничному столу.

Та новогодняя ночь с её скромным праздничным столом стала отправной точкой к созданию трёх счастливых семей. У всех по-разному сложилась жизнь и судьба, но бесспорным было одно — и счастье, и любовь пришли к ним в студенческие годы. И сейчас, по прошествии стольких лет, они возникли в памяти Саввы Николаевича как образы его далёкой и прекрасной юности.

Ну что за студент, который не трясся бы на экзаменах. Если даже ты сильный студент и хорошо знаешь предмет, мандраж всё равно неизбежен. Такова психология людей. Кстати, именно на ней построены многочисленные аферы. Сколько по России-матушке было предсказателей и шарлатанов, делающих деньги на страхе людском перед чем-то неизбежным. Что-то сбывалось, что-то нет. Но если подкидывать монету, пытаясь угадать, что выпадет, «орёл» или «решка», частота попадания составит, как говорит теория вероятности, пятьдесят на пятьдесят. Так и в предсказаниях.

Но страх на экзаменах это особый страх. Здесь главное не то, что можешь не сдать, получить двойку, а страх за своё реноме. Как ты, такой умник, балагур и острослов, рассказчик анекдотов про дураков — и вдруг схлопочешь пару. Тут уж не до смеха. Самогó на смех поднимут. Можно предположить, что если бы студенты сдавали экзамены сугубо конфиденциально и было бы неизвестно кто какую отметку получил, особого страха никто бы и не испытывал. Но это всё из области теорий и предположений. Практика же говорит о другом. Страх перед экзаменом испытывают все — это аксиома.

Другое дело, что каждый переносит этот стресс по-своему. Так сказать, специфически. Например, Валерка внешне всегда был спокоен, даже весел, когда сдавал экзамены: шутил, не суетился, никогда не спрашивал, какие вопросы задавал экзаменатор. Он лишь проявлял интерес к самóй оценке: тройка, четвёрка или неуд. О пятёрках речь вообще не шла. Эту оценку получала лишь особая категория студентов, которые приходили для сдачи экзамена чуть ли не накануне. Они терпеливо ждали, когда лаборант запустит их первыми в аудиторию и экзаменатор раздаст билеты. Потом они долго и методично писали ответы на листках бумаги, и лишь кто-то один из немногих мог рискнуть отвечать сразу, без подготовки. Все же среди отличников были и талантливые ребята.

Валерка же спрашивал об отметках и кто их поставил с одной целью: узнать, к какому преподавателю направить стопы, у кого какое настроение. Вот его главный козырь при сдаче экзамена. Он должен был чётко знать, у кого из экзаменаторов сегодня плохое настроение — к тому он ни за что не садился, если даже знал билет. И что интересно, Валерка всегда угадывал, прокол случался редко. Почти все экзамены Валерка сдавал с первого захода. И это при том, что готовился к ним из рук вон плохо. Но изначальный психологический настрой на успех и расчёт на хорошее настроение у экзаменатора были главными факторами победы Валерки. И он терпеливо готовился, выпытывая у вышедших с экзамена студентов, какое настроение у Марины Ивановны или Ивана Семеновича. И как только узнавал, что у такого-то экзаменатора приподнятое и радостное настроение, смело шёл к нему.

Другой однокурсник и друг Саввы, Женька, имел другую особенность. Он начинал заикаться больше обычного, изображая крайнее волнение. Студенты, которые ходили сдавать один из экзаменов вместе с Женькой, вспоминали такой диалог между ним и профессором по анатомии.

— Во-о-от ф-ф-фасция пэ-пэ-пэ…

— Фасция Пельвина — досказал профессор.

— П-п-правильно, — обрадованно закивал Женька.

И так минут десять. Наконец профессор не выдержал:

— Хорошо, молодой человек. Вы лучше пишите мне на листочке весь ответ или те слова, которые вам трудно выговорить.

У Женьки челюсть отвисла от такого предложения. Писать это заведомо ухудшить ответ. Если отвечаешь устно, то можно хоть как-то прочитать на лице преподавателя, нравится ему ответ или нет, и, если что-то идёт не так, попытаться перестроиться. Но на листке нужно писать точно, а это не всегда получается.

Женька на втором вопросе уже стал заикаться заметно меньше, но там, где не знал точного ответа, опять по привычке входил в сильное заикание. В конце концов профессору надоело и он с миром отпустил Женьку. Иногда из жалости к Женьке преподаватели ставили четверку вместо тройки, он никогда не получал двойки.

Другая категория студентов готовила шпаргалки. Причём чаще делали их девчонки хорошистки — из-за страха что-то забыть. Они готовили десятки, если не сотни, различных шпор: писали их мельчайшим почерком и рассовывали в доступные руке места по строгой схеме, чтобы ничего не перепутать. Нужно было видеть картину, как они пользовались шпорами. Сев как можно дальше от экзаменаторов, они читали вопрос, поднимали глаза к потолку и, шевеля губами, вспоминали, где находится шпаргалка по данному билету. Вспомнив, улыбались, а затем как ни в чём не бывало брали лист и писали ответ, даже не прибегая к ней. Им нужна была подстраховка — вдруг что-то забудут. Но, как правило, шпоры им не требовались. Они и так хорошо знали сдаваемый предмет.

И уж совсем другая история — это сдача экзамена заведомыми слабаками и двоечниками. Как ни крути, такие всегда есть в любой группе, в любом институте. А в медицинском-то тем более — трудный институт во всех отношениях. Нужно хорошо знать такие точные науки, как физика, математика, химия. Без этого современному врачу не обойтись. Везде техника и с каждым годом всё сложней и сложней. Иной раз не знаешь, кто ставит диагноз, машина или врач, настолько всё смешалось. Двадцатый век — век технического прогресса, без него никуда. Он обосновался в медицине весьма прочно.

А такие науки, как биохимия, биология, анатомия? Кроме автоматического запоминания требуется ещё и осмысление: как и что в организме происходит при распаде белков, жиров и углеводов. Как выводятся, какие органы в процессах участвуют, что в результате получается. Не просто схема, а целая научная доктрина по каждому предмету.

Потому учёба в медицинском институте — не сахар. Идут туда по призванию или дети медиков, которые с детства знают, что это такое быть врачом. Папа или мама целый день в больнице либо на приёме в поликлинике, а вечером звонки: то у больного температура поднялась, то кровотечение открылось, то ещё что-нибудь экстренное. И родитель, бросив домашние дела и на ходу застегивая пальто, бегом бежит к своим пациентам. Прибавьте сюда ночные бессонные дежурства два или три раза в месяц и тогда станет понятно, что врач это Богом данная профессия. Тот, кто вынес тяготы учёбы и признан врачом, стал избранным.

А наше общество не любит избранных. Оно им завидует. Они, видите ли, нахлебники в белых халатах, с белыми ручками. Знай, деньги или подарки ни за что, ни про что получают. Подумаешь — осмотрел, постучал, послушал — и сразу плати. Ладно, если рентген назначит или какой-никакой рецепт выпишет. Это понятно, хоть какие-то действия. А за что, спрашивается, врачу, сидящему на приёме, платить? Непонятно. В общем, не врачи, а рвачи — такое мнение распространено в обществе с древних времен и сохраняется по сей день. Но если за рубежом отношения между пациентом и врачом ограничены и определены рамками закона, то в России медицина действует по принципу «государство гарантирует бесплатную медицину». Хотя в поликлиниках и больницах вывешены списки платных услуг почти за все. Но врачи здесь ни при чём, за них всё решили там, «наверху».

Студенты-медики, отдуваясь за будущие блага, сами становятся объектами поборов. Если раньше встречались скромные подношения в виде цветов, конфет или бутылки коньяка, то сейчас студенты становятся едва ли не основным источником доходов преподавательской братии. Берут все — о профессора до ассистента. Берут деньги лаборанты и уборщицы. И у каждого есть своя такса — от десяти рублей до тысячи долларов.

Во времена же студенчества Саввы Николаевича нерадивый студент был обречён. У него, конечно, оставалась возможность сдать экзамен, воспользовавшись шпаргалкой, но тогда уже на следующем экзамене никак нельзя было попадать впросак. В противном случае тому, кто всё-таки не смог сдать нужный предмет, оставалось лишь добровольно уйти из института. После службы в армии за такими студентами сохранялось формальное право восстановиться в институте, но пользовались им единицы: их поезд ушёл. И, наконец, были такие, кто не хотел ни того ни другого. Они уходили навсегда, сказав на прощание «Adios!». Ладно — прощай. Таким был, например, не самый худший студент-медик Толик Корабел.

Нынешнее поколение студентов-двоечников стало изобретательнее в плане сдачи экзаменов и зачётов. Помимо традиционных шпор и подкупа лаборантов в ход идут мобильные телефоны, специальные авторучки, записанное которыми исчезает при попадании света, подкуп на корню самого преподавателя. Дело доходит до того, что некоторые балбесы, числящиеся студентами, не ходят на экзамен вообще, а оценка им автоматически ставится в экзаменационный лист подкупленным экзаменатором. Да что подкуп экзаменатора, если можно купить готовый диплом! И делается это почти в открытую. У каждого вуза своя цена, посмотрите прейскурант цен в Интернете.

Но как бы то ни было, такие студенты, наверное, были и будут всегда, при любой власти. Жалко лишь, что при нашей демократии их количество возрастает в геометрической прогрессии.

Тут Савва Николаевич так растревожился, что все его мысли о прошлом как-то сами собой улетучились. «Вот ведь какая незадача», — думал он, молча глядя в потолок. Было абсолютно контролируемое общество, где анекдот, рассказанный не про то и не про того, мог запросто материализоваться во вполне конкретный срок заключения «за антисоветчину». Но даже в таком обществе спокойно уживались воровство, пьянство и мздоимство. Слово «дефицит», как пароль, было пропуском в любой кабинет любого начальника, с самого низа до самого верха. А сейчас кругом демократия такая, что хоть дёгтем пиши на заборах обличения, тебе за это ничего не будет. Воровство ещё больше процветать стало. Теперь воруют не массово, а массой. Если раньше работяга украл три куска рубероида — получи три года. А теперь украл состав, завод или фабрику — пожурят: мол, «Взвалил на свои плечи непосильную ношу» или «Что вы хотите? Скажите спасибо, что работу даёт». Глядишь, из вора и мошенника превращается наш «демократ» в благодетеля. А ещё спонсором какого-то мероприятия или детского учреждения станет, тогда все, карьера обеспечена: через год уже и депутатское место займёт. Знай наших! Ничего для города и детей не жалко.

«Почему же так? — корил себя Савва Николаевич. — Как же так получилось?» Учились, работали, себя не жалели, а главное в жизни проморгали. Как получилось, что ничтожные людишки заняли ведущие посты и теперь над всеми насмехаются? Вчерашние недоучки, младшие научные сотрудники — в министерствах, нахалы и откровенные бандиты — в предпринимателях. «Мы, мы во всём виноваты; в погоне за призраком счастья завтрашнего дня проглядели сегодняшних нуворишей, их амбиции, желания. А они почувствовали слабину в государственном аппарате, утроили усилия, создали имидж неспособности государства управлять жизнью общества. А раз не можешь, отдай рычаги власти рынку: он всех рассудит и всё поставит на свои места. Нет, не мировой сионизм, не Америка победила нас в холодной войне, а мы сами без боя сдались. А теперь вот машем кулаками. Одна надежда на молодёжь, на внука. Как они себя проявят, таким и быть государству!»

Савва Николаевич стал понемногу успокаиваться. Внук, только внук и ему подобные должны продолжить дело предшественников и при этом избежать тех глупостей, которые совершило старшее поколение.

«Хорошо, что у меня есть внук». Савва Николаевич даже улыбнулся при мысли о нём. Экзамены у него впереди, первое испытание. Как-то он их сдаст? И тут же невольно снова побежали картины из прошлого: экзамены его поколения. Казалось бы, что за глупости. Но они захлестнули приятным чувством сердце Саввы Николаевича, и он благодарно поплыл по волнам своей памяти…

Вот он сидит на экзамене у старого профессора. Кажется, его звали Дмитрием Ивановичем. Да, точно, Дмитрий Иванович.

— Кто следующий готов отвечать? — слышится звучный голос профессора.

Все вжали головы в плечи и молчат. Савва поднял руку:

— Можно мне?

— Проходите, молодой человек, садитесь, — Дмитрий Иванович, лишь мельком окинул взглядом фигуру Саввы.

Перед профессором лежит лист бумаги. Он берёт ручку и, проведя полосу, делит лист на две части. В верхней он ставит знак «плюс», а в нижней «минус». Берёт зачётку Саввы и кладёт её ровно посередине листа, на черту.

— Ну-с! Вы готовы отвечать?

— Да, готов.

— Тогда начинайте.

Савва неторопливо рассказывал тему первого вопроса и замечал, что профессор легонько продвигает зачётку в сторону «плюса». Но вот Савва допустил неточность, и рука профессора повисла в воздухе. Он переспрашивает, просит объяснить. Савва, видя, что его зачётка остановилась, начинает лихорадочно искать правильный ответ. Находит его, и снова зачётная книжка двигается вверх. После трёх вопросов зачётка плавно и почти вся перешла на сторону «плюса».

— Молодой человек, последний вопрос, если позволите.

Профессор пытливо смотрит Савве в глаза.

— Впрочем, можете на него не отвечать. У вас твёрдая четвёрка, даже с плюсом. Но если хотите пятёрку, дополнительный вопрос. Ответите неправильно, поставлю тройку. Видите, как зачётка расположена?

Он показал Савве на стол, где зачётка перевалила «экватор» в сторону «плюса». Ей осталось чуть-чуть, чтобы край зашёл на заветное плюсовое поле полностью.

— Согласен, — не раздумывая, ответил Савва.

Профессор, удовлетворённый решением студента, кивает головой, снимает очки, протирая их чистейшим, пахнущим дорогим одеколоном носовым платком.

— Ответьте мне… — и он задаёт достаточно простой вопрос.

Савва хочет сразу ответить, ответ кажется ему очевидным. Но профессор предусмотрительно поднимает очки, щурит глаза и как бы говорит: не спеши, хорошо подумай. Тут Савву озаряет: в вопросе подвох. И он отвечает совершенно по-иному, не так, как хотел ответить ещё полминуты назад. Зачётка лёгким щелчком профессора полностью оказывается в плюсовом поле.

— Поздравляю! Вы получаете «отлично».

— Спасибо, профессор!

— Молодец, не растерялся. Будет толк из вас, если везде так будете поступать: прежде чем отрезать, семь раз отмерить нужно.

Запомнился Савве Николаевичу и другой эпизод из его студенческой жизни. Было это на первом курсе, на кафедре биохимии. Нельзя сказать, чтобы Савве не нравился этот предмет. Нет, он был не лучше, но и не хуже многих других. Однако не повезло их группе с преподавателем. Злая, вечно недовольная немка с фамилией Швацвальд, классической для прусских немцев, наводнивших Россию во времена правления императрицы Анны Иоанновны. Типичная для немцев педантичность у этой преподавательницы приобрела почти патологическую направленность. Она требовала от всех студентов такой точности в ответах на заданный вопрос, что даже отличники чувствовали себя неуверенно. Савва не обращал на неё особого внимания, писал на отлично контрольные, щёлкая многочисленные задачи, как орешки. Благо, его школьный учитель-химик научил любить свой предмет и, главное, передал методику усвоения трудного материала. Делал он это всегда в шутливой и очень доходчивой форме. Так что даже «тёмный лес», так якобы переводилась фамилия преподавательницы биохимии, не беспокоил Савву.

Но и у него однажды случился прокол. Он как-то небрежно отозвался об одном из методов решения задачи, посчитав его неразумным, и предложил свой. Что тут началось! Немка, ни слова не говоря, влепила Савве двойку и на всех последующих практических занятиях просто истязала Савву придирками. Савва терпеливо сносил всё, но после последнего наскока спросил прямо перед всей группой:

— За что вы так на меня взъелись?

Немка поняла, что нужно что-то говорить, объяснить наконец свою неприязнь к студенту, кстати, не самому слабому, и тут она выдала:

— Мартынов позволил себе усомниться в качестве преподавания дисциплины, которой я отдала всю жизнь. Видите ли, ему не понравилось решение задачи. А знает ли студент Мартынов, что это решение предложил Лев Иосифович Портнов, академик, один из талантливейших биохимиков страны? Да что страны — мира! Его хотели выдвинуть на Нобелевскую премию ещё в тридцать шестом году вместе с его учеником Семёновым, когда они научились получать искусственный каучук, проще говоря резину, без которой сейчас никуда. Как можно так небрежно, не зная сути, что-то отвергать! Я была ученицей Льва Иосифовича и мне неприятно, противно, если кто-либо из студентов или учёных пренебрежительно относится к трудам великого ученого. Понятно?

Она выговорила это всё на одном дыхании, посмотрела на часы, объявила, что занятие окончено, и вышла из кабинета.

Ребята в удивлении зашумели. Колька первым высказал Савве всё что думал по этому поводу:

— Ну зачем тебе далась эта немка? Чего с ней спорить?

— Задачу не так надо решать.

— Да решай, как тебе нужно, только не заводи преподавателя. У них и так самолюбие уязвлённое, а тут ты со своим новым решением. Ну не хотят они нового. У них всё старое хорошее. Ты что, не знаешь этого? Так я тебе объясню. Из-за тебя теперь вся группа на ушах стоит. Она, зараза, в отместку всем теперь оценки испортит! Вот чего ты добился!

— Да что ты к нему пристал, — заступилась за Савву тихая Светочка. — Савва прав. Он хочет, чтобы к его мнению тоже относились с уважением.

— К его мнению? — передразнил Колька. — Кому нужно его мнение? Одна головная боль от его мнения!

— Хорош спорить, — вмешался самый авторитетный в группе Сергей Ковалёв. — Просто нужно иметь в виду, что у каждого преподавателя в голове свои тараканы. А ты, Старик, в принципе прав. Хотя и достаёт она тебя и нас своими домогательствами.

На том спор был завершён. К счастью для Саввы и, пожалуй, всей группы, немка заболела. На её место пришла молодая ассистентка, у которой Савва стабильно стал получать хорошие и отличные отметки. Вся эта ситуация не стоила бы и выеденного яйца, если бы в конце семестра не оказалось, что Савва не получил зачёт по биохимии. Все, даже не очень сильные студенты, получили заветную роспись в зачётке, а у Саввы, в журнале напротив его фамилии, стояла жирная чёрточка. Савва попытался через старосту выяснить, почему ему не поставили оценку. Оказалось, Швацвальд не разрешила его аттестовать, так как, по её мнению, у Мартынова не сдана одна тема; принимать эту тему будет только она. После третьего захода к Швацвальд Савва понял, что зачёта ему не видать как собственных ушей. Что бы он ни отвечал, немка находила зацепку и отправляла его обратно, доучивать.

Дело приобрело для Саввы неблагоприятный оборот. Оставался один день до начала первой в его жизни сессии, а у него не получен зачёт. Поэтому автоматически Савва не допускался до экзаменов со всеми вытекающими отсюда последствиями. И тогда Савва решил пойти к заведующему кафедрой профессору Белякову Ивану Филимоновичу и всё подробно рассказать.

Профессора он с трудом нашёл в виварии среди мышек-полёвок, с которыми тот проводил опыты. Это был странноватый профессор: невысокого роста, кособокий на одно плечо, худенький, в огромных очках, из-под которых выглядывали умные пытливые глаза с красноватыми белками, словно у кролика. Видимо, из-за них к профессору прилипла кличка «Каплун».

Закончив своё сбивчивое объяснение и не зная, что делать дальше, Савва стоял за спиной Каплуна. Тот, не поворачиваясь к Савве, протянул руку:

— Давайте зачётку.

Савва послушно полез в портфель и протянул зачётную книжку. Не говоря ни слова, Каплун поставил зачёт и, расписавшись, вернул зачётку Савве.

— Всё, молодой человек, желаю успехов! — и снова занялся своими мышками.

Савва стоял, не зная как поблагодарить профессора. У него даже слезы навернулись на глаза: вот так, одним росчерком, решена его дальнейшая судьба. Савва пролепетал что-то вроде «Большое спасибо!», но Каплун уже замахал на него рукой:

— Не мешайте, идите, идите. У меня серия опытов, я занят. Или у вас ещё что-то?

— Нет-нет, профессор, — и Савва вылетел из вивария, как пробка из бутылки шампанского.

Конечно, такие уроки из жизни не забываются. Именно они становятся теми вехами, по которым отмеряется жизненное пространство, отведённое каждому в этом мире. Савва навсегда запомнил этот поход в виварий и то, как делается авторитет профессора. И не раз потом сам повторял пример Каплуна, но уже со своими студентами.

Как потом пояснили Савве, Каплун был очень талантливым учёным, пережившим в детстве блокаду. Несмотря на худобу и даже тщедушность, большие красные глаза от перенесённой в детстве из-за отсутствия витаминов куриной слепоты, он был очень добрым и отзывчивым человеком. Умер неожиданно от инфаркта в конце учебного года; оказалось, что ему ещё не было и сорока пяти лет. Когда его хоронили, кажется, весь институт — от ректора до студента-первокурсника — шёл за гробом этого грустного и болезненного профессора. Савва тоже был среди провожающих.

Студент есть студент, даже если он из обеспеченной семьи. Он всегда голодный и ему всегда не хватает денег. Конечно, это утверждение не претендует на аксиому, но многое объясняет в студенческой жизни.

Так или иначе, студентам всегда чего-то не хватает: одной ночи перед экзаменом, одного рубля, чтобы дожить до стипендии… В общем, дефицит во всём. И лишь в одном наблюдается избыток — много работы. Иногда кажется, что вот-вот упадёшь и не встанешь, настолько устал от бесконечных контрольных, зачётов, экзаменов. А тут ещё подработка — халтура, как говорили студенты в те годы, когда Савва Николаевич учился.

Халтура была разной: кто-то подрабатывал на овощных базах, перебирая картошку, морковку и лук. Кто-то шёл в санитары-носильщики. И уж совсем редкие счастливчики попадали в сферу производства: электриком, сантехником, слесарем или кем-то в этом роде.

В конце шестидесятых спрос на низкоквалифицированные работы был огромным, поэтому студентов брали охотно. Они хоть как-то закрывали прорехи в огромном хозяйственном организме большого города, каким был Ленинград. Платили, правда, мизер, но подработка всё равно была существенной добавкой к стипендии в двадцать четыре рубля. Поэтому подрабатывали почти все иногородние студенты.

Свою первую халтуру Савва Николаевич запомнил хорошо: разгрузка вагона с арбузами. Арбузы — штучный товар. Его не бросишь в кучу, как капусту, и не кинешь лопатой, как картошку. Каждый арбуз нужно брать ручками, передавать друг другу аккуратно и сгрузить на овощебазу. Студентов на это дело брали охотно. Во-первых, молодёжь больших денег не драла, а во-вторых, работала быстрее и лучше, чем штатные грузчики. У тех лозунг один — бери больше, кидай дальше. За это, собственно, им и платили. Поэтому и носить по арбузу за червонец в день они ни за что не соглашались. Тогда приглашали студентов. Благо, от овощебазы до института полшага. И студенты легко соглашались. Кому же не хочется подзаработать да ещё до отвала наесться настоящих астраханских арбузов. Савва раза два попадал на такое мероприятие и оставался доволен. Приработок хороший и досыта наедался.

Но у студентов существовала жёсткая конкуренция. Формировались бригады по землячеству или ещё по каким-то признакам. Один из бригады постоянно дежурил на базе и, как только вагон подходил, тут же сигнализировал своим. А те уж наготове и — не важно: лекция идёт или практическое занятие — уходили. Игра стоила свеч. Отработать пропуск можно всегда, а денег заработать только сейчас. Приработка у первокурсников было немного. На погрузке-разгрузке овощей работали, в основном, вторые или третьи курсы. У них и времени побольше свободного, да и покрепче были. После первого курса из салажат превращались в зрелых мужчин, сильных и выносливых. Слабаков среди студентов почти не бывает. Надо выживать: как тогда, так и сейчас.

На втором курсе Савва жил на Кирилловке — в общаге недалеко от Московского вокзала. Там же располагалась двадцатая ТЭЦ, работающая на угле. Вот на этих двух объектах Савва с товарищами постоянно и халтурил. Осенью на разгрузке овощей и фруктов на товарной станции «Ленинград — Сортировочная», а ближе к зиме разгружали мешки с сахаром. Работа не для слабых. Наш российский мешок в пятьдесят килограммов мог на спине унести каждый, а вот 90-килограммовые мешки кубинского тростникового сахара поднять было под силу далеко не всем. Обычно собирались бригадой в пять-шесть человек и разгружали шестидесятитонный вагон за вечер. На каждого в среднем выходило по десять тонн сахарка. Такса — рубль за тонну. За четыре-пять часов работы без перекуров червонец на нос.

Для крепкого спортивного Саввы такая работа была не в тягость, но руки и спина потом два дня болели. Савва Николаевич даже сейчас, через сорок с лишним лет, словно ощутил тяжесть того мешка. Господи! Это какое же нужно было иметь здоровье, чтобы десять тонн перекидать как ни в чём не бывало! Зато теперь вот они, последствия той халтуры: остеохондроз позвоночника, камни в почках. Да к тому же ели и пили всё, что было съедобным.

Но по-настоящему везло тем, кто устраивался на «блатные» должности, и самая престижная из них — дворник. Мало того, что платили почти ни за что шестьдесят пять рябчиков в месяц, но, кому повезёт, давали жильё служебное бесплатно! И пусть это была каморка где-нибудь в подвальном помещёнии, не беда. Главное, что ты там один. Теперь и подружка не проблема. Есть куда привести. Красота! И голубая мечта любого студента с периферии.

Паша Закаминский первым устроился в дворники. Помогла его полублатная внешность и огромные габариты. Он был на седьмом небе от счастья. Пригласил к себе на банкет по этому случаю всю бывшую десятую комнату с Куракиной дачи: тех, кто остался учиться в институте после боевого первого курса. Пришло человек семь, в их числе и Савва. Друзья обомлели от увиденного. Комната метров пятнадцать, в здании царской постройки, с двумя небольшими оконцами, в которые видны ноги горожан, идущих по тротуару. Железная койка с матрасом и двумя подушками, настоящий стол и пара стульев. И вся эта благодать на халяву, бесплатно! Умопомрачительно!

Пашкину радость можно было понять. Сразу же нашлась и девчонка, которая захотела стать его подружкой. Как ни крути, а своё жилье было проблемой даже для коренных ленинградцев. А тут такое богатство привалило. Пашка купался в славе «везунчика». Теперь все студенческие вечеринки проходили у него. А это ведь тоже неплохо: парни приносили еду, выпивку, девчонки сласти и конфеты. Так что Пашке всегда что-нибудь да перепадало.

Некоторые студенты привыкали к своей дворнической профессии и после окончания института не уходили с должности, хотя уже работали постоянно врачами. И всё из-за тех же квадратных метров служебной площади. Лимит на жильё врачам почти не выделяли, а дворникам — всегда пожалуйста. Вот и исхитрялись доктора, кто как мог, чтобы получить лимитную прописку и бесплатное жильё.

Савве тоже раз повезло побывать в дворниках. Случилось это на третьем курсе. Савва вместе со своей девушкой, будущей женой, снимал тогда комнату около кинотеатра «Гигант», что на Кондратьевском проспекте. Плата за комнатуху в коммуналке в десять квадратных метров была тридцать пять рублей ежемесячно, и Савве, как воздух, нужна была работа рядом с домом. В поисках места Савва исходил всю округу, но ничего подходящего не было. А тут случайно зашёл в кинотеатр билеты купить и обомлел — висит объявление: нужен дворник на временную работу.

Хорошее было место, хоть и без жилья. Зато раз в неделю дирекция выдавала Савве бесплатно две контрамарки в кино и на концерты ленинградских знаменитостей перед сеансом. Правда, работать довелось всего три месяца — самые снежные: декабрь, январь и февраль. А в марте, вместе с солнцем и весной, появилась после декрета настоящая дворничиха и престижное место пропало.

Больше так Савве не везло. Но, как говорится, нет худа без добра. Он устроился на работу слесарем-авторемонтником во второй троллейбусный парк, и тоже недалеко от дома. Работать нужно было с одиннадцати вечера до пяти утра: с момента, когда первые троллейбусы приходили на ночь в парк, и до того, как они снова выходили в рейс рано утром. Работа не пыльная: проверка утечки электроэнергии специальным тестером и подкачка огромных шин, если те были спущены. Проверка скатов, как называли рабочие-слесари колёса троллейбуса, была делом нелёгким. Нужно было отвинтить заржавевшие болтики «головки» золотника, проверить на стенде манометром давление в шинах и, если не хватало, то компрессором подкачать, потом снова проверить: не переборщил ли. Болтик «головки» отвернуть голыми руками было невозможно. Требовались пассатижи и усилия. С непривычки Савва обдирал руки в кровь. А если перекачал, то стравить лишний воздух тоже целая проблема. После каждого пшика подставляй манометр.

Савва, наверное, так бы и мучился, если бы однажды не попал в чужую смену к опытному механику Кузьмичу. Тот посмотрел, как бьётся парень, подошёл к Савве и показал, что надо делать. Кузьмич взял простую монтировку и ударил по скату. Та со звоном отскочила. Механик сказал:

— Это норма. Два и семь. Можешь не проверять.

Ударил по второй. Звук такой же, но чуть глуше.

— Здесь два и пять. Но пока не качай. Допускается до двух с половиной атмосфер.

И так прошёлся по всем четырём колесам.

— Ну, теперь ты попробуй на следующей машине, — сказал старый механик, закуривая «Беломор».

Савва попробовал и почти безошибочно определил по звуку давление.

— Вот что значит студент! На лету схватывает. Не то что Федька, — показал слесарь на какого-то парня, крутящего гайки золотника на второй соседней линии. — Учил, учил дурака, и всё без толку.

Так, благодаря своему случайному учителю, Савва наловчился ставить диагноз колесу, не раздевая «пациента».

Иной вечер случалось так, что Савва пробегал по цепочке троллейбусы, стоящие на его линии и, если в шинах была норма, а электроутечки совсем никакой, у него оставался часок-другой поспать прямо в тёплой ещё кабине водителя, на сидении рядом с водителем-перегонщиком. Тот жалел студента и никогда его не трогал, плавно перегоняя троллейбус с одного места на другое, пока Савва спал.

Работа была ночной, поэтому высокооплачиваемой. В первую получку Савва получил сто пятьдесят рублей. Ему даже чуть дурно не стало — такие деньжищи он впервые держал в руках. Пошли с подружкой покупки делать в только что открывшийся на Красногвардейской площади магазин «Тысяча мелочей». Купили Савве новый костюм, рубашку, галстук и ботинки, а подружке платье и что-то из бижутерии. И на всё хватило денег. Это было невероятно! Ещё остались деньги, чтобы отметить все эти покупки в приличном кафе с вином и ароматными пирожными.

Но через пару месяцев с работы Савве пришлось уйти. Ночные смены вымотали его вконец. Но и не это было главным. Добираться в троллейбусный парк надо было через дровяные склады, а ночью это было небезопасным. Раза два он чудом оставался целым и невредимым. В первый раз его спасло бегство, а во второй раз бандиты просто не захотели его обижать: что можно было взять со студента? Сказали лишь, чтобы больше не попадался. Пришлось уйти. А жаль.

Серьёзным делом была подработка студентов-медиков в сфере будущей профессии. Работать устраивались санитарами в профильные отделения: кто на хирургию, кто на урологию, кто в терапию. Там санитарок в сиделок никогда не хватало. Поэтому студенты были желанными избавителями от дефицита кадров. Они ничего не требовали от руководства, кроме своевременной выплаты заработанного. Трудились быстро и со сноровкой, свойственной только молодым. А если это делают студенты-медики, то эффективность возрастает в разы. Не редкостью было, что работа санитаром, а потом медсестрой или медбратом перерастала в привязанность к профессии. Немало будущих светил медицины вышли из халата санитарки.

Савва санитаром не работал. Его не привлекала работа в стационаре в принципе. Нет, он не испытывал никаких неприятных переживаний, ни эстетического неудобства. Совсем не это его останавливало. Ему хотелось динамики в работе, движения. Стабильность его тяготила. Такова, видимо, была его натура — хотелось всё время что-то делать, перемещаться в пространстве и во времени.

Савва постоянно искал такую работу, но везло редко. Однако нужно было на что-то жить. А тут подфартило. Как-то ему с другом Женькой предложили работу сторожами по охране очень важных документов в окружном госпитале для военных. Работа — не бей лежачего. Сутки дежуришь, двое отдыхаешь. Причём дежурства для них планировали на выходные или праздничные дни. Сделали даже такую уступку: дневное время, которое выпадало на дежурство в обычные рабочие дни, им разрешили не отрабатывать. Понимали, что они студенты, которым всё же нужно и учиться. Находили возможность как-то без них обойтись днем. Зато с пяти вечера и до семи утра они парились в тесной комнатке без радио и телевизора: не положено.

Продежурив пару месяцев, Савва выдохся и написал заявление об увольнении. Он не мог больше выдержать одиночества и тупого сидения или лежания на диване. Савва пытался что-то читать, писать, учить, но голые стены угнетали его до такой степени, что ничего не хотелось делать совершенно. На удивлённый вопрос полковника-интенданта, заведующего охраной, почему Савва уходит, тот пожал плечами. Он не знал, как объяснить причину ухода, только сделал грустное лицо и ответил:

— От такой нагрузки тишиной с ума можно сойти.

Его отпустили с миром.

Женьку, напротив, такая работа устраивала. Он нашёл себя в ней: тихо, спокойно, можно отоспаться на диване, можно лекции прочитать, можно, в конце концов, не спеша перелистать книжные источники. Не разрешалось только радио слушать и, тем более, телевизор смотреть. Да их, собственно, там и не было. Но если бы Женька захотел что-нибудь туда принести, хотя бы радиоприёмник, ему здорово влетело бы.

Женька так привык к своей работе, что без дежурства чувствовал себя уже не в своей тарелке: начинал тосковать по одиночеству, по сосисочной на углу Суворовского проспекта, куда он ходил отобедать, перелезая через забор. Внешняя охрана, скорее всего, видела шалости дежурного студента, но смотрела на это сквозь пальцы — живой же человек.

В общем, Савва ушёл, а Женька остался и досидел на этом тёплом месте до окончания института. Савва же нашёл наконец то, что давно искал. Студент шестого курса Венька Ершов как-то за готовкой на студенческой кухне, где обычно студенты жарили картошку на маргарине, спросил:

— Как у тебя с халтурой?

— Пока никак. В свободном полёте, — ответил мрачно Савва.

— Тогда у меня предложение. Я бросаю свою работу фельдшером на «Скорой». Приходи на моё место.

— А ты чего уходишь? — не поверил Савва.

— Да женюсь. Условие у её родителей одно, чтобы никаких дежурств по ночам. Так что хочешь — не хочешь, от меня не зависит. Жаль, но уходить приходится…

— Когда прийти?

— Да давай завтра и приходи. Познакомлю с главным, старшим по бригаде. Если им понравишься — примут, я буду тебя рекомендовать.

Савва от неожиданности даже подпрыгнул:

— Говори точно, когда подходить и куда.

— Так… Давай подумаем. Чтобы все на своих местах были… — Венька что-то про себя просчитал и выдал. — Так, значит, завтра к четырём на Ивашенцова.

— А где это?

— Да около Боткинской больницы. Кинотеатр «Смена» знаешь где?

— Ну…

— Так вот, справа небольшая улочка прямо к Боткинской больнице, это и будет Ивашенцова. Пойдёшь по ней и справа двухэтажное здание увидишь. Это и есть станция «Скорой помощи». Она называется «Отдел госпитализации инфекционных больных». Но дежурство идет как на обычной «Скорой» — и на травмы, и на аварии выезжаем. В общем, не скучная работа.

— А как платят? — спросил Савва скорее по инерции, чем действительно от интереса.

— Я в месяц заколачивал по сто, сто двадцать рублей без напряга. Пять, шесть дежурств, пару двойных или сутки в воскресенье — и гуляй, Вася! Ни за что бы не ушёл, если бы не женитьба.

Венька с сожалением на лице взял сковородку и пошёл в свою комнату. Савва даже не стал дожидаться, когда пожарится его картошка, сразу кинул туда кусок маргарина и со шкворчащей картошкой побежал вслед за Венькой, но в свою комнату.

— Ура! Ура! Ура! — кричал Савва по дороге, держа перед собой горячую сковороду.

Студенты шарахались от него в стороны, как от сумасшедшего.

— Савва! Ты что, тронулся? — крикнул ему вслед кто-то из знакомых.

Савва только махнул рукой, мол, ладно, не цепляйтесь. С таким видом он и вбежал в свою комнату:

— Ребята! Я работу нашёл!

— Где? — лениво спросил Женька, по привычке лёжа на койке.

— Угадай!

Женька так же лениво продолжил:

— Не иначе, как снова дворником.

— А вот и нет!

Савва бросил сковороду с картошкой на стол так, что часть её высыпалась через край.

— Я буду работать на «Скорой»!

Женька даже привстал с кровати:

— Шутишь?

— Нисколько! Мне Венька-шестикурсник только что пообещал устроить на своё место.

— А сам? — недоуменно спросил Женька.

— Он женится на ленинградке и работать больше не может.

— Вот везёт же людям! — не то в адрес Саввы, не то в адрес Веньки отозвался обычно молчаливый Рифат, их однокурсник из Татарии.

Венька был земляком Саввы и Женьки и потому питал к ним особые симпатии. Но он также был известен всей общаге своей склонностью к розыгрышам и разным мистификациям.

Как-то раз в День смеха первого апреля он, переодевшись в форму военизированного пожарного, стал ходить по комнатам, где проживали студенты, и брать с них штрафы за нарушения пожарной безопасности. Поводов для штрафа находилось множество: включённый обогреватель, электроплитка с открытой спиралью, просто утюг, стоящий на шкафу. За всё Венька налагал штраф от трех рублей и выше. Слух о пожарном дошёл до коменданта. Тот сначала испугался:

— Как? Кто? Без моего ведома?!

— Не знаем, Никодим Митрофанович, — галдели студенты первокурсники. — Ходит по этажам какой-то мужик в форме и всех штрафует.

Когда Веньку застали за очередным выписыванием штрафа, тот превратил всё в первоапрельскую шутку. Никто не знает, что уж там наговорил ему комендант, оставшись с Венькой один на один, но собранные деньги Венька раздал в тот же вечер всем «оштрафованным».

— Ну, Венька и соврёт — недорого возьмёт, — заметил между прочим всё тот же Рифат.

— А чего ему врать-то, если завтра встречу на «Скорой» назначил.

— Ну, назначить-то назначил, а придёшь — шутка. У него это очень запросто! — съязвил сидящий за конспектом Василий, новый человек в их комнате, шестикурсник, поселившийся на место Паши Закаминского. — Я его знаю, он уж не первый раз такие штучки выкидывает. От них весь цикл устал.

— Да нет… Он на полном серьёзе сказал… Чтобы обязательно завтра и ровно в шестнадцать там быть. Чего ему меня обманывать?

— Да на таких, как ты, ему самое то отыграться. Шутник он и есть шутник, это пожизненно, — всё также неприязненно выговаривал Василий-шестикурсник. — Вот посмотришь, завтра его там не будет. Попомни моё слово.

И Василий снова уткнулся в книги.

— Да ладно, Старик, утро вечера мудренее, — успокаивал его как мог Женька. — Не бери в голову. А если и пошутил, то что из этого? От тебя не убудет, — и Женька засмеялся.

— Смотри на вещи проще, — посоветовал Рифат.

— А лучше дай ему по морде, если обманет, — не отрывая головы от книги, пробормотал шестикурсник.

— Ладно, советчики, сам разберусь, — ответил Савва.

На следующий день, едва дождавшись окончания занятий, Савва бегом помчался к месту назначенной встречи с Венькой. Доехав на «семёрке» до Александро-Невской лавры, Савва прямиком зашагал на улицу Ивашенцова. Каково же было его облегчение, когда он увидел сидящего на скамейке около двухэтажного особнячка Веньку Ершова.

— Ты чего опаздываешь? — набросился тот. — Сказано — в четыре!

— Ну так сейчас ровно четыре, — стал оправдываться Савва.

— Разуй глаза! На моих уже пять минут пятого. А начальство нас дожидаться не собирается.

Савва ничего не ответил, а лишь заспешил вслед за стремительно уходящим во двор Венькой.

— Не отставать! — крикнул тот и нырнул в подъезд.

Савва стремглав проскочил двор, где рядками стояло несколько новеньких карет «Скорой помощи», и тоже ринулся в обшарпанный подъезд дома вслед за Венькой. Но того уже и след простыл. Беспомощно оглядев полутёмный коридор, Савва увидел дверь, обитую чёрным дерматином, на которой едва виднелась табличка с выцветшей от времени синей надписью: «Станция скорой помощи».

Толкнув дверь, которая на удивление легко отворилась, Савва оказался в небольшой, но чистой прихожей. Слева стояли два дивана и небольшой стол, заваленный медицинскими журналами и справочниками, а справа за стеклянной перегородкой с окошечком в самом её низу сидела средних лет женщина в белом халате. Над окошечком висела табличка с такой же выцветшей от времени надписью: «Диспетчерская».

Савва наклонился и спросил:

— Извините, вы не знаете, куда пошёл Ершов Вениамин?

Диспетчер улыбнулась и показала рукой на дверь почти перед носом Саввы, только немного левее от него.

— Спасибо, — произнёс Савва.

Постучавшись и открыв дверь, он вошёл. В большом помещении рядами стояли столы, было светло и, казалось, ещё просторнее от нескольких окон, выходящих прямо на тихую улицу с тополями. За столами сидели несколько человек в белых халатах. Кто писал, сидя на стуле, кто читал; ещё несколько человек о чём-то шумно спорили, стоя у окна. Среди них Савва и увидел Вениамина.

— Вот, ребята, моя смена! — радостно закричал Вениамин, хватая Савву за рукав и подводя поближе к группе спорящих. — Давайте познакомлю.

— Да ладно, в деле познакомимся, — отшутился кто-то из стоящих с Вениамином.

— И то верно, — согласился тот. — Ну так, на всякий случай. Его зовут Савва, по фамилии Мартынов. Мой земляк. А это, — Венька показал на высокого худого парня в коротком халатике и очках, — Вадим Денисович, дипломированный врач, старший по бригаде. Этот, — Венька взял за руку стоящего рядом черноглазого пухлого парня, — Фима, из первого меда, шестикурсник. Вот этот горлопан, — Венька схватил за рукав и повернул к себе парня, спорящего с сидящей за столиком женщиной, — Николай. Колян, значит, из нашего Сангига, тоже шестикурсник. Ему больше всех везет на трудные выезды. Вот он всегда и спорит…

Венька не стал дожидаться ответа от возмущённого Коляна, а сразу же перешёл к женщине за столиком:

— Марья Захаровна, наш ветеран, врач от Бога и милейший человек. Если тебе когда-нибудь понадобится замена, а эти все не смогут, — он показал рукой на мужчин, — то Марья Захаровна всегда выручит.

— Веничка, ну не льсти, не льсти! — замахала рукой Марья Захаровна.

— А там, — Венька показал на два соседних столика, — наши асы. Пётр Фёдорович, — тот кивнул, привстав со стула, — и Марат Курбанович, — тот тоже привстал из-за стола и произнёс традиционное «Очень приятно!».

Оба были немолодые седовласые и чем-то даже похожие друг на друга мужчины.

— В общем, — продолжил Венька, — если что неясно с больным, звони только им.

— Веня, тебе не стыдно? — попытался возразить Пётр Фёдорович.

К чему Марат Курбанович добавил:

— Спасибо на добром слове, Вениамин, но, право же, неудобно перед всеми.

— А мне удобно! Я здесь последний день, имею право сказать перед всеми то, что думаю… А вообще-то, Савва, тут замечательный коллектив. Не подкачай! А то мне станет неудобно…

— Я постараюсь, — попытался что-то сказать Савва, но мужчины зашумели.

— Оставь парня в покое, Вениамин. Веди его к главному, пока она на месте.

— И то верно.

Венька ткнул Савву в плечо и показал на входную дверь:

— За мной!

Венька полетел по лестнице на второй этаж. Там, минуя совсем крохотную приёмную без секретаря, но со столиком и пишущей машинкой на ней, Вениамин остановился, перевёл дыхание и постучал в дверь. Не дожидаясь ответа, он шагнул внутрь и втащил за собой Савву.

Главным врачом оказалась миловидная и моложавая на вид женщина в белом халатике на красивой шёлковой кофточке.

— Ада Юрьевна, — поздоровавшись с начальницей коротким «здрасьте», сказал Веня. — Вот моя замена, привёл для знакомства.

Ада Юрьевна поморщилась:

— Вениамин, остынь хоть на минуту, не торопись… Садитесь… — и она показала на стулья, стоящие около её стол.

Савва сел. Вениамин тоже шлёпнулся на стул, но тут же вскочил.

— Ада Юрьевна, мне пора. С ребятами я его уже познакомил, а вы сами разберётесь, что к чему, ладно? Можно я пойду? А то меня сегодня ждут: примерка колец и всё такое…

— Желаю счастья тебе, Вениамин Александрович, — улыбнулась Ада Юрьевна. — Не забывай нас. Мы всегда будем рады тебя видеть, и если надумаешь, приходи работать после института.

— Спасибо за всё, — Вениамин, схватив протянутую руку начальницы, поцеловал её и, развернувшись, выскочил за дверь.

— Ну и ну… — только и смогла выдавить из себя ошеломлённая Ада Юрьевна. — А вы расскажите немного о себе.

— Савва Мартынов, заканчиваю третий курс лечебного факультета, не женат. Учусь нормально, без троек, — добавил Савва.

— Откуда Вениамина Александровича знаете?

— В общежитии познакомились, на одном этаже живём. Потом оказалось, что он наш земляк из N-ской области.

Ада Юрьевна задумчиво ответила:

— Понятно… Только, Савва, на третьем курсе работать фельдшером ещё нельзя, закон разрешает после четвертого. Вениамин Александрович, как всегда, поспешил.

Но видя, что Савва очень огорчён, Ада Юрьевна вдруг предложила:

— А поработайте для начала санитаром! У нас вообще-то эту должность совмещают водители и сами фельдшеры, но для друга Вениамина Александровича можно сделать исключение и пойти навстречу. Не возражаете?

— Нет, что вы! — с радостью вскочил со стула Савва. — Когда приступать?

— Да хоть сегодня. Справка о разрешении работать есть?

— С собой!

Савва порылся в кармане, достал смятый листок и протянул Аде Юрьевне:

— Вот!

Ада Юрьевна внимательно прочитала.

— Документ в порядке. Пишите заявление и приступайте. Дежурство начинается в семь вечера и заканчивается ровно в семь утра. Устраивает?

— Конечно.

Савва сел за стол, написал заявление и подал его Аде Юрьевне. Та позвонила по телефону и отдала распоряжение на счёт устройства Саввы санитаром.

— А теперь идите и принимайте дела.

— Куда?

— Да всё туда же, в дежурную комнату. Подойдёте к Марии Захаровне, и она вам всё объяснит. Желаю удачи.

Ада Юрьевна улыбнулась.

— Спасибо!

Савва сорвался с места.

Так началась его халтура на «Скорой», закончившаяся любовью к профессии на всю жизнь. В каких только переделках ему не приходилось бывать за три с лишним года работы! Хватило бы на целый роман. Вот, например, однажды, ещё в начале его работы, ночью поступил звонок из морского порта. На иностранном судне, пришедшем из тропической страны, заподозрили бубонную форму чумы. Известие обрушилось на «Скорую», как упавшее на телефонную будку дерево. Несколько минут дежурная Мария Захаровна сидела как оглушенная, не зная, что отвечать. А в трубке настойчиво просили уточнить, какая бригада поедет, кто конкретно выедет, чтобы получить пропуск в порт, который охраняла военизированная охрана. Мария Захаровна сказала, что ответит через несколько минут, так как все машины на линии, на вызовах, и свободных машин сейчас нет.

Она солгала. Три бригады «Скорой помощи» после очередных выездов дожидались новой работы. Ночь выдалась на редкость спокойной. Мария Захаровна растолкала спящих мужчин и строго спросила:

— Как вы отнесётесь к госпитализации чумных больных?

Заспанный фельдшер подумал, что это очередная тревога по гражданской обороне, и поэтому, позёвывая, ответил:

— А никак. Хватит этих инсценировок, надоело. И без них работы хватает.

— Да я не шучу! В торговом порту заподозрен больной бубонной чумой. Кто из вас за ним поедет?

Фима с Колей переглянулись, не зная, что сказать.

— Вообще-то по очереди выезд должен быть у Фимы…

Но тот испуганно замотал головой:

— У меня некому за мамой ухаживать…

— При чём тут твоя мама? — вспылил Колька. — Твоя очередь, ты и езжай!

— Я не могу! — чуть не заплакал Фима. — Я… я боюсь. А во-вторых, у меня мама болеет. Если со мной что случится, кто будет за ней ухаживать?

Колька гнул свое:

— А мне завтра позарез нужно быть в институте с утра, я обещал сдать долги. Скоро госэкзамены, а у меня два «хвоста». Никак не могу.

Мария Захаровна посмотрела на Савву. Тот протирал заспанные глаза и ещё не успел вникнуть в ситуацию.

— Да какие проблемы? Я поеду, — ответил он, — при условии, что лишнее дежурство зачтётся — деньги нужны.

Мария Захаровна радостно вздохнула:

— Два, два дежурства поставлю, только выручи, Саввушка!

Нашли старые, протёртые во многих местах противочумные костюмы, натянули их на Савву и водителя и послали бригаду в порт.

На индонезийском торговом корабле в Ленинград привезли партию джута, идущего на плетение канатов для парусных фрегатов. Судно невзрачное на вид, которое можно было бы вообще принять за старую калошу, пришвартовавшуюся к высокому причалу. Оно болталось на порывистом балтийском ветерке и, казалось, вот-вот расколется о бетонный бок причала. Но внутри корабля было уютно и тепло, звучала восточная мелодия и пахло какими-то незнакомыми для Саввы запахами далекой южной страны.

Капитан, человек лет пятидесяти, с сединой в волосах, пригласил Савву в каюту и попытался на ломаном английском языке объяснить, что к чему. Но Савва и без переводчика сумел понять, что заболел матрос, лежит уже вторую неделю, при досмотре в порту русский врач сказал, что это чума. Их всех заперли на судне и никого не выпускают.

— Вы меня поняли?

— Yes, of course! — ответил Савва. — Покажите больного.

— O’key!

Капитан повёл Савву по узкому коридору прямо к трюму. Там была небольшая комнатка, в которой на койке лежал матрос, усыпанный чёрными волдырями на лице, руках. Савва, надев перчатки и маску, взял матроса за плечо.

— Come here, пойдём, пойдём.

Матрос всё понял, надел на себя куртку и матросскую кепку, опёрся на плечо Саввы и вышёл из каюты. Вдвоём они медленно, шатаясь от одной стены к другой, вышли на палубу и стали спускаться по трапу к стоящей рядом санитарной машине. В это время Савву догнал капитан, что-то сказал матросу на своём языке. Тот буркнул в ответ что-то такое, что заставило капитана выругаться чисто по-русски матом. Савва повернулся, чтобы попрощаться с капитаном, и увидел, что тот подаёт ему какой-то пакет.

— Present, please, present.

— Thank you.

Савва взял свёрток и повёл матроса дальше.

Вместе с шофером и матросом их поместили в обсерваторы. Так называются изоляторы из сплошных стёкол и раздвижных дверей с тамбуром, отдельной вытяжкой для воздуха, отдельным туалетом и раковиной.

«Вот влип!» — только сейчас дошло до Саввы. Санитар, который снимал с него одежду для санобработки, сказал, что их выпустят отсюда через сорок дней! Помывшись и переодевшись в чистое больничное бельё, пахнущее хлоркой, Савва безмятежно уснул, уставший от пережитого на дежурстве.

Утром его разбудила медсестра, подавшая через окошечко в двери градусник и набор баночек с притёртыми крышками. На каждой резинкой была прикреплена бумажка с подписями: «для мочи», «для рвотных масс» и тому подобное. Савва выполнил все указания и стал ждать результатов обследования. К вечеру неожиданно прямо в изолятор к нему пришёл пожилой и совсем седой профессор со свитой врачей. Осмотрел Савву и сказал:

— Повезло вам, молодой человек. Нет у матроса чумы. Фурункулёз у него, типичный фурункулёз, который развился у жителя южной страны на наш северный климат. Со «Скорой» Ада Юрьевна звонила, волновалась за вас. А я говорю ей — спит без задних ног ваш фельдшер, дважды заходил, а он все спит. Так что можете выходить, конец обсервированию. Маргарита Иосифовна, выписывайте Мартынова немедленно, а то он занятия пропускает, ему нельзя.

Когда врачи ушли, Савва, не дожидаясь бумаг, выскочил в коридор и, увидев знакомого санитара, потребовал у того свою одежду. Санитар заартачился, мол, ещё нет выписки и пока не принесут, ничего он не отдаст, с этим у них строго.

— Да выписан я, меня профессор только что отпустил. Вон он идёт по коридору, — показал Савва на удаляющуюся делегацию врачей.

— Капитаниди?

— Ну да, он самый, — закивал головой Савва, — Капитаниди.

— Тогда другое дело. Сейчас медсестре позвоню: узнаю, если всё так, то забирай свои шмотки. Только носить их ты вряд ли сможешь.

— А что с ними?

— А то. После пароформалиновой камеры они как варёные макароны становятся, да и запах… Не советую надевать.

— Давай что есть, мне до общаги в чём-то надо добраться.

После звонков, каких-то ещё согласований Савве наконец отдали одежду и обувь. Как и говорил санитар, одежда выглядела так, как будто её вываляли в грязи, потом прополоскали в мыльной пене и высушили на солнышке. Получились заскорузлые, мятые и тошнотворно пахнущие лохмотья. А ботинки даже на ноги не налезли, так их перекосило. Смочив обувь в воде, Савва кое-как натянул её на ноги.

— А где пакет, с которым я сюда приехал?

Санитар подозрительно засуетился:

— Какой такой пакет? Не видел.

— Пакет, полиэтиленовый пакет, — стал объяснять Савва. — В нём была бутылка виски и блок сигарет «Мальборо», капитан мне подарил.

— Ах да, что-то припоминаю, — пробормотал санитар, — мой сменщик что-то говорил.

Он стал шарить в каком-то грязном шкафу. Вытащил оттуда ярко-красный пакет, в котором были уже пустая бутылка из-под виски и мятая упаковка из-под сигарет. На немой вопрос Саввы санитар торопливо ответил:

— Это не я, я ничего не знаю… Не видел, не брал… Все претензии к сменщику, он послезавтра дежурить будет. Приходи, разбирайся.

Савва махнул рукой:

— Ладно, подавитесь…

Не сказав больше ни слова, швырнул пакет в лицо наглому санитару и вышел.

Три года отъездил Савва на «Скорой». Год санитаром, а остальные фельдшером. Чего только с ним не приключалось! Но самой главной студенческой халтурой была целина. Именно целина во многом определила жизненные приоритеты Саввы. Она оказалась тем ситом, которое отделяет зёрна от плевел, научила разбираться в людях. И дала ответ на вечный вопрос жизни: «кто есть кто?». Савва теперь мог чётко определить цену человека, почти без ошибки. Но целина это и поэзия, смысловое значение которой ещё не разгадано.

Савва побывал на целине несколько раз. Но самые сильные, как от первой любви, впечатления, конечно же, остались после первой поездки.

Целина запомнилась Савве не сидением у костра и песнями под гитару. Всё это, конечно, было. Но было ещё что-то такое, чего так просто не поймёшь, не назовёшь и даже не всегда почувствуешь в другой, внецелинной жизни. Это аура какой-то безмятежной свободы, душевного равновесия и покоя. Никогда потом Савва не переживал такого благодатного настроения, как на целине.

Здесь проверялись выдержка, сила воли, выносливость и всё такое прочее, о чём много написано в книгах про целину. Всё это так. Но согласитесь, что все эти качества можно спокойно проверить в спорте, в каком-нибудь другом деле, в любом городе, в любой деревне. Но чтобы вот так свободно жить и дышать — это можно было сделать только на целине.

Потом слово «целина» заездили, обеднили, а то и просто извратили. В те годы студенческие отряды, сформированные в вузах, направляли на стройку необъятной страны: от Астрахани и Мангышлака на юге до Апатитов и Норильска на севере, от Нечерноземья России на западе до БАМа на востоке. И всё это именовали «целиной», но это не то. Настоящая целина была в диких и жарких степях Казахстана, где днём солнце поднимало ртутный столбик до пятидесяти градусов по Цельсию, а ночью волосы могли примёрзнуть к железной спинке кровати.

На свою первую целину Савва попал после второго курса. Опять же всё дело случая. Савва однажды нос к носу столкнулся в институтской столовой с Василием, бывшим комендантом общежития на Куракиной даче. Это случилось в апреле. Они поздоровались, разговорились. Теперь это был не Вася-комендант, как его звали в своё время студенты, а Василий Никанорович, аспирант кафедры общей гигиены.

— Мартынов, чем летом заниматься будешь? — спросил Василий.

— Ещё не знаю. Сначала месячная практика в больнице, а потом домой, — неопределённо ответил Савва.

— А не хочешь на целину?

— Не понял…

— Чего же тут непонятного? Я предлагаю тебе поехать со студенческим отрядом в Казахстан, на целину. Меня утвердили в Смольном командиром сводного отряда из нашего института. Делаю тебе официальное предложение, — продолжил Василий, явно симпатизировавший этому неболтливому парню.

— Но вы же второй курс не берёте?

— Исключения всегда есть, даже в самых строгих правилах, — глубокомысленно ответил Вася, — ну так что? Хочешь поехать или нет?

— Конечно, хочу! Какой разговор?

— Ну, тогда приходи в комитет комсомола, в двадцать четвёртый павильон. На втором этаже кабинет тридцать семь, там будет сидеть моя помощница Алла: у неё оставишь своё заявление и скажешь, что от меня. Всё понял?

— Спасибо, Василий, — поблагодарил Савва бывшего коменданта.

Так Савва стал бойцом студенческого отряда, выехавшего в Казахстан в середине июня. Сессию пришлось сдавать досрочно, потом короткий инструктаж, ещё более короткие сборы в дорогу, и вот уже Савва на верхней полке плацкартного вагона не отрываясь смотрит на родные просторы. Российские поля с цветущим клевером, иван-чаем и ромашками пролетели быстро. На третьи сутки дорога вывела состав в оренбургские степи, ещё зелёные, но кое-где с пожухлой уже травой. Потом поезд затормозил на берегу Аральского моря.

Станция так и называлась — Аральск. Стоянка около сорока минут. Из окна вагона открывался великолепный вид на море. Оно огромным бирюзовым пятном растеклось в выжженной песчаной пустыне. Рядом, почти у самых колёс состава, застыли в ожидании ночного выхода на промысел десятки рыболовецких судов. Вокруг состава сновали проворные продавцы рыбы. Чаще всего предлагали жереха; огромные рыбины достигали метрового размера. Жерех был здесь в любом виде — горячего и холодного копчения, сушёный, вяленый и даже свежий. Пассажиры охотно раскупали очень вкусную и совсем недорогую рыбу.

После Аральска потянулась жёлтая ковыльная степь с редкими оазисами зелёных деревьев, да ленивая Амударья иногда проблескивала, а потом снова пропадала в песках.

На четвертый день поезд прибыл в Кокчетав, столицу целинного края. Город был небольшой, прогретый солнцем, с узкими улицами и редкими деревьями. Он встретил студентов приветливо. На перроне гремел духовой оркестр, алели транспаранты и флаги. На митинге один оратор сменял другого, и все они что-то говорили и говорили о студенческом братстве, помощи, связи поколений. В общем, обычная в таких случаях риторика партийных чиновников и комсомольских вожаков.

Потом студентов распределили по грузовым машинам с бортами, оборудованными деревянными скамьями для сидений, и стали развозить кого куда по районам. Отряду, в котором оказался Савва, достался Арык-Балыкский район, поселок Имантау. Там строили новую птицефабрику и школу на тысячу двести учащихся. Студентам-медикам предложили работу по бетонированию огромных площадей для птичников и устройство многокилометровой ограды вокруг.

Работа у студентов была напряжённой. Утром, ещё до восхода солнца, ребята вставали, быстро завтракали и ехали на стройку. В одиннадцать часов, когда термометры показывали 55–56 градусов по Цельсию, все работы прекращались, и ребята прятались в тени, кто где, дожидаясь обеда. На обед их отвозили ровно в двенадцать, а потом, после отдыха, часа в четыре вечера их снова привозили на работу. Там они находились почти до самых сумерек. Ужинали поздним вечером при свете ярких звёзд на чёрном, как дёготь, небе. Те, у кого оставались силы, шли на вечерний фильм в соседний сельский клуб или жгли костры и пели под гитару.

Стоянка отряда располагалась недалеко от посёлка, примерно в двух километрах от него, в небольшой балке, где весной бежал ручеёк. Балка поросла молодым березняком, и в тени деревьев расположился лагерь студентов-медиков.

Рядом, в соседней балке, располагались отряды из Германии, Чехословакии, Венгрии и ещё каких-то социалистических стран. Поездки на целину были в моде, и студенты разных стран с удовольствием ехали подзаработать, посмотреть экзотику дикого необжитого края, а заодно и отдохнуть. Между отрядами устраивались встречи по волейболу или футболу. Иногда ребята ходили друг к другу в гости. В общем, студенчество жило своей жизнью, свойственной только молодым.

Савва несколько раз пытался найти своё место на стройке. Сначала он сколачивал из досок что-то вроде опалубки, потом его направили на растворный узел готовить бетон. Работа была тяжёлой — целую смену он кидал цемент с песком в гигантское жерло бетономешалки. Потом раствор отвозили на стройплощадки, которые были разбросаны вокруг на десятки километров. Но не тяжесть угнетала Савву в работе, а её однообразие. Нет никакого творчества, а тупая, пусть даже и нужная работа была ему не по душе. И тут случилось то, что всегда происходит, когда ты к чему-то давно готов, но не востребован. Неожиданно именно в тебе возникает самая острая необходимость. Такова уж натура человеческая, сущность диалектики, если хотите. Или ещё круче можно завернуть — мысли, возможно, и правда материализуются, и если о чём-то долго мечтать, то мечты обязательно сбудутся. Сам Савва, конечно, не верил в сказки о добрых волшебниках и не любил их. Он даже считал сказку о Золушке большой провокацией против честолюбивых и умных людей. Они добиваются всего своим трудом, помноженным на ум. Золушка же, раба кастрюль и глупой мачехи, вдруг ни с того ни с сего становится принцессой, как бы в награду за тихое рабство. Ясно, что такая история не могла быть по душе Савве. Он чувствовал свою готовность к серьёзному делу и терпеливо дожидался своего часа. И тот пришёл.

Начальник строительства на одной из своих планёрок попросил командиров студенческих отрядов поискать профессиональных водителей. Стройке не хватало шоферов, и темпы работ заметно упали. Особенно не хватало подвозной воды. Запасы, сделанные весной в запруде закончились и воду нужно было возить из большого озера за двадцать пять километров от посёлка. Машины-водовозы есть, а шоферов нет. Из местных никто не хочет работать: мол, что можно заработать на воде? То ли дело перевозка стройматериалов или того же цемента и раствора! Оплата за тонно-километр. А вода она и есть вода, больше нормы не загрузишь, цистерна не резиновая. Так что провал, который грозил стройке, стал реальностью. И если раньше начальник строительства относился к студентам как к дармовой рабочей силе и боялся доверять им серьёзные дела, то теперь он вынужден был пойти к студентам на поклон.

Два парня-старшекурсника, отслужившие в армии, водить машину умели, но не захватили с собой права. У Саввы же права профессионального шофера третьего класса были с собой. Он никогда с ними не расставался, носил их в своём скромном бумажнике вместе с паспортом и студенческим билетом.

— Во! Давай на машину, воду будешь возить! — заявил командир, внимательно изучив права Саввы.

Так Савва стал водовозом. Практики езды на грузовой машине никакой, разве что на школьном ГАЗике, когда Савва вместе со всеми учился искусству езды. Тогда они практиковались на автомашине военного образца, знаменитой полуторке ГАЗ-АА. Но прошло больше двух лет, как Савва не сидел за рулем. А тут такое предложение! Водовозкой оказался старый ЗИС-150. Внешне он выглядел вполне рабочим. Механик, который передавал Савве машину, с каким-то затаённым сарказмом в голосе сказал:

— Машина — зверь, теперь таких не выпускают, послевоенного образца. Бери, студент, работай…

Расписавшись за получение техники, Савва попытался завести монстра советской индустриализации. К его радости, машина завелась с третьей попытки. Савва сел в кабину и попытался тронуться с места, но машина вдруг дёрнулась и заглохла. Ребята окружили машину, загоготали:

— Савва, ты же не на козе, поддай газу!

После очередной попытки завести машину мотор чихнул и заработал, сначала с перебоями, а потом ровно…

— Ура, завелась! Савва, ты супермен!

Ребята смеялись, кричали ещё что-то, но Савва их не слышал. Он весь сосредоточился на езде и стал вспоминать, как работает переключатель скоростей. Попробовал ногой педаль сцепления, погазовал другой педалью и только после этого решил тронуться с места. Но машина снова дёрнулась, проехала полметра и затихла.

Ещё два-три раза Савва пытался поехать, но у него ничего не получалось. Тогда наблюдавший издали водитель чешской «Шкоды» подошёл и, заглянув в кабину, показал на ручной тормоз:

— Сними ручник…

Только сейчас Савва увидел, что ручник оттянут назад до отказа, и вспомнил своего инструктора по вождению, дядю Лёшу. Тот всегда говорил:

— Первым делом, когда трогаешься с места, проверь: спущен ли ручник.

Савва, с трудом нажимая на «собачку» в центре ручника, снял тормоз, завёл машину и, поддав газу, рывком, но всё же тронулся с места. Машина довольно легко побежала по асфальтовой дорожке, и Савва пока ещё неумело, судорожно перебирая рулевое колесо, поехал в направлении озера набирать воду.

Выехав за окраину посёлка, где заканчивался асфальт, Савва запылил на своём ЗИСе по степному простору, где, собственно, и дорог-то как таковых не было. Следы от проехавшей машины тут же покрывались песчаной пылью, и складывалось впечатление, что по дороге никто никогда не ездил. На удивление самому себе, Савва двадцать пять километров проехал довольно быстро, даже почти с ветерком. И ещё издали, подъезжая к озеру, он увидел на берегу насосную станцию, где стояли в очереди машины. Взяв немного правее, чтобы пристроиться в хвост, Савва стал тормозить, но педаль предательски проваливалась и машину несло прямо в озеро. Очередная попытка затормозить результатов не дала. Савва с размаха въехал в воду, обрызгав стоящих рядом шоферов и зевак. Машина проехала пару метров по воде и заглохла. Савва прямо из кабины выскочил в воду.

Выбравшись на берег, Савва не знал, с чего начать. Развёл руками и только потом под хохот мужиков выдавил:

— Тормоза отказали.

— А кто бы сомневался? — хлопнув Савву по спине, с весёлым смехом куражился парень в защитного цвета гимнастёрке, — Ты ещё счастливо отделался. В воду попал! А мог бы в столб или дерево. Ты из Имантау? — спросил он Савву.

— Ну… — не то ответил, не то подтвердил Савва.

— Что ну? Гну! — съязвил парень. — Я спрашиваю — из Имантау?

— Да, оттуда.

— Первый раз?

— Как ты догадался? — обиженно огрызнулся Савва.

— Ладно, не пори горячку и не обижайся. Проверяют на выдержку.

— А зачем?

— А затем, что если сбежишь, сдрейфишь, настоящие водилы зарплату потребуют выше. А вы, студенты, что вам дадут, тем и довольны. Студент? — спросил парень.

— Ага.

— Ну вот, что и требовалось доказать. Как звать-то тебя? — переспросил он Савву.

— Саввой.

— Меня Лёхой. Я сейчас трос тебе кину, вон мой ГАЗ-66 стоит, настоящий «студебеккер». Зацепляй свой керогаз за задний фаркоп, а я потяну. Тут дно твердое, не засасывает.

И крикнул столпившимся мужикам:

— Расходитесь, концерт окончен.

Лёха пошёл подгонять свою машину. Зацепив трос, тихими рывками Лёха быстро вытащил ЗИС на берег.

— Ты немного дай мотору обсохнуть, а потом заводи. Эта техника неприхотливая, заведется, как пить дать.

И точно, минут через двадцать Савва завёл свой ЗИС и подъехал к водокачке. Залив цистерну до краев, Савва потихоньку вырулил на дорогу, думая, как ему без тормозов доехать обратно. Стоять на солнцепеке ещё страшней, да и воду на стройке ждут. К Савве подошёл всё тот же лихой водила Лёха:

— Ну, что ещё за проблема?

— Да как ехать без тормозов не знаю…

— Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! — удивился парень. — Да едь, как ехал, только потише, а тормози мотором, на худой конец ручником. Он у тебя действует?

— Работает.

— Ну, вот и вся недолга. Значит, так, — Лёха согнал Савву с места, — смотри, как тормозят мотором.

Он завел ЗИС, проехал метров десять, сбросил газ, переключил скорость со второй на первую. Машина резко замедлила бег.

— Понял?

— Да.

— Ну, а когда совсем надо остановиться, снизь скорость до минимума, вот как я сейчас, и поставь на ручник.

Тут Лёха резко дернул ручник на себя — машина встала, как вкопанная.

— Всё понял?

— Всё.

— Ну, тогда порядок; действуй, как я показал, — и Лёха, засмеявшись, выскочил из машины. — Не дрейфь, Савва, нас, шоферню, голыми руками не возьмёшь.

Лёха вскочил в свой «студебеккер» и, быстро набрав скорость, скрылся в облаке пыли. Савва же, соблюдая все меры предосторожности, спокойно доехал до посёлка.

Механик, который передавал Савве машину, встретил его с нескрываемым удивлением.

— Ты хоть до воды-то доехал?

— А как же! Полная цистерна!

— Ну-ну, молодец, — не находя других слов, похвалил механик, — давай подъезжай вон к той ёмкости, выливай воду и снова в рейс.

— Это вы подъезжайте и сливайте воду, — буркнул Савва.

— Это что за разговорчики? — удивился механик.

— А то. Зачем мне машину без тормозов подсунули? Хотели, чтобы я наехал на кого-нибудь?

— Тихо, тихо, как там тебя… Мартынов, — засуетился вдруг механик, оглядываясь по сторонам. — Мало ли что в дороге могло случиться? Жидкость вытекла или ещё что… Машина с утра была в полном порядке, вот и роспись твоя в журнале: «Принял в исправном состоянии».

— Да ладно вам, «в полном порядке…». В общем, так, если машину не сделаете как следует, напишу докладную начальнику стройки.

Отдав ключи от машины, Савва заспешил в тень. Кабина ЗИСа так прогрелась на солнцепёке, что голова трескалась от жары. «Ещё одна проблема, — подумалось тогда Савве, — надо будет решить».

Так закончился первый рейс Саввы на целине. Потом он часто вспоминал эту свою первую поездку в качестве шофера-профессионала и удивлялся, что всё закончилось так хорошо, а мир, оказывается, не без добрых людей.

Целина проверяла не только характер и волю, но часто и человеческие качества — кто ты, чего стóишь в собственных глазах и во мнении окружающих. Савва Николаевич вспомнил, в общем-то, забавный случай, ставший тем не менее очередным рубежом в его жизни.

Дело было в один из редких выходных дней, выпавший на середину недели взамен одного отработанного воскресенья — официального выходного: в то воскресенье начальник стройки уговорил студентов поработать на строительстве поселковой школы. Её спешили сдать к первому сентября. В наступивший наконец выходной Савва и ещё двое ребят отправились к озеру искупаться и немного отдохнуть. Савва выпросил у механика свой ЗИСок, и они поехали на озеро в предвкушении освежающей прохлады воды. Вместе с Саввой поехал Валерка Мильтейн, завхоз отряда, рыжеватый, с вечно небритой щетиной и нагловатыми навыкате оливковыми глазами еврей, а также Сашка Бобух, парень пробивной, из хохлов.

Почему поехали с ним именно они, Савва точно не мог сказать. Валерка просился очень давно. И хотя у него каждый день был транспорт, он хотел, видимо, отдохнуть по полной программе — с чувством, с толком, с расстановкой. Сашка Бобух всегда был на подхвате у Мильтейна. Не имея серьёзной работы, он помогал то завхозу, то командиру отряда в решении, как он их называл, «оперативных вопросов»: найти дополнительную шабашку, отыскать нужные стройматериалы и даже продукты. В общем, человек для отряда полезный.

Приятели подготовились к поездке основательно. Валерка держал на коленях трёхлитровую банку пива. Из пакета торчали хвосты солёной астраханской воблы, какие-то пачки, банки консервов, свежие помидоры и огурцы, редкие для этих мест овощи. Сашка Бобух ехал налегке. Но он всё время загадочно улыбался и, когда машина проехала пару километров от посёлка, попросил свернуть налево к небольшой балке.

— Чего ты там забыл? Там кроме грязи и глины ничего нет, — попытался возразить Савва.

— Ты сверни, а там видно будет, — таинственно ответил Сашка.

Машина съехала к балке, которая протянулась от озера почти к самому посёлку. И тут Савва заметил, что по глинистому дну балки медленно, переваливаясь с ноги на ногу, тянется большая колонна гусей. Птицы заполонили всё пространство узкого оврага. Они, видимо, возвращались после выпаса в приозёрной впадине. Первым важно шествовал огромный гусак, задавая ритм движения всей стае. Серо-белая волна растянулась больше чем на сто метров.

— Сколько же их тут?! — удивился Савва.

— Да кто их считал? — засмеялся Сашка.

— Вот это мясо! — мечтательно произнес Валерка.

— Точно, лучшего, чем это, не бывает, — деловито ответил Сашка, вытаскивая из-под ног мешок. — Ребята, вы подождите меня, я мигом.

Сунув мешок под мышку, Сашка выскочил из машины и бегом кинулся к стае гусей. Те не обратили на бегущего человека никакого внимания и всё так же мерно продолжали шагать в сторону посёлка за своим вожаком.

— Чего это он? — не понял Савва.

— Да чёрт их знает, этих хохлов. Они непредсказуемы, — внимательно следя за убегающим Сашкой, ответил Мильтейн.

— Гуся, что ли, поймать хочет? — не то спросил, не то обозначил ситуацию Савва.

— Это непросто. Гусиная стая даже взрослого человека может до смерти защипать…

— Ну, такой бугай, как Сашка, им не по зубам!

— Не скажи. Ты, Савва, не видел, как они себя в стае ведут, а мне два раза приходилось от них убегать в детстве. Не приведи Бог.

— Да ладно тебе сказки рассказывать, — не поверил Савва.

— Да точно тебе говорю!

В это время Сашка Бобух остановился, вытащил из мешка монтировку и, прицелившись, словно играл в городки, швырнул металлическую палку в стаю. Послышался короткий гусиный вскрик, а потом над стаей установилась прежняя тишина. Гуси, словно не замечая размахнувшего рукой человека, продолжали своё неторопливое шествие. Правда, теперь они аккуратно обходили то место, куда упала монтировка.

— Да он что, сдурел, что ли? Нам за этих птиц аборигены головы оторвут! — возмутился Савва.

— Во даёт! Ну, хохол! Обыграл меня! Не зря говорят: где хохол побывал — еврею делать нечего! — не унимался Валерка. — Как он ловко гусей положил! Вот подлец, и где научился? Савва, да не гони ты волну, эти гуси-лебеди не казахов, а немцев. Их тут под Имантау целый посёлок. Каждая семья держит по сотне-две гусей. Этим и живут. Мясо, перья, пух — всё в ход идёт. Подумаешь, пару-тройку гусей потеряют. Они нам больший урон нанесли, так что с них не убудет.

— Да ты что, Валерка, чокнулся? Какой урон? Они же наши, обрусевшие немцы. Мне рассказывали, что их с Поволжья в сорок первом выселили. Но ничего плохого они нам не сделали. Говорят, что им сейчас разрешили снова вернуться на Волгу, но многие не хотят, привыкли. Немцы народ практичный, везде приспосабливаются. И что характерно, всегда хорошо живут. Я проезжал их посёлок, так там дома-мазанки, как на Украине: все беленькие, даже сады небольшие разведены. Чисто и уютно!

— Наивный ты, Савва. А я вот немцам не верю. Ты посмотри хорошенько и наверняка найдёшь в этих уютных домиках на дне сундуков «Майн Кампф», — зло ответил Валерка.

— А я-то думал, что вы, евреи, добрые. Откуда у тебя столько злости к немцам, что они тебе лично плохого сделали? Вот у меня на фронте два дяди погибли, батьку контузило, ещё двое родственников калеками с войны вернулись. А твои-то хоть воевали?

— Не воевали, точно! Но не в этом дело. А в том, что немцы уничтожили миллионов шесть евреев. Это что, можно забыть? И дальше делать вид, будто ничего не произошло?

Савва не стал ничего отвечать. После долгой паузы Валерка понемногу успокоился.

— Ну, чего он там стоит? Ни туда, ни сюда, — прервал наконец молчание Савва.

— Ждёт, — ответил Валерка.

— Чего ждёт? — не понял Савва.

— Когда гуси пройдут.

— А потом?

— Поднимет убитых, сунет их в мешок, и мы поедем дальше.

— А с убитыми что делать будем? — не унимался Савва.

— Найдём чего. Я, например, с десяток блюд знаю из гусятины, без блюда не останемся.

Наконец стая гусей прошла, оставив лежащими на боку двух огромных гусей с перебитыми шеями. Сашка Бобух подошёл, поднял каждого за шею и, расправив мешок, кинул туда птиц одну за другой.

— Охота закончена! — весело отрапортовал Сашка. — Как впечатление?

— Да ты молоток! Одним ударом двоих уложил без шума и пыли. Где ты так навострился? — возбуждённый увиденным, спросил Валерка.

— Цыгане научили. Они так приспособились гусей воровать. Вот я и перенял передовой опыт.

Савва ничего не сказал. Он завёл машину и только буркнул:

— Гусей кинь рядом с цистерной. Только привяжи хорошенько, чтобы мешок не упал. Вот верёвка. Куда едем?

— Куда и собирались, маршрут не меняем. Извини, Савва, задержались на полчасика, а теперь снова к озеру — в воду, в воду. Ах, как хочется искупаться! — ответил Валерка Мильтейн.

Сашку же прямо распирала радость от удачной охоты на гусей и предстоящего купания. Он закатывал глаза, делал такие движения руками, как будто занимался гимнастикой, и даже замурлыкал какую-то украинскую песню.

За разговорами они и не заметили, как подъехали к озеру. Солнце ещё ярко светило, но изматывающей жары уже не было. Прохладный лёгкий ветерок дополнял восторг от красивого пейзажа и тишины. Въехав на песчаную косу, Савва остановил машину.

— Ну всё, приехали!

И, не сговариваясь, ребята бросились к воде, на ходу скидывая рубашки. Озеро нежной прохладой остудило перегретые тела и вплеснуло в юные души заряд энергии и ласки, который может дать только тёплое летнее озеро. Ребята блаженствовали. Полчаса они кувыркались, плескались, делали друг другу «пробки», плавали наперегонки, в общем, дурачились как могли. Наконец самый практичный из них, Валерка, сказал:

— Ну всё, пора за готовку приниматься. Я там дровец немного с нашей кухни прихватил. Если ты их не рассыпал по дороге, Савва, то иди, разводи костёр, а я пойду что-нибудь соображу на скорую руку. Консервы у нас с собой, так что получится отличная каша с тушёнкой. Не возражаете?

— Возражаю! — диким голосом заорал Сашка. — Возражаю, да ещё как! Оставь свою кашу на завтрак, а я сейчас приготовлю вам гуся по-цыгански.

— Да с ним возни, Сашок, на целый час. Гусей мне девчонки-поварихи разделают и с яблоками завтра к ужину приготовят…

Но Валерка не успел закончить свою речь, как Сашка оборвал его:

— Завтра будет завтра, а сегодня — моё блюдо из гуся. Я добывал, я и буду готовить.

— Дело хозяйское, — обиделся Валерка, — как хочешь. Но кто будет есть такое варево — без приправы, без гарнира?

— Ничего, всё, что нужно, у меня с собой. Давай на спор, что я приготовлю гуся за полчаса, ну, за сорок минут, не больше? Только огонь разведите, мне побольше углей надо.

Савва не вступал в спор спецов по стряпне, а разводил огонь. Вскоре костерок весело заплясал на дровах пока ещё слабым пламенем. Сашка взял мешок с гусями и потащил его к озеру.

— Я скоро справлюсь, давай побольше углей делай! — крикнул он Савве.

— Да понял, будет сделано, — ответил Савва, подкидывая дрова в огонь.

— Вот упрямый хохол! Что он там будет мудрить с этими гусями? Чёрт знает, ещё отравит нас. Давай всё же кашки гречневой сварганю, у меня небольшой котелок есть. Как мыслишь, Савва?

Валерка посмотрел на Савву.

— Кашу всегда успеем, — ответил тот. — По правде говоря, она у меня вот где…

Он провёл ребром ладони по шее.

— Нам бы сейчас что-нибудь такое…

— Ну ладно, согласен, Старик. Будем ждать готовки этого баламута, — Валерка небрежно кивнул в сторону Сашки.

Тот же, ловко орудуя ножом, вспорол одного из гусей, выпустил требуху и, промыв внутренность водой, стал укладывать гуся на заранее раскатанный лист глины, которую он прихватил с собой из оврага вместе с гусями.

— Мужики! Давайте соль, перец и пару пачек сухой каши, лучше гречневой. Да, захватите ещё чеснок или лук, что там у нас есть…

— Есть и то и другое, — крикнул в ответ Валерка.

— Ну, тогда всё сюда и тащи. Видишь, дичь уже готова, только заправить осталось и в печь!

После недолгой возни Валерка с Сашкой притащили к костру огромную куклу из глины. И лишь торчащий из куклы желтый клюв выдавал, что внутри неё находится гусь.

— Угли разгребай! — скомандовал Сашка. — Так, а теперь кладём дичь в глине в яму, засыпаем горячим песком и углями и снова разжигаем костёр.

Сашка был увлечён своей работой и не замечал насмешливых взглядов Валерки Мильтейна.

— Ты что же, даже не ощипал его, так с перьями и завернул в глину? — недоверчиво спросил Савва.

— Так и есть, с перьями, — отвечал Сашка, присев на корточки около костра и постоянно поправляя головешки, чтобы они лежали горкой на глиняной кукле.

— И когда же поспеет твоё блюдо? — не переставал ерничать Валерка. — До ночи ждать будем? Скоро уж солнце сядет, а мы ещё не приступали к ужину.

— Да вот, уже почти готово. Видите, из носика пар пошёл?

Сашка показал на клюв, торчащий из глины. И действительно, оттуда стал валить пар — сначала едва заметной струйкой, а затем сильной струёй, как из закипевшего чайника.

— Всё, баста… Разгребайте угли, готовьте стол. Гусь готов!

Ничего вкуснее, чем тот запечённый вместе с перьями гусь, Савва Николаевич, кажется, никогда потом не едал. И даже сейчас одно это воспоминание вызвало выделение слюны и желудочного сока. Ему очень захотелось есть. Савва Николаевич утолил голод, взяв с тумбочки одну печенинку в шоколаде. А тогда, на целине, они съели почти пятикилограммового гуся вместе с кашей за вечер. Запивали еду тёплым пивом, которое так и не смогли остудить в воде озера, и чувствовали себя на седьмом небе от счастья.

Потом они снова купались, пили пиво и ели какие-то консервы уже при свете костра. Возвратились в лагерь поздним вечером, отдохнувшие, пропахшие костром и сытые до отвала. Савва сразу же упал на койку в палатке и тут же уснул мертвецким сном, так и не успев рассказать остальным ребятам, где он был и отчего такой счастливый.

На следующий день опять начались работа, жара, пыль, жажда, которая постоянно мучила всех. Ближе к концу смены, когда Савва выливал последнюю цистерну воды, к машине подъехал УАЗик командира отряда. С ним был человек в милицейской форме.

— Мартынов! — крикнул командир отряда. — Подойди ко мне, разговор есть.

Савва подошёл, поздоровался за руку с Василием и незнакомым капитаном милиции.

— Это участковый. К тебе у него есть несколько вопросов.

Савва сразу всё понял, но сделал вид, что ему нечего скрывать, и пожал плечами:

— Спрашивайте.

— Скажите, Мартынов, вы вчера выезжали на машине?

— Выезжал.

— С кем?

Савва замешкался, не зная, что отвечать.

— С ребятами…

— С кем конкретно? — уточнил свой вопрос милиционер.

— С Валеркой Мильтейном и Сашкой Бобухом.

Милиционер записал фамилии в блокнот.

— Куда?

— На озеро.

— Зачем?

— Купаться…

— В какое время?

— Да около пяти. А в чём, собственно, дело? Машину мне разрешили взять, — стал изображать недоумение на лице Савва.

— А дело в том, что ко мне поступило заявление от граждан посёлка: у них пропало два гуся, и я расследую эту пропажу.

— А-а-а, — как можно более равнодушно произнёс Савва. — Понятно. Более серьёзных дел у милиции, значит, нет. А я-то тут при чём?

— Есть у нас и более серьёзные дела, не переживай. Но сейчас меня интересует вопрос, кто украл этих гусей.

Милиционер снял фуражку, вытер лоб платком и вскинул взгляд на Савву:

— Мы сейчас вместе с командиром отряда выезжали на место происшествия…

Савва так же равнодушно, как и в начале разговора, посмотрел капитану в глаза:

— Ну и что, нашли?

— Нашли. Следы от твоей машины.

— А почему именно от моей? Мало ли кто ещё мог приехать туда.

— Куда? — спросил милиционер.

— Откуда я знаю куда? На место происшествия, так вы сказали. Кстати, а где оно, это место? — спросил Савва как бы из любопытства.

— Да как раз на пути следования твоей машины к озеру. Только через два километра от посёлка ты, Мартынов, почему-то свернул налево, к оврагу, где пасутся гуси. У меня вопрос — зачем?

Милиционер опять в упор посмотрел Савве в глаза.

В этот момент в разговор вмешался командир отряда.

— Мартынов, постой порожняк гнать. Капитан, разреши, я сам переговорю с Мартыновым, а потом продолжай свое дознание.

Тот кивнул головой.

— Да, конечно, Василий Кузьмич.

Василий взял Савву за рукав и отвёл в сторону.

— Ты что, ничего не понимаешь? Вас троих видели вчера на озере, вы купались, веселились и готовили что-то на костре, а запах от гусятины был такой, что на всю округу!

— Да кто нас видел? Там же не было никого, голову даю на отсечение! — шёпотом ответил Савва.

— Рыбаки вас видели, уже вечером они в сумерках с бреднем ходили. Потому-то вы их и не видели. Зато они вас точно увидали, только лиц ваших не рассмотрели, а то бы вас уже давно арестовали. Так что давай, Савва, признавайся. Уплатим стоимость гусей, извинимся; думаю, что дело будет закрыто. Я с капитаном как-нибудь договорюсь. Но только ради честного имени отряда, понял? Не думал, что ты меня подведёшь… А теперь иди и обо всем расскажи капитану.

Василий подтолкнул Савву в спину.

— Только лишнего не брякни сдуру. Меньше слов, и бери всё на себя, с тебя-то что взять…

Но Савве и без этого всё уже стало понятно. Поэтому и дальнейший разговор с милиционером получился очень простым. Савва рассказал, что они подъехали к оврагу, и он на спор кинул монтировку в гусей: хотел проверить, правда или нет, что так гуся можно убить. Гусей зажарили и съели прямо на озере.

— Это как же? На троих двух гусей?! — не поверил капитан.

— Да они небольшие были, — соврал Савва.

— Ладно, дело раскрыто. Ставим точку. Вот, распишись в протоколе. Налагаю на вас, товарищ Мартынов, административный штраф в размере десяти рублей, а за гусей вам придётся заплатить отдельно. Всё понял? — уточнил милиционер.

— Что ж тут непонятного… Куда штраф-то платить?

— Занесёте деньги в отделение милиции, там и квитанцию выпишу.

— Хорошо, — неопределённо ответил Савва и, развернувшись, зашагал к своей машине.

— Вот ведь, на ровном месте споткнулся! Ни за что ни про что — получай пилюлю за других. Ладно. Сказано — Бог шельму метит. Это про меня. Не надо было соглашаться на эту авантюру. Теперь вот отвечай за чужие грехи… Ах, жизнь моя, жестянка… — бурчал себе под нос раздосадованный Савва.

Вскоре командир отряда вместе с комсоргом провели общее собрание, где Савве объявили выговор и депремировали по итогам работы за месяц на десять процентов. Из этих денег выплатили компенсацию пострадавшим немцам за гусей в размере пятидесяти рублей. Мильтейн и Бобух отделались устным замечанием за участие в противоправном поступке их товарища. Но в коллективе, где все на виду, невозможно что-либо утаить. Ребята в отряде, конечно же, понимали, что произошло на самом деле, и кто как мог поддерживали Савву. Никогда Савва не чувствовал себя так погано. Ему казалось, что все осуждают, смеются за его спиной. Но вдруг он осознал, что ребята стали относиться к нему добрей, никаких злых шуток или зубоскальства, как это часто бывает в молодёжной среде, не было. Это его обнадеживало, и он искренне поверил, что мир не без добрых людей. Зато за Сашкой Бобухом закрепилась кличка Паниковский-второй, с намёком на гусокрада Паниковского из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова. Тот сильно обижался, но поделать ничего не мог. Так он и остался Паниковским-вторым до конца своей учёбы в институте.

Кстати, второго гуся, которого они тогда не съели, а привезли с собой, приготовили в столовой, и командир отряда вместе с комсоргом и ещё несколькими приближёнными бригадирами съели его с превеликим удовольствием. Валерка Мильтейн, который участвовал в этом мероприятии, сказал, что всё равно не тот вкус, как у гуся, приготовленного Сашкой Бобухом, с перьями и в глине. Но командиру с комсоргом гусятина всё равно понравилась и они распорядились, чтобы для отряда закупили целую партию гусиного мяса. Правда, цены кусались. Немецкие крестьяне продавали гусей не меньше, чем по двадцать пять — тридцать рублей за штуку, тогда как килограмм живого веса барана обходился в тридцать копеек. Фактически, живой баран весом пятьдесят килограммов стоил дешевле одного гуся.

Но баранина так всем опостылела, что студенты часто отказывались от еды. Ушлый Мильтейн тогда переходил на тушёнку или выискивал пару коров, которых забивали на мясо и готовили на обед. И тогда у отряда был маленький праздник живота. Гусятину же подали для всех к какому-то празднику: не то это был день Парижской коммуны, не то День рыбака. Как бы то ни было, всем пришлось по вкусу сочное гусиное мясо с отварной картошкой и свежей петрушкой. Так, с лёгкой руки Сашки Бобуха, студенты стали периодически получать диетическое меню, которым мог бы гордиться любой ресторан на Невском…

Ещё одна сторона целинной студенческой жизни — это любовь. На целине влюблялись все, и даже в некрасивых. Девушек в институте было много, но если они попадали на целину, то женихи им были обеспечены. Среди институтских девчонок конкурс на право поехать в Казахстан достигал десяти человек на место. Так велика была цена любви на целине.

Савва Николаевич помнил очень отчетливо одну романтическую историю, которую наблюдал в свою первую поездку на целину.

Влюбился вечный баловень женского пола, красавец-мужчина Лёвка Ушаков. Лёвка легко и просто знакомился с девчонками и так же легко и просто расставался с ними. Многие из них плакали, устраивали истерики. Одна из его бывших пассий чуть не покончила с собой. Но Лёвка не менялся. Он придерживался, как он говорил, «революционной теории любви», провозглашённой Инессой Арман, знаменитой любовницей Владимира Ильича. Она ратовала за свободу любви и выдвинула лозунг: «Любовь — это стакан воды, из которого может напиться каждый». Правда, Ильич придерживался другой концепции и неоднократно отвечал на лозунг Арман своим тезисом: «А если стакан грязный?» Но Лёвке по душе пришлась теория Арман, и когда его упрекали в чрезмерной увлечённости женским полом, он всегда приводил слова своего идейного защитника — Инессы Арман.

На целину Лёвка поехал от скуки и досаждавших ему женщин. Он устал с ними спорить, доказывать, что разлюбил, что у него другой вектор увлечений и что он никому и никогда ничего не обещал, потому никому и ничего не должен. В конце концов, если какая-то из его пассий ложилась к нему в постель, то разве в этом его вина? Он же не заставлял: дело молодое, добровольное…

Так или иначе, Лёвка, балбес и повеса, влюбился в Нинку Балабанову. Никто не знал, чем же прельстила его Нинка, добродушная женщина лет тридцати с широким лицом и большим туловищем. До поступления в институт Нинка окончила медицинское училище и отработала восемь лет фельдшером на Севере. Коренная ленинградка. Нинка не производила впечатления на мужской пол своими женскими прелестями, и отношение её к мужскому полу было соответствующим. Резкая и решительная, она часто ставила мужчин в беспомощное положение, и потому ни наличие квартиры, ни прописка ни на йоту не прибавляли ей женихов. А тут такое дело! Лёвка втюхался в неё по самые уши! Отчего и почему, никто не знал. Не зря в народе сказано: «Любовь зла, полюбишь и козла…»

Всё началось с обычной травмы. Их студенты получали почти каждый день: кто ободрал кожу, кто прищемил палец, кто подвернул ногу или ударился обо что-нибудь. Это было обычным явлением на стройке. Но Лёвка умудрился, работая художником по оформлению витража в новой школе, упасть с лесов и подвернуть ногу. Нина Балабанова как опытный фельдшер со стажем подрабатывала на полставки отрядным врачом. И именно ей пришлось заниматься Лёвкой. Что она делала, как лечила — так и осталось тайной. Только Лёвка после этого не мог уже смотреть на разные женские наряды, кроме как на Нинкины широченные брюки из хлопчатобумажной ткани защитного цвета — униформу студенческих отрядов.

Первой заметила это и забеспокоилась Вика Раменская, отрядовская подружка Лёвки, студентка-красавица, которая училась на пятом курсе. Родом она была из Калининграда. Имела классические черты лица. Тёмно-каштановые волосы и очень выразительные глаза делали её весьма привлекательной. Вика влюбилась в Лёвку давно, года два назад. Они дружили, потом расходились, потом снова сближались. В отряд она поехала поваром исключительно из-за него, посчитав, что вдали от соблазнительных городских красавиц у неё не будет достойных соперниц и, может быть, Лёвка, перебесившись, останется с ней навсегда.

Сначала всё шло гладко по её сценарию. Лёвка вновь увлёкся Викой, у них было много романтических встреч под яркими южными звездами и безудержные постельные страсти. Но внезапно Лёвка ко всему охладел, ходил потухший и какой-то не такой, как раньше. Вика встревожилась.

— Ты что, заболел? Приходи вечером в мою палатку, я тебя полечу, — кокетливо шептала Вика на ухо Лёвке во время обеда.

Тот ничего не отвечал и лишь мотал головой.

— Нога болит, ходить не могу.

— Ну, тогда я сама к тебе приду, скажи только когда.

— Нет, не надо, — отбивался Лёвка, — я в палатке не один. Да и потом, нога так ноет, что ничего мне не в радость.

— Можно подумать, что у тебя и другое место отшибло при падении, — смеялась Вика.

— Может, и другое, — соглашался Лёвка.

Так в их отношениях появился холодок. Вика надула губки и перестала замечать Лёвку. Тем более что за ней всё настойчивее ухаживал командир отряда Василий.

По правде, и Лёвке было не до них. Он весь был поглощён Нинкой Балабановой. Чего он только не предпринимал! Посылал ей букеты цветов, купленные за большие деньги у местных садоводов-селекционеров, делал подарки, оказывал другие знаки внимания, на которые обычные женщины клевали безотказно. Но Нинка Балабанова молча, как ни в чём не бывало, относила цветы в столовую и ставила их в вазочки на столы. Туда же отправлялись коробки конфет или другие сласти. Ценные подарки она возвращала Лёвке через знакомых ребят. Мол, не подошло, размер не тот… Просила сказать спасибо и передать, что она не может принять такой дорогой подарок.

Дело дошло до того, что Лёвка стал пропускать работу под разными предлогами, чаще всего «из-за болезни», и пока в отряде никого не было, шёл в медпункт на приём к Нинке. Та его осматривала, давала советы, но все его попытки как-то сблизиться пресекала в самом зародыше.

Лёвка сначала затосковал, а потом запил… Пил местную водку «Москванын», плохо очищенную, с белым осадком, а потом, когда командир запретил в местном сельпо его обслуживать, Лёвка перешёл на местный самогон, приготовленный из сбраженного кобыльего молока — кумыса. Вонючее пойло он доставал у местных казахов-алкашей, привозивших его большими бурдюками, кожаными мешками, выделанными из бараньей кожи и вмещающими пять, а то и семь литров. Пил в одиночку где-нибудь в тени редких деревьев, подальше от отряда, чтобы никто не видел. А потом спал в палатке до вечера.

Командиру пришлось вызвать Нину Балабанову для разговора. Василий попытался объясниться с ней, мол, нельзя же так с человеком, пропадает ведь. А без него к первому сентября школу не откроют — витраж только наполовину готов, и всё из-за неё. Нинка молча выслушала командира, а потом, уже выходя, бросила фразу, которая всё поставила на место:

— А я повода не давала.

И ушла с гордо поднятой головой.

Всем было очень жаль Лёвку, и ребята тоже пытались воздействовать на Нинку. Но она была непреклонной. Говорила, что ей жаль Лёвку, но она тут ни при чём.

Дело кончилось тем, что Лёвку выслали в Ленинград, а вместо него на стройку приехал другой художник. Правда, не такой талантливый, как Лёвка, но витраж он всё-таки доделал, и объект сдали в срок.

Следы Лёвки где-то затерялись. Савва пытался его найти, вернувшись в город, но Лёвка бросил институт и, как говорили, уехал строить БАМ. Так несчастливо закончилась эта грустная история про любовь…

Вторая любовная история закончилась свадьбой. Вика и командир отряда Василий поженились. Брак с самого начала смахивал на брак по расчёту, во всяком случае со стороны Вики. Василий же ухаживал за ней искренне и нежно. Со стороны это выглядело немного смешно, но Василий не на шутку влюбился в Вику и не замечал ничего, настойчиво шёл к своей цели. В конце концов Вика сдалась, махнула на всех рукой: замуж так замуж.

И вот долгожданная свадьба. Весь отряд усиленно готовился. Сбросились в счёт будущей зарплаты по пятьдесят рублей на подарок. Валерик Мильтейн с Сашкой Бобухом весь поселок перевернули, чтобы сделать свадебный стол. И не просто, чтобы это была еда и много, а им хотелось чего-то необычного, чтобы блюда были эксклюзивные, как выражался Мильтейн. В ход шло всё — поездки в Кокчетав на базу и рынки: там брали продукты, овощи и фрукты. За свадебным подарком отрядили Мильтейна аж в самую Алма-Ату, столицу Казахстана.

Таков был размах предстоящей свадьбы. Вика внешне выглядела хорошо и даже старалась быть счастливой, но от внимательного взгляда нельзя было укрыть тоску в её глазах и какую-то надорванность чувств. Она то шумно смеялась, то впадала в тихую тоску. В такие минуты она брала гитару и пела. Пронзительная тоска выплёскивалась в её песнях и как-то сама по себе вызывала жалость у окружающих.

«Не забыть ей Лёвку», — как-то вечером, слушая её пение, сделал вывод Савва. «Как поёт! Так и хочется вместе с ней заплакать! Вот что любовь делает с homo sapiens! Не дай Бог так влюбиться», — предостерёг себя Савва.

Но неумолимо приближался день свадьбы, когда всё, что было в твоей личной жизни и жизни твоего избранника, должно отойти на второй план или попросту забыться. Иначе невозможно будет существовать уже в новой, создаваемой ими семейной жизни. Тот, кто это правило соблюдает — становится счастливым, кто нет — несчастным. Такова реальность семейной жизни. Может, когда-нибудь этот институт человеческих отношений отомрёт как ненужный атавизм и человечество вернётся к полигамии. От таких мыслей становилось грустно. Человечество обеднеет, если так случится. Уже не будет места человеческой страсти, и новый Отелло никогда не задушит свою Дездемону. А простой деревенский парень в свои шестнадцать лет уже никогда не напишет своих проникновенных стихов. И не будет мама городского романтика и влюблённого студента тревожиться по ночам, не будет «дежурных» по апрелю… Будет сплошная скука. Женщины перестанут рожать и мучиться в родах, а потом трястись всю жизнь над своим драгоценным чадом. Любовные страсти заменит какой-нибудь суррогат, вызывая в мозге галлюцинации секса и удовольствия, а дети будут рождаться в пробирках столько, сколько будет нужно. До всего этого может дойти прогресс. По правде говоря, уже сейчас не хотелось бы жить от одной только мысли, что это может когда-нибудь случиться…

Вика наконец дождалась своего незапланированного счастья. Свадьба состоялась. Отряд пировал два дня. Всего было достаточно на праздничном столе, он ломился от яств и изысканных блюд. Невесте была преподнесена натуральная норковая шубка, молодой семье — прекрасный столовый набор из серебра, а жениху настоящий, расшитый бисером халат казахского бая. Не было лишь искреннего веселья. Все понимали, что свадьба не настоящая, а лишь талантливая имитация. Но все делали вид, что веселятся. Пожалуй, только Василий, ослеплённый красотой Вики и свалившимся на него счастьем, не замечал ничего.

Судьба жестоко отомстила и Вике, и Василию. Не прошло и двух лет, как их семейная жизнь не только дала трещину, но превратилась в настоящий ад для обоих. Василий не выдержал, первым уехал с глаз долой, устроившись на работу подальше от Питера. Вика, оставшись одна, жила как ей хотелось: весело и непринуждённо. Василий присылал ей деньги, а она их тратила на наряды и весёлые пирушки. Савва Николаевич как сейчас увидел перед собой измученного, доведённого до нервного срыва Василия, приехавшего в Питер, чтобы окончательно развестись с Викой. Савва встретился с ним всё в той же студенческой столовой, как и когда-то несколько лет назад, перед отъездом на целину. Савва обрадовался, подскочил к Василию.

— Привет! Даже не понял, ты это или нет!.. По лицу вижу, что Василий, а по прикиду — буржуй буржуем. Костюм с иголки, очки, галстук и рубашка… Ништяк! При какой должности сейчас? Наверное, не ниже главного врача в районной СЭС?

Василий как-то невесело усмехнулся:

— Не поверишь, заведую горздравом в Тынде.

— А где такая Тында?

— В Сибири, на БАМе.

— Вот куда тебя, Василий, судьба закинула. А я думал, что ты после аспирантуры под Питером остался.

— Да нет, — всё так же невесело ответил Василий. — Из Питера сам сбежал. Достала моя благоверная, так что утёк со всех ног, куда подальше.

Савва недоумённо посмотрел на него.

Василий отвернулся в сторону.

— Пойдем посидим где-нибудь, там и поговорим.

Они вышли из столовой, молча дошли до небольшой кафешки рядом с институтом. Зашли, сели за столик, но разговор не клеился…

— Что будешь есть? — спросил наконец Василий.

— А что закажешь, то и буду, — сверкнул Савва голодными глазами.

— Хорошо, тогда действую по своему усмотрению.

Вася подозвал официанта и заказал по полной тарелке солянки, цыплят-табака, мясные салаты, рыбное ассорти, по рюмке коньяка, лимон с сахаром.

— За встречу, — объявил Василий, — выпить полагается.

— Я не против, — ответил Савва в предвкушении хорошего обеда.

Коньяк с лимончиком и салаты принесли быстро. Мужчины чокнулись. Василий осушил рюмку одним махом, а Савва лишь наполовину. Ему хотелось продлить удовольствие от самого процесса обеда и приятной встречи. Как никак бывший командир студенческого отряда захотел с ним поговорить! Интересно, о чём? В это время Василий, как бы угадав мысли Саввы, дожевал лимон и спросил:

— Ты, Савва, сейчас на каком курсе?

— На пятом.

— А-а-а…

— А что?

— Да хотел тебя агитировать к себе на работу, думал, ты уже на шестом. Ты же лечебник?

— Ага!

— Вот мне как раз десятка два лечебников нужно. Представляешь, больницу открываем, оборудование из Америки, Японии, Германии. А работать некому.

— Ты за этим и приехал?

— Да не совсем… — Василий подозвал официанта и обратился к нему. — Командир, дай нам целую бутылочку коньячку. Армянский есть? — тот утвердительно кивнул головой. — Вот его и подавай.

Официант ушёл в буфет за коньяком, а Василий посмотрел прямо в глаза Савве.

— Ты, Мартынов, Вику знаешь?

— Ну конечно!

— Так вот, она лярвой оказалась.

— Кем? — не понял Савва.

— Шлюхой, вот кем, — ответил зло Василий.

— Зачем ты так, Вась. Не стоит людей слушать. Они наговорят на кого хочешь. Мне лично Вика казалась очень приличной женщиной.

— Вот-вот. Казалась… Мне тоже.

Вася взял принесённую бутылку с коньяком и налил себе целый бокал.

— Давай и тебе добавлю.

Савва пододвинул свою рюмку.

— Вот теперь порядок. Ну ладно, как говорится, за свиданьице выпили, а теперь за нас с тобой. За тебя, Савва!

— За тебя, Василий!

Они снова чокнулись, и каждый выпил свой бокал до дна. Принесли солянку. Савва жадно накинулся на еду. Василий снова наполнил бокал.

— Ты будешь?

Савва замотал головой:

— Не-е-е. Пропущу. Есть хочется!..

— Ну давай, нажимай. А я выпью.

И Василий снова опрокинул в себя целый бокал.

— Так вот, хорошая девочка Вика давно наставляла мне рога. Пока я здесь жил, а она училась, то всё было ничего. Боялась, что могла из института вылететь, как пробка, если бы я очень захотел. Все же свои… Поэтому держалась как могла. А как только я уехал, пошла гулять, как с цепи сучка сорвалась…

— Вася, да что ты наговариваешь. На Вику это непохоже. Злые языки страшнее пистолета. Тебе, может, кто-то завидует. Мол, аспирантуру закончил, жена красавица, должность получил… Сам понимаешь, поводов для зависти набирается… Как тебе гадость не устроить?

Савва высказал свою точку зрения на полном серьёзе и продолжил:

— Иногда её встречаю в общаге. Всегда вежливо здоровается, улыбается. Не верю! — твёрдо рубанул Савва.

— И я не верил. А вот посмотри на это, — и Василий, с трудом сдерживая гнев, швырнул на стол конверт.

— Это что? — спросил удивлённо Савва.

— Ты смотри, смотри. Учись, чтобы не повторять самому ошибок.

Василий снова наполнил бокал и молча выпил. Савва открыл конверт, оттуда выпали несколько фотографий и письмо.

— Письмо можешь не читать, там всё то же, что и на фото.

Савва взял фотографии и обмер: Вика, раздетая, в разных позах, с разными мужчинами. Он даже сначала не поверил, она ли? Савве уже приходилось встречаться с порнографией, но, в основном, зарубежной. Однако, чтобы знакомая женщина и в таком виде… Для него это оказалось совершенным шоком. Он хлобыстнул свою рюмку коньяка и, ничем не закусывая, произнёс только:

— Да-а-а…

— Вот то-то и оно, что да-а-а.

— А мужиков-то ты этих знаешь?

— Да какая разница, знаю — не знаю… Одного знаю, мой бывший приятель… Сукин сын!

Василий снова потянулся к бутылке, разлил остаток по бокалам.

— Верно мне говорила моя покойница мать: предают только близкие, с друзьями нужно быть поосторожнее. Как в воду глядела. А я ему помогал, подлецу. Из института хотели выгнать — отстоял. За драку чуть не посадили — вытащил. Вот и награда. И чтобы мне досадить, взял, подлец, и фотки эти состряпал. Его рук дело, к гадалкам ходить не надо. Ну, Мартынов, давай. Будем!

Они подняли бокалы и молча выпили. Принесли второе, аппетитных, с корочкой цыплят-табака. У Саввы от выпитого коньяка аппетит разыгрался не на шутку. Он вонзил зубы в сочное мясо молодого цыплёнка, чуть пахнущее чесноком и кинзой, и с нескрываемым удовольствием стал есть.

— Ты чего модничаешь, Василий? Цыплята прелесть!

Но Василий взял цыпленка, откусил край крылышка, пожевал и снова поманил рукой официанта.

— Слушай, приятель, ещё граммов двести коньячку, потом, пожалуй, кофе по чашечке, мне двойной крепости и без сахара, и что-нибудь попить.

— Напиток или минералку? — осведомился официант.

— А давай и того и другого. Что из минералки?

— Могу предложить «Боржоми», совсем свежий завоз.

— Хорошо. А напиток какой?

— «Грушевый», очень вкусный.

— Давай грушевый, — согласился Василий и повернулся к Савве. — Так вот, Мартынов, и это ещё не всё. Мало того, что она, поганка, здесь меня опозорила, она ещё и в нашем городе дала гастроли.

— А как она туда попала? — удивился Савва. — К тебе, что ли, приехала?

— Да я бы её и на пушечный выстрел к себе не подпустил. Нет, не ко мне, а к Лёвке Ушакову. Помнишь такого?

— К Лёвке? — ещё больше удивился Савва. — Да как он там, в твоей Тынде, оказался?

— Мир тесен. Знаешь, Савва, это великая мудрость! Лучше не скажешь. Как-то еду в командировку, жду поезда на вокзале, захожу в буфет чайку глотнуть и, представь себе, Лёвкина пьяная рожа прямо на меня смотрит. Я хотел было уйти, думаю, обознался, а он ко мне наперерез кидается. «Василий, Василий, постой! Давай поговорим!» Я отвечаю, что нам не о чем разговаривать. А он: «Что, начальником заделался, так и зазнался?» Это меня и остановило. Говорю, ну, если есть что сказать — говори. А он мне бух! Твоя, говорит, благоверная сюда ко мне приезжала, звала с собой в Питер. Мол, меня не может забыть. Как узнала, что он там, сразу к нему и прилетела. Я у него спрашиваю: зачем он мне всё это говорит? Ехал бы с ней в Питер. А он знаешь что мне, подлец, ответил? «Я чужих жён не отбиваю!» Она, говорит, умоляла уехать, хоть куда, хоть в Калининград, только бы вместе, вдвоём. Не знаю, Савва, врёт или нет Лёвка, только она, ничего не добившись от него, в гостинице с каким-то армянином снюхалась. Два дня он из её номера не выходил. Вечером выбредут в ресторан, поддадут, потанцуют — и опять в номер. Вот такая хорошая девочка Вика.

Василий снова налил коньяк. Савва отказался.

— Нет, я в таких дозах не могу.

— Ладно, ещё научишься.

Василий осушил свой бокал, так и не притронувшись к еде.

— А ты что, приехал на разборку с ней? — прямо в лоб задал вопрос Савва.

— Никаких разборок не будет. Поздно разбираться. Я приехал разводиться. Завтра официальное мероприятие по этому вопросу. Уговорил знакомых ребят помочь с разводом. Завтра, даже если она не придёт в суд, нас разведут. Мне нужна бумага и чистый паспорт. А то смешно получается. Жены фактически нет, а числюсь по документам женатым. Сам понимаешь, в маленьком городке это большое неудобство. А ещё мне адвокат сказал, что она может претендовать на моё жильё и имущество. И ради чего я с ней должен всем делиться? Хватит, повила из меня веревки, теперь приходит этому конец.

Василий опьянел от выпитого без закуски коньяка и понёс всякую чушь… Савва понял, что «клиент созрел» и его нужно срочно устраивать на ночлег.

— Пойдём, Василий, на Кирилловку, у меня в комнате переночуешь. Женькина койка свободная, он сейчас на дежурстве, так что есть где переночевать.

Василий легко согласился, и Савва, поймав такси, отвёз его к себе в общежитие. Утром, проснувшись раньше всех, Василий куда-то исчез. Савва слышал, что он встал и куда-то вышел, но не придал этому значения. А когда открыл глаза, увидел, что на столе стоит коробка с тортом, несколько бутылок пива, банка с растворимым кофе и банка сгущенного молока.

«Пир продолжается», — подумал радостно Савва. Только где Василий? Тут дверь открылась, и на пороге возник сам виновник торжества.

— Привет всем! — громким голосом поздоровался Василий. — Мужики, подъём! Хватит дрыхнуть. Чай готов, прошу всех к столу!

Пока ошалело таращил глаза Рифат, не понимая в чём дело, подселившийся к ним в комнату аспирант Генка мигом сообразил, что к чему, похлопал себя ладонями по груди:

— Вот это настоящее утро аристократов! Пиво, кофе, торт! Мы мигом, — и, стащив одеяло с Рифата, сказал ему, — а ну за мной, умываться.

Он выскочил за дверь, за ним зашлёпал в тапках Рифат.

— Где ты всё это взял, Василий? — спросил Савва, тоже направляясь в умывалку.

— На Московском вокзале. Что, забыл? Там буфет круглые сутки торгует.

— Ах, да! А что за праздник?

— Да никакого. Просто вспомнил своё голодное студенчество, решил вот сюрприз вам сделать.

— А-а-а, — хмыкнул Савва понимающе. Вскоре все собрались.

Утреннее застолье удалось на славу. Кофе со сгущёнкой, вкуснейший бисквитный торт «Северный», который таял о рту. Давно такого праздника не было в их комнате. Даже вечно молчаливый и недовольный Рифат заулыбался и прихлебывал кофе с куском торта. Красота! Генка с Василием налегли на пиво. Как выяснилось, и Генка-аспирант вчера тоже капитально замочил нос в вине, а пиво для отходняка первое дело.

После завтрака Савва отозвал Василия в сторонку:

— Моя помощь нужна? Я тогда останусь…

— Да нет, иди на занятия. Сам управлюсь. Суд будет в одиннадцать, здесь рядом, на Суворовском. Думаю, что никаких проблем не должно быть.

— Тогда до вечера! Встречаемся здесь или как? — спросил на прощание Савва.

— Да нет, Старик, видно, сегодня уже не увидимся. У меня в два часа дня поезд отходит. Я сразу после суда хочу забежать в институт, кое-какие бумаги подпишу да заявку на врачей оставлю и мигом на вокзал. Так что давай прощаться.

Они обнялись.

— Ты, Савва, как закончишь пятый курс, приезжай ко мне на БАМ, я тебя устрою на хорошую работу, заодно присмотришься — что и как, а потом, может, после института приедешь работать. Вот мой адрес, — он подал листок бумаги. — Там мой телефон есть. Если что, звони. Буду рад. Ну, иди, а то ещё заплачу…

Он подтолкнул Савву в спину.

— Давай, Мартынов, вперёд. Удачи тебе.

— И тебе тоже.

Они обнялись, и Савва выскочил за дверь, чтобы ребята не увидели выступившие на его лице слезы.

Так они расстались навсегда. Василия развели с Викой, он уехал к себе в Сибирь, сделал серьёзный карьерный рост, став начальником медико-санитарной службы всего БАМа. Погиб, разбившись на вертолете, в очередной командировке по бескрайним просторам Сибири, где-то в Саянах. Василий так и не женился и не оставил после себя наследников. А Вика успешно вышла замуж за престарелого профессора, ему было уже за шестьдесят. Работала ассистентом на его кафедре, периодически заводила романы с молодыми аспирантами и студентами. После смерти мужа унаследовала трёхкомнатную квартиру на Петроградской и жила в свое удовольствие. Третий участник этой истории, Лёвка Ушаков, спился и умер у себя на родине, в Вологодчине. Нинка Балабанова стала Ниной Петровной, вышла замуж за простого рабочего с завода, родила и вырастила двух девочек красавиц. Обе пошли по стопам матери и стали врачами, а сама Нинка была очень счастлива в браке.

Так закончились воспоминания Саввы Николаевича о его студенческой целине. Ему даже стало казаться, что вместе с воспоминаниями о юности к нему вернулись её сила и задор. У него стало улучшаться самочувствие, поднялось настроение.

— Вот теперь другое дело, — сказал ему лечащий врач. — Пора выздоравливать.

Савва Николаевич медленно, но верно начал поправляться. Камень, застрявший в мочеточнике, после процедур с применением лазера вышел. Это был праздник для всех: для врачей, медсестёр и самого Саввы Николаевича. Наконец-то кончились его мучения, наконец-то он смог спать без снотворного, а переросшее в фобию ожидание жуткой боли, проходящей только при внутривенном введении обезболивающих препаратов, пропало само по себе. Ещё через пару дней Савва Николаевич был выписан на амбулаторное лечение, и он смог взяться за дела внука.

Первым делом он позвонил ему по мобильному телефону и поинтересовался, как у того дела. Дениска бодро отрапортовал, что сдал один экзамен на «хорошо», а сейчас готовится ко второму, самому сложному — химии. Судя по его живой речи и уверенности, с которой он говорил, Савва Николаевич сделал вывод, что дело движется по правильному пути и вмешиваться не стоит.

— Дед, скажи, как твоё здоровье? Родители темнят, тебе звонить не разрешали, да и мобильник твой молчал, — в конце разговора спросил внук.

— Всё нормально, Дениска. Камень из почки застрял в мочеточнике, теперь вышел. Так что я в полном порядке, не волнуйся.

— Ладно, дед, ты береги себя, лечись. Съезди куда-нибудь за границу, где хорошо лечат эту болезнь, — не успокаивался внук.

— Спасибо, Денис. Но от старости ещё не научились лечить.

— Да какой же ты старый, дед? Ты любому молодому фору дашь. Не говори так больше о себе, хорошо?

— Не буду, Дениска, это я неудачно пошутил. Экзамен у тебя когда?

— Через два дня.

— А после сдачи приедешь домой или там останешься?

— Не знаю, деда. Всё будет зависеть от обстоятельств. Здесь, конечно, больше информации можно получить, сам знаешь. Теперь всё продаётся и покупается. Можно готовые ответы купить и по ним готовиться.

— Ты, Дениска, дурака-то не валяй. Купить, конечно, можно и ответы, а ум за что купишь? Готовься как положено, а не то я приеду, проверю.

— Да ты отдохни, дед, я как сдам — сразу тебе позвоню, мы и договоримся. Идёт?

— Идёт.

— Ну ладно, пока деда, не болей.

— До свидания, Денис. Не делай глупостей, готовься к экзаменам основательно. Пока.

Как ни странно, Дениска сдал все экзамены, набрав вполне приличный и, как оказалось, проходной балл. Савва Николаевич вздохнул свободно. «Надо же, проскочил», — подумал он, направляясь на встречу с внуком.

Новый водитель Володя долго плутал, прежде чем они добрались до института. Дениска уже ходил рядом со стоянкой, вглядываясь в проезжающие машины. Подрулили к остановке. Савва Николаевич вышел из машины и обнялся с внуком.

— Давно ждёшь?

— Да нет. Минут пять-шесть. Собрался тебе звонить, да денег стало жалко, там крохи остались. Мало ли что, на крайний случай.

— Это верно. Счёт твой пополним, это не проблема. Лучше расскажи, как сдавал, впечатления от института.

— Сдавал нормально. А впечатления пока никакого. Много людей, толкотня, даже не понятно, кто что хочет.

— Ну, с этим быстро освоишься. Месяц-два — и будешь, как рыба в воде, во всех павильонах ориентироваться. Вот что, Денис, наверное, ты голодный?

— Да есть немного. С утра в пирожковой позавтракал, а здесь перекусить негде. Я в этих тошниловках есть не хочу, — он показал рукой на киоск, торгующий шавермой.

— Это правильно. В таких забегаловках лучше не есть. Мы сейчас поедем в центр, там где-нибудь и перекусим. Но сначала мне надо к ректору заскочить минут на десять-двадцать. А ты пока с Володей посиди в машине или сходи чего-нибудь купи пожевать, замори червячка до обеда.

— Нет, дед, я тебя ждать буду. Сбегаю только в деканат, возьму бланк заявления для прописки в общежитии. Мне так ребята подсказали.

— Правильно, Дениска, ориентируешься. Давай, беги, а я постараюсь не задерживаться.

Савва Николаевич пошёл в административное здание для встречи с ректором, но того не было на месте. Начальник охраны сразу же узнал Савву Николаевича; они поздоровались, как давние друзья.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— А шефа нет и, видно, сегодня не будет. У него что-то дома случилось, он срочно выехал. Если хотите, можете ему на мобильный позвонить. У вас есть его номер?

— Да, конечно. Я так и сделаю. Но у меня к вам личная просьба. Передайте ректору вот этот пакетик, там небольшой презент: моя новая книга и приглашение на научную конференцию, которую планируем провести через три недели. Если сможете, то и вы приезжайте. Кстати, вы рыбак или охотник?

— Ни то ни другое. Некогда было такими пустяками заниматься, а сейчас учиться поздно.

— Что вы, это дело не пустячное. Отдых активный на рыбалке или на охоте заменит любой другой. Ни Египет, ни Турция, ни Багамы не сравнятся с утиной охотой. Так что приезжайте вместе, поохотимся и порыбачим, в баньке по-чёрному намоемся. Красота! Уверяю вас. Вам с вашим шефом понравится.

— Спасибо. Как скажет шеф, так и будет.

Они пожали друг другу руки и расстались.

Сидя в машине, Савва Николаевич позвонил Александру Владимировичу. Телефон долго не отвечал. «Наверное, чем-то занят», — подумал было Савва Николаевич и хотел уже отключиться, но в это время глухой, совершенно незнакомый голос хрипло спросил:

— Вам кого?

— Я, может, ошибся, извините, но я набирал номер Александра Владимировича.

— Вы не ошиблись. Я слушаю, — всё так же глухо ответил абонент.

— Александр Владимирович! Это вы?

И, не дожидаясь ответа, Савва Николаевич представился:

— Вот, хотел вас застать на работе, как договаривались. Но, видимо, у вас что-то случилось…

— Случилось, Савва Николаевич. Сын погиб…

— Извините… Мои соболезнования… — пробормотал Савва Николаевич. — Может, нужна какая-то помощь? Я к вашим услугам…

— Спасибо… Извините…

Гудки ударили в ухо Саввы Николаевича, как тугие волны от взрыва, прямо по перепонкам.

— Деда, что случилось? — увидев, как изменился в лице Савва Николаевич, спросил внук.

— Беда, брат, беда случилась у очень хорошего человека… И главное — ничем не помочь. Володя, поезжай на Большую Охту к кафе, там пообедаем. Помнишь, утром мимо проезжали, я тебе показывал?

Володя кивнул головой:

— Понятно, шеф.

— Ну, тогда трогай, — скомандовал Савва Николаевич.

Кафе было элитное, с хорошей кухней. Когда-то, в годы юности Саввы Николаевича, там размещалась отличная столовая. Новые времена породили новые формы экономики. Теперь это было кафе, где обедала большая часть руководителей среднего звена из фирм, расположенных на Охте. Зная хорошую кухню и добросовестных работников, заезжали сюда отобедать и из других районов. Вечерами в одном из помещений проходили корпоративные вечеринки с музыкой и танцами. В другом, хорошем удобном зальчике стояло с десяток столиков, где располагались ночные любители отужинать. В центре — буфет-бар для круглосуточного обслуживания.

— Вот здесь и бросим якорь.

Савва Николаевич заказал обед на двоих — внуку и водителю. Сам он, сославшись на диету, выпил чашечку капучино и съел кусочек фруктового торта. Сидя за столиком, Савва Николаевич рассеянно слушал внука. Дениска же был на седьмом небе от счастья и оглушительного успеха. Он ведь поступил в институт, где учился его знаменитый дед и куда поступить так же трудно, как сорок пять лет назад.

— Деда, чего ты такой грустный? Если твоему другу ничем нельзя помочь, то себя не казни. Может, коньячку выпьешь? Мне тут подсказали, в баре есть хороший коньяк, прямо из Крыма, наш, отечественный, говорят, не хуже армянского.

— Нет, Денис, не мой сегодня день коньяк пить. Как-нибудь в другой раз. Вот исполнится тебе восемнадцать, сдашь первую сессию, тогда коньячком отмечу. А тебе рано об этом думать…

— Да я так, к слову… Я же совсем спиртное не уважаю.

— Поживём — увидим, — философски заметил Савва Николаевич. — А чем же тогда стресс снимает нынешняя молодежь?

— Кто как. Многие ребята напитки типа тоника употребляют. Там кофеин и ещё какие-то стимуляторы есть. Я сам иногда балуюсь. Особенно когда учить нужно и чтобы не уснуть. Лучше любого кофе помогает. Правда, деда, — заметил внук, поскольку Савва Николаевич недовольно посмотрел на него.

— Ты не очень-то увлекайся этой ерундой. Сначала тоник, потом травки захочется покурить, ну, а потом кокаина понюхать, а там и до героина недалеко. Таков путь всех наркоманов. Я ещё ни одного не встречал в жизни, чтобы кто-то начинал сразу с крутых наркотиков. Так, мало-помалу, и втягиваются.

Савва Николаевич на всякий случай прочитал целую лекцию о наркомании. Володя, сидя рядом и уплетая большую порцию поджарки, закивал головой:

— Верно Николаевич говорит. Ты слушай, Денис. Помнишь, у нас молодой водитель в гараже был. Шуриком звали.

— А… Это тот, который нас однажды чуть в реку не опрокинул на дедовой «Волге»? — радостно подхватил Дениска.

— Он самый. Водитель-лихач. Оказался наркоманом.

— Как? Не похож! Такой всегда вежливый, хорошо одет, — удивился Денис. — Никогда бы не подумал.

— То-то и оно, что хорошо одет и вежливый. А мы с ним поехали перегонять новую машину из Ульяновска. Ехали за рулем по очереди, километров по четыреста. В одном месте тормознули в кафе придорожном перекусить. Смотрю, куда-то мой Шурик смылся. Я туда-сюда — нет нигде. Потом появился, весь такой веселый, как на взводе, как будто принял на грудь граммов двести. Я его за рукав: «Ну дыхни!» Он засмеялся: «Ну, ты, Володя, деревня. Чего дыхать-то? Я ж не пью». «А где, — говорю, — был?» «Да зашёл в соседний магазин, кой-чего прикупил в дорогу». И показывает пакет. Ну, думаю, ладно. Может, и не врет. Но всё же решил проверить. Говорю: «Ты мне зубы не заговаривай. Дыхни!» А он: «Да отстань ты. Не веришь, не надо». А я опять: «Дыхни, а то за руль не сядешь». Он разозлился: «На, — говорит, — нюхай!» И дыхнул во всю пасть.

— И что? — ожидая продолжения, спросил Денис.

— А ничего. Чист, как стёклышко. Я давно в завязке, Николаич знает, лет уже десять. Так что чую выпившего даже стакан пива, не то что водки. «Ладно, — говорю, — поехали. Садись за руль». Выехали на Владимирское шоссе. Шурка за рулем, я рядом на всякий случай сел. Нутром чувствую, что-то не то. А что, не пойму. В общем, на трассе меня укачало, я и стал дремать. Потом чувствую, как-то странно машину то вправо заносит, то влево. У меня всю сонливость как рукой сняло. Смотрю на спидометр — сто сорок идем, а Шурик почти спит за рулем. Я его вбок, руль в свои руки и кричу: «Снижай, сукин сын, скорость! На обочину давай, вправо!» Кое-как остановились. Я вылез и к нему, а он, сволочь, упал на руль и спит. Тут меня как током садануло. Я хвать левую руку — так и есть, свежая ранка от укола. Ну что делать? Я его на руки и на заднее сиденье уложил, а сам за руль. Всю ночь, подлец, отоспал. Видно, ширнулся и дозу перебрал. Представь себе, если бы я заснул! Разбил бы нас обоих. По возвращении я Николаичу всё как есть доложил. Сам понимаешь, людей возим, а тут — наркоман за рулем. Николаич его попытался устроить лечиться, но куда там.

— Деда, неужели нельзя от наркомании вылечиться? — Денис решил втянуть в разговор деда, видя, что тот рассеянно слушает, занятый какими-то своими невесёлыми мыслями.

— Нет, не лечится. Если сам наркоман как впрочем, и алкоголик, не захочет бросить.

— А как же реклама? Везде, даже в метро, понавешано, и все лечат. И не излечивают? Зачем обманывать людей?

— А затем, что все хотят заработать деньги. Нет, конечно, врачи научились снимать физическую зависимость — облегчают ломку и её последствия, но психическую тягу не вылечить, как бы кто не рекламировал себя. Всё это лишь попытка выдать желаемое за действительное, не более. Если хоть кто-то когда-то научится лечить наркоманию, то памятник из чистого золота ему отольёт человечество точно. Но пока все методики эффективного лечения — блеф, не больше.

— Не, Николаич, а я слышал, что церковники как-то молитвами лечат, — снова встрял в разговор Володя, уминая очередную порцию мяса.

— Это правильно, — заметил Савва Николаевич. — Слово пастыря многих может излечить, в том числе и наркоманов. Но опять же, если только они сами захотят излечиться. Без самосознания, желания освободиться от этой жуткой зависимости ничто не помогает, даже молитвы… Но верующим проще отказаться от мирских соблазнов, да и вообще весь уклад жизни в церковной общине или монастыре располагает к очищению. Беседы с Богом — это, по сути, беседы с самим собой, со своим «я». Где, как не в церкви святой, это сделать? Потому там и результат чаще хороший. Но стоит человеку уйти из этой среды, рецидив неминуем. Не нужно себя обманывать. Наркомания на сегодняшний день неизлечима. Вот тебе задачка, Денис, на будущее: найди способ лечения от этой беды — и Нобелевская премия обеспечена.

— Это точно, — не унимался шофер. — Шурик-то наш где только не лечился. Ездил куда-то в Казахстан, в Москву, к какому-то Моршаку, и все напрасно. Родители Шурика люди приличные, с положением, всё для него делали, он единственный сын! И всё без толку. Месяца два-три после лечения нормальным ходит, даже на работу устраивался, а потом за старое. Из дома всё перетаскал: сначала деньги, золото, ценные вещи, а потом телевизор, стереосистему, компьютер — всё продал. Долги за наркоту отдавал. Приехал как-то к нам в гараж, меня увидал. «Дай, Володька, полтысячи в долг. Не могу, всего колотит, а дозу не на что купить».

— И что, ты дал? — спросил Денис.

— А что делать? Дал, конечно. Ты бы его видел. Колотит всего, лицо в судороге, пена у губ… Страшно смотреть!

— Что с ним потом стало? Я что-то не помню, — спросил Савва Николаевич.

— Плохо кончилось. Умер от передозировки. А дело было так. Я отвозил труп в городской морг из нашей больницы. Дело воскресное, завхоз попросила, мол, некому больше. Я согласился. Привёз. Несём с санитарами нашего «жмурика», кладем на стол, смотрю — вроде знакомое лицо. Я и говорю санитарам: «Это же Шурик, наш бывший шофер». Читаю бирку на руке: «Неизвестный труп, обнаружен тогда-то, около Горбатого моста». Приехал в больницу, завхозу рассказал. Та звонит его родителям, а они, оказывается, уже две недели его ищут среди знакомых и в притонах. В милицию боятся звонить — посадят. Узнали, погоревали, а потом успокоились. Устали, говорят, так, что самим было впору в петлю лезть… Вот тебе и Шурик, Николаич, — закончил обед и рассказ Володя. — Спасибо за обед.

— Иди, иди… — кивнул Савва Николаевич. — Мы сейчас, следом за тобой. Вот Дениска кока-колу допьёт…

Когда Володя ушёл, Денис задал вопрос:

— Дед, ну что случилось-то? Скажи мне, не мучайся. Вижу, что тебе плохо.

— Ты знаешь, Денис, день сегодня вроде бы радостный должен быть — ты экзамен последний сдал, баллы проходные набрал, всё хорошо… А тут горе рядом. У ректора институтского, моего хорошего знакомого, погиб сын. И тоже сегодня. А я узнал случайно, когда по мобильному ему позвонил. Потерять близкого человека — самое страшное, что может быть. Мне вот самому умереть не страшно. Я много в своей жизни успел: детей вырастил, дождался, когда внук в институт поступит, кое-что в профессии после себя оставлю. Плохо, когда молодые уходят раньше времени. Непорядок это, нехорошо.

— Деда! Да не огорчайся ты так.

Внук встал, обнял деда за плечи.

— Мы у тебя живые, здоровые. Давай пойдем на выход, погуляем на свежем воздухе. Все пройдет…

— Это ты верно заметил. Sic transit gloria mundi, — несколько раз повторил про себя Савва Николаевич. — Пошли, пошли, нам пора!

И вышел вслед за внуком…

На похороны сына ректора Савва Николаевич приехал один, не предупредив никого. Узнал у начальника охраны место панихиды, дату и выехал с Володей в Питер пораньше, чтобы успеть добраться к месту до утренних пробок. Стоял август. В городе было душно, и в воздухе витала предгрозовая напряжённость. Давление в атмосфере резко повысилось, от этого ломило виски. Водители осатанело неслись в своих раскалённых саркофагах, почерневшие от солнца и городской копоти, ссохшиеся от жары, как древние египетские мумии. Они часто нарушали правила движения, постоянно выезжали на красный свет или подрезали машины. Володя чертыхался, пробираясь по этому сумасшедшему потоку машин и чокнутых водителей.

— Вот сукин сын, не дает мне повернуть налево. Встал и всё; не его место, а занял, — бормотал Володя.

Савва Николаевич не вмешивался. Он откинулся на спинку сиденья и полулёжа наблюдал за происходящим через прикрытые веки. Наконец решил посоветовать:

— А ты бери правее и встань перед ним. Он нарушает, и ты не теряйся. А то затрут питерские волки.

— Не затрут, я им не дамся.

Володя нажал на звуковой сигнал. Тот загудел, как сирена «скорой». Загородившая проезд машина дёрнулась и, отъехав вправо, освободила проезд.

— Ну вот, давно бы так, — пробормотал, улыбаясь, Володя. — Не, Николаич, мы им не дадимся. Пусть знают наших N-ских.

— Ты особенно-то не хорохорься. Питерцы не москвичи, они нахалов не любят, имей это в виду. Я ездил на «скорой» по Ленинграду больше трёх лет, знаю. Будет время, расскажу. А сейчас за Московскими воротами поворачивай направо и прямо по Лиговке до вокзала, а там разберёмся.

— Понял, шеф.

И Володя лихо свернул направо, подрезав новенькую «Ауди». Водитель «Ауди» постучал пальцем по голове. Савва Николаевич увидел этот красноречивый жест через боковое зеркало, но замечаний делать не стал. «Среди волков жить — по-волчьи выть», — подумалось ему.

Отпевание погибшего Игоря, сына ректора, проходило в скромной церквушке, затерявшейся среди громадных старых зданий в центре города. Несмотря на внешнюю скромность, внутри церковь была богато убрана старым иконостасом с позолотой. В довольно просторном зале, в центре, перед алтарём стоял гроб с телом. Вокруг толпились люди: женщины в чёрных платках, мужчины в тёмных рубашках или строгих чёрных костюмах. В изголовье гроба сидели на стульях несколько человек — близкие родственники. Среди них Савва Николаевич сразу же узнал Александра Владимировича. Он показался ему каким-то сникшим, сильно осунувшимся и даже ещё больше поседевшим, чем месяц назад, когда они виделись последний раз. Рядом с ним сидела красивая полная блондинка, вся в чёрном. Слёз у неё не было, видно, давно выплакала. Она сидела, склонив набок голову, и смотрела куда-то в пол. «Жена», — догадался Савва Николаевич. Он молча подошёл, положил четыре огромных красных розы на усыпанный цветами и венками гроб. Лица покойного почти не было видно, только острый профиль. Высокий лоб закрывала повязка с церковными вензелями.

Савва Николаевич подошёл к Александру Владимировичу и протянул руку. Тот узнал, протянул свою. Они молча поздоровались.

— Искренне соболезную вам и вашей супруге, — он поклонился жене.

Та мельком взглянула на Савву Николаевича и снова опустила голову.

— Знаю, что вашему горю невозможно помочь, но я хочу разделить его с вами.

— Спасибо вам, спасибо, что приехали, — так же тихо ответил Александр Владимирович.

Савва Николаевич постоял минут десять около гроба и вышел. В церкви было душно от бесчисленного количества горящих свечей, ладана и запахов, исходящих от собравшихся людей. И Савве Николаевичу стало плохо: замутило, перед глазами замелькали искорки — верный признак высокого давления. На свежем воздухе Савве Николаевичу стало полегче. Он зашёл на теневую сторону храма и, немного придя в себя, стал искать глазами знакомых среди людей, которые то и дело входили в церковь и выходили из неё. Знакомых не оказалось.

В это время к Савве Николаевичу подошёл человек в строгой форме полковника морской пехоты с чёрным беретом на голове.

— Савва Николаевич! Здравствуйте! Не узнаёте? — спросил военный.

Савва Николаевич не сразу признал в нём начальника охраны ректора.

— Здравствуйте, здравствуйте! Вас не узнать! Что форма делает с человеком, а?

— Это точно, — подтвердил охранник и предложил. — Давайте пройдём немного, здесь рядом скамейка есть.

Они отошли в сторону и оказались около лавочки между двумя старыми липами. Присели.

— Как всё случилось с сыном Александра Владимировича? — задал вопрос Савва Николаевич. — Я ничего не знаю. Только поймите меня правильно. Я ведь не из праздного любопытства. Просто хочу знать правду, если это не секрет.

— Да какой секрет, если об этом весь город гудит… Ну что ж, раз хотите правду, то я постараюсь рассказать то, что знаю. Вернее, то, что считаю нужным сказать, — поправился охранник. — Игорь Александрович был совладельцем довольно крупной фирмы, в которой имел контрольный пакет акций. Фирма занималась поставкой электрооборудования: от чайников до компьютеров. Сами понимаете, этот бизнес даёт большие барыши, поэтому полностью криминализован. Нет, конечно, сам Игорь Александрович никакими криминальными делами, естественно, не занимался. Он как толковый менеджер отвечал за качество привозимого оборудования и товаров. Вёл бизнес, как говорят знающие его люди, очень порядочно, без нахальства и обмана. Сеть магазинов по продаже техники росла в городе прямо на глазах. Появились, как водится, недовольные конкуренты. Предложили этот бизнес объединить, но при условии, чтобы контрольный пакет акций был у них. Игорь Александрович собрал всех работников компании и объяснил ситуацию. Решили, что негоже серьёзной фирме каких-то криминальных конкурентов бояться, и не дали добро. А те на дыбы. Как так? Давай принимать меры. Сначала сожгли головной офис на Невском, потом разгромили склад с готовой продукцией. А потом стали откровенно запугивать Игоря Александровича. Дело дошло до отца. Александр Владимирович ввёл меня в курс дела, поручил охранять Игоря, а сам вышел на связь со своим однокашником, который работает в Большом Доме на Литейном начальником отдела по борьбе с организованной преступностью. Короче говоря, тот начальник сказал примерно следующее: если хочешь, чтобы сын остался жив, пусть бросает этот чёртов бизнес. Коррупция до самых верхов. Шестёрок ловим, сажаем, а главари в чиновничьих кабинетах сидят, не подступиться. Говорили Игорю и я, и Александр Владимирович: брось всё, займись наукой. У него ведь со студенчества было такое увлечение, но потом по молодости и глупости забросил, нашлись другие занятия.

— Да-да, я знаю об этом. А что дальше? Как всё же он погиб? — Савва Николаевич недоуменно смотрел на начальника охраны. — У вас же опытные люди, связи?

— Игорь был очень упрямым. Не терпел ни охраны около себя, ни слежки за собой. Мы, конечно, пытались, как могли, отслеживать его маршруты, но попробуйте угнаться за его новеньким «Порше» в триста лошадей! Да и водил он классно. Если замечал за собой слежку, отрывался сразу же. В разговоре со мной, когда я пытался откровенно с ним объясниться, он так мне ответил. Мол, время бандитского капитализма в России прошло. А эти попытки поиграть в крутых парней — просто мелкие пакости глупых подонков; и скоро их всех переловят и посадят. А погиб он три дня назад, в день вашего прошлого приезда, под Выборгом. Ехал на растаможку партии товара на терминал в Брусничное. Не доезжая километров пятнадцать до терминала на шоссе крутой поворот есть, дорогу там ещё не выпрямили. Здесь Игоря и нашли. Его «Порше» на обочине стоит, а сам Игорь лежит на асфальте, как вроде бы его случайно машина сбила. Удар в грудь пришёлся и в голову. Следы удара напоминают бампер грузовой машины. Что было на самом деле, никто не знает. Лежащего Игоря увидели пассажиры из проходящего в Питер автобуса с туристами. Они заставили водителя остановиться. Среди них нашелся врач, который установил, что мужчина ещё жив. По мобильному позвонили в «Скорую», милицию. По визитке нашли отца, тот меня… В общем, через полтора часа мы были там. Игоря уже увезли в Выборгскую райбольницу, стали оперировать. Александр Владимирович нейрохирургов из Военно-медицинской академии вызвал. Те часа четыре за жизнь сына боролись, пока сердце окончательно не остановилось. Фээсбэшники на уши всех поставили. Арестовали десятка два подозрительных. Но пока никто ни в чём не признался. Все в один голос: не мы; мол, мы его только пугали, было дело, но не заказывали и не убивали… Тёмная история.

— Так-так, — Савва Николаевич глубоко вздохнул. — Нет виноватых. Это похоже на нашу страну. У нас никогда нет виноватых. А если нашли, то они уже умерли… Убить ни за что молодого парня! И всё шито-крыто. Я понимаю теперь Александра Владимировича, когда он мне месяц назад сказал, что людей стали мерить не умом, а деньгами. Сколько стоит человеческая порядочность? Ничего не стоит. А сколько стоит убить человека? Да штука баксов. Вот до чего дошли!

Савва Николаевич нервно вздохнул. Начальник охраны, ничего не говоря, лишь играл желваками на лице, продолжал сидеть.

— Но мы ещё своего слова не сказали, — тихо проронил Савва Николаевич. — Наше время ещё наступит, и каждый ответит за содеянное.

Начальник охраны встал, поклонился и козырнул:

— Честь имею, Савва Николаевич. Мне пора. Сейчас будут гроб выносить, нужно присмотреть за шефом, что-то он мне не нравится. Сдал сильно. Жена, та как-то выплакалась и вроде бы успокоилась. А шеф совсем сник, никакой…

Он козырнул и ушёл.

Похороны подходили к логическому концу. После коротких речей у могилы тело Игоря предали земле. Потом традиционно выпили по рюмке за помин души, оставив хрустальный стакан с водкой, покрытый куском хлеба, на свежем холмике около портрета улыбающегося молодого и жизнерадостного человека, взяли под руки обессиленную жену и самого Александра Владимировича и поехали на квартиру ректора, где их уже ждали для поминок за столом.

Кто что говорил, Савва Николаевич не помнил. Да, наверное, это было и не важно. Об умерших либо хорошо говорят, либо ничего. Александр Владимирович и его жена слушали, слабо улыбались в ответ за хорошие слова о сыне и снова ждали, что скажут другие. Так прошёл не один час. Савва Николаевич собрался уезжать и подошёл к Александру Владимировичу, чтобы попрощаться. Тот вызвался проводить его до дверей. Поцеловав руку супруги ректора, Савва Николаевич направился в прихожую.

— Давай присядем на дорожку, — предложил Александр Владимирович. — Тебе сколько езды до N-ска?

— Да часа четыре с половиной, если пробок не будет.

— А-а-а… Спасибо вам, Савва Николаевич, за то, что не оставил в моём горе, приехал…

На глаза Александра Владимировича навернулись слёзы и он отвернулся, смахивая их.

— Не уберёг сына… Это я во всём виноват, знай об этом, Савва Николаевич! Нет мне прощения!

— Да не казни себя, Александр Владимирович. Все под Богом ходим.

— Нет никакого Бога, Савва Николаевич. Никакого! Как я просил его, на коленях стоял, головой об пол бился, пока шла операция. А он отвернулся от меня. За что? Что я ему плохого сделал? Нету Бога, для меня он больше не существует. Так и знайте, Савва Николаевич. Если со мной что случится, велю даже в церковь меня не заносить. Так он меня обидел. Отнять сына! За какие-такие грехи? Почему его, не меня, жизни лишил? Вы извините, Савва Николаевич, но я умру безбожником.

— Да что вы так озлобились? Бог всегда к себе лучших призывает.

Но Александр Владимирович не дал договорить.

— Неправда, Савва Николаевич, неправда. Вы сами не понимаете, что говорите. Лучшие должны жить, а грешники должны каяться на том свете. И чем раньше, тем лучше, а не наоборот! Нет никакого Бога. Но если есть вселенский разум, во что я верю, пусть он покарает убийц моего сына.

Савва Николаевич лишь согласно кивнул.

— Пусть будет так, как вы сказали.

Тут Александр Владимирович как-то пришёл в себя. Савва Николаевич, видя, что разговор зашёл в тупик, стал прощаться:

— Пора мне ехать. Давайте я попрощаюсь с вами, — и он подал руку Александру Владимировичу.

Тот пожал протянутую руку, потом обнял Савву Николаевича и прошептал ему на ухо:

— Береги своих близких, дороже их ничего нет. Я вот не сумел…

И, отшатнувшись от Саввы Николаевича, вышёл из прихожей.

Через полгода Александр Владимирович умер прямо в самолёте, возвращаясь из очередной командировки. Савва Николаевич горько переживал смерть своего друга и после его похорон ещё долго не мог прийти в себя.

Жизнь брала своё. Савва Николаевич медленно, но верно возвращался в свой круг обязанностей на работе, со студентами, в семье. Со стороны казалось, что это всё тот же неисправимый оптимист, который работает день и ночь, отдавая всего себя людям. Но сам Савва Николаевич видел себя другими, внутренними глазами. Он стал критичнее относиться к себе, стал добрее той внутренней добротой, которую не увидеть постороннему. И от этого ему становилось спокойно на душе, и он стал спешить ещё больше делать пользы. Нет, он не отдавал деньги нищим и просящим, не делал прилюдных благотворительных поступков, не давал лишних денег и внуку Дениске… Нет, ничего этого он не позволял себе. Он лишь слушал и пытался понять всех, кто к нему обращался, а поняв — помогал чем мог, тихо и незаметно. И от этого ему становилось чуточку лучше. И он считал, что чуточку лучше становится мир, окружающий его. «Вот, если бы все так, — говорил он себе в конце дня, лёжа в постели, — сколько было бы счастливых людей». С этим и засыпал.

Но как бы ни старался Савва Николаевич, жестокий мир вокруг него лучше не становился. Иногда Савва Николаевич снова грустил и пытался найти ответ в самом себе — что он делал не так? Что привело к такой несправедливой жизни? И больше всего он жалел молодежь. Она казалась ему заложницей обид, ошибок, недоразумений между людьми. Савва Николаевич пытался анализировать себя, своё поколение, но не находил нужных ответов. Это как если бы кто-то из нынешней молодежи попытался выпить коньяк, по ошибке разлитый в бокалы для молодого вина. Ничего кроме неприятного осадка у них не возникало бы. Как и вину, каждому поколению нужно время, чтобы «выходиться».

Весна в этом году началась рано. К середине марта снег растаял, обнажив все безобразие голой земли. В скверах около скамеек лежали горы мусора: банки из-под пива, бутылки, разовые шприцы, белые тонкие иглы, использованные презервативы и ещё бог знает что. Весь этот неприглядный хлам под растаявшим снегом лежал в своеобразном художественном беспорядке. Как инсталляция, созданная безымянным автором, которой впору находиться на выставке биеннале.

Савва Николаевич прохаживался по скверу в сильном раздумье, прокручивая в мозгу сложившуюся ситуацию. Так он делал всегда, когда нужно было принимать какое-то важное решение. По давнишней привычке Савва Николаевич уходил из дома, чтобы никто его не отвлекал, и бродил где-нибудь в одиночестве: по аллее парка, набережной, или вообще уезжал за город, в поле, и там, среди цветущих трав, под пение птиц, думалось особенно легко и решения приходили как-то сами собой.

Сегодня времени выехать за город не было, поэтому по старой привычке Савва Николаевич завернул сюда, в заросший сквер, тянущийся вдоль больницы…

Все началось со вчерашнего звонка мэра города, с которым Савву Николаевича связывали давнишнее знакомство, но которое так и не переросло в дружбу. В то время, когда они познакомились, он не был мэром, а всего лишь скромным партийным работником, курирующим учреждение Саввы Николаевича. Они сошлись на одном из совещаний, и с тех пор поддерживали добрые отношения. В период перестройки волна реформаторства вынесла знакомого Саввы Николаевича на самый верх. Сначала тот стал народным депутатом, потом, когда к власти пришёл Борис Ельцин, неожиданно получил пост его представителя в области. А вскоре, выставив свою кандидатуру на должность только-только нарождавшейся новой местной власти, с оглушительным успехом выиграл выборы мэра областного центра.

Все это время Савва Николаевич лишь по телевизору и газетам следил за судьбой своего быстро делающего карьеру знакомца. Сам Савва Николаевич никогда не делал попыток хоть как-то напомнить о себе или приблизиться к большому чиновнику. Но когда у мэра появились проблемы со здоровьем, он сам вспомнил о Савве Николаевиче и пригласил к себе. И у них снова, как прежде, словно и не было перерыва, возобновились приятельские отношения.

Савва Николаевич не строил иллюзий на счет их прочности, не искал себе выгоды, он всего-навсего соблюдал неписаное правило: не лебезить и ничего не просить у власти. Лучше всего держать дистанцию. Но мэр и без этой большой власти был симпатичен Савве Николаевичу как человек, личность. Видимо, нечто аналогичное испытывал и мэр. Как бы там ни было, они периодически встречались, беседовали, пили чай или кофе, но никогда не говорили о политике или работе.

Именно поэтому звонок мэра, попросившего Савву Николаевича о встрече с одним из местных воротил крупного бизнеса, застал его врасплох. Савва Николаевич согласился, и сегодня они встретились. И вот сейчас Савва Николаевич искал ответ на предложение, последовавшее от бизнесмена. Речь, собственно, шла не о самом бизнесмене, а о его сыне. Сын сидел в колонии строго режима за разбойное нападение на инкассатора. Инкассатор в перестрелке погиб, а всем участникам нападения дали от семи до пятнадцати лет. Эдику, сыну бизнесмена, досталась «великолепная семерка». Сам бизнесмен считал, что сына подставили, но доказать ничего не смог.

Так или иначе, Эдик отбывал срок в соседней области, почти на границе с N-ской, уже полтора года. Бизнесмен установил дружеские отношения с начальником колонии, и у Эдика не было никаких проблем. С приятелем они занимали двухместную камеру. У них был свой телевизор, холодильник, какие угодно продукты. Не было лишь свободы передвижения. Колония строгого режима не позволяла отпускать «сидельцев» с территории ни за какие деньги. Внутри зоны, если есть деньги или связи, — гуляй как хочешь, Вася. Можешь «выписать» себе женщину, которая будет у тебя жить как жена или родственница пару дней, а если захочешь, то и дольше. Законы зоны многое могут разрешить, многое простить, но многое и запретить. Никогда не прощают стукачество, подхалимство, ложь, предательство. Это значит подписать себе смертный приговор, даже если ты в ладу с законниками зоны.

Обо всем этом Савва Николаевич знал если не наверняка, то догадывался. Не из воздуха же брались сюжеты фильмов новой «культурной революции», заполонившей экраны российского телевидения. Реальность оказалась куда суровей и прозаичней. Но об этом чуть позже.

Сейчас Савва Николаевич решал для себя важный вопрос: соглашаться или нет на предложение олигарха. Суть предложения состояла в том, чтобы Савва Николаевич стал личным лечащим врачом Эдика. Отец Эдика, которого звали странным и редким по нынешним временам именем Тит, Тит Валентинович Курбатов, разбогател на сделках с недвижимостью. Он относил себя к древним русским родам, пришедшим на Русь во времена Чингизхана. Не все в армии Великого Монгола были завоевателями. Часть людей обеспечивала тылы огромной армии продовольствием, оружием, одеждой и обувью. Все это нужно было производить, а для такого дела требовалось несметное количество различных материалов. Курбатовы — одни из многих, кто сделал себе карьеру на торговле материалами. Прижившись на Руси и пустив корни, они вскоре обрусели, взяв православие за свою веру и женившись на русских красавицах. В царской России Курбатовы занимались поставкой товаров к Его Императорского Величества двору, жили в Санкт-Петербурге. Революция раскидала многочисленное семейство по всему миру. Один из потомков знаменитой фамилии, сохранившейся в N-ске, работал рядовым инженером на военном заводе. Но перестройка и дух предпринимательства открыли новые перспективы. Тит Валентинович быстро пошёл в гору. Сейчас он был владельцем фактически всех крупных магазинов, рынков, оптовых баз города. Со временем он стал скупать мелкие предприятия, разорившиеся фирмы и наконец добрался до крупных заводов, став полным их владельцем, выкупив контрольные пакеты акций. В общем — олигарх местного розлива.

Все шло у него хорошо. Одна беда — сын. Упустил его в погоне за славой и деньгами. Теперь решил, что его нужно спасать любой ценой. У Эдика открылось легочное кровотечение. Отчего и почему — никто не знал. Начальник тюрьмы, Иван Харитонович Шумилин, позвонил Курбатову-старшему и попросил приехать, чтобы вместе решить проблему, свалившуюся на голову, как снег в мае. При беседе с тюремным врачом, майором Головней, ясности не прибавилось. Он осмотрел заключенного Курбатова, когда тот пожаловался на кашель с кровью, надев для важности белый халат, вооружившись фонендоскопом, которым и не вспомнить, когда пользовался, но ничего не понял. Тогда решили не рисковать и отвезти заключенного в больницу соседнего района. Договорившись с главным врачом центральной районной больницы, Головня привез Эдика на обследование. Терапевт первым делом отправил тюремного пациента на флюорографию и уже после снимка, для приличия послушав и постучав по телу Эдика, объявила:

— У него туберкулез левого легкого. Нужно срочно лечить, возможно, оперировать, но это не в моей компетенции. Нет у нас таких специалистов.

И главный врач посоветовал обратиться за консультацией к профессору Мартынову. Майор Головня позвонил отцу Эдика и доложил о ситуации.

Тит Валентинович знал, что в их городе работает известный врач, но нужды в нем у него раньше не было, поэтому не был лично знаком. Чтобы действовать наверняка, Тит Валентинович выяснил, кто имеет связь с этим чудаковатым доктором, который не берет взяток и гонораров за свои консультации. Таких людей Тит Валентинович считал опасными, поскольку никогда не знаешь, чего от них ждать. Деньги для них не самое важное, скорее даже наоборот. Поэтому и вышёл Тит Валентинович на мэра, узнав, что тот в достаточно приятельских отношениях с доктором Мартыновым.

Разговор у них состоялся непростой. Каждая из сторон исходила из принципа «не навредить». Тит Валентинович старался напирать на гуманность Саввы Николаевича. Он так прямо и сказал:

— Я понимаю вас, профессор. Вы не уважаете и, может, даже презираете людей с большими деньгами. Согласен с вами — есть за что. Но у меня сейчас особый случай. Мой сын, молодой неопытный человек, попал в дурную компанию. Девочки, вино, долги… Заставили пойти на преступление, где он был всего лишь статистом. Он никого не убивал, не насиловал, просто сидел в машине и ждал, когда кто-то к нему сядет. И должен был только довезти пассажира по известному адресу. Вот и все! Эдик даже не знал, зачем он там находился… И за это получил семь лет строгого режима. Его просто подставили… Но не это главное сейчас. Он отсидит положенный срок. Дело в том, что Эдик серьезно болен. Никто точно не знает диагноз. Считают, что-то с легкими. У него кровь пошла горлом. Он умрет, если вы не поможете. Я очень надеюсь на вашу гуманность.

Савва Николаевич не перебивал отца несчастного осужденного. Он лишь пытался понять, насколько искренним был с ним этот человек. Для себя Савва Николаевич давно сделал неутешительный вывод: чем настойчивее просьба, тем больше подвоха. С детства усвоил простую истину: когда горе — человек может лишь просить о помощи, но тихо, как бы стыдясь за тех, кому она предназначена. Нахрапистость и горе несовместимы, и в этом Савву Николаевича никто и никогда не переубедит.

— Вы говорите, что у сына пошла кровь горлом? — уточнил Савва Николаевич.

— Да, именно так, профессор.

— Скорее всего, речь может идти о туберкулезе.

— Не исключено. Такое предположение уже высказано местными врачами, они, собственно, и посоветовали обратиться к вам.

— Странно… Но я же напрямую не занимаюсь туберкулезом. Конечно, мне приходится оперировать разные случаи, в том числе и туберкулез. Но вам было бы лучше обратиться к специалистам этого профиля.

Тут Савва Николаевич вздохнул посвободнее.

— Им и карты в руки. Они имеют прямой доступ в пенитенциарные учреждения.

— Какие? — не понял Тит Валентинович.

— Тюремные, — пояснил Савва Николаевич. — За рубежом так благозвучно называют обычные колонии для заключенных.

— А-а-а, вот оно что… Только давайте, Савва Николаевич, будем откровенны. Ну нет ни там в области, ни в нашей специалиста вашего уровня. Помогите, я вас прошу как отец отца.

— Хорошо. Я подумаю.

На этом они и расстались. И сейчас, бродя среди оттаявшей грязи, Савва Николаевич почувствовал какой-то внутренний зуд, не то чтобы в руках или ногах, а как будто во всем теле, от всей этой грязи, той, что лежала огромным слоем на земле, и той, что накопилась среди людей. Его так и подмывало, как в юности, схватить метлу и лопату, все размести, свалить в яму и засыпать мерзость человеческой похоти сырой землей, чтобы сгнила и исчезла вся эта нечисть. Он даже попытался какие-то банки и пластиковые бутылки пинать ногой, закатывая их в образовавшуюся промоину в асфальте, но скоро бросил. Бесполезно. Яма слишком мала для такой кучи мусора.

«Но человек ведь это не пустая бутылка из-под пива, его не пнешь ногой. Ему надо помочь обрести себя, встать на ноги, если он упал и испачкался. Он и сам сможет очиститься, надо только первым протянуть ему руку… Да, не простит меня Господь, если я откажу отцу, когда сын в беде. И как сам буду себя чувствовать и казнить! Однозначно, помогу», — так решил для себя этот трудный вопрос Савва Николаевич. Чтобы не передумать, он быстро набрал мобильный Тита Валентиновича.

— Весь во внимании, — услышал он голос олигарха.

— Я готов помочь вашему сыну, — просто сказал Савва Николаевич в трубку.

— Спасибо, профессор. Я ваш должник на всю жизнь.

Савва Николаевич даже поморщился от слов олигарха:

— Я сейчас не об этом. Нужно не теряя времени осмотреть его. Промедление при легочном кровотечении опасно.

— Не вопрос. Вы только скажите, когда и куда за вами подъехать.

— Можете сейчас. Я в парке, около Центральной клинической больницы, в сквере у фонтана. Там рядом подъезд со стороны Никольской, подъезжайте. Я буду ждать.

— Все понял… — и голос в трубке умолк.

Савва Николаевич грустно осмотрелся вокруг и, не найдя ничего более радостного, чем голубое небо над головой, запрокинул голову и долго, как в детстве, смотрел на движущиеся в бездонной голубизне белые и чистые, как крылья ангелов, облака. У него даже закружилась голова. «Слава Богу, что там не мусорят», — подумалось ему в эту минуту. Савва Николаевич вздохнул, взял телефон и набрал номер жены.

— Да, Савва. Ты чего так рано звонишь? Я ещё вся в работе, — звонко, без предисловий отвечала в трубке жена.

— Да нет, ты работай. Я хочу тебя предупредить, что выезжаю на консультацию. Трудно сказать, когда вернусь. Могу и припоздниться. Так что добирайся сегодня до дома сама.

— Хорошо, хорошо. Ты не беспокойся. Я доеду. У меня бесплатный проездной. Только возвращайся скорее.

— Ладно.

— Целую.

— Пока.

Хлопнув крышкой мобильного, Савва Николаевич направился к выходу из парка.

Шестисотый «Мерседес» мчал на всех парах, обгоняя по пути всех подряд и наши машины, и иномарки. Два раза водитель, к изумлению гаишников, промчался на красный свет. Но погони за ними никакой не было. Кеша, молодой водитель, ас, в прошлом автогонщик, прокомментировал так:

— Пока разберут, что да как, мы будем на месте…

— И то верно, — согласился с шофером Тит Валентинович.

Савва Николаевич молча сидел на заднем сиденье, не вступая в разговор. Он лишь смотрел, как за тонированным стеклом мелькали столбы, деревушки с покосившимися домиками, автозаправки и молодые проститутки около них.

— Плечевые как перья распустили, — съязвил Кеша.

— Что? — не понял Тит Валентинович.

— Посмотрите. Как школьницы в скромных юбочках из плюша, ну прямо недотроги.

— Весна, однако, — засмеялся Тит Валентинович.

— Ну и я об этом же.

Савва Николаевич так и не понял, о чем речь, и переспросил:

— Извините, вы это о ком?

— Да вот о девчонках на заправках. Шлюхи дорожные.

— А-а-а. А почему плечевые? — уточнил Савва Николаевич.

— А потому, что когда садятся в кабину дальнобойщика, засыпают на плече, — захохотал Кеша.

— Понятно.

Савва Николаевич снова замолчал.

Доехали быстро, где-то за два с половиной часа почти двести пятьдесят километров. Джип остался у въезда в колонию.

Серые бетонные стены, опоясанные колючей проволокой, совершенно не гармонирующей с живой природой. Яркая, после снежной зимы, зелень молодых мохнатых сосен с набухшими фиолетовыми шишечками, первые желтые цветки будущих одуванчиков настраивали на тихое земное существование. Скоро, совсем скоро разольются после зимней спячки лесные реки и озера, зашумит молодая листва деревьев, распустятся бутоны сон-травы, а в белых черемуховых зарослях запоют соловьи…

От всей этой благости не осталось и следа в мыслях Саввы Николаевича, когда железные ворота со скрежетом стали разъезжаться в разные стороны, а офицер охраны привычным жестом протянул руку в открытую дверь машины:

— Паспорта попрошу.

Собрав паспорта и сверив фотографии с личностями сидящих в машине, офицер кивнул головой:

— Проезжайте!

Во дворе колонии около офицерского здания их уже ждал начальник учреждения подполковник Шумилин. Он пригласил всех к себе в кабинет, и они дружной стайкой один за другим прошли в святая святых любой колонии — кабинет начальника.

Чтобы описать внутреннее убранство кабинета, потребуется не один десяток страниц, но главное останется в памяти любого посетителя — их похожесть. При всей разнице в обстановке, кабинеты всех начальников объединяет не только сходство мебели, изготовленной, как правило, руками талантливых умельцев учреждений, отбывающих свой срок, а скорее духом, витавшим в таких кабинетах. Савве Николаевичу живо представилась картина просителей, побывавших в этих стенах. Вот плачут по своим чадам мамы и бабушки, прося о снисхождении и встрече. Вот стоит на коленях молодая женщина, готовая даже отдаться за встречу с любимым. Суровые отцы мнутся с ноги на ногу, не зная с чего начать, молодые «новые русские», предлагающие деньги и разные блага, чтобы их подопечные ни в чем не нуждались. Заходят сюда и солидные люди. «Вроде нынешних», — усмехнулся про себя Савва Николаевич. «Интересно, а какой получится разговор у нас?»

— Спасибо, Иван Харитонович, что откликнулся на мою просьбу… Я этого не забуду. Вот, познакомьтесь, — Тит Валентинович показал на Савву Николаевича. — Профессор Мартынов. Савва Николаевич согласился посмотреть Эдика.

Начальник колонии и доктор кивнули друг другу и пожали руки.

— Давайте не будем терять времени, Иван Харитонович. Распорядитесь, чтобы доктора проводили вместе со мной к Эдику.

— Конечно, конечно. Я сейчас приглашу майора Головню, он введет профессора в курс дела.

Нажав на кнопку внутренней селекторной связи, начальник коротко бросил:

— Головню ко мне.

И отключился.

Через секунду, словно он стоял за дверью кабинета, постучавшись вошёл человек в мятой форме с майорскими погонами на плечах.

— Прибыл по вашему приказанию! — лениво двинув рукой в направлении фуражки, пробормотал майор.

— Ты вот что, бери этих двух господ и отведи к себе в медсанчасть. Туда же подойдет Эдик Курбатов. Профессор осмотрит, ну и даст указания, как действовать дальше. Выполняй!

— Есть! — только и ответил Головня. — Пойдемте со мной.

Он открыл дверь кабинета, вышел, придерживая её рукой. Савва Николаевич оправился следом за майором, а Тит Валентинович немного задержался поговорить с начальником колонии. Через какое-то время Тит Валентинович догнал их:

— Веди, майор, только побыстрее. Времени у нас в обрез.

Выйдя из административного здания и пройдя КПП, где за спиной сначала гудели, а потом оглушительно щелкали электрические замки, они пришли на территорию зоны…

Внутреннее ограждение из колючей проволоки напомнило Савве Николаевичу картину концлагерей из киношной хроники. Ничего не менялось в этой системе, разве что состав сидящих бедолаг.

— Пойдемте ко мне, вон туда, прямо, — показал майор Головня рукой на длинный двухэтажный барак из серого силикатного кирпича, где вместо обычных окон виднелись ржавые решетки. В мрачном коридоре, выкрашенном в темно-зеленый цвет, дневальный из числа заключенных проворно распахнул дверь. Серый хлопчатобумажный костюм зека состоял из пиджака и брюк, обут он был в тяжелые ботинки на толстой подошве, на голове такая же серая шапка с козырьком. Обнажив в улыбке гнилые зубы, он ловко прикрыл дверь за вошедшими и снова тупо уставился в стену, где висел режим работы медсанчасти.

— Сейчас сюда Курбатова приведут из первого отряда. Отправь прямо в мой кабинет.

— Понял, гражданин начальник. Будет сделано! — ответил тот неожиданным молодым тенорком.

— Сколько лет дежурному? — не удержавшись, спросил Савва Николаевич у майора Головни.

— Да молодой он ещё, лет девятнадцать, не больше. Сейчас не помню. Молодняк сидит, — подытожил короткий разговор майор. — Когда начинал служить, а это лет тридцать назад было, на Северах молодняка почти не было, один-два в поле зрения, а так сплошь и рядом «старики», по нескольку ходок в зону, со стажем, своими привычками и законами. А сейчас все перемешалось: никакого тебе уважения, приличия… Молодые зеки беспредел чинят, «старики» почти все вымерли, вот и некому их ну путь истинный наставить. А наше воспитание для них — плюнуть и растереть.

Майор Головня покрутил головой и, найдя стул, подвинул его профессору.

— Садитесь. А вы, Тит Валентинович, вот сюда, на мое место.

И он посадил гостя за свой стол, где стоял самодельный стул в виде царского трона, с обитыми цветной тканью сиденьем и подлокотниками.

— Да нет, с дороги постоять хочется, насиделся в машине, — ответил Тит Валентинович.

Савва Николаевич, разглядывая обстановку кабинета, к своему удивлению отметил, что и кабинет начальника медсанчасти как две капли воды похож на кабинет начальника колонии, только в уменьшенном варианте, как говорят в народе — «те же щи, но пожиже». Когда-то давно родилось, а потом застыло своеобразное искусство быта тюремных обителей. Если бы не телефон, стоящий на полке, и телевизор в углу, то возникало ощущение, что в этом кабинете только что побывал Петр I после допроса своего сына Алексея.

Из медицинских принадлежностей здесь был фонендоскоп, повешенный почему-то на спинку стула, и бело-серый неглаженый медицинский халат.

Пока Савва Николаевич размышлял о превратностях судеб людей, попавших в колонию, дверь кабинета отворилась и без стука вошли двое: охранник и молодой человек в дорогом спортивном костюме. Охранник молча остановился у дверей, а молодой человек, пробормотав что-то вроде «привет всем», зашагал мимо всех прямо к креслу, где уже сидел Тит Валентинович. Тот торопливо встал. Парень протянул руку и они поздоровались.

— Давно здесь? — первым делом спросил парень.

— Да нет, сынок, только подъехали, — ответил Тит Валентинович и, показывая на Савву Николаевича, продолжил. — Знакомься. Доктор наук, профессор, осмотрит тебя, даст рекомендации и, возможно, будет тебя лечить. Не возражаешь?

— Нет, мне все равно, кто будет лечить, лишь бы помогло.

— Я надеюсь, что Савва Николаевич тот, кто поможет тебе.

Савва Николаевич понял, что ему пора переходить к делу.

— Я попрошу вас всех покинуть кабинет, если это возможно. Мне нужно осмотреть пациента.

— Нет проблем.

Тит Валентинович направился к выходу.

— А доктор Головня? — Тит Валентинович вопросительно посмотрел на Савву Николаевича.

— Нет, нет, пусть выйдут все. Я должен побеседовать с больным приватно…

Майор Головня, ни слова не говоря, надел фуражку и молча вышёл вслед за Титом Валентиновичем, ещё раньше выпустив за дверь охранника.

Оставшись один на один с пациентом, Савва Николаевич наконец сел за стол и предложил сесть молодому человеку на табурет рядом с собой. Тот послушно сел.

— Ну что ж, давайте я с вами побеседую, а потом осмотрю. Не возражаете?

— Что, раздеваться?

— Нет, пока не надо. Расскажите, как случилось, что вы заболели? И поподробнее.

— Да никак. Особенного ничего не было. Неделю назад Муха будит меня утром, говорит, мол, вставай, а я не могу. Слабость во всем теле…

— Кто такой Муха? — уточник Савва Николаевич.

— А это сосед по комнате. Мухин Витька. Мы с ним на пару живем, — пояснил молодой человек.

— А вас как зовут? — осведомился Савва Николаевич только лишь для того, чтобы поддержать тлеющую между ними связь.

Это как огонь, который никак не может заняться в дымном костре, сложенном наскоро из сырых дров, подожженных спичкой. Огонек где-то едва тлеет внутри костра, пуская едкий дым. Потом вспыхнет на какую-то секунду, если вдруг попадется сухой стебелек, и снова пропадет, спрятавшись вглубь в поисках сухого материала. Если такой костер не раздувать, то он погаснет.

Так и разговор с молодыми людьми: видимость есть, а результат нулевой.

— Зовут меня Эдик. А вас? Я не понял, когда отец о вас говорил.

— Савва Николаевич.

— А-а-а.

— Так, значит, утром вы, Эдик, не смогли встать. А потом что случилось?

— Муха… Витька, — поправился Эдик, — сказал дневальному, тот вызвал дежурного фельдшера. Пришёл Косорукий…

— Почему косорукий? Плохо что-то делает?

— Да можно сказать и так. У него фамилия Косоруцкий. Так вот он пришел, сунул мне градусник под мышку, а у меня температура ниже нормы.

— Сколько? — уточнил Савва Николаевич.

— Да он сказал, что 35 градусов. Мол, нечего прикидываться, вставай и иди на завтрак со всеми. А мне и не встать. Ну, послал я его куда следует, попросил Муху начальнику колонии сказать, что я заболел и чтобы он попросил отца приехать. Только тогда все забегали. Майор этот, Головешка, сам пришел. Давление измерил. Низкое, говорит, а отсюда, мол, у меня и слабость. К вечеру у меня, наоборот, температура до сорока поднялась, трясло так, что на койке подпрыгивал. А потом как холодный душ принял, замерз весь, не согреться. Муха свое одеяло на меня накинул, ничего не помогает. Мне таблетки сначала давали, а потом уколы ставить стали.

— Какие уколы? — попытался выяснить Савва Николаевич.

— Да у них лекарство одно — пенициллин, других нет. Полегчало после уколов. Так дней пять пролечили, вроде бы все и отошло. Аппетит появился, я стал с койки вставать. И тут вдруг кашель появился, стала мокрота выходить, запах гнилой какой-то… А потом вроде бы поутихло все. Но дня два назад кровь в слюне появилась. Я Головешке говорю: кровью харкаю, наверное, туберкулез. А тот — нет, не может быть, ты с тубиками не контачишь. Тут, мол, что-то другое. Короче, повезли меня в местную больницу. Врачиха посмотрела и сказала — больше данных за туберкулез. Рентген сделали, говорит, дырка у меня в легких. Ну тут бате начальник колонии позвонил. Вот и все…

— Хорошо, Эдик. Я теперь многое узнал о вашем заболевании.

— Это как же? Вы меня ещё не смотрели, — удивился Эдик.

— Не смотрел, но внимательно слушал. А теперь давайте раздевайтесь. Буду вас смотреть и слушать.

Осмотрев, послушав больного, Савва Николаевич нашёл подтверждение своих предположений. Пациент перенес острую пневмонию, осложненную абсцессом легкого.

— Доктор, что у меня? Жить буду? — с нескрываемым беспокойством задал вопрос Эдик, надевая свой дорогой спортивный костюм.

Савва Николаевич смотрел на худенькое тело этого молодого парня, волею судьбы оказавшегося в местах лишения свободы, но так и не смирившегося с этим фактом. Ведь Эдик вырос в обеспеченной семье, где отец делал все, чтобы никто ни в чем не нуждался. И тогда, когда у власти стояли коммуняги, как их теперь называют, и потом, когда началась вакханалия в обществе: отверженные стали у власти, а бывшие властители либо перебежали к новым хозяевам, открещиваясь от своих убеждений, либо уходили в никуда, не понимая, как могло случиться, что восемнадцатимиллионная армия коммунистов распалась, как карточный домик. Такое потрясение многие по-настоящему убежденные сторонники коммунизма не могли перенести, они или запивали, или уходили из жизни, наложив на себя руки.

Эдика не слишком заботила политика и весь этот хаос, вдруг разверзнувшийся вокруг, он не воспринимал серьезно. Он лишь как молодой листок, оторвавшийся от родной ветки, закружился в бешеном вихре перемен. Эдик не мог понять, куда подевались пионеры в красных галстуках, девчонки с белыми бантиками, в белых фартучках, почему пропало любимое мороженое «Эскимо»… Но зато появились ларьки, где предлагали пиво в импортных банках, водку в таком количестве и таком ассортименте, что от ярких этикеток рябило в глазах. Но самое главное, в ларьках появилась вожделенная жвачка. И образ вечно жующего белозубого американца стал реальностью. Только не ленись: покупай и жуй!..

И ещё одно «чудо» принесла перестройка. Наконец-то появилась туалетная бумага. Рулоны туалетной бумаги вперемешку со «Сникерсами» лежали на витринах всех ларьков и магазинов. Чудо произошло, весь мир товаров ринулся в Россию, только успевай разворачиваться и потреблять.

И Эдик, и его сверстники, опьяненные воздухом свободы, вседозволенности, опутанные «идеологией туалетной бумаги», потребительства, «Сникерсов», прокладок и жвачки, пива и кока-колы, возомнили себя если не избранными, то уж точно новыми людьми нового времени. Им казалось, что прошлая жизнь осталась где-то там, в далеком сне разума, и все, что их ждет — это только прекрасное, совершенно феерическое будущее, где все будет о’кей.

Но жизнь оказалась куда прозаичнее и суровее. И первый же шаг Эдика оказался роковым. Он попал сюда, за колючую проволоку, и свобода, «Сникерсы», доступные девочки и праздничная кутерьма проходят теперь без него. Это оказалось для Эдика шоком. Он так и не понял, почему он вместо новой жизни попал не на обложку журнала, а сюда, в свинарник с парашей. Отец как мог успокаивал его:

— Ничего, все в молодости делают ошибки, и ты не исключение, к этому нужно относиться философски. Сегодня в тюрьме — завтра на вершинах власти.

И приводил примеры, яркие и доходчивые:

— Вот вчерашний вор и преступник сегодня советник в правительстве. А сколько их в бизнесе и местной власти — не счесть. Так что не ты один страдаешь за издержки нового строя. Надо перетерпеть, набраться опыта. В конце концов, тебе надо учиться. Сейчас такая возможность есть, не для всех, конечно, но для тех, кто хочет и имеет деньги — пожалуйста, учись хоть в самом престижном вузе. Кстати, это действительно хорошая идея. Ты хочешь учиться в институте? Я устрою.

— Как это? — не понял отца Эдик.

— Очень просто. Ты пишешь заявление в институт. В какой хочешь?

— Да я не думал…

— Подумай.

— Хорошо.

— Надумаешь, я решу проблему поступления и учебы.

Так Эдик стал студентом-заочником в Московском гуманитарном университете. Учеба как-то отвлекала Эдика. Сначала ему учиться очень не хотелось. Но скука, безделье, полная изоляция волей-неволей толкали его к учебе. Постепенно Эдик втянулся в процесс обучения, и ему даже стало интересно. Он с нетерпением ждал очередного перечня вопросов и задач, присылаемых из университета.

Сосед по камере, Витька Мухин, сначала прикалывался, дразнил Эдика пай-мальчиком, но постепенно и он втянулся в решение задач и тестов. Вдвоем им стало учиться куда интереснее и веселей. Всего этого, естественно, Савва Николаевич пока не знал, но видел, что, при всей похожести зеков, перед ним сейчас сидел не совсем обычный сиделец, и не только потому, что он был сыном продвинутого отца, сколотившего огромное состояние за считанные годы, но и потому, что понимал свою исключительность.

— Дело в том, что ваше здоровье в опасности. Предварительно могу сказать, что проблема с легкими непростая. Что касается диагноза «туберкулез», то я его пока не исключаю, но думаю, что здесь скорее всего другое заболевание. Возможно, что абсцесс легкого. Мне сейчас привезут рентгеновские снимки из местной больницы, я их посмотрю и окончательно определюсь.

— Чем это угрожает?

— Абсцесс — это и есть та дырка в легких, о которой вам уже говорила врач. Нужно её или «вырезать» хирургическим путем, или постараться закрыть терапевтическими методами, иначе может случиться сильное кровотечение.

— А что для этого нужно?

— Нужны условия, которые, к сожалению, здесь ограничены. Точнее, операцию в здешних условиях не провести, нет оборудования и, собственно, операционной тоже нет. В местной больничке, насколько мне известно, такие условия есть, хотя и не идеальные. Но вопрос, разрешать вам там оперироваться, не в моей компетенции. Я могу рискнуть и сделать операцию там, но решать этот вопрос не мне, а вам с отцом и руководству учреждения.

— Понятно.

Эдик оделся и посмотрел доктору прямо в глаза.

— Можно еще спросить?

— Спрашивайте.

— Без операции возможно вылечить мою болезнь?

— Конечно, можно, но это потребует больше времени и всегда есть риск возобновления кровотечения. А это очень и очень опасно…

— Ну со временем у меня дефицита нет, четыре года впереди… Кровотечение, говорите, может начаться? А что можно сделать, чтобы оно не началось?

— Методов борьбы с легочным кровотечением много, но не все они одинаково эффективны. Самый надежный способ — операция. А так… Впрочем, есть ещё один метод в запасе — подкачка воздуха в плевру, что создаст воздушную подушку, которая сдавит дырку в легком. Старый, но забытый способ борьбы с легочным кровотечением у туберкулезных больных. Меня ему научил один сельский врач-фтизиатр еще в молодости. Способ так и называется — поддувание. Можно прямо в плевру поддувать, а можно в брюшную полость…

— Во, во. Я согласен, профессор. Давайте, поддувайте сколько надо, я вытерплю. А на операцию я еще не готов. Давайте подождем…

— Хорошо. Но только, Эдуард, вы не забыли, что это предварительный диагноз? Мне нужно ещё кое-что уточнить по вашему заболеванию. Только тогда можно будет говорить об окончательном решении вопроса с лечением.

— А как много времени это займет?

Савва Николаевич посмотрел на часы.

— Сейчас уже вечер. Если рентгеновские снимки здесь, я определюсь быстро, сегодня же.

Выйдя за дверь, Савва Николаевич попросил дежурившего у входа охранника позвать майора Головню. Тот вскоре пришёл вместе с Титом Валентиновичем.

— Ну что, профессор, с моим сыном? Какое ваше мнение? — на ходу задал вопрос Тит Валентинович.

— Точно скажу, когда посмотрю снимки. Они здесь, у вас? — обратился Савва Николаевич к майору.

— Кажется, мы их забирали из ЦРБ…

— Да у тебя, майор, точно! Ты же их в папку себе положил… — перехватил разговор Тит Валентинович.

— Верно, верно. У меня должны быть.

Майор стал выдвигать ящики стола и наконец в одном из них нашёл свежий пакет со снимками.

— Вот они.

Майор Головня подал пакет Савве Николаевичу.

— А негатоскоп у вас имеется? — спросил тот.

— Чего нет, того нет.

— Тогда мне нужно хотя бы хорошо освещённое окно, — сказал Савва Николаевич, вынимая два чёрных листа рентгенограммы и вскидывая один из них на тусклый свет люстры, висящей под потолком кабинета.

— Ничего толком не видно…

— Давайте в соседней комнате посмотрим. Там у нас процедурная, свет поярче и окно есть, — предложил майор.

— Хорошо, ведите, — согласился Савва Николаевич.

Пройдя через коридор, они с майором зашли в соседний кабинет, который действительно напоминал нечто похожее на медицинский. Пахло спиртом, хлоркой и ещё какими-то сугубо медицинскими запахами. На столиках, покрытых желтыми от автоклавирования простынями, стояли банки со стерильными салфетками и бельем, банки с дезраствором, из которых торчали инструменты для обработки ран. Молоденькая медсестра с красивым личиком, закрытым марлевой повязкой, стрельнув глазами на незнакомого человека, продолжала перебирать тампоны на соседнем столике.

— Лена, включи лампы дневного света на всю катушку, — отдал распоряжение майор.

Лена с удивлением повернула голову в сторону майора и с недоумением посмотрела на него.

— Я говорю включи свет поярче! Доктор снимки смотреть будет! — раздраженный несообразительностью медсестрички, закричал майор.

Лена так же молча встала и, подойдя к боковой стенке, щелкнула выключателями. Свет с треском и шумом зажегся во всех лампах синеватыми неоновыми огоньками.

— Ну вот, теперь другое дело. Прошу, профессор, — показал майор рукой на яркое пятно засветившихся под потолком ламп.

Савва Николаевич один за другим вскидывал снимки к свету и внимательно их просмотрел.

— Что у него? — не удержался майор от вопроса.

— То, что я и предполагал — абсцесс.

— Что будем делать?

— Лечить, что же ещё.

— Где?!

— А что, есть варианты? — вопросом на вопрос ответил Савва Николаевич.

Майор помотал головой.

— Если оперировать, то только в Питере, в больнице имени Гааза.

— На гражданке не разрешат…

— У меня есть предложение. Не оперировать, а поддуть, — как бы соглашаясь с майором Головней, высказал свою мысль Савва Николаевич.

— Как поддуть? — не понял Головня.

— Очень просто. Закачать воздух в плевральную полость и сжать абсцесс, чтобы быстрее заживал. Так лечат туберкулез. Риск кровотечения становится меньше, но другого выхода, кроме операции, я не знаю.

Савва Николаевич ещё раз вскинул снимок.

— Вот смотрите, майор. Видите полость с уровнем жидкости? Это и есть абсцесс. Он образовался на месте пневмонического инфильтрата. Вот сюда, — он ткнул пальцем на плевральную щель внизу снимка, — мы закачаем с помощью аппарата искусственного пневмоторакса воздух, двести-триста миллилитров. Он позволит сжать полость и начнется процесс репарации, края приблизятся друг к другу и пойдет заживление.

Савва Николаевич закончил объяснение.

— Идея хорошая. А где взять этот самый аппарат?

— Надо срочно найти. Звони местным фтизиатрам, у них он должен быть.

— Пойдемте, отцу Эдуарда скажете. А то он, может, ещё и не согласится, — предупредительно ответил майор.

Однако Тит Валентинович, как только услышал про возможность лечиться поддуванием, сразу согласился.

— Операция никуда не убежит, нужно попробовать сначала другие способы, — сказал он и благословил. — Давайте, Савва Николаевич. А ты вот что, майор, когда звонить будешь насчет аппарата, скажи, что мы хорошо заплатим, в принципе любую сумму. Ну давай, давай, где у тебя телефон? Звони.

— Здесь у меня только внутренняя связь, а междугородняя у шефа или дежурного.

— Да… Действительно богадельня. Нет телефонной связи с миром! Как вы тут работаете? Называй телефонный номер, я по мобильному позвоню.

Вскоре после нескольких попыток удалось выйти на квартиру главного врача местного туберкулезного санатория «Сосновая Роща». Тот быстро все понял и разрешил приехать и забрать аппарат, только попросил оставить расписку и деньги за амортизацию.

Савва Николаевич отозвал Тита Валентиновича в сторону.

— Тут проблема есть. Нужно, во-первых, чтобы кто-то знал, как делается поддувание. Я видеть-то видел, но никогда сам этим не занимался. А во-вторых, нужна гарантия, что аппарат исправен.

— Верно, профессор. Что предлагаете?

— Поедемте в санаторий, и на месте кто-то из докторов пусть все покажет и проинструктирует. И хорошо бы сделать это сегодня. Хотя и время позднее, но нужно спешить. У Эдика пока есть желание и самочувствие позволяет. Что будет завтра, нельзя предугадать. Абсцесс есть абсцесс. Он как пороховая бочка в легких с зажженным фитилем. Когда грохнет неизвестно, все зависит от длины фитиля…

— Тогда поехали, чего медлить?

Тит Валентинович передал телефон Головне. — Звони еще раз главврачу санатория, что мы выехали и скоро будем у него. Пусть приготовит аппарат и человека, который бы показал, как им пользоваться.

Через несколько минут чёрный джип, набирая скорость, вырвался из стен учреждения и, сделав крутой разворот влево, помчался по проселочной дороге в «Сосновую Рощу». Дорога была грунтовая, но хорошо отгрейдированная, машина легко пролетела двадцать пять километров за какие-то считанные минуты.

В вечерних сумерках санаторий показался большим темным кораблем с тускло горящими окнами-иллюминаторами. Увидев одиноко шагающего по дорожке человека, водитель джипа резко остановился.

— Где тут у вас начальство располагается? — спросил он через приоткрытое стекло.

— Начальство давно дома, а дежурный врач вон там, — и человек показал на корабль-призрак и светящееся тусклое окно, — на втором этаже. Вход с той стороны.

Машина вновь рванула с места.

— Звони, звони главному, кто тут что показывать будет? — толкнул в бок майора Головню Тит Валентинович, передавая ему телефон.

— Да и неудобно ещё раз звонить… — промямлил майор.

— Неудобно! А деньги драть удобно? — обозлился Тит Валентинович.

— Но вы же от чистого сердца…

— От чистого, от чистого…

Тит Валентинович хотел сказать что-то ещё, но машина вновь затормозила и встала.

— Приехали, Тит Валентинович, — отрапортовал шофер. — Проверить безопасность?

— Не стоит. Кто в этой дыре может на нас напасть? Разве что пьяный тубик, говорят, они сильно зашибают… От такого как-нибудь сам отобьюсь.

Вышли из машины трое: Савва Николаевич, майор Головня и Тит Валентинович.

— Темнота — хоть глаз выколи, — пробормотал майор.

— Да уж, это не то что у тебя в кабинете, — съязвил Тит Валентинович.

Савва Николаевич даже рассмеялся про себя шутке олигарха. «А все же они не такие уж и дураки с растопыренными пальцами, как о них пишут», — подумал он.

На втором этаже в ординаторской их ждали. Главный врач, немолодой человек лет шестидесяти, седовласый, с короткой стрижкой, в очках и мятом халате, представился:

— Арсений Трофимович Морозов.

Он тут же показал рукой на дежурного доктора. Это была женщина, под стать ему по возрасту, но с хорошо уложенной прической крашеных чёрных волос и опрятно одетая.

— Полина Матвеевна Шубина, врач-фтизиатр с большим стажем. Она покажет, как пользоваться аппаратом, как и на что нажимать. Кстати, вот и он сам.

Арсений Трофимович подошёл к столу, где на деревянном постаменте стоял небольшой прибор с двумя стеклянными колбами и резиновыми шлангами.

— Полина Матвеевна, покажите, как работает аппарат. — попросил главный врач. — Кстати, кто будет на нем работать? — обратился он к гостям.

— Я, — Савва Николаевич слегка поднял руку.

— Ну вот и хорошо. Вы оставайтесь с Полиной Матвеевной, она вам все покажет и расскажет, а мы тогда пройдем ко мне в кабинет, оформим документы на аренду аппарата…

Арсений Трофимович развернулся и вышел. За ним последовал майор Головня и Тит Валентинович.

Полина Матвеевна оказалась действительно толковым доктором. Она быстро все рассказала, а главное — продемонстрировала, как и куда качается воздух.

— Игла для аппарата платиновая, её достаточно обработать 96-процентным спиртом, и она снова готова к употреблению, — говорила она. — Сейчас такие аппараты уже не выпускают, да и вообще коллапсотерапия не в почете. Лечим в основном таблетками. Четыре-пять препаратов даем, а толку мало. Раньше было как-то попроще. Препарат был один, стрептомицин, это уж потом появился ПАСК и все остальное. На поддувании и вели больных. Если бы не поддувание, половина туберкулезных больных перемерла бы. А так ничего, вылечивали. Многие и сейчас живы.

— Это точно, — согласился Савва Николаевич. — Пришлось в молодости столкнуться в вашими пациентами.

Полина Матвеевна присела рядом с аппаратом на кушетку.

— Своими руками тысячи больных пропустила через этот аппарат. Так что, можно сказать, саму историю вам в руки вручаю. Надо же! Пригодился. А вы для каких целей его берете? — осторожно поинтересовалась доктор.

— Да для тех же, что и вы — для поддувания. Полость нужно закрыть. Пациент, правда, особенный, в заключении. Поэтому привозить к вам не можем. Вот и понадобился сам аппарат. Вы не волнуйтесь, мы его вам обязательно вернем, как только пролечим в целости и сохранности. Думаю, что через две-три недели.

— Нет, коллега, так быстро не бывает. Мы в свое время по два-три месяца на поддувании держали.

— Так то с туберкулезом? Но тут особый случай. У больного абсцесс, а не туберкулезная каверна.

— Абсцесс? — удивленно вскинула брови Полина Матвеевна. — В первый раз слышу, чтобы поддуванием лечили таких больных. Ну, вам виднее. Раз беретесь — то Бог вам в помощь.

— Спасибо.

Быстро упаковав прибор в коробку, Савва Николаевич вышел в коридор. Там его уже ждали.

— Ну что, ничего не забыли? Иголку взяли? — спросил главный врач.

— Спасибо, забрали, — за всех ответил Савва Николаевич.

— Ну тогда счастливого пути.

Они попрощались и так же стремительно уехали обратно. Ночью Савва Николаевич наложил Эдику пневмоторакс в тюремном медпункте. Операция прошла успешно.

Пасха в этом году выдалась ранней, в первой декаде апреля. Вербы вокруг периметра зоны, выросшие вместо срубленных сосен, засеребрились нежным пухом ещё в конце марта, к Вербному воскресенью. Снег давно стаял, на зоне было сухо и пыльно.

В тюремной церквушке, выстроенной самими заключенными из точеных бревен и украшенной самодельными иконами, Эдик стоял на утренней молитве. Отец Никандр, бывший учитель физики и математики, в миру Николай Иванович Чадаев, монотонным, но хорошо поставленным голосом читал молитву во славу Христа Спасителя. Не вникая в суть молитвы, но подчиняясь её завораживающей, убаюкивающей музыке, Эдик мысленно унесся далеко от этих мест, в свой родной дом, к матери, к его любимым домашним котлетам, которые так приготовить могла только она. К их тихой спокойной обстановке в большой богато убранной квартире, к дивану, на котором он любил отдыхать с включенным телевизором и наушниками от плеера, где гремела будоражащая душу музыка. Потом вспомнился вечер в кафе, где Эдик со своей девчонкой, обнявшись, потягивают джин с тоником. Кругом музыка, до боли в ушах, шум, пляска нанюхавшихся кокаина девчонок и парней. «Как давно это было и как нереально», — подумалось Эдику, словно все это было и не с ним, а с кем-то другим.

В Бога Эдик не верил, но в церковь ходил. Отец сказал, что он крещён и обязан соблюдать правила, ходить на службу хотя бы изредка и обязательно ставить свечи за свое здоровье и своих близких, а также за упокой его бабушки и дедушки. Бабушка Тася и дедушка Саша умерли давно, почти один за другим. Эдик их плохо помнил, но завет отца не забывал и, когда заходил в церковь, всегда ставил свечи и за здравие, и за упокой.

И хотя веру в Бога Эдик считал почти дурью, в церкви ему нравилось: тишина, покой, никто никуда не рвется… Чёрные лики святых ему казались такими же неестественными, как слово «смерть». Он, конечно, понимал, что рано или поздно он умрет, но верить в этой сейчас не хотелось. Как и в то, что эти скорбные люди на досках когда-то жили и творили благие дела. Он верил в деньги, их могущество. Именно деньги в его понимании были мерилом всему: красивой одежде, машинам, девчонкам… Если есть деньги — есть все остальное. Этот лозунг для него, Эдика Курбатова, был основным двигателем жизни.

Но случилось так, что деньги не только его не выручили, но даже подвели. Он оказался здесь. Это сильно пошатнуло веру Эдика в деньги, и он впервые, находясь в зоне, понял их призрачность в жизни. Вот взять этого чудаковатого профессора, Савву Николаевича, лечит его совершенно бесплатно. Отец сказал, что он наотрез отказался от оплаты. Дескать, делает это из гуманных соображений. «Гуманизм… Никогда бы не подумал, что сам с ним столкнусь», — подумалось Эдику. И он тихо сам себе улыбнулся.

Надо же, Эдик впервые в жизни что-то получает для себя бесплатно, как гуманитарную помощь. И это он, сын олигарха! Нет, что-то здесь не так. А что? Сегодня профессор обещался приехать. Хоть и воскресенье и праздничный день, но все равно приедет. Эдик в этом не сомневался. Другие дни недели у профессора заняты: работа, операции, лекции, студенты… «И что же он хочет доказать, вылечив меня? Что он выше меня? Точнее, значимее меня, моего отца, его денег? Не слабо! Но ведь деньги ему все же нужны. Хотя бы для того, чтобы хорошо одеваться, иметь приличную машину, да и вообще соответствовать. Профессор все же, а одет так, что не скажешь, кто он такой… Да, тут не все так просто. Надо с ним поговорить, узнать, может он чего-то другого хочет, власти, повышение в должности… Отец вполне мог бы и это устроить. Он теперь много чего может. Говорит, что съездит в Москву и добьется моей амнистии. Ну да ладно, это как получится. А сейчас главное со здоровьем разобраться и побыстрее».

После поддувания дело, кажется, пошло на лад. Кашель совсем пропал, слабость ушла и, главное, аппетит появился. Он съел бы сейчас аж целого барана за раз. Молодчага профессор! Недавно Эдик прочитал в энциклопедии, что без операции абсцесс не лечится. А он умудрился. За это озолотить его надо. А он, чудак, денег не берет, ни копейки. Ерунда какая-то!

Так в раздумьях провел всю молитву Эдик Курбатов, сын богатого человека, по сути новый русский, но временно находящийся в строгой изоляции от общества. А может, это и правильно? Сидит же самый когда-то богатый и влиятельный олигарх страны Миша Ходорковский, где-то в Хабаровском крае зону топчет. «И рукавицы тачает, как я», — пошутил мысленно Эдик. «Ну хватит, пора на процедуры. Скоро профессор должен подъехать, а мне ингаляции еще не сделали. Он этого не любит».

Так и не дослушав молебен до конца, Эдик вышел из церкви и прямиком направился в санчасть. Майор Головня встретил его приветливо, как своего:

— Как себя чувствуешь?

— Получше.

— Наверное, в последний раз сегодня поддуем, и все, повезем на рентген в больницу, контрольный снимок сделать.

— Хорошо бы поскорей вылечиться.

— Вылечим, куда денешься? Профессор все же тобой занимается, мировой светила. Тут, хошь не хошь, на поправку пойдешь. Да ты проходи в смотровой кабинет, сейчас профессор придет. Он уже приехал, мне только что дежурный отзвонил.

— Не знаете, гражданин начальник, он один или с отцом?

— Наверное, один. Если бы твой отец приехал, начальник колонии сам встречать вышел, а так он у себя в кабинете сидит. А ты что, хотел отцу что-нибудь передать? Говори, я позвоню, скажу. Он мне мобильный телефон подарил. Говорит, если что — звони.

— Да нет, я так…

— А-а-а. Ну если так, то ладно.

В дверь постучали и в кабинет майора вошёл Савва Николаевич.

— Здравствуйте! — поздоровался он, протягивая руку майору, а затем Эдику.

— Здравствуйте! — майор неловко козырнул, а Эдик радостно закивал в ответ.

— Ну что ж, давай раздеваться. Я, Эдуард, буду слушать и смотреть как всегда!

Пока Эдик раздевался, Савва Николаевич подозвал майора Головню поближе к себе и тихо попросил его выйти. Майор понимающе кивнул. Когда за ним закрылась дверь, Савва Николаевич внимательно постучал по грудной клетке по груди и спине Эдика. Эдуарду было смешно смотреть, как профессор прикладывал свой палец к его груди, а другим пальцем стучал по нему, как молоточком: бум, бум, бум.

— Перкуссия, — пояснил Савва Николаевич.

Потом он тщательно послушал легкие фонендоскопом и заставил Эдика несколько раз присесть. Посчитал пульс и, кажется, остался вполне доволен результатами. Эдик понял это по настроению профессора. Тот загадочно улыбался и все время повторял про себя: «Так, так…», словно разговаривал сам с собой. Наконец профессор закончил осмотр и велел Эдику одеваться.

— Все, лечение окончено! Вы практически здоровы молодой человек, с чем и поздравляю! — радостно сообщил Савва Николаевич. — Абсцесс закрыт, пневмония полностью рассосалась. Поддувать больше незачем. Останутся физиотерапевтические процедуры. Вот, собственно, и все. Я свою миссию выполнил… Савва Николаевич стал снимать халат.

— Я не знаю, как отец будет с вами рассчитываться, но я очень вас благодарю за все, что вы для меня сделали… — Эдик замялся не зная, что делать.

— Ну не стоит, Эдик, переживать по этому поводу. Мы с твоим отцом разберемся, не волнуйся. Главное, чтобы у тебя скорее все закончилось, я имею в виду вот это все, — Савва Николаевич показал на решетки в окнах.

— Я тоже хотел бы отсюда поскорее вырваться. Но пока не получается… Савва Николаевич, можно вас попросить об одном одолжении? — осмелел вдруг Эдик.

— Если смогу быть чем-то полезен — проси, — пожал плечами Савва Николаевич.

— У меня на воле осталась девушка, зовут Вероникой. Она хочет учиться на врача, но не знает, как и что нужно ей сделать, чтобы поступить в институт. Может, какие курсы подготовительные или ещё что в этом роде. В общем, желание есть, но как его реализовать не знает. Может, поможете, а то у отца об этом неудобно просить…

Савва Николаевич, пожалуй, впервые внимательно посмотрел на этого парня. Тюрьма тюрьмой, но не все в ней «ломаются». Кажется, этот парень хочет нормально жить. Эдик выдержал внимательный взгляд Саввы Николаевича.

— Хорошо, давай координаты твоей подружки, я постараюсь чем-нибудь помочь. Во всяком случае соорентирую, что к чему…

На этом они попрощались и расстались. Савва Николаевич на обратном пути на минутку забежал к начальнику колонии доложить о результатах лечения и быстро уехал.

Эдик, придя к себе в барак в приподнятом настроении, застал приятеля за каким-то странным занятием. Тот разрезал на длинные и тонкие кусочки резиновые перчатки и что-то из них клеил.

— Ты чего делаешь?

— А что, разве не видно?

— Нет.

— Ну смотри, — и приятель протянул ему готовое изделие, напоминавшее длинный палец к рукавицам, которые они шили в промзоне.

— Не понял…

— Да презерватив это. Теперь понял?

— Не очень. А зачем он тебе?

— Слушай, Эдька, не строй из себя пай-мальчика. Трахаться будем.

— С кем? — ничего не понимал Эдик.

— Ну не с тобой же, — хмыкнул приятель. — Мы ж не голубые. Девок завтра привезут местных, из соседней деревни. А там у них ни аптеки, ни презервативов нет и в помине. А себя нужно как-то защитить. Вот и делаю изделия сам и тебе пару штук изготовил. На-ка, примерь, подойдут?

И Витька расхохотался, довольный своим остроумием и сообразительностью.

— Да ты что, белены объелся? Ещё не хватало, чтобы я твое изобретение надел на свой… Ты что, спятил совсем?

— Ну как хочешь. А я надену, это все равно лучше, чем ничего. Не хочется мне смешную болезнь получить, да и СПИД появился в этих местах. Головешка распространялся на эту тему. Двух баб вольнонаемных на работу взяли в нашу шарагу, недавно у одной при обследовании нашли СПИД. Так что, хочешь не хочешь, нужно что-то делать. Вот и стараюсь.

— Не-е-е, мне сейчас баба не нужна, я после болезни… — стал отказываться Эдик.

— Дело хозяйское. А у меня спермотоксикоз начинается, готов свой аппарат хоть в замочную скважину засунуть.

— А кто организует встречу с бабами-то? — чтобы как-то переменить тему, спросил Эдик.

— Да начальник по режиму. Мужики скинулись, пятьдесят тысяч набрали деревянных ему за это. Начальника колонии не будет, куда-то, говорят, уезжает. Ну сам понимаешь, всем хочется подзаработать. Дело несложное, привести четыре-пять баб, раздать по номерам, за пару часов они человек по десять-пятнадцать пропустят. У многих стресс снимется. Весна же, гормоны заиграли. А то, когда нет выхода семени, звереют мужики, беспредел творят. Вот режимник и нашёл выход. И деньги зарабатывают, и мужикам даст выход энергии.

— А девки что, дуры, сюда ехать? Разве не понимают, куда и зачем их привозят?

— Да у них между ног так чешется, что бесплатно готовы. Они ведь тоже люди. А в деревне где мужиков или парней взять? Все спились. А тут им самый кайф. Говорят, в очередь становятся, чтобы к нам поехать, и денег даже не хотят. А ты говоришь: «Кто поедет?» Едут, да ещё и с удовольствием.

— Ну не знаю, в любом случае я пас…

— Так и запишем. Потом не говори, что не знал.

— Ладно.

— Но деньги на всякий случай сдай, вдруг передумаешь.

— А сколько собирают?

— Да кто сколько. Прейскурант такой: индивидуально за один час три тысячи рублей. Если одна на всех, то сбор по тысяче с носа.

— Ну а ты как заказал?

— Как нужно.

— В смысле?

— Ну… Сам понимаешь, хочется чего-то большого и жаркого, чтобы лег и утонул…

— Дело твое, только скажи внятно, ты что, двух заказал?

— Да нет, одну но хорошую, думаю, нам на двоих хватит. В общем, заплатил десять штук, с тебя пять. И на весь вечер без ограничений.

Эдик махнул рукой.

— Делай как знаешь, только на меня не рассчитывай.

— О’кей! Утро вечером мудренее, а аппетит приходит во время еды.

Через день, в субботний вечер, после отбоя, машина с пятью девицами легкого поведения торжественно въехала на территорию зоны. Когда девицы вылезали из машины в своих коротких юбчонках, едва прикрывавших срамные места, по всей зоне пронеслись восторженные возгласы: «Во-о это телки!!!».

Процесс общения пошёл полным ходом. Животный рев самцов-мужиков смешался с женскими вскриками, словно это была не зона, а публичный дом.

Девица, которая досталась Витьке с Эдиком, выглядела лет на восемнадцать. Здоровенный бюст, необъятный зад и пустые глаза — мечта Витьки Мухина. Первым делом она спросила:

— Выпить что-нибудь есть? А то на сухую работать скучно.

Витька полез в холодильник, достал бутылку водки и налил ей полстаканчика. Девица подтолкнула Витьку за руку.

— Чего жалеешь, наливай полный, — и выпила стакан водки одним махом.

— А вы чего? Не будете? — спросила она удивленно. — Веселее же будет!

— Ты это… Зубы не заговаривай, не за этим пришла. Раздевайся и ложись…

И Витька, не дожидаясь, пристроился к толстому заду девицы, а потом стал запрыгивать на нее как кобель.

Эдик встал и молча вышел в коридор. Он пошёл на кухоньку, где стоял стол с электроплиткой, поставил греться чайник и сел, тупо глядя в зарешеченное окно. Рядом, за железной дверью их камеры-номера круглые сутки стоял охранник. Он пропускал сюда девицу и решил проверить, все ли в порядке. Открыв окошечко с глазком, увидел Эдика, сидящего за столом и пьющего кофе, удивился.

— Ты чего, Эдька? Баба такая смачная, чего это ты этому козлу уступил? Первым ты должен быть.

Эдик решил не вдаваться в подробности и ответил просто и лаконично:

— Я после болезни, сам понимаешь, нагрузку не вынести.

— Слушай, Эдька, а давай я за тебя…

— Тебе же не положено?! Ты же на посту. А вдруг я сбегу?

— Да ладно, я же тебя не первый год знаю. Да и потом, куда бежать-то?

— Ладно, мне не жалко. А если тебя застукает проверяющий?

— Не застукает, я быстро.

Охранник повернул ключ в замке и дверь со скрипом и скрежетом отворилась. Быстро прикрыв дверь, охранник вошёл внутрь.

— Ты скажи своему Мухину, пусть передохнет малость, — и стал переминаться с ноги на ногу. — Ну давай, Эдик, давай, дорогой, а то невтерпеж.

Эдик постучал в дверь и услышал довольный голос Мухина:

— Что, передумал?

— Давай выходи, — только и ответил Эдик.

Через пару минут из камеры выскочил абсолютно голый Мухин. Увидев охранника, он выпучил глаза. А тот, оттолкнув Мухина, чуть не пулей влетел в камеру.

— Пистолет не утопи, — крикнул вслед изумленный Мухин. — Он что, чокнулся на дежурстве бабу трахать?

— Да пусть отведет душу, если хочется.

— Слушай, Эдька, ты зря отказался, баба классная. Дура дурой, но задом работает что надо. Не хочешь — заставит. Давно я такого кайфа не испытывал. А ты давай после мента. Или западло?

— Да не хочу я! Я же тебе объяснил, — рявкнул на приятеля Эдик.

— Тихо, тихо, я все понял, — подняв руки, ответил Мухин.

— Оденься, а то как в бане…

— Одежда-то там, — Колька показал глазами на комнату.

— Ну возьми хоть мою куртку, прикройся, а то противно смотреть.

Эдик снял с плеч и бросил Мухину свою спортивную куртку.

Оргия так же внезапно кончилась, как и началась. Под утро фургон увозил изможденных девиц на волю. Каждая сжимала в руках несколько тысяч честно заработанных рублей. Это плата за бессонную ночь, унижения и дикую усталость во всем теле. Но это были настоящие деньги, которых не заработать и за целый месяц честного труда в их Богом забытой деревне.

Господи! Россия, моя бедная родина! До каких же пор ты будешь терпеть свое падение? Много, очень много нужно грозы, дождей и молний, чтобы смыть весь позор с твоего лица и тела. Но очищение неизбежно, как неизбежен приход нового дня и нового года!

Эдик выздоровел, повеселел и начал готовится к летней сессии. Целые дни он проводил за занятиями, читая учебники и что-то выписывая для себя, отвечая на тестовые занятия. Витька Мухин волей-неволей становился участником этих занятий, но к учебе оставался равнодушным.

— Зачем тебе, Эдька, эта учеба? На кой черт она тебе сдалась? У твоего бати денег куры не клюют, а ты учиться надумал. Живи, бери от жизни все. Если бы мне такого батяню, я бы век не работал. Жил бы в свое удовольствие.

— Но деньги нужно зарабатывать. А потом у них есть свойство быстро заканчиваться, — отвечал резко Эдик.

— Да брось ты эту философию. Кончатся… Деньги сами делают деньги, это известно всем. Нужно только их заиметь, — мечтательно говорил Витька, лежа на кровати. — А ты тут киснешь со своими книжками и зачетами.

Эдик обычно молчал, стараясь не поддерживать этот разговор. Витька Мухин, его приятель по несчастью, не отличался особым интеллектом, поэтому спорить с ним было бесполезно. А если когда-то от скуки и возникал подобный спор, то Витька напоминал Эдику чеховского злоумышленника, который отворачивал гайки от рельсов для грузила. Тот считал, что раз их много, то если выкрутить одну или две, ничего не случится. Примерно таким был и Мухин.

По мере взросления Эдика все больше и больше тяготил Мухин, и он стал подумывать, как бы от него отделаться. Он даже заикнулся об этом отцу при их очередной встрече. На что тот ответил:

— Сменим, если надоел. Только подумай, один останешься или кого-нибудь ещё подселить?

Эдик так и не определился, да и болезнь не прошла бесследно. Общее состояние хоть и можно было назвать хорошим, но какая-то внутренняя тяжесть его беспокоила. Он как-то пожаловался на свое состояние майору Головне, тот лаконично ответил — депрессия!

Эдик хорошо знал этот термин и понимал, о чем идет речь. Но когда у него стала снова и снова появляться слабость, а по ночам холодный липкий пот, он понял что здесь что-то не то, и решил рассказать об этом отцу.

И тут случилось одно событие, от которого Эдику стало совсем плохо, и он почти получил разгадку своего недомогания.

Из дома пришло письмо. Писала его подружка. Обычное письмо: о том, о сем, об общих знакомых, кто чем занимается, с кем что произошло, кто о чем думает и о том, что очень ждет его, Эдика, домой. А в конце письма она как-то странно упомянула, что её вызывают в поликлинику, где обследуют на СПИД. «Я очень удивилась, но, наверное, пойду», — писала подружка Эдика. «Не хочу, чтобы повестки пришли на работу, позора не оберешься. У меня же никого не было, кроме тебя. Понимаешь, о чем я?» — писала она. И продолжала: «В конце концов, схожу, проверюсь на всякий пожарный. Мало ли что? Целую, твоя…». И письмо заканчивалось.

«Что-то здесь не так, — подумалось тогда Эдику. Что значит — пригласили её на обследование? Значит, есть подозрение? А если есть подозрение, то откуда взялось? Ни с кем не спала, кроме меня! Это не факт. Мало ли таких, кто не хотел спать, но принудили. Жизнь есть жизнь».

И хотя Эдик отгонял от себя эти мысли, тем не менее они все настойчивее стали преследовать его. В его памяти всплыл случай из далекого детства. Они с отцом поехали на рыбалку. Погода была скверная: ветер с севера гнал чёрные дождевые тучи и они низко ползли вдоль берега озера, где они остановились. Отец решил не рисковать и оставил сына в теплой машине.

— Сиди, слушай музыку. Надоест, сходишь погулять, но от машины далеко не отходи, а я сплаваю на лодке вон за тот остров, — он показал Эдику на небольшой заросший камышом островок метрах в пятидесяти от берега. — Там половлю и быстро вернусь.

Эдик согласился:

— Если что — буду гудеть, ты тогда возвращайся, — сказал он отцу.

— Ладно.

Отец уплыл на резиновой лодке, а Эдик, оставшись один, включил на полную мощность магнитофон и стал слушать любимую группу, благо никто не мешал. Однако через час музыка надоела и Эдик вышел из машины.

Ветер немного успокоился. Но было по-весеннему прохладно и неуютно. И тут внимание Эдика привлекла стая бродячих собак. Среди них выделялся вожак, крупный, похожий на овчарку, с красноватым отблеском шерсти кобель. Он весело скакал вокруг стаи, хватая по очередности каждого из псов за холку, тут же опускал и снова мчался, и снова хватал. Издали это было похоже на какой-то своеобразный собачий ритуал. Потом вся стая остановилась и псы, сев друг за другом на почтительном расстоянии, замерли, словно статуэтки. И тут Эдик увидел, что огромный рыжий пес взгромоздился на небольшую светло-серебристую собачку. Та взвизгнула, но ничего не могла сделать против огромного пса, зажавшего её своими сильными лапищами. Собачья свадьба, почему-то подумалось тогда Эдику. Он много раз слышал от взрослых о собачьей оргии, но сам увидел впервые.

Сделав свое дело, вожак собачьей стаи отбежал в сторону, и гавкнул, давая знак остальным. Свора незамедлительно накинулась на бедную собачонку, пока та в изнеможении не упала на землю, подняв кверху лапы. Но кабели не отходили от нее, обступая со всех сторон упавшую на спину сучку.

Эдику стало стыдно за увиденное, а ещё больше за то, что он ничем не может помочь этой несчастной собачке. И тут Эдик вспомнил, что в бардачке у отца всегда лежал заряженный пистолет. «Так, на всякий случай», — объяснял в свое время отец.

Эдик выхватил пистолет из кобуры, снял предохранитель, дважды выстрелил в воздух. Сухие щелчки насторожили стаю. Им уже приходилось иметь дело с отстрелом. Вожак снова подал знак и вся стая, мгновенно сбившись в кучу, стала озираться, ища, откуда ждать беды. Эдик схватил камень и, швырнув в сторону собак, ещё раз выстрелил и закричал:

— Пошли вон!

Собаки молча, оценив ситуацию, уставились на вожака. Тот бросился бежать, увлекая за собой всю стаю. Одиноко осталась лежать лишь несчастная собачонка, зализывая свои раны.

На звуки выстрелов приплыл отец.

— Что случилось?

— Собаки хотели накинуться на меня, — сказал Эдик, — пришлось твоим пистолетом воспользоваться.

— Ты смотри, умеешь, — удивился отец и спрятал пистолет в карман. — Но оружие вещь опасная, лучше его без нужды не трогать. Понял?

— Понял.

— Ну тогда поехали обратно. Нет сегодня клева, да и ветер не утихает, быть грозе.

Тот случай совсем позабылся, почти стерся из памяти Эдика и вспомнился лишь сегодня, словно сновидение.

— Фу ты ну ты, надо же такое вспомнилось! — удивился сам себе Эдик. — С чего бы это?

На следующий день Эдик напросился на прием к майору Головне.

— Чего у тебя случилось, Курбатов? — удивился его приходу Головне.

— Да пока ничего, слава Богу.

— Ну и?

— Тут, понимаешь, гражданин начальник… — начал было издалека Эдик.

— Говори прямо, не тяни резину, у меня времени в обрез, — поморщился майор.

— В общем так, хочу обследоваться на СПИД, — выпалил Эдик.

— Ого, а что так приспичило? — ещё больше удивился майор.

— Да есть причины…

— Говори, если есть…

— Не хотелось бы сейчас, а то вдруг все не так, как я думаю.

Эдик опустил голову и как-то кисло улыбнулся.

— Хорошо, не хочешь говорить — не говори. Выпишу направление и через пару дней отвезем тебя в райбольницу, там наладили методику обследования на ВИЧ-инфекцию.

— Нет, я бы хотел, чтобы на СПИД, — стал поправлять майора Эдик.

— Да это одно и то же, — перебил его майор. — В общем, так. Медсестра заберет у тебя кровь из вены, как только мы договоримся с райбольницей, и там же проведут исследование и тебя посмотрят. Не возражаешь?

— Да нет.

— Вот и хорошо. А отцу о твоей просьбе сообщать? — уточнил майор.

— Нет, не надо. Он и так из-за меня весь уже поседел.

— Хорошо, раз не хочешь, значит, сохраним конфиденциальность, — подытожил майор.

Ответ из лаборатории пришёл через три дня. Майор Головня не знал, что делать. В бланке красным цветом было написано: реакция на ВИЧ-инфекцию положительная и стояли в скобках три креста.

— Ничего себе! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — подумал машинально майор. — Влип Эдик, теперь по-серьезному…

Первым делом майор доложил начальнику колонии Шумилину. Тот стал набирать номер мобильного телефона отца Эдика Курбатова.

В телефоне после мелодии послышался голос Курбатова-старшего.

— Слушаю вас, Иван Харитонович.

— Приезжайте срочно, Тит Валентинович, и профессора своего захватите, нужно посоветоваться. У Эдика проблема возникла.

После небольшой паузы Тит Валентинович хрипло ответил:

— Выезжаем немедленно, ждите. Часа через три будем.

— Договорились, — и подполковник отключил телефон.

Приезд Саввы Николаевича был полной неожиданностью для Эдика.

— Вы? — он удивленно вскинул брови вверх.

— Я…

Наступила пауза.

— Видишь ли, Эдуард, есть необходимость побеседовать с тобой.

— Хорошо, я готов.

Майор Головня вышёл из кабинета, уже не дожидаясь просьбы профессора.

— Беседуйте, — сказал он, закрывая за собой дверь.

— Собственно, я приехал по просьбе твоего отца.

— А что случилось?

— Пока ничего, но возникла проблема.

— А… я понял, — Эдик медленно сел на стул, стоящий рядом со столом майора, — это из-за моих анализов?

— Верно, — профессор внимательно посмотрел в глаза Эдику. — Видишь ли, твои анализы меня сильно озадачили…

Профессор хотел мягко перейти к сути проблемы.

— Да что тут философствовать. У меня нашли СПИД?

Теперь уже Эдик пристально впился глазами в лицо Саввы Николаевича.

— Только говорите прямо. Да или нет?

— Послушай, Эдуард, — впервые Савва Николаевич перешел на ты. — У меня внук почти твоего возраста, мне с ним так же нелегко, как с тобой. Новое поколение, новые проблемы. Ты понимаешь меня?

— Да, Савва Николаевич.

За много месяцев их знакомства Эдик впервые назвал профессора по имени и отчеству.

— Ну так вот. Положительный анализ на СПИД ещё не диагноз, хотя плохой предвестник. Нельзя спешить с выводами, но и равнодушными к этому оставаться не стоит. Будем ещё раз обследоваться, уточнять. В общем, настройся на довольно длительный процесс.

— Савва Николаевич, надежда на излечение от этой болезни есть? Только честно.

— Конечно, есть. Но…

— Что — но?

Эдик снова впился глазами в лицо профессора, стараясь прочитать его мысли, которые он не скажет вслух.

— Но эти шансы разновелики, это правда. Все зависит от стадии болезни.

— Спасибо.

— Пока не за что. Давай договоримся, я сегодня возьму твои анализы крови, отвезу их в Санкт-Петербургскую медицинскую академию. Их там тщательно изучат и дадут ответ. Займет это пару-тройку дней. А пока нет оснований делать какие-то прогнозы о твоем лечении. Мы к этому вернемся чуть позже. Договорились?

— Да.

Савва Николаевич с тяжелым сердцем покидал колонию. Эдик стоял перед его глазами. Вот они, медики, почти бессильные что-то сделать против новой чумы нового времени. Ему иногда казалось, что, возможно, не стоило так уж сильно бороться с инфекциями, ликвидировав полностью настоящие чуму, холеру. Ведь им на смену пришли куда более жестокие болезни. СПИД победоносно шествует по всему миру, птичий грипп в Китае, что ещё ждет человечество, неизвестно. Одна закономерность совершенно четко обозначилась в уме Саввы Николаевича: вакуума природа не терпит. Так стоит ли так усердно побеждать одни болезни, чтобы на смену им пришли другие?

Четкого ответа у него не было. На лекциях Савва Николаевич делился своими сомнениями со студентами, и это иногда приводило к серьезным спорам, даже с другими преподавателями. Дело дошло до ректората. Ректор, известный ученый и очень тактичный человек, вызвал Савву Николаевича к себе и прямо сказал:

— Я как ученый понимаю вашу позицию, Савва Николаевич. Но нельзя же студентов будоражить идеями, что бороться с инфекциями не следует.

— Нет, вы не так поняли, Виктор Рудольфович.

— Хорошо, тогда объясните мне, что вы имеете в виду.

— Что я имею в виду?

Савва Николаевич задумался и потом ответил.

— Вот возьмем туберкулез. Инфекция стара как мир, шагает, что называется, в ногу с человечеством. Нам известен возбудитель, его свойства, созданы десятки препаратов против палочки Коха. Но реальных результатов борьбы с этой инфекцией пока мало или их вовсе нет. Ежегодно в мире туберкулезом заболевают девять-десять миллионов человек, три-четыре миллиона умирают, может, и больше. И уж никак не меньше, чем тогда, когда не был известен возбудитель болезни, да и лекарств не существовало. И ведь человечество не погибло от туберкулеза, как, впрочем, от чумы или холеры.

— Но как же! А холерные бунты в Москве? Чума в Европе половину городов выкосила в Средние века. Да, в конце концов, вспомните Пушкина, его «Пир во время чумы»…

— Вот-вот, именно так, Виктор Рудольфович. «Пир во время чумы». Чума или холера, как, впрочем, и туберкулез, всегда сопровождается нестабильностью в обществе: холод, голод, разруха. Так было в средние века, так собственно продолжается и сейчас, и инфекции здесь ни при чем. Они лишь как санитары, которые уносят с поля боя ещё могущих выжить, оставляя остальных на верную погибель. Ничего не поделаешь, диалектика в действии…

— Савва Николаевич, послушаешь вас, так и медицина не нужна? Пусть все течет как есть? Выживет сильнейший, больные и хилые умрут сами или им поможет, скажем, холера? И вы это преподносите студентам?

— А что здесь такого? — вопросом на вопрос ответил Савва Николаевич.

— То есть как это что? Вы призываете не бороться с инфекциями, обрекая человечество на выживание. И спрашиваете, что такого в ваших суждениях! Ну знаете, Савва Николаевич, я очень уважаю вас за ваш талант врача и ученого, но… Студенты очень горючий материал, нельзя же все время подкидывать в топку дрова — может возникнуть пожар. Ведь вам это хорошо известно. Зачем вы это делаете?

— Успокойтесь Виктор Рудольфович. Никаких крамольных мыслей, подрывающих устои общества, я студентам не внушаю. Я просто делюсь своими сомнениями и считаю, что это правильно. Я вспоминаю свои школьные годы, когда генетика была под запретом. И что же, мне надо было «стучать» на преподавателя биологии, который среди прочего говорил о теории Моргана, а не только о мичуринских чудо-садах? Человеческую мысль нельзя остановить запретами. Пусть ребята сами для себя определяются, что дальше делать с инфекциями, с тем же туберкулезом. Бороться с палочкой Коха или с бедностью, порождающей массовую вспышку этого заболевания. Вот Китай: накормили людей досыта, дали им работу, построили жилье, одним словом, ликвидировали массовую бедность — и туберкулез тут же отступил. Но какое-то количество инфекции, в том числе и туберкулеза, должно оставаться как биологический вид, иначе генетическая память об этой инфекции сотрется в человечестве и оно получит другую, может быть, в десятки раз более страшную инфекцию, чем туберкулез, наш старый друг. Вот, собственно, в чем моя идея. И ничего крамольного в ней нет. И Мальтус тут ни при чем…

Савва Николаевич только сейчас вспомнил этот свой спор с ректором и лишний раз находил подтверждение своим мыслям. Вот он, конкретный случай — молодой парень. Если у него подтвердится диагноз, то он рано или поздно умрет от СПИДа, а вот с туберкулезом, холерой и даже чумой они сейчас бесспорно справились бы. «Да-а. Невеселые мысли, однако», — подумал Савва Николаевич.

К сожалению, последующие события подтвердили плохие предчувствия Саввы Николаевича. Анализ крови у Курбатова-младшего подтвердил: у Эдуарда — СПИД. Тит Валентинович, когда узнал о повторном положительном анализе, весь побледнел, но больше ничем не выдал своего волнения. Он долго молчал, глядя в окно своего богато обставленного кабинета, словно в этот миг он был один во всей вселенной.

— Профессор, а ошибки быть не может? — наконец выдавил он из себя, обращаясь к сидящему напротив Савве Николаевичу.

— Нет. Исследования провели в трех независимых друг от друга лабораториях Петербурга.

— Ну вот, приплыли…

Тит Валентинович подошёл к Савве Николаевичу и сел напротив.

— Какие предложения по спасению сына? — жестко, но все же надеждой в голосе спросил он профессора.

— Я посоветовался в институте Пастера, потом с рядом ученых, работающих в этом направлении. Не все так безнадежно. Сейчас появились неплохие лекарства, которые лечат эту болезнь. В общем, я заказал препараты, завтра их нужно будет забирать и мы начнем лечение Эдика.

— Начнем лечение…

Тит Валентинович повторил сказанную профессором фразу, словно в ней искал спасения ото всех бед, обрушившихся на его сына.

— Говорят, в Армении изобрели какой-то «Арменикум». Может, тоже заказать? Так, на всякий случай. Хотя я сам им не верю, обманывают часто, ненадежный народец…

Тит Валентинович вопросительно посмотрел на Савву Николаевича.

— В Армении неплохие ученые, особенно в области биохимии. Так что вполне могут создавать любые препараты. Что касается «Арменикума», то тут проблема. Дело в том, что сами армяне не разглашают состав лекарства и не дают его на проверку в российские клиники, где лечат СПИД. Мол, это тайное и очень эффективное лекарство, поэтому мы не разглашаем его состав и лечим больных у себя, в Армении. В России «Арменикум» если и продаю, то только поддельный. Настоящий препарат есть только в самой Армении.

— Да-а-а. Не очень радостная информация, — подытожил разговор Тит Валентинович. — Как только привезут лекарства, сообщите мне…

— Хорошо.

— Да, вот что…

Савва Николаевич хотел подстраховаться.

— Я хотел бы пригласить на консультацию к Эдику врача-специалиста по этой болезни. Один ум хорошо, а два лучше. Да и потом, есть специфика лечения при каждом заболевании.

Тит Валентинович без особого восторга отнесся к такому предложению, но тем не менее ответил:

— Ну если вы так считаете, то я доверяю вам. Но, сами понимаете, человек этот должен быть надежным во всех отношениях…

— Понимаю, — кивнул Савва Николаевич, — я подыщу такого доктора.

Савва Николаевич уже встал, чтобы уходить, но Тит Валентинович задержал его:

— Не обижайтесь, профессор, на мою резкость и прямоту при сегодняшнем разговоре. Сами понимаете, Эдик у меня единственный… Разговор у меня к вам есть. Если уж вы не берете у меня денег за свою работу, то давайте договоримся, что я буду помогать вашей больнице. Составьте список оборудования, лекарств, которые вам нужны, я постараюсь их оплатить. И не говорите, что у вас все есть, — поморщился Тит Валентинович. — Я кровно обижусь.

— Я подумаю и приготовлю заявку для своей больницы.

— Ну вот и хорошо, — как-то облегченно произнес Тит Валентинович, — а то мне даже неудобно. Сами понимаете…

— Да что вы, все в порядке. У меня ведь профессия такая — лечить людей.

Тит Валентинович ничего не ответил. На этом они расстались.

Заключенного Эдика Курбатова нашли мертвым в собственной камере рано утром. Он не отозвался на побудку и не взял утренний завтрак. Охранник, привыкший к тому, что его подопечный не всегда бывает дисциплинированным, не стал было беспокоиться и оставил еду у себя на посту. Однако через какое-то время он насторожился. Уж очень тихо было в камере — ни музыки, ни звука шагов. Обычно Эдик вставал рано, пил кофе и начинал чем-то заниматься, читал, писал, ведь скоро должна начаться сессия. Что-то тут не так. Сосед Витька Мухин, с которым у Эдика в последнее время разладились отношения, был временно переселен в другую камеру и Эдик вот уже больше недели жил один.

Встревоженный охранник открыл первую дверь, ведущую в кухонку, и постучался в дверь комнаты-камеры, где обитал Эдик. Никакого ответа. Рванув дверь, охранник увидел лежащего ничком на столе Эдика. Дотронувшись до него, охранник понял, что тот мертв. Рядом на столе лежал двадцатиграммовый шприц и какая-то бумажка. Это была записка, написанная рукой Эдика.

«Отец, прости и прощай. Мама, не плачь. Я не оправдал ваших надежд. Извините, если сможете, но жить так больше не могу. Я ухожу добровольно, никого не вините. Это мой выбор. Ваш сын Эдик».

Прочитав записку, охранник выскочил в коридор и нажал кнопку экстренного вызова старшего по смене. Капитан, выслушав сбивчивый доклад подчиненного, доложил по команде наверх. Вскоре собралось все руководство колонии.

— Товарищ подполковник, что будем делать? — спросил майор Головня начальника колонии.

Тот медлил с ответом. По инструкции он должен был бы сразу поставить в известность свое непосредственное начальство в области и местную прокуратуру. Но тут особый случай. Дело может принять совсем ненужный оборот, если кто-то будет в нем заинтересован.

— Да… Ситуация! Звоните отцу заключенного, — распорядился он наконец.

— Кто это должен сделать? — уточнил его заместитель, подполковник Кружков.

— Майор Головня. Он врач, ему и карты в руки. Пусть объяснит, как положено в таких случаях.

Майор весь напрягся, но не возразил начальнику. Он достал мобильный телефон и набрал номер Курбатова-старшего. На звонок долго никто не отвечал.

«Может, не подойдет? — мысленно успокаивал себя майор. — Пусть шеф с ним объясняется. Они между собой вась-вась, а я отдувайся…»

Но тут трубку взяли.

— Слушаю, — прохрипел голос в трубке.

— Это майор Головня. Тут… — майор запнулся, — Тит Валентинович, ваш сын умер…

Трубка долго молчала. Через минуту все тот же хриплый голос спросил:

— Когда?

— Сегодня ночью.

— Я скоро буду, ждите.

— Что теперь? — уточнил подполковник Кружков?

— Ничего, все свободны. Приедет отец, будем решать вопросы дальше, — четко и по-военному коротко отрезал начальник. — Все свободны!

Оставив все того же сержанта охранять покойного, остальные разошлись.

Через полтора часа чёрный шестисотый «Мерседес» влетел в ворота колонии. Тит Валентинович ни слова не говоря и не поздоровавшись с начальником прохрипел:

— Где он?

Его повели в камеру. Увидев мертвого сына и шприц, Тит Валентинович спросил:

— Что он себе ввел?

— Воздух, скорее всего, — ответил майор Головня.

— Воздух?

— Да. Эмболия сердечной мышцы и мгновенная смерть, — пояснил майор.

— А где он взял шприц?

— Шприц наш, из санчасти. Эдик ходил на процедуры и, наверное, ухитрился взять со стола процедурной медсестры. Недоглядели…

— Мы проведем служебное расследование и строго накажем виновных, — подхватил подполковник Шумилин.

Курбатова даже передернуло.

— Какое расследование?! Накажете… Сына-то нет!

— Я понимаю ваше горе, но…

— Молчи! Молчи, мент! — заорал вдруг Тит Валентинович. — Оставьте меня одного с ним, — он кивнул на труп сына.

— По закону не имеем права… — начал было возражать начальник колонии.

— По закону он должен жить! — снова взревел багровея Тит Валентинович. — Я что, мало денег в твою дыру перечислил, чтобы мне отказывали с мертвым сыном наедине побыть?

Начальник колонии не произнес больше ни слова, вышел из камеры, сел на стул в «предбаннике» и стал ждать Курбатова-старшего. В его голове одна за другой бродили разные мысли, но ничего путного из этого не выходило. Подполковник был в каком-то отрешенном полуобморочном состоянии. А вдруг Курбатов обвинит его в смерти сына? При его связях это считай смертный приговор. «Черт знает эту молодежь, чего от них ждать. Впечатлительные очень. Чуть что — кто в петлю, кто вот так… Э-э-эх! И надо же, всего полгода осталось до пенсии, а тут… Сейчас такое может закрутиться, что и сам под суд угодишь. Нет, что-то надо делать. Но что? Может, доктора, профессора этого, как его там, Савву Николаевича, попросить объяснить отцу что да как. Человек он грамотный, кажется, очень порядочный. Где-то его телефон был. Надо немедленно позвонить ему, это первое. Второе — начальству доложить. Но тут спешка не нужна. Подготовим бумаги, справки, показания свидетелей. Главное объяснить, где зек взял шприц. Хотя это можно скрыть. Да и вообще смерть может быть и от другой причины. Сердце не выдержало и все. Да мало ли что ещё. Надо только, чтобы майор Головня ушами не хлопал, а переговорил с патологом, который вскрывать будет. За деньги тот напишет все как надо. Так что все можно решить. Вот только что с отцом делать? Не дай Бог пойдет на принцип, тогда беды не миновать. Ах, ты, грехи наши тяжкие!»

Такие вот мысли бродили в голове подполковника Шумилина, словно разрозненное стадо овец. Постепенно они стали выстраиваться в некую последовательность, и уже помимо воли подполковник стал бессознательно приобретать посылы к действию. Так всегда бывает при крайнем перенапряжении, когда разум, кажется, отказывается понимать и осмысливать происходящее и человек почти полностью парализован и деморализован. Природа мудро сотворила свой венец, заложив в нем неподдающийся разуму механизм спасения, когда человек, сам того не осознавая, совершает невероятные, иногда героические поступки, помогая и себе, и другим.

Вот и сейчас подполковником Шумилиным руководил не осмысленный разум, а его второе «Я», которое пыталось разрешить ситуацию.

Через десять-пятнадцать минут Тит Валентинович вышел из камеры. Лицо его было бледным и непроницаемым. Увидев остолбеневшего начальника колонии, он подошёл к нему.

— Вскрытие прошу не делать, незачем. Тело заберем завтра к обеду, подготовьте необходимые документы.

И вышел не попрощавшись.

Вот так и закончилась история жизни Эдика, студента-зека.

Савва Николаевич прошёл к себе в кабинет и набрал номер деканата факультета, где уже учился его внук. Трубку взяла секретарь:

— Слушаю вас.

— Профессор Мартынов из N-ска, здравствуйте.

— Добрый день.

— Геннадий Григорьевич на месте?

— Да, но у него сейчас совещание.

— Понятно. Я вас попрошу соединить нас, как только он освободится.

— Да-да, конечно, Савва Николаевич. Я обязательно доложу о вашем звонке шефу.

— Спасибо.

Савва Николаевич, в свою очередь, предупредил своего секретаря: как только будет звонок из Питера, соединять его немедленно. Сев на диван, Савва Николаевич задумался, глядя в зимний сад за окном. Вот и снова зима! Какая же по счёту в его жизни? Кажется, шестьдесят четвёртая. Как незаметно пролетели годы! Господи, кажется, ещё вчера он за руку с матерью шёл по полустанку. Мать молодая, красивая, в шёлковом цветастом платье и он, маленький, пухленький, белобрысый, в коротких летних штанишках на лямочках. Он ещё всего боится. Например, соседского петуха, важно вышагивавшего по двору в ярко-красной раскраске. Особенно Савва боялся его острого клюва. Раза два петух бежал за маленьким мальчиком, стараясь клюнуть его, но мать всегда успевала вовремя.

«Мама, мама…» Слёзы навернулись на глаза Саввы Николаевича. Теперь о ней напоминает лишь памятник на сельском кладбище, который Савва Николаевич установил несколько лет назад. Он долго искал то, что нужно, подбирал портрет для него. Остановился Савва Николаевич на фотографии молодой, веселой и жизнерадостной мамы в день её свадьбы. Теперь, бывая в Троицу на могилах своих близких, Савва Николаевич с удовольствием смотрел на лик матери и видел её такой, какой она запомнилась ему с детства.

Грустные мысли прервал звонок. В дверь кабинета постучалась секретарь:

— Санкт-Петербург, Савва Николаевич. Геннадий Григорьевич хочет с вами переговорить.

Савва Николаевич взял трубку телефона.

— Здравствуй, Геннадий Григорьевич.

— Привет, Савва Николаевич.

— Ну, как ты там? Всё воюешь со своими студентами? Сессия на носу. У тебя, видимо, сейчас большие заморочки?

— Держу пари, что и ты звонишь по этому же поводу.

— Угадал. Как там мой внук? Шансы выхода на сессию есть или нужна помощь?

— Если честно, лентяй твой внук, хотя и способный парень. В этом плане он чем-то похож на тебя. Пропусков очень много. Вызываю, спрашиваю: «Почему?» «Проспал», — отвечает. А от общежития до института, как с печи упасть, пятнадцать минут пешком.

— Да, Геннадий, это не то что мы после ночной смены на «Скорой» в девять ноль-ноль на занятиях сидели как штыки, да ещё на двадцать восьмом трамвае, «дрыне», как ты его называл, нужно было доехать.

Геннадий Григорьевич рассмеялся:

— Неужели помнишь, Савва?

— А ты думал!

— В общем, так. Никакой помощи ему не нужно, выберется сам. Ну, я, конечно, прослежу, если что, поправлю кого надо. Да не волнуйся, Савва, нормальный у тебя внук. Деда любит, я бы даже сказал обожает. Чуть что: «А вот мой дедушка…»

— Спасибо на добром слове, Геннадий Григорьевич…

— Да ладно тебе официальностей! Давай, приезжай как-нибудь, сходим вместе в нашу общагу, посидим где-нибудь. Ностальгия вещь серьёзная.

— Ты прав, Геннадий, подъеду. Вот как только твои архаровцы сдадут сессию, я и буду у тебя. Договорились?

— Идёт.

— Ну, тогда пока.

— Пока, Савва. Обнимаю.

— Я тоже.

После разговора с деканом Савва Николаевич набрал номер мобильного телефона внука. После короткой паузы он услышал звонкий голос:

— Привет, деда!

— Привет, Денис. Ты можешь говорить?

— Да, я сейчас на перерыве.

— Ну, как дела? Что у тебя со сдачей зачётов? Сессия ведь через неделю.

— Да так, вроде бы ничего. Есть проблемы, конечно, но решаемые…

— Я разговаривал с твоим деканом, Геннадием Григорьевичем. Он говорит, что ты наделал много пропусков. Их нужно отрабатывать. Сходи к нему, возьми направления и дуй на отработку!

— Ага, деда! Сейчас! Да я к нему добровольно ни ногой. Это он с тобой такой добрый. А меня так отругал! Не-е-е, я к нему не пойду. Как-нибудь сам всё решу. Ты бы, деда, лучше денег подкинул. Родители не дают, а у меня сейчас кризис… Сам понимаешь: не подмажешь — не поедешь…

— Денис! Хватит говорить глупости! В наше время за такие разговоры могли привлечь.

— Дед, ты что! С тех пор почти полвека прошло! Это же уйма какая времени. Всё переменилось.

— И то верно, — согласился Савва Николаевич.

— Деда, ты пошли деньги электронным переводом на мой адрес в общаге, они сегодня же и придут. А то простой перевод почтовый два-три дня идет. А мне срочно нужно.

— Ладно, ладно, перешлю. Но в последний раз, слышишь, Денис? Последний! — посуровев в голосе, закончил разговор Савва Николаевич.

— Спасибо, деда. Привет бабуле и всем. Родителям только не говори, а то начнут воспитывать.

— Хорошо, учись как следует, и деньги будут целее.

— Постараюсь, деда, учесть.

— До свидания, Денис.

— Пока, деда.

Савва Николаевич долго ходил по кабинету, не понимая, как так случилось, что теперь за всё нужно платить студентам: за отработку пропущенного занятия, за полученную двойку, за допуск к зачёту и ещё бог знает за что. Что же такое случилось за эти сорок лет после его учёбы? Если раньше в стране всё строилось на взаимопомощи и разуме, то теперь все отношения заполонили денежные знаки — в общем-то пустые бумажки с водяными знаками, вроде туалетной бумаги. На них даже не стало обязательной для советских времен записи: «Обеспечены золотым запасом Госбанка СССР». Теперь это просто бумага — делай, сколько хочешь.

«Да, времена!..» — вздохнул Савва Николаевич. Но делать нечего, нужно помогать внуку. Он вызвал секретаря. Та вошла в кабинет, расторопная, в красивом деловом костюме женщина:

— Слушаю вас.

— Лика, возьми вот пять тысяч рублей и отошли их по «Вестерн Юнион» внуку. Он сегодня должен получить.

— А не часто ли вы, Савва Николаевич, деньги шлёте Дениске? Деньги ещё никого не сделали счастливым, по себе знаю.

И хотя Савва Николаевич понимал, что Лика абсолютно права, ответил:

— Ладно, ладно, не воспитывай. Делай, что говорю.

— Как скажете. Через полчаса деньги будут отправлены на его адрес. Можно идти?

— Иди, иди. И не забудь созвониться с ним и сказать, что деньги ушли.

— Могли бы об этом и не напоминать, — обиделась Лика.

— Да это я так, на всякий случай. Вдруг забудешь?

— Это когда же такое было, Савва Николаевич?

Лика обиженно надула хорошенькие губки.

— Ладно, не обижайся. Иди. Погоди… У меня что сегодня по расписанию?

— Через пятнадцать минут лекция, в два часа — Учёный совет, в четыре вы собирались на конференцию в онкоцентр. Да, вам звонили из Москвы, выясняли ваши паспортные данные для приглашения на международный симпозиум в Италии. Приглашение лежит у вас на столе. Вроде бы всё.

— Хорошо, — закивал головой Савва Николаевич, провожая Лику до дверей.

Дениска, переговорив с дедом, остался доволен собой. Всё складывается неплохо! «Дед сейчас пришлёт денег, заплачу за репетиторство по латыни! Наглая всё же наша Нинель Сарухановна, по двести рублей за занятие требует. Я был на пяти, значит, штука. Потом биохимия. Там завал! Без двух штук не обойтись. Ну и так, по мелочам: пара прогулов по химии четыреста рэ, два по анатомии. А там не берёт денег, зануда. Придётся подучить и сдавать самому. Где же ещё задолженности? Физкультура — справка есть, но этот козёл Михаль говорит, что таких справок он может хоть каждый день по десятку сам выписывать. Надо давать. Михаль меньше полтыщи не возьмет. А ещё долг по физике. Но там вроде бы всё получается само собой. Последняя контрольная у меня на „пять“: препод сказал, что зачтёт двойки без отработки. Подведём итог. Три девятьсот, если не ошибаюсь. Для ровного счета — четыре штуки. Ну, если деда пять пришлёт, то жить можно. Если нет, не знаю, что и делать. Идти на поклон к этому дедову другу детства, Григорьевичу, декану? Да ни за что! Он все мозги промоет, а пользы никакой. Нет, без денег мне никак. Не понимаю, как дед тогда учился? На одну стипендию жил! Феноменально! А зайду-ка я сейчас к Пороховиковой Вере Игнатьевне. Она тётка хорошая и деда тоже знает. Всё же она повыше, чем наш Геннадий Григорьевич будет — заместитель ректора по воспитательной работе. Может, чем поможет?»

Денис свернул с аллеи и подошёл к двадцать четвертому павильону, где располагались аудитории института. На втором этаже он увидел секретаршу Леночку. Ей не удалось поступить в институт с первого раза, вот она и устроилась на работу поближе к начальству, чтобы ходить на подготовительные курсы и заработать хорошие рекомендации.

— Лен, привет. Где начальница?

— У себя.

— Одна?

— Да. Попросила никого не пускать.

— А ты скажи, что Мартынов просит принять. Она знает, кто я.

— А кто ты?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

— Типун тебе на язык, Дениска.

— То-то. Ну скажи, а? Мне позарез нужно с ней поговорить.

— Ну ладно, только ради тебя.

Леночка сделала серьёзное личико, поправила короткую юбку, постучала в двери кабинета и вошла. Выйдя через некоторое время, она, не скрывая удивления, сказала Денису:

— Иди, она примет тебя.

— Спасибо.

И Денис скользнул за дверь.

— Здравствуйте, Вера Игнатьевна.

— Здравствуй, здравствуй, Мартынов. Заходи да хвастайся.

— Да нечем хвастаться, Вера Игнатьевна.

— Вот как? Тогда зачем пожаловал?

— Мне нужна ваша помощь.

— В чём, позвольте спросить?

— Ну… Тут такое дело… — замялся Денис, — одним словом, у меня много пропусков, и мне нужно их срочно отработать. А времени почти не осталось. Может, вы разрешите, чтобы я часть предметов, ну, например, биохимию и латынь, сдал после сессии, на каникулах? А к экзаменам я готов, только мне не дают разрешения. Помогите!

— Послушай, Мартынов. Такие исключения мы делаем только для тех, кто пропустил занятия по уважительной причине — болел, переезжал, что-то ещё в этом роде. А у тебя пропуски из-за лени — то проспал, то забыл… Так, Мартынов?

Денис кивнул головой:

— Я ещё не привык; в общежитии ребят много, там где-нибудь да что-нибудь всегда происходит. Волей-неволей и меня затягивало в круговорот.

— «Затянуло в круговорот»! И где вы, молодые, таких слов нахватались? Ты бы своего деда, Савву Николаевича, спросил, как он миновал все круговороты и был лучшим студентом на курсе. Знаешь ли ты, Денис, что твой дед до четвёртого курса, пока у него ребёнок не родился, твой отец кстати, учился на одни пятёрки, получал повышенную стипендию и работал по ночам?

— Нет… Дед говорил что-то, но я не обращал внимания. Считал, что о молодости все преувеличивают. Но вы не думайте, я деда своего уважаю!

— «Уважаю!» Этого мало. Нужно быть не хуже деда. Его же все преподаватели знают, а внук — двоечник. Это как?

— Да никакой я не двоечник. Не привык я ещё к самостоятельной работе, Вера Игнатьевна. Обещаю исправиться. Мне бы сейчас кто помог, а потом я сам…

— Но-но, не очень-то грузи меня. Так у вас теперь называется метод убеждения? Чувствую мартыновский характер. Помочь, говоришь? Ладно, так и быть.

Она взяла телефон, вызвала секретаря:

— Лена, соедини меня с заведующими кафедрами биохимии и латыни.

Лена кивнула головой и исчезла за дверью.

— Мне сказали, что ты хорошо поёшь. Это правда, Денис?

— Да так себе. Был лауреатом зонального конкурса, в школе и по городу занимал призовые места… А вообще-то я музыкальную школу окончил по классу фортепиано, а петь стал совсем недавно, года два. Учительница подсказала, я и стал вокалом заниматься. Вроде дело пошло.

— А зачем тогда ты в медицину пошёл?

— Наверное, хотел что-то сам сделать. Профессия врача — она же на всю жизнь! Как мой дед говорит, кормить будет даже в тюрьме… Да и потом, без больших денег карьеру певца все равно не сделаешь. Деда, конечно, помогает, но не всё же время на его шее висеть.

— Это хорошо, что сам осознаешь своё место в жизни, Денис. Не вся молодежь сейчас бессовестная. Но скажи по правде, ты всё же сам профессию врача выбирал или Савва Николаевич надавил?

— Сам, Вера Игнатьевна. Дед даже не ожидал. А когда узнал, не поверил. Говорит — не может быть! Сын художник, дочка журналист… Никто в медицину не пошёл. Внук пляшет, поёт и вдруг — бах! — во врачи хочет. Поверил, когда я поступил в институт.

— Да-да, — задумчиво поддакнула Вера Игнатьевна. — Вот как у вас всё произошло? Экспромтом? Смотри, потом не пожалей. Наша профессия не терпит суеты, её один раз выбирают и на всю жизнь. Лечить людей — большое искусство, не каждому даётся. Вот твой дед — настоящий кудесник в медицине! За что ни возьмется, всё получается. Но таких, как Савва Николаевич, единицы на тысячу выпускников. Им Бог дал больше, чем другим. И они, как избранные, творят на радость людям. А теперь у меня конкретно к тебе, Денис, просьба. Скоро выборы мэра в городе, а потом депутатов в законодательное собрание. Сам понимаешь, мимо студенчества никто не проходит. Придётся тебе поработать на агитации за наших депутатов. Не возражаешь?

— Нет, конечно! А что делать?

— Разное. Сбор подписей, участие в концертах…

— Я готов, Вера Игнатьевна. Когда и где? Вы только скажите.

— Вот и хорошо. Договорились. Дело весной будет, сразу же после сессии.

— Если только я удержусь и сдам…

— Никуда не денешься. Сдашь. А трудности — так без них студенческой жизни и не бывает. Иди, готовься к зачётам. Я разрешу принять у тебя задолженность в порядке исключения. К секретарю Лене подойдёшь, она тебе даст направление на зачёт, куда скажешь, я подпишу. Всё понял?

— Всё! Спасибо, Вера Игнатьевна!

— Деда своего благодари. Студенческое братство остаётся на всю жизнь. Ну иди, иди, готовься к экзаменам и больше не пропускай занятий. Доброта имеет пределы, не забывай об этом.

— Спасибо!

Денис выскочил из кабинета проректора, донельзя довольный собой.

— Ур-р-ра! Есть! Мы победим! — чуть не во весь голос закричал он в приёмной.

Лена, увидев радостного Дениса, сама порадовалась за него и участливо спросила:

— Получилось?

Нравился ей этот своеобразный парень.

— Да! Не ожидал, что она такая классная тетка! А на вид строгая. Вот и думай теперь о людях плохо…

— Мне бабушка в таких случаях говорила: кто мягко стелет — жёстко спать, — прощебетала в знак согласия Леночка.

— А мой знаменитый дедушка ещё круче выражался. Есть у человека аура — стóящий, нет — пластилин, из таких только лепить, — бросил уже на ходу Денис, направляясь к двери.

— А что такое аура?

— Потом объясню. Я скоро к тебе приду за направлениями на сдачу зачётов, так что не прощаюсь. Ну пока, Ленок.

— Пока, Денис.

Как ни странно, дела у младшего Мартынова пошли как по маслу. Хотя и с опозданием, но на зимнюю сессию он вышел и экзамены сдал в общем-то успешно. После последнего экзамена Денис пришёл в общежитие едва живой. На улице было холодно, стояла обычная промозглая январская погода, с пронзительным ветром с Балтики и изморозью на деревьях. Денис промёрз до костей. Целый день он не ел, сказывалась суета перед последним экзаменом. И сейчас, придя в комнату, Денис почувствовал огромную усталость во всём теле и пустоту в голове. Последние две ночи он почти не спал, штудируя учебники и конспекты. Дойдя до кровати, он присел, откинувшись на спину, и незаметно для себя крепко уснул.

Проснулся Денис от странных ударов в дверь, эхом отзывавшихся в голове. Он взглянул по привычке на часы — два часа ночи. В дверь колотили кулаками и ногами, но крепко сделанная дверь из массива дерева не поддавалась. «Что такое?» — не понимал спросонья Денис. Он подошёл, шатаясь от сна и усталости, и хрипло крикнул:

— Кто?

— Кто-кто?! Мы!

Денис узнал голос одного из своих соседей по комнате, Виктора, студента пятого курса. Денис открыл двери. Вместе с Виктором ввалились двое пьяных в стельку парней.

— Ты что, оглох? Полчаса барабаним!

— Уснул после экзамена…

— Эх ты, салага, уснул! А вот нам не спится! По всем знакомым прошвырнулись, пора немного отдохнуть. Решили у меня заночевать. Знакомься. Это, — он показал на серого, как мышь, в очках, длинноволосого парня, — Пётр, Пьеро зовем. Правда, похож?

Не ожидая ответа, Виктор показал на свалившегося на стул и уронившего голову на стол другого парня с нестриженой кудрявой шевелюрой:

— Это Мишель, парень из Тамбова. Понял? Из Тамбова!

Виктор многозначительно поднял палец к потолку.

— Ладно, мужики, мне всё понятно. Извиняйте, но я разденусь и лягу, а то на ногах стоять не могу, — Денис подошёл к кровати, на которую уже уселся Пьеро.

— Да ты что, Денис, на самом деле не понял? Или прикидываешься? Мои друзья пришли. Сейчас же сбегай, поставь чаёк и яичницу сваргань, а мы тут пока разденемся и по рюмочке горячительного примем. У нас сегодня праздник: афёру одну провернули, при деньгах, потому и гуляем.

Денису не хотелось спорить и протестовать. Он так устал, что не было сил даже возражать.

— Слышь, Витёк, — начал он миролюбиво, — ты извини, но не могу я сегодня. Вы как-нибудь сами…

Но не успел он закончить фразу, как голову поднял Мишель, сидевший на стуле. Окинув взглядом спортивную фигуру Дениса, он пробормотал, икая от выпитого:

— Ты чё, не усёк, кто пришел?! Пять секунд, и чтобы одна нога на кухне, а другая здесь. Время пошло!

Он снова икнул, опустив голову.

Денис понял, что без скандала не обойтись. Стряхнув одолевавший его сон, он напрягся, как натянутая струна. Приёмами таэквондо он владел в совершенстве, но драться не хотелось. Всё же праздник у него сегодня, первая сданная сессия, а они, сволочи, даже не хотят ничего понимать. Медленно, плавным шагом Денис направился к двери. Исподволь он держал под контролем всех троих парней и не ошибся в своих расчётах. Мишель резко вскочил со стула и почти без замаха, коротким и резким ударом в голову попытался сбить Дениса с ног. Денис успел отреагировать и увернуться. Но хотя апперкот у Мишеля не вышел, всё же сильнейший удар в челюсть сотряс тело Дениса. Он устоял, резко развернулся и пяткой правой ноги нанес молниеносный ответ обидчику. Мишель врезался в стену и, обмякнув, сполз на пол.

— Да ты что, сучонок?! На старика руку поднял?

Схватив сковороду, Витёк рванул на Дениса. Тот обманным движением поймал руку со сковородой и резко вывернул её в суставе. Вскрикнув от боли, Витёк сел на свою кровать.

Самым шустрым оказался Пьеро. Он подскочил сзади, и когда Денис повернул голову, ударил его в лицо своим костлявым кулаком. Удар получился не сильным, но попал прямо в глаз. Боль пронзила тело Дениса, и глаз стал заплывать. Не решаясь больше на драку, Денис выскочил в коридор и бросился вниз к охранникам. Те, увидев первокурсника с синяком под глазом, сделали свои выводы:

— Ты скажи! Ещё сопляк, а уже пьёт и дерётся!

Это сказал, зевая, самый толстый из охранников.

— Вечно он тусуется по вечорам, ось и схлопотал, — ответил ему чернявый хлопец с явным украинским акцентом.

Денис подбежал к охранникам:

— У нас в комнате трое парней напали на меня. Помогите!

— Какая комната?

— Пятьсот десятая.

Толстый охранник щёлкнул кнопками, и на экране монитора появился их коридор на девятом этаже. Они увидели троих парней, что-то кричавших друг другу и показывавших на дверь лифта.

— Это они меня ищут.

— А что ты такое натворил, что ищут? И кто такие?

— Один из моей комнаты, Витька Рыжов. А тех двоих я не знаю, с ним пришли. Все пьяные. Я спал, а они — подавай им яичницу и всё такое. В общем, разодрались. Вот я получил своё, — он показал на синяк, — и ещё хорошо отделался. А то могли и грохнуть насмерть. Витёк собирался мне сковородкой голову проломить, еле увернулся.

— Ладно, сиди пока здесь. Мы сейчас разберёмся.

Двое охранников ушли на девятый этаж выяснять отношения с парнями. Работа для них была привычной. И более того, почти любая потасовка всегда сулила выгоду. Задержание за пьянство или драку приносили студентам большие хлопоты. А так охранникам давали деньги, откупаясь от последствий. Этим зарплата охранников увеличивалась в несколько раз.

Денис сел на стул около будки и стал ждать. Через полчаса охранники возвратились, как показалось Денису, довольные походом наверх.

— Ну, что там? — спросил он.

— Так ты, говорят, и сам не промах? Одному чуть руку не сломал, другого в живот ударил так, что у того колики начались.

— Но я ведь защищался! Они напали на меня, не мог же я один на троих налететь! Вы что, не видели, они же здоровенные детины!

— Не знаем, не знаем, дело тёмное. Они сейчас уйдут, но могут и заявление на тебя написать, в милицию отнести. Так что давай и ты, парень, куда-нибудь двигай, определяйся. В комнату я не советую возвращаться, — сказал толстый лоснящийся охранник.

— А куда же я? Ночь на дворе.

— Вот пойдем, у нас тут «отстойник» есть. Там койка, поспи до утра. А утро ночи мудренее. Может, что придумаешь, может, помиритесь.

Денису было уже всё равно. Он устал, у него сильно болел глаз, и он, не возражая, поплёлся вслед за охранником-украинцем в «отстойник», небольшую комнатушку, что-то вроде кабинета для охраны. Денис улёгся на жёсткий диван. Нестерпимая боль жгла глаз. Поэтому он встал, попросился пройти в туалет, смочил холодной водой носовой платок и приложил его к распухшему глазу. Боль стала понемногу стихать, и Денис смог уснуть.

Рано утром пришла комендант, неопрятная полная женщина неопределённого возраста, и заставила Дениса написать подробную объяснительную. Прочитав её, кивнула головой, мол, иди.

— Куда? — спросил Денис.

— Куда же ещё? К себе, в пятьсот десятую. Там я уже была, поработала с Рыжовым, у него к тебе претензий нет.

— А те двое, что с ним были? Где они?

— Никого там нет, они вчера ещё ушли.

— Зачем же их отпустили? Они же могут теперь меня подкараулить!

— А за что их задерживать? Драка была, но кто кого бил нам неизвестно. У тебя синяк я вижу, у Рыжова рука на перевязи вижу, но кто кого колотил — не видела и не знаю. Подавай заявление в милицию, пусть разбираются.

— Но они пьяные ворвались в мою комнату! — пытался возразить Денис.

— Во-первых, факт их нахождения в нетрезвом состоянии охранники не подтвердили, а во-вторых, там живешь не только ты, но и старшекурсник Рыжов, который пригласил к себе гостей. Паспорта они оставили, немного задержались, но сделали всё по правилам. Так что у нас к ним претензий тоже нет.

— Хорошо, я всё понял, — выслушав комендантшу, ответил Денис и пошёл к себе наверх.

Витёк был уже на ногах, в комнате было чисто прибрано, на столе стоял вскипевший чайник и два бокала для чая. Войдя в комнату, Денис не сказал ни слова, подошёл к своей кровати, вытащил из-под неё сумку и стал собирать вещи.

— Ты куда? — спросил Витёк.

Денис молчал.

— Да не дуйся ты, давай чайку вместе выпьем. Ну, вчера у меня перебор вышел, да и Мишель ни с того ни с сего полез. В общем, давай замнём, без обид?

Денис ничего не ответил. Он сосредоточенно собирал большую спортивную сумку, собрал все свои вещи, застегнул, надел куртку и, не попрощавшись, вышел.

На улице немного потеплело. Ветер утих, но было всё так же неуютно и зябко. Денис махнул рукой проезжавшему такси.

— Куда? — спросил водитель.

— На Московский вокзал.

— Полторы сотни.

— Да тут езды десять минут, в городе сейчас ни души! — попытался сбить цену Денис.

— А мне что? — ответил ему молодой водитель-армянин. — Деньги плати и езди хоть целый день.

— Стольник, и ни копейки больше, — упрямо торговался Денис.

— Ладно, поехали, студент. С тебя больше не возьмёшь.

На вокзале, шагая в шумной толпе спешащих пассажиров, Денис решил не ехать к себе домой, а поехать к деду. Тот отдыхал где-то под Лугой, в санатории. Дед любил ездить куда-нибудь в глубинку на пару недель, один, чтобы никто не мешал ему отдохнуть от многочисленных забот и, главное, от людей и повседневной суеты. На этот раз он почему-то выбрал Лугу, хотя Денис точно знал, что деда приглашали в Италию и даже в Канаду. Но у Саввы Николаевича были свои странности, которые Денис так и не понимал до конца. Он считал, что это лишь дедова уловка: уходить от надоедливых друзей, шумных и часто бессмысленных сборищ.

Стоя в очереди в кассу, Денис окончательно решил осуществить свой план и поехать в Лугу к деду. Чуть позже, сидя в электричке и перелистывая купленную в дорогу бульварную газетёнку типа «Мегаполис», Денис набрал номер мобильного телефона деда и услышал такой знакомый и родной голос дедушки:

— Да, слушаю вас.

— Деда, это я. Здравствуй!

— Здравствуй, Денис, здравствуй.

— Ну как ты, деда, отдыхаешь?

— Да нормально.

— Деда, а я в электричке, еду к тебе.

Возникла небольшая пауза.

— А ты знаешь, что я не дома, а под Лугой? — поинтересовался Савва Николаевич.

— Да, знаю, я к тебе и еду. В одиннадцать буду в Луге. Ты скажи, как тебя найти, я на такси доеду.

— Зачем на такси? Я сюда приехал на машине, сам тебя и встречу. Тут пятнадцать километров от санатория, так что я тебя буду встречать сам, прямо на вокзале.

— Ладно, деда, до встречи.

— Хорошо, что дозвонился. Я ведь телефон иногда с собой не беру, когда гулять ухожу.

Дед встретил Дениса, как и обещал, прямо на платформе. Одет он был в свою старенькую дубленку и спортивный костюм, заправленный в зимние сапоги. На голове тёплая шапка с закрытыми ушами. Они обнялись.

— А это что у тебя? — показал Савва Николаевич на расплывшийся синяк под глазом внука.

— Да так, шёл, споткнулся, упал неудачно. Встал, смотрю — синяк, — попытался отшутиться Денис.

— Ты ври, да не завирайся. «Споткнулся!» Да здесь об тебя кто-то кулак свой споткнул!

— Ладно, деда, пойдем где-нибудь поедим, а то сутки ничего во рту не было. Там всё и расскажу.

— Садись в машину, — скомандовал Савва Николаевич, переживая за внука: эвон, как его разукрасили.

— У меня обед в ресторане заказан. Не возражаешь? — спросил он внука.

— Нет, только удобно ли будет? Я в таком виде…

— Да там днём никого нет. Сядем в уголок, никто и не заметит.

— Ладно, деда.

Через пять минут Савва Николаевич припарковал машину у входа в местный ресторан. Их уже ждал накрытый столик в тихом затемненном зальчике ресторана. Буфетчица за стойкой, которая днём, видимо, была и за официантку, приветливо улыбнулась и, словно не заметив синяк у молодого человека, вежливо поинтересовалась:

— Можно первое подавать?

— Да, и как можно быстрее. Мой внук не ел больше суток, нас может съесть!

Через минуту официантка внесла поднос с ароматно пахнущей едой. В одной тарелке была солянка, в другой украинский борщ со сметаной. От запаха у Дениса потемнело в глазах.

— Ты что будешь, солянку или борщ?

— Солянку, деда. Давно не ел хорошей солянки.

— Ну, тогда солянку для молодого человека, а я борщеца с удовольствием отведаю. Надоели до смерти протёртые супы в санатории.

— Дед, а ты чего в санаторий решил направиться? Реально подлечиться или просто отдохнуть?

— Отдохнуть, конечно. Меня главный врач давно приглашал приехать, да всё недосуг. А тут решил на две недели уехать. Сессия закончилась, думаю, немножко «оттянусь», как вы говорите, и в тишине о смысле жизни подумаю. Кстати, как твоя сессия?

— Сдал! Представляешь, сам не ожидал.

— Молодец, — похвалил внука Савва Николаевич и пожал ему руку. — Так держать и дальше! Конечно, по такому поводу можно по бокалу шампанского заказать. Как на это смотришь?

— Не, деда, я не хочу, а ты на машине.

— И то верно. Ну да ладно, это не поздно будет и у меня сделать. Мы после обеда ко мне поедем, в санаторий. Там мне выделен небольшой коттеджик, сауну я уже включил, пусть греется, напаримся, отдохнём одним словом.

— Вот это мне сейчас больше всего нужно. Представляешь, устал как никогда, — глотая вкусную солянку, пожаловался Денис.

— Ну, вот и чудненько, что наши планы совпали. А теперь расскажи, как синяк получил.

Денис, утолив жуткий голод, неторопливо стал рассказывать всё по порядку. Дед внимательно слушал.

— Понимаешь, самое обидное, что охранник за них заступился. Разве это честно?

— В жизни, дорогой мой внучек, много чего делается не по чести, но это не значит, что так нужно делать. Бог шельму метит, сказано народом. А ты поступил по-мужски, по-мартыновски. Не давай никому спуску, когда честь на кону. Ничего, до свадьбы заживёт. Да и потом — шрамы украшают мужчину.

— Деда, а я тебе подарок приготовил.

— Какой же?

— Вот книга Зюскинда, «Парфюмер» называется.

Денис достал из внутреннего кармана куртки завёрнутый в бумагу небольшой пакет. Савва Николаевич развернул его и свежий запах типографской краски приятно ударил в нос.

— Вот спасибо. О чём она?

— Детектив, но очень своеобразный, тебе он понравится…

— Ну, ты же знаешь, я не очень детективами балуюсь.

— Нет-нет, деда, это немного другое измерение, совершенно другое.

— Ну, хорошо, хорошо, спасибо ещё раз, я обязательно прочитаю.

На второе им принесли прекрасно приготовленную телятину в сметане и с грибами. Мясо так и таяло во рту.

— Как тебе кухня? — спросил Савва Николаевич внука.

— Мне кажется, замечательная, — ответил Денис, — но я голодный, как волк, так мне что ни дай, всё хорошо будет.

— Да нет, когда всё вкусно, то в тарелках ничего не остаётся и хочется ещё, а когда не очень, то даже голод не заставит есть.

— А ты сейчас чем занимаешься-то, деда? — переводя разговор на другую тему, спросил Денис. — Или просто отдыхаешь?

— Нет, отдых для меня это не лежание на кровати. Хожу, размышляю о смысле бытия, о собственной жизни. Пора, знаешь ли, подводить итоги. Время неумолимо. Вот и ты скоро на крыло встанешь, третье поколение Мартыновых, которое я помню, это тоже нужно осмыслить.

— Деда, а ты кто по знаку зодиака?

— Стрелец.

— Ну вот, я так и думал. Летишь, как стрела, прямо, не отклоняясь от цели. А я вот Рыба, может, у нас поэтому разные подходы к жизни.

— Да нет, внук, не поэтому. Разные поколения, разное время, разные обстоятельства. Но в главном мы похожи, все Мартыновы. Колебания на обстоятельства допускаются, но не более, во второстепенном. А так мы едины в понимании смысла жизни. Вот, полюбопытствуй, какое я письмо получил на днях от моего двоюродного брата, Ивана Христофоровича Мартынова. Он сын брата моего отца, твоего прадеда.

Савва Николаевич полез в карман, достал вчетверо сложенный конверт и листочек в клетку, явно вырванный из школьной тетрадки. Письмо было написано мелким неровным почерком. Денис взял его, поднёс поближе к горящей на столике свече и стал вслух читать.

— Вот так, внук. А ты говоришь: в чём смысл жизни? Иногда в том, чтобы в старости о тебе кто-то вспомнил, приехал навестить, поговорил душевно. Тем более, повод всегда найдётся. Вот, как в этом письме Ивана Христофоровича. Самое главное, что он прав по большому счёту.

— Нет, деда, не прав! Я же с тобой на могилу прадеда всегда ездил. Ну, разве что не в последние два года: то экзамены, то школа, то поступление в институт…

— Вот-вот. А потом будет семья, дети, их проблемы… Так оно в жизни и бывает. Причина всегда найдется. Нет, внучек, мне действительно стыдно стало, когда прочитал письмо Ивана. Не будем помнить свои корни, заботиться о могилах предков — не будет у нас будущего, ни у кого, ни у страны, ни у каждого в отдельности. Это аксиома, и спасибо братишке, что он напомнил мне об этом.

— А что, деда, разве смысл жизни в том, чтобы всё время думать о смерти и заботиться о могилах? Так ведь и жить не захочется.

— Нет, Денис, тут всё гораздо сложнее, чем тебе кажется. Человек рождается, чтобы умереть, утверждает официальная наука, атеистически убеждённые люди так думают. Но вот загвоздка: не хотят люди жить по этой идеологии. Скучно и грустно всё время думать о смерти и загробном мире. Потому, наверное, человек и воспринял идею своего бессмертия. Я помню, у одного выдающегося художника-авангардиста увидел в мастерской надпись на потолке: «Бога нет, потому что ОН ЕСТЬ!». Как бы мы не хотели, но вера, что ты останешься в чьей-то памяти, живее всех атеистических убеждений. Вот и пример. Коммунист с сорокапятилетним стажем, атеист до мозга костей, задумался о вечном, о своём уходе в мир иной, как писал Есенин. И хочет, чтобы я, его младший брат по крови, не забывал его. А для этого я должен не забыть могилу своего отца, деда, прадеда, которые лежат рядом на Симоновском кладбище.

Савва Николаевич замолчал, посмотрел на внука.

— Что-то мы с тобой тему очень грустную для разговора выбрали.

— Да нет, деда. Мне очень интересно с тобой.

— Спасибо. Мне тоже. Хочется, чтобы нить Мартыновых не прерывалась. А мемориал на могиле отца, как его назвал Иван Христофорович, я всё же создам. Скромный, но достойный памятник всем моим предкам. С памятником для прабабушки я разобрался только этим летом, теперь очередь и до отца дошла. Вот так-то, Дениска.

— Деда, а почему все заботы всегда на тебя ложатся? Твой брат ведь такой же внук своему деду, как и ты?

— Лидер всегда один, запомни, Денис. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Кому много дано, с того много и спросится. Тут, что называется, без «без комментариев».

— Понял, деда.

— Ну вот и ладно. Нам пора. Пойдём, погуляем по городу, а потом ко мне, в санаторий. Отдохнём вместе, залечим раны да и к родителям. Кстати, ты им хоть звонил? Ведь ждут, волнуются!

— Да позвонил, позвонил, ещё когда ехал к тебе. Сказал, чтобы не волновались. Побуду пару дней у тебя. Они согласились.

— Ну что ж, пошли, — сказал удовлетворенно Савва Николаевич.

Выйдя на заснеженную улицу, где мела лёгкая январская метель, они оба, дед и внук, вдохнули свежий воздух и медленно пошли вверх по улице к древнему собору, светящемуся куполами на неярком зимнем солнышке: бывший и нынешний студенты.

6 июля 2007 года, Хутынь

Мне кажется, что я писал этот роман всю жизнь, хотя формально изложил его на бумаге менее чем за год. Грустно прощаться со своими героями, со своим прошлым, но когда-то нужно это сделать. Радует, что жизнь на этом не кончается. Через несколько дней у меня состоится встреча с моими друзьями, студентами моего поколения, по случаю сорокалетия со дня окончания института. Там же я встречу и своего внука, новое поколение студенческой братии. В общем-то, это книга о них и посвящена им.

Но тема не закрыта. Впереди не одно поколение студентов будет точно так же жить и переживать свое время. А я с вами не прощаюсь, я говорю вам — до свидания!