Лондон

1802 год

— Есть определенные обстоятельства, при которых абсолютно нормально искать встречи с куртизанкой, — раздраженно произнесла Луиза Керкленд.

— Если ты думаешь, что я буду возражать… — протянул маркиз Хоксуорт и как-то неопределенно пожал плечами.

— О, прекрати, Хоксуорт, — сказала Луиза. — Вряд ли именно от тебя я могу ожидать возражений.

По правде сказать, она могла позволить себе не слишком церемониться с маркизом Хоксуортом. Так уж вышло, что этот бессовестный ленивый двадцатилетний юноша, которому следовало бы найти лучшее занятие, чем целыми днями валяться на диване, был по совместительству ее кузеном.

На этот раз маркизу пришлось подняться с дивана, так как Луиза настояла, чтобы он сопровождал ее в особняк Софии Далби. Однако предполагалось, что входить он не будет, а станет ждать снаружи, занимаясь чем его душе угодно, то есть ничем, пока она переговорит с леди Далби по одному щепетильному вопросу.

Заметим, что большинство разговоров с Софией Далби оказывались щепетильными. Несомненно, это было следствием того, что София была в свое время знаменитой куртизанкой. Но и характер у нее был такой, что все остальные женщины чувствовали себя с ней неуютно.

— И что прикажешь мне делать, пока ты будешь у очаровательной леди Далби? — вкрадчиво спросил Хоксуорт, следя за ее реакцией.

Очаровательной! Луиза еще не встречала мужчину, который не считал бы Софию Далби очаровательной. Это было самым досадным.

— Возможно, и ты кого-нибудь навестишь здесь по соседству? — сказала Луиза, многозначительно поправляя перчатку.

Дом Софии находился на Аппер-Брук-стрит. Это был прекрасный район с респектабельными домами, и от Далби-Хауса было рукой подать до Гайд-парка. Выйти замуж за респектабельность — не это ли мечта большинства светских дам? Всего лишь искусно проделанная работа, и София теперь пользуется ее плодами. Почему бы ей снова не применить свое искусство, чтобы помочь Луизе?

— А не на этой ли улице живет мистер Прествик? Сходи навести его.

— И его прехорошенькая сестра, — сказал Хоксуорт с той очаровательной ленью, в которой он так много и часто практиковался. — Пожалуй, я бы мог на нее еще раз взглянуть.

Была всего одна женщина, которую Луиза действительно недолюбливала. Забавно, что она считала своим долгом не слишком тепло относиться ко многим другим дамам во главе с Энн Уоррен, но все же мисс Пенелопа Прествик была вне конкуренции. Мисс Прествик была воплощением невероятной смеси слащавости и кокетства, которую Луиза не переносила. Зато на мужчин ее обаяние действовало безотказно. А то, что состояние Прествиков было просто неприлично велико, очевидно, делало ее только еще более манящей и интригующей.

— Да, стоило бы навесить. Уверена, ты не первый, кто с интересом посматривает в сторону мисс Прествик. Я бы советовала тебе быть с ней пообходительней, Хоксуорт. Того и гляди она станет герцогиней, а тогда ты ей как раз и подошел бы.

— Благодарю, — вежливо протянул Хоксуорт, даже не пытаясь понять, о чем она говорит. — Условимся через полчаса? Или вам с леди Далби нужно больше времени?

— Я быстро. И ты тоже не задерживайся.

— Тогда через полчаса, — кивнул он.

Хоксуорт на все, что ему ни скажи, отвечал самым покладистым и приятным тоном. Это была его лучшая черта. Вполне вероятно, и единственная.

Луиза не стала тратить время, наблюдая за тем, как Хоксуорт трусцой спускается по Аппер-Брук-стрит к особняку Прествиков. У нее были дела и поважнее, полностью занимавшие ее мысли.

Луиза вошла в дом, сразу попав под не слишком сдержанный изучающий взгляд Фредерикса. Дворецкий Далби был, пожалуй, одним из самых невышколенных дворецких Лондона. В его сопровождении она проследовала в знаменитую Белую гостиную Софии. Все, что окружало Софию, должно было быть особенным, поэтому Луиза, не теряя ни секунды, стала выискивать, чем же так необычна эта Белая гостиная. В глаза бросалась одна деталь — вся мебель в комнате была покрыта всевозможными защитными чехлами, чтобы оставаться девственно белой. Разумеется, чистота была безукоризненной.

София привстала, приветствуя гостью, и Луиза без малейшего колебания сразу перешла к цели своего визита.

— Леди Далби, благодарю вас, что приняли меня.

— Не стоит. Разрешите, я предложу вам чашечку шоколада?

— Да, спасибо, — ответила Луиза.

Шоколад был всего лишь предлогом, чтобы отослать Фредерикса. В тишине и безмолвии их кратковременного уединения у Луизы появилась возможность более пристально рассмотреть Софию.

Они были хорошо знакомы. Не будучи подругами, все же не были чужды друг другу.

Луиза знала Софию лучше, чем кто-либо иной во всем Лондоне, — можно сказать, до мельчайших подробностей. Надо признать, София была красива, таинственно аристократична, безукоризненно притягательна, безжалостно очаровательна — как раз тот перечень совершенств, которым может похвастать любая неглупая женщина, приложи она хоть чуточку усилий, не так ли?

Да, все необходимое включено. Естественно, непринужденно и без усилий.

— Леди Далби, я затрудняюсь, с чего бы начать… как бы поточнее выразиться…

Продолжая помешивать шоколад, София с веселым любопытством взглянула на Луизу.

— Я… — снова начала Луиза, покрываясь стыдливым румянцем. — Я уверена, что мне не нужно рассказывать вам о… Ну, о моих жемчугах! О том «жемчужном» вечере в Гайд-парке две ночи назад.

Лицо Луизы было очень подвижно, быстро и ярко выражая обуревавшие ее чувства. Ее щеки пламенели под стать ее великолепным рыжим волосам.

— Можете не рассказывать, не нужно, — не скрывая улыбки, сказала София.

Разумеется, о чем рассказывать! Это щепетильное дело было состряпано ею лично. Да, несколько сомнительное, но стоящее того. Смысл в том, что Кэролайн, дочь Софии, в один вечер обзавелась сразу тремя очень привлекательными мужчинами: лордом Даттоном, Блейксли и Эшдоном. Каждый из них одарил ее жемчужным ожерельем и пытался добиться ее расположения слишком настойчиво и абсолютно беззастенчиво. Однако все попытки оказались тщетными, и Кэролайн не была обесчещена ни в каком смысле этого слова. В конечном счете она остановила свой выбор на статном, но мрачноватом лорде Эшдоне и вышла за него прямо на следующее же утро. Прекрасная партия. Луиза и сама была бы не прочь получить подобный приз, но кто же, кроме Софии, сможет так ловко все устроить?

Несомненно, неискушенная семнадцатилетняя Кэролайн Тревельян достигла цели только потому, что за всем стояла ее мать. Опыт куртизанки оказался здесь очень кстати.

С Кэро все прошло очень гладко. Может быть, то же самое София провернет и для нее? Конечно, она понимала, что Луиза не очень высокого мнения о ней. Проницательность Софии всегда была достойна восхищения. Но так было в прошлом. А теперь?

— Я точно не знаю, как это произошло, — сказала Луиза, подаваясь вперед и стараясь не встречаться взглядом с блестящими темными глазами Софии. — Мне досталась великолепная нить жемчуга от моей бабушки, а лорд Даттон каким-то образом выманил ее у моего отца, лорда Мелверли. Именно этот жемчуг он хотел подарить вашей дочери.

— Ну, моя дорогая, — сказала София, делая небольшой глоток, — у Кэро нет вашего жемчуга. Почему вы пришли ко мне?

Ясно, что София точно знает о цели ее визита, но прежде она заставит Луизу ползать по битому стеклу и молить о помощи. Да, в этом ей не было равных.

— Я бы хотела, видите ли, я заметила, мы все заметили, как хорошо все сложилось у леди Кэролайн, и я была изумлена… я подумала, вы, наверное… вы могли бы…

— Вы хотите получить свой жемчуг обратно, не так ли? — сказала София, ставя чашку на элегантный журнальный столик.

— Да, — сказала Луиза, вновь поймав на себе пристальный взгляд темных глаз. — Я хочу назад свои жемчуга.

— Ну, все в наших руках, дорогая.

А в этот момент на пороге особняка Прествиков довольно неожиданно для себя столкнулись два аристократа — маркиз Хоксуорт и лорд Генри Блейксли. Генри Блейксли не стоило большого труда сделать вывод, что если перед ним Хоксуорт, то Луиза где-то неподалеку. Продолжая рассуждения, он вывел, что где бы ни была Луиза, почти наверняка там же был и Даттон. Для Луизы это стало правилом.

— Вы сегодня один, Хоксуорт? Даттона нет в городе, не так ли?

— Несомненно, вы знаете об этом, так же, как и я, — с легкой усмешкой ответил Хоксуорт.

Справедливо было бы отметить, что Луиза использовала своего кузена не только для сопровождения ее по городу, но и в других целях. Ему приходилось вынюхивать след неуловимого маркиза Даттона, несмотря на то что быть ищейкой не совсем в его вкусе. Однако приходилось смириться, раз Луиза нашла ему именно такое применение.

Они прекрасно поняли друг друга. Блейксли обо всем знал и ничему не придавал ни малейшего значения. К несчастью, он ничего не мог поделать с этим, а потому предпочитал не слишком задумываться.

— Итак, вы собираетесь навестить мистера Прествика? — спросил Блейксли, меняя тему.

— Или мисс Прествик, — легкомысленно заметил Хоксуорт. Вообще он все делал легкомысленно; он даже славился этим. — Приятное семейство, не правда ли?

— Наиприятнейшее, — сказал Блейксли. — Мистер Прествик как раз дома. Я полагаю, вы вместе учились в школе?

— Да, и он так часто и много рассказывал о своей сестре…

— Мне говорили, она не против того, чтобы выйти замуж, — улыбнулся Блейксли.

— Впрочем, как и все остальные! — парировал Хоксуорт с милой улыбкой. — Она так расцвела, что, я бы сказал, по ее возрасту и положению ей уже стоило выйти замуж.

— А вы не боитесь попасть в брачные сети?

— Всему свое время, лорд Генри, — флегматично заметил Хоксуорт. — Зачем напрасно тратить силы, сопротивляясь неизбежному? Законы природы неумолимы, независимо от наших предпочтений.

— И вы хотите принять все, сперва насладившись весенним изобилием удовольствий? — предположил Блейксли.

— Именно так.

— Думаете жениться на мисс Прествик?

— Я не так близко знаком с мисс Прествик, — вежливо ответил Хоксуорт. — Мне не время жениться, поэтому я вправе флиртовать с кем моей душе угодно. Мисс Прествик, должно быть, не откажется пококетничать со мной в мой небрачный сезон, разумеется, в рамках приличия. Поэтому я здесь; не вижу причин отказываться от того, что само идет тебе в руки.

— Да, разумеется, — откликнулся Блейксли, почувствовав внезапный интерес к кузену Луизы.

Трудно было определить, чего большее в этом молодом человеке — наивности или искушенности.

— Надеюсь, ваша кузина в чьих-то надежных руках? А иначе как вы могли оказаться один на Аппер-Брук-стрит?

Блейксли достаточно хорошо знал привычки Луизы, чтобы понять, что она притащила сюда своего кузена, а потом смахнула его, как пыль со своих туфель. Хоксуорт располагал к такому обращению с собой. Блейксли — нет.

— Она у леди Далби. Луиза ясно дала мне понять, что не нуждается в моей компании. Может быть, она будет больше рада вашему обществу, чем моему. Но уж точно не меньше, — лениво и добродушно протянул Хоксуорт.

Блейксли предпочел бы этого не слышать. Луиза у Софии Далби? Только София умела устроить все так и так управлять событиями и людьми, что они сплетались в хитрый сценарий, непредсказуемый и ведущий к не всегда приятным последствиям.

Никто не знал финала этой пьесы, за исключением самой Софии.

Зачем же Луиза сама впуталась в этот хитроумный сценарий?

— Думаю, мне стоит зайти к леди Далби. Не присоединитесь ли ко мне, лорд Хоксуорт? — спросил Блейксли. — Могу пообещать, что вы настолько приятно проведете время у Софии, что вам не придется жалеть о том, что вы сегодня не попадете к Пенелопе Прествик.

Хоксуорт как-то вяло улыбнулся и неуверенно пожал плечами.

— Я в вашем распоряжении, лорд Генри. Пожалуй, нам по пути. Понятия не имею, что будет, когда Луиза увидит нас.

Уклончиво улыбнувшись, Блейксли ответил:

— Думаю, по крайней мере, будет забавно. Да и чем еще можно развлечься двум джентльменам в полдень, как не навестить графиню?

Луиза недоумевала, почему София согласилась ей помочь. Казалось, этому нет никакого логического объяснения, но она и не собиралась портить какими бы то ни было объяснениями то, что могло привести к созданию полезного союза. Трудно было добиться чего-то большего за один визит. Сама готовность Софии помогать дорогого стоила.

— Итак, дорогая, — сказала София, чуть подавшись вперед, — вы просто должны пообещать мне, что будете выполнять все в точности так, как я скажу. Изощренность и точная аккуратность — абсолютно неотъемлемы в делах такого рода.

Отдаваясь во власть Софии, зная, что она не имеет никаких мотивов ей помогать, Луиза чувствовала, что вступает на скользкую дорогу. Если вдуматься, она никогда не любила Софию и временами позволяла себе вольности в ее адрес. Теперь София, которая при случае бывала неумолимо жестока, могла воспользоваться моментом, чтобы обрушить эту жестокость на Луизу.

Но Даттон стоил этого риска, не говоря уже о жемчуге. Она не могла позволить себе забыть, что все это было ради того, чтобы вернуть ее жемчуга. А то, что они у Даттона, — это несомненно.

— Я сделаю все, что вы посчитаете нужным, — сказала Луиза, в свою очередь, наклоняясь к Софии.

София кивнула и одобрительно улыбнулась.

Как бы тревожно ни стало Луизе от этой довольно расчетливой улыбки, она сдержалась. Как безжалостно! Но Даттон и жемчуга перевешивали все остальное.

— Прекрасно, — мягко произнесла София. — Мы отлично поладим. Мне нравится, когда мои приказы выполняются беспрекословно.

— Приказы? — переспросила Луиза, ее только что подавленное волнение нахлынуло с новой силой.

София тактично пожала плечами:

— Поручения? Советы? Инструкции? Выберите любое слово, какое вам больше по душе. Главное, чтобы мы преследовали одну цель. Я буду инструктировать, а вы — подчиняться.

Луиза не привыкла подчиняться. Но жгучее желание обладать жемчугом, а заодно и захватившим ее воображение лордом Даттоном заставляло поступиться принципами. Принципы не имеют значения, пока она не добьется своей цели.

— Я готова на все, лишь бы вернуть свой жемчуг, — уточнила Луиза.

— Все это так естественно, — сказала София, поблескивая темными глазами. — Женщина просто хочет обладать своим жемчугом. А мужчина, который его взял, должен быть наказан.

— Наказан? О нет. В этом нет необходимости, — тут же ответила Луиза. — Я вполне уверена, что ответственность за продажу моих жемчугов лежит на моем отце. Вряд ли лорд Даттон мог удержаться от такой сделки.

— Вот как? — мягко сказала София. — Я в той же мере уверена, что он, немного постаравшись, мог бы купить и чей-нибудь еще жемчуг. Мне кажется, он практически украл жемчуга с вашей изящной шейки и разыграл этот публичный спектакль, подарив их другой женщине. И раз уж так получилось, что эта женщина — моя дочь, скажу, что он поступил совсем не по-рыцарски, не так ли? Однако я могу утверждать, что Кэролайн не проявляла ни малейшего интереса к лорду Даттону, а также к жемчугам, кому бы они ни принадлежали. Весь этот спектакль с жемчугом, в котором замешаны Кэролайн и лорд Даттон, — всецело идея лорда Даттона.

Луиза об этом не подумала. Даттон сделал это специально, чтобы заполучить ее жемчуга? Он сделал это, чтобы привлечь ее внимание? Или чтобы оскорбить ее? И почему он решил сделать этот подарок именно леди Кэролайн на самом интересном вечере сезона?

В случае с Даттоном любой вариант вероятен. Он был пугающе ловок как в соблазнении, так и в оскорблении. Завязавшиеся отношения походили на утомительный роман. Луиза была его героиней, но ее порой довольно откровенные призывы не получали внятного отклика. А ведь она столько раз давала Даттону возможность ответить на них.

В душе Луиза вынуждена была признаться, что она безнадежно влюблена в него, а он вопреки ее усилиям был к ней равнодушен.

Такова правда. Но с ней нелегко смириться!

Двери Белой гостиной отворились, И Фредерикс внес чай, прервав поток неприятных мыслей.

— Джентльмены вернулись, леди Далби, — сказал Фредерикс приглушенным голосом. — С гостями. Вы их примете?

София вскинула взгляд своих темных глаз на Фредерикса и как ни в чем не бывало сказала:

— С гостями? С мужчиной, я полагаю?

На что Фредерикс кивнул с большим энтузиазмом, чем следовало дворецкому. Он был американцем. Луиза полагала, что это и послужило причиной его вульгарной фамильярности.

— Разумеется, пригласите их, — ответила София, наблюдая за Луизой, которая пыталась удержаться от попытки пересесть поглубже в прекрасный шелковый уют кресла. — Я думаю, это может оказаться полезным, Луиза. Стоит попробовать и развлечься.

Что-то стояло за этим замечанием. Это заставило Луизу насторожиться.

В этот момент двери Белой гостиной снова распахнулись, давая возможность полюбоваться на нескольких мужчин необычной привлекательности. Все отошло на второй план, и только деликатное покашливание Софии заставило Луизу очнуться и привстать с легким реверансом, чтобы поприветствовать джентльменов. Они были представлены ей должным образом, а она посчитала, что ответила, как подобает. Луиза получила соответствующее воспитание, и правила этикета всегда выручали ее в наиболее сомнительных ситуациях. Знакомство с мужчинами из семьи Софии, безусловно, попадало под такое определение.

Опустившись вновь в белоснежное, обтянутое узорчатым дамастом кресло, Луиза постаралась поприлежнее расправить свои шелковые юбки и не выдать пристального интереса к вошедшим. Но сдержать любопытство было совершенно невозможно.

Сперва стоило бы отметить сына Софии — поражающего своей юной красотой графа Далби. Волнистые каштановые волосы, влажный взгляд темно-карих глаз, внутренний задор, отраженный в совершенных чертах его лица — он казался таким свежим по сравнению с мужественным Даттоном, о чем она вынуждена была себе напомнить.

И, тем не менее, брат Софии, безусловно, затмил графа Далби. Он поражал шокирующим сходством с американскими индейцами или, по крайней мере, с тем, как их представляют в великосветских гостиных. Все в нем было как-то необычно. Очень высокого роста, с темным загаром, прямыми черными волосами, свободными прядями, спадавшими на резко очерченное лицо. Даже глаза на его лице казались лишь прорезями, в которых плескалась какая-то упорная мысль. Сейчас его взор был устремлен на Луизу с той пристальностью, к которой она не привыкла.

Однако Луизу смутило то удовлетворение, с которым она воспринимала его интерес.

Он был представлен как мистер Джон Грей, хотя сразу же стало понятно, что для всех присутствующих он просто Джон.

Просто Джон. Луиза никак не могла представить, что позволит себе обратиться к нему по имени. Правда, она и не предполагала, что ей вообще понадобится обращаться к нему. Она надеялась, что не понадобится. Казалось, он готов извлечь еще бьющееся сердце из груди, не моргнув и глазом.

Джон Грей явился в сопровождении трех сыновей, едва вышедших из совсем юного возраста, но на деле, также, как и лорд Далби, далеко небезопасных, несмотря на молодость. Джорджу, по мнению Луизы, было около двадцати. Он походил смуглостью и высоким ростом на отца. В общем, она вынуждена была признать, что, несмотря на свои истоки, он чем-то напоминал греческую статую. Смуглая, взъерошенная греческая статуя с удивительной ямочкой на левой щеке, которая появлялась, стоило ему только усмехнуться. Да, так и есть. Вряд ли такое поведение заслуживает одобрения, но чего еще можно ожидать от индейца, если верить всем этим романтическим сплетням.

Луиза начала подумывать о том, что даже в россказнях есть доля истины.

Джон Младший был вторым сыном Джона Грея. Ему досталась аристократическая внешность во всем ее совершенстве. Естественно, как и все Греи, он был слишком смугл, по светским представлениям, что, однако, только подчеркивало его элегантный атлетизм. На вид ему было около восемнадцати. Совсем еще мальчик в сравнении с Даттоном.

Самый младший из потрясающих племянников Софии, представленный как Мэтью, обладал просто ошеломительной внешностью. Молодой, даже слишком молодой, но с чистейшим абрисом лица и самыми голубыми глазами из всех, что когда-либо доводилось видеть Луизе. Он выглядел тем, кем он и был, — индейцем и дикарем. Но в этом-то и заключалась проблема: эта первобытность до сих пор еще никогда не выглядела так волнующе.

Однако Луиза не могла полностью сосредоточить внимание на потрясших ее воображение дикарях, поскольку в гостиной находились еще два, по-видимому, очень знатных джентльмена. Они, как можно было догадываться, явились сюда в качестве гостей, и София всем своим видом показывала, насколько приятно она удивлена их появлением.

— Ты же, кажется, отправился на охоту, Маркем. Только посмотри, какие сокровища ты добыл, чтобы порадовать меня, — сказала София, улыбаясь лордам Пенриту и Руану — его добыче.

— Мама! — произнес лорд Далби, в своем кругу отзывавшийся без церемоний на имя Маркем. — Зачем же пугать наших гостей таким двусмысленным юмором? Я обещал, что здесь их ждет прекрасный прием.

— Ты прав, дорогой, но разве я кого-нибудь могу испугать? Вот, например, вас, лорд Руан?

— Изо всех сил пытаюсь держаться, леди Далби, — выразительным низким голосом произнес лорд Руан.

— Стоит предположить, что мне нужно получше постараться, лорд Руан, не так ли? Войдя в эти двери, вы полностью отдались в мою власть. А у меня богатые возможности.

— Но заметьте, леди Далби, я умею находить путь, минуя любую оборону, тем более что она оказалась слабее, чем можно было ожидать.

— Так у вас были какие-то ожидания? — промолвила София, поднося изящную чашечку к губам так, чтобы неназойливо подчеркнуть манящий контраст матово-бледной кожи с черным блеском веджвудского фарфора. — Но ожидания не встретили отклика. Вы хотите меня, лорд Руан. Будем стреляться на рассвете?

— К чему пистолеты, если есть шпага! Это оружие меня никогда не подводило, — вкрадчиво произнес Руан, не скрывая, насколько его забавляет этот диалог.

София тем временем с явной симпатией темным обволакивающим взором окинула его высокую фигуру и заключила:

— Нисколько в этом не сомневаюсь, лорд Руан.

Луиза почувствовала, как краска бросилась ей в лицо. Вот что может выйти из затеи выпить чашку шоколада с бывшей куртизанкой. Разговор нисколько не приблизил ее к цели, но в то же время смутил обилием намеков. Глядя на маркиза Руана, высокого брюнета с пронзительным взглядом зеленых глаз и лицом много повидавшего человека, Луиза пыталась сообразить, сколько же ему лет. Вероятно, не многим больше, чем Софии. Вот почему он вел этот сомнительный диалог без тени смущения, легко и непринужденно.

— Очевидно, вы уже успели познакомиться, — придушенным голосом отметил Далби, но все присутствующие его услышали.

— Совсем недавно, на том очаровательном рауте у графини Хайд, который был посвящен обручению Кэролайн, — откликнулась София, отводя взгляд от Руана. — А вы, лорд Пенрит, мой старый друг, расскажите же мне скорее, как поживает ваша дорогая матушка? Они и ваша сестра все еще путешествуют по Греции? — продолжала она, переводя свой пристальный взгляд на Пенрита.

— Да, леди Далби, — ответил лорд Пенрит, — и, судя по последнему письму моей матери, они всецело этим наслаждаются. Они намереваются посетить лорда и леди Элгин.

— О, это замечательно, — сказала София. — Несомненно, Мэри, леди Элгин, одна из приятнейших женщин нашего общества. Как я завидую тому, с какой легкостью они разъезжают по всему миру, — сказала София.

— А что вас останавливает, мама? — отозвался Далби, опускаясь на обтянутый нежно-голубым шелком диван.

— Как что? Дети, мой дорогой, — ответила она, чуть улыбнувшись. — Какая мать сможет оставить своих детей без попечения в столь деликатный период их жизни?

— Деликатный? Это в каком смысле? — осведомился Далби.

— В том, что вас пора женить, — ответил за Софию Пенрит, сверкнув своими золотисто-зелеными глазами.

Лорд Пенрит, с которым Луизе ни разу не доводилось встречаться, был человек выдающейся внешности. Все, абсолютно все отмечали это.

Он был в меру высок и смугл, что, может быть, и не соответствовало вкусам общества, но, глядя на него, никому бы не пришло в голову вспомнить об этом. Его длинноватые темно-русые волосы очаровательно гармонировали с золотистой кожей, нос был изваян с какой-то поэтической прелестью, а прямые, прочерченные брови над миндалевидными глазами придавали лицу выражение ума и благородства.

Но, что говорить, с Даттоном он не шел ни в какое сравнение.

— Женить? Да, безусловно, ты обязан жениться, но не сейчас. Ты для этого слишком молод! — воскликнула София в ответ на замечание Пенрита.

— Спасибо и на этом, — пробормотал Далби.

— Уверена, что тебя не смутит, если скажу, что мы с тобой всегда приходим к единому мнению, — заметила София. — Взять, к примеру, леди Луизу.

Взгляды всех мужчин обратились к Луизе. Не то чтобы это было так уж приятно. Она опустила взор к чашке и принялась пристально вглядываться в шоколадные глубины, словно во всем мире нет ничего более захватывающего.

— Она будет моей, — произнес мужской голос.

Луиза резко подняла голову, чтобы установить, кому он принадлежит. Это был один из индейцев, тот, которого звали Джордж, олицетворяющий дерзость в ее крайних проявлениях.

— Ну же, Джордж, — мелодично засмеялась София, — вы знаете, что у нас в Англии все происходит несколько иначе.

— Досадно, — буркнул Джордж.

Вот уж точно.

— Боюсь, что мне пора, — произнесла Луиза, ставя чашку на элегантный маленький столик и поднимаясь.

Мужчины тотчас встали, а у Луизы почему-то возникло ощущение, что она является участницей какого-то фарса.

— Полюбуйтесь, что вы наделали, Джордж, — пропела София со своего любимого местечка на шелковом диване. — Вы все-таки спугнули леди Луизу. А ведь мы обсуждали такие важные темы.

Луиза тут же опустилась в кресло. Следом сели мужчины.

Спугнуть ее? Ну, уж нет! Во всяком случае, этому дикарю не удастся. Стоило бы ему сначала обратиться к хорошему портному, а уж потом являться в общество. Одежда на нем производит впечатление, куска ткани, запросто наброшенного от плеч до бедер. Дурной вкус. Софии следовало бы придать лоску своим родственникам, прежде чем выпускать, их в свет.

И побрить его тоже не мешало бы. Темная тень угадывалась по его подбородку, намекая на пробивающуюся щетину. Дикарь. Аж внутри всё переворачивается. До чего же все это отдает дерзостью и наглостью.

В конце концов, кто-нибудь должен сказать мистеру Грею, что столь пристальные взгляды неуместны. А то ей самой придется сделать это.

При случае.

Его дикий вид все-таки действовал обескураживающе.

— Как мило, что вы решили остаться, — проворковала София. — Как это великодушно, леди Луиза. У вас нет братьев, а то бы вы знали, насколько неуправляем дом, в котором полно мужчин.

— О да, — как-то неловко отозвалась Луиза, отчаянно стараясь отвести взгляд от Джорджа и его ног, обтянутых кожаными бриджами, которые были пристегнуты к мягким кожаным сапогам.

Можно сказать, что это ей удалось. Но ведь такие стройные, длинные ноги — стоящее зрелище.

— Она не замужем, — сказал Джордж, глядя в упор своими дикарскими темными глазами, слишком прямо и волнующе смело.

— Да, по крайней мере, в данный момент, — сказала София с улыбкой.

В данный момент? Это прозвучало из уст Софии так, будто Луизу можно было запросто взять и купить, как какую-то брачную принадлежность, стоило лишь подать знак продавцу. В самом деле.

— Я не строю скоропалительных планов, — сказала Луиза.

— Мои аплодисменты, леди Луиза, — одобрил лорд Пенрит глуховатым проникновенным голосом.

Поговаривали, что он мог околдовать этим самым голосом, случись ему побеседовать с дамой где-нибудь за изгородью или ширмой. Конечно, тех, кто распускал подобные слухи, не принимали в лучших домах Лондона, так как невозможно представить, чтобы респектабельные дамы уединялись с привлекательными джентльменами за какой-то там мебелью.

— Я присоединяюсь, — вступил лорд Далби. — Какая редкая женщина, образец добродетели. Она не ставит замужество во главу угла.

— Маркем, не разыгрывай идиота, — с легким упреком сказала София сыну. — Добродетель мало что значит там, где речь идет о женских интересах. И уж точно ни при чем, если на сцене появляются мужчины.

Лорд Руан чуть слышно рассмеялся. Джон, потрясающий брат Софии, издал что-то вроде легкого покашливания, но Луиза могла поклясться, что это был сдавленный хохот.

— Виноват, каюсь, мама, — ответил Далби, или попросту Маркем.

— Так-то лучше, — сказала София. — Несомненно, у леди Луизы есть планы. Просто она достаточно умна, чтобы не бросаться необдуманно в такое долгосрочное и дорогостоящее предприятие, как замужество.

— Дорогостоящее? — переспросил Руан.

Он был интригующе хорош и говорил, слегка растягивая слова, словно жил в мире наслаждений, где время ничего не значит. Но если золотисто-зеленые глаза Пенрита были затуманены дымкой, то пронзительный взгляд Руана изумрудным клинком пронизывал и постигал сущность каждого. Его взгляд постоянно обращался к Софии. Не в правилах Луизы было делить внимание мужчин с другими женщинами, однако в данном случае она чувствовала приятное облегчение. Лорд Руан обладал опасным свойством искушать не раскаиваясь. Все же было очевидно, что София управляет им.

— Безусловно, дорогостоящее, — ответила София, глядя на него более пристально, чем принято.

Не то чтобы Луизу это удивило: София имела обыкновение делать то, что не принято. Именно это качество и заставило Луизу обратиться к ней, в надежде вернуть жемчуга и завоевать Даттона.

— Думаю, вы лучше прочих, лорд Руан, должны знать, что установление отношений неминуемо ведет к расходам.

— Неминуемо? — переспросил лорд Руан тем неподражаемым тоном, который был частью его обольстительной натуры.

От этого голоса Луиза ощутила легкое покалывание в пальцах ног. Надавив на мысочки туфелек, она все-таки заставила себя успокоиться.

— Определенно, — сказала София, чуть усмехнувшись.

— Вы имеете в виду брачный контракт? — предположил Далби.

— Разумеется, — снисходительно ответила София, глядя на сына. — А что же еще?

— Вот уж воистину, что же еще, — сказал Джон, бросив на сестру выразительный взгляд.

Джон Грей одним взглядом умел заставить трепетать любого. Необузданный брат Софии производил впечатление человека, готового убить за понюшку табаку. А если сестра — куртизанка, то жизнь подбросит случай свести с кем-нибудь счеты. Странно только, что слухов о бесчисленном количестве павших от его руки во времена, когда София была, что называется, в деле, не поступало. Похоже, мистер Грей все это время пребывал в Америке, раз Луиза до сих пор не слышала о нем.

Но почему? И что привело его теперь в Англию?

Все это безумно интересно, вот только к лорду Даттону не имеет никакого отношения. Отсюда следует, что не стоит отвлекаться на детали и подробности из семейной жизни Софии.

— Давайте поговорим о чем-нибудь таком, что не вызовет между нами разногласий, — нежно проворковала София. — Вот, например, об этой золотой роскоши волос леди Луизы. Такого чуда я лет двадцать не видела. С этим никто не поспорит, даже ты, Маркем.

Луизе так сильно захотелось коснуться волос, тех самых, рыжих, за которые отец так невзлюбил ее. Она откатила ему той же монетой. София, с ее чутьем уколола в самое уязвимое место.

Ну, так что ж!

Луиза дерзко вздернула подбородок, а ее руки продолжали спокойно лежать на коленях.

— Двадцать? — переспросил лорд Руан, бросив на Луизу быстрый взгляд, который очень трудно было принять за случайный.

— По скромным оценкам, — усмехнулась София. — Яркость и блеск — вот что я ценю. Это много говорит и самой девушке, скажу я вам.

Все мужчины, а их было семеро (Фредерикса она в счет не принимала), дружно уставились на Луизу, рассматривая ее волосы. Что за бесцеремонность! Вот так и бывает с теми, кто решается прийти в дом, пользующийся сомнительной славой, без сопровождения компаньонки. Или даже нечто более непристойное. О том, что кузина Амелия могла сказать, если бы узнала о подобном поступке, не хотелось даже думать. А стоит ли вообще рассказывать Амелии?

— Надеюсь, — откликнулся Джордж хрипловатым приглушенным голосом, который эхом отразился от него и дошел до каждого, кто был в комнате.

— Уверена, Джордж, вы уже готовы влюбиться. Но осторожнее! Англичанки с такой яркой внешностью обладают таким же ярким темпераментом.

— Хорошо, — сказал Джордж, демонстративно игнорируя неодобрительный взгляд и ворчание отца.

— И все же, дорогой, — сказала София, — я вижу, вы не понимаете главного. При случае обладательница этих огненных волос, свившихся на ее голове, как языки пламени, может сильно обжечь.

Джордж кивнул, усмехнувшись весело и дерзко, обнаружив при этом очаровательную ямочку на щеке и мягко повторив:

— Хорошо.

Кончено. Впредь она зарекается являться к леди Далби без компаньонки. Некоторые моменты были слишком низки, чтобы их вытерпеть. Луиза почувствовала, будто пол сам начинает двигаться под ее ногами. Это было какое-то незнакомое и неприятное ощущение.

— Боже мой, — залепетала София. — Леди Луиза, мне кажется, у вас появился поклонник.

Да, но ведь не тот, на которого Луиза рассчитывала. Не правда ли?

Луиза была уверена, что ей удалось не выдать своих чувств. Однако поход без компаньонки в салон леди Далби, пользующийся сомнительной репутацией, был затеян не ради знакомства с мужчинами Софии. Вот уж нет. Луиза пришла с целью обсудить средства и методы, необходимые, чтобы выручить ее жемчуга. Она и не заметила, как стала темой для неуместной беседы. Можно поспорить, что все эти бесстыдные взгляды нисколько не приблизили ее к Даттону и жемчугам. Она фыркнула с легким неодобрением, с холодным презрением расправила складки юбки и стала ждать от Софии действий в нужном направлении. Самым правильным в этой ситуации было выставить мужчин из салона.

Трудно объяснить, отчего Луиза ожидала, что бывшая куртизанка захочет лишиться естественного круга. А может, предполагался визит Даттона? Луиза чуть выгнула спину, чтобы приподнялась грудь, с очаровательной непринужденностью сложила руки и, не будучи ни в чем уверенной, с ожиданием и надеждой взглянула на леди Далби.

София с обидной легкостью прочла ожидание в ее взгляде.

Но тут, как уже случалось в этот полный событиями день, вошел Фредерикс с докладом. Наконец-то Даттон? Нет, снова не он, а ее кузен Хоксуорт, явившийся раньше назначенного срока, а с ним и лорд Генри Блейксли, умело сохранявший саркастическое выражение лица практически во всех житейских ситуациях. Если его сарказм в данный момент был призван наказать ее, то Блейксли явно потерпел неудачу.

Луиза была не из тех, кого можно подавить одним взглядом. Она и ребенком умела противостоять любому взгляду, что было явным преимуществом, если имеешь дело с Мелверли, ее собственным отцом. Он, сам того не ожидая, научил ее больше, чем это было принято, умению управлять мужчинами, особенно гордецами, склонными к сарказму.

Луиза потратила почти два года на погоню за Даттоном, а Блейксли все это время являлся ее лукавым партнером, хоть и не слишком полезным в подобном деле. К чему слишком большие усилия? Зато Блейксли, белокурый и расслабленный, пожалуй, слишком острый на язык, сопровождал ее в странствиях по гостиным в поисках неуловимого Даттона.

Он обладал совершенно особенном обаянием ума, каким-то удивительным и абсолютно неожиданным образом ему удавалось развеселить Луизу, как никому другому.

— Ну, разве это не очаровательно? — сказала София, обольстительно улыбаясь.

Луиза практически не обратила внимания на это, потому что София вообще взяла себе за правило делать все обольстительно. Она считала это несколько однообразным. А джентльмены, совершенно определенно, ее мнения не разделяли.

— Гостиная, полная интересных и опытных мужчин. Какой же восхитительный день получается. Вы согласны, леди Луиза?

Разве легко с этим согласиться, если среди них нет Даттона?

— Вы, как всегда, правы, леди Далби, — сказала Луиза самым что ни на есть приторным голосом.

Блейксли усмехнулся и одарил ее насмешливым взглядом. За два года он слишком хорошо ее изучил. Ясно, что это не пойдет ей на пользу.

— Лорд Хоксуорт, — продолжала София, управляя мужчинами, переполнившими ее салон, с невероятной легкостью и даже наслаждением, — как вышло, что мы до сих пор не встречались? Вы кажетесь мне восхитительным человеком редких достоинств.

Хоксуорт, этот плохо воспитанный мальчик, покраснел.

Тень усмешки мелькнула на выразительном лице Блейксли, но он тут же взял себя в руки.

Руан не позволил себе улыбнуться, лишь блеснул зелеными глазами.

Сын Софии остался серьезен.

— Он мало бывает в обществе, леди Далби, — сказала Луиза, позволив себе легкий сарказм. — Мой кузен больше занимается своим здоровьем, и требующиеся ему часы сна очень точно распределены.

— Как это мудро с вашей стороны, лорд Хоксуорт, — одобрительно поддержала София, пропустив колкость Луизы. — Я тоже стараюсь проводить как можно больше времени в постели.

При этих словах лорд Пенрит издал какой-то звук, напоминающий сдавленный кашель. Понятно, чем он поперхнулся.

Подобные намеки могут иметь далеко идущие последствия.

В этой затруднительной ситуации приход миссис Энн Уоррен оказался неплохим вариантом. Но Луизу он не обрадовал, а скорее обеспокоил. Все шло совсем не так, как задумывалось, да и чего следовало ожидать? Вошедшая в гостиную Энн Уоррен была в особой чести у Софии Далби. Эта молодая женщина, вдова морского офицера, являлась чем-то вроде компаньонки при дочери леди Далби Кэролайн. Теперь, когда Кэролайн вышла замуж и жила отдельно, можно было бы ожидать отставки Энн Уоррен.

Однако этого не произошло.

Какими-то необъяснимыми путями она оказалась помолвленной с лордом Ставертоном. Недостатками виконта были старость и косоглазие, зато его большое состояние являлось неоспоримым достоинством. Он был аристократом и большим другом Софии. Знакомы они были столько же, сколько она жила в Лондоне. Разумеется, все понимали, и в особенности Луиза, что София устроила помолвку Энн Уоррен и Ставертона. Не секрет, что он являлся одним из ее многочисленных покровителей в былые дни. Вот только как ей это удалось?

Если София чего-то хотела, она умела добиться своего — таково было общее мнение.

Из всех ее невероятных умений именно это было самым необходимым. Какая удача, что София вдруг решила помочь Луизе вернуть жемчуга, находящиеся у Даттона. Отсюда следовало, что нужно быть пообходительнее с Энн Уоррен для того, чтобы угодить Софии.

По крайней мере, попытаться быть вежливой. Луизу выводило из равновесия все, что так или иначе было связано с Энн Уоррен. Она, не без покровительства Софии, также претендовала на внимание лорда Даттона. Это не прибавляло спокойствия духа.

Да, конечно, но придется потерпеть.

— О, Энн, как вы вовремя, — обратилась София к входящей в гостиную даме.

Мужчины, вставшие ей навстречу, были представлены. При этом маркиз Пенрит задержал на миссис Уоррен свой взгляд чуть дольше дозволенного, впрочем, как и кузен Хоксуорт, а также и лорд Руан. Индейцы заулыбались как-то уж слишком широко, а лорд Далби даже позволил себе поцеловать ее в щечку. Блейксли оказался единственным из мужчин, не упавшим в обморок при виде этой, по сути, обыкновеннейшей Энн Уоррен. Он смотрел на Энн с кривой усмешкой, в глазах светилось злое веселье.

— Вы даже не представляете, как вовремя вы вернулись. Было бы жаль упустить такой случай. Все самые интересные люди Лондона собрались у меня в гостиной.

Было абсолютно очевидно, что София собиралась произнести «мужчины Лондона», но, вспомнив о Луизе, в последний момент внесла некоторые поправки, чтобы немного поберечь ее чувства. Ровно на столько, чтобы эта невысказанность заблагоухала в Белой гостиной как рыба с душком.

Блейксли, по своему обыкновению, посмеивался над ней.

Луиза, по своему обыкновению, проигнорировала это. Практики было много, и в этом искусстве она преуспела.

Энн, банальная и раздражающе хорошенькая, сказала:

— Прошу прощения, надеюсь, что не помешала, леди Далби. Я попросила слугу отнести ткани ко мне в комнату, пока…

— Ну что вы, Энн, — ответила София. — Пусть ткани несут сюда. Думаю, что джентльменам будет приятно помочь нам выбрать образцы для этой гостиной. Видите ли, я собираюсь ее переделать, — сказала София, обращаясь к рассеянным по гостиной мужчинам, — и с удовольствием учту мнение джентльменов в таком важном деле, как выбор цвета для моей любимой комнаты.

Какая скука! Неужели не ясно, что в любом возрасте мужчины с готовностью наблюдают только затем, что подразумевает драку или пальбу? Не только Луиза, а любая девочка лет с шести полностью отдавала себе в этом отчет.

Но в данном случае предложение поступило от Софии Далби. Мужская часть общества, похоже, полностью одобрила представившуюся возможность. Разумеется, Блейксли составил исключение. Он не выразил восторга, оставаясь невозмутимым. Следует заметить, что бы ни происходило вокруг, Блейксли имел привычку сохранять полную безмятежность. Луиза, по правде говоря, считала это свойство весьма успокаивающим.

— А как же белый? — спросил граф Далби. — Эта гостиная на протяжении многих лет была белой.

— Ну, какое-то время это было интересно, однако все удовольствия когда-нибудь надоедают, — сказала София, глядя в упор на лорда Руана. — Я люблю менять декорации.

Маркиз Руан смело встретил ее взгляд, и откровенная улыбка коснулась его губ. Это так шло ему, что Луиза, несмотря на то что все ее мысли были поглощены лордом Даттоном, ощутила сладкий трепет, всего лишь наблюдая за тем, как он смотрит на Софию.

Каково это, ощутить призывный, полный интереса взгляд Руана, если ты находишься в комнате, полной свидетелей? К сожалению, Даттон ни разу не проявлял к ней подобного интереса. Она могла сравнить, так как всегда внимательно относилась ко всему, что он делал или не делал.

То, чего он не делал, преобладало.

— А какой цвет вас интересует, леди Далби? — спросил Руан, приближаясь к Софии, в то время как лакей внес охапку дорогих материй разнообразных оттенков. Комната зашевелилась, формируя небольшие группы.

Блейксли воспользовался возможностью подойти к Луизе, тогда как Хоксуорт, этот трусишка, предпочел отойти от нее и приблизиться к Энн Уоррен, чего та не заметила.

— Какой цвет вас интригует больше, лорд Руан? — ответила София вопросом на вопрос.

— Мне всегда нравился синий.

— Боюсь, мы по-разному смотрим на вещи, — сказала София.

— У меня достаточно вкуса, чтобы выбрать какой-нибудь другой оттенок, — сказал Руан.

— Очень мило с вашей стороны, — пролепетала София, проведя рукой по красивому малиновому бархату. — Вы всегда так любезны, можно только удивляться, где вы этому научились.

— Возможно, еще ребенком, играя на коленях у матери? — спросил Руан, приподняв темную бровь.

— Вот-вот, на коленях, — сказала София, позволив себе лишь нотку юмора.

Луиза была уверена, что стала свидетелем чего-то, на что стоило обратить внимание, но она точно не знала, что с этим делать.

— Что это здесь происходит? — шепотом спросил Блейксли, пытаясь отвлечь ее внимание от полной намеков и двусмысленностей беседы Софии и Руана.

— Выбираем ткань, — сказала Луиза. — А что вы здесь делаете? Как вы встретились с Хоксуортом? Я думала, он у Прествиков.

— Именно там он и нашел меня.

— А что вы там делали? Случаем, не навещали ли вы Пенелопу? — слишком быстро откликнулась она.

Всем было известно о горячем желании Пенелопы выйти замуж. Блейксли мог заслуживать, да и заслуживал лучшего, чем Пенелопа Прествик.

— Почему бы и нет? Она довольно мила, — сказал Блейксли.

— Нисколько не сомневаюсь, что так оно и есть, — сказала Луиза. — Кроме того, она непременно выйдет замуж за первого, кто предложит. На вашем месте я была бы поосторожней.

— Почему? Я не собираюсь предлагать ей руку и сердце, и, полагаю, это взаимно.

Ответ, который ее полностью успокоил. Луизе слишком нравился Блейксли, чтобы увидеть, как его оседлала Пенелопа, которая, может, и была красива и богата, но едва ли являлась той девушкой, которую можно пожелать другу. А Блейксли был ее другом, хотя и странным. Он никогда не делал ей комплиментов, не льстил ей и не становился преданно на ее сторону в спорах. В самом деле, какой-то странный друг. Некоторые удивлялись, почему она его до сих пор терпит. Без сомнения, виной был ее мягкий характер.

— Приятно слышать, лорд Генри, — сказала она. — Вы мне слишком дороги, чтобы видеть этот мезальянс.

Лицо Блейксли изобразило что-то вроде удовлетворения, и кивком головы он пригласил ее отойти в более уединенную часть комнаты.

Пока гости Белой гостиной суетились, а Энн Уоррен все больше и больше обступали Пенрит, Хоксуорт и Далби, Луиза была счастлива отлучиться с Блейксли, куда бы он ни пожелал.

— Почему вы здесь, Луиза? — тихо осведомился Блейксли, его глаза смотрели более пронзительно, чем обычно. — Вы вроде бы не испытывали особой нежности к леди Далби.

— Я решила нанести визит, лорд Генри, — важно ответила она, хотя было сложно сохранять высокомерный вид, когда Блейксли именно так смотрел и именно так говорил. Тем не менее, она держалась. — Я давно собиралась.

— Но не в Далби-Хаус, — сказал он. — Вам кое-что понадобилось, и, мне кажется, мы оба знаем, что именно. Или кто.

Он попал прямо в точку, и, естественно, она ничего не могла с этим поделать. Точнее, она не могла избежать его обидной проницательности.

— Если хотите знать, — прошипела она, вглядываясь в комнату из-за мощного плеча Блейксли, — я хочу вернуть мои жемчуга. Мелверли не имел никакого права продавать их.

Блейксли еще более пристально посмотрел на Луизу, что было не слишком-то приятно. Однако она достойно встретила удар и нанесла ответный, посмотрев на него с гневным раздражением.

— У него было право, — возразил Блейксли, — но, возможно, не было необходимости.

— Я бы не стала утверждать, — отрезала она. — Я хочу свой жемчуг.

— Но у Софии его нет.

Луиза деликатно фыркнула. По крайней мере, она была уверена в том, что деликатно.

— Может, вы подскажете, к кому еще обратиться, чтобы мне помогли вернуть жемчуга? Если кто-нибудь из женщин и знает, как выманить жемчуг у мужчины, то это София, — сказала она, а потом добавила: — И если на то пошло, почему вы подарили жемчуг Кэролайн той ночью? Я и не думала, что она вам так нравится.

— Вы не подозревали и о Пенелопе Прествик, Луиза, — сухо заметил Блейксли.

Было абсолютно невозможно дальше вести разговор, когда он начинал упираться. Черт возьми.

— Есть вообще много вещей, о которых вы ничего не знаете, разумеется.

— Разумеется, — сказала она, отходя.

Блейксли последовал за Луизой, как она и ожидала. В конце концов, она знала, как усмирить Блейксли. Почти всегда. Когда его настроение позволяло сделать это.

— Но я точно знаю, что мне нужен мой жемчуг, и что он у лорда Даттона, и что София Далби более чем расположена помочь мне. Думаю, я достаточно знаю, вам не кажется, лорд Генри?

Блейксли ничего не ответил. Нет, он был слишком упрям. Он смотрел на нее, что называется, неприкрыто изучающе, его глаза блестели, когда он ее рассматривал. Луиза прямо встретила этот взгляд, насколько сама могила об этом судить. Вообще Блейксли нередко изучал ее; у нее даже развилась замечательная способность сохранять спокойствие, как ни в чем не бывало.

— Чем это можно так заинтересовать Софию, чтобы она стала предлагать вам помощь? — прошептал он.

Не слишком лестно. Очень сложно стерпеть, если тебя так или иначе оскорбляют.

— Всего лишь тем, что, по моему глубочайшему убеждению, женщину никак нельзя разлучать с ее любимыми украшениями. Вы ведь такого же мнения? — спросила София, бесшумно всплывая за спиной Блейкли, как лебедь на пруду.

— Можно сказать и так, — ответил он, оборачиваясь Софии и глядя на нее с той же непринужденной бесцеремонностью, с которой только что рассматривал Луизу.

Это ужасно раздражало.

— Но как вы собираетесь устроить это, леди Далби?

— Уж мы-то с леди Луизой что-нибудь придумаем, вам не кажется? — сказала София, любезно улыбаясь. — Я уверена, мы сможем уговорить лорда Даттона поделиться ниточкой жемчуга, которая ему не нужна.

— Уговорить как? — спросил Блейксли, игнорируя Луизу в разговоре о ее жемчуге, именно ее, и обращаясь Софии.

Это было невыносимо.

— Дорогой, — сказала София, положив свою тонкую белую руку поверх его руки, — если вы думаете, что мы вдвоем не сможем заполучить жемчужную нить, то вы знаете женщин отнюдь не так хорошо, как мне казалось.

И она засмеялась.

Во всем присутствовала явная двусмысленность, щеки Луизы залила краска стыда.

— Мое впечатление, как я теперь понимаю, было ошибочным, — игриво сказала София, как будто лицо Луизы вовсе не было цвета спелой клубники, — насчет вашей близкой дружбы с леди Луизой. Вы ведь совсем ее не понимаете, лорд Генри. Она очень решительная женщина и вернет свои жемчуга. Интересно только, какие мелкие препятствия создаст ей лорд Даттон. Но я люблю загадки, а вы?

Блейксли воздержался от ответа, поскольку в этот момент к ним присоединился лорд Пенрит. Небрежно поздоровавшись и бросив замечание о чрезвычайной красоте красно-золотой парчи, лорд Пенрит увлек Блейксли в сторону, и оба с головой ушли в беседу о достоинствах охотничьих собак. Кто бы сомневался! Ненастоящих охотничьих собаках, заметьте, а о художественных достоинствах охотничьих собак на куске живописной красно-зеленой материи. Лорд Пенрит, казалось, был глубоко впечатлен задними лапами одной из них.

На что Блейксли не преминул заметить, что у него когда-то была собака точь-в-точь с такими же лапами.

Возможно, мужчин заботят не только драки и стрельба.

— Какой интересный мужчина, — сказала София, когда они с Луизой отошли в относительно тихую часть Белой гостиной.

Руан и Далби оказались в толпе горячо дискутировавших о преимуществах дамаста цвета слоновой кости по сравнению с коричнево-кремовой тканью. Далби вроде бы отстаивал дамаст. Энн Уоррен внимательно выслушивала его доводы.

— Я думаю, мисс Прествик он понравился бы.

— Прошу прощения? — сказала Луиза.

Если не Энн Уоррен, то Пенелопа Прествик. Она совершенно не предполагала делить Блейксли ни с кем из них. Для нее эти дамы ничем друг от друга не отличались.

София наблюдала за Луизой, ее черные глаза задорно блестели.

— Мне казалось, вы знали. У вас с лордом Генри особые отношения, не так ли?

Луиза не нашла подходящих слов для ответа и промолчала. Она только выжидающе и покорно смотрела на абсолютно безжалостное лицо Софии.

— Я недавно говорила с графиней Хайд, — продолжала София, — и она считает, что один из ее сыновей должен наконец выполнить свой долг и жениться. И, само собой, я согласна с ней. Мужчина должен жениться и продолжить род. Ну, может быть, вы знаете, — намекнула София, как будто они были закадычными подругами, которыми они, разумеется, никогда не были, — маркиз Айвстон, наследник Хайдов, необычайно…

София старалась подобрать подходящее слово. Луиза чуть было не вставила его. Разумеется, она слышала Айвстоне. Да и кто не слышал.

— Скрытный, — вдруг сказала София, — и, выбирая из пяти сыновей, предпочтительнее, конечно, первым жениться лорду Генри, — она пожала плечами, — вот и все.

— Прошу прощения? — недоуменно подняла брови Луиза.

— О, неужели я непонятно изъясняюсь, дорогая? Извините, — сказала София без малейшего сожаления. — Я предположила, что мисс Прествик как нельзя лучше подойдет лорду Генри, и герцогиня полностью согласна с этим…

София снова экспрессивно пожала плечами.

Луиза не совсем понимала, почему была так решительно настроена против брака Пенелопы Прествик и Блейксли, но все же это было именно так. Вероятно, стоит над этим всерьез задуматься.

И все же — нет.

— Я случайно узнала, — запинаясь заговорила Луиза, — что мой кузен, лорд Хоксуорт, проявлял интерес к мисс Прествик, хотя я не имею ни малейшего понятия, насколько серьезны его намерения.

Было просто поразительно, как легко она бросила Хоксуорта на съедение Пенелопе Прествик. Ошеломляюще.

— И разумеется, вряд ли она захочет связать свою судьбу с лордом Генри, зная, что Хоксуорт в один прекрасный день станет герцогом.

София позволила себе деликатно усмехнуться.

— Но, дорогая, Хоксуорт — мальчик. Он еще слишком молод для брака, а мисс Прествик, как мне сказали, нетерпелива. Да и герцогиня Хайд, если честно. Нет, должен быть кто-то похожий на нее, чтобы герцогиня осталась довольна. Мисс Прествик тут ни при чем, вы же понимаете, тут дело в том, чтобы угодить роду Хайдов. Как всегда это и делается.

Да, чистейшая правда, но что же Блейксли? Почему именно Блейксли должен быть принесен в жертву Пенелопе Прествик?

— Я не уверена, что лорд Генри готов жениться, — сказала Луиза.

— А при чем тут мужчина? — сказала София. — Это прекрасная обязанность женщины — заставить мужчину желать того, что требуется, разве не так? И как же это забавно.

Звучит совершенно безнравственно, но почти все в устах Софии Далби звучит именно так. Она делает это не иначе как нарочно.

— Думаю, леди Луиза, вам следует овладеть этим славным ремеслом. Я научу вас, хорошо?

Просто отвратительно.

— Итак, — сказала София, — давайте для начала расставим все точки над i касательно ваших жемчугов и лорда Даттона.

Наконец-то.

— Абсолютно очевидно, — продолжала София, — что у него было не слишком порядочное желание овладеть ими.

— Думаю, было. Ведь ваша дочь потребовала жемчужную нить, — напряженно сказала Луиза.

Она знала все детали ситуации и не хотела позволить Софии оклеветать Даттона. Без всякого сомнения, Кэролайн была зачинщицей всего этого по наущению Софии.

София улыбнулась:

— Не слишком ли странно, однако, что лорд Даттон подарил Кэролайн жемчуга, хотя она не проявляла к нему никакого интереса? Он ведь совсем ничего не знал о ее предпочтениях.

Луиза только подумала заступиться за Даттона и деликатно намекнуть на роль Кэролайн в этой истории, но София продолжала:

— Если необходимы еще доказательства, вам стоит учесть, что Даттон подарил ваши жемчуга миссис Уоррен всего несколько кинут спустя после того, как Кэролайн ему отказала.

Миссис Уоррен?

Невероятно. Но очень похоже на Даттона.

— Прошу прощения? — Голос Луизы прозвучал неожиданно сдавленно. Со стороны казалось, что голос не слушается ее. — Я имела в виду, она… то есть вы говорите, что мои жемчуга сейчас у миссис Уоррен?

София засмеялась с удовлетворенной жестокостью. О да, смех может быть жестоким. Что София Далби регулярно доказывала. Луиза не понимала, о чем она думала, когда шла сюда, в этот дом, к этой женщине. Ей было плохо.

— Дорогая, — мягко сказала София, склоняясь к ней с обманчивой симпатией, — вы сами прекрасно знаете от самой миссис Уоррен, что ей нет дела до лорда Даттона.

Наглая ложь. Не существовало женщины, которой не было бы дела до лорда Даттона. Его неотразимость являлась общеизвестным фактом.

— Вам не стоит беспокоиться на этот счет. Я пообещала вам, что помогу вернуть ваш жемчуг обратно на вашу прелестную шейку, и я обязательно это сделаю. К сожалению, это не так просто, чтобы взять и попросить его у миссис Уоррен. Нет, жемчуга до сих пор у лорда Даттона. И мы их раздобудем!

Что ж. Это уже лучше. Луиза перевела дыхание. Просить миссис Уоррен, обладательницу таких же рыжих волос, как у нее самой, и единственно способных привлечь внимание Даттона, вернуть ее ожерелье было бы совершенно невыносимо. Но она бы сделала это ради своего жемчуга. И ради Даттона. Ужасно и невероятно, миссис Уоррен, несмотря на все свои заявления о том, что ей не нужен лорд Даттон, не могла вернуть ей его ухаживания. Хотя слово «вернуть», наверное, здесь не очень подходит, потому что, по ее словам, между ней и Даттоном никогда ничего не было.

Любовь, как выяснилось, может быть такой же жестокой, как и смех.

— Как же следует действовать? — Луиза подалась вперед так, чтобы им с леди Далби было удобнее перешептываться. — Я должна буду случайно столкнуться с ним в парке?

По слухам, именно так Кэролайн встретилась с лордом Эшдоном в Гайд-парке, и отличный результат не заставил себя ждать.

— Нет, нет! — сказала София, замахав рукой и засмеявшись.

Да, в самом деле леди Далби отличало какое-то странное чувство юмора. Такое ощущение, что ей все равно было, над чем смеяться. Без разбору.

— С коварным лордом Даттоном этот номер не пройдет, — добавила София, перестав посмеиваться. Можно было подумать, что Луиза родилась только для того, чтобы повеселить Софию, давая повод для неуместных насмешек. — Мы будем действовать как можно хитрее. Он ничего не должен заметить.

Странный разговор, нечего сказать. Может показаться, что они планируют нападение на грозного лорда Даттона.

Сердце Луизы трепетало при одной мысли об этом. Оказывается, она все же права: обратиться к бывшей куртизанке — это абсолютно правильное решение.

— Итак, если я не ошибаюсь, — сказала София, — вы хотите приступить немедленно.

— Именно так, — сказала Луиза, кивая головой, что явилось самым неподходящим и слишком эмоциональным жестом.

— Какие у вас планы на сегодняшний вечер? Полагаю, у вас есть планы?

— Безусловно.

В самом деле, неужели леди Далби думала, что Луиза будет сидеть дома в ожидании неуловимого лорда Даттона? Нет, она делала то, что подобало любой интеллигентной и привлекательной молодой женщине: выходила и охотилась на него сама.

— Леди Амелия и я, в сопровождении Хоксуорта, собираемся отужинать у герцога Хайда.

— Можно было предположить, — сказала София, хищно блестя своими черными глазами. — Как это хитроумно с вашей стороны — нанести с кузиной визит в Герцогскую резиденцию… Думаю, — продолжала она, потирая безымянным пальцем нижнюю губу, — герцогская резиденция — отличное место для нанесения нашей первой атаки, после чего, я уверена, разразится короткая, но очень занятная и кровопролитная война.

— Война?

О какой еще войне говорила эта куртизанка? Речь ведь шла только о любви, долгой и продолжительной любви.

— У меня нет никого желания воевать с лордом Даттоном.

София холодно глянула на нее.

— Вы все еще хотите получить свои жемчуга, я правильно понимаю? — сказала леди Далби мягко, но настойчиво.

— Конечно.

— Тогда без маленькой войны не обойтись, леди Луиза. Доверьтесь мне. Я знаю немало способов завладеть драгоценностями.

Едва ли можно сомневаться в этом.

— Я только, — нерешительно замялась Луиза, чувствуя неловкость и пытаясь взять себя в руки, — мне бы только не хотелось доставлять лорду Даттону какие-нибудь… неприятности.

София слегка приподняла бровь.

— Думаю, лорд Даттон в состоянии вынести некоторые неприятности в своей жизни. Он, в конце концов, мужчина, а мужчины достаточно устойчивы к неприятностям. К женщинам это не применимо. Нам иногда приходится терпеть неприятности, но мы должны любой ценой стараться их избегать.

Луиза раскрыла рот. Ее никогда еще не посвящали в такую глубокую философию.

Что касается философских заключений, это казалось наиболее практичным. Как жаль, что она не слышала такого прежде. Подобное заключение стоит немедленно взять на вооружение.

— Полагаю, мне следует с вами согласиться, леди Далби, — сказала Луиза тем самым серьезным тоном, который, как она опасалась, все чаще стал проскакивать в разговоре с Софией Далби.

— А я полагаю, вы еще не совсем к этому готовы, судя по вашему прежнему поведению с лордом Даттоном, — холодно отозвалась София. — Теперь что касается сегодняшнего вечера. Думаю, ваша тетушка лучше подойдет для нашего замысла, чем ваша очаровательная кузина. Благочестивая наставница играет огромную роль, не правда ли?

Луиза побледнела, а затем вспыхнула. Чувства захлестывали ее, отражаясь на лице и сжимая горло.

— Дорогая, — сказала София, наклоняясь к ней с грацией лебедя и прикасаясь своей белой рукой, — мы за все отомстим. Вот увидите. Ваши жемчуга вернутся к вам, и, даю слово, Даттон еще пожалеет.

— А мои прошлые поступки? — осмелилась спросить Луиза.

Ее преданность Даттону была очевидна для Софии, поэтому можно было говорить открыто. С жемчугом или без, ей нужен был Даттон, и, наверное, София могла больше помочь, если бы точно знала обо всех ее желаниях.

— Останутся в прошлом, — ответила София. — Это новая жизнь, дорогая, и мы исполним все ваши мечты. Все, — подчеркнула она, многообещающе сверкнув глазами.

В который раз оказалось, что нет необходимости вдаваться в подробности. Луиза была абсолютно уверена, что София знает наперед все, что она могла бы ей сказать.

В этом-то все и дело.

Луиза, осуществив свой план, отправилась с Хоксуортом в отцовский дом со всей невинностью женщины, ходившей по магазинам, чтобы развлечься, и вернувшейся домой еще более скучающей, чем была. Она прекрасно сыграла это. Так что никто ничего и не заметил.

Как доложил Андерсон, дворецкий, ее тетя Мэри, леди Джордан, отдыхала. Ее отец, маркиз Мелверли, ушел — наверняка к какому-нибудь приятелю или одной из любовниц на Джордж-стрит. Конечно, будучи невинной и незамужней дочерью маркиза, она не должна была знать о таких вещах. Однако ее отец не скрывал обыкновения иметь парочку, любовниц. Вряд ли Луиза могла не знать того, о чем знали все.

Единственной, кто, как всегда, был дома, оказалась младшая сестра Луизы Элинор. Не было никакого смысла разыгрывать перед ней спектакль. Она была самым искушенным циником из всех известных Луизе, включая даже Генри Блейксли. Имея Мелверли в роли отца, сам Бог велел быть циником.

Элинор устроилась в библиотеке, сразу налево из передней. Просторное помещение, самое большое в доме, удачно выходило окнами на запад и было освещено большую часть дня. Но ее интересовал отнюдь не свет, а книги. Полка к полке прекрасно переплетенных и наискучнейших книг. Луиза не понимала, как Элинор выносила окружение необъятного количества материала для чтения самого занудного характера. Вот, например, там была целая полка, посвященная классической архитектуре. Луиза знала, что Мелверли выбирает книги по коробке и симпатичному корешку. Классическая архитектура волновала его не больше, чем ее, то есть вообще не волновала.

— Как дела у лорда Даттона? — спросила Элинор из своего уголка.

Она, как обычно, зарылась на диване в полинялых шелковых подушках, держа на коленях книгу.

— Я не видела лорда Даттона, — сказала Луиза, плюхнувшись на другой конец дивана и снимая шляпку.

— Его не оказалось в парке?

— Вряд ли я могу об этом знать, поскольку меня там не было.

— И на Бонд-стрит?

— Я не ходила на Бонд-стрит.

Элинор отложила книгу и пристально посмотрела на Луизу.

— А что на это сказал лорд Генри Блейксли? Разве это не его обязанность — выслеживать лорда Даттона для тебя? Стоит подыскать другую ищейку, Луиза, если он ни на что не способен.

— Не неси чушь, Элинор! — выпалила Луиза. — Никакая он не ищейка.

— Неужели?

— Именно.

— А чем ты занималась, Луиза?

— Я была в гостях у… у друга.

— У друга? — переспросила Элинор, подгибая под себя ноги. — У друга — мужчины? Не говори мне, что ты была одна. А где Амелия?

— Естественно, я не навещаю мужчин, — огрызнулась Луиза. — С Амелией или без, я никогда бы не стала совершать такие вызывающие поступки.

— Но ты ведь ходила без Амелии.

— Она была занята.

В ответ на это злостное увиливание Элинор только повела темно-рыжей бровью.

— Ты ведь ходила в гости не к лорду Даттону, верно? — уточнила Элинор.

— Конечно, нет! И я тебе уже говорила, — ответила Луиза, — я не видела лорда Даттона сегодня.

— Но это не значит, что ты не могла зайти к нему, — констатировала Элинор, снова погружаясь в чтение. — Ты могла заглянуть к нему, но не застать дома. А потом, если ты решила сглупить, ты должна была пойти по Сент-Джеймс-стрит в надежде встретить его.

— Я бы никогда не стала заниматься такой ерундой! — воскликнула Луиза. — Что за чепуху ты там читаешь, что тебе в голову приходят такие невежественные и глупые идеи!

— Шекспира, — бросила Элинор, — но я черпаю свои идеи не у него. Ты могла пойти вдоль Гайд-парка, предполагая, что он как раз будет проезжать там верхом, но, поняв, что и на этот раз промахнулась, ты, должно быть, прошла по Парк-лейн к Аппер-Брук-стрит и постучалась в дверь Далби.

Луиза вскочила, сжав руки в кулачки в порыве бешенства и досады. Однако Элинор, казалось, вовсе не испугалась, что, собственно, было еще более досадно; ее невозможно было напугать. Самая неподходящая и раздражающая черта характера для младшей сестры. Из чего Луиза сделала вывод, что младшие сестры должны бы испытывать благоговейный страх перед своими старшими.

— Ты следила за нами?! — прошипела Луиза, констатируя очевидное.

— И какая это была восхитительная погоня!

Элинор вся светилась от удовольствия.

— Одна?

Если Элинор бродила по Лондону без эскорта в нежном шестнадцатилетнем возрасте, тетя Мэри никогда этого не простит. Что об этом думал отец, было не важно.

Хотя сомнительно, чтобы он вообще об этом знал. Пусть занимается своей любовницей, а дочери займутся собой сами.

— Конечно, нет, — сказала Элинор. — Я же не дурочка. Я была с Амелией и двумя лакеями. Она, понятное дело, поначалу упиралась, но когда я сказала, что, все равно так или иначе сделаю то, что задумала, бедняжка, думаю, была просто вынуждена сопровождать меня.

— У нее не было выбора, — сердито сказала Луиза, садясь рядом с Элинор. Точнее сказать, пристроившись рядышком. Было очевидно, что она ничего не могла утаить от Элинор. — Не знаю, откуда тебе вдруг приходят такие мысли, дорогая, носиться по Лондону, шпионя за своей единственной сестрой.

— Наверное, все-таки я частично черпаю идеи у Шекспира, — сказала Элинор. — В его комедиях очень много такой беготни. Что-то вроде развлечения…

— Убеждена, что тебя слежка не слишком развлекла.

— Отчего же? — улыбнулась Элинор. — Следить за тобой очень забавно, только Амелия вряд ли со мной согласится. Она была несказанно поражена, когда ты продефилировала по Сент-Джеймс-стрит. По ее словам, для женщины нет более надежного способа погубить свою репутацию. Конечно, это было еще до того, как ты пошла к леди Далби. Что ты там делала, Луиза? Ты запятнала свою репутацию?

— Едва ли, — сказала Луиза, подгибая ноги и устраиваясь на подлокотнике. — Если все пойдет как надо, это будет моя победа.

— Правда? — Элинор приподняла голову и снова отложила книгу. — Что случилось? Лорд Даттон был там?

— Нет, его не было. Представь себе, Элинор, не все вращается вокруг лорда Даттона.

На что Элинор, чертенок, только засмеялась.

Да уж, пожалуй, этот смех лучше всего выразил ее мысли.

— Над чем это мы смеемся? — спросила Амелия, входя в библиотеку.

Леди Амелия Кавершем, единственная дочь герцога Олдрета и единственная сестра маркиза Хоксуорта, была кузиной Луизы и Элинор по линии тетушки Мэри. Мэри была старшая из трех девушек, которые, по преданию, пленили Лондон двадцать пять лет назад.

Марта, мать Амелии, самостоятельно обзавелась герцогом, который стал отцом Амелии. Маргарет лишь немного ей уступила, обзаведясь маркизом Мелверли. Но, разумеется, это были только слухи. А на деле Луиза знала, что Маргарет порядочно проиграла, будучи оседланной Мелверли.

И Маргарет, и Марта умерли, оставив своих детей на попечение не слишком прилежных отцов, которые предоставили их воспитание Мэри, своей сестре. Мэри, по ее же словам, вышла замуж по любви. Брак оказался неудачным. Простой барон, умерший десять лет назад, не оставил Мэри ни детей, ни наследства. Женитьба по любви была не самой лучшей затеей тетушки Мэри. Луиза рассчитывала на более удачную партию, планируя выйти за лорда Даттона. Брак по любви возможен, лишь когда речь идет о стоящем человеке. А лорд Даттон был то, что надо. Он был маркиз, а не просто барон, — одно это уже делало его человеком высоких достоинств.

Тем не менее, Элинор не могла согласиться с таким подходом. Она любила читать Шекспира, и кто знает, где он взял свои странные представления о любви и женитьбе. Амелия же, напротив, была солидарна с Луизой. Она очень трезво смотрела на все, что называют романтикой. Луизе это даже нравилось в ней.

А еще ей нравилось, что Амелии был абсолютно безразличен лорд Даттон. Трудно представить себе более приятную компаньонку.

— Мы смеемся, потому что Луиза только что заявила, что не все вращается вокруг лорда Даттона, — хихикнула Элинор.

— Это после того, что сегодня произошло? — сказала Амелия, садясь на красиво обитый стул и распрямляя уставшие ноги. — Немыслимо, Луиза. Расскажи-ка мне все по порядку. О чем вы говорили с леди Далби? Лорд Даттон был там?

— Нет, его не было, и я вовсе этого и не ждала, — немного привирая, сказала Луиза.

Ничего страшного, если бы оказалось, что он там был, поскольку она действительно не ожидала его встретить. Поэтому Луизе совершенно не понравилось мнение, что она пошла к Далби в поисках Даттона. Это был деликатный вопрос, но в тех отношениях, которые у нее уже сложились с Даттоном, такие тонкости становились мучительно важными.

— Должна признаться, мне кажется, все к лучшему, — сказала Амелия, проводя рукой по золотистым волосам. — Чересчур вызывающе уже одно то, что ты пошла к леди Далби без сопровождения. Было бы вдвое хуже, если бы ты оказалась там с лордом Даттоном.

— Это было ничуть не вызывающе, — сказала Луиза. — Кроме того, я и раньше бывала у леди Далби.

— Да, но всегда или с наставницей, или с эскортом, и только когда она устраивала вечера. Примчаться к ней домой при свете бела дня… ну, ты должна знать, я пыталась остановить тебя или хотя бы пойти вместе с тобой, но Элинор мне не дала.

Луиза приподняла свои рыжеватые брови, удивленно взглянув на сестру.

— Мне казалось, что тебе стоило зайти к ней, — пояснила Элинор, пожимая плечами, — то есть к леди Далби. Говорят, она смыслит в этих делах, хотя и безнравственна. Но по-моему, ничего такого нет в том, чтобы быть одновременно и умной, и безнравственной. Опираясь на то, что я читала, могу уверить вас: более неправдоподобно обладать только одним из этих качеств.

— Что за нелепость, Элинор? — выпалила Луиза. — Разумеется, можно быть и умным, и благочестивым!

— Это номер три, — несгибаемо противоречила Элинор. — И не вздумай приводить мне в пример лорда Даттона, я точно знаю, что он нечестив, как самый отъявленный распутник, хотя и не уверена, что он хоть чуточку умен.

В воздухе повисла сосредоточенная тишина, каждая из собеседниц пыталась вспомнить кого-нибудь одновременно и благочестивого, и умного, и наконец Амелия сказала:

— Несомненно только одно: Даттон неоспоримо умен по части уклонения.

— От Луизы? — чирикнула Элинор.

— От брака, — уточнила Амелия. В ее глазах при этом не было ни малейшего намека на насмешку. Луиза высоко ценила ее неспособность злорадствовать, что не часто встречается среди отпрысков титулованных особ. — Ну, так что же произошло у леди Далби? Она приняла тебя?

— Конечно, — сказала Луиза, хотя, по правде говоря, ей стоило нервов постучать в дверь леди Далби. Невозможно было предугадать, чем ответит София. Уж ей-то злорадства не занимать. — Мы мило побеседовали. С визитом явились лорд Пенрит и Руан и вся мужская часть семьи Софии.

Книга выпала из рук Элинор и, ударив ее по ноге, упала на пол. Рот Амелии чуть приоткрылся, она перестала моргать. В общем, вполне предсказуемая реакция.

— Лорд Пенрит? — вымолвила, наконец, Амелия.

— Что значит «мужская часть ее семьи»? — подхватила за Амелией Элинор. — Есть еще кто-то, кроме графа Далби?

— Еще как есть, — горделиво ответила Луиза.

— А у лорда Пенрита правда зеленые глаза? Ты разговаривала с ним? У него правда такой голос, как говорят? — наседала Амелия.

— Какая тебе разница, Амелия? Он не из герцогского рода! — отрезала Элинор. — Лучше расскажи про семейство Софии.

— У него очень зеленые глаза, — ответила Луиза Амелии. — А голос… такой… такой…

— Какой? — прошептала Амелия.

— Именно такой, — сказала на выдохе Луиза.

— Ничего себе! — восхитилась Амелия, вставая и обходя стул.

Она немного покраснела. Лорд Пенрит стоил здорового румянца. Луиза сама могла покраснеть, когда увидела его в первый раз; но она точно знала, что не вспыхнет при следующей встрече. Наверняка.

— Ты так же засмущалась при виде его? — шутливо сказала Элинор, подняв тонкие брови.

— Не имею привычки, — сказала Луиза, отгоняя умысли о потрясающих зеленых глазах Пенрита и его опасном голосе в самый укромный уголок памяти, где им и полагалось храниться. Только Даттон мог вогнать ее в краску. Как мог сделать это Пенрит, было загадкой. — Рассказывать про семью Софии или нет?

— Ну конечно, — сказала Элинор. — У нее есть дети, Кэролайн и Далби. Кстати, у него есть какое-нибудь имя, кроме Далби?

— Маркем, по-моему, — вставила Амелия, поудобнее устраиваясь на стуле. Она снова вернула своему лицу безупречный тон слоновой кости. — Тетя Мэри говорит, его называют так с детства.

Луиза воздержалась от упоминания, что сын Софии до сих пор вел себя как мальчишка. Учитывая, что она беззаветно любила Даттона, ей не понадобилось присматриваться к другим мужчинам, однако удержаться не было никакой возможности. А ведь это абсолютно неприемлемо. Луиза не могла взять в толк, что с ней такое. Возможно, сказывается время, проведенное в обществе Софии. Вот доказательство того, насколько нечестивое влияние является заразительным. Она ни разу не взглянула ни на одного мужчину, с тех пор как встретила Даттона. Теперь, казалось, она не могла оторвать от них взгляд. Отвратительно.

— Ну, так давай расскажи нам о ее семье.

Элинор приготовилась слушать, положив подбородок на свои тонкие руки. Ее глаза озорно и жадно поблескивали.

— Они, — с расстановкой сказала Луиза, — индейцы.

— Из Америки? — трепетно спросила Амелия, на что Луиза закивала с улыбкой.

— Правда? — мечтательно произнесла Элинор, закатывая глаза, затем внезапно перевела взгляд на Луизу и, вскочив с дивана, выпалила: — Я должна с ними увидеться! Сколько их? Они все мужчины? Они все — взрослые мужчины? Где моя шаль? Луиза, помоги мне найти шаль! Амелия, я не брала ее с собой, когда мы гуляли?

— Ты не сделаешь этого, — сказала Луиза, зная, что уж Элинор на это способна.

Луиза любила чуть-чуть поддразнивать сестру, не видя в том греха. В самом деле, трудно ожидать, что на шестнадцатилетнюю, хорошо воспитанную юную леди можно подействовать историями о диких индейцах из Америки. В Джордже Грее, в частности, всего-то и было, что его неотесанность и ямочка на щеке.

— Они действительно… дикари? — мечтательно опросила Амелия.

Элинор переворачивала подушки и книги, рьяно ища свою шаль, но вдруг остановилась, глядя на Луизу.

— Это так, да? — спросила она, выдохнув. — Дикие, грубые и…

— Именно, — прервала ее Луиза, ловко вытягивая ногой шаль из-под этажерки, — кровное родство с Софией Далби.

Произнесено это было с осуждением, оставленным без внимания.

— Кровное родство, — повторила Амелия. — Это многое объясняет в леди Далби, не так ли?

— Они, должно быть, очень бескультурны и очень безнравственны, раз являются ее родственниками, — сказала Элинор, несдержанно сверкая глазами. Все шло не так, как хотелось бы Луизе. Собственно, как всегда. — Но почему ты уверена, что они состоят именно в кровном родстве? — не успокаивалась она. — Может быть, они родственники по браку.

— Или еще как-нибудь, — слегка пренебрежительно бросила Амелия.

Луиза лишь пожала плечами в ответ задыхающейся от возбуждения Элинор.

— Как бы там ни было, все очень похожи, особенно Маркем и Джон Младший.

— Джон Младший? — спросила Элинор. — Звучит династически. Но хватит уже перемывать кости, расскажи лучше побольше о том, как побывала у леди Далби, и о ней самой. Поподробней, Луиза. Будь добра, постарайся хотя бы на минутку выкинуть Даттона из готовы.

Собственно говоря, она прикинула, что не думала о Даттоне вот уже целых пять минут. Обсуждение всех этих ничего не значащих мужчин, собравшихся в Белой гостиной леди Далби, полностью отвлекло ее.

И она начала свой рассказ, представляя воображению сестер достаточно стремительное развитие событий и описывая мужчин, появившихся в гостиной. Затем Луиза упомянула, что ей сегодня непременно нужно присутствовать на ужине в доме герцога Хайда, ни словом не обмолвившись, что действует по плану леди Далби. Мягко характерная и приятная Амелия, когда речь зашла о приглашении в герцогскую резиденцию, позволила себе откровенные грубости. Ей пришлось абсолютно не по душе, что кто-то без ее ведома втягивает ее в этот спектакль. По крайней мере, София отвела ей не последнюю роль.

Ну, скажем, Луиза рассудила, что в данном случае лучше довериться Софии. Но конечно, только в некоторой степени. Кроме того, она собиралась побывать на этом ужине еще до разговора с леди Далби. И София никак не могла повлиять на принятие решения.

Луиза была в этом почти уверена.

— Разумеется, она не отчитывалась передо мной, как случилось, что ее брат — индеец, — сказала она, надеясь этим и закончить.

— Как занимательно! — восхитилась Элинор. — Как ты думаешь, мне удастся встретить одного-двух из них, если я буду околачиваться возле Далби-Хауса? Мне кажется, нет ничего зазорного, если я случайно наткнусь на кого-нибудь из этих индейцев.

— Не вздумай так опускаться! — воскликнула Луиза.

Хватило уже того, что она околачивалась возле дома Софии Далби, одержимая Даттоном и жемчугами. Она не могла допустить, чтобы и ее сестра принесла себя в жертву ради такой низости. Хотя, судя по лицу Элинор, она вовсе не считала это жертвой.

— А они будут сегодня вечером в доме Хайдов? — спросила Амелия. — Я бы изучила их получше.

Луиза встрепенулась.

— Не думаю, что они нуждаются в изучении. Хотя вполне вероятно, что Джордж будет не против. Как бы то ни было, я не веду список странных родственников леди Далби.

— Жаль! — с досадой прищелкнула языком Элинор. — Думаю, сумела бы разузнать больше, чем ты, доведись мне целый день провести в доме леди Далби.

— Вот уж сомневаюсь, — чопорно сказала Луиза, аккуратно почесывая правую бровь.

— Вообще, если бы у меня были хоть какие-нибудь деньги, я бы поспорила, что даже в обществе этих неописуемо интересных людей ты только и говорила о своем Даттоне, — продолжала Элинор, отпустив неуместный смешок.

— Если бы у тебя были деньги, ты бы их непременно проспорила, — сказала Луиза, энергичнее затеребив свою бровь. — Я вообще не говорила о лорде Даттоне. Мы обсуждали исключительно мои жемчуга и способ их вернуть.

— Полагаю, это случайное совпадение, что они сейчас у лорда Даттона и, следовательно, принадлежат ему, — сказала Элинор.

— Но ненадолго, — уточнила Луиза.

— А леди Далби посоветовала тебе, как их вернуть? — спросила Амелия.

— Не то чтобы… — сказала Луиза, поднимаясь.

В самом деле, разговор зашел уже слишком далеко, и ей не хотелось продолжать его.

— Тогда ты и впрямь напрасно потеряла время, Луиза, — сказала Элинор. — Только подумать, как ты расточительно отнеслась к возможности провести время среди таких чудесных людей…

— В них нет совсем ничего чудесного! — отрезала Луиза.

— В этом, — сказала Элинор, — я хочу убедиться сама.

— И я, — добавила Амелия, обращаясь к Луизе, расхаживающей по библиотеке.

Нужно отметить, что это досадный недостаток всех женщин: они склонны терять из виду нужных мужчин, стоит только неподходящим мужчинам показаться на горизонте. Луиза совершенно заслуженно гордилась тем, что смогла преодолеть подобную тенденцию.

— Но признайся, Луиза, ведь леди Далби дала тебе совет, — мягко сказала Амелия, с чрезмерной пытливостью глядя на Луизу.

— Совет, как добиться лорда Даттона, — дополнила Элинор, присоединяясь к Амелии. Это было довольно неприятно.

— Что за глупости? — отпиралась Луиза. — Она только подсказала мне, как вернуть мои жемчуга.

— София наверняка в этом разбирается, — умудрено кивая рыжей головой, сказала Элинор.

— Твой жемчуг у лорда Даттона, — задорно улыбаясь, добавила Амелия.

— Это еще не факт! — огрызнулась Луиза. В самом деле, достаточно того, что все и так уже знали о ее погоне за лордом Даттоном; не хватало ей еще терпеть насмешки в своей собственной семье. — Может, у Мелверли и было право продавать мои жемчуга, но не было необходимости. Мне они нужны во что бы то ни стало. Они — мои, и я верну их любым способом.

— Даже если тебе придется напасть на Даттона в темном переулке? — посмеивалась Амелия.

— По-моему, она бы не отказалась от такого варианта, — сказала Элинор.

Никто с такой легкостью, как Элинор, не мог вывести Луизу из себя. Даже леди Далби. А это, пожалуй, о чем-то говорит.

Маркиз Даттон сидел в тихом углу Белой гостиной, погруженный в раздумья. Кэролайн, немного взбалмошная, но прекрасная, была благополучно обручена с Эшдоном. Почему она выбрала этого мрачного типа, постоянно хандрящего, было выше его понимания, но он не обсуждал этого ни с кем из мужчин. Ему больше нравилось делиться своими размышлениями, да и вниманием, с женщинами.

Затем его мысли перешли к далекой и желанной Энн Уоррен. Она не переставала удивлять. Поначалу сюрпризы были приятными, но когда их стало слишком много — стали надоедать. Он пришел к выводу, что Энн Уоррен скучна.

И все же, сам не зная почему, он продолжал о ней думать.

Ему определенно не нужна была жена, по крайней мере, в настоящее время. Да Энн вовсе и не подходила для этой роли, будучи дочерью некой дамы полусвета.

Несмотря на то что ее приняли и она находилась теперь под протекцией графини Далби, легендарной экс-куртизанки, Энн не обладала прагматичным чутьем своей покровительницы. Насколько он видел, по крайней мере. Но далеко ли упало это яблочко от яблони?

Подобные размышления, опасно балансировавшие а грани навязчивой идеи, однажды спровоцировали его поцеловать Энн в уединении в Белой гостиной Софии. Все шло тогда не по плану, хотя нельзя сказать, чтобы он тщательно что-то планировал. Но с другими женщинами было иначе: горячий взгляд, страстный поцелуй — и их рассудок мутнел, готовый поддаться любым его желаниям. С Энн этот номер не прошел. Он обольстительно нашептывал, решительно целовал ее и ждал, что она растает в его объятиях.

Но она не растаяла. Более того, Энн объявила помолвку с лордом Ставертоном, старым, морщинистым, косоглазым джентльменом, при деньгах, с неплохим поместьем. На следующий же день.

Было сложно оставаться равнодушным к таким происшествиям, особенно когда они касаются любовного терзания.

Он целовался с ней. Он демонстрировал ей живейший интерес. Она выбрала другого.

Да, очень трудно забыть.

Конечно, Даттон не предлагал Энн руку и сердце, никоим образом, но она и не ждала этого. Кем она была? Дочь какой-то кокотки и вдова никому не известного героя, павшего в никому не известной битве.

Нет, свадьбы не было в этом меню. И, как оказалось, его в нем не было тоже.

Досадно.

— Жемчуга леди Луизы, наверное, как следует оттягивают ваш карман.

Даттон вдохнул и поднял глаза на лорда Генри Блейксли, чей взгляд светился саркастической усмешкой. Весьма неприветливо.

— Где уж там, — отвечал Даттон, пьяно растягивая слова.

Губы Блейксли змеились в улыбке.

— Нет? А говорят, когда Кэро отказалась от ваших жемчугов в пользу Эшдона, вы не поленились презентовать их миссис Уоррен. Правда, и она их отвергла. Тот еще вечерок, если мужчине не удается избавиться от собственных драгоценностей.

— В обоих случаях дамы уже были помолвлены.

— Да, они тоже выдвинули эту версию, — согласился Блейксли, садясь в кресло и изъявляя желание выпить.

Совсем неприятно.

— Видимо, от вашего жемчуга тоже отказались, — сделал вывод Даттон.

Блейксли пожал плечами:

— Этого следовало ожидать. Кэро была поглощена охотой на Эшдона еще с тех пор, как начала строить ему глазки. Мой жемчуг был не больше, чем попыткой.

Даттон выпрямился и обеими руками убрал волосы от лица.

— Вы позволили обращаться с собой как с пешкой в этих брачных играх?

— Меня это не очень волнует, покуда мне не поставили мат. Кроме того, все очень занятно. Вряд ли можно считать пешкой того, кто наперед знает игру и свою роль в ней.

Дальше не стоило обсуждать, так как все было понятно. Даттон оказался мастерски разыгран Кэролайн. А следовательно, и Софией. И не он единственный в Лондоне. Но чести это не делало.

София использовала его как приманку для мужа своей дочери. Как ей это удалось, Блейксли не знал. Он сам принял решение помочь Эшдону обзавестись нитью жемчуга, точно так же как и приберечь ее для своих целей, первой из которых было подарить жемчуг Кэролайн в Хайд-Хаусе. Как София склонила его сделать это по собственному желанию, было непостижимо. Но результаты говорили сами за себя. Блейксли даже пытался подарить жемчуга Энн Уоррен. Но она не приняла их.

В целом женщины полны странностей. Они милы и занимательны, но поодиночке. Это лучшее, что о них можно сказать.

— Идея с жемчугом принадлежала мне, — сухо отозвался Даттон.

— А как же иначе, — отозвался Блейксли с сарказмом. У Блейксли была невыносимая привычка превращать все в сарказм. — Вы решились продать лошадь, чтобы выкупить у Мелверли жемчужное ожерелье, а потом решили, что будет достаточно просто подарить его Кэролайн Тревельян. Когда же у вас созрел такой план? Месяц назад? Неделю? Или в тот день, когда Кэролайн понадобилось жемчужное ожерелье?

Блейксли расплылся в улыбке.

Но Даттон был не настолько пьян, чтобы тоже не найти повода посмеяться — ведь у Блейксли имелись больные места:

— А вы подарили Кэро свое собственное жемчужное ожерелье на глазах у Луизы Керкленд. Счастливое совпадение, я полагаю?

Блейксли перестал улыбаться. Великолепно. Только слепой мог не заметить, что он бегал повсюду за Луизой Керкленд, как хорошо натасканная собака.

— Насколько я помню, в этой Желтой гостиной было много людей, — сказал Блейксли, — именно так.

— Да? Вы с Софией решили соблазнить ее дочь на глазах у всех? Как странно!

— Я и не пытаюсь понять, как устроен женский разум, но, по-моему, результат неоспорим, Кэро вышла замуж за Эшдона. Все ведь затевалось ради этого.

— Разве? — спросил Даттон.

— Определенно, — решительно заверил Блейксли, делая большой глоток.

Даттон тоже сделал большой глоток, соперничая с ним. Блейксли, наблюдая за Даттоном поверх кромки стакана, продолжал пить виски, пока оба они не опустошили бокалы. Нелепое, однако увлекательное соревнование.

Мысли Даттона снова вернулись к Энн Уоррен. Они во что-то играли, и он проиграл. Малоутешительный вывод.

— Чего же вы хотите, Блейксли? — раздраженно спросил Даттон.

Хорошенькое личико Энн Уоррен то и дело всплывало среди его мыслей, качающихся в море виски.

— Ничего особенного, — сказал Блейксли, вновь наполняя бокалы. — Мне просто было любопытно, что же вы теперь собираетесь делать. Теперь, когда вы продали такую знатную лошадь и обзавелись прекрасным жемчугом вместо нее.

— Я мог бы его продать, хотя он достаточно мелкий. Однажды, когда я женюсь, я смогу подарить его жене. Превосходный подарок, — заметил Даттон. — Но все же лучше продать, — решил он, изучая насмешливое лицо Блейксли сквозь бокал.

Даттон сделал глоток. Блейксли сделал глоток. Они замерли, не сводя друг с друга глаз.

— Да, хорошо бы, — сказал Блейксли.

— Я бы взбесил этим Луизу, мне кажется, ведь она вроде бы считает жемчуг своей собственностью и наверняка хотела бы вернуть его себе, как вы считаете?

— Понятия не имею.

Смешное утверждение, и они оба понимали это. Генри Блейксли завел привычку угадывать каждую мысль в хорошенькой рыжей головке Луизы Керкленд, не потому что в этом была какая-то польза для него, а потому что все ее мысли были направлены строго на Даттона. Как бы замечательны ни были ее хорошо обутые ножки, они не умели заметать за собой следы.

— Вы могли бы купить их у меня, — предложил Даттон, глубже погружаясь в свое кресло.

— Даттон, — протянул Блейксли, — как вы могли забыть? У меня сейчас тоже есть очень неплохое жемчужное ожерелье, которое станет подарком для моей будущей жены в один прекрасный день. Вряд ли мне нужно второе, и скорее всего вряд ли мне нужна жена, которая потребует два ожерелья.

— Серьезно? — сказал Даттон, а затем сделал большой глоток.

Блейксли только посмотрел на него, не притронувшись к своему виски. Даттон одержал победу в этом соревновании по пьянству, хотя и не предполагал, какой за это полагается приз. Ему было все равно; эта победа ничего не стоила по сравнению с той, по сути, единственной победой, которая его волновала.

Снова всплыла мысль об Энн Уоррен. Он проиграл, пытаясь обольстить ее, и не мог с этим смириться.

Блейксли, вытянувший длинные ноги в кресле напротив него и удобно скрестивший их, заставлял свои слегка запьяневшие мысли покачиваться между Луизой, жемчугом и женщинами в целом. Даттон соперничал с Энн Уоррен, женщиной, которая не ответила на его поцелуй и даже не проявила к нему ничего, кроме холодной любезности, а также наскоро помолвилась с ровесником королевства.

Смешно. Все это просто смешно. Он знал, что Энн хочет только его, и, более того, она понимала, что он это знает.

Женщины в самом деле не способны хитрить, уж тем более хранить тайны. Пожалуй, все их желания четко написаны на их прекрасных личиках. Это помогает в них влюбляться, из этого можно извлечь пользу.

Взять, например, Луизу Керкленд… что ж, фактически он мог взять ее в любой момент. Едва ли этим мог похвастать бедный Блейксли. Даттон усмехнулся и, улыбаясь, закрыл глаза.

— Что-нибудь интересное? — обходительно спросил Блейксли.

Хотя Даттон и нализался чуть сильнее, чем обычно позволял себе в это время суток, он был еще не настолько навеселе, чтобы опуститься до вульгарного обсуждения леди Луизы.

— Мне просто стало любопытно, какие расстояния способна преодолеть Луиза Керкленд ради своих жемчугов. Она не из тех, кто останавливается на полпути, так ведь?

Блейксли, сделав наигранно невозмутимое лицо, ничего не ответил.

— У меня есть шанс интересно провести время. Я всегда нахожу, чем занять себя, когда приезжаю в город, — сказал Даттон.

— Вы хотели сказать «кем занять себя»? — переспросил Блейксли.

— Собственно, так и есть, — сказал Даттон с легкой улыбкой, глядя на Блейксли поверх вновь опустошенного бокала. — Кем.

Блейксли придвинулся и налил виски. Явная попытка напоить его, но в самом деле это было прекрасное виски. Даттон как следует отхлебнул. Блейксли смочил губы и смотрел на него, как ястреб на змею. Впрочем, разве он похож на змею?

Даттон поставил свою выпивку на край стола. Он поймал себя на мысли, что ему стало гораздо веселее, чем прежде.

В следующий момент он решил, что ему все нипочем.

— Итак, вместе с жемчугом Мелверли вы получаете все шансы незабываемо провести время, — сказал Даттон.

— Я не нуждаюсь в помощи, чтобы найти себе занятие, — тихо ответил Блейксли, его ледяные голубые глаза сверкали при свечах.

Но Даттону было все равно, как выглядели глаза Блейксли при свечах. Он взял бокал и выпил еще виски. Его поведение становилось все более развязным с каждым глотком. Вызывающее поведение было самым подходящим и надежным. Странно, как он раньше до этого не додумался.

— Но возможно, небольшая помощь с леди Луизой вам не повредила бы, — сказал Даттон.

Его собственный голос как-то невнятно отдавался в ушах. Но он не обращал на это внимания.

Блейксли улыбался. Точнее, это скорее походило бы на улыбку, закрой Даттон один глаз.

Он закрыл один глаз.

— Вы пьяны, — сказал Блейксли.

— Не стоит беспокоиться.

— Откройте оба глаза и повторите, — весело сказал Блейксли.

Даттон открыл оба глаза и оторвал голову от спинки кресла.

— Я предлагаю сделку, — сказал Даттон.

— Вы не заключали такой же сделки с Эшдоном?

— В результате нее я и стал обладателем жемчуга Мелверли.

— Но не женщины, которую он мог бы украсить, — сказал Блейксли.

— Не смешите. У меня будет любая женщина, какую я пожелаю, с жемчугом или без.

— Будет ли?

— И Луиза Керкленд в том числе, само, собой.

Блейксли наклонился, упершись в Даттона ледяным взглядом.

— Вы регулярно и фамильярно пятнаете ее имя, Даттон. Я бы на вашем месте поостерегся.

— Вы правы, Блейксли, — сказал Даттон, игнорируя леденящий взгляд и угрожающий тон.

У него возник план, который нужно было осуществить, несмотря на тупое упрямство Блейксли и некоторые препятствия.

— Возьмите жемчуга. Дайте ей повод добиваться вас. Делайте с… с ними что и когда захотите.

Оба ясно поняли, что он собирался сказать: «Делайте с ней что захотите». Но он был не настолько пьян.

— Звучит так, будто вы мне ее продаете.

— Оставьте, — сказал Даттон. — Я просто продаю ее увлечение мной. На время.

— Ее внимание стоит жемчуга.

— Для начала это сработает. Уверен, у вас найдутся средства для возможности выстроить продолжение на этом фундаменте.

На самом деле он в этом не был уверен. Луиза Керкленд со слепым упорством преследовала его уже больше двух лет, а Генри Блейксли все это время следовал за ней по пятам, позволяя петлять, как ей угодно. Нелепо. Все, что относится к женщине, как и к любому удовольствию в жизни, попадает в руки лишь благодаря обстоятельствам и самой женщине. Как Блейксли до сих пор не сумел понять этой истины, оставалось загадкой.

Хотя, возможно, такой недостаток знания женщин был связан с его матерью, Молли, герцогиней Хайд, уроженкой Бостона, штат Массачусетс. Предыдущее поколение жителей колоний всюду славилось своей необыкновенной своеобразностью. И не исключено, что лорд Генри Блейксли перенял ее странные привычки.

Блейксли холодно наблюдал, прищурив глаза. Пока он обдумывал предложение, Даттон воспользовался моментом, чтобы смочить горло еще парой глотков. Чертовски хорошее виски.

— А какая выгода для вас от этой сделки? — учтиво осведомился Блейксли.

— Немного покоя, например, — промычал Даттон. — И немного развлечения.

— Возможно, с недосягаемой миссис Уоррен? — спросил Блейксли.

— Возможно, — заносчиво ответил Даттон, насколько это позволяли пять бокалов виски.

Блейксли саркастично улыбнулся:

— Если и жемчужное ожерелье ее не сразит, то, я полагаю, ее не сразит ничто больше.

— Не все можно получить за жемчуг.

— Это так, — сказал Блейксли, отодвинув кресло на место. — Наверное, вам стоит сразу попробовать бриллианты.

— Не каждая женщина стоит драгоценностей, — проворчал Даттон.

— Неужели? Я и не знал, что вы такой романтик, Даттон.

— Зато я знал, что вы…

Даттон внезапно остановился. Да, он захмелел, но не забылся. Если бы он продолжил свою мысль о том, что считал Блейксли шутом Луизы Керкленд, то дело кончилось бы дуэлью на рассвете. А он просто терпеть не мог рано вставать.

— …что вы — циник, — договорил он.

В ответ Блейксли только саркастично улыбнулся.

— Я могу прожить и без вашего жемчуга, Даттон.

— Я полагаю, вопрос в том, сможет ли Луиза Керкленд прожить без него. И увенчаются ли успехом ее попытки вернуть жемчуг.

После этого замечания, достаточно грубого, надо признать, равнодушные глаза Блейксли вспыхнули.

Но Даттону не было дела до глаз Блейксли. В этот момент он задумался о причинах собственных огорчений, не зная почему. Ему доставляло удовольствие жить, не вдумываясь в причины того, что происходит. Но нужно признать, это тоже вело к скуке.

А Даттон, как правило, остерегался скуки и делал все, чтобы разнообразить свою жизнь. Все каким-то странным образом возвращало его к мыслям об Энн Уоррен.

Даже самому невнимательному наблюдателю было бы очевидно, что маркиз Даттон напился. Для Генри Блейксли было к тому же очевидно, что Даттон разрушил вполне достойный план.

Луиза видела, как жемчуг Мелверли, ее жемчуг, самым ужасным образом, какой только можно представить, чуть было не перешел к другой женщине; а вместе с ним и человек, к которому ее болезненно и необъяснимо тянуло, человек по имени лорд Даттон. Он обладал тем, что она, ни на секунду не усомнившись, считала своим. Это не давало ей покоя, заставляло проявлять характер. Несмотря на все очарование Луизы, не всем это было по вкусу.

Пожалуй, Блейксли не мог объяснить, что так влечет его. Но все же… Пленен. Возбужден. Очарован. Вся эта нелепая и бестолковая чушь, описанная поэтами и глупцами, — и вот он сам в ней погряз.

Он был влюблен в Луизу. Глупо. Нелепо. Странно. Глупо, потому что она не любила его. Она была безоглядно очарована Даттоном, и ничто не могло сбить ее с толку. Блейксли пытался. Это было смешно. Он увидел Луизу на вечере у своих родителей два года назад, и ее взгляд, посланный через всю Желтую гостиную, пленил его. Отважная и дерзкая, интересная и превосходная, ее рыжие, горящие, как факел, волосы в переполненной гостями комнате, ее безупречно белая светящаяся кожа… можно было бы еще долго перечислять. Короче говоря, он пообещал себе с этого момента всюду быть с ней.

А Луиза абсолютно нелогично решила с того самого момента всюду быть рядом с Даттоном.

Однако не стоит забывать, что Луиза встретила лорда Даттона на том же вечере, и с тех пор ее смелые и призывные взгляды были адресованы только ему.

А поэты писали о любви. Они заслуживали голодной смерти.

То, что Блейксли подарил Кэролайн жемчуга, стоившие целого поместья, на глазах у Луизы, не было случайностью. Все происходило в этой гостиной всего пару дней назад. Парадоксальность ситуации придавала остроту изысканному вкусу мести.

На ее месте должна была оказаться Луиза. Она могла стать обладательницей его жемчуга. И его фамилии.

Но ей нужен был Даттон, а она Даттону была не нужна.

А еще ей нужны были ее жемчуга.

Исходя из этого, предложение Даттона имело свои достоинства. Даттон — джентльмен высшей пробы, но это не мешало ему быть порядочным мерзавцем. Скорее всего, эта смесь и притягивала Луизу. Девушки из хороших семьей непременно находили привлекательными мужчин сомнительного нрава. Если хотите — закон природы, который Блейксли постиг, когда встретил Луизу.

— Если я заберу у вас жемчуга Мелверли, — сказал Блейксли, — что вы потребуете в качестве компенсации?

Даттон открыл один глаз, чтобы лениво взглянуть на него.

— А что вы можете предложить?

Блейксли шел на сделку ради внимания Луизы Керкленд и прекрасно отдавал себе в этом отчет. Крайне неприятно, но крайне необходимо.

— Я не уверен, что у меня есть что-либо интересующее вас, — сказал Блейксли.

Глаз Даттона снова закрылся, и он вздохнул:

— Боюсь, что так и есть. Полагаю, вся трудность ситуации в том, что у меня есть кое-что весьма интересующее вас. Вот какая незадача.

— Есть — слишком сильно сказано, — мягко заметил Блейксли.

— Неужели? — протянул Даттон, не открывая глаз. — Если бы жемчуг был у вас, это можно было бы проверить. — Он поднял веки, пронзив Блейксли знаменитым синим взглядом. — Возьмите жемчуг. Посмотрим, что ей нужно. Если она продолжит всюду искать моего общества, все станет ясно.

— А если она начнет преследовать меня? Значит, ей нужен только ее жемчуг? Не очень-то лестно.

— Дорогой Блейксли, — сказал Даттон, — если суть в том, чтобы найти способ польстить вам, то нам нужно затеять другую игру. Я думал, что все дело в Луизе.

Что, разумеется, так и было. Последние два года практически все в жизни Блейксли было связано с Луизой. Это оказалось изнурительно однообразно, но, к сожалению, ничуть ему не надоедало. Ни в малейшей степени.

— Она должна знать, что жемчуг у меня, — сказал Блейксли, — иначе нет смысла.

— Я позабочусь об этом, — сказал Даттон, — потягиваясь в кресле.

— Здесь нужно быть поделикатней, — сказал Блейксли, имея в виду обращение с Луизой. Ей вряд ли понравилось бы, узнай она об этом уговоре. — А я все же должен знать, что вы ждете взамен от меня. Я не хочу слепо бросаться в омут, Даттон.

О чем говорить, если он уже ослеп от любви. Два предыдущих года доказывали это, а последние две минуты — подтверждали.

Это безумие. Но он сам не мог осознать всю его глубину.

— Давайте заключим пари, — сказал Даттон. — Обыкновенное пари с обыкновенными ставками.

Любой в Лондоне понимал, что нет ничего хуже обыкновенного пари с обыкновенными ставками. Но, как всякий безумец, Блейксли отбросил доводы разума, если еще можно было устроить иначе с Луизой Керкленд, то он уже не мог остановиться.

— И что на кону? — спросил Блейксли.

Даттон пожал плечами и праздно провел взглядом по убранству Белой гостиной.

— Я все устрою. Завтра утром станет известно, что жемчуга Мелверли у вас. Если, скажем, через три дня она не… о, как бы это назвать поделикатнее?

— В данной ситуации предпочтительнее определенность, — с притворной улыбкой сказал Блейксли.

— Тогда извольте, — фыркнул Даттон. — Мне нужно это сказать? — Даттон холодно ответил на улыбку Блейксли. — Если она не потеряет мой след и не помчится по вашему, тогда будет ясно, что ее интерес вовсе не в жемчугах. Так ведь?

— Не совсем, — сказал Блейксли. — Как мы оценим ее интерес? Ни один из нас не объективен.

Даттон посмотрел на него в упор. Казалось, он кипит от негодования и готов испепелить любого. Однако Блейксли не собирался проигрывать ни пари, ни Луизу по прихоти человека, который был чаще пьян, чем трезв.

— Вы думаете, я буду мошенничать? — воскликнул Даттон. — Притворяться?

— Я думаю, вы себя переоцениваете, — сказал Блейксли, положив ногу на ногу и откинувшись в кресле. — Ведь для вас это так характерно. Я просто отстаиваю свои интересы. Едва ли вы можете придраться к этому.

— Тогда давайте привлечем третью, объективную сторону для оценки, — ухмыльнулся Даттон.

Не дай Бог! Чего Блейксли уж точно не хотел, так это чтобы кто-то еще знал о происходящем. Если у Луизы возникнут подозрения, она будет вне себя от ярости.

Само собой, она ни о чем не должна была догадаться.

— Хорошо, — сказал Блейксли, бегая глазами по комнате, стараясь второпях подобрать подходящий вариант. — Обратимся к герцогу Кэлборну?

— Давайте, — сказал Даттон и, пошатываясь, встал.

Герцог Кэлборн был самым величественным и неподкупным герцогом в Англии. То, что он был вдовцом с юным сыном, что его поместье было гигантским, что он был доброжелательным, хотя и сдержанным человеком, означало, что он был вовлечен в самые интересные сплетни. Такое создавалось впечатление. Кэлборн не был склонен к болтовне, чем, естественно, только подхлестывал слухи.

Кэлборн, в одиночестве сидя в кожаном кресле и потягивая, бренди, не приподнялся, чтобы поприветствовать их. Блейксли это даже обрадовало; не стоит привлекать внимание к такому внезапному визиту. Чем быстрее и тише будет улажено дело, тем лучше. Кэлборн с нескрываемым удивлением выслушал пьяные объяснения Даттона по поводу Луизы и жемчуга Мелверли.

Это конец. Вот до чего любовь довела человека. Блейксли предпочел бы дуло пистолета, лишь бы покончить со всем этим побыстрее.

— Похоже, что жемчуг пользуется спросом, — усмехнулся Кэлборн. — Еще неделя, и стоимость жемчуга, без того необоснованно высокая, утроится.

— Никто его не собирается покупать, — сказал Блейксли. — Мы просто собираемся использовать тот, что у нас есть.

— Все-таки собираетесь. — Кэлборн откинулся в кресле. — Какова моя роль в этом деле?

— Роль наблюдателя, — сказал Даттон. — Просто наблюдайте, чем заинтересуется леди Луиза.

— Я осмелюсь предположить, — лениво улыбнувшись, сказал Кэлборн, — что она вообще не уделит этому внимания. Как вы могли этого не учесть?

— Вряд ли, — сказал Даттон.

— Вы уверены?

— Держу пари, — процедил Блейксли.

— Итак, никаких отклонений в ее предпочтениях, — сказал Кэлборн, в глазах которого искрился смех. — Тогда все гораздо проще. Для меня. Очень хорошо. Я рассужу ваш спор. Есть ли какие-то временные ограничения или я должен буду наблюдать за Луизой Керкленд весь предстоящий сезон?

Было что-то в интонации Кэлборна, какие-то намеки на добродушный подвох, которые уже просто осточертели Блейксли. Не исключено, что Кэлборн, усердно наблюдая за Луизой, сам поддастся соблазну.

— Три дня, — сказал Блейксли.

— Всего три? — вздохнул Кэлборн. — Не уверен, что этого достаточно, чтобы определить склонность женского сердца. Кроме того, леди недурна собой. Я бы не отказался провести больше времени в ее обществе. Или вы полагаете, истина будет настолько очевидна, что хватит и дня? А может быть, мы разрешим это пари за час? При определенных обстоятельствах все может выясниться за час.

В этот момент Блейксли удивился, как вообще можно было считать Кэлборна добропорядочным. Его ум кишел злыми умыслами.

— Две недели, — сказал Даттон, тяжело моргая.

— Три дня! — прорычал Блейксли.

Он не хотел, чтобы Кэлборн, единственно подходящая кандидатура, обхаживал Луизу на протяжении двух предстоящих недель, к тому же он достаточно хорошо знал Луизу, чтобы понимать, что может случиться уже через час. Нет, этого нельзя было допустить.

Он представил себе Луизу.

Даттон поднял бровь.

— Вы абсолютно уверены?

— С нетерпением жду, — ответил Блейксли.

— Будет видно, — оскорблено сказал Даттон.

То, что случилось потом, выходило за рамки правил Белой гостиной.

Хотя если бы это произошло двумя днями раньше, с этими же самыми джентльменами, можно было бы сказать, что нормы джентльменского поведения соблюдены. Как иначе объяснить тот факт, что лорд Генри Блейксли ударил Даттона в живот еще сильнее, чем недавно позволил себе лорд Эшдон? Начинало казаться, что присутствие герцога Кэлборна на месте боевых действий не случайно. В обоих случаях на его долю выпала миссия прервать схватку. Трудно вообразить, что именно Кэлборн являлся искусным подстрекателем обеих драк.

Ему это было бы как минимум не к лицу.

Причина визита лорда Пенрита к леди Далби в тот вечер была очень проста. Приглашения, разосланные Софией, овдовевшей графиней Далби, предназначались лишь для избранного круга. Большинство гостей составляли мужчины. Подобные приглашения очень редко отклонялись и уж точно никогда не игнорировались.

— Дорогой Пенрит, очень мило с вашей стороны, что вы так скоро пришли навестить меня, к тому же я уверена, что у вас могли быть более интересные планы на этот вечер, — сказала София, удобно прильнув к спинке молочно-голубого дивана.

Пенрит не менее удобно устроился на таком же диване, расположенном напротив мраморного камина. Именно в этой приятной и располагающей обстановке София весьма удачно устраивала любые дела.

— У всех всегда есть планы, леди Далби, — ответил он в своей медлительной манере, — но осуществляются они или нет — это воля судьбы.

— Судьбы? — спросила она, посмеиваясь. — Мы всерьез будем рассуждать о судьбе? И в такой ранний час? Мне думается, судьба подождет хотя бы до полуночи.

— Подождет ли? — сказал Пенрит с улыбкой, придававшей особую соблазнительность его львиным чертам. — А какая же участь постигнет меня сейчас?

— Вы полагаете, я имела честь познакомиться с судьбой?

— Леди Далби, не секрет, что вы с ней на короткой ноге.

— Лорд Пенрит, это лучший комплимент за весь день, — сказала она улыбаясь. — Могу я отблагодарить вас тем же? — Он кивнул, и она продолжила: — Вы самый обсуждаемый человек в Лондоне, мой дорогой лорд, причем только в самом лестном смысле. Это редкость, чтобы одновременно и обсуждали, и осыпали любезностями.

— Что, должно быть, не слишком подходит для моего положения и моих лет, — слегка нахмурившись, сказал он.

— Мой дорогой лорд Пенрит, я не совсем понимаю, о чем вы.

— Моя дорогая леди Далби, я уверен, что вы все прекрасно понимаете. Ни один мужчина не хотел бы, чтобы о нем думали только хорошо. Это наталкивает на мысль о том, что он мерин. Самое досадное, что я все же не кастрирован.

София смеялась от души. Какого же милого сына завела и воспитала себе Джулия Осборн. Пенрит в самом деле был драгоценным камнем в ее короне.

— Не смешите, лорд Пенрит. Мы ведь оба знаем, что даже молодая женщина самых непорочных взглядов начинает нервничать, оказавшись рядом с вами за одним столом. Ваша скандальная репутация держится на должной высоте.

— Если вы и впрямь так считаете, то склонен довериться. Вот только совместимы ли превосходные отзывы со скандальной репутацией?

— О, я уверяю вас, вполне, — коварно улыбнулась София.

— Вы меня убедили, леди Далби, — усмехнулся в ответ Пенрит.

Он был чертовски красив, этот лорд Пенрит, и очаровательно податлив. Было несравнимым удовольствием проводить время в компании такого молодого, привлекательного, готового соглашаться собеседника.

— Конечно, я полагаю, даже лилию не портит немного позолоты, — сказала она, разглядывая Пенрита.

— Сначала позолота, а теперь лилия, — суховато заметил Пенрит. — Моя репутация пошатнулась. Что вы посоветуете, леди Далби? Я в вашем распоряжении.

Какой восхитительный мужчина отдался полностью и безоговорочно в ее руки! Вряд ли можно предложить больше, разве что вознаграждение. Но она не могла принимать вознаграждение, по крайней мере, от него и при своей хорошо отлаженной жизни.

— Дорогой, — обещающе улыбнулась София, — вы насладитесь каждой минутой.

Даттон выпил столько, что не чувствовал ничего — ни рук, ни ног, ни языка. Элементарно ходить и говорить было для него сложной задачей, но иногда он радовался таким трудностям. Это был как раз тот случай.

Они с Блейксли большую часть дня провели, попивая отменное виски с ищущим развлечений герцогом Кэлборном. Каких развлечений ждал герцог, он себе не представлял, да и не старался представить. Даттон был не в том расположении духа, чтобы прилагать усилия к чему бы то ни было, включая и завоевание прелестной миссис Уоррен.

Миссис Уоррен, как он понимал, собиралась упасть его достойнейшие объятия. Когда он покончит с этим, он не сомневался, что покончит, если только придумает как начать, то, может быть, он даст Луизе Керкленд второй шанс. Все рыжие только и мечтали о подобном шансе, и Даттон нисколько не сомневался, что миссис Уоррен с ее ярко-рыжими волосами не исключение.

— Зачем мы вообще отправились к вам? — ворчал Блейксли.

— В самом деле, стоит ли тащить Блейксли с собой, чтобы иметь возможность послушать, как он ворчит? Понятно, что Блейксли хочет найти свое счастье, получив жемчуг и Луизу Керкленд, если он еще помнит об этом.

— Да, совсем неудивительно, что он все время ворчит. Ему не везет с женщинами, по крайней мере, с такими, как Луиза Керкленд.

— Мне просто хочется протрезветь, — охотно откликнулся Даттон.

Если он не был сейчас самым душевным, дружелюбным парнем из всех знакомых Блейксли — значит, он ничего не понимает в дружелюбии.

— Оптимист, — уже мягче сказал Блейксли.

Ясно, что Луиза не посмотрит на него во второй раз, если он будет постоянно ворчать. Даттон хотел было вновь остроумно возразить, но так и не смог совладать в тот момент с языком. Они свернули на Джермин-стрит и сразу же оказались у его дверей. Наконец-то. Он не был одет для ужина в Хайд-Хаусе. Там он предполагал сообщить Луизе, что ее жемчуг находится теперь в глубоком кармане Блейксли. Могло показаться, что единственное, к чему стремился сын герцога, пусть и четвертый, — это переодеться в более подходящий костюм. Также можно было заключить, что единственное к чему стремится Блейксли, была Луиза Керкленд. Хотя кто его разберет…

А ведь женщины намного покладистее, если не делать из них центр внимания, как это произошло, например, с Луизой Керкленд. Хотя кто их знает…

Даже с жемчугом Мелверли шансы Блейксли были призрачны. Поэтому Даттон и рассчитывал на выигрыш. Он полагал, что будет весьма занимательно наблюдать, как Луиза будет выслеживать его. Блейксли не поможет даже такой стимул, как жемчуг в его неумелых руках. И не исключено, что миссис Уоррен сочтет продолжительный взгляд леди Луизы, преследующий его во всех гостиных Лондона, подходящим поводом поддаться чарам.

В общем, это был план, который даже в случае провала обещал развлечения.

Уильяму Блейксли, маркизу Айвстону, наследнику герцога Хайда, в этот день исполнялось двадцать девять лет, он был чрезвычайно избирателен и избегал всех, кто знал об этом. Естественно, кроме членов его собственной семьи. Такой редкий обычай собирать всю семью в одно время и в одном месте завела его мать, Молли, много лет назад, организовав ежегодные праздничные ужины в честь Айвстона.

Генри Блейксли никогда их не пропускал. Как никто из его четырех братьев. Даже его отец, питавший отвращение к такого рода мероприятиям, тоже не думал их пропускать.

Тот факт, что Луиза непременно будет присутствовать на ежегодном праздновании дня рождения Айвстона в Хайд-Хаусе, не имел никакого отношения к тому трепету, с которым Генри Блейксли ожидал этого ужина, до которого оставался всего час. Он еще не был одет, что вызвало недовольство Молли.

— Блейкс! — резко сказала она. Так она ласково звала сына. К счастью, ни у кого вне его семьи не было такой привычки. — Ты еще не одет! Полагаю, в этом виновата Луиза Керкленд?

— Простите? — недовольно ответил он.

Ни разу еще его мать не упоминала имени Луизы при нем. И это радовало.

— Стоило бы поторопиться, — сказала она, откладывая свое вышивание. — Я только недавно поняла всю глубину и масштаб твоих отношений с леди Луизой. Конечно, она — сомнительная личность, мягко говоря. О ее поведении в отношении лорда Даттона уже ходит молва. То обстоятельство, что ты с ней связан, — не что иное, как позор.

— Не имею привычки позориться, — сказал он сквозь зубы.

— Боюсь, это далеко не так, Блейкс. Ты всегда подвергаешься осуждению там, где она замешана.

— Она просто мой друг, не больше.

Молли вытянулась во весь свой миниатюрный рост и припечатала его яростным взглядом.

— Ты и сейчас смешон, Блейкс. Женщина и мужчина никогда не могут быть просто друзьями. Неоспоримый факт, что единственная цель мужчины в дружбе с женщиной — соблазнить ее, чего при твоей продолжительной дружбе, я уверена, ты так и не добился.

Блейксли только раскрыл рот, уставившись на свою мать. Уроженка Бостона, она имела обыкновение высказываться прямо, но не на такие темы.

— И конечно, тебе и не стоило добиваться, — продолжала Молли, выходя из комнаты и призывая его пойти за ней. — Не важно, что ее отец так небрежно воспитывал ее, не важно, что она так безнравственно ведет себя с лордом Даттоном. Важно то, что ты никогда не должен соблазнять девушек из хороших семей. А ее семья достаточно благородна, даже несмотря на то что лорд Мелверли оставляет желать лучшего.

— Нельзя судить о леди Луизе по тому, как с ней обращался ее отец, — сказал Блейксли.

— Может, и так, но о ней можно судить по ее отношению к самой себе. А она ведет себя очень дурно. В обществе только и делают, что говорят о ней и, если уж на то пошло, о тебе. Это совершенно невозможное положение дел, Блейкс. Ты же понимаешь, — сказала она, нисколько не интересуясь, понимает ли он. — Подумай о репутации Айвстонов, если тебя никак нельзя заставить подумать о своей.

— Прошу вас, не беспокойтесь об этом, — сказал Блейксли, процеживая слова сквозь зубы.

Молли взглянула на сына с безмолвным скептицизмом.

— То есть ты исправишь свое ужасное поведение в отношении леди Луизы?

— Несомненно, — сказал он, хладнокровно кивнув головой. — Вы довольны?

— Так-то лучше, — твердо заявила Молли, хлопнув веером в такт своим словам. — Слишком неприятно, когда твоего сына так публично унижают. Если бы его достоинство унизили лично, это было бы уже достаточно неприятно. С меня хватит Айвстона с его специфическими взглядами на общение с людьми его круга. Нелепо избегать людей так, как он это делает. Как будто он был изуродован самым ужасным образом, хотя он самый что ни на есть красивый и приятный человек. Но мы сейчас не об этом, — сказала Молли. Блейксли кивнул и хмуро вперился в пол. — Ты просто должен контролировать себя, Блейкс. Вся эта любовная чепуха хороша только для сцены, но в жизни она не значит ничего. Нужно держаться своих приоритетов.

— Например? — любезно осведомился он.

В самом деле, это становилось уже невыносимо. Его отчитывали, как трехлетнего сопляка.

— Удачно жениться, разумеется! — чуть ли не фыркнув, сказала его мать. — Абсолютно очевидно, что Луиза Керкленд — неподходящий вариант. Любую женщину, которая, подобно ей, стала бы носиться по всему городу за мужчиной, едва ли можно было принять в качестве матери своих наследников за невозможностью удостовериться, твои ли это наследники вообще!

— Вероятно, есть вещи, в которых мужчина разбирается лучше, чем женщина.

— Очень сомневаюсь, — сказала Молли, — но я бы предпочла покончить с обсуждением Луизы Керкленд вообще!

— Равно как и я, — подтвердил Блейксли, с трудом сдерживаясь.

С этими словами он вышел из зала для музицирования, и каждый его шаг по мраморному полу отдавался с резкостью выстрела.

— Все, что тебе нужно сделать, — это найти ее, — донесся голос Айвстона из глубин удобнейшего красного кожаного кресла. Золотистые отблески пламени камина тепло мерцали на нем. — Женщину, которая приняла бы тебя. А ты нашел Луизу Керкленд.

— Если ты скажешь еще что-нибудь о любви, намечающейся в моей капризной судьбе, я, пожалуй, поставлю тебе фингал. Объясняй потом это своим гостям, — сказал Блейксли, сидя в несколько меньшем кресле коричневой кожи, точно так же обращенном к золотистому пламени.

— Ради Бога, — согласился Айвстон. — Это обеспечит мне восхитительную причину не присутствовать сегодня вечером на этой пытке. А вдобавок поможет посадить маму тебе на хвост и стряхнуть с моего.

Блейксли заворчал и поежился.

— Она исчерпала мое терпение, большое спасибо. Сегодня твоя внешность не пострадает. По крайней мере, от меня. По моим сведениям, как минимум десять молодых и весьма родовитых дам придут сегодня вечером исключительно ради того, чтобы продемонстрировать себя. А заодно и попристальней взглянуть на тебя.

Айвстон уселся глубже, скрипя красной кожей.

— Вот так всегда. Я пришел к выводу, причем достаточно неутешительному, что мама устраивает эти ужины в честь моего дня рождения не для того, чтобы показать семейную любовь и привязанность, а для того, чтобы устроить что-то вроде свадебной ярмарки для незамужних девиц. И даже слепому очевидно — я выступаю в качестве приза.

— Как долго ты шел к этой мысли, Айвс? — саркастически спросил Блейксли.

Айвстон откинулся на спинку кресла, вытянув свои длинные ноги и страдальчески закатив глаза, его светлые ресницы отбрасывали тень на голубые глаза.

— Я думаю, эта мысль посетила меня тогда, когда я жевал ужасно жесткий кусок баранины и заметил, что не меньше восьми самых замечательных маминых знакомых уставились на меня своими чрезвычайно обольстительными и неприкрыто изучающими взглядами. Мне тогда было семнадцать, то есть двенадцать лет назад. Двенадцать лет быть приманкой для этих достопочтенных гончих, с охотником в лице собственной матери. Если бы я не видел, как чертовски нелепа и бесконечно забавна твоя история с Луизой Керкленд, я бы решил, что я самый непривлекательный мужчина в городе. Но, само собой, это твоя привилегия.

Блейксли не составило труда извлечь старшего брата из кресла и скрутить, повалив плашмя. Но увы, он не смог удержать Айвса. После чего, в абсолютно дружеской потасовке, нанеся по меньшей мере по три удара, мужчины доказали, что ни один из них не потерпел бы, чтоб его считали нелепым или забавным. По крайней мере, больше не потерпел бы.

Затем, поправив манжеты и приведя в порядок галстуки, они с непринужденностью заняли расслабленное положение у камина, сердито пофыркивая и скрипя креслами.

Уильям Блейксли, больше известный как Айвстон, и Генри Блейксли, нежно прозванный своими близкими Блейкс, были по-братски схожи во всем. Оба блондины, оба пресыщены достойным и ценным образованием, и оба они обладали весьма саркастическим складом ума. Того, что Айвстон был наследником солидного герцогства, было более чем достаточно, чтобы убедить даже самого придирчивого наблюдателя в том, что его остроты были блестящим примером выдающегося ума. В случае с Блейксли остроумие воспринималось как повод для осуждения и разговоров о нем, как о мерзавце чистой воды.

Так он расплачивался перед обществом за то, что был четвертым сыном герцога.

— Я поддерживаю Луизу, — пробормотал Айвстон, теребя ухо. — Она не гоняется за тобой и никогда не гонялась за мной. Она слушает свое сердце, а не кошелек.

Блейксли фыркнул и съехал вниз.

— Что делает ситуацию с жемчугом еще более сомнительной.

Айвстон обернулся к Блейксли и мягко сказал:

— Ты решил забросить свои сети в другой пруд?

— А ты подумал о том, чтобы покончить со всей этой погоней и жениться на огромном приданом в привлекательном обличье?

— Вообще-то да, — вздохнул Айвстон. — А что же поделать? Приданое, наследство, семейный долг, выраженный абсурдно простым способом. Разве это может сильно обременить?

Блейксли весело запыхтел. В ответ Айвстон шутливо пнул его по ноге.

— Но тебе же нужна любовь, — сказал Блейксли, все еще посмеиваясь. — Да, ты хочешь страдать, как страдаю я.

— Не говори ерунды, — обиженно ответил Айвстон. — Я устрою все более обдуманно, чем ты. Любовь вовсе не предполагает страданий. Это благородное чувство, с которым нужно только уметь правильно обращаться.

— Да, — сухо сказал Блейксли, — ты доказал это. Я бы хотел увидеть, как тебе удастся завоевать женщину с той же легкостью, с какой ты говоришь о завоевании любви. Двое, к сожалению, должны быть в одной упряжке, а с женщинами это не так уж просто.

— Я бы сказал, это зависит от мужчины, — заносчиво отозвался Айвстон.

Вследствие чего Блейксли, естественно, решил привести старшему брату физические аргументы.

Леди Далби выглядела как женщина, готовая в любой момент к тому, чтобы ее физически атаковали и ей бы это понравилось. Это был вид, присущий именно Софии. В этом, по мнению мужчин, крылась причина ее впечатляющего успеха в обществе и вне его. Она была похожа на женщину, умоляющую соблазнить ее, хотя было хорошо известно, что леди Далби никогда никого ни о чем не просила.

Герцог Кэлборн попал под ее очарование, как любой мужчина. Казалось, он готов был совратить ее, дай она только знак, что заинтересована именно в его услугах. К несчастью, она не подавала этого знака.

Пока что.

Кэлборн совместно с Софией задумал на этой неделе женить своего близкого друга на ее дочери. Одновременно его посетила светлая мысль, что они с Софией могли бы стать особенными друзьями. А именно друзьями, которые в один прекрасный день станут любовниками.

Посему Кэлборн, не теряя ни минуты, рассказал Софии о пари, касавшемся жемчуга Мелверли, Луизы Керкленд, Даттона и Блейксли.

Он предполагал, что кто-то собирается очень скоро жениться, и, не будучи очень, удачливым человеком, жаждал наблюдать за тем, как София все устроит, с безопасной позиции. Он всегда старался занять самую безопасную позицию в отношении всех дел, касающихся брака. Кэлборн не нуждался в жене, поскольку он уже обзавелся весьма удовлетворительным наследником в лице семилетнего сына Олстона.

София была неподражаема в искусстве подыскивать жен мужчинам, не помышлявшим жениться. Пример тому — лорд Эшдон, который еще в понедельник располагал собой, а в четверг уже оказался женат.

Таково положение вещей.

— Вы заинтригованы этой новостью, не так ли? — спросил Кэлборн, закидывая ногу на ногу, устроившись в одном из самых прочных кресел Желтой гостиной.

— О да, — мягко сказала София. — Бесконечно занимательно наблюдать, на что способны мужчины ради расположения своей избранницы. Вы не находите?

Надеясь, что рассказ о пари поможет проложить путь к ее постели, Кэлборн получил жалящий намек. Пожалуй, он почувствовал это сильнее, чем хотелось бы.

Знатность прикрывала его от подобных уколов, к которым Кэлборн не собирался привыкать. Даже если бы они с Софией и оказались под одним одеялом, он бы не позволил, чтобы его использовали, оскорбляли или унижали, как она имела обыкновение проделывать это с мужчинами. И сейчас был самый подходящий момент, чтобы донести до нее эту мысль.

Он не сталкивался ни с чем подобным, лишь смутно осознавая, что София изменила очертания их отношений, одновременно и уязвив, и польстив ему. Неожиданно ему захотелось согласиться. Именно это Кэлборн и сделал.

Софии легко удавалось поставить его в тупик. Так ли неоспоримо ее желание оказаться с ним под одеялом?

— Думаю, мне понятно, чего добивается лорд Даттон этим вульгарным спором, — в раздумье продолжала София. — Он очень дальновидный человек, не так ли? А вот о чем думает лорд Генри Блейксли? Что ж, его действия говорят сами за себя, — улыбнулась она. — Не знаю, что сделает его мать, когда узнает об этом. Конечно, Даттон несет всю тяжесть ответственности за это постыдное пари, подвергающее опасности хрупкую репутацию девушки. Разумеется, можно оспорить, что Блейксли в это верит, — лепетала она, — но, судя по вашим словам, он идет на это, чтобы защитить ее от ущерба, насколько из ваших слов я поняла гнусные подробности этого неблагоразумного спора. Леди Луизу нужно защитить от грубых и меркантильных мужчин, не так ли? А кто же лучше защитит ее, чем один из виднейших герцогов королевства? И, само собой, женщина, хорошо разбирающаяся в самозащите от меркантильных мужчин.

София положила белую руку на свою белоснежно грудь. Кэлборн взглядом проследил за движением руки и не смог его оторвать. София, вздохнув, улыбалась:

— Я все правильно изложила, ваша светлость?

Им управляли. Он чувствовал это.

В этом таилась опасность.

— Абсолютно верно, леди Далби, — нежно ответил Кэлборн.

Не будь он герцогом, если позволит манипулировать собой даже такой соблазнительной и слишком проницательной женщине с крайне неопределенной, но весьма интригующей репутацией.

— Я думал, вы могли бы…

Он замолчал.

По сути, он сам точно не знал, о чем он подумал. Не подразумевалось ничего, кроме желания рассказать Софии о текущем положении дел касательно жемчуга Мелверли. Она была косвенно заинтересована в этом, поскольку жемчуг имел непосредственное отношение к поспешной свадьбе Кэролайн. Да, жемчуг был оружием в этом ухаживании. Можно было с уверенностью предположить, что он снова сыграет свою роль в лондонском сезоне 1802 года.

— Вы мне льстите, — сказала София, избавляя его от попыток закончить невысказанное.

Он это оценил. Герцоги и впрямь не должны распространяться по поводу неправильного обращения с жемчугом и частных пари.

— Что я нахожу очень трогательным.

София медленно улыбнулась и кончиками пальцев прикоснулась к жемчужной сережке в левом ухе. Это был дьявольски эротичный жест, самый значимый за всю историю его недельных наблюдений. Но он не смог бы объяснить почему.

Кэлборн снова скрестил ноги. Крепко.

София улыбнулась шире, опустила глаза и отпустила жемчужину.

— Конечно, я восхищаюсь вашим благородством, — сказала она. — Едва ли можно было ожидать меньшего от герцога, хотя ожидания так редко оправдываются. Как же волнующе обнаружить, что четвертый герцог Кэлборн превосходит любые желания и ожидания.

Он был уверен, что София поддастся ему; будучи герцогом, он не привык стесняться.

— Но должна признаться, — сказала София, склонив голову, — я просто не могу этого так оставить.

— Простите?

— Все очень просто, ваша светлость. Я не могу позволить этому пари продолжаться еще… сколько вы сказали? Еще три дня?

— Они сошлись на трех днях, и, я вас уверяю, не без шума. Я предлагал две недели, Даттон — неделю, а Блейксли настаивал на трех днях.

— Да, это неудивительно, — слегка улыбнувшись, сказала София, тотчас же опустив взгляд. — И я теоретически с ним согласна. В реальности же я должна сделать все возможное, чтобы уберечь леди Луизу от ловушек, расставленных безрассудными спорщиками.

— Я тут ни при чем, — сказал Кэлборн.

— Конечно, нет. Вы же, вероятно, выступаете здесь в роли, судьи, не так ли?

— Это просто спор, леди Далби. Вы и сами не раз затевали подобное, так ведь?

— Вы меня разоблачили, — сказала София, откровенно смеясь над ним. — Я виновата и каюсь, но, полагаю, не в последний раз. Однако нужно уберечь леди Луизу. Подумайте, что станет с моей репутацией, если я не спасу ее.

— Спасете ее, леди Далби? В этом нет нужды. Леди Луиза сделает то, что выберет сама. Она либо продолжит претендовать на эти жемчуга, либо нет. Чем вы здесь поможете?

— В самом деле — чем? — мягко, по-женски уступчиво ответила София. — Вы все для меня прояснили. Разумеется, все именно так, как вы говорите. Леди, скорее всего, поступит как леди. Правда, я не сомневаюсь, что леди Луиза поступит именно так, как поступила бы любая женщина в таких обстоятельствах.

Странно, но в ее устах это прозвучало зловеще и все-таки было правдой или очень похоже на правду. Иногда она как-то необычно формулировала свои мысли.

— Она будет сегодня в Хайд-Хаусе? — спросил Кэлборн.

— Думаю, она приглашена.

— Даттон и лорд Генри наверняка там будут. Вечер обещает быть интересным.

— Более чем уверена, — вкрадчиво сказала София. — Интересно, ваша светлость, а вы не хотели бы заключить пари?

— Какое пари?

— Дружеское пари, — сказала София, переместившись таким образом, чтобы сквозь легкий шелк платья проступил силуэт ее ножек. Кэлборн тоже переменил позу. — Держу пари, что Луиза Керкленд сделает свой выбор, и мы узнаем об этом завтра вечером. Три дня… здесь не требуется трех дней, чтобы принять решение.

— Так быстро? — рассеянно произнес Кэлборн, глядя на Софию и не в силах сосредоточиться. — Вы думаете, ее выбор будет известен уже завтра вечером?

— Я думаю, ваша светлость, что ее выбор будет известен уже завтра вечером, если вечером считать время до рассвета, — уточнила София. — Возможно, я заблуждаюсь, но, тем не менее, до завтрашнего вечера. Спорим?

— Спорим, — согласился он.

— А что насчет имени джентльмена? — спросила София. — Думаю, вы, мужчины, время от времени слишком много значения придаете своей притягательной персоне и совсем недостаточно — неизменной красоте жемчужного ожерелья. Но я останусь при своем мнении, если позволите.

Он, естественно, позволил. Женщина, сколотившая кругленькую сумму на собирании жемчуга и других пустяков, которые она принимала от мужчин, наверняка имела право на собственный взгляд. Однако Луиза Керкленд не была куртизанкой.

— Вы думаете, она предпочтет Блейксли Даттону? — спросил он.

— У Блейксли ведь жемчуг, не так ли? — отвечала она с улыбкой.

— Спорим. Я ставлю на Даттона. Что на кону?

— Не деньги, — сказала София, вставая. — Это было бы слишком примитивно. Скажем, интимный ужин в Кэлборн-Хаусе?

— С удовольствием, — сказал он, кланяясь. — Если лорд Даттон привлечет интерес леди в ближайшие двадцать четыре часа, я приму вас на интимном ужине в Кэлборн-Хаусе.

Где София должна оказаться единственной гостьей. Очевидная победа, если Луиза продолжит вести себя так, как вела себя эти два года.

— А если она выберет еще кого-нибудь к завтрашнему вечеру, то я устрою ужин, где вы будете почетным гостем. Похоже, что в этом пари я не могу проиграть, — сказала София и рассмеялась, глядя ему в глаза.

Он не мог не рассмеяться в ответ. О Софии Далби много чего говорили, но в чем все мужчины были едины — ее общество было очаровательно.

— Очевидно, я тоже не останусь внакладе, леди Далби. Увидимся на вечере в Хайд-Хаусе?

— Я непременно там буду, ваша светлость. Ведь вечер обещает быть занятным, не так ли?

Кэлборн готов был поклясться, что нечто сомнительное и провоцирующее прозвучало в вопросе Софии. Очень странно.

Луиза выглядела так великолепно, как только можно было выглядеть в платье из прекрасного белого муслина с дерзким декольте, предназначенным для лорда Даттона, переступившего порог Хайд-Хауса второй раз за неделю. Это была удача. Хотя в Хайд-Хаус приглашались сотни людей, только избранные попадали на празднование, дня рождения Айвстона. Для нее это был первый раз. Амелия, одетая в шелк цвета слоновой кости с замысловатой сине-фиолетовой отделкой на швах, была рядом с ней и светилась ликованием.

Сегодня они осуществят свои планы. Луиза наконец-то поймает в ловушку лорда Даттона, а Амелия соблазнит какого-нибудь подходящего герцога.

Вечер обещал быть впечатляющим.

— Мне кажется, я должна снова высказаться по поводу обоев, — сказала Мэри чуть громче, чем требовалось.

Луиза посмотрела поверх тетушки Мэри и обменялась едва заметной гримасой с Амелией. Удачно, что Мэри, леди Джордан, была очень маленького роста.

— Не то чтобы комната должна переделываться каждый год, — продолжала Мэри, диссонируя со своим нефритовым колье, так как зеленый ей совсем не шел, — но когда есть деньги, я полагаю, нужно находить способы их показать.

— Уверена, я бы нашла, — сказала Амелия, поправляя свое простое ожерелье из сапфира и бриллиантов, которое шло ей безукоризненно.

Естественно. С неправильно подобранным цветом не могло идти речи о привлечении благосклонного внимания джентльменов.

— Я и не знаю, для чего нужны деньги, если не для наслаждения от их траты, — сказала Луиза. — Я полагаю, тратить деньги Даттона будет исключительно приятно.

— Дорогая! — вмешалась в их разговор София Далби. Луиза даже не видела, как она подошла. — Несмотря на то что женщина должна быть уверена в финансовой силе мужчины, ей стоит воздерживаться от обсуждения таких вещей на людях. И хотя мужчинам нравится обладать толстым кошельком, им вовсе не хочется, чтобы их оценивали по нему.

— Я бы никогда… никогда и не подумала ничего такого! — выдохнула Луиза вполголоса, оборачиваясь, чтобы посмотреть, не услышал ли ее Даттон или кто-нибудь, кто его знал.

Глупо в самом деле — кто же не знал Даттона?

— Но естественно, все должно учитываться, — продолжала София, выждав, пока Луиза замолчала. — Разве не так, леди Джордан?

Тетя Мэри, которая вышла замуж по любви и весьма неудачно, в ответ лишь сердито глянула на леди Далби.

Луиза подозревала, что Мэри и София оказались в Лондоне одновременно. То что София все делала исключительно ради собственной выгоды, не нравилось Мэри. И не должно было нравиться. Это логично.

Но два года погони за Даттоном все больше убеждали Луизу в том, что логика вообще мало к чему имеет отношение, особенно к мужчинам и женитьбе.

— Конечно, — продолжала София, мало-помалу сдвигаясь со своим окружением сквозь толпу у дверей Голубой гостиной, — я точно знаю, что леди Амелия меня прекрасно понимает. Как вы мудры, дорогая, что постигли суть ситуации в таком юном возрасте.

Амелия вежливо улыбнулась в ответ и определила своему ожерелью более точное место, соответствующее умыслу. Охотиться на герцога — одно дело, но чтобы не знали, что ты охотишься на герцога, — абсолютно другое. Это представляло девушку в не очень выгодном свете, даже если и говорило о ее практичности. Большинство мужчин не требовали практичности от жен, довольствуясь расточительной красотой.

Мужчины ведь довольно примитивны.

Луиза и Амелия считали надоедливыми напоминания о том, что мужчины были необходимы для будущего девушки. Так шло до тех пор, пока Луиза не разглядела, а точнее — не полюбила лорда Даттона. Если она и считала Даттона глупым из-за того, что он за два года так и не поддался ее чарам, то уж надоедливым он ей не казался. Даттон был слишком великолепен, чтобы надоедать.

София грациозно провела их к герцогу и герцогине Хайд и их старшему сыну, Айвстону, которые стояли у дальней стены Голубой гостиной и принимали гостей, поистине удивительно, как ей это удалось. Гостиная, такая просторная, как и полагалось герцогской лондонской резиденции, была переполнена дамами в прекрасных платьях и джентльменами в белоснежных галстуках.

София улыбнулась и, присев, поприветствовала герцога и герцогиню, наклонившись, чтобы шепнуть ей что-то на ухо. Герцогиня холодно взглянула сначала на Луизу, а затем на Амелию. Её ясные глаза смотрели не очень-то дружелюбно. Можно даже сказать, что в ее взгляде отразилось подозрение и нерасположение.

Вот что случается, если довериться куртизанке.

Мэри, Луиза и Амелия тоже поприветствовали хозяев, Амелия присела особо глубоко, здороваясь с маркизом. Айвстон был видным мужчиной, даже не принимая в расчет наследство. Он был невероятно высоким, аристократически худым и поэтически белокурым. Но не настолько, как лорд Генри Блейксли, чьи волосы золотились, как у его матери, заметила про себя Луиза.

На самом деле в циничном и упорном взгляде Молли был отчасти виноват Генри. Взгляд ее стал еще более напряженным в ту минуту, когда Блейксли появился вместе со своим братом и стал саркастически улыбаться Луизе.

Повода для сарказма не было, но, видимо, иначе улыбаться он не умел.

Блейксли великолепно выглядел в вечернем костюме. Его не портила даже саркастическая улыбка и расчетливый взгляд, направленный прямо на нее.

Луизе нравилось это в лорде Генри. Нравилось, что, когда она находилась в его обществе, он всегда уделял ей внимание, не важно, с каким выражением лица. Он мог принять любой вид — она знала их все наизусть: безразличие, раздражение, нетерпение, веселье, скука, удовольствие, интерес. Но что бы ни выражало его лицо, каким бы ни было его настроение, он всегда был внимателен. Он был так не похож на Даттона, был его абсолютной противоположностью, и она все больше понимала и замечала эту разницу. Да и, в конце концов, неплохо было бы уже ее заметить.

— Лорд Айвстон, как замечательно вы выглядите сегодня, — сказала София, сложив свой веер цвета слоновой кости. — Вы излучаете мужественность и здоровье. Леди упадут в обморок.

Она флиртовала с ним. Впрочем, у Софии была отвратительная привычка флиртовать со всеми мужчинами. Луиза не раз наблюдала, как она кокетничала с Даттоном, и, казалось, Даттону это даже нравится.

— Если они упадут в обморок, леди Далби, — любезно ответил Айвстон, — то, боюсь, скорее от титула моего отца, а не от переполняющей меня мужественности.

София, не сдержавшись, засмеялась, а маркиз Айвстон покрылся румянцем. Луиза понимала и сочувствовала ему. Предательский румянец был проклятием для тех, у кого была белоснежная кожа, и для тех, кто вел беседу с Софией Далби.

— А кроме того, вы такой скромный, — сказала София с очаровательной полуулыбкой. — Вам никогда не удастся меня убедить, что женщины не падают в обморок, когда сталкиваются с… с переполняющей вас мужественностью? Как прекрасно вы выражаетесь, лорд Айвстон! Вы мне напоминаете вашего брата, лорда Генри. Он тоже весьма красноречив.

— Я и не думал претендовать, — сказал Айвстон почти шепотом.

— Не смущайся, Айвстон, — вмешался Блейксли. — Если бы ты знал леди Далби лучше, ты бы понял, что она совершенно очарована тобой, не так ли, леди Далби?

— Именно, лорд Генри, — сказала София, прелестно склонив голову.

Как раздражает это искусство Софии Далби быть прелестной. Луизе оставалось только сделать вывод, что София проводила часы у зеркала, практикуясь в этом.

То, что она сама проводила не один час у зеркала, тренируясь во взглядах, предназначенных лорду Даттону, и то, что эти тренировки давали весьма скромные результаты, было невыносимо.

— Мне так нравятся сыновья Молли, все до единого, — сказала София. — Надеюсь, все Блейксли порадуют нас сегодня присутствием?

— Мы так и не нашли предлога для отсутствия, который приняла бы наша мать, — сказал лорд Генри Блейксли. — Но мы пытались.

— Не пойму, с чего вам избегать ужина в честь вашего брата, — сказала Луиза. — В худшем случае это было бы совсем не по-родственному.

— А в лучшем? — спросил Блейксли, кинув на нее свой неистовый взгляд, который был так свойственен ему, что уже ничуть не пугал Луизу.

— В лучшем случае это было бы достаточно мудро, — в свою очередь, сказала София.

Луиза принимала в нем все. И нисколько не сомневалась, что из всех мужчин имеет права именно на него.

— Мудро? — спросила Амелия, поворачиваясь так, чтобы ее грудь выгодно смотрелась. Но Айвстон не смотрел на ее грудь, по крайней мере, старался не смотреть. Жаль. — Не могу понять, с чего бы вдруг это было мудро.

— Не можете? — переспросила София, наблюдая за тем, как Амелия пытается продемонстрировать свои достоинства. — Пять сыновей, и ни один не женат. Они должны бежать отсюда, как зайцы в высокой траве, и искать возможность спрятаться, чтобы не оказаться на обеденном столе, — продолжала она, мерцая темными глазами.

— Здесь всегда много свечей, — сказал лорд Генри, криво улыбаясь, так как одна сторона его рта всегда приподнималась неохотно.

Ему нравилось спорить с Софией Далби, это было заметно. Он не мог этого отрицать. Если бы они оказались наедине, она дала бы ему такую возможность.

— Мы должны вообразить себе, что мужчинам не нравится быть желанными? — сказала тетя Мэри отрывисто и не очень вежливо.

Луиза и Амелия снова обменялись взглядами поверх ее головы. Мэри была самой приятной наставницей, то есть легко управляемой, когда была в настроении.

— Давайте ничего не будем воображать, — сказала София. — В лучшем случае пустая трата времени.

— А в худшем? — спросил Блейксли.

— Упущенные возможности, — задумчиво ответила София, заманчиво улыбаясь ему.

Это было уже слишком. Луиза не собиралась простоять здесь весь вечер, наблюдая, как София Далби очаровывает каждого, кто заговорит с ней.

— Мужчинам нравится быть желанными? — спросила Луиза, пытаясь вернуть себе внимание Блейксли.

Он лишь коротко взглянул на нее, задержав взгляд на Софии Далби. Целые две секунды.

— Желанными — да, разумеется, — ответила София, — но не…

Голос ее умолк, и она вопросительно посмотрела на лорда Айвстона, явно пытаясь вовлечь его в разговор. Луиза осторожно взглянула на Амелию. У Амелии был недовольный вид.

— Но не преследуемыми, — с улыбкой произнес Айвстон, тряхнув головой так, что его ладно подстриженные волосы просто взметнулись навстречу Софии.

Это было ужасно, отвратительно и совсем невыносимо. София, похоже, не знала, как можно разговаривать с мужчиной, не пытаясь соблазнить его. Что еще хуже — ей всегда это удавалось.

Луиза была готова отдать если не руку, так жемчужное ожерелье, лишь бы иметь хотя бы половину ее успеха.

— Чушь! — сказала тетя Мэри. — Мужчины просто обожают преследования.

— В роли охотника, а не жертвы, — сказала Луиза. — Правда, лорд Генри?

— Откуда мне знать, леди Луиза?! — со сдерживаемым сарказмом прорычал он.

Его что-то злило, хотя Луиза не могла понять, что именно. Она была единственной, кто имел право на раздражение. И она была раздражена. Даже очень. Казалось, весь мир в это мгновение восстал против ее счастья. Собственно, все к тому шло еще с тех пор, как она покинула детскую. Но она не жаловалась. Она была достаточно стойкой.

— Ну, вот это точно полная чушь, — сказала София, задорно поглядывая на Блейксли. В самом деле, она смотрела на него сверху вниз как на плотское удовольствие, сгорая от нетерпения наброситься на него. Бесчестная, падшая женщина. Луиза едва сдержалась от жеста неодобрения. — Вы же не можете отрицать, что женщины считают вас неотразимым.

— Я не совсем уверен, что такой разговор уместен, — сказал Айвстон, бросив взгляд на Амелию.

Шея Амелии чуть порозовела, что хорошо оттенило ее кремовую грудь.

— Мы задели вас, лорд Айвстон? — спросила София.

— В принципе я не могу припомнить, чтобы мне уделяли столько внимания на моем вечере, — сказал он. — Леди Далби, вы великолепны. Отныне я буду чаще искать вашего общества. Я понимаю, почему Блейкс считает вас такой обворожительной.

Шея, грудь и щеки Амелии стали известково-белыми, а у Луизы перехватило дыхание.

— Блейкс? — певуче протянула София.

— Это семейное прозвище, — проскрипел Блейксли, — которое должно остаться в пределах семьи.

— Несмотря ни на что, оно очаровательно, — сказала София. — Удивительно, как я не слышала его раньше. Конечно, леди Луиза хранила вашу тайну, лорд Генри, не проронив ни слова.

Блейксли странно взглянул на Луизу. Ей это ничуть не понравилось.

— Я удивлена не меньше вашего, леди Далби, — сказала Луиза. — Я тоже не посвящена в тайны Хайд-Хауса.

Взгляд циничных голубых глаз Блейксли был пугающе неприятным. Он умел ранить взглядом.

— Как странно, — сказала София, глядя на Блейксли. — Мне думалось, что вы гораздо ближе. О, что ж, — пожала она плечами, — я, кажется, ошибалась. Надеюсь, вы не обидитесь, если я случайно назову вас Блейкс, лорд Генри?

— Если эта случайность произойдет наедине, леди Далби, я нисколько не буду возражать.

— Я вижу, мы понимаем друг друга, лорд Генри. Как приятно, — сказала София, глядя на Блейксли из-под черных ресниц.

Поскольку ресницы Луизы были рыжими, она не могла повторить этот номер. Да и не то чтобы она хотела… и не то чтобы с Блейксом. Абсолютно точно — не хотела.

— Может быть, вам и позволительно говорить о близости с джентльменами, — сухо сказала Мэри, — но моим подопечным непозволительно это слушать, леди Далби. Прошу нас извинить.

Мэри была слишком трезва, чтобы этим можно было воспользоваться. Все необходимо было срочно исправить. Иначе ужин пройдет без пользы. Как только Мэри попыталась увести Амелию и Луизу от будущего наследника герцога Хайда, все стало понятно. А ведь к их маленькой компании уже собирался присоединиться сам герцог Кэлборн.

Если Амелия нашла объект для восхищения, то Луиза чувствовала себя подавленной. Она не находила Даттона во все прибывающей толпе Голубой гостиной Хайд-Хауса. Нет, она его не видела. Но может быть, он здесь, только не спешит к ним присоединиться?

Даттон всегда так делал. И как это ему не надоедало?

Герцог Кэлборн поклонился и присоединился к их маленькой интимной компании. Амелию в тот момент невозможно было сдвинуть с места. Это был герцог в полном смысле этого слова; хотя у него уже был наследник, а значит, дети Амелии не могли ни на что претендовать. Но это было не главное. С четырехлетнего возраста Амелия точно знала одно — что она непременно станет герцогиней.

В ней Луиза никогда не сомневалась. Амелия была из тех женщин, которые должны были становиться герцогинями. Она смогла бы по достоинству оценить такой подарок, а следовательно, и мужчину, который его преподнес. Более счастливого брака нельзя было и вообразить. По крайней мере, Амелия так решила с шестилетнего возраста.

Амелия была очень дальновидной девушкой, что всегда восхищало Луизу. В самом деле, у каждой из них были такие хорошие планы на будущее, что их незамужнее положение казалось просто какой-то черной полосой в череде удач. Они выходили в свет уже два года. И с того времени все шло не по плану.

Дело можно было бы сдвинуть с мертвой точки, окажись тетя Мэри, по какому-то стечению обстоятельств, пьяницей, выпивающей по паре бутылок за день.

Это же совершенно невозможное мероприятие — добиваться мужчины, находясь рядом с трезвой и бдительной наставницей. Это было сложно, даже когда она была в настроении. Но конечно, герцоги оставались такими, какими и были, и Даттон оставался таким, как и был, а брачные дела — гораздо сложнее, чем они казались вначале. Никакие наставницы под хмельком здесь не помогли бы.

Ну и ладно, какая ерунда.

Ни Луизе, ни Амелии не удавалось приблизиться к цели. Этим и объяснялось столь безнадежное предприятие, как обращение за помощью к Софии Далби. Вряд ли это могло добавить чести, могло даже оказаться наиболее опрометчивым шагом в жизни Луизы, о чем Амелия рассуждала весь вечер, а Элинор посмеивалась, спрятавшись за своей книжкой.

В связи со сложившейся ситуацией, когда София открыто флиртовала и с Айвстоном, и с Блейксли, Луиза более чем пожалела о сделанном. А ведь ее предупреждали. Но конечно, она не пожалела о своей преданности Даттону. Нисколько.

Внимание Луизы привлек изящный реверанс Амелии, предназначенный герцогу Кэлборну. Принятая ею поза привлекательно продемонстрировала ее кремовую грудь и ложбинку уже второй раз за вечер. Но герцог Кэлборн был неуязвим даже для прелестей Амелии, так как он весь без остатка был поглощен Софией.

Это ужасно бесило.

— Леди Далби! — начал Кэлборн, пожирая ее взглядом. Вполне естественно. — Как я счастлив вас видеть! Лорд Айвстон, могу я пожелать вам всего наилучшего в ваш день рождения? Вы выглядите таким цветущим.

— Да, мы как раз говорили об этом, — сказала София, слегка обозначив улыбку: — Вам не кажется, что лорд Айвстон выглядит более мужественным, ваша светлость?

Лорд Айвстон покраснел и опустил белокурую голову.

— Здоровый румянец, — ответил Кэлборн, глядя не на Айвстона, а на Блейксли.

Странно. Блейксли выглядел как обычно — скучающим, высокомерным и более мускулистым, чем позволяла элегантность.

Острый взгляд голубых глаз не отрывался от лица Луизы. Чрезвычайно приятно. От Блейксли можно было ожидать такого внимания. Она не удивилась, заметив, что не испытывает неловкости от этого. А может, даже нуждается в этом?

Это не имело значения и даже косвенно не относилось к ее погоне за Даттоном. В самом деле, все, что происходило последние два года, было направлено только на эту цель. Блейксли понимал это лучше других.

Он был самым понимающим, самым любезным кавалером.

— Именно так, ваша светлость, — льстиво сказала София.

— Лорд Айвстон выглядит так, как подобает мужчине, — рискнула Амелия.

Беседа прекратилась. Все женские взгляды устремились на Амелию, все мужские — в пол.

— Очаровательно, — тихо сказала София, посмотрев на Амелию, чья грудь налилась тем же цветом, что и щеки Айвстона.

— Совершенно очаровательно, — подтвердил Блейксли. — Лучший комплимент, который мог получить мужчина в свой день рождения, леди Амелия. Вас можно поздравить.

— Я не совсем уверен, что подобные поздравления могут вывести меня из равновесия, — сказал лорд Айвстон, кривовато улыбнувшись. — Сегодня так много внимания уделяют моему цветущему виду, что я просто настаиваю, чтобы беседа продолжалась в том же духе.

Лорд Айвстон, казавшийся на первый взгляд достаточно неуклюжим в обществе, решил опробовать саркастический тон своего брата Блейксли. Как радостно для Амелии. Айвстон был бы таким хорошим мужем для нее.

Луиза посмотрела на Блейксли и заметила, что он посмеивается над Айвстоном, а тот явно подшучивает над Амелией. Вот это мило.

— Очень разумно, — сказал Кэлборн. — Я всецело поддерживаю, разумеется. Этот разговор должен быть посвящен исключительно лорду Айвстону. Согласитесь, леди Далби?

Странный поворот, нужно признать. Почему Кэлборна волнует и почему его должно волновать согласие леди Далби?

— Обещаю вам, ваша светлость, — сказала София, — ничего не будет сделано против ваших наставлений. Наш разговор останется только в том русле, как этого пожелали вы и лорд Айвстон. Надеюсь, вы удовлетворены?

— Насколько это возможно в вашем присутствии, леди Далби, — сказал Кэлборн, слегка поклонившись, в уголках его рта затаилась улыбка.

Весьма странно даже для герцога.

— Чувствую, здесь заключено пари, — сказал Блейксли.

Он всегда говорил что думал. Это качество делало его опасным собеседником. Луизе это всегда в нем очень нравилось, но заставляло проявлять некоторую осторожность.

— Мне угадать, в чем оно заключается, или это дурной тон?

— Я уверена, что вы не можете дурно себя вести, даже если попытаетесь, лорд Генри, — сказала София.

— Проверим? — ответил Блейксли. — А лучше, может быть, поспорим?

Что случилось с Блейксли? Таким разговором вряд ли можно чего-то добиться. Вечер мог быть испорчен. Что за дьявол, о чем думает человек, говоря такие вещи, не считаясь с тем, как это на нее повлияет? Это его худшее качество.

— Меня всегда интересуют всякого рода пари, — любезно ответила София, бросив быстрый взгляд на Луизу.

Как и следовало ожидать, Луиза покраснела.

Она чувствовала, что противна себе. В этот момент, а в общем-то и почти во все моменты своей жизни она бы многое отдала, чтобы быть темноволосой и смуглой. Ее собственная кожа, такая прекрасная, громко кричала каждому прохожему о том, в каком эмоциональном состоянии она пребывает, а это крайне неудобно.

— Не могу понять, почему я должна позволить юным девицам участвовать в таком скандальном разговоре.

Казалось, тетя Мэри не понимает, что ее роль — тихо стоять и наблюдать, как Амелия и Луиза занимаются поиском мужей. И где только выпивка в этой гостиной?

— Не говорите, что вы никогда не спорили, тетя Мэри, — сказала Луиза, стараясь сдержать острое раздражение в своем голосе, что не очень ей удалось, — я ведь слышала, как вы спорили с леди Эджуэр относительно размеров лорда Ферндона…

— Луиза! — громко воскликнула тетя Мэри.

— Я имела в виду его жеребят, — невинно закончила Луиза.

После чего Блейксли засмеялся, но быстро подавил взрыв смеха. Луиза улыбалась, несмотря на раздражение, вызванное репликой тети Мэри; ей доставляло удовольствие, когда Блейксли смеялся.

— Пари между женщинами никогда не может быть грубым, — важно сказала тетя Мэри. Важность была несвойственна тете Мэри, леди Джордан, ни в каком состоянии. Ей это просто не шло. — Какие бы они ни были, эти межполые пари крайне вульгарны.

— Межполые… Такое слово есть? — задумался лорд Айвстон.

— О, я уверена, что есть, — весело ответила София.

— Может быть, это и будет наше пари? Подходит ли сюда слово «межполый» или нет? — чрезвычайно невинно сказал Блейксли.

Невинность была несвойственна лорду Генри Блейксли, как и важность тете Мэри.

— Но кто будет судить об уместности слова? — спросил герцог Кэлборн, хулигански сверкнув глазами.

— Вульгарно, — пробормотала Мэри, задыхаясь.

Она не осмелилась открыто порицать герцога.

— Думаю, это будет очевидно, — сказала София.

— Это и так очевидно! — резко сказала Мэри. — Слишком очевидно.

София лишь посмеялась над острым тоном и взглядом тети Мэри. В этот момент чистейшего, невыразимого раздражения даже нос тети Мэри заострился. Горькая правда, что Луиза видела этот острый взгляд уже много раз. То, что отец выбрал именно тетю Мэри на роль наставницы, не было несчастной случайностью. Он точно знал, какой строгой может быть Мэри. Но не знал, какой очаровательно мягкой и податливой Мэри становилась, стоило ей соприкоснуться с выпивкой, и как легко ее было к этому склонить. Побыстрее бы она к этому приступила. Луиза зашарила глазами по гостиной в поисках спасения.

— В соседней комнате, — тихо подсказал Блейксли.

Во время беседы он переместился так, что был справа от нее, а лорд Айвстон оказался почти вплотную рядом с Амелией. Блейксли всегда умел сделать такие прекрасные одолжения, не важно, что он при этом говорил. Она даже подозревала, что он менее циничен, чем хочет казаться.

— Тогда пойдемте в соседнюю комнату, — прошептала в ответ Луиза. — Я уже теряю надежду поприсутствовать при таком важном… разговоре… если она продолжит в том же духе.

Она чуть не проговорилась, что надеялась улучшить свои дела в отношении Даттона. Однако Луиза никогда не откровенничала с Блейксли о своих брачных намерениях и не собиралась делать этого сейчас. Она прекрасно знала, что Блейксли не был ничьим шутом, но будучи в курсе ее целей, он был слишком постоянен, чтобы не помешать ей. Все равно что вклиниться в ее планы, просто чтобы повеселиться. Ну и странные же вещи его забавляли.

— Кстати, — тихо сказал Блейксли, его дыхание колыхнуло волосы у ее уха.

Луизе оставалось только надеяться, что он не испортит ее прическу. Она очень тщательно добивалась вместе со служанкой, чтобы именно этот локон лежал именно так. Непозволительно, если бы он примялся, но еще хуже было бы, если бы он распрямился. Даттон совсем не выносил прямых волос, но миссис Энн Уоррен, казалось, не вызывала в нем неприятия ни с прямыми волосами, ни со взлохмаченными.

Луиза чувствовала, как с каждой минутой отвращение к Энн Уоррен в ней возрастало.

— Да? — откликнулась она, но общая беседа снова их захватила, не давая шанса ответить.

— Дорогая! — обратилась София к Мэри, и ее нос при этом заострился, подобно кинжалу. — Вы неправильно меня поняли. Очевидно, никто из нас не сможет судить об уместности этого слова. Мы должны доверить это абсолютно нейтральной стороне. Тому, кто не получит никакой выгоды от результата.

— И кто бы это мог быть? — спросил Кэлборн.

— О, это было бы так просто и к тому же приятно, мне кажется, — сказала София. — Вы не разрешите наш спор, лорд Айвстон? Это ваш день и ваш праздник. И вам должна быть предоставлена честь установить условия.

— Я не хотел бы обидеть леди Джордан, — сказал Айвстон.

При этих словах Амелия посмотрела на тетю Мэри, затаив тревогу в голубых глазах. Мэри могла оказаться настолько опрометчива, чтобы оскорбить хозяина и прямого наследника одного из прекраснейших герцогств Англии. Луиза ни секунды не сомневалась в том, что Амелия… Амелия… В общем, она была уверена, что Амелия с наслаждением отомстит их тете, защищая свое доброе имя. Амелия была в этом достаточно искусна, не совсем честна, но невообразимо привлекательна.

К счастью, Мэри достаточно хорошо поняла происходящее и удержалась от резкостей.

— Вы никоим образом не обидите меня, лорд Айвстон. Пожалуйста, веселитесь и наслаждайтесь своим праздником.

— Вы уверены? — спросил Айвстон.

Он явно был не искренен, что усердно пытался скрыть. Удовольствию Луизы не было предела. Тетю Мэри стоило наказать за попытку разрушить ее планы.

— Решительно не нахожу, что возразить, — ответила Мэри.

Не самый вежливый ответ, но он сработал. Что и требовалось Луизе.

А что же Даттон. Где же он?

— Тогда я предлагаю разрешить наш спор о межполости, — сказал Айвстон.

Ему явно нравилось произносить слово «межполый» при любой возможности. Амелии он казался немного непонятливым, даже несмотря его будущий герцогский титул. Но не настолько, чтобы какая-то мелочь вроде этой могла помешать ее планам.

— Я предлагаю, — снова сказал он, — чтобы ставкой стал выпитый залпом бокал крепкого вина для тех, кто за межполость, и воздержание в течение всего вечера для тех, кто против.

— Удивительно логично, — сказал Кэлборн, почти потонув в ворчании тети Мэри о том, что герцоги, и нынешние, и будущие, настолько вульгарны и аморальны.

Никого не волновало, что говорила тетя Мэри, пьяная или трезвая, что было облегчением в самом деле. Неудивительно, что она не добилась ничего лучшего, чем мужа в лице нищего барона.

— Итак, кто же будет нашим судьей? — спросил Айвстон, глядя на Софию, хотя Луиза не могла понять, почему решение должно было остаться за леди Далби.

Мужчины так и цеплялись за нее при любой возможности.

Это было почти смешно.

Луизе хотелось бы знать, как ей это удается.

— Я думаю, мой кавалер на сегодняшний вечер прекрасно с этим справится, — сказала она, скользя пальцем по краю лифа.

Луизе было неприятно наблюдать за мужчинами, находившимися на расстоянии шести футов до абсолютно очевидно предлагаемой Софией цены за внимание.

— Я его сейчас не нахожу, — сказала она, поворачиваясь то туда, то сюда, давая рассмотреть, надо отметить, безупречную ложбинку между грудей. Бедная Амелия выдохнула от досады поражения. — А вот и он!

Как и ожидалось, вся их маленькая компания обернулась, чтобы увидеть, о ком она говорила. Луиза подумала, что София для такого случая приберегла своего сына, графа Далби, но его нигде не было видно.

Вместо него она разглядела в толпе Энн Уоррен, ее рыжие волосы поблескивали в свете огня, и белоснежная кожа выглядела слишком идеально. Но что еще хуже, миссис Уоррен, эта выскочка, мило и чрезвычайно непринужденно общалась с мистером Джорджем Греем — индейцем.

Мистер Грей обернулся, словно услышал слова Софии, что было невозможно, ибо он находился в сорока футах, и взглянул на Луизу.

В желудке у Луизы все похолодело. Блейксли шепотом произносил ругательства.

Проклятие. Он всегда лез не в свои дела, не так ли?

Мистер Джордж Грей, в соответствующем вечернем костюме, если не принимать во внимание неподходяще взъерошенные волосы и поблескивающие серьги, придерживая миссис Уоррен за локоть в белой перчатке, вел ее через гостиную к их компании.

Разумеется, Джордж Грей даже в вечернем костюме выглядел слишком диким в глазах любой благоразумной женщины. Кроме того, он раздражал Луизу слишком пристальным вниманием. Тот факт, что он так навязчиво любезен, да к тому же сопровождает Энн Уоррен, означал, что Луиза должна избегать его общества любой ценой.

А заодно и общества Энн Уоррен.

К черту пари, она не собиралась заставлять себя вести любезную беседу с женщиной, которая осмеливается посягать на внимание лорда Даттона. Она могла бы вынести неотесанность индейца — он все-таки относился к семейству Далби. Луиза не могла пересилить себя. Но она точно никогда не сделала бы такого одолжения миссис Уоррен. Совершенно не скрывалось, а следовательно, общеизвестно, что мать миссис Уоррен принадлежала к полусвету, точнее, к его печальной и недоходной стороне.

Относительно этого вопроса Луиза должна была бы пребывать в неведении, но имея такого отца, как Мелверли, трудно избежать подобных знаний. В то же время Луиза Керкленд даже не пыталась их избегать. Черта характера, которая, по здравом размышлении, указывала на фамильное сходство.

Утешало то, что Луизе несвойственно было предаваться любого рода размышлениям. Что, собственно, составляло предмет ее гордости. Действие — вот что нужно, как вчера, так и сегодня.

Едва она повернулась к лорду Айвстону, чтобы извиниться, как в гостиную вошел лорд Даттон. Она почувствовала, что он вошел в гостиную, — точно почувствовала этот момент, потому что все её тело обмерло, а дыхание замерло на устах. Вот что творит с ней Даттон.

И она обожала его за это.

По правде говоря (а почему бы и не сказать правду?), она собиралась выйти за него рано или поздно. Луиза обожала в нем все: его тлеющий взгляд, самодовольную усмешку, подтянутую фигуру, мягкую поступь льва. Луиза была полностью уверена в том, что эти чары покоряли всех его знакомых женщин, а она была той самой женщиной, которая собиралась его поймать.

Долой любые сомнения.

Мистер Грей и миссис Уоррен, наконец, добрались до них и были представлены, но Луиза едва ли заметила это. Она была слишком занята изучением прекрасных линий ног Даттона и его превосходного костюма. Пока она подбирала повод для того, чтобы покинуть нынешнюю компанию и направиться к Даттону, он высмотрел ее и немедленно к ней устремился.

Сердце Луизы подпрыгнуло.

— Не падайте в обморок, ладно? — попросил Блейксли.

— Не несите чушь, — шепнула она, выпятив бюст и надеясь, что блеск свечей будет красиво оттенять ее довольно скромные достоинства. — Я никогда не падаю в обморок.

— Вам непременно все удастся, если вы не будете так выпячивать грудь, — сказал Блейксли, не понижая голоса.

— Замолчите! — прошипела она, хотя немного расслабилась и позволила своей груди принять более естественное положение.

В конце концов, у миссис Уоррен грудь была не больше, чем у нее.

— С чего женщины взяли, что мужчины заинтересованы только размерами их лифа? — пробормотал Блейксли ей на ухо.

Луиза снова понадеялась, что он не испортил ее безупречный локон.

— Что на вас сегодня нашло? — прошептала она в ответ, прикрывая рот веером.

Совершенно не нужно было, чтобы Даттон думал, что она испытывала к лорду Генри Блейксли что-нибудь, кроме самых теплых дружеских чувств; она была свободна и желала, чтобы Даттон знал об этом.

— Разумеется, мужчины абсолютно поглощены объемами женского лифа. Что же еще нужно мужчине, если не это?

— Ну, например, — протянул он, прежде чем поклониться миссис Уоррен, — ласковый нрав…

Ничего более абсурдного она в своей жизни не слышала. Луиза постаралась принять милое выражение лица, когда к ним приблизился Даттон. Само собой, она и не подумала сделать хоть сколько-нибудь приятное лицо для мистера Грея и миссис Уоррен.

Было совершенно очевидно, во всяком случае, ей, что мужчинам вроде Джорджа Грея, индейца, нисколько не нужно ее приятное выражение лица. Он смело пялился на нее и, похоже, вовсе не был раздосадован тем, что видел.

А это Луизу полностью устраивало. Она выглядела, как бы нескромно это ни прозвучало, потрясающе: платье было безукоризненно, локоны сегодня лежали безмятежно, что было в высшей степени элегантно и соблазнительно.

Если Блейксли не сдул эту аккуратно уложенную прическу, то так оно и было.

Он был из тех мужчин, кто портил прически девушек ради шутки. Луиза посмотрела на него поверх своего веера. Взгляд голубых глаз говорил о том, что Блейксли готов повеселиться и становится опасен.

Обычно Луиза была не прочь присоединиться к Блейксли, но не сегодня, когда Даттон так близок, и совет Софии звучал у нее в ушах. Сегодня… сегодня все было возможно.

— Я нужен тебе, София? — спросил Джордж у леди Далби, но его глаза не отрывались от лица Луизы.

Она настолько привыкла к его вызывающему поведению, что даже перестала краснеть, что было очень кстати. Луиза с удовлетворением вздохнула и чуть задержала дыхание, отчего ее бюст устремился вверх, создавая выгодные преимущества.

Блейксли тихо фыркнул от изумления.

— Да, Джордж, — сказала София, — мы заключили пари и нуждаемся в судье.

— Пари? — переспросила Энн Уоррен, ее хорошенький ротик улыбнулся.

Луиза никогда не любила Энн Уоррен, но даже она заметила, какой у нее хорошенький ротик. К сожалению, это было не единственным ее достоинством. У миссис Уоррен было безупречное кремово-белое лицо, блестящие орехово-зеленые глаза и гладкие рыжие волосы.

Крайне неприятная женщина.

— Каковы же условия? — спросила миссис Уоррен, вмешиваясь в чужое пари без какого-либо приглашения.

Этим было сказано все о ее генеральском характере и бросающейся в глаза грубости манер.

Не так уж и плохо, что миссис Уоррен продемонстрировала это при Даттоне. Но он, видимо, не оценил ситуацию и продолжал смотреть на Энн Уоррен тем беззастенчивым взглядом, который был так хорошо знаком Луизе. Который она так ненавидела. Которого она так ожидала. И который говорил о том, что Даттон — тот еще мерзавец.

Что, разумеется, придавало ему невероятное очарование.

— О, еще один участник, — сказал Кэлборн. — Нет ничего более интересного, чем вовлеченные в спор женщины. Это всегда ведет к интересной развязке.

— Не слушайте его, миссис Уоррен, — сказал лорд Айвстон. — Это абсолютно невинный спор с совершенно разумными условиями. Проигравший должен выпить бокал напитка залпом. Сама простота.

— Сама простота, — сказала миссис Уоррен, — за исключением того, что бокал — огромная бутылка, а напиток, должно быть, крепкий джин.

— Леди, похоже, уже заключала такие пари, — сказал Кэлборн. Амелия еще больше поникла, ее бюст с каждым вздохом опускался все ниже и ниже. — Она предусмотрительна.

— Миссис Уоррен живет у леди Далби, — сказала Луиза. — Видимо, ее научили быть осмотрительной.

Она говорила импульсивно, скорее ради того, чтобы отвлечь внимание Даттона от Энн Уоррен, а его внимание определенно было сосредоточено на ней. Что ж, едва ли он мог посмотреть на кого-то еще с тех пор, как присоединился к их маленькой компании среди безграничной Голубой гостиной Хайд-Хауса. Импульсивно, да и, возможно, немного жестоко.

Ладно, пусть жестоко, но что же остается делать молодой женщине, когда мужчина, которому она поклоняется, стоит рядом и не удосуживается даже взглянуть на нее? Внимание, которое было уже лишним для Энн Уоррен, отдавалось Софии Далби. Им с Амелией нужно быть бронзовыми статуями, чтобы в подобной ситуации не проявить чувств. Тяжелые времена требовали тяжелых сравнений.

Ах да — и немного жестокости.

Весь ужас в том, что действовала Луиза не столь уж безоглядно. Она ожидала помощи от Софии, и помощь подоспела.

Установившаяся неловкая тишина позволила всем оценить замечание по достоинству. Но тут София обратила свой темный влажный взгляд к Луизе и сказала:

— Как вы умны, леди Луиза, и как правдивы ваши слова. Миссис Уоррен и впрямь до сих пор находилась под моим заботливым попечительством. И оказалась хорошей ученицей. Я думаю, доказательством этого, не считая ее великолепной свадьбы с лордом Ставертоном через две недели, является то, что она весьма осмотрительно хочет узнать все условия данного соглашения как можно точнее, прежде чем прийти к какому-либо заключению.

Последнее колкое замечание было, безусловно, адресовано Луизе.

— У вас какие-то дела с леди Далби? — приглушенным голосом сказал Блейксли, стараясь увести ее от компании.

Но поскольку в компании присутствовал лорд Даттон, Луиза уперлась и ни за что не позволила бы, чтобы ее сдвинули с места.

— Едва ли, — тихо сказала она, прикрывшись веером.

Она хотела настоять на том, чтобы Блейксли перестал с ней разговаривать, потому что ей было сложно пустить в ход все свои чары, прикрываясь веером. Она знала, что ее рот был одним из ее главных достоинств, а ее зубы были почти что чудом природы. Стоило бы пустить это оружие в ход, чтобы сразить Даттона.

— И все же? — настаивал Блейксли, взяв ее за локоть.

Она отдернула локоть, подняв руку и прикоснувшись к своей шее. У Луизы была хорошенькая шейка. Хотя, наверное, не такая тонкая, как у Энн Уоррен. Но зато такая же белая.

— Не о чем разговаривать! — прошипела она.

— Все равно расскажите! — тихо прорычал Блейксли.

Его, кажется, не интересовали нормы приличия, так же как и ее рука на шее; лорд Генри Блейксли наступил сзади на подол ее платья, так что она не могла двинуться. По какой-то странной договоренности о передвижении лорд Айвстон повернулся и переместил свой вес с одной ноги на другую так, что за долю секунды они с Блейксли отделились от спорящей компании. Компании, в которой был лорд Даттон.

— Что вы творите? — сказала она, поворачиваясь к Блейксли, насколько это позволяла сделать стоящая на ее подоле нога.

— Это я у вас хотел спросить, леди Луиза, — сказал он. — Будьте добры, ответьте.

Группа снова переместилась, и теперь между ними было три человека, барьер из лорда Хартли, его непривлекательной и потому неудивительно, что незамужней, дочери и его третьей жены, не то Миллисент, не то Маргарет, или что-то вроде того.

Черт побери.

— Там ведь спор, в котором мы должны участвовать! — сказала Луиза, поворачиваясь к нему лицом.

Блейксли все еще стоял у нее на подоле. Потянув еще, Луиза рисковала платьем.

— Там спор, в котором мы участвуем, — сказал он, убрав ногу и освободив ее.

Луиза чуть не потеряла равновесие, но Блейксли поддержал ее за локоть так, что она ничуть не пошатнулась. Спасибо хотя бы за это.

— Мне нужно поговорить с вами, Луиза.

— Вы уже говорите со мной, лорд Генри, — сказала она, пытаясь сквозь толпу протиснуться к самому высокому человеку в любой гостиной — герцогу Кэлборну.

Они все еще не разошлись. Она разглядела рыжие волосы Энн Уоррен и приятно светящиеся белые волосы Амелии. Индейца, Джорджа Грея, она не рассмотрела. Кажется, он уже отошел. Возможно, похищать столовое серебро.

— Я прошу вас, выслушайте меня, — сказал Блейксли, — я пытаюсь вернуть ваш жемчуг.

Это привлекло ее внимание.

— Как? — сказала она, наконец-то полностью повернувшись к нему.

Луиза никогда прямо не смотрела на Генри Блейксли, потому что его взгляд был неудобно проницательным и режущим. Она так же редко, если это вообще когда-нибудь было, стояла к нему так близко, как сейчас, поскольку такая близость всегда вызывала у нее ощущение дискомфорта.

Никто не обращался к Блейксли за утешением. Некоторые обращались к нему ради веселья самого вялого и циничного образца. Сейчас он не выглядел цинично, а она и не думала о развлечении. Луиза хотела вернуть жемчуга, несомненно, и если бы она снова завладела ими при помощи Блейксли или при помощи сомнительного союза с Софией Далби, ситуация могла бы стать более обнадеживающей.

— Вы сказали, что мы — часть спора? — после некоторой паузы спросила Луиза. — Пари, касающегося нас с вами? Что же это за пари, в котором мы могли быть замешаны? Это вы заключили его, Блейксли? Если это так, то это было некрасиво с вашей стороны. Я бы совсем не хотела стать предметом дурацкого мужского спора. Он значится в списке Белой гостиной? Я бы хотела надеяться, что вы не упоминаете мое имя в мужском клубе.

В самом деле, дочь Софии занесла ее имя в список посетителей Белой гостиной. Луизу это нисколько не ущемляло. Сама София настойчиво утверждала, что это пари — идея Кэролайн. Очевидная нелепость, принимая во внимание великолепную партию, которую она сделала…

— Прекратите, ладно? — выпалил Блейксли, немного подталкивая ее в конец приемной, где очень заманчиво скрывалась за панелями маленькая дверь.

Что ж…

— Если бы вы заставили себя успокоиться и забыть о том, что поблизости Даттон, я думаю, вас смогло бы заинтересовать то, что я хочу рассказать.

Смешно было бы ждать от Блейксли сочувствия.

Они были в самом конце комнаты. Луиза оценила затруднительность положения, как только он перестал волочить ее за собой, как мешок с шерстью.

— Я слушаю, — сказала она и не смогла удержаться, чтобы гневно не скрестить руки на груди.

— Я вижу, — сказал он, поморщившись. — Вам очень нравится принимать такие позы, когда вы готовитесь услышать то, что может взбесить.

Она опустила руки настолько непринужденно, насколько это было возможно, и поправила локон. Он, кажется, совершенно обвис. Еще бы.

— Так лучше, лорд Генри? Я бы совсем не хотела принимать позу, которая вам не понравится.

— Да, нравиться мне — всегда было вашим величайшим преимуществом.

— В этом пари? Что я всегда веду себя так, чтобы нравиться вам? Боже, кого же можно было найти, чтобы рассудить этот спор?

Уголки рта Блейксли вздернулись в самой что ни на есть циничной улыбке. Хотя и улыбкой это трудно было назвать. Это скорее был оскал. Цивилизованный оскал.

Блейксли мог делать все, что угодно, но неизменно цивилизованно.

— Нам не нужен арбитр, не так ли, Луиза? Все остается по-прежнему.

Что, черт побери, все это значило? Конечно, между ними все остается по-прежнему. А как еще? Из всех волнений ее жизни, из всех проблем с отцом и ловлей Даттона только время, проведенное с Блейксли, было для нее желанной передышкой.

— Не возьму в толк, о чем вы говорите, лорд Генри. Это имеет какое-то отношение к пари, которое вы упоминали? Вы этим занимались весь день? Заключали пари обо мне?

Он снова улыбнулся — на сей раз мягкой улыбкой, которая тем не менее ранила. Блейксли совсем не похож на себя в этот вечер, что было очень некстати, ведь она надеялась хоть на какую-то помощь в отношении Даттона.

— В этом и состоит пари, Луиза, — сказал он, наклоняясь вперед, сияя острой улыбкой, — и даже не пытайтесь падать в обморок, краснеть или рвать на себе корсаж. Не знаю, как я смогу объяснить это своей матери.

Что ж, в самом деле, Блейксли мог быть очень язвительным, когда хотел этого. Луиза не удержалась и посмотрела в ту сторону, где стояли герцог и герцогиня Хайд, принимая своих гостей. Случайное совпадение, она почти не сомневалась. Но в этот момент Молли Хайд пристально смотрела в ее сторону с нескрываемым подозрением.

— Мой корсаж вас не касается, лорд Генри.

Луиза умудрилась ни капли не покраснеть. Она была слишком зла, чтобы терять время на такие мелочи.

— Как мне это знакомо, — пробормотал он.

После этого она, конечно, покраснела.

— Мы можем закончить? Я хотела бы поговорить с Амелией до ужина.

— Об охотничьем сезоне, не сомневаюсь, — сказал он, глядя поверх ее головы туда, где стояли Амелия и, нужно снова заметить, Даттон.

Блейксли стоял очень близко к ней, слишком близко. Если бы он не был для нее кем-то вроде брата и если бы он не был так публично известен в этой должности, это могло бы выглядеть слишком интимно. Даже со всеми оговорками Луиза не очень ловко чувствовала себя в такой близости. Она чувствовала легкую смесь запахов его льняной рубашки и шерстяного сукна, а с этими до боли знакомыми и невероятно приятными запахами — и запах его кожи.

Ее это очень отвлекало.

Как хороши этим вечером были его волосы, отблескивавшие благородным золотом в свете свечей, а взгляд, ощупывающий толпу гостей, был как у волка в наступающих сумерках — пронизывающим насквозь.

Потом их взгляды встретились, и Луиза невольно ответила льдистую голубизну глаз Блейксли, прекрасно замечающих все, что она пыталась скрыть. Блейксли был слишком проницателен.

— Это никакой не охотничий сезон, — сурово ответила она.

— В Лондоне всем это известно, — с презрением сказал он. — Отсюда и вывод. Лучше перестаньте отвлекать меня, хорошо?

— Я ничего не сделала, чтобы отвлечь вас! Я пытаюсь показать вам то, что вы явно упустили, лорд Генри.

— Верно, — сказал он, любезно кивая, хотя она чувствовала, что Блейксли не до любезностей. — Должно быть, это ваши волосы отвлекли меня. Они выглядят сегодня особенно прелестно. И этот локон, вон там, — сказал он и коснулся локона, который она уложила для Даттона, локон, который он сдувал с того самого момента, как она ступила на порог Хайд-Хауса.

Он дотронулся до него пальцем, почти небрежно и почти ласково, и локон стал принадлежать ему. Луизе это совсем не понравилось.

— Этот безупречный локон, — тихо выдохнул он, — ласкающий вашу шею, бьющийся о вашу кожу, изящно скользящий по вашему прелестному ушку…

Прелестное или нет, но ее ушко покорно загорелось и залилось краской. Дыхание Блейксли касалось ее кожи, щекотало ей ухо и горячило ее лицо, разрумянившееся от неловкости и смущения. Он никогда не говорил так. Они поддразнивали друг друга, но никогда не флиртовали. Сейчас он флиртовал с ней. Она выходила уже два сезона и отлично представляла себе, что такое флирт.

К тому же она не раз наблюдала за тем, как флиртовал Даттон.

То, что с ней никто ни разу не флиртовал, вовсе не значило, что она не знала, как это выглядит. В конце концов, она достаточно наблюдательна.

И за отсутствием вариантов, она практиковалась во флирте перед зеркалом.

Эта кокетливость была ей несвойственна. Она чувствовала, как в животе у нее что-то переворачивалось и извивалось под ребрами.

Не то чтобы ей это нравилось.

— Мои волосы вьются сами по себе, как вам известно, — сухо ответила она, выгибая шею и убирая от него локон.

— И правда, превосходный локон.

— Можно даже подумать, что вы самый банальный романтик, лорд Генри, когда так говорите.

Он фыркнул, выразив тем свое отношение ко всему романтическому.

— Вы же знаете, что я ничуть не романтик, не так ли, Луиза?

— Я слишком хорошего мнения о вас, чтобы считать вас таковым. Вы чрезвычайно умны, чтобы вами управляли чувства.

— Спасибо, — тихо сказал он, его умные голубые глаза смотрели на Луизу со смущающей пристальностью. — А что управляет вами, Луиза?

— Я бы не хотела думать, что мной вообще что-то управляет.

— Я прекрасно это знаю, — слегка улыбнулся он. — И все же каждым из нас что-то управляет, какой-то идеал желаний, что-то, что двигает нас вперед, вплоть до разрушения. Попытайтесь сказать, что вас разрушает, Луиза? Или может, мне сказать вам?

Последнее Блейксли прошептал — шепотом боли, сказала бы она. Если бы у нее в душе были нотки той самой романтики. Но к счастью, у нее это напрочь отсутствовало. Жизнь не награждает романтиков, а она претендовала на свою награду. Всякий романтизм отодвигал ее. Цель была поставлена, и план достижения — ясен. Вот только бы Блейксли подвинулся и освободил дорогу, ведущую к Даттону.

Однако этот плен и уединение казались слишком хорошо просчитанными, чтобы быть случайностью. Не пылился ли Блейксли отгородить ее от Даттона? Ради чего? Нет, нелепая мысль. Блейксли ничего не добился бы этим.

— Мое разрушение? — спросила Луиза, пытаясь отойти от него, но ей мешала стена за спиной.

Казалось, Блейксли навис над ней. Это было очень неприятное ощущение, и она не собиралась больше терпеть.

— Не знаю, что с вами такое сегодня, лорд Генри. Ваше поведение в высшей степени неприемлемо и странно. Создается впечатление, будто вы не слишком доброжелательно относитесь к своему брату, раз так странно ведете себя с его гостями.

— Странно веду себя? Вы находите странным то, что я увожу вас, чтобы создать хоть какое-то уединение, насколько возможно в этой обстановке?

Что бы это могло значить? Блейксли все больше подрывал ее рассудительность и рациональность в этот момент. А ведь Луиза искала знакомства именно с ним, потому что он занимал такое хорошее положение в обществе, а главное, до сих пор сам позволял воспользоваться собой в благородной погоне за Даттоном. Сейчас его невозможно было понять. Он перескакивал с одного на другое и выражался двусмысленно и туманно. Этому могло быть только одно объяснение.

— Лорд Генри, мне кажется, вы навеселе.

Лорд Генри Блейксли засмеялся очень неприятным мехом. Вряд ли кто-нибудь мог счесть подобный смех основанным. Ясно, что Блейксли мог найти много поводов посмеяться над ней, но где же логика?

Похоже, вечер выдался особо мучительным и совершенно не таким, как она ожидала, когда так искусно укладывала локоны.

— Все в этом разговоре мне кажется странным, лорд Генри, — сказала она, недовольная тем, что ее буквально вжали в стену. — Я совершенно не привыкла быть припертой к стене и…

— И, — прервал он, склоняясь над ней абсолютно варварским образом, — вы совершенно не привыкли быть загнанной мужчиной в укромный уголок гостиной, так подходящий для самого искусного обольщения.

Обольщение?

— Я думаю, Луиза, пришло время все изменить. Я не тот, кто будет сопротивляться переменам, и мне не нужно выпивать, чтобы их совершить. Я не пьян, — сказал он тихо, но очень сурово.

Когда это Блейксли успел научиться быть суровым? Хотя и нельзя утверждать, что он когда-то был мягок.

— Мужчинам вовсе не нужно напиваться, чтобы считать ваше общество интересным. С чего вы это взяли?

Тысячи ответов сразу же пришли ей на ум, но странно, ни один не сошел с ее уст. Возможно, первый раз в жизни она была ошеломлена настолько, что не могла вымолвить ни слова.

Его лицо было близко, слишком близко. Она чувствовала эту близость, как огонь в холодном помещении, его волосы пламенно отливали золотом, его голубые глаза пронизывали насквозь. Это был не тот Блейксли, которого она знала. Это был не тот Блейксли, каким она хотела его знать. Это был самый что ни на есть мужчина, хотя ей было больно признаться самой себе в том, что она была неопытна в обращении с ними. Она не София Далби, и это — горькая правда.

— Вы проглотили язык, Луиза? — съязвил он. — Я не предполагал, что такое возможно.

И дар речи, естественно, снова к ней вернулся.

— Лучше бы вы были пьяны, лорд Генри. Это могло послужить хотя бы слабым оправданием такого самонадеянно неприличного обольщения. Я полагала, вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы понимать, что я совершенно не заинтересована в том, чтобы меня соблазняли. Вы ошиблись. Если вы не пьяны, то вам следует напиться при первой же возможности. Я бы так и сделала, только чтобы смыть это воспоминание настолько тщательно, насколько это возможно.

Хорошая речь. Даже прекрасная. Она была и умна, резка — сочетание, которое ей весьма нравилось. Очень жаль, что Блейксли не ответил соответствующим образом, что было бы в его духе. Только ухмыльнулся, скривив губы. Безумец.

— Как здорово, что вас не интересует ни респектабельность, ни соблазнение, леди Луиза. В таком случае предложение будет идеально для вас. У вас не будет проблем ни с приведением себя в порядок, ни с перечнем условий пари, — сказал он.

Она и не пыталась понять, о чем он говорит. Но ясно, вечер шел не по плану. Да и когда у нее все шло как надо?

— Мы опять о пари? Я думала, вы его выдумали, чтобы поговорить со мной наедине, — сказала она с сарказмом.

Едва ли их положение можно было назвать уединенным. Гостиная была почти заполнена, но Луиза была далеко от Даттона. Вряд ли это соответствовало ее нам.

— Наедине? Мы никогда не были по-настоящему ни, Луиза, — эхом откликнулся Блейксли на ее мысли, что очень раздражало, так как ее мысли принадлежали только ей и никому другому. — Если мы когда-нибудь останемся одни, поверьте, вы почувствуете разницу.

— Я верю, — пренебрежительно ответила Луиза. — Огромная разница, как вы говорите, но поскольку нам никогда не удастся проверить, едва ли это может быть предметом пари. Мы ведь говорили о пари, касающемся меня, не так ли?

Ее не очень заботило выражение его глаз, которое было скорее изучающим, чем приветливым. Не то чтобы она ожидала от него приветливости, но этот жадный взгляд встревожил ее настолько, что волоски на ее руках встали дыбом от подавленной тревоги.

Ей совершенно определенно нужна была какая-нибудь опора. Вечер становился с каждой минутой все более невыносимым. Блейксли, ее непременный союзник на каждом вечере, был тому причиной.

От мужчин одни неприятности.

— Да, так вот о пари, леди Луиза, — тихо сказал он.

В гостиной было шумно и суетно, и они были далеко не одни. Все же выражение его глаз, тембр его голоса захватили ее. Ничто до сих пор не производило на нее столь сильного впечатления. За исключением лорда Даттона, конечно.

— Но мне кажется, мы здесь не одни.

Он перевел взгляд с нее на комнату. Он снова отражал ее мысли, и это раздражало не меньше, чем в прошлый раз.

— Я полагаю, это очевидно, — буркнула она. — Мы можем продолжить?

Факт, что они были не одни и никогда не останутся наедине, становился все более и более раздражающим. Дьявол, ей стало интересно, как это — остаться с ним наедине.

Сложные чувства. Но она была уверена, что это пройдет.

— Разумеется, — не очень дружелюбно вымолвил он. — Сейчас я подробно объясню, хорошо? — Он не стал ждать ее согласия. В его духе. — Было заключено пари, касающееся вас и ваших жемчугов…

— Они ведь уже не мои, не так ли? — перебила Луиза. — Теперь они принадлежат лорду Даттону, разве нет? Обстоятельство, ставшее совершенно очевидным именно в этом доме меньше недели назад.

— На этом основании и было заключено пари, — сказал он. — Вы бы, наверное, хотели потребовать обратно жемчуг Мелверли?

— Разумеется, но…

— Тогда вы должны делать то, что я скажу, Луиза, быстро и без лишних вопросов.

Если это не желание мужчины отдавать приказы, то что же еще? Она знала мужчин ровно настолько, чтобы улавливать подобные моменты. Но вот только правильно управляться с этим Луиза не умела. Разумеется, подобное умение приходит с практикой.

— В связи с вашим пари? — с насмешкой спросила она. — Вряд ли это возможно, лорд Генри.

Луиза почувствовала движение за спиной и медленно повернула голову, чтобы взглянуть, что подвергло ее драгоценный, но не слишком безукоризненный локон опасному столкновению с плечом Блейксли; он мог окончательно испортить локон, всего лишь пожав плечами, и, вероятно, так и поступил бы, имея сегодня такое необычное настроение.

— Что здесь понадобилось маркизу Пенриту? — проворчал Блейксли.

С величайшим удовольствием Луиза ответила:

— Первый раз я его увидела только сегодня — у леди Далби. Очень приятный человек, согласитесь?

Она осторожно повернулась еще немного и увидела Пенрита, скользящего сквозь толпу. Пенелопа Прествик, эта корова, приторно ему улыбалась, но Пенрит изящно игнорировал ее усилия. Хороший человек.

— Как чудесно сегодня выглядит мисс Прествик, — сказал Блейксли. — Я смотрю, на ней бриллианты.

— Разве не как всегда? — довольно ядовито ответила Луиза.

Пенелопа Прествик имела отвратительную привычку надевать бриллианты по любому случаю. Об этом уже стали сочинять анекдоты.

— И они ей так идут, — мягко сказал Блейксли, глядя сверху вниз на Луизу с очень заинтересованным выражением лица. — Она такая милая девушка, такая приятная.

— Неужели? — с иронией сказала Луиза. — Не замечала.

— Вы и не могли.

— Вы собирались мне что-то рассказать, лорд Генри? Если нет, я бы хотела присоединиться к моей кузине, — выпалила она. — Может быть, лорд Пенрит сопроводит меня. Кажется, он прямо-таки жаждет этого, не так ли? Я почти уверена, он сделает все, что бы я ни попросила. Такой приятный мужчина.

— Все равно, что он там собирается делать. Ему придется подождать, — решительно заявил Блейксли, снова преграждая ей путь.

Блейксли в самом деле был ужасным человеком; она не понимала, как она так долго могла терпеть его. Его дыхание окутывало ее шею и мягко вливалось в ее изящное ушко. От этой волнующей близости она почти дрожала.

— Суть пари в том, что если вам нужны ваши жемчуга, вы должны добиваться меня, Луиза.

— Простите? — сказала она, пытаясь отвернуться от Блейксли и от его дыхания.

К несчастью, было уже некуда отходить, и все, что ей удалось, — это плотно упереться плечом в его грудь. У него была очень крепкая грудь.

— Пари было заключено сегодня в Белой гостиной. Будет ли леди Луиза Керкленд добиваться своего жемчуга, который теперь у меня, или она продолжит гоняться за лордом Даттоном?

— Продолжит? — задыхаясь, спросила она. — В Белой гостиной?

Она никак не могла унять сердцебиение. Весь мир уже знает о ее трепетных чувствах к лорду Даттону? Она не могла дышать. Если бы Блейксли отодвинул свою мощную грудь, ей бы, возможно, удалось собраться с мыслями.

С Блейксли сегодня невозможно было договориться. Ни о чем.

— Послушайте, Луиза, — сказал он, отталкивая ее руку, клином упершуюся в его грудь, и поворачивая ее лицом к себе. Его глаза были небесно-голубыми, она заметила это, даже несмотря на пелену смущения. — Если вам нужен ваш жемчуг, преследуйте меня. Я выиграю его для вас. Вопрос только в том, хотите ли вы получить свой жемчуг?

— Конечно, — сказала она. Это была единственная здравая мысль, которую она смогла сформулировать. — Но как это стало предметом пари? Кто мог поспорить на это?

— Это не так важно, не правда ли? — тихо сказал Блейксли, глядя на нее с таким выражением, которое она назвала бы нежностью, будь оно еще на чьем-то лице. В случае с Блейксли она не знала, как это назвать. — Избегайте Даттона несколько дней, наслаждайтесь моим обществом, как прежде, и жемчуг ваш. Вы способны на это?

— Способна ли я? Конечно, способна, — пробормотала она. — Я сделаю решительно все ради своего жемчуга. Мелверли ни при каких условиях не следовало продавать его.

Было много такого, чего Мелверли никогда не стоило бы делать, точнее, ему стоило бы прекратить делать все, что он делал, и немедленно. Но отец был потерян для нее уже много лет назад.

— А что вы делали у Далби сегодня днем? — недовольно спросил он. Блейксли был нынче очень переменчив. — Вы же не могли предположить, что там будет Даттон.

— Я и не думала об этом! — огрызнулась она в ответ. — У меня есть и приятельницы, как вам известно.

— Но только не в Далби-Хаусе! — отрезал он.

В самом деле, весь этот разговор становился нелепым.

В этот момент их беседа была, слава Богу, прервана. Она обернулась поздороваться с лордом Пенритом, который наконец-то до них дошел. Луиза стерла с лица все следы раздражения, поправила локон и повернулась к нему.

Она услышала, как Блейксли не то весело, не то насмешливо фыркнул. Хотя какая разница?

Но это был не белокурый зеленоглазый Пенрит. Нет, конечно, нет, не тут-то было.

Перед ней стоял индеец.

С другого конца гостиной маркиз Даттон равнодушно наблюдал за беседой леди Луизы и лорда Генри Блейксли. Для него не было неожиданностью, что Блейксли будет жульничать. Но он, не без некоторого тщеславия, считал, что даже жульничество не повлияет на результат.

Луиза Керкленд настолько потеряла голову, насколько это вообще было возможно. У Даттона был большой опыт общения с женщинами, поэтому он ясно видел это. Сейчас он стоял точно напротив миссис Энн Уоррен.

Она, может, и дала обет выйти замуж за древнего лорда Ставертона, но всецело принадлежала Даттону. Они оба знали об этом, несмотря на то что Энн полностью его игнорировала.

Женщина не тратит время, чтобы проигнорировать мужчину, который ей не нужен.

Энн Уоррен продолжала вежливо не замечать его, увлеченная беседой с герцогом Кэлборном, который рассказывал о чем-то, связанном с лошадьми и конюшнями. При обычных обстоятельствах Даттон с удовольствием присоединился бы к беседе.

Луиза Керкленд, должно быть, сочла момент подходящим, чтобы показаться перед ним во всей своей девственной ослепительности.

Энн Уоррен, видимо, сочла его достаточно неотразимым, проявляя к Даттону повышенный интерес, несмотря на скорую свадьбу.

А София Далби, кажется, никак не могла перестать смеяться над ним. Он мог поклясться, что она смеялась — тихо, но, тем не менее, смеялась.

Даттон глянул на нее, высоко подняв бровь. Не одну взбунтовавшуюся кобылу он усмирял этим взглядом.

Проклятие, София и в самом деле посмеивается над ним.

— Ваша тарелка полна, лорд Даттон, — сказала она, насмешливо поблескивая глазами. — Я не думала, что у вас найдется место для еще одной женщины. Лучше оставьте свое порицание для менее опытной добычи.

После чего миссис Уоррен повернулась так, чтобы стать лицом к лорду Айвстону, а ему продемонстрировала свой зад. Вполне симпатичный зад. Чем больше она от него отгораживалась, тем больше он понимал, как она по нему изголодалась.

Даттон ничего не мог поделать и улыбнулся в предвкушении.

— Мне так нравится видеть в мужчинах уверенность, — сказала София, шагнув к нему и медленно повернувшись так, что они оказались отделены от компании лорда Айвстона, герцога Кэлборна, миссис Уоррен, леди Амелии Кавершем и леди Джордан.

Мистер Джордж Грей, которому Даттона представили пару минут назад, прокладывал себе путь сквозь гостиную туда, где горячо спорили леди Луиза и Блейксли. Он даже не мог представить себе, что они так горячо обсуждали.

— Вы получили вашу долю и даже больше, — продолжала София, полностью овладевая вниманием Даттона.

Это не составило ей труда. София Далби была интереснейшей женщиной. И она никогда не избегала его, равно как и не преследовала. Несомненно, она не имела к Даттону никакого интереса. И она давала ему это понять снова и снова. Он научился не принимать это близко к сердцу.

— Я часто удивляюсь, насколько непреклонна ваша уверенность, лорд Даттон, — сказала София, приблизившись к нему еще на шаг и открывая ему прекрасный вид на ее декольте.

Ему безумно это нравилось.

— Я никогда не измерял ее, леди Далби, — сказал он. — Может быть, из этого выйдет отличное пари? Похоже, вы постоянно зачинаете пари.

— Я извлекаю выгоду, когда могу, мой лорд, — весело ответила она. — Не стоит ставить на вашу уверенность. Для мужчин это редкая черта. Я бы совсем не хотела стать, пусть и косвенно, причиной того, что она разлетится вдребезги.

— Может быть, для мужчин вашего обычного круга, — сказал он, уязвленный более, чем он ожидал, подобным пустяком.

Почему его взгляд обратился к Энн Уоррен в этот момент, он не мог сказать. Хотя, возможно, и мог, но не хотел докапываться до сути.

— Уверяю вас, дорогой, — продолжала София, мягко улыбаясь, — я знакома с лучшими мужчинами высшего света. Разве сегодняшний вечер это не доказывает?

— А ваш племянник? — спросил Даттон, возобновляя нападение. — Он один из лучших и высших?

Парень был американским индейцем, что бросалось в глаза. Поразительно, но Даттон посмотрел на это под другим углом. Странно, что до него не дошли слухи о диком семейном древе Софии. Думая об этом, он всегда полагал, что София имеет французские корни.

— Самый лучший, — не поколебавшись, сказала она совершенно простым тоном, — и почти, что самый высокий. Ирокез, а именно могавк, если вам вообще знакомы племена Северной Америки. А вам, разумеется, должны быть знакомы, потому что они всегда играли такую большую роль в колониальных войнах Англии. Англия не единственная страна, в которой существует аристократия, как вы понимаете.

Собственно, он ничего такого не знал об индейском обществе и даже не предполагал, что ему это может потребоваться. Если честно, он ничуть не удивился, что София, невзирая на ее прошлое куртизанки, была родом из древней ирокезской аристократии.

У нее была какая-то особенная манера держаться, которую она приобрела, судя по рассказам, еще до того, как вышла замуж за графа Далби.

— Могу я поинтересоваться, откуда у вас такие родственники, леди Далби? Должен признать, я поражен этим родством, — сказал он, надеясь перевести беседу с себя на нее.

К тому же ему было любопытно. Не каждый день встречаешься с индейцем из американских лесов.

— О, это совсем просто, — любезно ответила она. — По крови.

— Тогда мистер Грей ваш кровный племянник? А его отец…

— Мой брат, — сказала она, кивая. — Да, мы действительно очень близкие родственники. А это, как вы понимаете, означает, что Маркем, девятый герцог Далби, также и прямой потомок ирокезского вождя. Вы когда-нибудь думали, что услышите такое? Королевский лорд с ирокезской кровью, буйно бегущей по его жилам! Я полагаю, что Англии это не повредит, согласитесь?

Он был не совсем согласен, но поскольку ничего не мог поделать с этим, не стал тратить силы на спор. Это была одна из лучших черт Даттона еще с ранних лет решать, что стоило его времени и усилий, а что — нет. Индейцы в парламенте — нет. Миссис Уоррен — да.

Жизнь так проста, когда у тебя есть твердые приоритеты, и ты их придерживаешься. Впрочем, парламенту нисколько не повредит, если он тоже будет придерживаться его политики.

— Я полагаю, Англия это переживет, — легко согласился Даттон, глядя поверх головы Софии на собирающееся общество.

Гостиная почти заполнилась; скоро всех пригласят к столу. Миссис Уоррен по-прежнему была с Айвстоном, Кэлборном и леди Кавершем, которая, говоря прямо, искала подходящего герцога для брака. Блейксли все еще разговаривал с Луизой, и их беседа, полная грозных взглядов, никак не развивалась.

Лорд Генри был одним из тех странных молодых людей, которые, видимо, не могли найти свой подход к женщине, даже если она была обнажена и привязана к постели. Очень специфично и бесконечно занимательно.

— Снова эта уверенность, — мягко проворковала София, нежно помахивая веером и покачивая темными локонами возле лица.

— Фамильная черта, — сказал он, возвращая ей все свое внимание.

Немудрено. София Далби была и соблазнительна, и прекрасна и обладала вдобавок обаянием уверенности в своей притягательности. Это было, несомненно, элегантное и экзотическое сочетание полезных качеств.

— Да, — вздохнула она, игриво улыбаясь. — Я помню.

Он не намерен был позволить беседе сместиться в это русло и сказал:

— А что же леди Кэролайн? Они с лордом Эшдоном счастливы в браке?

— Должно быть, — сказала София. — Я не получала от них никаких известий с тех пор, как они переехали в Челдон-Холл.

— Вы не ждете их в городе в этом сезоне?

— Лорд Даттон, у меня вообще нет никаких ожиданий. А следовало бы?

— Я лишь полагал, что миссис Энн Уоррен была кем-то вроде компаньонки для леди Кэролайн. Хотел поинтересоваться, будет ли она сопровождать вашу дочь в свадебном путешествии.

София безмятежно улыбнулась, но тон ее голоса безошибочно дал ему понять, что он совершил неуклюжее посягательство на статус Энн Уоррен.

— Нет, не была, — сказала София, глядя мимо и приветствуя кого-то легким кивком.

Даттон не собирался смотреть, кто был позади него, но оказался вынужден это сделать. Что-то в глазах Софии изменилось с этим кивком, и ему стало весьма любопытно, кто мог быть причиной таких изменений. София, даже можно сказать, вдруг приняла хищный облик.

— Понимаю, — с готовностью согласился Даттон.

София вновь посмотрела на него и одарила восхитительной улыбкой.

— Миссис Уоррен — очаровательный и дорогой друг, но я, по-видимому, оказываю ей плохую услугу, относя Энн к членам нашей семьи. И конечно, отношусь к ней соответственно.

— Вы в ней полностью уверены, — сказал Даттон улыбаясь.

София деликатно засмеялась и коснулась его плеча сложенным веером.

— Дорогой, я ни в ком не уверена полностью. У меня слишком много секретов, которые должны остаться… конфиденциальными. Не сомневаюсь, что вы понимаете меня.

— Полностью.

И это было действительно так.

Энн Уоррен находилась под надежной защитой Софии, но они вовсе не были наперсницами. Даттону это было на руку. Ему абсолютно не хотелось враждовать с Софией Далби, поскольку злые языки утверждали, что она была безжалостным врагом, и все же хотелось бы соблазнить Энн Уоррен, не посвящая в это Софию.

Это было совершенно разумное развитие событий, и Даттон не видел никаких препятствий для осуществления своих замыслов. Усмиряя непокорную Луизу Керкленд, он затащил бы в постель Энн Уоррен.

Проще не бывает.

Конечно, все проще простого, но дело не шло. Амелия Кавершем уже устала прилагать старания. Вот она, во всем блеске своей красоты, лицом к лицу с двумя герцогами, и едва ли может заставить их смотреть в свою сторону.

Один из них, герцог Кэлборн, достойного положения и замечательной внешности, хотя, возможно, немного более высокий, чем нужно. Но у него есть сын, что подтверждало, что он способен на такие дела. Она слышала достаточно интересные сплетни о том, что граф Саммерленд оказался не способен на такого рода поступок, и в результате его жена, которая была на год младше Амелии, была вынуждена, да, именно вынуждена, не по назначению использовать главного конюха.

После чего прошлым летом родился наследник Саммерленда.

А вторым был этот потрясающий лорд Айвстон, наследник герцога Хайда. Сам герцог был уже достаточно стар и не мог жить вечно, не правда ли? Айвстон, пока неженатый и, по правде говоря, вовсе не казавшийся заинтересованным в женитьбе, был очень привлекательным вариантом. Если бы он проявил хоть малейший интерес к ней. Немедленно.

Или герцог Кэлборн. Любой подошел бы.

Вся проблема, насколько она могла понять, заключалась в том, что все герцоги, и молодые, и не очень, знали, что у них в любом случае все будет прекрасно, и, следовательно, они были совершенно не отзывчивы.

Это приводило Амелию в уныние.

Все чрезвычайно разочаровывало, обескураживало и даже вызывало отвращение, ведь она планировала, что в этот вечер получит герцога или почти герцога. И тут Амелия заметила еще одного лорда, входящего в гостиную.

Но поскольку Эденхем являлся герцогом и вел себя безукоризненно по-герцогски, когда она подошла поздороваться, он не уделил ей ни капли внимания.

В довершение ко всему Луиза великолепно проводила время, увлеченная страстной беседой не только с лордом Генри Блейксли; братом лорда Айвстона, почти герцога, но и с лордом Пенритом, маркизом, который был известен как самый изысканный мужчина сезона, несмотря на то что ему никогда не стать герцогом. Вон как он раскланивается с Луизой.

Еще хуже, что мистер Грей, импозантный племянник Софии Далби, просто парил над Луизой, упрямо и опасно гипнотизируя ее своим взглядом.

А не встречалась ли Луиза сегодня в гостиной у леди Далби с Джорджем Греем и Пенритом?

Амелия любила Луизу, как только могла любить девушка свою кузину. Конечно. Без сомнения.

Но, согласитесь, не очень-то приятно наблюдать за тем, как все внимание дарят Луизе, независимо от ее желания. Амелия была полностью уверена, что Луиза, собственно, не осознает своего счастья, так как вовсе не лорд Даттон расточал любезности перед ней. К несчастью, Амелия понимала, что никто не заметит, если она сейчас покинет эту гостиную, этот дом и даже город.

Ну, может быть, за исключением брата, потому что братья ничего не значат в таких расчетах.

Вечер, только недавно начавшийся, превращался в один из самых худших вечеров в ее жизни, хотя их вообще-то было не так уж много. Худший из всех — вот это точно.

Она вопреки своим ожиданиям не покорила Лондон, ворвавшись, как вихрь. Нет, скорее это была легкая морось, не предвещающая грозы.

Когда гувернантка восхищалась блестящими белокурыми прядями и ясными голубыми глазами Амелии, ей рисовалось иное, совсем иное будущее. Ей еще не было и двадцати одного, но она имела абсолютно точно обозначившиеся планы. Вот только как их осуществить? Похоже, сегодняшний вечер можно считать провалом, и не иначе.

Взгляд Амелии, кристально-голубой (как любила говаривать мисс Уивер, ее бывшая гувернантка), снова обратился к ссорящимся Блейксли и Луизе, а потом и к пытающемуся флиртовать Пенриту. Ссора с Блейксли становилась понятнее, а демонстративно игнорируемый мистер Грей, который с неподражаемым спокойствием ни в чем не участвовал, все симпатичнее. Амелия решилась покинуть занятых беседой герцога Кэлборна и Айвстона, так как не очень понимала в статях жеребцов. Они не стали ей мешать, невежды, потому как даже не заметили, что она их слушала, задавала вопросы, выпячивала грудь до боли в спине и полным милого изящества жестом поправляла шпильки в прелестной прическе. Им было все равно. Они и не заметили.

Они не были заинтересованы. В ней.

Чудовищный вечер, скорее бы все сели ужинать.

Но хуже всего, несравненно хуже, была Энн Уоррен. Тем, кто прислушивался к болтовне, что Амелия, конечно, тоже делала (иначе как бы ей удавалось знать все обо всех?), было известно, что мать Энн Уоррен была немногим лучше общей подстилки. Из этого должно следовать, что и сама Энн Уоррен немногим лучше, если такое возможно. И эта женщина, вдова военно-морского героя самого второстепенного ранга, безраздельно захватила Кэлборна и Айвстона.

Просто невыносимо.

Амелия ясно почувствовала предательское желание заплакать.

Чего она, конечно, не стала делать, потому что была хорошо воспитана. И потому что все равно никто бы этого не заметил.

Хорошенькие глазки Энн Уоррен сочувственно взглянули на нее. Глаза Энн Уоррен были замечательного серо-зеленого оттенка и безукоризненно подходили к мягкой свинцового цвета отделке ее стильного платья. Это, безусловно, доказывало, что дружба с Софией Далби принесла свои плоды. Женщина с таким прошлым и положением, как у Энн Уоррен, просто не могла позволить себе подобное платье. Что, естественно, снова заставило Амелию оценить мудрость Луизы, которая обратилась за советом к Софии в деле с жемчугом.

С одной стороны, это было довольно мудро.

Но с точки зрения любой хорошо воспитанной леди, обращение за советом к бывшей куртизанке могло расцениваться как опрометчивый поступок.

Амелия оторвала взгляд от ухоженной миссис Уоррен и перевела его на Луизу, увлеченную беседой с мистером Греем, лордом Генри. Блейксли и лордом Пенритом. Лорд Пенрит. Что ж, один его голос мог заставить любую благородно воспитанную девушку броситься в ближайшие кусты. Точнее сказать, затащить его в ближайшие кусты. Но благородно воспитанные девушки не должны произносить вслух таких вещей и даже признаваться в этом себе. А Амелия твердо решила стать герцогиней и поклялась делать все, абсолютно все, в пределах морали.

Ни черта ей это не помогло.

— Леди Амелия? — сказала Энн Уоррен.

— О, — произнесла Амелия, отрывая взгляд от Луизы и ее беседы с двумя явно внимательными мужчинами, — мне думается, тема лошадей и их родословных весьма занимательна.

Что еще она могла сказать, когда герцог и почти герцог обсуждали лошадей как раз в этот момент? Она относилась к лошадям, только как к средству передвижения, но поняли бы ее теперь в этой компании? Едва ли.

— Боюсь, я так не думаю. Вероятно, потому что в детстве я мало сталкивалась с лошадьми, — любезно ответила миссис Уоррен. — Полагаю, теперь уже поздно пытаться найти в них очарование.

Отец Амелии всегда гордился своей конюшней, однако не подпускал дочь даже близко.

— Кэлборн, — сказал Айвстон, вклиниваясь в их разговор, — кажется, миссис Уоррен стало не интересно. Мы можем поговорить об этом позже. А сейчас давайте подумаем о леди и о том, что интересует их. Я уверен, — продолжал он с приятной улыбкой, которая была адресована единственной Энн Уоррен, — что вчера видел очень красивую ленту, которая, несомненно, подошла бы к вашим глазам, миссис Уоррен.

Энн довольно засмеялась, что сделала бы и Амелия, потрудись хоть кто-нибудь заговорить с ней.

— Я не поверю, что вы интересуетесь лентами в магазинах, мой лорд, красивыми или какими-либо еще. Обсуждайте лошадей, если вам угодно. Это ваш день, и вас следует побаловать, — сказала миссис Уоррен.

— Мне приятно это слышать, — ответил Айвстон, совершенно не замечая Амелии и, судя по всему, это не составляло ему труда.

— Ну что ж, я думаю, вас достаточно уже побаловали, — сказал Кэлборн. — Теперь пришло время побаловать дам.

— И мне приятно это слышать, — сказала миссис Уоррен.

Тетя Мэри фыркнула и непринужденно тряхнула головой. Она нашла пунш и уже начинала казаться гораздо более милой.

— Никогда нельзя потакать молодым леди, — наставительно, насколько позволяли три стакана выпитого пунша, произнесла Мэри. — Это их портит.

— Я бы сказал, это зависит от того, чем они решат себя побаловать, — сказал Айвстон, борясь с подступающим румянцем.

Это будет так очаровательно, если она выйдет за Айвстона, их дети, скорее всего, окажутся светловолосыми и розовощекими, что иногда делает отпрысков похожими на белых кроликов. Об этом определенно стоит поразмышлять.

Однако непохоже, чтобы Айвстон утруждал себя размышлениями о ней.

— В данном случае, — продолжал Кэлборн, — это пойдет им на пользу. Потакание может быть очень приятно, вы так не считаете, Айвстон?

— Не в смешанной компании, нет, — сказал Айвстон, краснея.

Кролики.

Разумеется, лорд Кэлборн был старше и опытнее там, где речь шла о женах. Он мог оказаться не столь управляемым.

Нелепость. Если бы ей удалось добиться брака с герцогом, то управляться с ним не составило бы труда. Одно просто вытекало из другого.

Амелии совсем не было дела до его смелого языка и неудобной привычки говорить о предметах более вызывающе, чем дозволено, привычки, на которую она смогла бы смотреть сквозь пальцы. Только бы он заинтересовался ею.

Амелия, сильнее выпятив грудь, робко посмотрела на Кэлборна.

Нет, она его ничуть не интересовала. Вон как чересчур нежно он смотрит на миссис Уоррен.

Вполне возможно, ей следовало бы, как и Луизе, питать отвращение к Энн Уоррен.

Энн Уоррен была почти уверена, что Амелия Кавершем уже начинает чувствовать отвращение к ней. Едва ли стоило осуждать ее за это. Мужчины, Кэлборн и Айвстон, вели себя уныло. Ей было абсолютна ясно, что они делали это умышленно.

Ясно было и то, что Амелия этого не понимает.

Амелия Кавершем, такая прекрасная и милая, слишком открыто вела свою линию. Она охотилась за герцогом ради замужества. Это была неплохая цель, конечно. Да, у женщины должны быть точно обозначенные цели. Вот только не стоит демонстрировать все так явно. И в самом деле, некоторая скрытность только содействует их достижению.

Она научилась этому у Софии — или еще училась. Без сомнения, очень полезный урок. Энн собиралась следовать ему даже в мелочах.

Она собиралась достигнуть своей цели, причем тихо и надежно. Миссис Уоррен намеревалась выйти замуж за лорда Ставертона, прекрасного человека, очень нежно относившегося к ней и очаровывавшего своей преданностью. Она уже почти не замечала ни возраста, ни легкого косоглазия жениха. Ведь он был таким прекрасным человеком.

Самым приятным результатом ее помолвки с замечательным лордом Ставертоном было то, что Даттон был смущен этой новостью.

Изумительно.

Даттон был жалок и угрюм, что являлось тем состоянием, которого он был достоин. Она не могла получить большего удовольствия, чем сознание того, что является причиной страданий столь достойного человека.

Разумеется, Даттон пытался сохранить обычное самодовольство и высокомерную уверенность. Но София, которая определенно знала мужчин лучше, чем кто-либо, уверенно заявила ей, что Даттон подошел к кризису зрелости, что, собственно, давно уже должно было произойти.

Софии нельзя было не поверить, и Энн верила. Решительно. Без колебания, беспокойства или сомнения.

Чистейшая правда, с тех пор как она стала прислушиваться к советам Софии относительно мужчин, Кэролайн вышла замуж за выбранного ею мужчину, не более чем через три дня после выбора, а Энн помолвилась с прекрасным человеком и вместе с тем подвергла лорда Даттона страданиям.

Лучше и быть не могло.

Если бы только Амелия могла понять то, что было так очевидно для Энн, а именно: Кэлборн и Айвстон по-своему наказывали ее за слишком явную погоню за титулом. Совершенно естественно, что женщина хочет иметь титул, нормально и логично. Что ж, даже мужчина должен признать, что предпочел бы быть титулованным, а не наоборот. К чему же ожидать от женщины пренебрежения к таким вопросам? Но мужчинам так свойственно бежать от логики в мир своих понятий о чести и традициях. Именно поэтому иногда становится сложно вести с ними рациональный диалог.

И подобные ситуации случались слишком часто, чтобы служить к чести мужчин. Единственно правильным способом действий для женщины было держать их подальше от сути происходящего. А конкретно для Энн — действовать точно в соответствии с разработанным планом. Вот так поступала она, так следовало поступать и Амелии.

К несчастью, было ясно, что Амелия нуждается в хорошем совете.

То, что за ним следовало бы обратиться к Софии, было также абсолютно очевидно.

То, что Энн ничем не могла ей помочь, как ни печально, не вызывало сомнений.

И все же она сделает что сможет, оставаясь в границах строгих норм поведения. Любая, имея такую мать, как у нее, не рискнула бы их преступить и оказаться осуждаемой и изгнанной из общества. Энн это прочувствовала и постепенно возвращалась обратно, во многом благодаря Софии.

Нет, она не собиралась рисковать, чтобы ее снова выкинули. Ей было жаль Амелию, но не настолько, чтобы жертвовать собой.

Это была правда, которую София знала так же хорошо, как и Энн, это была та правда, с которой они обе жили и выживали, ее нельзя было оглашать. Не стоило обсуждать и даже вспоминать жизнь вне общества — настолько все это грустно. Еще одна истина, известная им обеим.

Энн бросила взгляд на Софию, которая неподалеку смеялась и шутила о чем-то с Даттоном, который выглядел чрезвычайно импозантно, независимо от того, страдал он или нет. А Даттон, в свою очередь, посмотрел на нее. София, черноволосая, с кожей цвета слоновой кости, со светящимися, будто полированный оникс, глазами, стала ей ближе, чем ее собственная мать. Энн была перед ней в долгу и каждый день с удовольствием платила любовью и благодарностью. София не ждала от нее ничего, но обоюдное глубокое понимание и преданность друг другу были бесценны.

Если бы София Далби попросила Энн пройти сквозь огонь, Энн, без сомнения, попыталась бы это сделать. Поэтому София не настаивала на том, чтобы Энн вышла замуж за Ставертона. Нет, она хотела, чтобы Энн приняла решение сама, а она лишь поддержала бы ее.

Это был правильный выбор. Кэролайн, опекаемая Софией дочь и лучшая подруга Энн, не могла этого понять. Кэролайн всегда была любима и обласкана обществом. Ей не понять мудрость поступка Энн, чистейший дар, которым можно считать замужество с дорогим Ставертоном.

Ставертон, очаровательный и прекрасный, был ее спасением.

Энн снова посмотрела на Амелию Кавершем. Немного обеспокоенный взгляд Амелии будто говорил, что она ждет поддержки, но ни Кэлборн, ни Айвстон не собирались прийти к ней на помощь. Энн не имела обычая геройствовать, но тут она решила повести себя героически по отношению к Амелии. Бедняжка вот-вот готова была расплакаться.

А мужчинам, казалось, не было до этого дела.

Мужчинами, какими бы животными они ни были в худших ситуациях, нужно аккуратно управлять, по мнению Софии. У Энн не было причин с ней не согласиться.

— Значит, мы нашли решение? — сказала Энн, заставляя мужчин смотреть на нее. — Впредь поощряться будут желания леди?

— Весь к вашим услугам, миссис Уоррен, — любезно отозвался Айвстон. — Какое поощрение вам хотелось бы получить? Вино? Еда?

— Погашение ваших долгов? — лукаво спросил Кэлборн.

Герцог Кэлборн был особо пленителен, когда изображал коварство, и, несомненно, он знал это. Невероятный, неугомонный человек; его поведение выдавало, что он уже был женат. Он чувствовал себя абсолютно свободно рядом с женщинами. Хотя то же самое можно было, как она предполагала, сказать и о ней; побывав замужем, Энн совершенно свободно чувствовала себя рядом с мужчинами и спокойно воспринимала их странные подшучивания и переменчивое настроение. Они часто вели себя, как большие дети, и лучше откликались, если вести себя твердо, но доброжелательно. Некоторая ограниченность была одним из их свойств, и с этим стоило считаться.

— Я выиграла пари о том слове, ваша светлость, если вы помните, — сказала Энн. — Мистер Грей уверен, что подобного слова нет.

— Слова «межполый»? — уточнил Кэлборн, лукаво улыбаясь ей.

Он был почти как тот бесенок, о котором она читала в детских рассказах, улыбающееся чудище, которое, смеясь, утаскивает в лес. Кэлборн не собирался ее никуда затаскивать.

— Именно, — поджав губы, сказала Энн. — Такого слова нет, и я выигрываю пари. И не мне пить до головокружения.

— Жаль! — усмехнулся Кэлборн.

Как он умудрялся выглядеть так шаловливо, будучи сам размером с быка?

— А каковы ваши взгляды на поощрение? — спросила Энн, пытаясь насильно втянуть Амелию в разговор.

Амелия, казалось, всей душой стремилась к этому, но не знала, с чего начать.

Девственница.

Что ж, у каждого свои недостатки.

— У вас есть какие-нибудь идеи, леди Амелия? Я имею в виду, что нашим капризам давно пора уже осуществиться, вы согласны?

— Согласна, — сказала Амелия голосом, похожим на мягкий белый бархат.

Мужчины, как правило, не особо интересуются белым бархатом: слишком сложно ухаживать.

— Среди предложенного, — начал Айвстон, старательно избегая взглядом Амелию, — как я сказал, еда, напитки…

— И другие чрезвычайно популярные, широко распространенные формы поощрения, — вмешался Кэлборн.

Вот уж она-то хорошо понимала, к чему клонит Кэлборн, и решила пресечь попытку увести беседу и их нежные женские умы в эту сторону.

Бесенок.

— Все это относится к разряду мужских интересов, — произнесла Энн, прерывая Кэлборна и нисколько не извиняясь.

Она должна была защитить Амелию, не так ли? При всем том она не собиралась давать повод для сплетен, которые расстроят Ставертона. Он не заслужил этого.

— Исключительно мужской подход. Это мужчин нужно баловать едой и напитками, но у женщин другие, более утонченные вкусы. Правда ведь, леди Амелия?

В самом деле, что касается спасения ситуации, едва ли можно сделать больше. Энн удалось вовлечь Амелию в безобидно двусмысленную беседу с несколькими знатными джентльменами. Девушка, даже самая неопытная, могла бы, по крайней мере, изобразить некоторый интерес.

— Я того же мнения, — сказала Амелия чуть окрепшим голосом.

Белый бархат сменился розовым дамастом. Ладно, это уже что-то.

— У вас есть какие-нибудь особые пожелания по этому поводу, леди Амелия? — радушно спросил Айвстон.

Энн послала ему одобрительную улыбку. Кэлборн ухмыльнулся. Такая реакция вполне естественна для мужчин.

— Какой стыд, — пробурчала леди Джордан в чашку с пуншем.

Тетя, сопровождающая Амелию, в конечном счете, была права. Эта беседа слишком быстро начала… начала доставлять удовольствие. Энн с затаенной усмешкой подумала об этом и была поддержана хихиканьем Кэлборна.

Ведь только бесенята и маленькие дети хихикают?

Именно. Кэлборн сам это доказал.

— Быть единственным предметом интереса двух очень приятных мужчин — само по себе большое удовольствие, — сказала Энн, глядя только на Айвстона. Она была уверена, что Кэлборн поймет это. И он понял, судя по его ухмылке. — Пожалуй, мы могли бы больше ни о чем не просить.

— Да, пожалуй, — сказала Амелия, и в ее голубых глазах показалась искорка живого интереса. Это получилось весьма очаровательно и удивительно привлекательно в первый раз за весь вечер. — Мы, наверное, можем позволить себе, чтобы наши прихоти были более… более расчетливыми.

— Расчетливая прихоть? — сказал Кэлборн. — Это не против логики?

— Против мужской, пожалуй, — тут же парировала Энн, — и поэтому мы не учитываем ее в данных обстоятельствах.

— Это становится смертельно опасным, — сказал Айвстон. — Можно, я не буду доставать свой меч? Это так неудобно, ведь он хранится в футляре на третьем этаже в скверно расположенном шкафу. Но я должен защищаться от таких нападок. Кэлборн, естественно, сможет защитить себя сам, а я, защищаясь, сделаю все, что мне позволит честь.

— Отважен в бою, — добродушно пробормотал Кэлборн.

— То, что я вынужден защищаться в собственный день рождения, уже может считаться мужеством.

— Почему мужчины все время склонны применять силу? — спросила Энн у Амелии.

— Может быть, потому что у них не хватает рассудка поступать иначе, — немедленно ответила Амелия, ее голос принял очень приятный оттенок шерсти сливового цвета.

При этой реплике мужчины безмолвно замерли.

Молодец, Амелия!

И в первый раз за вечер Амелия Кавершем полностью захватила внимание двух очень подходящих для брака мужчин со всеми качествами, которые она хотела бы видеть в подходящих для брака мужчинах. Этот момент стоил героического поступка, и Энн широко улыбнулась, наслаждаясь каждой секундой своего, пусть маленького, триумфа.

От ее внимания не ускользнуло, что лорд Даттон, заканчивая свою беседу с Софией, услышал обрывок немного дерзкого диалога с лордами Кэлборном и Айвстоном и смотрел на нее с выражением, похожим на беспредельное изумление.

Энн прикрылась веером, не в силах скрыть широкую улыбку удовольствия.

Как замечательно, что, помогая Амелии Кавершем, она одновременно нанесла кинжальный удар Даттону.

Разве жизнь не прекрасна?

Ну, так вот, будучи нормальной женщиной с нормальными целями, Луиза видела себя в мечтах, то и дело посещавших ее, в небольшой компании мужчин, окруживших ее преданным и исключительным вниманием.

Она мечтала поймать не меньше шести джентльменов в сети своей красоты и ума, и они должны были падать, словно осенние листья, к ногам ее очарования. Сейчас на ее счету было трое мужчин. Мистера Грея вряд ли стоило приравнивать к джентльменам, жадно толпившимся вокруг нее и добивавшимся ее внимания, совершенно забыв об учтивости друг к другу.

Довольно сложная ситуация.

В самом деле, Луиза была опасно близка к тому, чтобы сорваться, а этого совершенно не следовало допускать. Но как быть, если Блейксли так саркастичен и неучтив? Как удержаться, если Пенрит так бесстыдно соблазнителен? Как не поддаться опасной дикости мистера Грея?

Отправляя Даттона во временную отставку, она была весьма довольна. При таком развороте событий ей некогда было думать о Даттоне.

— А вам нравится в Лондоне? — спросила Луиза мистера Грея.

Она считала, пусть он лучше говорит, чем стоит и пялится на нее, охваченный, можно сказать, плотской жаждой.

О да, она читала о чем-то подобном и очень интересном у того самого автора — Филдинга. Она знала все о плотском желании, по крайней мере, насколько это было писано в книгах. Джордж Грей как раз в этот момент демонстрировал точные черты одного из главных героев самого похотливого романа Филдинга. Там это выглядело привлекательно. В данном же случае — скорее пугало.

— Мне здесь все кажется интересным. А благодаря этому вечеру — захватывающим, — отвечал мистер Грей, жадно заглядывая ей в глаза.

Очень неприятно. Луиза почувствовала, как у нее засосало под ложечкой.

— Это ваш первый визит? — сказала она, поднимая подбородок и подавляя приступы тошноты.

— Нет, не первый и не последний, — ответил он.

У него была очень раздражающая привычка говорить отрывистыми фразами. С ним трудно из-за этого было вести беседу. Из-за этого и из-за его темных карих глаз. К тому же, он все время демонстрировал эту свою ямочку на щеке, что Луизе было особенно трудно проигнорировать.

— А когда же будет последний? — спросил Блейксли, довольно вызывающе глядя в лицо мистера Грея.

— Когда я получу то, чего хочу, — ответил он абсолютно не враждебно.

В самом деле, мистер Грей выглядел скорее веселым.

Совершенно определенно он был очень необычен. Или, возможно, в Америке все такие. Луизе трудно было судить, поскольку она не знала ни одного настоящего американца, если не считать Софии Далби, которая была наполовину американкой по какой-то линии, к тому же американской индианкой. Хотя, возможно, индейцы отличаются от американцев.

Вот уж о чем ей никогда в жизни не приходилось думать.

Стоило бы предоставить Софию Далби с ее нетипичными родственниками самим себе и не портить такой прекрасный вечер.

— И что же вы желаете получить? — поинтересовался Блейксли, показывая взглядом, что готов вступить в борьбу.

— То же, чего желает любой мужчина. Женщину.

Мистер Грей перестал смотреть на Блейксли и уставился прямо на Луизу.

О нет.

Когда уже накроют ужин?

— Вы как раз в нужном городе, если ищете жену, — сказал Пенрит.

Его улыбка явно указывала на веселое расположение духа.

Почему бы и не повеселиться, ведь он — не женщина.

— Да, — сказал Блейксли, глядя на Луизу с легкой улыбкой. — В этом сезоне в городе не найдется ни одной незамужней женщины, которая бы не проявляла страстного желания выйти замуж. Даже за американца. Но неужели в Америке не хватает женщин?

— Женщин достаточно везде. Но непросто найти подходящую. Мне так казалось, — сказал мистер Грей, глядя на нее с высоты своего роста, почти не замечая Блейксли и Пенрита.

Это, она отважилась бы сказать, даже льстило. Казалось, он был совершенно очарован. Обычно она не чувствовала себя так среди мужчин и сейчас, кажется, начинала привыкать, находя в этом некоторое удовольствие.

В самом деле, она снова поймала себя на мысли о том, что ей это даже нравится.

О нет.

— Я совершенно согласен с вами, мистер Грей, — сказал лорд Пенрит, окинув ее взором своих зеленых глаз.

Луиза была не маленького роста, но находясь среди трех необычно высоких мужчин, она чувствовала себя так, будто ее укоротили.

— Найти подходящую женщину — прежде всего вопрос того, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте, — продолжал Пенрит. — Какая удача, что я натолкнулся на лорда Далби сегодня в парке и он пригласил меня к себе.

— Кажется, сегодня днем все побывали у леди Далби, — проворчал Блейксли.

— Да, я была так удивлена, встретившись там с вами, — сухо сказала Луиза. — Как жаль, что мы так быстро расстались. Вы отправились в Белую гостиную, не так ли? Это достойно удивления.

Тут Блейксли хмыкнул, намекая на то, что она, собственно, также отправилась к леди Далби, возможно, в поисках мужского общества.

Ну и что ж такого, если бы это оказалось правдой?

Пусть это совсем не соответствовало истине, ведь она посетила Далби в поисках расположения Софии. Разве она виновата, что гостиная была заполнена привлекательными, доступными мужчинами?

Несомненно, ей следовало прийти к Софии Далби намного раньше. Она не понимала, какой ерундой была забита ее голова, раз эта мысль не пришла раньше. София, безусловно, удивительная женщина. Она знала абсолютно всех, включая, само собой, самых замечательных мужчин города.

— В самом деле? — спросил Блейксли со странным выражением лица. — Так вы отправились туда за мной, не так ли?

— Если вы предпочли добрую часть дня слоняться по Белой гостиной, то при чем тут я? — выпалила она в ответ.

— Да, я там был, но вовсе не слонялся. Хотя почему мне нельзя, если вы себе это позволяете?

Теперь глаза Блейксли, которые, как она всегда знала, были голубыми; обжигали ее этой голубизной. Разумеется, взор потрясающих зеленых глаз Пенрита был тоже хорош, но так никогда на нее не действовал, как и полный вожделения взгляд мистера Грея. Только Блейксли, невероятный и непредсказуемый, заставлял ее дрожать от злости и влечения.

Дьявол. Он был самым непостижимым из ее знакомых. Она не была уверена, что сможет терпеть его и впредь.

— Воля ваша, распоряжайтесь собой, как хотите, — сказала Луиза. — Мне нет до этого дела.

— Они давнишние друзья? — спросил мистер Грей лорда Пенрита.

— Как я слышал, — с легкостью откликнулся Пенрит, будто их никто больше не слышал.

Это очень усугубило положение.

Но чего только не произошло за последнее время.

За последние двадцать минут Блейксли сумел сделать все, чтобы вывести ее из себя. При этом он потратил большую часть дня для того, чтобы выставить ее на публичное порицание, впутывая ее имя в дебри грязного спора в Белой гостиной. Луиза не могла представить себе, о чем он вообще думал.

Очевидно, он и не пытался думать, что было совершенно не похоже на него. Блейксли был самым умным человеком из всех встречавшихся ей до сих пор, хотя она предполагала, что каждый может поглупеть в любой момент.

Именно это и случилось с Блейксли.

Луиза была совсем не уверена, что простит ему это. По крайней мере, не ранее следующей недели.

— В порядке вещей, что незамужняя женщина дружит с неженатым мужчиной? — спросил мистер Грей лорда Пенрита.

— Нет, не совсем, — ответил Пенрит таким приятным и спокойным голосом, что можно было подумать, что он читал лекцию об обычаях коренного населения какой-нибудь отсталой провинции. — Но, понимаете, леди Луиза не совсем обычная девушка.

— И правда, — согласился мистер Грей, оборачиваясь, чтобы снова взглянуть на нее. — Она совсем необычная.

— Я бы не хотела, чтобы меня обсуждали, как будто меня здесь нет, — сказала Луиза более резко, чем следовало бы.

Конечно, в сложившихся обстоятельствах ее мог бы простить даже самый горячий блюститель правил. Только таковых среди присутствующих не было. Редкая и запоздалая удача.

— На самом деле я вообще не хотела бы, чтобы меня обсуждали, и уж точно — чтобы меня оценивали.

— Ничего не поделаешь, — сказал мистер Грей в своей странной отрывистой манере. Это сильно резало слух. — Вы незабываемы. Люди запоминают вас и не могут не говорить о вас. Неплохо было бы научиться наслаждаться этим.

У нее пропал дар речи на целые пять секунд.

К несчастью, пока она вновь обретала спокойствие, лорд Пенрит добавил:

— Это правда, леди Луиза. Разумеется, вы это знали? Вы уникальны, и это всегда достойно обсуждения!

На подобные заявления у нее просто не могло быть ответа. Могло ли это хоть в какой-то степени сойти за комплимент?

Очевидно, нет.

— Не стал бы утверждать, что леди Луиза была предметом обсуждения. Но она, разумеется, не может быть темой для сплетен, — сказал Блейксли.

Луиза готова была его расцеловать.

Странно испытывать такое желание к Блейксли. Она не знала, откуда возникла эта мысль. Это все наверняка из-за собравшейся компании. Она никогда еще не попадала в такую странную компанию, ведущую такие странные разговоры. У Луизы возникло желание обвинить во всем Софию, и, по сути, она не видела причины не сделать этого.

— Конечно, нет, — тут же отозвался Пенрит. — Я ничего такого и не имел в виду.

— Тогда, должно быть, вы имели в виду, — сказал низким и серьезным голосом Блейксли, — что о ней, как и о любой прекрасной леди, упоминается только при обсуждении красоты и ума, как оно всегда и происходит, потому что они так редко сочетаются в одной женщине. Разумеется, вы говорили о том, что Луиза Керкленд и есть та самая женщина.

Мужчины скрестили взгляды, как они это обычно делают, пытаясь безмолвно угрожать друг другу. Она не понимала, какой в этом смысл, когда слова могут быть таким действенным оружием. Но мужчины никогда им не пользуются. Луиза не знала, как с собой справиться. Она и впрямь хотела обвить шею Блейксли руками и поцеловать этого циника в щеку.

Несомненно, даже циничный, саркастичный мужчина мог вырасти в ее глазах в подходящей ситуации. Пенрит и Джордж Грей создали такую ситуацию.

Возможно ли, что все это входило в расчеты Софии Далби?

Непохоже.

— Точно, — сказал мистер Джордж Грей еще загадочнее, чем обычно.

В его глазах угадывался огонь желания, который он совсем и не скрывал. Его необузданность соответствовала его свободным манерам.

Не то чтобы ей это нравилось, но удобнее было свыкнуться с его вниманием. Ему нравилось смотреть на нее. Он явно считал ее желанной. Что в этом ужасного?

Конечно, было в этом что-то сомнительное.

И все же Луиза почувствовала, как легкая улыбка удовлетворенного женского самолюбия затаилась в уголках ее губ. Ей, может, и не следовало улыбаться, но она улыбалась. Мистер Грей мог принять это за поощрение, хотя Луиза этого не хотела.

— Я вас рассмотрел, — сказал мистер Грей. — В его взгляде было что-то манящее. Вполне оценить его силу Луиза не могла, так как все еще упиралась локтем в Блейксли, который подрагивал от закипающей злости. — Мне понравилось то, что я увидел. Я хочу вас, Луиза Керкленд, и я добьюсь вас.

Луиза перестала улыбаться.

— Простите? — прошептала она.

— Нет, Луиза, это он должен просить прощения, — сказал Блейксли, поворачиваясь к мистеру Грею и заслоняя ее от чарующего взгляда.

Это был надежный щит. К несчастью, мистер Грей был достаточно высоким и достаточно привлекательным. С такими темными волосами и с единственной висящей в левом ухе блестящей серебряной серьгой… его, скажем так, трудно было не замечать, независимо от того, кто перед ним стоял.

— Я не собираюсь просить прощения, — заявил Грей, совершенно спокойно и, пожалуй, даже забавляясь. — Я увидел то, что хотел. Я буду действовать в соответствии с этим. Она ни с кем не помолвлена. Я спрашивал у Софии. Эта женщина вольна выбирать своего спутника. И им буду я.

— Здесь так дела не делаются, — вступил в разговор Пенрит довольно игриво.

Все это веселье начинало ее тяготить. То, что происходило, не казалось ей забавным. Однако она отчетливо услышала какой-то смешок у себя за спиной. Луиза была уверена в этом так же, как и в том, что на ней белое платье. Несомненно, кто-то развлекается за ее счет.

Но ее достоинство не позволило ей посмотреть, кто смеялся над её затруднительным положением.

— А следовало бы, — ответил Грей, вызывающе глядя на Блейксли и Пенрита. — Как долго вы знаете эту женщину? И все-таки вам не удалось добиться ее. Вы, должно быть, не хотите ее. А я хочу.

Она почувствовала, как Блейксли выпрямился от злости, и ничто не могло принести ей большего удовольствия. Вот, наконец, нашелся хоть кто-то, кого не радовало неподобающее поведение мистера Грея. Она совсем не была знакома с обычаями и традициями американцев, но полагала, что Джордж Грей был не типичным американцем. Разумеется, даже у американцев должны быть правила поведения и традиции ухаживания. Конечно, техника «хватай-и-беги» нашла бы не много сторонников даже в Америке.

Хотя он не хватал ее и не бежал. Пока что. Но судя по взгляду его темных глаз, Луиза могла предположить, что Джордж Грей был способен на это.

Ей не следовало улыбаться мистеру Грею. Вот к чему приводят улыбки, адресованные странным людям. Безусловно, Блейксли никогда не действовал подобным образом по отношению к ней. А ведь Луиза улыбалась ему достаточно долго. Не считая улыбок, расточаемых Даттону, и того, что из них вышло.

— Вам не получить ее, — сказал Блейксли.

Луиза бросила на него взгляд и поразилась выражению его лица. Она впервые видела его таким. Блейксли, очаровательный, неприступный Блейксли, выглядел совершенно смертоносно.

О, святые небеса.

Этого было достаточно, чтобы заставить девушку снова улыбаться.

— Это почему же? — спросил Грей.

— Она не та, кого стоит лишь поманить, — ответил Блейксли, взяв Луизу за локоть.

— Отлично сказано, Блейксли, — вставил Пенрит.

Хотя Пенрит и казался женщинам таким сногсшибательным, он определенно тускнел, когда дело касалось защиты женщин от дикарей. Это не делало ему чести, ничуть. Он едва ли стоил похвал, если не мог одержать верх над индейцем в словесной перепалке.

— Время покажет, — сказал Грей, подозрительно сверкая глазами.

— Не рекомендовал бы! — отрезал Блейксли.

Казалось, он хотел еще что-то сказать, но как раз в этот момент их пригласили к ужину. Луиза перехватила крайне неодобрительный взгляд герцогини, проследовавшей мимо в Красную гостиную для приемов.

Ну в самом деле, что она такого сделала?

Ничего, кроме того, что улыбалась индейцу, и все это в переполненной гостиной Хайд-Хауса. Действительно, необходимо тщательнее составлять список гостей. Ни к чему считать ее виновной в маленьком инциденте, произошедшем, пока они ждали ужина, который, между прочим, должен был начаться еще четверть часа назад… Положение герцогини позволяло ей поступать вопреки очевидному. Похоже, это и двигало Амелией в ее стремлении стать герцогиней.

Луиза, чьи мысли о Даттоне разлетелись как птицы, была просто уверена, что многое решится еще за время ужина. При этом желательно не оказаться утащенной в Гайд-парк.

Она не слишком высоко оценивала свои шансы, невольно ежась под взглядом, которым провожал ее Грей, когда все проследовали к столу. Гости парами проходили в Красную гостиную, где был накрыт длинный стол, блистающий фарфором, хрусталем и серебром. София переместилась ближе к Луизе и зашептала:

— Вы, кажется, заманили их, дорогая. Я и не думала, что вы так легко соблазняете мужчин, причем таких серьезных. Вас нужно поздравить. С такимиуспехами вы вернете свой жемчуг уже за считанные часы. Или еще чей-нибудь. Действительно, если вы можете вытянуть нить жемчуга из одного вашего поклонника, разве есть разница, чья она, Мелверли или нет? Одна чудная нить вполне стоит другой, разве нет?

Конечно, многое из того, что говорила София, было для Луизы новостью. В самом деле, ей никогда не приписывали такого количества побед. Но вот эти последние фразы о жемчугах похожи на правду.

Как ко всему этому относиться?

Если все это правда, значит, она не лучше, чем банальная… ну, она знала, кто именно, и совсем не хотела ею быть.

Но случись, что ее осыплют жемчугами, как это произошло с Кэролайн на прошлой неделе в этом самом доме… это принесет настоящее удовлетворение, не так ли? В особенности окажись они именно жемчугами Мелверли — ее вожделенными жемчугами. Разве это не есть справедливость?

И возмездие. Так трудно добиться настоящей справедливости без возмездия.

— Все, что мне нужно, — это вернуть мой собственный жемчуг, — шепнула Луиза Софии, так как не стоило посвящать Софию в подробности того, о чем она только что размышляла. — Кстати, о лорде Генри, — торопясь, добавила она, поскольку все входили в гостиную гораздо быстрее из-за того, что ужин подали с опозданием и голод ускорял движение гостей. — Жемчуга Мелверли больше не у Даттона. Они у лорда Генри.

София взглянула на нее, как хищник на тучного ягненка. Это было не очень приятно.

— Вот это новость. И что бы это могло значить?

— Это значит, что существует некое пари и…

— И вы, очевидно, намерены выиграть его, — перебила София. — Вот это было бы умно с вашей стороны, дорогая. Само собой, вам стоит применить все навыки, чтобы выиграть пари, особенно затрагивающее ваши интересы.

Луизу глубоко задело то, с каким нажимом было произнесено слово «навыки». Она была возмущена и не пыталась этого скрывать.

— Я только хотела пояснить… — сказала Луиза с возмущением и легким замешательством. Разговаривая с Софией, подобные глупости стоило отбросить. — Я только хотела пояснить вам, что у лорда Генри есть план, как достать для меня жемчуг Мелверли, то есть наш… наш разговор… сегодня днем…

— Разумеется, дорогая, — снова прервала ее София. — Вы больше не нуждаетесь во мне и моих маленьких планах. Я уверена, что между вами и лордом Генри все прекрасно устроится. Я так рада за вас. Но поймите, действовать необходимо быстро, не секрет, что Молли утвердилась в решении непременно женить лорда Генри. Но Блейкс знает о планах матери. Я уверена, все решится сегодняшним вечером. Вам стоило бы успеть с жемчугами до его свадьбы.

Тут София улыбнулась и, повернувшись, уплыла в общем потоке в Красную гостиную к накрытому столу.

Сердце Луизы оборвалось. Ужасное ощущение перед столь важным ужином. Проклятая Пенелопа Прествик со своими нескончаемыми бриллиантами.

— Что больше всего в вас раздражает, — сказала София, практически столкнувшись с лордом Руаном, — так это ваша привычка всюду следовать за мной. Я чувствую, вы принимаете это за комплимент. Возмутительно!

Лорд Руан улыбнулся:

— Я, кажется, помешал. Надеюсь, это было какое-нибудь ничего не значащее свидание, запланированное на сегодня.

— Я не назначаю подобных свиданий, лорд Руан. Вы во мне совершенно ошибаетесь.

София прошла так близко, что, казалось, потерлась о его сюртук и, скользнув рукой, нечаянно зацепилась маленьким разрезом перчатки за пуговицу на его жилете. Все было настолько естественно, что наводило на мысль о большой практике.

— Мы оба попались, леди Далби, — сказал Руан, пока ее запястье прижималось к нему. — Это так естественно, не правда ли?

— Освободите меня, — мягко сказала она, поднимая к нему глаза и открывая великолепный вид на декольте.

— Теперь по сценарию я должен произнести «никогда»? Я не силен в этих комических операх. Вы должны научить меня репликам, чтобы я не разочаровывал вас.

— Слишком поздно, лорд Руан, — искренне улыбнулась София. — Я уже освободилась.

Она отдернула запястье и, увлекаемая толпой, удалилась от него так быстро, как только могла.

Руану предоставлялась прекрасная возможность оценить чудные контуры ее фигуры. Вот все, на что он мог рассчитывать сегодня вечером. Так важно поддерживать пламя в мужчине, особенно таком утонченном, как Руан. Нельзя позволять ухаживать, так как он слишком легко добивается женщин, а это не соответствует взгляду Софии на желаемое развитие событий.

В самом деле, разве бывало, чтобы она выпустила ситуацию из-под контроля? Невозможно представить, что София не устроит все так, как ей хочется.

Улыбаясь, она продвигалась к герцогу Эденхему, своему кавалеру за сегодняшним ужином.

— Вы пришли, — сказала София. — Обещаю, вечер будет захватывающим.

— Вы идете под руку со мной, — ответил Эденхем. — Едва ли я смогу разочароваться.

— Ваша светлость, вы первый среди джентльменов.

— Вы нагло льстите мне. Чего мне ждать сегодня? Меня растянут и четвертуют на рассвете?

— Теперь это так называют? — хитро улыбалась София. — Дорогой Эденхем, вы бы предпочли, чтобы вас сначала растянули или четвертовали? Я в вашем распоряжении.

Эденхем засмеялся и похлопал ее по руке.

— Вряд ли к этому можно относиться как к наказанию, София. Вы само очарование, когда мучаете кого-то. А сейчас вы чаруете меня своей любезностью! Очень не похоже на вас.

— Я в таком восторге от вашего общества, что пытаюсь не быть скучной, чтобы поразить вас. А ведь вас, дорогой Эденхем, поражают лишь те, кто умеет захватить ваше воображение. Я всячески стараюсь этому соответствовать. А сейчас вы мне просто льстите.

— Я принял это приглашение единственно по вашей просьбе. Вы же знаете, как я ненавижу светские приемы, — сказал он. — Так что это только ради вас.

— И мне это льстит, — ответила София, когда они вошли в Красную гостиную.

Она была великолепно освещена более чем сотней белых свечей, источающих ослепительный свет сквозь хрусталь французских люстр.

Гостиная быстро заполнялась цветом лондонского общества. Леди в светлых платьях, сверкающие драгоценными украшениями, джентльмены в сюртуках, жилетах и бриджах, прекрасно подчеркивающих форму ног. Мода была настолько благоприятна для женщин, что позволяла полюбоваться стройными мужскими ногами.

Чем София и воспользовалась.

— Но, дорогой, вы были настоятельно приглашены сегодня. Хайды ищут вашего общества, так же как и любой в этой гостиной, разумеется. И я не исключение.

Эденхем посмотрел на нее с высоты своего прекрасного роста, его темно-каштановые волосы спадали на лоб, закрывая брови. Весьма привлекательный мужчина, и такой достойный; что ж, воображение рисовало большие возможности.

— И вы? В этот раз я должен сам себе польстить и поверить в это. Но что касается Хайдов — наверняка нет.

— Если вы собираетесь верить слухам, Эденхем, то тогда верьте тем, что передаю я. Вы, как мне известно, очень востребованная персона. Почему бы вам не вести себя соответственно?

— В смысле?

— Вы хорошо понимаете, что я имею в виду. Вы до сих пор не были женаты, дорогой. Или вы забыли?

— Колдунья, — произнес он, расслабленно улыбаясь.

Ему, бедняге, следовало улыбаться почаще. В его жизни недоставало юмора, а не тусклого одиночества, в которое он сам зарылся.

— Я не на много старше вас, дорогая София. Не забывайте этого, пожалуйста.

— Тогда соответствуйте своему возрасту, как это делаю я.

— Вы едва ли ему соответствуете.

— Сначала узнайте его, а уж потом беритесь судить. Я стараюсь не слишком распространяться ни о возрасте, ни о других подробностях каждому встречному.

— А я?

— Вы вдовец, Эденхем. Я вдова. Этим все сказано. Это известно. И в этом нет ничего такого.

— Вы все упрощаете.

— А вы — усложняете, — сказала она. — Видите ту хорошенькую девушку? Ту, с вьющимися рыжими волосами? Это леди Луиза Керкленд, старшая дочь Мелверли. Поговорите с ней, ваша светлость. Развлекитесь.

— Что вы вытворяете, София? Естественно, ей нужен муж. Все эти молодые штучки рвутся замуж, а я бы никогда больше не хотел становиться мужем.

— Не удручайте меня своими заявлениями, дорогой. Конечно, вам следует снова жениться, когда вы повстречаете подходящую женщину, но Луиза — не та женщина. Она не хочет вас, можете не беспокоиться.

— Она не хочет меня? Вот как? Она вообще меня не знает — и, тем не менее, не хочет?

София засмеялась.

— И вы говорите, что не женитесь снова? Не обманывайтесь, дорогой. Но с Луизой вы в безопасности. Она не угрожает вам, по крайней мере, не причинит вам вреда. Я абсолютно уверена, вы останетесь целым и невредимым.

— Кажется, вы считаете, что запугали меня, София? — сказал он, ухмыляясь, ведь они оба знали, что Луиза Керкленд никогда не сможет его соблазнить.

Рыжие девственницы были совершенно не в его вкусе. На данном этапе.

— Приятного аппетита, дорогой! — улыбнулась София. — И не бойтесь этих молоденьких штучек. Даже вам не удастся сразить ее, всего лишь побеседовав.

Эденхем моментально оценил ее замечание и ухмыльнулся, выражая сожаление. Он нуждался в некотором поддразнивании, бедняжка. Уж это София умела делать.

Она была в высшей степени довольна. Вечер обещал выдаться превосходным, и она улыбалась в приятном предвкушении.

Места для шестидесяти четырех человек были подготовлены заранее. Естественно было предположить, что Молли, герцогиня Хайд, сама этим занималась. Если так, то она была непорядочной и мстительной женщиной.

Место Луизы находилось в самом удаленном конце стола, а центр был оставлен для тех избранных, в большинстве своем личных фаворитов герцога и герцогини, которые занимали самые удобные места за длинным столом. София Далби сидела близко к центру напротив запуганного герцога Эденхема, о котором ходили сплетни, что он может сразить женщину, даже просто дотронувшись до ее руки сквозь перчатку, что было совершенно нелепо, поскольку очевидно было, что герцог Эденхем способен на гораздо большее, а именно — жениться и наградить наследником. Вот в чем штука.

Эденхем похоронил трех жен и имел двух совсем маленьких детей в доказательство всего этого. Даже Амелия была не так безнадежна, чтобы обратить на него внимание. Пока.

Лорд Айвстон сидел чуть поодаль от своего отца, герцога Хайда, который вовсе не казался счастливым от того, что находится в такой большой гостиной среди такого большого количества людей, хотя это был его собственный дом и его же гости. Хайд, по рассказам и, конечно же, по собственному наблюдению Луизы, был слишком необычен для герцога. Он предпочитал свое собственное общество любому другому. Исключение составляло лишь общество его жены Молли, которой, как говорили, он был бесконечно предан.

Очень странное поведение для герцога, как, впрочем, и для любого мужчины.

Что касается характера Молли, Луиза явно видела, что она, должно быть, ненавидит ее, раз посадила так далеко от тех, кто хоть что-то значил как для Луизы, так и для самой Молли. Молодые Хайды сидели далеко. Блейксли находился, по меньшей мере, через десять человек, четверо из которых были его братья, если причислить к ним Айвстона.

Это было не самым ужасным, конечно. Она могла бы наслаждаться ужином и без приятного соседства с Блейксли. Так уже не раз бывало, но хуже было то, что справа от нее располагался Джордж Грей, а слева — лорд Пенрит.

Совершенно очевидно, что герцогиня Хайд добивается, чтобы Луиза сдалась уже к четвертому блюду.

Через стол, лишенная всякой поддержки, сидела Амелия, которая, судя по растерянному взгляду, испытывала такую же панику. Амелия, которая ничем не заслужила ни расположения, ни неприязни Молли, сидела между маркизом Руаном и маркизом Даттоном.

Да, Даттоном.

Это было сделано умышленно, без сомнения. Ясно, что все это — замысел Молли. Она хотела, чтобы Луиза видела Даттона, наблюдала за каждым его жестом и взглядом, адресованным ее кузине, и ничего не могла сделать. Какая утонченная жестокость!

Вдобавок этот лорд Руан, который был вовсе не безобиден. Не обладая неотразимой красотой Даттона, он был опасен на свой манер. Пока все мамаши в обществе оберегали своих дочерей от Даттона, зная, что те пренебрегут каждым их словом, не упоминалось о Руане, столь искушенном, что любые наставления были бесполезны.

А ведь они составляют компанию Амелии за ужином, не считая тети Мэри, о которой чаще, как-то забывали, вероятно, из-за того, что ее хватало только до второго блюда, когда она мирно засыпала над своей тарелкой. Мэри в этот момент сидела слева от Руана, где никак не могла навредить.

Впервые за то время, как они с Амелией стали выходить в свет, Луиза страстно пожелала, чтобы их наставница сохраняла трезвость.

Со своего места Луиза могла видеть, что София сидела по другую сторону стола, как раз напротив Блейксли. Он, казалось, был не слишком доволен своим местом. Абсурдно, что на этом семейном торжестве он не мог сам выбрать себе место, которое желал. Луиза нисколько не сомневалась в том, что, окажись Молли, герцогиня Хайд, ее матерью, она не позволила бы дочери никаких вольностей, вроде выбора приятного места за ужином. К тому же ей пришло в голову, что Молли Хайд вернулась из американских колоний в те времена, когда они еще не перестали называться колониями. Уж не в этом ли причина ее столь нежной дружбы с Софией Далби?

Это было весьма вероятно, и Луиза была как никогда уверена, что ее разговор с Софией был подобен обручению с врагом. Она нисколько не продвинулась в возвращении своих жемчугов, Даттон сидел в милях от нее, и ей буквально дышал в затылок американский индеец.

Если бы Луиза была не так хорошо воспитана, то точно ударила бы кого-нибудь.

— Вы выглядите не такой уж счастливой, — сказал Джордж Грей. — Я мог бы это исправить.

— Вы заблуждаетесь! — резко возразила она, устремляя пристальный взгляд в направлении Даттона, который в этот момент что-то говорил Амелии, получив в ответ лишь вежливую улыбку.

Молодец, Амелия.

Вежливую, но не восторженную. Поскольку Даттон был двенадцатым по линии какого-то непонятного герцога в Нортумберленде, что ни в коем случае не отвечало требованиям, он не мог рассчитывать на какой-либо интерес со стороны Амелии.

— Не слушайте его, леди Луиза, — сладкогласой сиреной воззвал к ней Пенрит. Хотя и предполагалось, что сирены — женщины и наверняка гречанки, это мысленное сравнение показалось ей очень удачным. — Вы выглядите, как подобает, и, как всегда, обворожительны.

Как раз в этот момент Даттон что-то шептал Амелии прямо на ухо. Амелия покрылась румянцем и смеялась гораздо более восторженно, чем следовало бы. Руан, вздернув подбородок, изучающе смотрел на Амелию с некоторым удивлением.

В эту минуту Амелия проявляла себя не с лучшей стороны.

Кто-то с краю стола уронил вилку на тарелку, издав дисгармоничный звук, который так совпадал с ее настроением. В поисках источника звука Луиза как-то сразу перевела взгляд на Блейксли. Его голубые глаза горели и были устремлены на нее. Она могла ответить ему лишь таким же сорящим взглядом.

Неужели он думал, что ей нравится то, что здесь происходит?

Иногда Блейксли бывало трудно понять. Казалось, ему доставляло удовольствие быть таким сложным.

Не успела она отвести взгляд от Блейксли, как почувствовала, что ей стоит посмотреть на Джорджа Грея, который, если Луиза не ошиблась, слегка оперся кончиками пальцев на кресло всего в дюйме от её бедра. А между тем Блейксли взглядом ясно дал понять, что ей нужно извиниться и встретиться с ним вне гостиной. Но поскольку уже подали первое блюдо, она не могла выйти из-за стола тотчас же.

Луиза пыталась показать это взглядом, но тут мистер Джордж Грей счел момент подходящим, чтобы кончиками пальцев скользнуть по ее ноге прямо над коленом. Луиза, отбросив сомнения, подозвала лакея, чтобы тот отодвинул ее стул, встала, принесла свои извинения его светлости герцогу Хайду, который, пожалуй, был более симпатичен, чем его жена Молли, и покинула Красную гостиную через дверь, ведущую в гардеробную. Только попав в эту большую безлюдную комнату, скудно освещенную всего парой канделябров по пять свечей, она попыталась перевести дух. Дыхание прерывалось, но так и должно быть, ведь она сбежала от дикого индейца. Он даже касался ее!

Блейксли вошел через другую, менее заметную дверь, как раз на ее третьем вдохе. Он выглядел совершенно обезумевшим от гнева. Что с ним случилось? За столом он занимал довольно хорошее место, так что вряд ли его мог хватать какой-нибудь там индеец.

— Вам нужны ваши жемчуга или нет, Луиза? Если вы так и дальше будете продолжать, то либо окажетесь замужем за ирокезским воином, живущим на краю озера в Северной Америке, либо вас оседлает Пенрит, который будет мерзко использовать вас.

Его слова вновь на секунду сбили ее дыхание, но Луиза быстро справилась с волнением.

— Вы говорите, Пенрит будет использовать меня хуже, чем Грей? Вы, должно быть, глупец. По крайней мере, Пенрит не распускает руки.

— Он трогал вас?

Луиза уже не раз видела, как Блейксли бросал на нее свирепые взгляды, и все же она могла с уверенностью сказать, что не боится Блейксли, однако сейчас в его лице было что-то настораживающее. Для него это было совершенно несвойственно.

Совершенно.

Блейксли сделал шаги приблизился к ней более, чем разрешали приличия, его глаза в тусклом свете выглядели практически угрожающе.

У Луизы не было настроения пугаться, ведь ее только что касался индеец. Не достаточно ли она натерпелась от мужчин за этот ужасный вечер? Не смешил ли Даттон Амелию?

— Луиза, — сказал Блейксли, — ответьте мне.

Она хотела сказать, чтобы он оставил ее в покое, забыл, что у нее когда-то был жемчуг, который она потеряла, или сердце, которое ей разбили.

Она хотела сказать, что он может получить эту мисс Прествик с ее блестящими темными волосами и безупречным бриллиантовым гарнитуром, и что у него нет никакого права спрашивать ее о мистере Грее или любом другом мужчине.

Она хотела сказать, что у него нет никакого права упоминать ее имя в Белой гостиной.

Она хотела сказать, что ей совсем не нравится, куда ее посадили за ужином.

Она хотела сказать ему, что вечер выдался гнетущим и без его замечаний.

Она хотела сказать ему, что он — самый саркастичный человек из всех, кого она встречала, и что он заставляет ее смеяться, как никто другой, и что она, вполне возможно, почти ненавидит его за это.

Даттон ее никогда не смешил. Даттон… она не могла точно вспомнить цвет его глаз, потому что синий взор Блейксли пронзил ее сердце. Он уничтожил Даттона для нее, и это было непростительно.

Блейксли не понимал, что это было непростительно?

Все это и еще кое-что так и хотело сорваться с ее языка. Но тут Луиза совершила ошибку, простую ошибку, посмотрев в его глаза и увидев в них теплое пламя свечи, почувствовав его руку на своей руке и его дыхание на своей коже… и затем что-то случилось.

Она поцеловала его.

О, для нее это было непросто. В конце концов, это был Блейксли, и мужчины не меняются так просто от поцелуя. Он напрягся и замер, вынуждая ее быть активной стороной, и нужно сказать, поскольку это был ее первый поцелуй, она не знала, что делает, но серьезно и с желанием отдалась этому занятию. В тот момент, когда она почувствовала, что уничтожила свою последнюю дружбу, Блейксли поцеловал ее.

Конечно, все изменилось.

Он трогал ее. Языком и руками, и даже его нога проскользнула меж ее ног, примяв ткань, мягко и уютно устраиваясь в образовавшейся ложбинке.

Он пылал, его руки, рот и нога.

Он наступал, его язык нажимал, танцевал, толкал.

Он прижимал ее к себе, заставляя почувствовать свое возбуждение.

Он слегка застонал, горячо выдохнул, и она была потрясена тем, что сама застонала ему в ответ, объясняясь с ним на том же странном языке бьющихся сердец и обвивающихся рук.

Он обхватил ее рукой сзади так, чтобы она могла двигаться только к нему.

Его другая рука трогала ее бедро, хватала и поднимала его, он управлял ею.

А его рот жадно пожирал ее.

И она пожирала его в ответ.

Мера за меру.

Подобное к подобному.

Она обвила руками его плечи, принимая вес его торса на свою грудь, притрагивалась своим языком к его языку и не позволила бы ему отодвинуться или прекратить объятия.

Едва ли она еще помнила, что это был Блейксли, потому что поцелуй уничтожил ее память, унес потоком лавы.

Но это был Блейксли, и, вероятно, никто другой это и не мог быть, поскольку она не смогла бы себе позволить так дико вести себя с кем-то другим.

Подумай она об этом именно сейчас, у нее заболела бы голова.

Лучше просто целовать его снова и снова.

Ей нравилось целоваться.

Кто бы мог подумать?

Луиза шире открыла рот, подобно ему, просто чтобы соответствовать, ведь это был Блейксли, и она могла довериться ему, чтобы он научил ее целоваться, чтобы знать, что она все делает правильно и что она ничего не портит, и этот поцелуй становился все более горячим, более влажным и более… близким.

Близость.

С Блейксли.

К этому все и шло.

Определенно.

Да, определенно, и поэтому она совершенно расслабилась, запустив руки под его одежду и за спину, хорошенько обняв его талию. Талия у него была прекрасная, упругая и подтянутая, и, конечно, она всегда знала это, потому что он мог есть все, что угодно, и ни капельки не набирать вес, в то время как она могла позволить себе больше одной конфеты в день, что было ужасно нечестно, потому что очень часто она видела, как Блейкли съедал по пять десертов за раз.

Десерты… целовать Блейксли было все равно что есть вкусный десерт.

Вкусный?

Луиза наклонила голову и поцеловала его еще глубже, вжимаясь грудью в торс Блейксли… и с сожалением стонала, когда он абсолютно, как ей казалось, беспричинно схватил ее за плечи и оттолкнул от себя. На этот раз все было достаточно грубо.

Его глаза были голубыми углями, его рот стал тонкой линией, и он сказал:

— Боже, хватит. Хватит. Я ослеп.

Нелепый бред. Ослеп? Она никогда еще не видела так хорошо, как сейчас. Рот Блейксли, глаза Блейксли, руки Блейксли. Она чувствовала потребность в этих руках, в этом рте. Ей нужно было, чтоб они касались ее.

Итак, что же она собиралась делать теперь?

Луиза не подчинилась, что было единственно верным решением, и набросилась на него так сильно, что отшатнулся на два или три шага назад и ударился о дверь, но как-то удержался за нее, поскольку был мужчиной и имел более длинные руки.

Воспользовавшись этим, Луиза дотронулась до его груди и быстро провела руками по его рукам.

Во всяком случае, это принесло ей хоть какое-то удовлетворение.

Огонек страсти и изумления, пылавший в его глазах до столкновения с дверью, был так прекрасен.

— Луиза! Хватит! — рявкнул он.

Чудесно. Сначала он целовал ее, а теперь разговаривал с ней, как буйный щенок. Такой развязки этого вечера она, конечно, не ожидала.

— Что вы делаете? — выпалил он, поправляя жилет, его пальцы задержались на шве в подозрительном волнении. Хм…

— Я думала, мы целовались, — сказала она, глядя на его руки.

— Да, — резко ответил он, — и если нас кто-нибудь видел, вы погибли.

— Я не позволю вам погубить меня, Блейкс, — сухо сказала она, его лицо казалось совсем худым в тусклом свете.

Ей это нравилось. Она подумала, что ей нравилось в нем все в этот момент.

У нее до сих пор не прошло ощущение поцелуя на губах, так же как тяжесть его тела все еще чувствовала и ее грудь, и теплое ощущение разлилось меж ее ног.

Она даже была уверена, что нечто подобное чувствовал и Блейксли, потому что он держал свои руки где-то внизу.

На самом деле это было чрезвычайно забавно, и Луиза была не из тех, кто не воспользовался бы ситуацией, когда мужчина так уязвим.

О, это было так легко.

— Вы же не имеете в виду, что перепутали меня с вашей мамой, — сказала она, покручивая свой прелестный локон, который, как она предполагала, выглядел хуже некуда, однако ничуть не волновал ее.

— Разумеется, я не…

— Или что я напомнила вам вашу мать, когда целовала вас, Блейкс, — прервала она, приближаясь.

Его пятка касалась стены, и она обошла маленькую изящную тумбочку, которая помогала сохранять дистанцию.

— Я считаю, — жестко сказал он, и это ей уже переставало нравиться, — что это имя может упоминаться только между близкими, Луиза, а вы к ним не относитесь.

— Разве? — прошептала она, вытягивая локон и наблюдая, как он следил взглядом за ее руками. — Вы могли бы это изменить.

— Простите? — прохрипел он, его взгляд снова остановился на ее лице.

Она сделала шаг к нему и удивилась, что он даже не двинулся с места. Он ослаб, как мило. Но разве это не естественно? Мужчины были так слабы, когда дело доходило до такого рода встреч. Все это знали. Вы только посмотрите на ее отца. Он становится мягким, как пудинг, когда дело касается женщин.

— Я имею в виду… Я думала, что после нашего поцелуя мы стали близки, разве нет? — сказала Луиза мягко, играя с ним, как кошка с мышью. (Может быть, поэтому у кошек всегда такой довольный вид?) — Этой близости недостаточно, чтобы считать ее… близостью? Или нужно что-то большее, Блейкс? Ведь вы сказали бы мне, правда?

Он не двинулся. Возможно, он не мог; ей бы хотелось так думать.

Она не знала, почему поцеловала его, что привело ее к этой мысли, хотя, казалось, о чем-то подобном говорила София. Считалось, что она оказывает дурное влияние на любого. Хотя Луиза полагала, что имеет крепкие правила, все же ей хотелось думать, что порочное влияние Софии отразится на ней в конечном счете.

Впрочем, у Луизы не было времени забивать себе голову в такой момент. Или вообще когда-нибудь. Рядом с ней был Блейкс, и он практически готов отдаться ей, хотя то, как его нужно было «взять», оставалось для нее загадкой.

Несмотря на то что Мелверли был конченым мерзавцем, Луиза оставалась очень наивна и неопытна в такого рода делах.

Ее вел инстинкт, в чем было свое очарование, а может быть, и нечто большее.

Не так уж и плохо.

— Это не игра, Луиза, и я не игрушка, которую вы недавно обнаружили, — сказал Блейкс, глядя на вещи более открыто, чем было принято.

Это являлось его привычкой и одной из самых раздражающих черт.

Нет, не стоит останавливаться, а то придется думать обо всем этом. В том числе и о том, был ли поцелуй с Блейксли хорошей идеей.

Лучше уж не останавливаться, это точно.

— Не вы ли мне говорили, что я должна вести себя именно так, чтобы вернуть свои жемчуга? Разве вы не это имели в виду?

— А, так это все из-за жемчуга? — сказал он, с подозрением нахмурив брови.

— А из-за чего же еще? — спросила Луиза с оттенком негодования. — Я думала, так и предполагалось, чтобы я уединилась с вами. Или условия пари требуют чего-то еще?

— Никто не видит нас сейчас, Луиза, — мягко сказал он.

Его лицо было почти полностью в тени, несколько свечей позволяли угадать только его очертания. Она была этому рада — гораздо проще нагло держаться в темноте, почему, видимо, незамужние девушки старались избегать личных встреч с мужчинами в полумраке.

— Поэтому-то, — сказала она, — я и сочла этот момент удобным, чтобы попрактиковаться.

— Попрактиковаться в чем, Луиза?

— Понятное дело, в поцелуях. Насколько я понимаю, нужно, чтобы меня видели в вашем обществе чаще, чем в чьем-либо еще. Вы выиграете пари, я получу свой жемчуг, а потом я смогу вести себя так, как мне нравится. А пока мы вынуждены проводить время вместе. Вот я и подумала, что мне стоит хотя бы научиться целоваться. Если это имеет значение…

Она до конца не понимала, зачем сказала это. Все было, пожалуй, слишком смело, возможно, необдуманно и даже опасно. Но она так устала от мужчин, унижавших ее, игнорирующих и иногда, казалось, избегающих ее общества.

Как бы было мило, если бы ее заметили. Всего лишь раз. И чтобы ее добивались. И желали. Пусть все и связано с пари, но это может быть ее лучший шанс для… для чего-нибудь. Она точно не знала, для чего, но хотела чего-то большего, чем имела сейчас, и, естественно, хотела этого с Блейксли.

Казалось, у Луизы были шансы оправдать свои ожидания.

К несчастью, она не предвидела ответа Блейксли.

— О да, это имеет значение! — мягко прорычал он. — Я не для практики. Я не пешка, которую вы передвигаете по доске, чтобы выиграть Даттона.

Он знает о Даттоне? Разумеется, она догадывалась о его подозрениях, но так бесстрашно бросать это ей в лицо — просто чудовищно. А сколько вообще людей знает о ее чувствах к Даттону?

— Я никогда не говорила…

Он сделал шаг и прикрыл ей рот рукой, а другой приподнял ее так, чтобы заглянуть в глаза.

— Когда я с вами, вы будете думать обо мне. Когда я не с вами, вы тоже будете думать обо мне. Я буду целовать вас до тех пор, пока все ваши мысли будут обо мне, о моих губах, руках, моем имени. Но я не погублю вас, Луиза, никогда. Вы будете защищены, но не от меня.

Он дышал ей в лицо, его глаза яростно блестели в слабом свете, звуки праздника его брата доносились до них из-за дверей, она чувствовала его близость через мягкий муслин своего платья. Он не двигался. Луиза не знала, какая сила, какая энергия скрывается за холодной и циничной внешностью Блейксли, и была уверена, что никто не может знать.

Она прерывисто дышала, отвечая на его взгляд и не в силах оторваться. Их дыхания сливались в одно.

Когда он убрал руку, Луиза не двинулась. Блейксли ждал. Они смотрели и изучали друг друга, пока Луиза не подумала, что можно умереть от этого напряжения. Это просто не могло так дальше продолжаться. Она не хотела, чтобы ее изучали, особенно Блейксли, который, как вдруг стало понятно, и без того был слишком проницателен.

С деланной непринужденностью Луиза сказала:

— Конечно, вы не погубите меня, Блейкс. Вы думаете, я позволю? Это я погублю вас — вот что уж точно случится!

Она издала короткий смешок перед тем, как снова поцеловать его. Блейксли незамедлительно ответил тем же. Это был поцелуй страсти, так казалось Луизе. Великолепно.

Не так уж и великолепно. Ситуация была далека от совершенства. Рядом с Амелией не было ни одного доступного герцога, что, несомненно, не было случайностью. Она все так же сидела между лордами Руаном и Даттоном, что расценивалось как враждебный умысел. Амелия терялась в догадках, что плохого она сделала герцогине Хайд. Но Молли, видимо, доставило удовольствие усадить ее именно с теми джентльменами, к которым она ну никак не могла иметь интереса.

Даттон, как она теперь понимала, был никчемным человеком. Распутники, а он определенно был одним из них, не интересовали ее вовсе. Что ж, окажись он герцогом, она была бы вынуждена заставить себя добиваться его. Но он был всего лишь ее кавалером за ужином. Амелия из простой вежливости не могла пренебрегать им, как обычно делала в таких случаях.

Руан, сидевший с другой стороны от нее, был достойнейшим человеком из всех, кого ей приходилось видеть за последнее время, и поэтому она считала его наиболее опасным для себя. Руан не был герцогом, но то, кем он был, и создавало проблему. Он был изощрен, опытен и как-то грубовато хорош в своем немодном облачении. Руан, по правде сказать, несколько пугал ее. То, что он был сдержанно вежлив и не пытался оказывать особых знаков внимания, мало успокаивало Амелию.

Хуже было то, что, сидя за столом между двумя неженатыми джентльменами высокого положения, Амелия находилась чересчур близко к тете Мэри, сидевшей по другую руку от Руана. Луиза, загадочно отсутствовавшая вот уже несколько минут, смогла не попасть в поле зрения Мэри лишь потому, что ее любовные интересы были всецело направлены на Даттона, а не на мистера Джорджа Грея или маркиза Пенрита. Хотя, как предполагала Амелия, тетя Мэри не слишком пугала Луизу.

А к Амелии у нее не должно быть никаких претензий. Действительно, если ей нужен герцог, то ближайшим оказывался герцог Эденхем, сидевший через пятнадцать человек от нее и по другую сторону стола, так что он был совершенно недоступен, даже если Амелия и строила какие-то планы. Эденхем внушал некоторую робость, поскольку имел небезынтересную биографию. Если бы это было возможно, Амелия предпочла бы Айвстона или даже Кэлборна.

Хотя после прошедших двух сезонов она не считала, что стоит быть разборчивой. Просто какое-то чудо, что тут были три доступных герцога, или почти герцога, одновременно, и не стоило смотреть дареному коню в зубы, чего она, впрочем, никогда и не делала.

Хотя кто именно был этим дареным коней, она не могла определить.

В данный момент ее проблемой была тетя Мэри. Несмотря на то что Амелия не хотела вступать в брачный союз ни с Руаном, ни с Даттоном, она точно так же не хотела, чтобы тетя Мэри стесняла ее. Мэри сидела слишком близко, слишком.

Тетя Мэри довольно часто и подолгу прикладывалась к бокалу и уже была пьяна. Основательно пьяна, а не то чтобы вполовину, или почти, или под хмельком, что было ее обычными состояниями. Полное опьянение было неожиданной новостью. Она не могла выбрать более неподходящего момента, чтобы выйти из игры, или, точнее, испортить ее.

Как это свойственно женщинам, Амелия разрабатывала, и планировала, и выстраивала саму возможность быть приглашенной на этот вечер с тех самых пор, как стало известно, что будет устроен прием в честь дня рождения Айвстона. Она не могла, просто не могла, позволить Мэри испортить все сейчас.

Пенрит, наблюдая за происходящим с другой стороны стола, казалось, был недоволен. Джордж Грей, заметив состояние Мэри, бросил что-то в ее адрес, а затем игнорировал все, кроме дверей, через которые вышла Луиза несколько минут назад.

Честно говоря, это задело Амелию более всего. Какое ему дело до Луизы? Ведь он познакомился с ней только сегодня. И не был ли он чужим в Лондоне и в лондонском обществе? Что такого могла сделать с мужчиной Луиза, чтобы вызвать столь бурный интерес после мимолетной беседы?

Чтобы это ни было — все необходимо скопировать до мельчайших деталей и затем опробовать на Айвстоне. Или Кэлборне. Или, если дело пойдет отчаянно плохо, на Эденхеме.

Она очень надеялась, что до таких крайностей не дойдет.

Надо сказать, Амелия пыталась определить, достаточно безнадежно, не наступил ли уже тот самый крайний случай.

— Все не так плохо, — сказал Руан, заставляя ее вынырнуть из пучины отчаянных мыслей и посмотреть на него пристальнее, чем обычно. Как он узнал, о чем она думает? — Вино, видимо, было покрепче, чем ваша тетушка ожидала, и оно ее свалило.

А, так он говорит о Мэри. Ну, это лучше, хотя чего уж тут хорошего.

Как раз в этот, можно сказать, иронический момент Мэри решила подозвать лакея, чтобы тот отодвинул ее стул. Поднимая руку, она опрокинула свой бокал.

— Никудышная обслуга, — проворчала не слишком тихо Мэри, очевидно, заключив, что виноват лакей.

Было бы лучше, если бы это и вправду было так. Стараясь встать с отодвинутого стула, она ударилась коленкой так, что чуть не упала, и была вынуждена ухватиться руками за спасительный стол. Поскольку гости как раз ели суп, тарелки Мэри и лорда Пенрита расплескались. Мистер Грей спас свой суп, успев поднять его за несколько секунд до того, как Мэри коснулась стола.

Впечатляющая реакция и скорость, которые, как казалось Амелии, были присущи американским индейцам.

— Она самая, я бы сказал, — констатировал Даттон с сухим юморком, заканчивая неоконченную Мэри речь. — Кто же еще это мог сделать?

Руан с легкой улыбкой взглянул на Амелию, отчего ей стало только хуже.

— Это не я, — твердо заявила Мэри, стоя в полный рост, что позволяло ей видеть весь стол, а всем позволяло видеть ее.

Неудивительно, что у Амелии были трудности с поиском герцога при такой-то помощи.

— Никакого отношения не имею, — продолжила Мэри, повышая голос в соответствии с градусом, — я пострадала от этого, ваша светлость. — После этого, разумеется, все «светлости», находящиеся в зале, и том числе и сам хозяин — герцог Хайд, оставили трапезу, обратив взоры на Мэри. — Леди Луиза пропала. Лорд Генри пропал. Я настаиваю на том, что ее надо найти. Это совсем не нормально, не нормально совсем.

Допустим. Но разве подобные заявления могут пойти кому-нибудь на пользу?

Для трезвой Амелии ответ был очевиден. К несчастью, Мэри не была трезва. И случилось это именно тогда, когда за длинным столом собралось шестьдесят четыре человека. Казалось, все сразу уставились на Амелию, стараясь найти в ней признаки таких же склонностей и манер, которые так явно были видны в ее наставнице. От этого стоило бы крепко напиться.

Конечно, она ничего такого не сказала, а просто сохраняла приятное, подобающее, вежливое, слегка озадаченное выражение лица.

Амелии это прекрасно удавалось, но тут маркиз Руан, все с той же улыбкой, пододвинул ей поближе бокал. Как легко все можно испортить!

София, сидевшая достаточно далеко от леди Джордан, улыбаясь, поглядывала на эту сцену сквозь бокал. Чего бы стоил наш мир без наставниц?

— Я думаю, в этом есть трезвая мысль, — бросила она, обращаясь к Роберту и Джорджу Блейксли, второму и третьему сыновьям Хайдов.

Так вышло, что София занимала место как раз рядом с Генри Блейксли, четвертым сыном Хайдов, и поскольку на данный момент его кресло пустовало, это послужило поводом бросить в ту сторону озабоченный взгляд, а затем многозначительно посмотреть на братьев лорда Генри. Она совершенно игнорировала Эденхема, сидевшего поблизости от нее и ухмыльнувшегося ее замечанию. У Эденхема не было никакой роли в сегодняшнем спектакле. Сейчас, по крайней мере.

— Правда? — прорычал граф Уэстлин, один из наиболее занимательных противников Софии и, по счастливому стечению обстоятельств, свекор ее дочери.

Теперь они породнились. Чудесно, что как член семьи она получила возможность измываться над Уэстлином до конца его дней. Как забавно.

Уэстлин как-то неудачно был усажен по другую сторону от Софии человек через пять. Он мог видеть и слышать ее, но вот принять полноценное участие в беседе — не мог. Что и требовалось.

— Ну конечно, — сладко ответила София.

Уэстлин нахмурился, что, по его мысли, должно было устрашать. София засмеялась.

— Мы же не можем допустить, чтобы молодые, энергичные, неженатые люди где-то пропадали, не так ли, лорд Уэстлин? Такое поведение в высших кругах Британии приведет страну к полному краху.

— Надейтесь! — снова рыкнул он.

В самом деле, он был так ограничен в способах выражения неодобрения. Она бы даже согласилась помочь ему усовершенствоваться в этом. Уэстлин был нескончаемым источником развлечений, которые становились еще веселее оттого, что он этого не понимал. Ну что ж, так много людей, которые не видят себя со стороны, что, как правило, делает их еще забавнее.

— Конечно, я надеюсь, — сказала она. — Я надеюсь, мы найдем их. И что они еще не успели ничего натворить, хотя в таком добропорядочном доме вряд ли стоит об этом волноваться.

Оба Блейксли, сидевшие рядом с ней, встали, как один. Их примеру неохотно последовал младший отпрыск Блейксли — Джошуа Блейксли, который как раз и был привередливым и корыстным другом Маркема. Джошуа и Маркему повезло, что Джон и трое его сыновей вытянули их из переделки в Париже неделю назад. Кто бы мог подумать, что Джошуа будет дорожить дружбой с Джорджем Греем, которого он считал кем-то вроде тюремщика, хотя София не сомневалась, что это пройдет со временем и не стоит особого внимания. Мужчин следует все время направлять, вот в этом все дело, а если они не желают усовершенствоваться, то едва ли стоит сомневаться в необходимости принуждения.

София нисколько не сомневалась в пользе насильственного воспитания. Мужчин, в конечном счете, это настолько улучшало, что они, несомненно, должны были испытывать удовольствие от результата.

Молли, герцогиня Хайд, оценила обстановку. Она видела, как ее сыновья, стараясь поменьше привлекать внимание, что вряд ли было возможно, встали и вышли из гостиной. Взгляд, которым она обменялась с мужем, показывал, насколько герцогиня возмущена. Все же она старалась вести себя так, чтобы праздник Айвстона не был нарушен столь странным событием. Но тут на ее глазах Айвстон встал и вышел, за ним последовал Джордж Грей, а затем ухмыляющийся Пенрит.

Чем ближе к полуночи, тем больше все в этот вечер выходило из-под контроля. Даттон поднялся, чуть не опрокинув стул и стоявшего за ним лакея, и вышел через парадную дверь в Голубую гостиную. Можно было подумать что он не собирается искать Луизу, так как все обратили внимание на то, что она вышла из Красной гостиной через дверь, ведущую в гардеробную. И если София не ошибалась, а она в таких случаях никогда, не ошибалась, раздался достаточно характерный звук удара тела о дверь.

И любому, даже самому неискушенному очевидцу стало понятно, что это был за звук.

А уж София определенно была знатоком в такого рода делах.

Итак, усмехаясь, она просто последовала за теми, кто отправился на поиски Луизы и лорда Генри.

Вечер, похоже, выдался занимательный и незабываемый, в точности как она ожидала.

Блейкс великолепно целовался. Луизе не с кем было сравнить, но он определенно знал, что делал.

А вот она уже не была уверена в том, что творит.

Чем бы она ни руководствовалась до того момента, как оказалась наедине с Блейксли, все меркло в сравнении с возможностью целовать его и получать ответные поцелуи.

Он очень, очень хорошо все делал.

Казалось, лорд Генри был даже слишком настойчив в демонстрации своего таланта, но, странно, теперь он продолжал отстранять ее, поднимал голову, отталкивал ее руки от своего чудовищно толстого жилета. И все для того, чтобы сказать удивительно бессмысленные слова.

— Если нас увидят, вы пропали, — повторил он уже не в первый раз.

Блейксли сковал ее запястья теплыми кандалами своих рук. Это вовсе не раздражало, хотя ей бы больше понравилась возможность прикасаться к нему, скромно обвив руками его плечи или шею. Вот так, просто и скромно.

— Мы будем вынуждены пожениться, — сказал он перед тем, как поцеловать Луизу в щеку.

— Я же говорила и говорю вам, Блейкс, — ответила она, поворачиваясь так, чтобы наконец покончить с этим дурацким целованием щеки, полностью прижаться своими устами к его, — нас не найдут. Я не пропаду.

— Да, но зато я пропаду, — дышал он где-то рядом, его губы скользили по ее лицу и шее, прижимались к ее плечу. Луиза была так довольна, что оказалась в платье с сильно открытыми плечами. — Вы уже погубили меня, Луиза. Чего вы этим добиваетесь?

Она похихикала, уткнувшись в его плечо, затем ее губы коснулись его щеки, и он в ответ прижал ее к себе, домогаясь ее всем своим существом. Ей хотелось почувствовать его на себе, это было странно. Луиза хотела, чтобы он прижал ее снизу, прижал ее бедра. Очень своеобразно, но это было так.

Поддавшись инстинкту, нужно было идти до конца.

Все так неопределенно, но что касается погибели, Блейкс никогда не допустил бы этого. Он был очень упрям, хотя бы потому, что не позволил ей трогать себя и допустил только самые короткие поцелуи.

Луиза знала, что эти поцелуи могли быть и длинными, поскольку она однажды видела, как ее отец, надоедливый Мелверли, целовал одну из своих любовниц в Королевском театре больше трех минут, не отрываясь. Было более светло и, вероятно, более откровенно.

— Я намерена продолжать губить вас, как только могу, — сказала она. — Теперь, пожалуйста, поцелуйте меня, Блейкс, мне нужно тренироваться.

— Едва ли, — прохрипел он, отталкивая Луизу и вырываясь из ее рук.

Упрямый и своевольный. Она ничего не сказала, предоставив Блейксли самому подумать обо всем, потому что ему явно стоило собраться с мыслями. Казалось, ему нравилось целовать Луизу, иного и нельзя было ожидать. В последние несколько минут она решила, что невероятно подходит для поцелуев и что это было великолепное качество, которое следовало развивать.

— Вы должны вернуться. Вы не можете так долго отсутствовать. Это заметят. Уже заметили, — добавил он, поднимая голову и прислушиваясь.

Казалось, за дверью что-то происходит. Похоже, что лакей разлил суп. Это не волновало их здесь, в мерцающем свете, когда его губы были совсем близко от ее.

Блейкс отступил от Луизы на шаг, потом еще на шаг.

— Всего лишь подают ужин, — сказала Луиза, жадно преследуя его.

Она должна была признать, что Блейкс просто создан для поцелуев. Как ей повезло, что он так доступен.

Шум распространялся и усиливался, и вот даже Луизе стало ясно, что их очень быстро окружили со всех сторон за пока еще закрытыми дверями. Стоит ли говорить о том, что двери недолго останутся закрытыми, и кого, как не их, застанут в уединении в Желтой гостиной?.. Несмотря на все шутки по поводу утраты чести, угроза была вполне реальной, и Луиза, естественно, хотела ее избежать.

Жаль только, не могла придумать, как это сделать.

— Делайте же что-нибудь! — выпалила она, пятясь, как загнанный зверек.

— И что же вы предлагаете? — поинтересовался Блейксли, схватив ее за руку и потянув податливое тело через Желтую гостиную в гардеробную Хайдов, плотно закрывая за собой двери.

Ту же самую дверь той же самой гардеробной, где не более недели назад леди Кэролайн и маркиз Эшдон были пойманы, как говорили, в очень компрометирующей ситуации, достаточно компрометирующей, чтобы заставить их пожениться на следующее же утро.

От внимания Луизы не ускользнуло, что Блейкс разыграл уже знакомую пьесу с жемчугами, девушкой, гардеробной и так далее.

Она кинула свирепый взгляд на Блейксли и сердито выпалила, понизив голос:

— Что вы задумали с этой комнатой?

— А что задумывали вы с поцелуем, мужчиной и жемчужной нитью? — парировал он.

Так. Это уже слишком.

Упрямый, своевольный и грубый.

— Вы единственный мужчина, с которым я целовалась, с жемчугом или без. А кстати, когда я получу свой жемчуг?

— Вы из-за этого целовали меня? Чтобы вернуть жемчуг?

— А зачем же еще? — прошипела она так неистово, будто минуту назад не была кроткой, как лань.

Мужчины склонны к крайностям, вынуждая в мгновение ока менять мнение о них. Изменчивые создания, плодящие изменчивость, куда бы они ни пошли, и с кем бы ни соприкоснулись.

— Вы, разумеется, не можете думать, что я целовала вас просто так. У меня же есть принципы как-никак.

— Да, принципы, позволяющие вам горячо и настойчиво целовать мужчину, всего лишь в надежде получить жемчужное ожерелье. Прекрасно, Луиза, прекрасно.

— Вы, естественно, не можете полагать, что я стану целовать мужчину без обещания чего-то особенного вроде жемчужного ожерелья! Едва ли стоит меня так дешево ценить, лорд Генри. Кроме того, я делаю это, чтобы выиграть пари и вернуть себе свою же собственность! Конечно, весь этот спектакль, такой глупый, как я теперь понимаю, устроен ради благой цели.

— Лишь в вашем путаном маленьком уме, Луиза! — разозлился Блейксли.

Путаном, подумать только! Да он грубиян, изменчивый, как флюгер. Не стоил он того, чтобы позволять ему целовать ее.

Постойте! А не часть ли это пари, заключенного в Белой гостиной? Скомпрометировать легкомысленную леди Луизу? Даже если она и была легкомысленна с мужчинами, сердце принадлежало одному только лорду Даттону.

О да, лорд Даттон. Он тоже искал ее вместе со всеми? Если он обнаружит ее с лордом Генри, что будет тогда? Как бы то ни было, Луиза не была уверена, что это поможет ей, и поэтому не могла рисковать.

— Спасибо за… за обучение, лорд Генри, — сказала она со всей гордостью, какую только могла собрать в себе, принимая во внимание то, что они прятались в неосвещенной комнате в самый разгар герцогского ужина. — Я уверена, что буду использовать все, чему вы меня научили, только в лучших целях, когда выйду замуж.

Она ждала, что Блейксли вспылит, пытаясь поставить ее на место. Ведь она сама провоцировала его. Ответом была тишина. Не та расслабленная тишина темной комнаты. Нет, то была полная тишина, в которой скользит змея, готовящаяся к нападению. Ужасный человек, он пытается играть на ее и без того расшатанных нервах. Шум толпы, казалось, окружил и готов был взорваться над ними.

Блейксли ничего не делал.

Поначалу.

Луиза влепила бы ему пощечину, если бы представилась возможность.

— Вы сами знаете, как устроен мир, Луиза, — шептал он тихим, но пронизывающим, как мартовский ветер, голосом. — Вы были наедине с мужчиной, и он целовал вас. Никто теперь не женится на вас, кроме меня.

— Никто не узнает! — снова огрызнулась она.

Луиза ненавидела, когда Блейксли вел себя так — он был слишком уверен в себе, а еще больше в ней.

— Все будут об этом знать, и отнюдь не потому, что им расскажу. У вас вид, как у женщины, которую целовали, причем страстно. Вы думаете, это не заметно? Вы думаете, я буду трогать вас и не оставлю и следа?

— Не стоит говорить, как какой-нибудь инквизитор, — фыркнула она, поднимая руки, чтобы поправить платье и проверить прическу.

Вроде бы все было в порядке, за исключением ее локонов, которые на ощупь, казалось, более чем… распушились.

— Неужели? — сказал Блейксли, и она почувствовала улыбку в его голосе. Чудовище. — Полагаю, так и есть, все-таки это правда.

— Не думаю, что меня волнует ваше мнение, — произнесла Луиза почти шепотом.

Голоса вокруг них теперь звучали совсем близко, и не было ничего забавного и приятного, если ее застигнут при таких компрометирующих обстоятельствах, пусть даже с Блейксли.

Естественно, кому придет в голову ставить ей в вину, что она подарила несколько невинных поцелуев Блейксли?

Разумеется, Луиза не столько поддавалась, сколько нападала, ее поцелуи вовсе не были такими уж невинными. Стоит ли рассуждать о невинности, которой больше не обладаешь?

О Боже!..

Зачем она сама отдалась в руки Блейксли?

Он явно интересовался тем же, когда спросил:

— Почему вы целуете меня, Луиза? Почему меня?

Она не знала, что ответить, поэтому оставалось только сказать правду, горькую правду.

— Я точно не знаю, Блейкс, — мягко ответила Луиза, — возможно, я чувствую себя… в безопасности с вами.

Блейксли прыснул жестким, коротким, лающим смешком и сказал:

— Всегда безопасный, всегда надежный Блейкс! Я не безопасен, Луиза. Я такой же мужчина, как и остальные.

Готовое сорваться объяснение и признание было прервано тем, что дверь, ведущая из гостиной в гардеробную, отворилась, и лорд Даттон во главе толпы элегантно одетых людей направил свет канделябра на Луизу и Блейкса, не оставляя им ни капли спасительной темноты, чтобы укрыться.

Это, наверное, был первый раз, когда Луиза поняла, что Даттон ее раздражает. Стоило бы признать, что его появление также впервые оказалось нежелательным.

Великолепные глаза Даттона переходили с одного на другого, рот приоткрылся от удивления. Многочисленные братья Блейксли создавали фон, бросая сердитые взгляды на Луизу и Генри, а за ними виднелись София Далби и Молли Хайд. Становилось все более многолюдно и все более унизительно.

— Что вы здесь делаете? — спросил Даттон.

— Прячемся, — вполне правдоподобно ответил Блейксли, взяв Луизу под руку, как если бы они шли к чаю.

— А до этого? — любезно осведомился Айвстон, однако не без любопытства.

Хотя, судя по блеску его прозрачно-голубых глаз, это любопытство было призвано лишь как-то сгладить явное неудовольствие матери.

Молли выглядела, по меньшей мере, озадаченно.

— Целовались, — ответил Блейксли, и снова так разумно.

При этом Даттон метнул на Луизу взгляд, острый, как кинжал. С детства воспитанная в столкновениях с Мелверли, она готова была к отражению удара. О, его взгляд ранил, но Луиза не хотела доставлять ему удовольствия, показав это. Она вздернула подбородок, повернулась к толпе, взглянув на Молли. Отливающий холодом оружейной стали взгляд Молли дал ответный залп.

Луиза потупилась, но успела мельком взглянуть на Софию, которая дружелюбно ей улыбалась.

— Молли! — нежно залепетала София. — По-моему, у вас самая скандальная гардеробная в Лондоне. Вы непременно должны поделиться со мной вашим секретом.

Казалось, маркиз Даттон не верил своим глазам. Ну, хотя бы в этом они сошлись, ведь Луиза тоже не до конца верила в произошедшее.

Можно было подумать, что вечер испорчен, что, поставленные в такое затруднительное положение, гости должны были врассыпную броситься на улицу или хотя бы обратно за стол.

Но все происходило не совсем так, потому что, в конце концов, это были сливки лондонского общества, и они-то гораздо больше любого другого сословия любили хорошие скандалы. События, к которым они, несомненно, тяготели, — это как бы особый вид социальной справедливости. Поскольку все происходило в музыкальном салоне, смежном с Голубой гостиной, то предполагалось, что любой желающий, прижавшись ушами, носом, плечами и бог знает чем еще к закрытым дверям, мог удовлетворить банальное любопытство забавы ради.

Луиза знала об этом, потому что то же самое произошло, когда Кэролайн Тревельян не больше недели назад скомпрометировала себя и была обесчещена сперва в Желтой гостиной, а затем в гардеробной Хайдов. Луиза сама была среди тех, кто прикладывал ухо к дверям, когда происходили переговоры.

То, что ситуация полностью повторяется и что София — движущая сила этих событий, не было простым совпадением.

Луиза знала, что София приложила руку, чтобы устроить это. Конечно, знала, но, к несчастью, доказательств не было. Также к несчастью, если бы они и были, вряд ли это могло чем-нибудь помочь. Она была обесчещена и должна выйти за Блейкса.

А что касается Блейкса, он выглядел не очень довольным такой перспективой. Это было совершенно нелепо, ведь ему определенно нравилось целоваться с ней. Луиза не была дурочкой. Она понимала, что значила та выпуклость в его бриджах, которая была определенно обязана своим появлением ее поцелуям.

Это было очевидно даже сейчас.

— Его чувства к вам более чем очевидны, не так ли? — послышался негромкий голос Софии в шумной толпе. — Так очаровательно, ведь правда, что мужчины просто не могут скрыть свое влечение к определенной женщине. Конечно, нынешняя мужская мода очень сильно этому способствует. Иначе как женщина может узнать, что у нее правильный вырез платья или что ее волосы хорошо уложены? Мужчины очень помогают судить о таких вещах, не так ли?

— А что вы здесь делаете, леди Далби? — спросила Луиза, уходя от темы, хоть и не смогла удержаться от того, чтобы быстро скользнуть взглядом по должным и недолжным местам мужских бридж.

Складка Даттона, как всегда, была неподвижна. Теперь, будучи обесчещенной, она могла позволить себе изучить именно эту область при любой возможности, находясь с ним в одной комнате.

Даттон был угнетающе постоянен в отсутствии реакции и поддержании безупречной линии ноги.

Теперь, потеряв былую невинность, она получила право оглядеть музыкальный салон, исследовав не только одеяние Блейксли, но и мистера Грея, который не оставлял своей привычки пялиться на нее при любом удобном случае. И казалось, любую встречу с Луизой он воспринимал именно как такой случай.

Впрочем, официально Джордж Грей находился в комнате, потому что София мило напомнила Хайдам, что он является ее сопровождающим на этом вечере.

Что-то непохоже, но Хайды это приняли.

София же находилась в гостиной по просьбе Молли, которая настаивала на том, что нуждается в женской поддержке в такой сложный час. Сложностью, очевидно, была угроза вторжения Луизы в ее семью.

Амелия оказалась в комнате, потому что здесь была тетя Мэри, заявившая, что, поскольку планировка дома не менялась, она не может бросить без присмотра свою племянницу. Тетя Мэри все еще была сильно навеселе и — о ужас! — намеревалась еще более усугубить положение.

Разумеется, здесь присутствовал Блейкс, равно как и его братья.

Естественно, это принесло Амелии некоторое удовлетворение, так как ей представился случай явить свою добродетель, продемонстрировать обеспокоенность догадками в отношении Луизы и в конечном счете выиграть от сравнения с падшей кузиной. Амелия, как не преминула отметить Луиза, выглядела восхитительно свежо, невинно и особенно девственно.

По пути в музыкальный салон Луиза попыталась бегло взглянуть в зеркало и была шокирована, обнаружив, что она выглядит не так уж свежо, не слишком невинно и не особенно девственно. Ее локоны обвисли и растрепались, рот опух и покраснел, а платье помялось. Единственное, что она могла бы сказать в свою защиту, что ее все же не уложили и что она не проиграла. Хотя никто и не думал ее слушать, а мелочи такого рода не имели значения. Она оставалась девственницей, но, очевидно, этого было уже недостаточно.

Блейксли был прав, но из-за разделявшей их толпы у него не было возможности напомнить об этом. Именно этот момент он выбрал, чтобы приподнять брови в притворном удивлении.

— Кажется, лорд Генри абсолютно доволен таким поворотом событий, — сказала София. — Так оно и должно быть.

Луиза лишь смотрела на нее с немым недоверием.

— Блейксли так хорошо все устроил, — продолжала София, — мне совершенно ясно, что он полностью очарован вами вот уже, по меньшей мере, год, а может, и два. Замечу, что Блейксли — невероятно привлекательный мужчинами у него есть замечательное поместье в Вессексе, так ведь?

— В Эссексе, — поправила Луиза, находясь все еще в размякшем состоянии, которое она принимала за шок.

— Ах, Эссекс, но если я не ошибаюсь, оно приносит двадцать тысяч в год?

Луиза не собиралась опускаться до того, чтобы обсуждать с Софией доходы Блейксли. Само собой, это привычка куртизанки, от которой та не хотела или не могла отказаться, выйдя замуж за Далби.

И все же двадцать три тысячи, а не двадцать, если быть точным.

— Боюсь, он не обсуждал этого со мной, — сказала Луиза, воспользовавшись чистейшей, хотя и весьма уклончивой правдой. — Он так же никогда не проявлял ко мне никаких… чувств.

София тихо засмеялась, привлекая к себе повышенное внимание всех братьев Блейксли, включая Айвстона, которые показывали… какие-то движения… пониже их жилетов.

Оказалось, что быть обесчещенной означает открыть себе доступ к любым наблюдениям и возможность говорить на любые темы. Конечно, София не стала бы говорить с ней так, как сейчас, если бы ее положение в обществе не изменилось радикально.

Луиза могла только догадываться, как Мелверли воспримет подобные новости.

Она надеялась, что это его убьет. Медленно.

— Что вы, дорогая, разумеется, проявлял! — с готовностью отозвалась София, легонько потянув Луизу в сторону. — Как еще должен мужчина из этого города, страны, столетия демонстрировать свое внимание, если не составив вам компанию в погоне за одним из своих знакомых?

Луиза почувствовала, что краснеет. Конечно, так оно и есть. Она подозревала что-то, но только не это. Возможно, оттого, что вывод был слишком неудобным, а она старалась делать все только так, как ей было удобно. А ей было очень удобно использовать помощь Блейксли в определении следующего места, где должен появиться Даттон. Конечно, Луизе совсем не хотелось строить догадок, почему Блейксли поступает именно так.

Потому что она была не дура, потому что она увидела бы правду такой, какая она есть, потому что представления о чести ей были не чужды, а в итоге ей пришлось бы остановиться.

Но поскольку в этом до сих пор не было необходимости, Луиза не утруждала себя размышлениями. Без всяких условностей жизнь более удобна. Следовало бы отдавать себе в этом отчет, раз уж имеешь такую привычку, на что Элинор при каждом удобном случае обращала ее внимание. Чертенок.

— Естественно, в мои дни все было не так, — продолжала София, очевидно, совершенно не беспокоясь, что пустилась в размышления перед столь неблагодарной аудиторией. — Мы более откровенное и более приземленное поколение, более… о, может быть, самое подходящее слово «яростные». Да, более яростные и откровенные, без всяких этих отступлений и «с вашего позволения», которые так обычны сегодня. Что ж, если Блейксли хотел вас, почему бы не…

— Просто не схватить меня и не затащить в лес? — перебила Луиза, оскорбившись за Блейксли и особенно за поколение.

— Ну, — улыбнулась София, — почему бы и нет?

— Потому что он джентльмен!

— Дорогая, этот джентльмен обесчестил вас.

— Нет, леди Далби, это я обесчестила его! Это я целовала его! Страстно и много раз.

Из-за того, что Луиза спорила громче, чем собиралась, хотя, по сути, она не собиралась спорить вообще, все, кто был в гостиной, смотрели лишь на нее. В том числе и Даттон, хотя для чего здесь находился Даттон, она еще не определила.

В последовавшей оглушающей тишине все взоры с почти поэтическим чувством обратились к Блейксли, который, слегка пожав плечами, спокойно сказал:

— Это правда. Она целовала меня. Страстно и много раз.

При этих словах Даттон, казалось, собрался упасть в обморок, чего она совсем не могла понять.

— Молодец, Луиза! — произнесла София, разряжая напряженную атмосферу, нависшую над всеми. — Это прекрасно — видеть, что в наши дни есть кто-то, готовый добиваться того, чего хочет.

Под этим стоило подразумевать, что Луиза хотела Блейкса. Но ведь это абсурдно, так как она хотела Даттона, исключительно его и вопреки всему. Единственным препятствием служил весьма заметный недостаток интереса к ней со стороны Даттона.

— Кто расскажет Мелверли? — спросила Молли, все еще крайне неприязненно глядя на Луизу.

Луиза, к счастью, уже начала приобретать иммунитет.

— О, позвольте мне, — сказала София, выступая вперед.

— Нет, позвольте мне, — сказал Блейксли. — Я думаю, вы достаточно постарались сегодня, леди Далби.

У него было очень необычное выражение лица, не то чтобы раздосадованное, но, пожалуй, подозрительное.

— Разве? — откликнулась София. — Я не заметила, что вообще что-то сделала. Думаю, вы можете доверять этому, лорд Генри.

— А мне казалось, мы уже определили, что леди Луиза полностью ответственна за данное положение дел, — безжалостно сказала Молли.

Луиза совсем не была уверена, что будет рада такой свекрови.

— Я очень ей в этом помогал, — сказал Блейксли с намеком на черный юмор.

В результате его братья засмеялись именно так, как обычно смеются мужчины над чем-то неподобающим, если уж не сказать непристойным. Луиза слышала всю жизнь такой смех от Мелверли. Теперь она смогла его прочувствовать на себе.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — вполголоса произнесла София. — Это наводит на мысль, не устроено ли все лишь ради того, чтобы получить желаемое.

— Простите? — сухо сказала Молли.

— Что это значит? — поинтересовался вслед за ней герцог Хайд.

София деликатно пожала плечами:

— Я уверена, нет таких, кто не заметил, как лорд Генри демонстрирует свое внимание леди Луизе.

— Да уж, это трудно не заметить даже слепому, — констатировал Даттон. — Это слишком очевидно даже для случайного наблюдателя, а здесь случайных и нет.

Все, кто был в комнате, уставились на лорда Даттона. Такие разные, братья лорда Генри взглянули на него с единодушным выражением недружелюбия. Что ж, этого следовало ожидать. Честь брата могла пострадать, если признать, что он одурачен в любви, к чему Даттон, очевидно, пытался свести дело.

Конечно, Луиза не видела этого, она, без сомнения, не заметила этого. Она так хорошо умела не замечать подобные мелкие и неудобные детали, что не заботилась ни о чем. Но подобное замечание, сделанное публично, выставило Блейксли в дурном свете, и она просто не могла этого так оставить, Луиза должна была выйти замуж за него, в конце концов, а ее муж, каков бы он ни был, не мог служить поводом для насмешек. Нужно было спасать репутацию Блейксли, которую как раз сейчас разрушал лорд Даттон. Спасать немедленно.

С этого момента никто не посмеет сказать, что она плохая жена для Блейкса. Этот акт героизма должен заглушить все возможные замечания немедленно.

Луиза посмотрела на Молли.

Молли посмотрела на нее.

— Я, конечно, ничего такого не заметила, — сказала Луиза. — Лорд Генри был не более чем любезен со мной во всех поступках и разговорах. Он был и остаётся истинным джентльменом.

— Что касается меня — нисколько не сомневаюсь, — подытожила речь Луизы Молли.

Что, разумеется, было призвано подчеркнуть то, что Луиза полностью виновата во всем происшествии с поцелуями.

Может быть, это и правда, но не та, которую стоит выставлять напоказ. Такого рода вещи жили своей жизнью, и Луиза была совсем не уверена, что эхо этой ночи перестанет звучать даже тогда, когда ее собственные дочери выйдут в свет. И что она им тогда скажет? Что она вышла замуж за их отца, потому что приперла его к стене в Желтой гостиной и до бесчувствия целовала?

Нет, ни за что.

— Ну, Молли, — успокаивающе сказала София, — матери просто не замечают подобного за своими сыновьями. Но так уж заведено.

Вот уж вряд ли кто-нибудь поверит, что сама София Далби не уделяет особого внимания малейшим деталям в отношении своего сына, графа Далби. Он же мужчина, не так ли? София Далби, как все знали, была кем-то вроде эксперта по части мужчин, хоть и не оправдала надежд Луизы относительно жемчугов. В этом деле Блейкс продвинулся намного дальше.

Луиза предпочла бы закончить все дело, выйдя за другого, пусть не за Даттона, но, в конце концов, вернув свой жемчуг. Конечно, если Блейкс был точен в деталях этого ужасного пари в Белой гостиной — ведь она так и не поняла его сути.

— Это не имеет значения, — сказал Хайд. — Дело сделано. Мелверли следует сообщить обо всем в деталях. Есть только одно решение в данных обстоятельствах, и не важно, что к ним привело. Девушка обесчещена. Они должны пожениться.

— Есть и другой путь, — донесся голос мистера Грея из затененного угла комнаты.

Все обернулись с нескрываемым удивлением. Нужно признать, они совершенно забыли о его присутствии. Какую еще роль мог сыграть в этом спектакле племянник Софии?

— Вам есть что предложить, сэр? — спросил Хайд не без надежды, что его слова могли сойти за оскорбление.

Стоило вспомнить, что семья Блейксли была вовсе не в восторге от подобной женитьбы…

До чего же нелепо! Луиза была дочерью маркиза, не так ли? Даже если этим маркизом оказался Мелверли, это ведь вовсе не ее вина, так ведь?

— Пожалуй, — мягко ответил Грей, чей темный силуэт практически сливался с тенью, и только мерцающий блеск черных глаз выдавал его. Это очень сбивало с толку. — Я хочу ее. И у меня есть причины полагать, что она хочет меня. Я возьму ее. С удовольствием.

И, само собой, все в комнате уставились на Луизу: выражение лиц отразило все чувства от шока до жестокого удовлетворения, которое, разумеется, исходило от Молли.

— Какие причины? — прорычал Блейксли, глядя на нее, а не на Грея.

Да, определенно! Этот вечер обещает стать самым оскорбительным из всех, что ей приходилось переживать.

— Но ведь я тоже джентльмен, — только и сказал Грей, его рот даже не шевельнулся, чтобы обозначить улыбкой шутку.

Дикарь, в самом деле, безосновательно напавший на ее репутацию.

— Дорогая, — сказала София Луизе достаточно громко, хоть и делала вид, что шепчет, — вы определенно женщина редких качеств. Мне даже стыдно признать, но я и не думала, что у вас такие… масштабы.

Если это был не решающий удар, то близко к тому.

— Вы целовали его тоже? — осведомилась София, жизнерадостно улыбаясь — самое жестокое, что она могла сделать.

— Конечно, нет! — резко ответила Луиза, ища глазами союзников.

Но их не было.

— Она целовала вас? — спросила Молли Грея.

Мистер Грей только улыбнулся и продолжал молчать.

Это было уже чересчур. Даже Амелия и тетя Мэри молчали, ведь Амелия не могла раздражать свою будущую свекровь, ставя себя в один ряд с Луизой. И как могла тетя Мэри защищать свою подопечную, если сама спала пьяным сном в уголке козетки?

— Если она еще ранее была обесчещена, я не понимаю, почему Блейкс должен быть крайним? — спросил Джордж Блейксли, с подозрительной заносчивостью глядя на Луизу и щуря свои миндалевидные глаза.

Ей всегда нравился Джордж Блейксли, но на безопасном расстоянии. Он был третьим сыном Хайдов, таким же белокурым, как и все, высокомерным, какими имели обыкновение быть сыновья герцогов, но достаточно милым.

С этой минуты он не казался ей милым.

— Ну, так и есть, — сказала София задумчиво, будто обсуждались заслуги некого оперного сопрано.

— Разве ей здесь место? — вспылила Луиза, указывая на Софию.

— Я хочу, чтобы она была здесь, — сказала Молли. — Полагаю, данная ситуация… в конце концов, потребует свидетелей, не являющихся членами семьи.

Значит ли это, что она намекает на возможность судебных разбирательств?

— Я защищаю ваши интересы, леди Луиза, — учтиво заметила София. — Вы должны учитывать это, даже если имеете что-то против меня.

Подобное заявление совсем нелогично. Хотя ничто не поддавалось логике с тех пор, как она постучалась в дверь Софии сегодня утром. Что за ужасный порыв, рожденный отчаянным желанием добиться Даттона раз и навсегда, решение, принятое так давно и так удивлявшее теперь? Конечно, поведение Даттона в этой комнате ничем не располагало Луизу к нему. Разумеется, подобный порыв мог бы возникнуть еще тогда, два года назад, когда ее охватила внезапная всепоглощающая страсть. Но ведь целуя Блейкса всего несколько минут назад, она так же поддалась слепому побуждению. И посмотрите, к чему это привело.

Да, пожалуй, она слишком импульсивна, чем постоянно вредит себе.

Но изменись она сейчас — делу это не поможет.

— Я хочу ее, — повторил мистер Грей абсолютно ни к чему. Это звучало так, будто она была бифштексом, и, судя по взглядам семьи Хайд, сходство было налицо. — Я не понимаю, почему она должна выходить за лорда Генри из-за простого поцелуя.

— Это было больше, чем простой поцелуй, — сказал Блейксли неизвестно для чего, не принимая во внимание, что репутация Луизы могла пострадать.

— Но если вы не…

— Напротив! Все было! — отрезал Блейксли. — И при том взаимно, даю слово!

— Похоже, придется поверить, — сказал Грей с некоторым оттенком юмора в голосе.

В самом деле, эти американцы такие странные, и их представления о приличиях тоже озадачивают. Видимо, многое в Софии можно объяснить ее американскими, то есть индейскими корнями.

— У нас здесь есть правила, — сказал Блейксли, — правила поведения. Мы целовались, и мы должны пожениться, чтобы не подорвать репутацию дамы.

— Думаю, она может выйти замуж за любого, чтобы сберечь свою репутацию. Рад буду жениться, — сказал мистер Грей. — И меня не придется заставлять, — добавил он, бросив на Блейкса многозначительный взгляд.

Бифштекс.

Блейксли готов был вцепиться в мистера Грея, что очень мило и по-рыцарски с его стороны. В самом деле, Блейксли всегда был более внимателен к ней, чем любой из мужчин, каких она когда-либо знала.

Конечно, это мало о чем говорило.

— Правда, Блейкс, — сказал Роберт Блейксли, — ты должен учесть предложение мистера Грея. Это прекрасный вариант. Более чем.

Роберт Блейксли, второй сын Хайдов, больше известный как Крэнли, всегда немного волновал Луизу. Светло-русый, с глазами льдисто-голубого оттенка — казалось, он так же легко плюнет королю в лицо, как и поклонится. У него был такой же задиристый вид, как и у его матери, — совершенно американский вид, как она теперь понимала, что совершенно не привлекало. Возможно, это было связано со все более близким знакомством с Молли и не имело непосредственного отношения к Крэнли. Она, ясное дело, не была склонна разбираться в этой проблеме. Создавалось впечатление, что братья Блейксли и без того готовы покончить с ней.

— Нет, — сказал Блейкс, пристально посмотрев на Луизу, как будто в ней кроется причина беспорядка.

Что на самом деле так и есть. Но к разговору это отношения не имеет.

— До чего же неожиданный и странный поворот, — довольно игриво сказала София. — Возможно, это стоит обсудить. Так ужасно видеть, когда кого-то насильно выдают замуж. Поэтому я вынуждена согласиться с Джорджем. Он абсолютно прав — женщина должна выбирать. Это, как ни странно, совершенно нормально в Америке — и особенно среди ирокезов. Что, собственно, Джордж и принял во внимание в данный момент. И кто же может винить его за это? Леди Луиза — достаточно видная женщина, и любому мужчине доставило бы удовольствие… простите за такое выражение… доставило бы удовольствие получить ее. Так ведь, Джордж?

— Да, — ответил Джордж без тени смущения.

Очень своеобразно.

И все же необычайно привлекательно.

Возможно, есть что-то особенное в культуре этих американских индейцев, такое, что заслуживает более пристального внимания.

— Но если уж говорить об этом, и если это были только один-два поцелуя, и если лорд Генри и леди Луиза точно не имели никаких связей до сегодняшнего вечера, может быть, будет разумно обратить внимание на… другие варианты? То есть на других мужчин, — сказала София самым рассудительным тоном.

Хотя что это за рассудительность? Обсуждать другие варианты? Прямо сейчас? Это вовсе не уместно.

С другой стороны, целоваться с Блейксли и быть пойманной вместе с ним в гардеробной, тоже совсем не уместно.

Но разве сейчас имеет значение, что твердыня рассудительности пала?

Луиза посмотрела на Софию более пристально, чем делала это до сих пор, с несколько раздражающим любопытством. И была удивлена, встретив в ответ подбадривающий взгляд Софии.

Вопреки обычаю Луиза предпочла попридержать язык.

— Как я сказал, — настаивал Блейкс, — это было больше, чем один-два поцелуя, и я не остался безразличен.

— Но вы не были зачинателем, — нежно сказала София. — Конечно, вы заслуживаете некоторого снисхождения, лорд Генри. Это ведь не ваша вина, не так ли? Разве вы должны расплачиваться? Это было бы нечестно в любом случае.

— Послушайся ее, Блейкс, — сказал Джошуа Блейксли, который был младше на год или два. — Это отчасти так. И не забывай, что ты наполовину американец. Это могло бы быть нашим преимуществом при правильном использовании.

— Джошуа, — резко сказал герцог Хайд, — попридержи язык! Это не к месту.

Однако следует заметить, он не предложил Софии держать свои мысли при себе. О, напротив, поудобнее устроившись на стуле, скрестив ладно обтянутые бриджами ноги, он не без удовольствия произнес:

— Простите, что перебил, леди Далби. Так вы говорили?..

Как мило. Как прекрасно быть востребованной.

— Разумеется, никто в этой комнате и не думает принижать вашу мужественность, лорд Генри, — сказала София.

Луизе показалось, что она заметила, как лорд Даттон слегка дернулся, но она не была уверена и не собиралась думать об этом. Первый раз за два года Луизу совершенно не волновало то, что делал лорд Даттон и чего он не делал. Если уж на то пошло, хоть какое-то утешение.

— В интересах честной игры я сочла благоразумным заявить, что почти уверена — есть другие варианты, — сказала София. — Есть мужчины, которых пока не упомянули.

Луиза взглянула на Амелию, которая расположилось на другом конце того же маленького диванчика, что и похрапывающая тетя Мэри. Амелия сидела, неестественно выпрямившись, едва сдерживая дрожь. Луиза хорошо знала это чувство. Они обменялись тревожными взглядами и, как мудрые женщины, понимающие, у кого все козыри, предпочли сохранить молчание. София Далби была способна на все, кроме глупости.

— Это абсурд, — сказал Блейксли, расхаживая по комнате, как тигр в клетке. — Я намерен жениться на ней. Она обесчещена, и я в ответе за это.

— Как благородно с вашей стороны, — протянула София, — и как это похоже на вас, лорд Генри. Я не помню, чтобы вы когда-то вели себя иначе. Но давайте не будем пренебрегать и леди Луизой…

— Я и не собираюсь! — рявкнул Блейксли.

— Я имею в виду, — миролюбиво заметила София, невозмутимо улыбаясь, — не учесть ли нам то, что было бы лучше для самой леди Луизы? То есть, чтобы она вышла за мужчину, который и в самом деле хочет ее и который выразил желание жениться на ней еще до этого печального события? А такой найдется.

— Кто бы это мог быть? — спросил лорд Даттон, вклиниваясь в дискуссию, предметом которой, по существу, не являлся.

Подобный вопрос можно было принять за оскорбительный выпад, и в первый раз Луиза осознала это. Оказывается, лорд Даттон умел быть оскорбительно груб.

— Вы хотите сказать — кроме меня? — угрожающе произнес мистер Грей, что странно отразилось на лорде Даттоне.

Было очевидно, хотя Луиза даже не могла подумать о чем-то подобном, что лорд Даттон почти нервничал. И, правда, казалось, Даттон не мог прямо взглянуть в лицо мистеру Грею.

Однако Луиза не могла винить Даттона за это. Мистер Грей, одетый по английской моде, тем не менее, наводил на мысли о дикой и необузданной непредсказуемости.

— Разумеется, кроме вас, дорогой, — ответила София за Даттона, так как, похоже, он сам не был расположен отвечать. — Мы все уверены в ваших чувствах и в ваших намерениях относительно прекрасной леди Луизы. При этом нужно признать, что у вас отличный вкус.

София с пониманием и с какой-то гордостью улыбнулась своему племяннику. Так было принято у них в семье, и это нравилось Луизе больше, чем то, что она наблюдала у Блейксли в Хайд-Хаусе. Она так высоко оценила это, что не преминула взять на заметку.

Случается и похуже, чем выйти за индейца, к тому же — родственника графа. На какие только глупости не способны девушки!

Она не отдавала себе отчета, почему ее взгляд при этой мысли вернулся к Даттону, но, тем не менее, это было так.

— Продолжайте, — сказала Молли. — Вы полагаете, есть еще кто-то, кто сделал бы ей предложение, спасая от публичного позора?

— Ну, я думаю, не секрет, — пожав плечами, сказала София, — что в определенных обстоятельствах, когда имя женщины у всех на устах, это ей даже на пользу. Я думаю, данный случай только подтверждает правило, судя по тому, что у леди так много предложений. Вы все еще не отказываетесь, лорд Генри?

— Разумеется, — бросил он, — и это вам не общественный аукцион, леди Далби. Я единственный, кто обесчестил ее. И я тот единственный, кто женится на ней.

— Думаю, это решать Луизе, — сказала София, — обесчестили вы ее или нет! Не так ли, леди Луиза?

Было трудно прочесть, что хотела сказать взглядом София в этот момент, но Луиза была уверена в одном: это и есть тот самый взгляд, который придал ей новую силу. У нее никогда в жизни не было даже малой толики этой силы. Она потерпела провал в охоте за Даттоном в течение двух долгих лет и только сейчас почувствовала уверенность в себе. А теперь ее готовы отдать, связав по рукам и ногам, заткнув рот, в руки Блейксли, не такие уж и желанные.

Ну а может быть, и нет.

Конечно, принимая во внимание факт ее падения, вряд ли что-то могло ранить больше.

— Разумеется, — сказала она, вторя Блейксу. — Не вижу причины не рассмотреть мои варианты. Кого вы имеете в виду, леди Далби? — вежливо осведомилась она.

— Оставьте это, Луиза! — завопил Блейкс.

Волнения за музыкальным залом уменьшились, и толпа затихла, прислушиваясь. О, ну что ж. Она уже была опозорена. Сколько еще зла могло это принести?

— Блейкс! Лучше опомнись! — сквозь стиснутые зубы сказала Молли.

— Конечно, мы могли бы обсудить это приватно. Но из чувства справедливости мне хочется, чтобы джентльмены, присутствующие здесь и проявляющие интерес к этому вопросу, получили возможность бороться за вашу руку, — спокойно сказала София, и в этот момент всякому стало очевидно, как ей удавалось вести к успеху бесчисленные переговоры со многими сторонами.

Женщина трезво мыслит, идет вперед и не проявляет излишней сентиментальности. Луиза откровенно восхищалась ею.

— Благодарю вас, — несколько высокопарно произнес мистер Грей.

Блейкс фыркнул, воздержавшись от грубого замечания, и гордо проследовал в ту часть комнаты, где была Луиза, став за ее стулом. Очевидно, это должно было восприниматься как угроза. Если бы Луиза была пугливой, она бы непременно запаниковала. Но это было не в ее характере. София осталась абсолютно спокойна, что придало храбрости и Луизе. Она гордо выпрямила спину, втайне подумав, что это открывает Блейксу прекрасный вид на прикрытые корсажем очертания, и ждала. Она была вознаграждена, услышав, как Блейкс тихо вздохнул и чуть отошел назад.

Луиза постаралась сдержать усмешку. Не то чтобы ей это удалось.

— Маркиз Пенрит, очевидно, — сказала София, поправляя сережку.

— Очевидно? — выпалил Блейксли. — Она едва знакома с ним!

— Да, — очаровательно просто откликнулась София. — Так мило, когда мужчина четко знает, чего хочет, и так непреклонно добивается цели. Лорд Пенрит встретился с Луизой не ранее чем сегодня, но уже совершенно определился в отношении ее. Я полагаю, он надеялся на более долгий период знакомства, но, поскольку он, прежде всего, мужчина, не думаю, что столь малая заминка заставит его отказаться от борьбы за руку леди Луизы.

— И он признался во всем этом вам? Сегодня? — настаивал Блейкс, явно не веря.

Неужели она способна так скоро очаровать и захватить любого? Проклятие.

— Сама я не отважилась бы спросить, — призналась София, — но все так и есть. Пенрит сам готов это подтвердить. Можно даже сказать, с радостью подтвердить. Вы удивлены, лорд Генри? Это весьма… неожиданно.

— Чертовски неожиданно, — пробормотал Даттон и плюхнулся в кресло.

Это было довольно изящное кресло некрупных размеров, совсем не подходящее для него. Луиза позлорадствовала.

— Прошу прощения, милорд? — переспросила София.

— Ничего, — пробормотал Даттон приглушенным голосом.

— Здесь что-то не так. Вы договорились с Пенритом, — сказал Блейкс, пристально глядя на Софию.

Она спокойно выдержала его взгляд.

— Я? Какое невероятное предположение, лорд Генри, — невинно откликнулась София, удивленно приподняв соболиные брови. Этого не могло быть; все, что угодно, но выглядеть невинно было совсем не в ее духе. — Если вам интересно, в чем причина, то она прямо перед вами. Только не говорите, что вы никогда не замечали, как прекрасна и необычна леди Луиза. Лорду Пенриту тоже не составило труда осознать ее неотразимость.

Луиза почувствовала внезапный прилив удовольствия. Она не расположена была верить ни одному слову, но все же это такие прекрасные слова. Время от времени полезно искупаться в лести. Она чувствовала себя лучше, чем когда-либо за все эти годы.

— Что именно вы сказали Пенриту? — спросил Блейксли, покинув Луизу и оказавшись перед Софией, которая расположилась по соседству с Даттоном.

— Что за подозрения, лорд Генри? — протянула София, улыбаясь с наигранным кокетством. — Можно подумать, вы прирожденный интриган, но это ведь не так, не правда ли?

При этих словах Блейкс сердито, но сдержанно посмотрел на Софию и раздраженно вздернул подбородок. Именно такое выражение Луизе уже приходилось видеть на его лице. Оно указывало на затаенную тревогу, а значит, София попала в цель.

— Я всего лишь указала на очевидное, — продолжала София, — а именно: репутации человека хорошо воспитанного и благородного только на пользу сердечная привязанность к леди Луизе. Думаю, так. Или вы не согласны?

— Не согласен, — резко, ответил Блейкс, быстро взглянув на Даттона.

Даттон сразу отвел взгляд и уставился в пол. Луиза до сих пор недоумевала, почему Даттон находился в этой комнате. Он ведь таки не проявил своей заинтересованности в этом… торге. Или все-таки он решится поучаствовать в нем?

От этой мысли у нее пошли мурашки по коже. Странно, но ее не столь уж волновало, что он мог бы сказать, да и стал бы высказываться вообще. Луиза смотрела на него со своего места, пытаясь разглядеть в нем какие-то признаки того, что называется переломом. Он, как всегда, оставался равнодушен.

Ничего не поделаешь.

Может, кто-то, кроме него, все же питает к ней достаточно сильный, так сказать, брачный интерес?

— Рада слышать, — бодро сказала София, обращаясь, минуя Блейксли, к герцогу и герцогине Хайд. — Но прежде чем мы продолжим эту дискуссию, думаю, я должна упомянуть герцога Эденхема.

Амелия чуть не задохнулась.

Все взгляды тут же устремились на Амелию, которая ловко сделала вид, что закашлялась и не может отдышаться. Но ее глаза все выдали, из их голубых глубин поднимался упрек в предательстве.

На самом-то деле Луиза ничего не предпринимала в смысле… сближения с герцогом Эденхемом. И даже не разговаривала с ним.

А что, если бы и разговаривала?

Хорошая идея, между прочим.

— Вот как? — сказала Молли, мрачно поглядывая на Луизу из-за плеча Софии. — Что с Эденхемом? Не хотите ли вы сказать, что он тоже как-то связан с этой девушкой? Не подозревала, что она так много успела.

Судя по ее тону, это было вовсе не лестное замечание.

— О, он пока не представлен ей, — жизнерадостно ответила София. — Или я ошибаюсь? Вас представили герцогу Эденхему, леди Луиза?

— Нет, что-то не припомню, — сказала Луиза, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно.

Кажется, у нее получилось.

— По герцогу в день, не так ли? — пробормотал Даттон, не обращаясь ни к кому в частности.

— Ну, если на то пошло, я тоже познакомился с Луизой, и она мне понравилась, — сказал Айвстон, что явило образец хороших манер.

Луиза могла бы поцеловать его за это, целомудренно и в пределах дозволенного, естественно. Она не намеревалась никого целовать, если бы вновь смогла поцеловать Блейкса. Даже Даттон больше не привлекал ее, былые чувства к нему казались теперь, как ни странно, просто помрачением рассудка. В лучшем случае.

— Вы не герцог, — сказал Даттон, что даже для него было слишком грубо.

— И с радостью еще повременю, — заметил Айвстон, очень нежно поклонившись своему отцу в знак уважения.

Разве Айвстон — не лучший из мужчин? Ах, почему Блейкс так не похож на него?

Тут Луиза услышала, как Амелия громко вздохнула. Она обернулась посмотреть, что это значит, и была одарена раздраженным взглядом и презрительным кивком Амелии.

Еще не будучи знакомой с Эденхемом, как бы опасен он ни был, Амелия уже рассматривала его как собственность, которую надо либо принять, либо отвергнуть.

Свадебный аукцион стоило отложить до лучших времен.

А может быть, лучшие времена уже наступили? Признаться, Луиза не могла и мечтать о таком интересе к себе, если бы… если бы не сегодняшний визит к Софии.

А может быть, Блейкс был прав? Может быть, все подстроила София, а ее достоинства тут ни при чем?

Лучшие времена сразу как-то поблекли.

— Как я и говорила, — продолжала София, — мы с герцогом Эденхемом так мило поболтали до ужина, и имя леди Луизы упоминалось не раз. У меня сложилось впечатление, что он пришел не только на празднование дня рождения лорда Айвстона, но и для того, чтобы наконец воспользоваться случаем и познакомиться с ней. Он очень дальновиден и стремится к новому браку. Нужно ли говорить, что в определенной степени это надо принимать во внимание? Может быть, ему стоит поприсутствовать?

Луиза ничего не могла поделать с собой. Она прихорашивалась — незначительно, но прихорашивалась. Эденхем, со всей его устрашающей репутацией Синей Бороды, был очень красивым мужчиной. А его поместье должно быть в прекрасном состоянии, не требующем никаких значительных обновлений как минимум еще лет десять. Это, естественно, нужно учитывать, ведь постоянно вкладывать хороший доход обратно в поместье было все равно что не иметь денег вообще.

Блейкс, который продолжал перемещаться по комнате, как акула в аквариуме, положил руку, очень тяжелую руку, ей на плечо и сказал:

— В этом нет нужды. Все это очень интересно, леди Далби, даже занимательно, но я с самого начала сказал, что женюсь на Луизе. Я и никто другой.

— Ну, правда, Блейкс, — умоляла Молли, чудо, что она еще не упала перед ним на колени, — ведь есть интересы других сторон! Хоть так и не полагается делать, но ведь то в обычных случаях, а этот вряд ли можно назвать обычным. Эта женщина, — тут она пронзила Луизу язвительным взглядом, а тетя Мэри громко всхрапнула, — эта женщина все подстроила, она своими поцелуями скомпрометировала тебя, а не ты ее, и, Блейкс — закончила она, пытаясь выдавить из себя слезу, — я так надеюсь на хорошую партию для тебя.

Что было, без сомнения, кульминацией вечера.

Даттон выбрал этот момент, чтобы насмешливо фыркнуть.

И тут Блейкс, стоя сзади, приподнял подбородок Луизы. Она посмотрела на него снизу вверх. Пробормотав что-то вроде извинения, он наклонился очень быстро и нежно поцеловал ее. Крепко. В губы.

Прямо в губы.

Она даже почувствовала легкое касание его языка на своих дрожащих губах.

Он целовал ее. Гораздо более основательно, чем требовалось, беззвучно, и через несколько мгновений она почти забыла, где находится, и приятно расслабилась, отвечая ему.

Это было чудесно и вместе с тем — по-другому. Его рука достаточно крепко придерживала ее подбородок, а другая — гладила ее по щеке, так что Луиза была практически захвачена, и Блейкс был полностью в ответе за все это действо, которое она назвала бы поцелуем в музыкальном зале, и не оставалось никакой возможности ни для кого в комнате сказать, что это она втянула во что-то Блейкса.

Самый-самый необычный поцелуй в самых-самых необычных обстоятельствах — вот как все это можно назвать.

Когда Блейкс наконец оторвал свои губы, он продолжал держать ее лицо в своих руках, глядя на нее сверху вниз невероятно нежным взглядом. Она поймала себя на том, что улыбается ему, безотчетно, не понимая причины, что Блейкс только что публично нанес сокрушительный удар по ее чести и тем самым спас ее репутацию.

В этом был весь Блейкс.

Это было его натурой и казалось так прекрасно, что Луиза взяла его руку со своей щеки и поцеловала ладонь с такой нежностью, какой никто из присутствующих не ожидал.

Комната затихла, звуки замерли, что полностью соответствовало моменту.

Раздался вздох. Это Амелия.

Всхрапнула тетя Мэри.

А Луиза усмехнулась, всматриваясь в любимое ироничное лицо Блейксли.

— Вот и все, — сказал Блейкс, выпрямляясь, чтобы видеть всю комнату, — я поцеловал ее без всякой провокации, не считая очевидно провоцирующего очарования Луизы. Полагаю, теперь ясно, что я вполне способен скомпрометировать девушку и без чьей-либо помощи.

Блейкс жизнерадостно подмигнул ей.

— Теперь ты вынужден жениться на ней, — хмуро сказала Молли.

— Да, я так и сделаю, — ответил Блейкс, глядя через комнату туда, где стоял мистер Грей.

Мистер Грей кивнул, и скрестил руки на груди, чем продемонстрировал признание поражения.

И это стало кульминацией вечера.

Так бы оно и продолжалось, если бы не Даттон. Спроси его, как он сумел не заметить ее отчаянной погони по гостиным Лондона и двух званых вечеров в загородных домах, он бы не ответил. Но сейчас Даттон не мог не высказаться:

— Поймите, это все только ради того, чтобы вернуть жемчуг Мелверли. Сегодня было заключено пари. Оно есть в книге в Белой гостиной. Для того чтобы жемчуг вернулся к Луизе, герцог Кэлборн должен убедиться в том, что она предпочтет Блейксли. Вот и все.

— Абсурд, — сказал Хайд. Он был генералом во время восстания в американских колониях, поэтому умел высказываться очень емко. Да, кратко, но при этом решительно и невероятно авторитетно даже для герцога. — Ни одна девушка не позволит обесчестить себя из-за пари, пусть даже ради жемчуга.

— Проверьте книгу! — воскликнул Даттон. — Спросите у сына, так ли это!

Сыновья Хайда смотрели на своего брата и на нее, явно недоумевая, кому же и чему верить. Луиза тоже не удержалась и посмотрела на Блейксли, желая увидеть его реакцию, проверить, был ли он заинтересован, взбешен или смущен. Она бы убила его, если бы он был смущен, ведь это могло повредить ей и возможной свадьбе. А они собирались пожениться, что бы ни заявлял Даттон. Луиза была обесчещена. Блейксли обесчестил ее. И ей нравилось целоваться с ним.

Только и всего.

— Но, дорогой, — обратилась София к Даттону, явно забавляясь, причем за его же счет; это заставило Луизу успокоиться и отбросить пугающие мысли, — Кэлборна нет в этой комнате, как не было его и в Желтой гостиной. По вашему собственному описанию этого пари, Кэлборн должен присутствовать, чтобы разрешить спор. А его нет. Отсюда следует, что это восхитительный пожар двух, в конце концов, встретившихся сердец, результат чистого желания и ничего больше. Чем бы ни окончился спор в отношении жемчугов Мелверли — это совершенно другая ситуация, не имеющая ничего общего с данной.

— Нет! — настаивал Даттон, откидывая волосы назад одной рукой — жест, который Луиза раньше считала удалым. — Нет, все это из-за жемчуга. Спросите Блейксли.

Но тут мистер Грей, до поры остававшийся незамеченным в своем укромном углу, бесшумной тенью пересек гостиную. Никто, особенно сам Даттон, не успел осознать, как это произошло. Мистер Грей ударил лорда Даттона прямо в челюсть и затем еще раз прямо в глаз.

Лорд Даттон упал, успев только охнуть.

Мистер Грей повернулся к Луизе, стоявшей рядом с Блейксом, который по-собственнически обвил ее руками, и сказал:

— Мой свадебный подарок.

Вот это и оказалось настоящей кульминацией вечера.

В самом деле.

Единственное, за чем стало дело, не считая надвигающейся свадьбы, — это сообщить обо всем Мелверли.

Казалось, каждый страстно жаждал сделать это. Каждый, кроме Луизы.

Она не любила иметь дело с отцом ни по какому поводу и случаю. Данный повод — ее скоропостижная свадьба с Блейксли — тоже был не из тех, которые вызывали хоть какое-то желание с ее стороны.

София, естественно, придерживалась прямо противоположного мнения. Она почти настаивала на своем присутствии, хотя для этого не было никакого формального повода. Странно, но именно поэтому Луиза считала, что не вправе ей отказать. Именно София стояла за всеми событиями, и потому Луиза решительно не могла взять на себя ответственность за ее отстранение.

Она должна выйти за Блейксли.

Глядя на него теперь, на блеск его волос в свете свечей музыкального салона, на его умный взгляд, она не могла окончательно поверить в это. Более того, она не могла поверить, что совсем не огорчается. Строго говоря, не было ни капли сожалений.

Она бы так хотела снова остаться с ним наедине и ответить ему на тот поцелуй, который он отвоевал у нее на глазах у матери. Она бы отблагодарила его. Луиза не знала точно, как женщины берут верх над мужчинами, используя для этого свое тело, но она знала, у кого уточнить.

Луиза перевела взгляд на Софию, тихо разговаривавшую с Молли и будто обсуждавшую вступление Луизы в семью Хайд.

Но это вряд ли.

Посмотрев на Блейкса, беседовавшего с отцом и братьями, которые, судя по их виду, вовсе не были раздосадованы его внезапным вступлением в брак, она тут же забыла о Молли. Луиза была уверена, что Блейкс все уладит.

— Кажется, ты довольна, — мягко сказала Амелия.

Они сидели на маленьких стульях за арфой. Мэри крепко спала на маленьком диванчике, почти полностью растянувшись на нем; никто не счел необходимым будить ее, потому что ситуация разрешилась — причем вполне удачно — и без нее.

— Признаюсь, я весьма удивлена.

— Скандалом?

— Нет, — сказала Амелия с коротким смешком, — я и так знаю, что скандалом тебя не испугаешь. Из-за Даттона, конечно. Непохоже, что твое сердце разбилось, а ведь казалось, что ты его так любишь. Ты говорила, что тебе никто, кроме него, не нужен.

— Да, я говорила так… и чувствовала так, — сказала Луиза, не сводя глаз с Блейксли.

Мистер Грей, единственный, кто поспешил помочь Даттону подняться, поклонился и вышел, сопровождая его. Вполне возможно, что мистер Грей взял на себя роль некой охраны от будущих нападок со стороны лорда Даттона. Похоже, Даттон требовал проявления особого внимания.

Куда делась эта уверенность Луизы в чувствах к Даттону? Такая твердая уверенность. Два года она никого больше не хотела, ни о ком больше не думала… и все же она поцеловала Блейкса, и с этим поцелуем, с первым прикосновением его губ она полностью забыла о Даттоне.

Разве такое случается? Может, она распутна?

Всю жизнь подобное происходило на ее глазах. С таким отцом, как Мелверли, иначе быть не могло. Хорошенькое личико, пухлые запястья, зрелый… ну, можно перечислить еще много разнообразных женских достоинств, которые могли, могут и еще долго будут затаскивать ее отца в чью-то постель. Она считала его мелочным и легкомысленным, ведомым страстью там, где необходим разум. И вот теперь, когда поцелуй Блейксли еще горел на ее губах, она бросила Даттона без особых переживаний и буквально прыгнула в постель к Блейксли.

Возможно, она и была распутницей.

Знает ли об этом Блейкс?

А если нет, расскажет ли она ему?

— Что касается меня, я рада, что ты, наконец, разглядела, какой он на самом деле, — продолжала Амелия, заставляя Луизу тут же оставить размышления о своем ужасном распутстве. — Даттон — распутник, Луиза, и никогда не был достоин тебя.

Но быть может, именно это и влекло к нему — распутницу к распутнику?

Как бы еще назвать женщину? Распутница? Сладострастница? Развратница?

— Скорее всего, так и есть, — машинально отозвалась Луиза, изучая этих таких разных братьев Хайд. Есть ли среди них кто-нибудь привлекательнее Блейкса? Не будет ли она изменять ему с его же братьями?

Из-за того, что Луиза настолько была занята собой и своими чувствами, вдруг обнаружилось неприятное открытие, что до сегодняшнего дня она не думала об изменах лишь потому, что не могла даже представить, что кто-нибудь захочет… ну, захочет ее таким образом.

Но сегодня произошло разоблачение. Сегодня ей подумалось, что, возможно, найдутся мужчины, способные возжелать ее самым плотским образом, и что она свободно сможет выбирать из множества мужчин.

Не считая размышления о себе, как о распутнице, это оказалось самой необыкновенной идеей, которая когда-либо приходила Луизе в голову.

Может быть, она… соблазнительна?

События сегодняшнего вечера настоятельно наталкивали на эту мысль.

Быть соблазнительной — вполне приемлемо. Быть распутной — вряд ли.

Другой вопрос — можно ли не быть и тем и другим одновременно? За месяцы пребывания в обществе она определенно не встречала таких примеров. Стоило только оглянуться на Софию Далби, чтобы доказать очевидный факт: женщины, которые соблазняют мужчин, в конечном счете весьма распутны.

Можно ли этому как-то помочь?

Конечно, София не в силах была ответить на ее вопрос, будучи соблазняющей и распутной… К несчастью, больше спросить не у кого. Луиза прикинула, что могла бы поговорить с Амелией, которая сейчас непринужденно болтала о том, как удивил ее этот вечер, неотрывно глядя на лорда Айвстона в томном очаровании. Амелия, к ее чести, никогда не теряла времени даром в непрерывной погоне за герцогом, готовым вести ее под венец. Луиза могла только уважать женщину, настолько сосредоточенную на достижении определенной цели. Хотя Амелия столь же невинна, как и она, ну или, допустим, как и она была час тому назад; все же, обладая умом и развитой интуицией, она могла бы как-то рассудить, можно ли избежать распутства.

Луиза ничего не потеряла бы, обратившись к Амелии, а та должна была знать больше, чем София, о том, как сдержать такого рода аппетит. Хотя, будь Луиза замужней женщиной, не пришлось бы так сильно воздерживаться. Все, что ей нужно было сделать, — это держать свои страсти в границах брачного ложа.

Насколько это могло оказаться трудным?

Не имеет значения, что общество просто переполнено не справившимися с этой задачей. Она была абсолютно уверена в себе, так как обладала отчаянным характером. И не важно, что Мелверли ее отец. Все будет вопреки ему.

О Боже, чем больше она думала об этом, тем более безнадежным все казалось.

Что, если, Боже упаси, Блейкс не будет удовлетворять ее? Что, если ее похоть окажется ненасытной, как это случилось с Мелверли?

— Луиза! — позвала ее Амелия, теребя за руку.

— Да? — откликнулась Луиза, отрывая взгляд от Блейкса, который, как она вдруг поняла, тоже смотрел на нее.

Кто знает, о чем он думал? Вдруг он смог прочесть эти мысли о распутстве по ее лицу? Самое печальное, что она думала о распутстве, а заодно и о том, как спастись от него. Безнадежный случай.

— Это правда тебя не волнует? Я имею в виду, ты сможешь отказаться от Даттона? Твои планы, все твои надежды, что вы вдвоем… — остановилась Амелия, и на щеках у нее стал пробиваться румянец. — Что это было? — сказала она, оставив, наконец, Даттона в покое.

Луиза, конечно, знала, о чем спрашивала Амелия, хотя и не понимала, как ей объяснить, что это было. Ей не хотелось показаться распутной женщиной, к чему все явно склонялось.

— Ты совсем не возражала? — спросила Амелия.

Тут Луиза перевела свой взгляд, который был устремлен на Блейкса к Амелии.

— А что, было похоже, что я возражала?

Возможно, в этом крылась некая помощь. Возможно, она вовсе не распутна. Луиза почувствовала, что в который раз вглядывается в Блейксли и взгляд ее снова и снова возвращается к нему, что, несомненно, уже становится своеобразной привычкой, с которой нужно совладать. Может быть, как-нибудь после свадьбы. Может быть, тогда все это сгладится.

Может быть, может быть, может быть…

Ничто в жизни не безнадежно, если прилагать усилия, чтобы осуществить все эти «возможно».

— Нет, — сказала Амелия, и взгляд ее стал подозрительно мягким и влажным, — ты выглядела так, будто… будто… Тебя это очень преобразило. В самом деле, ты такой не была, пока он не поцеловал тебя. Я не думала, что такое могло случиться, а ты? Ты чувствуешь себя по-другому?

Да, поскольку это случилось, Луиза чувствовала себя по-другому. Она чувствовала себя развратницей. Теперь она была такой же, как и все.

— Ей это совсем не навредило, — тихо сказал Айвстон.

— Я бы сказал, она даже похорошела, — подтвердил Крэнли.

— Постарайтесь замолчать, — ответил Блейкс. — Мне не очень хочется, чтобы вы обсуждали мою будущую жену.

— Я же твой брат, — возразил Крэнли.

— Вот именно, — сказал Блейксли. — Братья — не самые подходящие люди для обсуждения женщин, на которых собираются жениться.

— Зато всех прочих обсуждать не возбраняется, — подытожил Джордж.

— Возможно, — сказал Блейкс. — Но гораздо лучше не обсуждать женщин вообще.

— Что может быть лучше, чем оставить разговоры и просто обесчестить их поцелуями и жениться? — вставил Крэнли. — Все ясно!

По всей вероятности, его братьев невозможно было заставить не разговаривать о Луизе по крайней мере ближайший месяц. И похоже, их невозможно заставить не разговаривать с Луизой ближайшие две декады. В этот момент Блейкс осознал, что, показав братьям свою любовь к Луизе и радость от того, что он доведет ее к алтарю, он дал им пищу для разговоров до конца своих дней. Вряд ли это его порадовало, так как он предпочитал, чтобы частная жизнь оставалась таковой, а братья почаще помалкивали. Особенно — по поводу женщин. И определенно — по поводу его женщины.

Тем более его невесты.

Он не совсем понимал, как это произошло; что заставило Луизу столь охотно последовать за ним в Желтую гостиную (ведь это так легко было предотвратить!), а затем целовать его, как заядлая распутница, которую совсем нелегко остановить. Ему пришлось даже защищаться.

Блейкс предпочитал думать, что начал защищаться вовремя, давая ей предупредительный сигнал, желая уберечь Луизу от бесчестья. Но он не хвастался этим.

Он хотел ее, хотел долгие месяцы, которые уже не мог сосчитать. Обнаружить, что она тоже хотела его, хотя бы чисто физически, было несказанным счастьем, которого он до беспамятства желал. То, что она так явно хотела его физически, было лучшим вариантом, какой он только мог себе представить.

Блейксли нисколько не сомневался в том, что из Луизы получится очень страстная жена. Ее страстность во всех начинаниях была только к лучшему. Это было одной из чар, тем, что он всегда считал занимательным и даже интригующим — безрассудством в поступках. Как много знакомых ему женщин оказывались слишком предусмотрительными и правильными во всех отношениях! Взять, например, кузину Луизы Амелию — все так предсказуемо и так скучно.

Луиза не была скучной никогда.

Едва достигнув совершеннолетия, Блейксли обнаружил, что скука может стать слишком частым компаньоном и, упрочившись однажды в своих правах, очень неохотно покидает выбранную жертву. Совершенно точно было одно (хотя он уже о многом мог судить, думая об их будущем браке) — Луиза ему никогда не наскучит.

Никакого сомнения, что она будет его воодушевлять.

Точно так же, как воодушевляет его и сейчас.

Джошуа засмеялся, взглянув на слишком очевидно натянувшуюся ткань на древе жизни Блейксли, и разговор продолжился.

— Тебе придется его куда-нибудь скоро посадить, — сказал Джошуа.

— Проваливай обратно в Париж, Джош, — сказал Блейкс. — Ты слишком непристоен для Лондона.

— Поехали со мной, и мы будем сажать деревья вместе. Для этого в Париже очень плодородная почва, — сказал Джош, все еще посмеиваясь.

Блейкс повернулся спиной к братьям, которые теперь тихо посмеивались, и сказал отцу:

— Я уверен, болтовня утихнет за едой. Не вернуться ли нам к ужину?

Ужин был сокращен, горячие блюда остыли, чему никто не придал значения, зато сплетни подавались с пылу с жару. Еда могла подождать, а такое событие случалось раз в сезон в лучшем случае. То, что дважды за неделю две девушки из хороших семей были обесчещены в гардеробной Хайд-Хауса, было чем-то сверхъестественным в обычном понимании, и хотя оба события были абсолютно противоположны по существу, это, разумеется, никого не волновало.

Как и ожидалось, люди продолжали выходить из-за стола и исчезать в гардеробной, достаточно большой комнате, как и полагалось, но все-таки всего лишь гардеробной.

Хайды сочли необходимым поставить крепкого лакея на входе в гардеробную комнату из Желтой гостиной. Когда этого оказалось недостаточно, герцог приказал дворецкому назначить другого, побольше, на входе из спальни в гардеробную.

Да, вот до чего дошло.

Если бы и этого оказалось мало, оставалась только назначить плату за вход, хотя Хайды вряд ли обрадовались бы такой идее. С другой стороны, Молли в такой ситуации могла бы прийти к мысли, что если возможность получить выгоду появлялась сама собой, только дурак ею не воспользуется.

Вот что так нравилось Софии в Молли. Она не удержалась от соблазна предположить, что все дело в их американском воспитании, но тут же отбросила эту мысль как невероятную, так как они просто не могли получить одинакового воспитания.

София обвела внимательным взглядом стол, демонстрируя полное удовлетворение, что, как она знала, ужасно бесило Уэстлина, а ее заставляло улыбаться еще шире. Действительно, все так хорошо шло, что даже Уэстлин, попавшийся ей на глаза, казался душкой.

— Если девушка выйдет замуж сразу же, как только будет дано разрешение, то, кажется, я буду ей не нужен, — сказал Эденхем.

— Не говорите так, ваша светлость, — сказала София, попивая свое вино.

Сидящий по другую сторону широкого стола Эденхем вызывал в ней сочувствие своим умением все несколько преувеличивать. Идеализм и юношеское преувеличение были по-своему милы, но невозможно было постоянно терпеть их, как нескончаемую диету. Эти молодые девушки и их свадебные надежды, будучи изначально занимательными, вскоре начинали удручать.

— Герцог всегда нужен.

Эденхем тихо засмеялся, рассматривая ее в отблесках свечей. Ей доставляло удовольствие, что он использует эту возможность. София точно знала, что выглядит особенно хорошо при свечах.

— Иногда мужчина хочет быть, чем-то большим, чем герцог, — сказал Эденхем.

— Королем? — улыбнулась ему София.

— Мужчиной, — ответил Эденхем.

— Но вы всегда им были, ваша светлость. Или вы сомневаетесь в этом?

— Я лишь не хочу, чтобы вы в этом сомневались, а уж тем более — забыли.

— Едва ли это возможно, — сказала она, осторожно польстив ему. — Я еще не впала в маразм и не роняю зубы в суп вопреки всяким слухам.

— Могу вас успокоить, я ничего не слышал о потере зубов. Напротив, они, кажется, становятся все острее с годами.

— Подозреваю, затачиваясь о чьи-то кости, — сказала София, безмерно наслаждаясь собой.

Когда в последний раз она так дружелюбно скрещивала шпаги со столь красивым мужчиной, располагающим солидным доходом?

О да, сегодня утром, с лордом Руаном.

Что ж, женщина может увлечь сразу нескольких мужчин, если они послушны и уступчивы. А разве есть исключения?

— Не хотите ли вы погрызть меня, леди Далби? Ваш аппетитеще не удовлетворен? — сказал он, явно наслаждаясь собой так же, как и она.

Прелестный мужчина.

— А когда он бывал удовлетворен? — спросила она, приятным дополнением к чему стали возмущенные взгляды Уэстлина.

— Вы развращаете меня, — перебил Блейксли, сдерживая усмешку. — Что же мне будет сниться сегодня?

— Разве вы будете спать? — спросила Блейксли София. — А вот мне придется очень постараться.

— Постараться — это не то слово, которое я хочу услышать сейчас, леди Далби. Меня просто распирает.

— Вас или ваши бриджи? — сказала она смеясь.

— Сдаюсь, — смирился он. — Но только потому, что моя мать умеет читать по губам и позже будет бранить меня. Брань просто лишает меня сил.

— Следует ли предположить, что вы довольно регулярно лишаетесь сил, лорд Генри? Как леди Луиза могла бы этим распорядиться? Точно уж не бранить, могу поспорить. Должен быть другой, более приятный способ обессилить вас.

— Уверен, мы хорошо поладим, — сказал Блейксли, оканчивая их двусмысленный разговор, который, разумеется, свидетельствовал о любви и привязанности, столь необходимых ему.

— Я совершенно уверена в этом, — согласилась София. — Вы довольны своим браком?

— Полагаю, вам не стоит даже спрашивать, леди Далби, — ответил Блейксли, и в его прищуренных глазах блеснул некоторый сарказм. — Но если еще раз процитировать меня — я очень доволен.

— Вы поговорите с Мелверли? — тихо спросила она.

— Да, — ответил Блейкс. — Непременно.

— Не думаю, что смогу вас упросить позволить мне пойти с вами и посмотреть. Мне так нравится наблюдать, как мужчина впадает в негодование. Никто не делает этого более отчаянно, чем Мелверли.

Блейксли пристально посмотрел на Софию. Он был очень наблюдателен, а с такими следует быть осторожнее. К счастью, наблюдательные мужчины были скорее исключением, чем правилом, поэтому ей почти никогда не приходилось проявлять осторожность.

— У вас особая привязанность к Мелверли? — спросил Блейксли.

— Милорд, я либо наслаждалась, либо терпела привязанность многих мужчин, — сказала она улыбаясь. — Вам нужны подробности?

Здесь следовало прекратить расспросы.

— Должен сказать «нет», чтобы отдать дань воспитанию, но так заманчиво сказать «да». Расскажите, о чем сочтете возможным, и я не попрошу большего. Вы терпели Мелверли или наслаждались? — спросил Блейкс.

— Нужно перебороть себя, чтобы вспоминать об этом, — начала София.

— Не очень-то многообещающее начало, — заметил Блейкс, усмехнувшись.

— Но я полагаю, — продолжала она, — что приходилось терпеть и терпеть, чтобы добиться наслаждения. Не так уж и просто, но, в конце концов, я нашла способ.

Уэстлин, жадно прислушивавшийся к каждому слову, уронил свою вилку в тарелку. Раздавшийся резкий звук притянул к себе неодобрительные взгляды соседей по столу, что несколько смутило Уэстлина и принесло Софии наиприятнейшее чувство удовлетворения.

В самом деле, если нельзя помучить своего злейшего врага и свершить любовное завоевание, то в чем тогда смысл жизни?

— Рад это слышать, — сказал Блейксли.

— Рады за меня или за него? — спросила она.

— Скажем, за всех мужчин, — ответил за лорда Генри Эденхем, вклиниваясь в разговор, — ибо какому же мужчине доставит удовольствие узнать, что он не может сотрудничать, тем более с таким прекрасным партнером? Если бы леди Далби не нащупала твердую почву, что осталось бы тому, кто пойдет той же дорогой?

— Вы хотите сказать, мужчины любят ходить по проторенному пути? — любезно поинтересовался Блейксли.

— Только если это обещает доставляющее удовольствие путешествие. Безусловно, это то, в чем сходятся и мужчины и женщины, — сказал Эденхем, отдавая Софии честь сдержанным поклоном.

— Я даже не могу представить, как можно не согласиться с этим, ваша светлость, — сказала она, кивая в ответ. — Доставляющее удовольствие путешествие. А что касается лорда Генри и леди Луизы — они быстро найдут правильную дорогу.

Генри Блейксли любезно кивнул, но его пронзительные голубые глаза смотрели на Софию пристально, с неприятной сдержанностью. Наблюдательные мужчины — и впрямь бич в жизни женщины. София не уставала благодарить Господа, что их так мало.

И если на то пошло, не применить ли ему свою наблюдательность где-нибудь еще?

— Вы, наверное, думаете об особом разрешении, лорд Генри, чтобы ускорить свадьбу, — сказала она, указывая бокалом в сторону Луизы, которая сидела, окруженная вниманием лорда Пенрита и ее племянника Джорджа. — Джордж, быть может, и уступил вам леди Луизу, но я не могу быть уверена в лорде Пенрите. Он выглядит более решительным, чем можно ожидать, хотя, наверное, вам лучше судить об этом.

Само собой, что Блейксли тут же перевел взгляд к Софии на противоположную сторону стола, туда, где сидела Луиза. Пенрит и в самом деле был решительно настроен в отношении Луизы, из-за чего Блейксли был вынужден тоже сосредоточить свое внимание на ней.

Все шло прекрасно.

Все шло отвратительно.

Можно было подумать, что такое скандальное происшествие отобьет у мужчин охоту заигрывать с обесчещенной девушкой. Так нет же, все было как раз наоборот. Луиза просто не могла отбиться от ужасающе кокетливых замечаний лорда Пенрита. Мистер Грей, который ранее был очень заботлив, теперь сидел совершенно расслабленно и наблюдал за всем этим с диковатой улыбкой на лице, возмутительно подмигивая ей своей ямочкой.

А лорд Даттон! Луиза просто не узнавала его. Последние два года, в погоне за его вниманием, она готова была, потеряв терпение, ударить чем-нибудь по такой симпатичной ей голове. Зато теперь, когда она была опозорена, Даттон, казалось, не мог перестать рассыпать ей знаки внимания.

Маркиз Руан едва ли был лучше, хотя и не настолько разговорчив. Он только пристально смотрел на Луизу со всепонимающей улыбкой на изрезанном морщинами лице, отвлекаясь лишь для того, чтобы с усмешкой взглянуть на Даттона.

Это было уж слишком. Сегодняшнего вечера было достаточно, чтобы в будущем всячески избегать щекотливых ситуаций. Весь этот поток мужского внимания был вызван исключительно ее падением.

Почему ее никто не предупредил?

Итак, Амелия ей не помощница. Она сидела, скованная изумленным молчанием, пока Даттон, Пенрити время от времени Руан говорили о скорой свадьбе Луизы с Блейксли, как о деле решенном, но не в той степени, чтобы отказаться от дальнейших действий. То есть они склоняли Луизу отказаться от свадьбы с Блейксли и вместе с тем говорили с ней так, словно она перешла в разряд падших женщин.

Ей было очень неловко. Она не могла сообразить, как вести себя в данной ситуации. Поскольку не было очевидным, что они ведут себя должным образом, Луиза решила подать им пример, насколько это в ее силах.

Вот только в данный момент это вряд ли было возможно.

— Не знаю, испортит ли это вам удовольствие, лорд Даттон, но я не заинтересована в посещении театра в качестве вашей гостьи. Если бы я собиралась в театр, то, как вы знаете, у Мелверли забронирована ложа на этот сезон, и я бы ею воспользовалась.

— Полагаю, вам не очень хотелось бы делить ложу с вашим отцом, — сказал Даттон. — Я не думаю, что вы с Мелверли в таких близких отношениях, чтобы делить одну ложу в Королевском театре.

— Я его дочь, — язвительно напомнила Луиза.

Действительно, было очень грубо с его стороны намекать, что она не очень-то стремилась проводить время с отцом в его ложе, ведь это было само собой разумеющимся делом, потому что если ее отец находился в ложе, он был там не один и вовсе не из любви к сценическому искусству. Нет, ее отец занимался там другими делами.

— Не обращайте на него внимания, Луиза, — сказал Пенрит, омывая своим прославленным голосом ее слух.

Забавно, но с тех пор как она поцеловалась с Блейксли, это почти не действовало на нее. Луиза и не думала, что поцелуй имеет такую силу.

Может быть, лишь поцелуй Блейксли был способен на такое?

Жаль только, что ей никогда не представится возможность проверить свою мысль на практике, ведь она не сможет целовать никого, кроме Блейксли, до конца своих дней. Она была вынуждена признать это, ибо если допустить иной вариант, это могло привести к распутству, а она не собиралась уподобляться своему отцу.

— Он просто хочет превзойти Блейксли, — продолжал Пенрит, и Луиза поймала себя на том, что загляделась на его поразительно глубокие зеленые глаза. Некоторые вещи просто невозможно не замечать. — Не дайте себе стать инструментом в его руках.

— А чего хотите вы, лорд Пенрит? — сказал мистер Грей, откидываясь назад в своем кресле, чтобы взглянуть на Пенрита у нее из-за плеча.

— Похоже, того же, что и все, — ответил Пенрит. — Быть честным с женщиной из нашего круга.

— Разве это то, чего мы хотим? — иронически спросил Руан. — Мне всегда было интересно. Как хорошо, что все, наконец, прояснилось.

— Я знаю леди Луизу гораздо дольше, чем вы, лорд Пенрит, — сказал Даттон. — Не приписывайте мне лишнего.

— Вы знаете ее гораздо дольше, — согласился Пенрит, — и все же так и не убедили ее пойти с вами в театр… Как вы медлительны, Даттон!

— Вероятно, на сцене пока не ставили того, что она хотела бы посмотреть? — с откровенным сарказмом осведомился Руан.

Луиза подозревала, что Руан, вполне возможно, старше, чем София Далби. А это в ее глазах было сравнимо с возрастом Адама во дни грехопадения. В условиях такой неуместной словесной перепалки он был более чем достойным противником для Даттона и Пенрита, вместе взятых.

Совершенно очевидно, что и Даттон, и Пенрит это понимали. Пенрит устранился. Даттон спасовал.

Все эти месяцы наблюдений за каждым жестом Даттона, количеством еды на его вилке и другими подробностями Луиза ни разу не видела, чтобы он вел себя столь по-дурацки и неуклюже. Как она могла так заблуждаться? Что-то было явно не так, и она не могла понять, что именно.

Еще более странно — она никак не могла заставить себя даже заинтересоваться этим.

— Я слышала, в Королевском театре выходит новая пьеса, — мягко сказала Амелия, стараясь вернуть беседу снова в тихое русло, как это было раньше.

— Пьесы тут ни при чем, — возразил Даттон, глядя на нее через стол, — тут все связано с пари.

Черт возьми! Неужели все в этом обществе связано с пари?

— Вам следует следить за своими словами! — грозно сказал мистер Грей.

Луиза бросила быстрый взгляд на мистера Грея; он выглядел так же грозно, как и его голос. Видимо, в связи с тем, что он был индейцем, у него была неблагополучная склонность по любому поводу принимать грозный вид. Наверное, это свойство было очень полезно в нью-йоркских лесах, но здесь оно все-таки в меньшем ходу.

Даттон посмотрел на мистера Грея и сглотнул, его губы плотно сжалились в тонкую линию.

Что ж, может быть, неплохо обладать грозным видом на любом континенте.

— Мне нужно поговорить с вами, леди Луиза, — произнес Даттон довольно проникновенно.

Это производило впечатление. Честно говоря, Луиза еще никогда не слышала, чтобы Даттон говорил так убедительно и даже страстно ни с кем и ни при каких обстоятельствах, что слегка ее будоражило. Это очень важно отметить на случай, если бы пришлось сравнивать с ощущениями, которые вызывал у нее Блейкс.

— Наедине, если позволите.

Если она позволит? Луиза два года пыталась заставить Даттона поговорить с ней хоть на какую-то тему и в любом окружении. Теперь он отчаянно хотел поговорить с ней, и притом наедине…

Представится ли еще когда-нибудь подобный случай?

Очевидно, все было написано на ее лице, и очень некстати, поскольку Амелия сказала:

— Я бы сочла это весьма безрассудным, Луиза.

Конечно, это было безрассудно, и если бы она не была уже полностью скомпрометирована, то и не подумала бы об этом. Но Луиза была обесчещена. Она собиралась выйти за Блейкса, если не откажет ее отец, чего он не сделает, ведь ее отец был далеко не дурак, да и любой отец был бы очень рад выдать свою дочь за мужчину, который ее обесчестил, поэтому не стоило и волноваться.

Словом, Луиза решила, что абсолютно ничего не потеряет от встречи с Даттоном в отдаленной части дома, а скорее даже приобретет, ну, скажем, возможность побыть с ним наедине и послушать о том, что за неотложное дело заставило его решиться на интимное свидание.

Да, она только выиграет от этого.

Итак, во второй раз в течение одного и того же ужина Луиза Керкленд попросила извинить ее и оставила свой ужин остывать на столе. Она вышла в Красную гостиную, стараясь не привлекать к себе внимание, что вряд ли было возможно, так как все увидели ее, а затем и Даттона, покидающих Голубую гостиную, и обратили взоры на лорда Генри Блейксли, который, в свою очередь, наблюдал за всем этим с трудно поддающимся определению выражением лица, а потом заметили, как София Далби, известная своими довольно откровенными замечаниями, шепнула что-то Блейксли. Отсутствие Луизы и Даттона заставило лорда Генри покинуть свое место за столом, что отразилось плохо скрытым раздражением на лице Молли, герцогини Хайд, а лорд Генри невозмутимо проигнорировал это, и все посчитали, что так и должно быть, ведь Луиза — почти что его невеста, а Молли — только мать.

И последним, что все заметили, пока дела окончательно не покатились к чертям собачьим и грохот драки не донесся из-за плотно закрытых двойных дверей, была довольная кошачья улыбка на лице Софии Далби.

Естественно, Луиза не предполагала оказаться наедине с Даттоном в гардеробной Хайд-Хауса.

Разумеется, нет.

Как это случилось, осталось для нее загадкой. Луиза догадывалась, что все дело в атмосфере тайны и интереса, которыми Даттон окружил себя с той самой минуты, как они встретились наедине в Голубой гостиной. Наедине — это слишком сильно сказано. Поток лакеев и горничных, снующих туда-сюда со следующим блюдом ужина, — вряд ли кому-то из них было дело до того, что репутация женщины в опасности.

Рядом с Даттоном, наедине, в полутьме, созданной тремя свечами красивого серебряного подсвечника, свидание начинало казаться Луизе все менее интересным и все более дурацким поступком. Трудно отрицать притягательность Даттона, привыкшего побеждать во флирте.

Она не приняла этого в расчет, позволив Даттону вести себя в гардеробную, потому что в Голубой гостиной им могут помешать, и в Желтой тоже, и даже в музыкальном салоне, где им было бы гораздо предпочтительнее оставаться. Похоже, она слишком рано списала со счета его талант обольстителя.

— Вы не можете выйти за Блейксли, — сказал Даттон, при свечах его голубые глаза казались слишком красивыми, его темные волосы ниспадали, как всегда, романтической прядью на его бровь. — Не из-за глупого пари, на которое я пошел только из-за того, что был пьян.

Он взял ее руку в свою, она не отняла. Как долго она мечтала о прикосновении руки Даттона…

Странно, это не подействовало на Луизу в той степени, как она ожидала.

Возможно, если бы она сняла перчатки… Но как она могла это сделать, не показавшись поспешной? Хотя вряд ли женщинам, встречающимся с мужчинами в гардеробной, стоит беспокоиться о поспешности.

Она знала, что в эту минуту поступает нелепо, но ничего не могла поделать. Конечно, все шло к тому, чтобы опозорить имя Мелверли, и скорее всего именно поэтому Луиза ничего не предпринимала для того, чтобы удалиться из гардеробной.

Мелверли и так уже много сделал, чтобы стереть лоск с респектабельности своего титула; могла ли она как-то ухудшить положение?

Луиза не могла найти причины не остаться. Опять же, будучи обесчещенной, просто нечего терять.

Даттон явно понимал это, что объясняло, почему он настоял на встрече именно в гардеробной. Она уже была с Блейксли в этой же гардеробной… Хотя не исключено, что заточение в гардеробной комнате во время ужина с двумя разными мужчинами по отдельности могло нанести более чем значительный ущерб репутации. Сейчас она была просто обесчещена, а рисковала стать скандально обесчещенной. Быть обесчещенной — уже достаточно плохо; Луиза не хотела допустить, чтобы сюда примешался еще и скандал.

— Как это любезно с вашей стороны, — сказала она, твердо решив в этот момент выйти из гардеробной комнаты. — Я, разумеется, в курсе пари. Блейкс был предельно честен. Но спасибо за ваше беспокойство, лорд Даттон. Я вам признательна.

— Он не должен был говорить вам о пари, — сказал Даттон, перекрыв рукой выход из гардеробной в Желтую гостиную.

Эта большая гардеробная была на самом деле лишь очень маленькой, скромно отделанной комнатой, но даже в этом случае было совершенно непонятно, как мужчина, пусть и такой большой, мог запросто сделать так, чтобы комната оказалась слишком маленькой, а дверь совершенно недоступной.

— А где же благородство?

— Какое благородство, лорд Даттон, может быть в пари о женщине и ее жемчуге? — язвительно спросила Луиза.

— Но это мои жемчуга, Луиза, и я пытался найти способ вернуть их вам.

— Думаю, просто отдать их мне было бы гораздо проще.

— Возможно, но разве Кэролайн не из-за этого подверглась обесчещиванию однажды? Я пытался уберечь вас от этого.

Что ж, в любом случае она могла быть обесчещена, а значит, это нелепый и совершенно бессмысленный аргумент. Все дело в том, что ей хотелось вернуть свои жемчуга, Кроме того, записывать женщину в книгу Белой гостиной в качестве предмета спора совсем не казалось способом, призванным спасти от позора. Мужчины никогда не придавали значения подобным пустякам в отличие от женщин. Им, очевидно, мешал тот неоспоримый факт, что они мужчины.

— А что же теперь будет с моими жемчугами? — сказала она, отступив назад.

Был и другой выход из гардеробной, который вел в Золотую спальню — комнату, позолоченную сверху донизу, величественно и со вкусом демонстрировавшую нескончаемые богатства. По крайней мере, Луиза надеялась, что Блейксли обладали нескончаемыми богатствами, потому что не хотелось бы выйти замуж за мужчину, который мог стать бедняком или, что еще хуже, вынужден был бы заняться торговлей.

— Вас в самом деле только это и волнует? — мурлыкал Даттон, его глаза потемнели и стали очень чувственными. Да, она знала, как выглядит чувственность; теперь, после поцелуя с Блейксли, как ей не знать? — Пари включает в себя нечто большее, или Блейксли вам не все рассказал?

Естественно, ее тоже заинтересовал этот вопрос.

Было видно, что Даттон прямо-таки сгорает от желания рассказать ей все.

Всегда, когда мужчина, в особенности такой, как Даттон, сгорал от желания говорить, Луиза чувствовала, что нужно предоставить ему эту возможность. Сгоравшим от желания мужчинам следует предоставлять любые возможности и всяческие свободы.

Конечно, она только что до этого додумалась, но, казалось, как раз вовремя.

— Я уверена, что все, но вы явно убеждены в противоположном, — сказала она, пристально взглянув на Даттона. — Может, вы расскажете мне все, а затем, если мы решим, что станет с жемчугом, можно покинуть гардеробную и вернуться к ужину. Не думаю, что Блейксли будет в восторге от подобных встреч при таких обстоятельствах. Вы человек определенной репутации, лорд Даттон, полагаю, для вас это не новость.

Луиза была вполне довольна собой, подачей темы и выбором слов. Конечно, по большей части слова заимствованы из пьесы, просмотренной в прошлом сезоне, но уж точно она была актрисой получше, чем Салли Бейтс, игравшая невинную мисс с поразительным, судя по размеру ее груди, недостатком невинности.

— Для начала я хотел бы попросить у вас прощения за это пари. Оно было совершенно необдуманно.

Под обаянием его синих глаз и того, как его чудные волосы снова каскадом упали на красиво очерченные брови, Луиза простила все.

— Так и есть, — сказала она несколько более хрипло, чем сама ожидала.

Ее игра, кажется, перестала выполнять свое назначение. Прямо как корсаж у Салли во втором действии.

— Поймите, я бы никогда не хотел поставить вас в такое неловкое положение, — сказал он, снова взяв ее за руку и все еще загораживая дверь.

Интересно, как это мужчинам удается становиться такими ужасающе огромными, когда требуется?

— Но я совсем не ожидал, что все это выльется в вашу помолвку с Блейксли.

Да уж, а кто ожидал?

— Хотя я полагал, что у вас были ко мне какие-то чувства, — закончил он.

Луиза надеялась, что это последний аргумент. Ситуация становилась чудовищно неудобной. Она даже и не знала, что сказать, и ни одна пьеса не могла в этом помочь. Для такого случая явно следовало посмотреть что-нибудь французское.

— Вы должны знать, что я почитала вас в высшей степени, лорд Даттон, — сказала она. Это казалось достаточно безопасным, а кроме того — чистая правда. — Но я не могу понять, как это связано с вашим необдуманным пари.

— Только так, что это включает в себя условия пари. Понимаете… — мягко сказал он, целуя ее руку, что совсем ее не трогало.

Опять перчатки. Ей и впрямь нужно было найти способ снять их, если эти приемы обольщения Даттона вообще оставляли ей хоть какую-нибудь возможность двигаться. Она распутница или нет? Было очень похоже, что все-таки да, пришла она к неутешительному выводу.

— Я думал, даже обладая жемчугами, вы предпочтете меня, а не его. Но это не так. Или все же?.. — спросил Даттон и, освобождая ее от затруднения, соскользнул пальцами по шву перчатки, аккуратно стянув с руки до запястья.

Он наклонился, его волосы защекотали ее кожу, а его губы прикоснулись к тыльной стороне ее запястья там, где виднелись вены.

У Луизы перехватило дыхание.

Он потянул ее, заставив невольно шагнуть прямо к нему в объятия. Даттон снимал с нее перчатку, палец за пальцем, от большого к мизинцу, целуя ее запястье и руку с нежной и чувствительной внутренней стороны. Он оставил Луизу без перчаток, без дыхания и без слов.

Да, перчатки явно мешали.

Определенно, губы Даттона знали тайны женского запястья.

— Лорд Даттон!.. — собравшись с духом, выдавила из себя Луиза.

Наверное, ей лучше было бы вообще молчать; казалось, он готов был довольствоваться запястьем, пока она сама не напомнила о существовании губ.

— Луиза… — сказал он тем тихим и настойчивым голосом, который она и представляла себе ночами. Естественно, гардеробная в мечты не вписывалась. — Простите меня. Я не думал, что это приведет к браку с мужчиной, которого вы не можете любить и не слишком уважаете.

Его слова коснулись ее ушей в тот самый момент, когда его губы прикоснулись к ее устам. Необычная комбинация, которая совсем не понравилась Луизе. Его поцелуи были достаточно приятны, но, конечно, не шли ни в какое сравнение с жаркой настойчивостью Блейксли. Как будущая жена лорда Генри, она гордилась тем, что его поцелуй был пушечным выстрелом по сравнению с вялой стрельбой Даттона. В самом деле, выждав минуту-другую атаки, Луиза ощутила подступающую скуку.

Ей надоело.

Если бы она не знала, что поцелуи могут быть совсем иными, ее могло бы постигнуть горькое разочарование. Но был Блейкс, и были его губы, и, как она теперь разглядела, гораздо более голубые глаза, и более острый ум, и прекрасное тело… насколько она успела понять, целуясь с ним… А что в самом деле имел в виду Даттон, говоря о невозможности ее любви и уважения к Блейксли?

Луиза заговорила, еще не успев отстраниться от него, что очень поспособствовало отражению атаки.

— Я настаиваю, чтобы вы не смели так говорить о лорде Генри, — сказала она, стараясь вырвать свою смятую перчатку из рук Даттона и одновременно оттолкнуть его от себя.

Этот маневр не увенчался успехом. У нее было так мало опыта в делах подобного рода. Действительно, в случае с Блейксом она старалась приблизиться к нему, а не оттолкнуть, но это совсем разные вещи.

— Без сомнения, я люблю его. Или вы вообразили себе, что я из тех, кто целует, не любя, в погоне за браком?

Даттон опустил взгляд на ее перчатку, затем посмотрел на нее и вздернул бровь.

— Вы даже не можете сравнивать! — сказала Луиза гораздо более горячо, чем было прилично, хотя она давно уже не беспокоилась о приличиях. — Я целовала Блейкса, а вы — меня! Наверняка вы понимаете, в чем разница.

— Не то чтобы, — сказал Даттон.

В этот момент он выглядел как человек, вознамерившийся снова ее поцеловать; теперь у нее был опыт с двумя мужчинами. Не скромничая, она считала себя экспертом в такого рода делах.

К великому счастью Луизы, когда Даттон снова собрался прижать ее к стене, он покинул свой пост у двери, которая отворилась, издав резкий звук, заставивший Даттона обернуться, а ее — отпрыгнуть. И кто же еще мог там оказаться, как не Блейкс, выглядевший, словно гнев Господень, облаченный в сапфирово-синий жилет. Быстро окинув взглядом Луизу и Даттона, ее обнаженную руку и перчатку в руке Даттона, он сказал:

— Сабли на рассвете?

— Сабли на рассвете, — подтвердил Даттон, поклонившись Блейксу и возвращая Луизе перчатку с улыбкой, призванной изобразить сожаление, но так и не изобразившей.

А затем, не успела она набраться духу, чтобы объяснить Блейксу, как ее занесло в гардеробную, их гардеробную, с Даттоном, Генри сказал:

— Если вы хотели раздеться, Луиза, вам следовало сказать об этом мне. Я бы с радостью оказал вам такую услугу.

Как раз в этот момент она подумала, что вряд ли для Блейкса большая удача — оказаться в этом месте и в это время.

— У вас не будет дуэли с ним, — сказала Луиза, потому что казалось разумнее говорить о чем-то еще, все равно о чем, но только не о раздевании.

— Не надо об этом, — сказал Блейкс. — Сейчас я собираюсь снять с вас некоторые вещи, чтобы напомнить получше, что вы выходите замуж за меня.

— Разумеется, я выхожу за вас! — выпалила она. — Никто и не думает иначе.

— Правда? — спросил он. — Я бы хотел, чтобы в этой комнате был замок. Думаю, Эшдон мечтал о запертых дверях так же, как и я сейчас.

Сглотнув, она провела рукой по смятой перчатке. Все знали, что случилось в этой комнате меньше недели назад с дочерью Софии — Кэролайн. Она была обесчещена окончательно и вынуждена выйти замуж за графа Эшдона на следующий же день. Что из того, что об этом еще продолжали говорить, тем не менее, признавая, что Кэролайн кажется очень довольной тем, что ее обесчестил лорд Эшдон?

Несомненно, так и есть.

— Я думаю, нам нужно вернуться к ужину, — сказала она. — Сейчас.

— Потому что я заговорил о закрытых дверях? — тихо спросил Блейксли. — Не переживайте. Я не допущу, чтобы сюда вошли и увидели вас, будет заперто или нет.

— Лорд Генри! — твердо сказала Луиза. — Это совершенно недопустимо! И кажется, вам в голову пришла совершенно неверная мысль по поводу того, что я… то есть… как мы с лордом Даттоном… то есть… — торопливо заговорила она, видя, как наполняются гневом глаза Блейксли. — Мы говорили о вас!

— Как убедительно! — комически восхитился он. — А ваша перчатка?

— Это всего лишь перчатка!

— Вы ее сняли или он? И не пытайтесь врать, Луиза. Вы знаете, что это первое, что он мне расскажет завтра на дуэли. Мужчины, как вам, наверное, доводилось слышать, говорят о такого рода подробностях… и такого рода женщинах.

Какого рода женщинах?

— К чему все это?!

— Перчатка? — сказал он, улыбаясь как…

Ну, как акула. Совсем не обнадеживающе.

— Он снял ее! — сказала Луиза, чувствуя, что это может ее как-то оправдать.

Она поняла, что все пошло совсем не так, судя по тому, что выражение лица Блейксли стало еще более угрожающим.

— Ничего не остается. Придется следовать великому примеру Даттона! — прорычал он. — Он ведь кумир, не так ли? Это ведь его вы добивались целых два года, правда? Нет лучшего пути для меня, человека, который женится на вас, как последовать по его стопам и довести дело до конца.

О Боже! Это встревожило Луизу еще больше, чем любые попытки ухаживаний.

Блейкс выглядел ужасно злым и пугающе раздосадованным, но таким невероятно мужественным, каким она его еще никогда не видела, — настоящим хищником!

Честно говоря, все было достаточно трогательно, хотя Луиза полагала, что вряд ли он обрадуется, услышав это в тот момент, когда старался выглядеть очень грозным. Блейкс на самом деле был грозен, но это лишь возбуждало ее. О, ну что ж. Она проявит благоразумие — лучшую сторону храбрости — и постарается попридержать свой язык, хотя бы пока он прижимает ее к стене и… что — раздевает ее?

О Боже…

В том, что она была уже обесчещена, разумеется, есть свои преимущества.

— Вы вовсе не выглядите напуганной, хотя должны бы, Луиза, — сказал он, медленно приближаясь.

Ему не нужно было далеко идти; это ведь не та большая комната. Луиза попятилась, не отрывая взгляд, пока все не кончилось столкновением со стеной.

— Не хотелось бы мне думать, что в ваши планы входит пугать будущую жену, — смело парировала она, подняв подбородок и гордо глядя ему в глаза.

— Вы явно ничего не знаете о правильном браке, — сказал Блейкс.

Подняв руками ее лицо, он запустил пальцы в ее свисающие локоны, окончательно и безжалостно уничтожая самые безупречные из них.

— Зачем же вы мне нужны, если не боитесь вести себя неподобающе?

— Вовсе не уверена, что струшу, Блейксли, независимо от того, правильное или неправильное мое поведение, — сказала Луиза.

— Думаете, не струсите? — сказал он, улыбаясь, как черт из ада. — Может, попробуем? Что касается меня, я предпочитаю вашу непристойность. Что же до всего остального мира, вам нужно научиться вести себя так, чтобы не выставлять меня посмешищем. Простая формула успеха. Вы учтете, ладно?

— Блейксли, у вас прекрасное чувство юмора, — сказала она, усмехаясь ему в ответ, ее глаза возмутительно бросали ему вызов. — Вы и вправду считаете, что можете меня принудить к чему-либо? Что ж, много лет я бросала вызов Мелверли, и все, чем он в результате смог ответить — седая голова и отсутствие четырех зубов. Думаю, вам стоит позаботиться о своих волосах и зубах, вряд ли вы будете нравиться мне без них. А вы сейчас так привлекательны. Давайте начнем с этого, ладно?

— Вы считаете меня привлекательным? — спросил он, поднимая ее подбородок большими пальцами и нежно охватывая ладонями ее лицо.

— Полагаю, у вас есть зеркало? — попробовала съязвить Луиза. — Вы сами можете убедиться в том, что чертовски красивы, ну если вы знаете, как выглядит черт. Как вам повезло, что я знаю!..

Он ухмыльнулся, прижал ее щеку к своей и поцеловал. Ах, как она этого заслуживала. Каким облегчением был поцелуй Блейксли после всей этой беспомощности и неумелости Даттона. Она почувствовала, как упало ее сердце, закружилась голова и участился пульс — словом, все, как и должно быть согласно ее ожиданиям, когда правильно целуют женщину. Луиза совершенно не понимала, как Даттону удавалось держаться все эти годы. Он явно жил только за счет легенды, и она даже не могла представить, с чего эта легенда началась. Может быть, с его отца?

В любом случае у нее не было времени думать о Даттоне, особенно в тот момент, когда Блейкс прикладывал все усилия, чтобы возбудить ее.

Блейкс так хорошо умел это.

Его язык поддразнивал ее язык, а его руки играли ее волосами, перебирая локоны, прядь за прядью, одну за другой, пока ее волосы не рассыпались по плечам спутанными кольцами, не оставляя следа от продуманной привлекательности. Казалось, Блейкс даже не заметил, что с ее волосами что-то не так. Он был слишком занят. Он прижал ее к панельной двери и целовал сильно-сильно, пока у нее не сбилось дыхание, и она не обвила руками его шею, вдыхая его запах, чувствуя, как он прижимает ее к своей груди. А как она, оказывается, по этому изголодалась!

На этот раз Блейкс не отталкивал ее. А она так крепко держала его, как будто он преступник, пойманный за поругание ее чести. Великолепное сочетание. Было ясно только, что они погрузятся в это так глубоко, насколько им только позволит бесчестье.

И она застонала, требуя от него, чтобы он шел все дальше и дальше — распаляясь страстью и сходя с ума.

Но Блейкс, этот дьявол, вдруг расплел ее руки и отстранил Луизу от себя; его глаза, словно голубые угли страсти, были полны решимости и даже озлобленности. Пусть он будет зол. Пусть он наберется решимости и поддастся своей страсти к Луизе. Разве это так уж трудно?

Криво улыбнувшись, Блейкс взял стул за деревянную спинку и придвинул его к себе. Это был хорошо сделанный стул с обитым нежно-голубым шелком сиденьем и резной спинкой. Хорошенький стул. Блейкс сел на него, даже не предложив Луизе. Деревенщина.

Он сел, вытянув ноги, все еще кривясь в улыбке, и, обхватив ее бедра, затянул ее в область между своими ногами. На ней было платье из тонкого прекрасного муслина, хрупкое и почти прозрачное при свечах, и она чувствовала сквозь него жар его рук.

Ужасно, когда тебя так хватают, как какую-нибудь актрису с соседней улицы.

Но Луизе нравилось. Ей нравилось, как он смотрел и улыбался ей, а еще — та простота, с которой он обращался с ней.

Положительно она была распутницей.

Если бы один только Блейкс знал об этом, ничего скандального и не было бы. Конечно, он никому ничего не скажет. Какой мужчина захочет, чтобы все узнали, что его жена — нераскаивающаяся распутница? Все следовало сохранить в тайне.

— Я собираюсь обесчестить вас, Луиза, — сказал Блейкс почти шепотом, но так низко и страстно, что волосы на задней части ее шеи встали в холодном трепете. — Я собираюсь настолько вас обесчестить, что ни один мужчина вас больше не пожелает — только я. Я собираюсь обесчестить вас настолько, что никакие мужские прикосновения не смогут вас больше удовлетворить — только мои.

— Полагаю, вы собираетесь сделать это словесно, — сказала она, подшучивая над ним, поторапливая его, неспособная выдержать напряжения ожидания.

Блейкс засмеялся, и отголоски смеха эхом наполнили комнату, как рябь света.

— Вы не можете терпеть, не так ли? — сказал он, изучая ее, проводя руками по округлости ее бедер, нащупывая пальцами косточки ее суставов. — Вы и не подозреваете, что я собираюсь сделать, но готовы скорей умереть от моих рук, чем терпеть муки ожидания?

— Какое абсурдное преувеличение, — ответила она, поднимая руки в попытке поправить волосы — бесполезное мероприятие, но Салли Бейтс делала так во втором акте той глубокой пьесы, и это творило чудеса с ее грудью, растягивая ее корсажные ленты так, что они чуть ли не лопались. — Вы всегда были склонны к гиперболизации и мелодраме, Блейкс? Вот уж не думала!

— Есть многое, о чем вы даже не подозреваете. Но скоро не будет.

И с этими словами он сжал ее ягодицы одной рукой и поднял подол ее юбок другой. Холодный воздух обдавал ее ноги каждый раз, когда он поднимал и поднимал их…

— И я видел ваш бюст, Луиза, достаточно часто, чтобы знать, как он великолепен. Расслабьтесь…

Расслабиться? Это невозможно…

Луиза не пыталась спорить, потому что знала, что это только подзадорит его; кроме того, ей было слишком уж любопытно, к чему приведут эти странные и немного необычные ощущения. И она ничуть не сомневалась, что руки Блейксли утолят ее интерес.

Распутница.

Да, здесь должно было свершиться то худшее, что может произойти с женщиной. Но она обдумает это позже, когда не будет так смущена.

— Вы затихли, Луиза. Но не из-за того, что собираетесь упасть в обморок, не так ли? — поинтересовался Блейкс, методично поглаживая ее ногу от лодыжки к колену, причем чулок еще более усиливал ощущения.

Мурашки, снова мурашки от чувств.

— Нет, скорее я могу закричать, — фыркнула она, стараясь сыронизировать.

И поняла, что не удастся. Она едва могла выдержать то, что позволяла себе рука Блейксли. Его глаза, казалось, изучали ее, как будто он ставил над ней эксперимент.

— Именно так я и планировал, — сказал Блейкс, все шире улыбаясь и поднимая руку выше.

Теперь он скользил по ее бедру, лаская ее кожу, нестерпимо поддразнивая.

— Вы затащили меня сюда, чтобы щекотать?

— Я вас вовсе не затаскивал сюда, — произнес он уже без улыбки.

О да, ей не следовало напоминать о Даттоне. Но дело в том, что она забыла о Даттоне. А разве Блейкс ей этого и не обещал?

Прикосновение Блейксли, это невероятное прикосновение, которое он дарил ей, превращалось во что-то примитивное.

— Стойте спокойно, — скомандовал он. — Не двигайтесь и не издавайте ни звука, Луиза. Я собираюсь добиться своего, и вы мне это позволите.

— Или что? — бросила она, дерзя ему.

Луиза, правда, не знала, что на нее нашло.

Конечно, знала. Это все Блейксли. Который обесчестил ее своим поцелуем. Он мог обесчестить ее и своими прикосновениями, которых, если честно, она очень желала.

— Или я не отдам вам жемчуга, — ответил он, глядя ей прямо в лицо.

Вряд ли это было подходящее время, чтобы говорить о том, что она и не думала о жемчугах вот уже несколько часов. Принимая во внимание все обстоятельства, это дело с жемчугом теперь казалось не таким уж и важным. Если Блейкс думал, что можно шантажировать ее жемчугами, то она не собиралась его в этом разубеждать.

— О нет, — проговорила она спокойно, заставив себя повернуться к нему, тогда как сама хотела просто закрыть глаза от стыда.

Его руки были под ее юбками — обе руки, а ее юбки были задраны на бедра. Луиза понимала, что ее ноги открылись ему полностью, абсолютно бесстыдно, так что не осталось ничего скрытого от его глаз, и она казалась себе полной дурой, не сообразившей прикрыться из-за страха и застенчивости.

Конечно, она и боялась, и стеснялась, но это не могло помешать Блейксу видеть ее. Они должны были пожениться, и каждый открытый дюйм ее кожи сильнее скреплял их судьбы. Все, что происходило сейчас, устанавливало их будущую связь. Она не собиралась входить в свое будущее со склоненной головой и трясущимися руками, надеясь на лучшее и готовясь к худшему.

Луиза не собиралась выйти замуж так, как сделала это ее мать.

— Так вам не нужны ваши жемчуга? — спросил он.

Его руки остановились, а взгляд изучал ее лицо.

— Разве я это сказала? — быстро переспросила она. — Скажите, Блейкс, вы вообще меня слушаете?

— Обычно нет, — съязвил он. — Особенно когда вы выглядите так, как сейчас.

Да, как распутница с юбкой, задранной до талии. Какого мужчину будет волновать, что в этот момент говорит женщина?

— Как типично, — буркнула она, глядя на него сверху, на эти золотистые пряди и циничные голубые глаза, которые вовсе не казались циничными сейчас.

Блейкс, милый Блейкс выглядел таким ранимым. Злым и ранимым. Это сочетание она хорошо понимала.

— Я полагаю, вы даже предпочли бы, чтобы я всегда была такая — уязвимая, беспомощная… безропотная.

Блейкс засмеялся коротким грубым смешком и сказал:

— Луиза, вы самый худший лжец из всех, кого я когда-либо знал.

— Полагаю, вы бы предпочли, чтобы ваша жена была искусной лгуньей, — ответила она, улыбаясь вопреки себе своим расставленным ногам и его блудливым рукам.

— Нет, — сказал он, переставая улыбаться. — Нет, но мы оба знаем, что вы никогда не будете безропотны. Во всяком случае, не со мной. Особенно потому, что я рассчитываю заставить вас кричать через несколько минут.

— Если я закричу сейчас, вы перестанете разговаривать и поцелуете меня? — спросила Луиза.

— Сначала поцелуи, — сказал он, обняв ее за шею и притянув к себе, — а кричать будете позже.

И он поцеловал ее. Наконец-то. Так, как нужно было. Глубоко, сильно и горячо. Его дыхание проникло ей в грудь и взорвалось неимоверным пламенем страстного желания. Он целовал ее, а она прогнулась в его руках и стонала, но не кричала. Пока что. Она оставила это на потом.

Его рука двинулась вверх между ее ногами, достигнув извилистой скользкой складки.

Она почувствовала жар. Испарину. Дрожь.

Ей хотелось выгнуться, выкрикивая его имя или какую-то банальную чепуху. Блейкс мог разочароваться в ней, если бы она сразу раскрылась ему. Она сомкнула колени и продолжала, схватившись за его одежду, впившись губами в его губы, слившись с ним дыханием, отдаваться его ласкам.

Он пальцами провел по чувствительным складкам, мягко выискивая самое нежное местечко. Она стонала и извивалась в его руках. Но не кричала.

Она ни за что бы не закричала, пока еще оставалась хоть малейшая возможность. Ей так казалось.

Блейкс, кажется, думал по-другому.

Он погрузил свой палец внутрь ее, грубое движение, которое очень подходило под ее настроение. Его рот все еще полностью владел ею, его язык был в ней, приказывая ей поддаться. Ей не нужны были для этого приказы. Она вся была его, готовая и дальше быть с ним, вести его, управлять его страстью, как он управлял ею.

— Я внутри вас, Луиза, — сказал он, обжигая ее кожу своим дыханием. — Начинайте кричать.

— Заставьте меня, — сказала она, глядя вниз на него, но ничего в самом деле не видя.

Она ослепла от страсти, ее глаза блуждали, мысли были скованны его руками и губами, атакующими и дарящими наслаждение.

Он нахмурился и начал погружать свой палец быстрее и сильнее, лаская маленький бутон горячих чувств, о существовании которого Луиза и не догадывалась.

Она дергалась, упираясь о его руку и одновременно сопротивляясь его нажиму. Она сама не могла понять, ни чего хочет, ни чего надо хотеть. Все исчезало, стоило ей лишь заглянуть в эти глаза и окунуться в его поцелуи. Или когда его палец окунался в нее.

— Что вы делаете со мной? — шептала она, уткнувшись ему в шею и почти задыхаясь.

— Обесчещиваю вас, — отозвался он хриплым низким голосом. — Обладаю вами.

— Вы… вы делаете это очень хорошо, — призналась она, слыша, как ее голос превращается в пронзительно тонкий выдох при каждом движении его пальцев. — Результат частых упражнений, без сомнения.

— Замолчите, Луиза, и дайте мне спокойно доставить вам удовольствие, хорошо?

— Лорд и господин, я полагаю, вы это имели в виду, — простонала она, когда он развел ее бедра и погрузился глубже, наблюдая за ней своими блестящими голубыми глазами.

— Думаю, я овладел этим искусством, — сказал он, выделывая странные и чудесные вещи пальцами, вещи… вещи, которые… о Боже. — Что вы говорите?

— Замолчите, Блейкс. Мне нужно закричать.

И она закричала.

Блейкс ухмылялся, что, она полагала, было допустимо. И он это заслужил.

Она откинулась, его ноги теперь точно совсем не держали ее, что чрезвычайно нравилось Блейксу. Он убрал руку и дал ее юбкам упасть обратно на пол, а затем опустился на очень симпатичный стул, усадив ее к себе на колени. Луиза понимала, что, обнимая его плечи, она как будто спасалась от падения с самого края мира. Так она себя чувствовала, дыша сильно и порывисто, будто только что побывала на волосок от смерти.

Блейкс, казалось, вовсе не находил это необычным, что чуточку огорчило ее. Ухмылка не сходила с его лица. Но больше всего ее рассердило, когда он вдруг стал насвистывать.

И разумеется, в этот самый момент дверь в гардеробную отворилась. Луиза попыталась вскочить на ноги, но Блейкс, пребывая все в том же расслабленном настроении, быстро усадил ее обратно и обернулся к открывавшейся двери с видом человека, наслаждающегося послеобеденным пирогом на досуге. Она, конечно, и была этим самым пирогом.

— Ах, вот вы где! — сказала Молли, посмотрев сначала на Блейкса, а потом на Луизу. И добавила: — Мне следовало догадаться.

— Нам показалось, что мы слышали… хм, крик, — сказал Айвстон, выглядывая из-за плеча матери.

Определенно он выглядел не слишком озабоченно для мужчины, услышавшего женский крик.

— Я уверен, что вы его слышали, — сказал Блейкс, не успела Луиза открыть рот.

После чего тяжелый взгляд Молли перешел прямо на Луизу. Она и не собиралась сдерживать гнев.

— Я позабочусь о специальном разрешении! — сказал Хайд, выглядевший по-герцогски грозно. — Я сделаю все, чтобы не выжидать положенный срок — по причине особых обстоятельств и все такое…

— Обстоятельства действительно особые, — сказала Молли и, резко развернувшись, направилась к выходу.

Это заняло у нее некоторое время, потому что путь был прегражден толпой любопытствующих леди и джентльменов.

Луиза толкнула Блейкса локтем в живот, давая понять, что он должен освободить ее. Ее взгляд остановился на распахнутых дверях Желтой гостиной. Дверной проем был заполнен гостями, приглашенными к ужину. Поняв, что лосось не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит в гардеробной Хайд-Хауса, они дружно оставили стол. Всем хотелось посмотреть на нее. Всем хотелось посмотреть на Блейкса. Посмотреть на то, что они там вытворяют.

Все, что требовалось, наглядно демонстрировали избранные места бриджей Блейкса. Не сложно было понять, какого рода вопросы обсуждались между ним и Луизой, Мелверли, если он только услышит об этом, а он, конечно, услышит, вряд ли обрадуется.

Луиза улыбалась.

Даттон ждал Блейксли, прибыв на рассвете в условленное место в Гайд-парке. Разумеется, дуэли не поощрялись и возникла бы куча неприятностей, застань их здесь кто-нибудь. Но подобное развитие событий вряд ли было возможно, поскольку сливки лондонского общества имели отличное представление о том, что должно произойти этим утром, и сделали ставки на развязку событий, было бы очень не красиво, если бы один из дуэлянтов официально заявил о дуэли или предпринял попытку остановить ее.

Пари есть пари, в конце концов.

Говоря о дуэлях, Даттон и Блейксли должны были уладить еще один пункт. Кэлборн, как распорядитель, не постеснялся привести все в соответствие с правилами.

— Прежде чем мы начнем, — заявил он с высоты своего роста, — нужно решить дело с пари о жемчуге. По обстоятельствам дела, совершенно ясно, что леди Луиза выбрала лорда Генри в пределах заявленного промежутка времени и, следовательно, лорд Генри выиграл пари. Во избежание недоразумений я считаю, что ставка должна быть выплачена сейчас же.

— Может, вы думаете, что он отнимет у меня самое дорогое? — сказал Даттон, проверяя свою шпагу. — Я не способен буду выплатить, если умру, так что ли?

— И будет так досадно! — процедил Блейксли сквозь зубы. — Платите, Даттон! Давайте покончим с этим. Через два часа у меня другая встреча, и я не хочу показываться там в мыле.

— Собираетесь просить ее руки у Мелверли, не так ли? — вкрадчиво спросил Даттон.

— Не пытайтесь провоцировать его, ладно? — попросил лорд Пенрит.

Пенрит присутствовал в роли секунданта Даттона. Айвстон был секундантом Блейксли. Это был лучший вариант, поскольку все стороны хорошо знали детали событий прошлого вечера. Потому не требовалось никаких нудных объяснений о причинах неприязни между Даттоном и Блейксли. Хоть мужчинам нравилось считать, что они выше всех этих дрязг, им искренне хотелось знать каждую деталь, а эта дуэль обещала быть одной из лучших в сезоне.

— Вы будете платить свой долг или нет?

— Естественно, я заплачу, — ответил Даттон, передавая сюртук Пенриту. — Разве я не человек чести?

— Не знаю, — тихо буркнул Блейксли. — А вы человек чести?

После чего Кэлборну было сложно оторвать их от глотки друг друга — отсюда вытекало, что как раз пора было начинать дуэль.

Они были под стать друг другу своим внешним видом, ловкостью и темпераментом. Естественно, от этого дуэль становилась еще более интересной и захватывающей, чем обычно.

Рассвет был туманный и сырой, утренние тени лежали на вытоптанной траве, мужчины глухо поругивались, перебиваемые звонкими голосами птиц, запевавших свои первые ноты.

Луиза и ее неофициальный наставник и кузен маркиз Хоксуорт наблюдали за всем происходящим из-за огромного дерева. Она не могла сдержать себя, повторяя за Блейксли все его реплики.

— Они ведь не нанесут друг другу серьезного вреда, не так ли? — спросила она Хоксуорта.

— Нет, что ты, — заверил Хоксуорт, будто успел повидать несчетное количество дуэлей на своем двадцатилетием веку.

Сомнительное превосходство, которым мужчины так забавно склонны кичиться… Ну, только посмотреть на Блейксли и Даттона, расталкивающих и разрубающих воздух в попытках пронзить друг друга из-за… ну, из-за нее. Это не льстило ей вовсе. На самом деле — это ужасно раздражало. Что, если Блейкса ранят или — еще хуже — убьют? Кто тогда женится на ней и спасет ее репутацию? Не Даттон, это уж точно.

— Амелия сказала, ты совершенно обесчещена? — спросил Хоксуорт как бы невзначай.

— Совершенно, — ответила Луиза. — Ты тоже собираешься сражаться на дуэли за мою честь?

— Мне кажется, Блейксли для этого отлично подходит, — сказал Хоксуорт, — особенно потому, что именно он обесчестил тебя.

Луиза бросила изучающий взгляд на кузена, один лишь быстрый взгляд, потому что не хотела пропустить ничего из этой дуэли, а как она слышала, такие дела могли очень быстро решиться. Не стоило отвлекаться на пустяки, особенно если уверена, что это твоя первая и последняя дуэль.

— Видимо, ты трус, Хоксуорт, — сказала Луиза. — Чего, конечно, не скажешь о Блейксли, который сражается с Даттоном за мою честь.

— Он сражается с Даттоном за свою честь, Луиза, — уточнил Хоксуорт, поленившись даже обидеться. — Никто не оскорблял ни меня, ни даже Амелии, почему же я должен отчаянно рваться в драку?

— Ты трус, правда?

— Потому что я не желаю быть порезанным на филе? Да еще из-за женщины? — Хоксуорт приглушенно засмеялся. — Ладно. Я трус.

В этот момент, когда она готова была начать серьезно вычитывать Хоксуорта за отсутствие подобающих мужчине манер, шпага Блейксли сделала тонкий разрез на рубашке Даттона, оставив за собой слабый след крови. Луиза ахнула и прикрыла рот рукой! Оказаться замеченной и быть изгнанной — последнее, чего она хотела. Еще ужаснее было бы увидеть окровавленного Блейксли.

Очевидно, Даттон тоже этого не хотел, так как широко расставил руки и, вонзив свою шпагу в землю в знак элегантного поражения, сказал:

— Ваша честь удовлетворена, лорд Генри?

Блейкс выровнял дыхание и, глядя на Даттона в наступающем свете дня, тоже отбросил шпагу.

— Вы хорошо сражались, лорд Даттон, — произнес он.

— Лорд Генри, — сказал Даттон, поклонившись и передав шпагу Пенриту.

— Вы больше не побеспокоите леди Луизу? — заключил Блейкс.

— Ни в коем случае.

После, этого обе стороны быстро уехали из парка, но напоследок Блейкс обернулся в ту сторону, где стояли Луиза с Хоксуортом и сдержанно улыбнулся. Луиза снова тихо ахнула и затаилась за очень большим и очень грязным деревом.

— Думаешь, он видел меня? — спросила она у Хоксуорта.

— Несомненно, — ответил он, поправляя перчатку и томно глядя на нее.

Чертов Хоксуорт, ведет себя так раздражающе; она считала его скорее братом, чем кузеном, и благодаря такой близости он прекрасно знал, как взбесить ее.

— Но как он мог? — недоумевала Луиза, подбирая под себя плащ темно-синего цвета, который должен был сливаться с лесным фоном.

— Может быть, все оттого, что ты ахала и взвизгивала с каждым уколом шпаги Даттона? — спросил Хоксуорт.

— Я ничего подобного не делала.

— Ты именно так и делала, кузина. Меня это очень отвлекало; представляю, какой опасности ты подвергала дуэлянтов своим женским поведением.

— По крайней мере, я не трусиха! — сказала она, уже собираясь уходить.

— Как тебе удалось это определить? — спросил Хоксуорт, едва сдерживая улыбку.

— Заставила я или нет двух мужчин обесчестить меня в один вечер? Если ты думаешь, что не требуется никакой смелости, чтобы дать публично обесчестить себя, то ты определенно молокосос, каким я всегда тебя и считала.

— Кузина, приношу извинения, — сказал он, взяв Луизу под руку, как достойнейший из мужчин, каковым слыл повсюду за пределами семьи. — Ты не трусиха. Но ты сможешь решиться на брак? Это будет настоящим испытанием твоего характера.

— Конечно, я смогу, — ответила она с уверенностью, окрепшей после того, как стала свидетелем этого удивительного подвига, который Блейксли совершил в ее честь.

— Я счастлив слышать это, — кивнул Хоксуорт, — ведь если бы ты не смогла, мне бы ничего не осталось, как сражаться на дуэли за твою честь. Это было бы совсем некстати, я же признанный трус.

— Он так и сказал, что он трус? — спросил Мэтью Грей.

— Шутка, — ответил его отец, Джон Грей, когда они снова укрылись в тени леса.

Разумеется, они следили за дуэлью. Как воины, они интересовались актами бесстрашия и агрессии и не были разочарованы утренним мероприятием. София рассказала им о дуэли, зная, разумеется, что ее рассказ будет воспринят как руководство к действию. Джон видел достаточно англичан и французов, чтобы понимать нюансы их воинских игр, но его сыновья их не понимали. Или было бы лучше сказать, что его сыновьям стоило изучить такие вещи получше.

Будучи мужчинами, они очень хорошо разбирались в том, как различные нации мира вели войны и строили империи.

А потому необходимо изучить оружие врага, но намного предпочтительнее было бы разбираться в его замыслах и намерениях.

— Она была здесь, — сказал Мэтью, глядя на своего старшего брата Джорджа. — Наблюдала за ним.

— Он сражался за нее. Она имела право присутствовать.

— Но англичане вряд ли так рассуждают, — усомнился Джон.

— И все же он видел ее и не прогнал, — сказал Мэтью.

— Он знает ее, — тихо напомнил Джордж. — Он понимает ее.

— Но я не уверен, что она понимает его, — возразил Мэтью.

Они бесшумно шли по лесу, их тела, одетые в кожу, сливались с тенью, их тихие и мягкие голоса были подобны шороху листьев. Они передвигались быстро, легко, без лишней осторожности, но осмотрительно, обратно в Далби-Хаус. Обратно к Софии и ее миру.

— Он научит ее, — подытожил Джордж, когда перед ними показался белый и мощный Далби-Хаус.

Пока герцог Хайд хлопотал о специальном разрешении, что было совсем не сложно с его связями, Блейкс посетил дом Мелверли для того, чтобы объясниться относительно его женитьбы на Луизе.

Блейкс взял с собой Айвстона, в основном из-за того, что тот отказался оставаться в Хайд-Хаусе. Айвстон ожидал в маленькой гостиной, пока Блейксли встречался с Мелверли в библиотеке, впечатляющей комнате, которая, похоже, пользовалась популярностью. Нужно признать, это поразило Блейксли, поскольку он знал, что Луиза не интересуется книгами. Того же он ожидал и от Мелверли. Отец Луизы был слишком занят погоней за удовольствиями, чтобы найти время поскучать в одиночестве с книгой в руках. То, что доставляло Мелверли удовольствие, едва ли предполагало пребывание в одиночестве, если только мужчина не был совсем уж безнадежен, а Лондон никому не позволял остаться в подобном положении.

Мелверли, распутный и страдающий подагрой, не встал, когда вошел Блейксли. Он отнюдь не ждал его. Старый шалопай, славящийся высокомерием и заносчивостью, вставал только в редких случаях. Он был в хороших отношениях с герцогом Камберлендом, распутным дядюшкой принца Уэльского, а Камберленд, по слухам, перенял все свои беспутные замашки у Мелверли. Говорили, что они одинаково радостно и свободно делили вместе выпивку и женщин. И Блейксли склонен был верить.

Мелверли, рыжий и коренастый, с носом, покрытым паутинкой капилляров, и бледно-голубыми, налитыми кровью глазами, холодно следил за тем, как Блейксли пересекает гостиную. Генри, привыкший иметь дело со своей матерью, которая, хоть и не налитая кровью и не коренастая, как Мелверли, была точно такой же опасной, не был ни напуган, ни встревожен. Более того, он был даже немного заинтригован.

Нужно было нанести Мелверли удар. Соблазнителю женщин, предстояло встретиться лицом к лицу с соблазнителем его дочери. В этом явно было что-то комичное, но сомнительно, что он смог бы это оценить, поскольку имел не слишком развитое чувство юмора.

— Милорд Мелверли, — поклонившись, сказал Блейксли.

— Лорд Генри, — сказал Мелверли, — что вам понадобилось от меня в такую рань?

Было одиннадцать утра, но Блейксли прекрасно понимал, что Мелверли скорее всего не ложился до рассвета.

— Буду краток, лорд Мелверли, — сказал Блейкс. — Я пришел просить вашего позволения жениться наледи Луизе.

Мелверли взглянул на него из-под кустистых бровей, густо поросших сединой.

— Почему она должна выходить за вас? Четвертого сына герцога? Она может рассчитывать и на лучшее. Ей следует рассчитывать на лучшее.

Блейксли это немного задело.

— Я обесчестил ее, милорд. Я должен и собираюсь на ней жениться. Хайд сейчас позаботится о специальном разрешении, чтобы при первой же возможности защитить ее нашим именем.

Мелверли сердито взглянул в свою чашку с чаем и глубоко вздохнул.

— Она сама это позволила, я полагаю.

— Простите?

Мелверли взглянул на него с откровенной враждебностью.

— Она позволила это. Она позволила вам обесчестить ее. Я полагаю, вы не изнасиловали ее?

— Я не насиловал ее, нет, — сказал Блейксли и все его мысли о комичности ситуации испарились. — Но что касается ее позволения, вы же не думаете, что она остановила бы это? Вы не хуже меня знаете, что мужчина, рассчитывающий на удовольствие, не допустит никаких преград для своего желания.

А это уже имело прямое отношение к Мелверли. Слухи о нем были бесконечны и легендарны.

— Чепуха! — прорычал Мелверли, уставившись на Блейксли без тени смущения. — Эта женщина требует поступков; женщина ее уровня и положения так же требует согласия. Вы не убедите меня, что Луиза не сделала это ради того, чтобы опозорить меня, но это ей не удалось. Да еще и с четвертым сыном. Она, по крайней мере, могла бы проявить разум и метить повыше. Разумеется, ее мог обесчестить какой-нибудь герцог или граф. Вас, лорд Генри, выставили дураком. Я не приму вас. Вы не женитесь на ней. Пусть она будет обесчещена. Этой несдержанностью и непослушанием она похожа на свою мать. Пусть она осознает, если сможет, цену строптивости.

Блейксли потерял дар речи.

А Мелверли, к несчастью, сохранил.

— Хорошего дня, сэр. Я считаю, вы не достойны.

И с этими словами Блейкса проводили из библиотеки.

Элинор наблюдала за тем, как лорд Генри покидал библиотеку, видела выражение его лица, видела, как он обменялся парой слов с лордом Айвстоном, видела потрясенный взгляд Айвстона, видела, как они покидали дом с гораздо большим возбуждением, чем то, с которым входили в него, и сделала безошибочный вывод, что Мелверли лишил Луизу всех шансов хорошо выйти замуж за человека, который явно и преданно любил ее.

Это было очень в духе Мелверли. Она знала, что произойдет нечто подобное, еще когда прошлым вечером Амелия рассказала ей о том, как обесчещена Луиза. Амелия, как и следовало ожидать, вовсе не была склонна рассказывать все, но от Элинор невозможно было отделаться. Она почуяла неладное по тому беспорядку, в котором находилась прическа Луизы. В итоге Амелия была вынуждена рассказать то немногое, что знала, и ее слова дали повод Элинор заявить, что уж она-то не допустила бы своего обесчещивания, вот только знать бы, как это происходит в первый раз.

В самом деле, на первый взгляд все происходило не так уж и просто. Дело выглядело очень запутанно, со множеством разнообразных передвижений и свидетелей. Элинор не была полностью уверена, что поняла, как Луизе удалось все это осуществить, но уважение к ней в результате значительно возросло.

Не так уж просто быть обесчещенной именно тем мужчиной, которого выбрала сама.

И ведь у Луизы не было возможности получить подробные сведения из романов и пьес, следовательно, ею была проделана впечатляющая работа.

Элинор дождалась, пока захлопнулась передняя дверь, дворецкий скрылся из виду, и побежала наверх в комнату Луизы. Амелия и Луиза ждали ее, Амелия — с надеждой на лице, к чему у нее была склонность, а Луиза — со скептическим выражением лица, к чему она была чаще расположена. Элинор надеялась, что на ее лице светился ум, поскольку была почти уверена, что это и есть ее отличительная черта.

— Что он сказал? — спросила Луиза, отставив в сторону чай.

— Я, собственно, ничего не слышала, Луиза, — сказала Элинор. — Ты знаешь, как Андерсон медлителен всякий раз, когда дело касается Мелверли. Если бы я подобралась поближе, меня бы заметили, но я видела, как лорд Генри выходил, вместе с Айвстоном, кстати. Как красивы они оба. — Амелия покраснела. Неудивительно. Айвстон был наследником герцогства. — Не то чтобы они показались обрадованными, Луиза. Точнее, лорд Генри был совсем недоволен и…

Она не могла заставить себя сказать это.

— Недоволен и?.. — воскликнула Луиза.

— Шокирован, я бы сказала так, — закончила Элинор.

Какое-то время Луиза ничего не могла произнести. Она просто смотрела на ковер под своими босыми ногами. Ей нравилось при удобном случае ходить босиком, привычка, которую презирал Мелверли, что, естественно, закрепило ее в ряду прочих привычек Луизы, также презираемых отцом.

— Мелверли отказал ему, — наконец сообщила Луиза, подгибая одну ногу и касаясь ковра кончиками пальцев другой. — Он отказал Блейксли в просьбе жениться на мне. Я должна была это предвидеть.

— Он никак не мог этого сделать, — сказала Амелия. — Он не стал бы. Ведь это будет повод для скандала.

— Зачем ему думать об этом сейчас? Он является предметом скандалов уже на протяжении сорока лет. Он привык, — вздохнула Луиза.

— Но ты его дочь! — воскликнула Амелия.

Луиза взглянула на Амелию, затем окинула взглядом Элинор и сказала:

— Не для него, нет.

Что, естественно, все объясняло.

— И он не дал никаких объяснений? Никакой причины для отказа? — спросил Айвстон.

— Нет. Не поверишь, Мелверли обвинил во всем ее, — ответил Блейксли.

— Принимая в расчет то, что я знаю о нем, могу поверить, — заметил Айвстон.

Они пришли в Мелверли-Хаус пешком, потому что это было недалеко, и погода стояла хорошая для апреля. Блейксли теперь был этому рад; ему нужно было пройтись, подвигаться, подумать. Для него все явилось полной неожиданностью, но не для Луизы. Она знала своего отца. И, вполне вероятно, могла предвидеть его реакцию.

Но кто из женщин благородного круга мог рассчитывать на такой поступок со стороны своего отца?

Луиза, насколько он знал ее, могла.

А это замечание по поводу того, что она ищет кого-то повыше рангом, кто стоил бы того, чтобы обесчестить ее? Не Даттон ли был тем, на кого она рассчитывала эти два длинных года? Не потому ли она следовала повсюду за ним, пытаясь привлечь его внимание и интерес, чтобы соблазнить его на действия?

И все для чего? Мелверли не отдал бы ее замуж даже обесчещенную.

Блейксли не находил в этом смысла.

— Ты все еще хочешь ее, — сказал Айвстон.

Это не было вопросом.

— И намерен получить ее, — заявил Блейкс.

— Значит, ты нуждаешься в мудром совете, который приведет тебя к тому, чего ты хочешь от Луизы Керкленд. Я знаю, кто тебе поможет.

Блейксли хорошо понимал, о ком шла речь. Он пришел к тому же заключению, поскольку был только один человек в Лондоне, достаточно хитрый, чтобы обвести вокруг пальца и подчинить себе Мелверли.

София Далби.

София Далби наблюдала, как небеса сгущались в тяжелые серые облака. Пошел мелкий дождь, тихо стуча по окнам. Она сидела у огня в Белой гостиной, потягивая из чудной чашечки кофе, слушая со все возрастающим интересом о столь необычных, но все же предсказуемых событиях, произошедших в Мелверли-Хаусе не более часа тому назад.

Конечно, прекрасное занятие для дождливого вечера, и это убеждало, что на Лондон всегда можно рассчитывать как на источник нескончаемой череды событий. Большего и нельзя было пожелать от города.

— Не уверена, что до конца понимаю, в чем затруднение, лорд Генри, — сказала София, мило улыбаясь. — Вы вели себя честно с самого начала. Если лорд Мелверли хочет таким интересным способом наказать свою дочь, что ж, это не должно касаться вас. Ваша репутация едва ли будет запятнана его действиями. А в некоторых кругах она даже возрастет.

Блейксли, казалось, готов был вспылить. Это так его красило, собственно, как и любого мужчину. Мужчины вообще так любят всю эту беготню и убийства. Считалось просто хорошей манерой предоставить им такую возможность.

— А что насчет Луизы? — быстро спросил Блейксли.

— Я думаю, Мелверли ясно дал понять, лорд Генри, — сказала София невозмутимо. — Луиза Керкленд не ваша забота.

— Она стала моей заботой, когда я поцеловал ее, — возразил Блейксли. — Она останется моей заботой до конца моих дней.

— Но это только в том случае, если бы вы были женаты на ней… и отписали бы ей ваше поместье, чтобы увидеть ее благополучие после вашей смерти.

— Естественно! — выпалил он. — Но суть моего визита — найти способ жениться на Луизе.

— Заставить Мелверли дать разрешение жениться на ней, — разъяснил Айвстон.

До чего приятный мужчина лорд Айвстон, и как он не похож на Блейкса внешне; один так сдержан и спокоен, другой — рассудителен, но порывист. Сложно было не заметить, что они были гораздо более похожи внутренне, чем внешне. Такое часто встречается среди братьев и сестер. Что ж, стоит только посмотреть на нее и Джона. Такие разные. Такие похожие. Во всем, что составляет основу, стоило бы добавить.

— И вы пришли ко мне, — сказала она сладко.

Мужчины с трудом выносили женщин, которые говорили сладко, когда они сами находились в высшей степени волнения. Поэтому, конечно, она так и делала.

— Я чрезвычайно польщена, но немного смущена. Как именно я могу, по-вашему, помочь? У меня нет связей с Мелверли, и я совсем не могу придумать причины, которая дала бы мне право вторгаться в семейные дела самого интимного характера. Или у вас есть предложения?

Разумеется, у Блейксли их не было. Если бы были, если бы они вдвоем пришли к единой мысли, то уже бежали сломя голову, пытаясь осуществить задуманное.

— Вы должны знать Мелверли! — выпалил Блейксли в той манере, которая проявлялась в минуты волнения.

Это ему безукоризненно шло.

— Разумеется, я знаю Мелверли, но отнюдь не на короткой ноге с ним, — любезно ответила София и добавила: — Или вы имели в виду что-то еще?

— Нет, конечно, нет, — чопорно произнес Блейкс, проведя рукой по волосам в безумном возбуждении.

Пожалуй, она никогда еще не видела Блейксли более аппетитным. Луизе повезло, что она обзавелась таким восхитительным мужчиной.

— Постарайтесь расслабиться, лорд Генри, — сказала София. — Уверена, решение вашей проблемы лежит на поверхности. Меня удивляет, что вы сами не додумались до него.

— А именно?

Он окинул ее взглядом, показавшимся непреклонным и опасным. Это было в нем самым чарующим. Какое же прекрасное время ждет Луизу вместе с этим мужчиной, и какие же у них будут интересные дети!

— Вижу, что придется выложить все, как есть, — сказала она, поглядывая из-за своей кофейной чашечки. — Я с удивлением вижу, что двое столь замечательных мужчин, коими, несомненно, вы являетесь, раньше не поняли, что произошло. Но ничего страшного, я буду молчать.

— Так в чем же дело? — вскипел Блейксли.

София улыбнулась, довольная его злостью и нетерпением. А как же еще такому темпераментному мужчине, как Блейксли, проявлять свою любовь? Его можно было бы представить себе павшим на одно колено со слезами на глазах, чего, к восторгу Софии, нельзя было сказать о принце Уэльском. Милый принц был так заманчиво неуправляем.

— Я хочу указать лишь на то, что леди Луиза была обесчещена раз и навсегда. Вами, что очень кстати. Вы обесчестили ее, лорд Генри, и она, судя по всему, чрезвычайно довольна этим. Если Мелверли откажет в женитьбе, не дав вам возможности все правильно сделать, тогда что вам остается — только продолжить в том же духе!

— Прошу прощения? — переспросил Айвстон, его щеки вспыхнули, а замечательные глаза загорелись.

— Может быть, я недостаточно ясно выразилась, — сказала она спокойно, отставляя свою чашку. — Я исправлюсь. Девушка обесчещена. У нее нет никакого будущего, кроме того, что ждет любую обесчещенную девушку в самой низкой комедии «Друри-Лейн». Она не выходит замуж. Что ж, тогда она должна найти покровителя. Почему бы вам не стать им, лорд Генри? У вас явно есть влечение друг к другу, или я не права? Ведь она немного развлекла вас?

Блейксли потерял дар речи. Но это продолжалось недолго.

— Вы хотите, чтобы я стал ее покровителем? Сделать из нее содержанку? Так это и есть ваше решение?

— Дорогой, — сказала она с легким предостережением, — не я же задирала ее юбки. То, кем она стала, с чем она столкнулась — дело ваших рук, а не моих.

— Я настаивал на свадьбе! — яростно выкрикнул Блейксли.

— Хотя в этом не было смысла, — хладнокровно ответила София. — Это был жалкий необдуманный план. Но, — сказала она с улыбкой, — во имя спасения.

— План состоял в другом, — возразил Айвстон, — не в том, чтобы обесчестить, а в том, чтобы жениться.

— Дорогие! — нежно сказала она, глядя на обоих.

И вправду, мужчины подобны большим детям, когда дело касается любви. Они не видят никаких нюансов. Чисто патетически это было очаровательно.

— Луиза обесчещена. Этого уже никак не исправить, верно? Теперь определимся, чего мы хотим добиться.

— Зачем нужен план, чтобы она стала моей? — спросил Блейксли, уставившись на Софию почти с ненавистью.

Конечно, ему хотелось бы выплеснуть свои чувства на нее. Что еще оставалось мужчине, когда он ненавидел даже мысль о том, что сделал?

— Она уже моя.

— Как же вы романтичны, лорд Генри, — усмехнулась София. — Но позвольте, я кое-что поясню вам. Она не становится вашей от того, что вы ее поцеловали или, — сказала она, пристально глядя на него, — совали свои руки, куда не следует.

Блейксли взглянул на нее с хмурым беспокойством. Великолепно. Все, как она и подозревала. Был только один способ так помять муслин именно этого вида, что и продемонстрировала Луиза, выйдя из гардеробной во второй раз.

— Женщина, собирающаяся вступить в полусвет, должна прежде иметь действительное финансовое соглашение на бумаге, и лишь за тем будут разрешены прочие тесные связи.

— Она не собирается… — разбушевался Блейксли, оборвав Софию.

Действительно, говоря о Луизе, он становился агрессивным. Как очаровательно.

— Позвольте, я продолжу, — сказала она, прерывая горячий поток бессильных что-либо изменить заявлений. — Вы хотите жениться на Луизе, так?

Получив в ответ кивок, она вновь спросила:

— Мелверли отказывает вам, так?

На это Блейксли не стал кивать, а только нахмурился. Очень в его духе, если учесть высочайшую степень возбуждения. Невозможно ожидать хладнокровия от человека, погрузившегося в пучину сердечного кризиса.

— Вы, это ясно, должны заставить Мелверли сдаться, ведь так? Как еще это можно сделать, дорогой Блейксли, если не следовать единственным путем, который он оставил вам обоим?

По мере того как Блейксли начинал понимать, его глаза загорались. Ну, наконец-то!

— Начните официальную подготовку платежных документов, не забыв удостовериться, что ваш клерк может допустить разглашение информации. Потребуются дом, слуги, денежное содержание, но я не сомневаюсь, что вы знаете все остальное в деталях.

— Не знаю, согласится ли она на это, — усомнился Блейксли, искоса взглянув на Айвстона.

— Полагаю, вы ее недооцениваете, лорд Генри, — сказала София, — но я, конечно, поговорю с ней, если вы посчитаете нужным.

— Я не уверен, что Луиза вообще захочет говорить с кем-то из нас, — сказал Блейксли.

На что просто невозможно было ответить вежливо, так как со смехотворной очевидностью явствовало, что Блейксли абсолютно не понимает суть отношений между Луизой и Мелверли.

Мелверли не понимал глубины гнева Луизы, думая, что она будет ждать с его стороны скандалов по поводу Блейксли и замужества. Он действовал из чистого желания насолить ей, изображая озлобленность — эмоцию, до боли знакомую Луизе. Впрочем, она умела придумывать способы избежать равнодушия и жестокости Мелверли.

На этот раз лучший из них состоял в том, чтобы добежать до Далби-Хауса и оповестить Софию.

Они встретились в гостиной, симпатичной, хорошо освещенной комнате, выдержанной в оттенках синего и желто-коричневого цвета, за быстро, остывающим чаем. Ни одна женщина не была расположена откладывать какие бы то ни было обновления, даже в холодный дождливый день.

— Лучше остаться в рамках любезности или поговорить начистоту, как женщина с женщиной? — спросила София, глядя на Луизу.

Луиза была в прекрасном платье бледно-пшеничного оттенка с черной вышивкой, украшающей корсаж. Эта смелая модель была ей очень к лицу, что подтвердил оценивающий взгляд Софии.

— Я собираюсь выйти за Блейкса, — сказала Луиза в ответ.

— Вы уже знаете, как это устроить? — поинтересовалась София.

— Я собираюсь заставить Мелверли дать свое согласие.

— И как вы его заставите?

— Пока не знаю как, — призналась Луиза, ненавидящая терпеть поражение даже в таких мелочах.

Но уж если бы ей понадобилось провести отца, она хотела бы получить помощь лишь одной женщины во всем Лондоне. Эта женщина славилась способностью не только соблазнить любого понравившегося мужчину, но и перехитрить любого, кто попадался на ее пути.

— Я только знаю — это должно быть и будет сделано.

— Конечно, это можно устроить, дорогая, — улыбаясь, сказала София, — и я как раз знаю как. Если вы последуете моему совету, вы не только получите Блейксли, но и помешаете Мелверли в его замыслах. Вы доверитесь мне? Вы будете делать так, как я скажу?

Какие знакомые слова, вот только у нее нет ни жемчугов, ни Даттона, чтобы убедиться, что Софии можно доверять и следовать ее советам. Почему она не придает этому значения сейчас? Потому что теперь важно совсем другое. Блейкс и Мелверли — только они имеют значение.

— Я готова подчиняться всем вашим указаниям, леди Далби, — сказала Луиза.

Ирония заключалась в том, что именно этого добивался от нее Мелверли, но так и не услышал.

Мелверли завел привычку наведываться в Королевский театр по четвергам во время сезона. Он делал это не из любви к театру, а чтобы показать обществу свою последнюю пассию. Эмили Бейтс, сестра той самой Салли Бейтс, которая в связи с беременностью уехала куда-то под Ньюкасл, до рождения ребенка (по слухам — от Мелверли), являла собой симпатичный пример проститутки, розовощекой и с ямочками на щеках, хихикавшей в постели.

София знала это по рассказам того, кто бывал с Эмили и убедился в этом сам. Естественно, София была удостоена его доверия и имела удовольствие причислять себя… ну, скажем, к особо доверенным лицам.

— Ричборо, само собой, мне все рассказал, — сообщила София. — По его словам, она хихикала в самые горячие моменты, что, по-моему, не на пользу ни ей, ни ему. Конечно, есть много вещей, которые может делать мужчина в такие моменты, что может рассмешить женщину. Особенно с Ричборо.

— Вы это знаете не по собственному опыту? — спросила Энн Уоррен, с некоторым удивлением посмотрев на Софию.

— Не жеманничай со мной, Энн. Ты не хуже моего знаешь, что не только Ричборо — самый болтливый из мужчин нашего круга, но и я, к несчастью, имела возможность узнать, над чем так потешалась милая Эмили.

— Полагаю, я считаюсь слишком невинной, чтобы обсуждать такие дела с вами, София, — сказала Энн. — Или, в крайнем случае, я могу притвориться таковой.

— Разумеется, ты должна притворяться со Стэви, чтобы он любил тебя и защищал, но как женщины мы должны быть честны в таких вещах. Чтобы иметь возможность защищаться, как ты понимаешь.

— От чего это вы ее защищаете? — спросил Даттон, появившись сзади в их ложе.

— От кого — это был бы более правильный вопрос, — тут же ответила София. — От таких мужчин, как вы, лорд Даттон. Вам слишком быстро удается запятнать честное имя женщины.

— Но не имя честной женщины, — сказал Даттон. — Это большая разница.

— Само собой, это не касается леди Луизы, — сказала Энн, живо подобрав аргумент, — ведь она так же честна, как и ее имя.

— Была, пока события в Хайд-Хаусе не погубили одновременно и ее добродетель, и ее доброе имя, — сказал Даттон, нагло уставившись на Энн.

Она не обратила на это никакого внимания. София улыбалась и развлекалась тем, как Энн управлялась с Даттоном. У нее это хорошо получалось для девушки, которой не было и двадцати одного.

— События, к которым я не был причастен. По крайней мере, сначала.

— Полагаю, обсуждение леди Луизы вряд ли разумно или отвечает ее интересам, — сказала Энн.

— А почему вы так заботитесь о ее интересах, миссис Уоррен? Я и не знал, что вы в таких хороших отношениях с ней, — поинтересовался Даттон.

— Я в хороших отношениях с любой женщиной, которая должна защищать свое честное имя, лорд Даттон, от джентльменов, которые для забавы готовы его запятнать. Я кое-что повидала, лорд Даттон. Вам это может показаться интересным — у меня есть правильный вкус к тому, чего я хочу и чего хотеть не стоит, — ответила Энн.

София и впрямь была поражена. Это было прекрасным примером морального превосходства, и ничто не могло сильнее взбесить Даттона. Отличная проверка для Энн, и она великолепно справилась.

— А именно? — спросил Даттон, и его взгляд стал ледяным.

— О, не давите на нее, лорд Даттон, — вмешалась София. — Вы же отлично понимаете, чего так хочет миссис Уоррен, а именно — лорда Ставертона, и он хочет ее, дорогой мой, и они непременно поженятся в следующем месяце и будут очень довольны и определенно скучны своей респектабельностью. И у вас и у меня будет очень мало причин навещать их. Кстати, о визитах, как прошла ваша встреча на рассвете с лордом Генри? Я так мало знаю об этом, но, кажется, все должно быть невероятно интересно.

— Мы хорошо размялись, леди Далби, — сказал он, отводя взгляд от Энн с таким холодным пренебрежением, что это можно было принять за комплимент высшей пробы. — Более того, мы положили конец нашему спору.

— А разве между вами не было заключено пари? — спросила София.

— Было, — ответил Даттон, — и Блейксли его выиграл, о чем я должен с сожалением сообщить.

— Как печально, — сказала она. — Возможно, в следующий раз вам повезет больше.

После чего взгляд Даттона снова, будто магнитом, притянулся к Энн. Вот это мило.

— Может быть, — сказал Даттон.

— О, здравствуй, Маркем, — воскликнула София, поворачиваясь в кресле, чтобы подать сыну руку.

Маркем, граф Далби, поцеловал ее и потом поприветствовал миссис Уоррен с той же учтивостью, кивнул Даттону и слегка поклонился, на что Даттон ответил тем же, старательно избегая смотреть на Энн. Как очаровательно.

— Ты будешь сегодня вечером с нами или у тебя другие планы?

— Я собирался остаться на первый акт, — сказал Маркем, — если найдется место.

— Я как раз уже уходил, лорд Далби, — сказал Даттон, кланяясь дамам.

Энн проигнорировала его. София мило улыбалась и смотрела ему вслед. Маркем проследовал за ним и сказал что-то приглушенным голосом, прежде чем вернуться.

— Что ты сказал ему? — спросила София, когда Маркем сел, положив ногу на ногу.

— Я только напомнил ему, что миссис Уоррен очень дорога тебе и соответственно всем Тревельянам. Так как его имя замешано в истории с леди Луизой Керкленд, ему стоило бы избегать чего-либо подобного в отношении миссис Уоррен, — ответил он. — Надеюсь, я не поставил вас в неудобное положение, миссис Уоррен, тем, что считаю своим долгом оберегать от всякого рода распутников.

— А сколько всего есть видов распутников, Маркем? — спросила София. — И к какому из них относишься ты?

Маркем улыбнулся ей.

— Мама, есть такие вещи, которые мужчине не подобает обсуждать с женщинами из его семьи.

— Не сомневаюсь, это все самое интересное, — сказала София. — Ну, ничего. Я сама все разузнаю. А теперь скажи-ка, куда ты собираешься после первого акта?

— Дядя Джон что-то придумал для нас, но пока держит это в секрете.

— Для всех вас, мальчики? — сказала София.

— Да, для всех нас, мальчиков, — передразнил ее Маркем.

— Что ж, дорогой! Я ничуть не сомневаюсь, что ты мужчина, а самое главное для мужчины, чтобы он сам себя считал мужчиной, — сказала София. — Мне только интересно, на чем основано это мнение. И конечно, нужно признать, что лорд Генри определенно мужчина. Его поступки это доказывают.

— Потому что он обесчестил женщину? — спросил Маркем.

— Не будь глупым, дорогой, — сказала София. — Для того чтобы обесчестить девушку, не требуется особых способностей. Я говорю о том, что он сделал после этого, что может доказывать или опровергать его мужественность. И я не имею в виду сегодняшнюю утреннюю дуэль.

Хотя именно это она и имела в виду.

— А что же тогда?

Соболиные брови Маркема вопросительно взметнулись.

— Как что? Естественно то, чем он занят в эту минуту.

При этом Маркем и Энн Уоррен одновременно взглянули на ложи, находящиеся по другую сторону зала. Как обычно, все было заполнено публикой, сверкавшей, будто россыпь драгоценных камней в чьей-то шкатулке. Блестящие и жестикулирующие, разговаривающие, спорящие — все вели себя так, как им нравилось. Пьеса на сцене еще только начиналась, а вот представление в стенах Королевского театра было уже в самом разгаре, и его участники ждали подходящего момента для своей реплики.

Вышло так, что все взгляды были устремлены на ложу герцога Хайда, потому что там, на виду у всех, и в первую очередь у маркиза Мелверли, сидели лорд Блейксли и леди Луиза Керкленд в очень нескромном, но чрезвычайно идущем ей платье и без всякой наставницы.

Они были одни. Их прекрасно было видно. Они вели себя, к наслаждению публики, очень и очень, неблагопристойно.

София широко улыбнулась и, указывая рукой в сторону ложи Хайдов, сказала:

— Вот что делает настоящий мужчина, Маркем. Не просто обесчещивает девушку, но и делает это прямо на глазах у ее отца.

— Вы уверены, что он видит нас? — спросила Луиза.

— Мы видны всем, Луиза, — ответил Блейкс.

— Тогда приступайте, Блейкс. Соблазняйте меня, давайте же!

Блейкс кинул на нее взгляд и саркастически сказал, по крайней мере, ей так показалось, ведь он не мог сказать это всерьез.

— Будет лучше, если вы мне поможете.

— И что я должна, по-вашему, делать? Задрать юбки и поставить ноги на перила? — прошипела она, стараясь выглядеть беспечно и решительно — так, чтобы проявить все те качества, которыми, как предполагалось, были в избытке наделены куртизанки.

Но она совсем не была опытна. Уж не в этом, конечно. И очень, очень обеспокоена.

Не так уж просто обесчестить себя публично, чтобы отомстить собственному отцу. Но Мелверли был таким отцом, который заслуживал подобного отношения для того, чтобы достичь цели. Слава Богу, она привыкла проявлять волю и характер. Хотя отнюдь не терпела всякого рода жертв, считая, что одного раза было бы более чем достаточно.

Именно так.

Она просто не могла вообразить, что когда-либо решится повторить что-либо подобное.

— Звучит многообещающе, — буркнул Блейкс с недовольством, что вряд ли можно было принять за решимость. — Но я не думаю, что вы готовы. И пока вы не стали отрицать и доказывать мне обратное, я тоже не готов позволить этому произойти. Так что пусть уж ваши юбки прикрывают ваши ножки, Луиза. Я почти уверен, хватит и того, что вы здесь и со мной.

— Очевидно, вы абсолютно не представляете, кто такой Мелверли на самом деле, — сказала она, прикрываясь веером так, чтобы незаметно следить за отцом.

Он все еще не заметил ее. Или если заметил, то пока не подал виду.

Чего не скажешь о других.

Она видела Софию в ее ложе, рядом с Энн Уоррен, выглядевшей божественно прекрасно. Вот за что она и не любила эту женщину. Между ними сидел граф Далби, очень импозантный, высокий, худой, с невероятно темными глазами, которые были устремлены прямо на нее.

Но на нее смотрел и лорд Даттон, чья ложа располагалась ниже, — Луиза обнаружила это сразу, поскольку два года она тщательно изучала все, что относилось к Даттону. Его взгляд, откровенный и томный… от него по спине бежали мурашки. Он сражался на дуэли из-за нее, потому что поцеловал, а Блейкс был крайне недоволен этим. Как и должно быть. Блейкс же поцеловал ее первой…

Ах да, хорошо, сначала она поцеловала, что в результате и привело к таким последствиям. И вот она, по причинам, которые все еще пыталась для себя уяснить, выбрала Блейксли. И по каким-то другим причинам, о которых она еще не успела как следует подумать, вовсе не расстраивалась из-за своей привязанности к нему.

Как бы то ни было, Луизе было интересно, не расстраивается ли Блейксли хоть немного из-за того, что теперь так тесно связан с ней. Из-за нее и Даттона, а она считала, что это их совместная вина, Блейксли сражался на дуэли сегодня утром. Впрочем, она не напоминала ему об этом, ведь женщины, как ни глупо, не должны замечать таких вещей, как дуэли, распутства и игорные долги, которые наносят урон положению семьи. Это не ее вина, что она оказалась не глупа и обладает трезвым взглядом на жизнь. И особенно на такую ее сторону, как распутство, которое жило, совершенно точно, в ее собственном доме.

Ее взгляд снова вернулся к Мелверли и его нынешней пассии, которая была очень уж похожа на ту актрису, Салли Бейтс, своим сильно затянутым корсетом. Мелверли постоянно заглядывал в ее декольте, а даме явно доставляло удовольствие предоставить ему эту возможность.

Может, и Блейкс хотел бы бегло заглянуть в декольте Луизы? Судя по Мелверли, почетному специалисту в распутстве, как раз этим и нужно было заниматься с женщиной сомнительной репутации. Создается впечатление, что достаточно мужчинам несколько раз заглянуть в одно и то же декольте, и репутация женщины становится более чем определенной.

— Загляните в мое декольте, — шепнула она Блейксу из-за веера.

— Прошу прощения?

— Полагаю, вы раньше никогда и не думали заглядывать туда? — сказала она, усиленно подавая ему знаки глазами.

— Я так понимаю, вы ждете от меня признаний в развратных мыслях о вас и вашем бюсте?

— Было бы лучше, если бы вы были хоть немного понастойчивей в развращении меня, — сказала она язвительно, с шумом сложив веер. — Я думала, что мы едины в том, каким образом можно добиться согласия от Мелверли.

— В данный момент, — сказал он решительно, — все, чего я хочу, связано только с вашим декольте и его выреза достаточно, чтобы заставить меня быть очень несдержанным.

— Надеюсь, что вы найдете основания заняться мной и моим декольте, и ваша несдержанность будет направлена именно в это русло? — спросила она, расправляя плечи, так что ее корсет раскрылся немного откровеннее, разумеется, только во имя достижения их общих целей.

— Звучит разумно, — согласился Блейксли, наклоняясь вперед, и, как она поняла, посмотрел на ее очень аппетитную упругую грудь.

Она была прелестна и без единой веснушки. Луиза надеялась, что он заметит хороший уход за грудью все эти годы, годы, за которые никто так и не заметил ни ее саму, ни ее грудь. Наконец-то этому пришел конец.

— Блейкс, — выпалила Луиза, холодно глядя на него, — никто в этом театре ни за что не поверит, что я могла согласиться на такое, не говоря уже о развращении, если вы не сделаете чего-то, что создаст иллюзию, ну, того, что я развращена!

— И что вы предлагаете, дорогая? — любезно осведомился он, все еще глядя в ее декольте гораздо более проницательно, чем требовалось. В самом деле, не время осторожничать. — Мне задрать ваши юбки, расставить ноги и нырнуть?

— Блейксли! — воскликнула она, раскрыв веер и используя его теперь уже по назначению, чтобы остыть.

Она ощутила, как жар поднимается изнутри, захлестывая ее от груди до корней волос. Горячие приливы смущения и, да, вспыхнувшей страсти обдавали ее шею и лицо. Она была абсолютно уверена, что даже актерам прекрасно видно ее со сцены и, что еще хуже, видны все ее мысли.

— Это слишком… слишком прямолинейно.

— Но ведь вы хотите прямолинейности, Луиза? — тихо и страстно прорычал он. — Опустите свой взгляд и посмотрите, как я прямолинеен!

Ну что ж, она посмотрела, и там был он. Прямолинейный и смелый. И нацеленный на нее.

Она не могла удержаться и заулыбалась.

— Это веселит вас, да? — спросил он.

— Немножко, — призналась Луиза, скорее потому, что надеялась взбесить его этим.

Она не знала, что чувствует Блейкс, но ее ужасно возбуждала возможность взбесить его.

— Думаю, обесчещенной девушке дозволено глумиться над обесчестившим ее мужчиной, особенно таким образом, именно по этому поводу.

— Повод? — переспросил он. — Да уж, умно, особенно в таком безопасном месте, как Королевский театр. Что вы будете делать, дорогая Луиза, когда мы останемся наедине, и никто не услышит ваш крик?

— Ну же, Блейксли, — сказала она, наклоняясь очень сильно вперед, так чтобы быть совсем-совсем уверенной в том, что он видит большую часть ее безупречной груди, — если никто не услышит мой крик, тогда, скорее всего, никто не услышит и вас.

Блейксли улыбнулся. Легкая улыбка, полуулыбка, которую он быстро стер и сразу же бросил на нее сердитый взгляд.

— А как вы заставите меня кричать, Луиза? Я с нетерпением хочу услышать ваши планы на мой счет.

— Я, — сказала она, быстро подумав и немного выпрямившись, — я поцелую вас.

— Вы меня уже целовали. И я не кричал.

Она не знала, что вынудило ее это сделать. Она не знала, откуда возникла эта мысль. Но как бы то ни было, ее взгляд обратился снова к этому восставшему мужскому естеству, и она выдохнула:

— Вот куда я вас поцелую, что заставит вас кричать, Блейкс!

И тут Блейксли притянул ее за талию, бурча что-то непристойное, или, по крайней мере, благовоспитанная девушка сочла бы это непристойным, затем прижал ее к задней стене их ложи и глубоко поцеловал.

Это оказалось одной из самых лучших находок в ее девических попытках казаться развращенной.

Оставалось только строить предположения, сколько еще она останется незамужней, если все будет продолжаться в том же духе.

Тете Мэри не понадобилось много времени, чтобы понять, что Луиза умна и что между Луизой, Блейксли и Мелверли что-то произошло. Мэри не смогла добиться никаких подробностей от Элинор, но она не сомневалась, что выбьет их из Амелии, в чем Элинор была уверена гораздо меньше. Амелия могла быть достаточно гибкой, когда на нее давили.

Так оно и вышло. Элинор не собиралась выдавать местонахождение Луизы, а Мэри знала по опыту, как легко Элинор удается сбить ее со следа, и потому решила послать за Амелией. Так как это был вечер и Хоксуорт все равно собирался куда-нибудь пойти, он составил компанию Амелии, направлявшейся в Мелверли-Хаус, очевидно страдая некоторым избытком любознательности.

Хоксуорт, отлично знавший как Луизу, так и Мелверли, должен был сам обо всем догадаться. Но будучи отъявленным лентяем, он находил предположения трудоемкими и предпочитал, чтобы вся работа была проделана за него. Впрочем, то же самое относилось и к тете Мэри.

Хоксуорт, по-светски томно развалившись на длинном диване в библиотеке, время от времени поглядывал на женщин с каким-то раздражающим отсутствием заинтересованности. Длинные светлые пряди его волос, рассыпавшиеся по диванной подушке, вызвали у Элинор мимолетный интерес и ничего более, несмотря на то, что он был ее кузеном, наследником ее дяди, герцога Олдрета. Хоксуорт был красив, богат и, как следствие, очень устал от жизни за свои долгие двадцать лет. В целом она считала кузена довольно утомительным.

— Хоксуорт, — заговорила тетя Мэри, — как приятно видеть тебя. Разве ты не должен сейчас быть в Париже с остальными?

На континенте как раз был подписан Амьенский мир, что означало — Париж свободен от войны, свободен и доступен для всех мотов и транжир мира. Элинор знала об этом, потому что, кроме всего прочего, читала Филдинга. Под «остальными» подразумевались молодые лондонцы, которые предположительно развлекались сейчас в Париже, как настоящие повесы.

— Я вернулся, — протянул Хоксуорт. — Я снова туда поеду, как только приспичит или просто так, тетя Мэри. Вы поэтому вызвали нас? Чтобы обсудить мое предстоящее путешествие?

— Нет, — сказала тетя Мэри, притворяясь, будто испугалась его упрека.

У тети Мэри был богатый опыт общения с заносчивыми великосветскими молодцами. Такими оказались мужья ее сестер — вот она и привыкла вести себя так, чтобы это было приятно для них и одновременно выгодно для нее самой. Элинор уже давно пришла к выводу, что ей нравилась эта черта тети Мэри и что, хоть тетя Мэри и любила выпить, глупостью она не страдала.

— Я попросила вас прийти, потому что… ну…

Тетя Мэри увиливала от ответа.

Элинор как можно скорее укрылась в дальнем углу комнаты, почти погруженном в тень. Там можно было оставаться невидимой — а значит, никем не замеченной. Она, конечно, знала, о чем хотела сказать тетя Мэри, и у нее было определенное предположение, как это отразится на ней самой. Если Элинор не ошибалась, а она не могла ошибиться, ее немедленно выпроводят из комнаты, посчитав, что она еще слишком мала и чересчур невинна, чтобы слушать подробности разговора о Луизе.

— Да? — оживился Хоксуорт.

Тут Элинор заметила, что Амелия тоже оглядывается, будто старается найти для себя затененный угол.

— Мне кажется, я немного недооценила леди Луизу, — сказала тетя Мэри.

— Прошу прощения? — немного приподнял голову Хоксуорт.

— Луизы нет дома, — сказала Мэри. — Я не знаю, куда она ушла. Вы не думаете, что она могла сбежать? С Генри Блейксли?

— Она могла, — отозвался Хоксуорт.

— Конечно, это очень вероятно. Она поступила бы наперекор Мелверли и обзавелась бы Блейксли. Два зайца одним выстрелом.

— Не говори ерунды, Хокс! — взбунтовалась Амелия, встав и с угрожающим видом направившись к младшему брату. — Если бы ты чаще бывал в обществе, ты бы знал, что Луиза была и остается заинтересованной только в одном человеке с самого первого дня, когда она вышла в свет, и это не Генри Блейксли, а маркиз Даттон. Вряд ли она получит то, что ей нужно, выйдя замуж за лорда Генри.

— Она обесчещена сейчас, Амелия, — проворчал Хоксуорт, вставая, — она примет любого мужчину, какой только попадется, и будет безмерно благодарна ему. Если Блейксли изъявляет желание быть с ней, она должна проявить разум и воспользоваться этим. Ей же хватило глупости позволить ему сперва обесчестить ее…

Элинор подавила смех, который мог привести к тому, что её вышвырнули бы из комнаты, как мусор. Это стоило ей большого труда, ибо ей так хотелось радостно зааплодировать высказыванию Хоксуорта. Он заслужил это, ленивый пьяница.

— Но Даттон тоже ее обесчестил, — прервала брата Амелия. — Его все еще можно заставить пойти к алтарю. Если мужская часть этой семьи даст свое разрешение.

— Дело вот в чем, — вмешалась тетя Мэри, прервав начинавшуюся ссору между Амелией и Хоксуортом из боязни, что Мелверли будут сплетничать о ней всю следующую неделю, — Луизы в доме нет, и, принимая во внимания все произошедшее на днях, полагаю, ее нужно найти, пока она себе не навредила.

— Она обесчещена, тетя, — сказал Хоксуорт, — уберегать ее, даже от самой себя, уже не ваша забота.

— Я смотрю, ты даже не поленился встать с дивана для того, чтобы все оценили твои слова, — упрекнула его Амелия.

Хоксуорт, бесконечно ленивый, направил свой самый энергичный взгляд на сестру. Было заметно, что Амелия оценила по достоинству эти усилия, совершенные ради нее. Разумеется, они все должны были радоваться, если Хоксуорт проявлял хоть какие-то усилия хоть по какому-то поводу.

— У вас нет предположений, куда она могла подеваться? — спросил Хоксуорт тетю Мэри, отворачиваясь от Амелии со страшно недовольным видом.

— Она в Королевском театре, — произнес чужой мужской голос.

Все обернулись на звук этого голоса. Незнакомец был высок, худ и смугл — это бросалось в глаза в первую очередь. Затем его одежда: кожаные штаны, грубая льняная рубашка и кусок ткани, заменяющий широкий пояс. Нож.

Очень большой нож, почти как короткий меч. Он сверкал при свечах завораживающим светом смертоносного оружия.

Наконец его лицо. Глубоко посаженные глаза под жгучими черными бровями. Выступающие скулы. Ястребиный нос. Угловатое лицо, требующее бритья.

Человек стоял в комнате, спиной к открытому окну. Оно было открыто, потому что дождь прекратился и вечерний ветер был свеж и прохладен.

Элинор огляделась. Возле каждого окна стояло по такому же дикому молодцу.

— Вы не будете вмешиваться, — сказал незнакомец. — Вы останетесь здесь.

— Я так не думаю, — возразил Хоксуорт.

— А вы подумайте еще раз, — сказал один из шайки, старший из молодняка.

Индейцы.

На этот раз Элинор не удержалась. Она радостно захлопала.

— Я не собираюсь делать этого здесь, Луиза, прижимая вас к стене в Королевском театре, — сказал Блейкс, держа ее за плечи и тяжело дыша, как будто только что сражался за свою жизнь.

Бедняга. Ему так трудно было воздерживаться. Создавалось впечатление, что она тоже не сможет устоять.

— Думаю, Блейкс… — сказала Луиза, улыбаясь и облизывая нижнюю губу.

Он чуть не застонал. Это было необыкновенно. Она наслаждалась своей властью над ним.

— Я думаю, что способна на это с вами везде, где захочу. Я думаю, дорогой, что вы бессильны сопротивляться.

— И вы хотите меня обессиленного, так? — сказал он, его голубые глаза светились стальным блеском.

— Я женщина, не так ли? Конечно, я хочу, чтобы вы обессилели, в конце концов, это и в моих интересах.

— Дорогая Луиза, — сказал Блейкс, передразнивая ее, — если вы считаете, что в этом и есть ваша сила, то вы очень, очень глупы. Не возражаю, знаете ли, что мужчина не станет требовать ума от женщины, у которой упругая грудь и подтянутый зад, но хотелось бы надеяться, что когда-нибудь вы проявите зачатки разума. Ну ладно, — сказал он с противноватой ухмылкой, — мы как-нибудь обойдемся, да?

— О чем вы вообще? — спросила она.

Луиза отлично знала, что он дразнит ее, но не могла понять причины. Она была обесчещена. Он обесчестил ее. Ее отца нужно было как-то наказать за это. И они додумались до такого счастливого решения этой проблемы. Зачем Блейкс путал все своими долгими размышлениями?

У него была дурная склонность все усложнять. Ей придется над этим поработать.

— Только о том, насколько вы сейчас обесчещены. Я не могу быть уверен, что Хайд позволит мне жениться на вас, независимо от того, что решит Мелверли. Я сделал все, что мог, разумеется.

— Полагаю, речь идет о том, что вы сделали с моей честью? — зашипела она.

— А мне казалось, вы утверждали, что обесчестили меня?

— Блейкс, вы прекрасно знаете, что только женщина может быть по-настоящему обесчещена, а я обесчещена полностью!

— Скорее всего, так и есть, — сказал он. — Что означает, полагаю, что я могу взять вас или бросить, как мне в голову ударит…

— Кое-что точно скоро ударит вас, Блейксли! — прорычала она, хватая его за руки и пытаясь встряхнуть.

Но, к ее раздражению, он был не сотрясаем. Он стоял, как тупой камень, вкопанный в землю, со всеми присущими камню свойствами.

— Вы обесчестили меня в доме вашего отца, и обязаны сделать все, что в ваших силах, чтобы исправить это.

— О, мои силы. У меня их так мало, вы же видите, — сказал он, усмехаясь так, будто это была необыкновенно забавная шутка. — Ваш отец отказал мне. Мой отец, после сегодняшнего представления, откажет мне. Кажется, у нас нет вариантов. Кроме одной вполне естественной возможности — устроить вас куда-нибудь, вероятно, не в самое респектабельное место, но достаточно подходящее для таких целей. Я это устрою, дам вам великодушное разрешение и буду с удовольствием наблюдать. На самом деле сегодня я уже начал подготовку при горячем содействии леди Далби.

— Так это леди Далби! Как я сразу не догадалась! — воскликнула Луиза.

— Осталось только, — продолжал он, размышляя, — самому решить, куда и когда я вас помещу, и, проверив товар, решить, сколько денег стоит вложить.

— Блейкс, у вас ужасное чувство юмора! — сказала она, сложив руки на груди.

Было бы совсем неплохо поиграть в светскую девушку, но сейчас была совершенно не та ситуация.

— Вы прекрасно знаете, что любите меня и хотите жениться на мне.

— Я? — тихо откликнулся он, подталкивая ее в тень, подальше от свиста толпы и косых взглядов, устремленных на них отовсюду.

Неужели такая жизнь ждала ее?

— Когда я вам такое говорил?

— Вы говорили мне это, — сказала она, вздергивая подбородок и не теряя надежды, — при каждой встрече на любом светском рауте на протяжении последних двух лет.

— Двух лет вашей погони за Даттоном? — уточнил Блейксли. — Именно тогда я заявил это вам, и вы услышали мои клятвы?

О, он все так усложнял. Блейксу только дай поязвить и подразнить ее по самому малейшему поводу, даже по такому давно забытому, как ее безосновательная страсть к Даттону. Откуда же ей было знать, что Даттон не умел целоваться и не мог заставить бурлить ее кровь? Хуже того — он даже не мог рассмешить ее, а Блейкс — и он прекрасно знал это — мог заставить ее по-настоящему смеяться.

— Блейкс, вы прекрасно знаете, что я позволила вам меня обесчестить. Это много значит, если вы только согласитесь признать это. Думаете, я бы стала вас целовать, если бы не была уверена, что вы не равнодушны ко мне? Очень глубоко не равнодушны? В самом деле, я не понимаю, почему вы вдруг начали противиться этому. Вы и сами отлично знаете, что безрассудно хотите меня.

— А вы, Луиза? — тихо шепнул он. — Вы хотите меня так же безрассудно?

— Разве не заметно?

— Не очень, — пробормотал Блейкс рядом с ее губами, почти целуя ее, но не совсем.

У него и впрямь был очень злой юмор.

Его руки творили прекрасные, скандальные вещи с ее грудью, трогая ее и подзуживая, а его губы, эти нечестивые губы щекотали, дразнили, не удовлетворяя на самом деле.

— Жемчуг Мелверли, — прошептал он перед тем, как поцеловать ее.

Этот поцелуй не способен был удовлетворить ее, потому что он тут же переместился на ее шею, на ее декольте, на ее… правую грудь. Наконец он, кажется, понял, что к чему.

Затем он остановился, поднял голову и сказал, как ни в чем не бывало, что тоже ее раздражало:

— Так что насчет них, Луиза?

— Насчет чего? — выдохнула она, изо всех сил стараясь не позволить ему оторваться от ее груди и почти застонав от желания. — О чем вы?

— Ваши жемчуга. Все это началось из-за жемчугов Мелверли. Что мы будем с ними делать? — спросил он.

Она с облегчением заметила, что он пытался побороть, себя и держаться хладнокровно, сдерживая свои руки, которые охватывали ее грудь и теперь застыли в неподвижности. Блейкс был гораздо более уязвим перед ее чарами, чем ему хотелось бы. У нее возникло тайное желание засмеяться от радости.

Луиза подавила его, естественно.

— Понятия не имею, — сказала она, обняв его за шею, чтобы притянуть его к своим губам, чего он неистово избегал, прижимая ее руки к бокам.

Она испытывала удовлетворение от того, что ее корсаж был широко распахнут, но юбка крепко обосновалась у ее лодыжек, и он, казалось, вовсе не рвался повторять представление в гардеробной Хайд-Хауса. В самом деле, она еще никогда не сталкивалась с тем, чтобы Блейксли был так медлителен и упрям. Можно было даже подумать, что он не хотел соблазнить ее.

— Мне казалось, что вы должны знать. Я думал, вы хотите вернуть их любой ценой.

— Почти любой ценой, — сказала она, решив, что бороться таким образом за поцелуй Блейксли было непристойно и, возможно, вульгарно.

Она расслабленно облокотилась на стену и глубоко вдохнула, в надежде, что выпуклость ее груди отвлечет его.

Он и правда, кажется, немного отвлекся, но только на мгновение.

Это было неприятным открытием; она всерьез усомнилась в силе своей притягательности. Как такое возможно? Неужели он в самом деле способен устоять перед ней?

— Я пытался достать их для вас, достать любой ценой, — продолжил Блейкс, не отрывая взгляда от ее декольте, а затем начал плавно спускаться к ее юбкам.

Луиза пыталась придумать способ поощрить ход его мысли, но не могла придумать ничего лучшего, как обхватить его ногами вокруг талии. Она была абсолютно уверена, что такая атака непристойна и вульгарна. Но лучше проигрыш, чем ожидание.

— Да, это было очень мило с вашей стороны, — негромко сказала Луиза, с вожделением глядя на его губы. — Вы добыли их? Жемчуга?

Его взгляд задумчиво переместился от юбок к ее глазам. О, что ж, она полагала, что сможет соблазнить его своими глазами не хуже, чем юбками.

— Вас это так волнует, Луиза?

Что-то в его голосе, какой-то отзвук боли и желания заставил ее забыть и о его поцелуях, и о его руках, и даже о ее юбках, и сосредоточить взгляд на его лице.

Он не был прекрасен, ее Блейкс, не настолько прекрасен и соблазнителен, как Даттон, но он был поразительно мужественен, силен и умен.

А Луиза считала это гораздо более очаровательным и соблазнительным, чем любое прекрасное лицо. Глядя на Блейкса, она едва могла вспомнить смутный образ Даттона и совсем не могла восстановить то, что он говорил. Слова Блейксли украшали ее, подобно драгоценным камням, каждое предложение — золото, каждое слово — жемчуг юмора и проницательности.

Все было так очевидно. Наконец-то она все так ясно увидела, что заставила себя остановиться и подумать. Не слишком удобная привычка, которая, вероятно, не останется у нее надолго.

— Нет, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, открывая ему доступ в тайны своего сердца, которое так долго было закрыто, защищаясь от Мелверли. — Мне все равно.

— Ожерелье у меня, вы же знаете, — сказал он, глядя на нее выжидающе.

— И с чем же вы будете носить его, Блейкс? — спросила Луиза, нежно улыбаясь.

— Я могу отдать его моей возлюбленной, — сказал он, подвигаясь к ней ближе, что было очень опрометчиво с его стороны.

Она могла напасть на него теперь в любой момент. Бедный Блейкс, он становился таким невнимательным из-за своей добродетели.

— Вы должны отдать жемчуга только той, кого любите, — прошептала она, притягивая его лицо ближе к своему и целуя его в краешек губ. — Отдайте их вашей матери.

Блейкс засмеялся, обволакивая ее своим смехом и обнимая руками.

— Нитка жемчуга должна, скорее всего, достаточно задобрить Хайда, чтобы он дал свое разрешение. Вы ему нравитесь, представьте себе, — сказал Блейкс, обнимая ее талию одной рукой и медленно задирая ее юбки другой. Наконец-то. — Хайду нравятся рыжие.

— Как и его сыну, — сказала Луиза.

— Как и его сыну, — повторил Блейкс и поцеловал ее.

Тоже давно пора.

Мелверли было совершенно ясно, как и всем в Королевском театре, что Луизу окончательно соблазнил и непоправимо опорочил лорд Генри Блейксли. Не совсем ясно было, как далеко зайдет это дело и, помолвившись с Луизой, женится ли он на ней.

— Должна признать это проявлением ностальгии, — сказала София, нежно взяв Мелверли за локоть, хотя его льняную рубашку давно пора было постирать, — именно в этом театре я утратила невинность с… Ну, я полагаю, будет очень неблагоразумно называть имена, даже по прошествии времени.

И она засмеялась, чтобы разрядить обстановку. Мелверли, как и ожидалось, озадачился.

— Вы же не хотите сказать, что потеряли… Но это невозможно, я ведь знаю, что вы были близки с Уэстлином еще до Даттона.

— О, дорогой, разумеется, я не имела в виду свое целомудрие в буквальном смысле слова, но мою добродетель именно в отношении Даттона. И по-моему, просто ужасно с вашей стороны называть имена. Конечно, Даттон мертв, но его сын здравствует, и вы знаете, какую боль испытывают дети, когда прошлое выставляется им напоказ. А теперь нас с Луизой это объединяет. Как это мило с ее стороны — потерять свою… О, но я думаю, что она потеряла это еще в той прекрасной гардеробной Хайд-Хауса. Я просто должна пригласить плотника взглянуть на мою гардеробную. Она совершенно определенно не служит делу в той мере, в какой могла бы.

Дальше последовало то, чего она ожидала.

Мелверли, который так любил ругаться, бушевать и грубо разговаривать везде, где только мог, заорал на весь театр, тотчас же получив настолько большой успех, что все актеры на сцене забыли о пьесе, чтобы наблюдать и слушать другое, несомненно, более увлекательное представление. Обратившись в сторону ложи Блейксли, он прокричал:

— Вы можете и должны жениться на девушке, Блейксли!

Блейксли появился возле перил, очаровательно взъерошенный, жилет был содран с него, волосы торчали ореолом разврата, и, улыбаясь, он протянул руку назад, чтобы вывести Луизу. Она выглядела как распутница, растрепанная и развратно распаленная. Они сначала улыбнулись друг другу, а затем Мелверли. И тут Луиза выкрикнула со звонкой четкостью через весь театр:

— Конечно, он должен, иначе у меня вообще никого не будет!

Театр взорвался аплодисментами и одобрительными восклицаниями. Это был один из тех редких моментов, когда хорошему юмору рукоплескал весь Лондон.

Руан наблюдал за Софией в ложе Мелверли и даже не пытался сдержать улыбки. Она сделала это. Он точно не знал что именно и почему, но ему был знаком ее теперешний довольный вид, говорящий: «я — сделала — все — как — хотела». Такой же вид у нее был, когда ее дочь была обесчещена Эшдоном, а сейчас София с тем же выражением наблюдала за Луизой Керкленд, обесчещенной лордом Генри Блейксли. Несомненно, Луиза теперь могла забыть о своей страсти к маркизу Даттону. Так просто!

Ничего не происходит просто так, без решительной помощи.

Как странно было наблюдать, с каким удовольствием София Далби помогала девушкам из хороших семей, например, собственной дочери, добиваться обесчещивания. Но невозможно отрицать очевидное.

Странной она была женщиной. София была обворожительна. Он хотел ее. Однако загвоздка была в том, что завоевать ее — очень непростая задача. Она была не из тех, кого можно было легко получить и с легкостью управлять. Зато София очень легко управляла другими, свидетельством чего были выходившие в данный момент из ложи Луиза Керкленд с абсолютно развалившейся прической и лорд Генри Блейксли.

Он не настолько горд, чтобы отказаться учиться у лучших, а Софию, бесспорно, можно относить к лучшим. Руан хотел ее. И намеревался добиться. Для этого нужно было только смотреть и учиться, София сама указывала путь. Именно с этой мыслью лорд Руан покинул театр.

Он пришел один и ушел также один, хотя уже начинал обдумывать, не стоит ли появиться с женщиной, чтобы наверняка привлечь внимание Софии.

Какая женщина взбесила бы ее больше всего? Он усмехнулся, так как это была самая смешная мысль из тех, которые забавляли его всю эту неделю.

Элинор наблюдала за индейцами у себя дома и испытывала такой восторг, что едва могла дышать. Самые настоящие индейцы у нее дома, и ей удалось как следует их рассмотреть. Все, что о них говорили, оказалось правдой.

Это была красивая раса. Абсолютная правда. Они были дикарями и в одежде, и в манерах. Тоже правда.

Они были скрытны и беспощадны. Очевидная правда, ведь они тайно проникли в ее дом и держали их в плену так, что даже никто из прислуги об этом не знал.

Великолепная работа. Она была глубоко потрясена. У Элинор и в мыслях не было, что они могут причинить ей физический или какой-либо моральный вред, потому что эти мужчины, такие дикие, были родственниками Софии Далби, а она была графиней, и, ей-богу, разве нужно остерегаться родственников графини?

— Хоксуорт, — понизив голос, сказала Амелия, чтобы ее никто не расслышал, хотя, конечно, ее слышали все, — сделай что-нибудь.

— Что ты предлагаешь? — поинтересовался Хоксуорт совершенно обычным голосом, что тотчас взбесило Амелию.

По наблюдениям Элинор, у Амелии с братом были особенные отношения. Амелия была спокойнейшей и тишайшей из всех женщин, в любой ситуации и в любом обществе. Разумеется, она была так же тактична и добра с Луизой. Пожалуй, Элинор лучше всех знала, насколько это сложно. А вот с Хоксуортом Амелия совершенно теряла дар самообладания и кротости. Конечно, Хоксуорт сильно раздражал, Элинор не могла с этим спорить, но Амелия полностью теряла чувство, юмора и терпимость в его присутствии.

У самой Элинор с Луизой было то же самое. Конечно, она искренне надеялась, что их отношения улучшатся, когда Луиза выйдет замуж, потому что тогда, очевидно, они будут видеться гораздо реже.

— Вы ее сестра, — обратился к Элинор один из индейцев.

Он был младшим из трех сыновей, и у него были самые поразительные голубые глаза. Его ноги как-то чересчур привлекали внимание, темная грудь ясно виднелась под распахнутой рубахой. Что ж, он был практически обнажен. Элинор не могла оторвать от него глаз. Слава Богу, она выросла в таких условиях, которые никак не стесняли ее исследовательских порывов. Она очень интересовалась индейцами в целом и этими — в частности. Особенно интересен был тот, кто стоял сейчас перед ней.

Он был очень, очень красив, как-то изумительно дико.

У нее даже мурашки побежали по коже.

— Чья сестра? — тихо переспросила она, потому что, исследуя что-либо, она не привыкла демонстрировать тете Мэри многообразие своих интересов.

— Другой рыжеволосой, — сказал он, — Луизы. У вас такие же волосы.

На самом деле ее волосы были не совсем такие; они были темнее, чем огненно-рыжие волосы Луизы, и совершенно прямые, в то время как волосы Луизы сильно завивались. Но, да, у них обеих были рыжие волосы. Она даже подумала, не может ли такого быть, что все рыжеволосые с белой кожей для индейцев на одно лицо.

— Леди Элинор Керкленд. А вы?

— Мистер Мэтью Грей, — сказал он.

— Но это же не ваше настоящее индейское имя! — выпалила она, потому что, и правда, разве не было бы так мило, если бы у него было такое великолепное имя, как, например, Быстрый Волк, Высокое Пламя или что-нибудь вроде этого?

— В самом деле? — спросил Мэтью, и потому, какими серьезными были его голос и выражение лица, она поняла, что он смеется над ней.

Странно, но, думая об американских индейцах, Элинор никогда не представляла, что у них есть чувство юмора, и, разумеется, в своих тайных мечтах, никогда не могла подумать, что американский индеец вздумает смеяться над ней.

Иногда реальность слишком разочаровывала.

— Естественно, нет, — сказала она с невероятным чувством собственного достоинства.

В конце концов, она прочитала все про индейцев, в том числе целую главу об их именах, хотя, допустим, это и была короткая глава в очень старой книге. И все-таки.

— Хорошо известный факт, что индейцы как северного, так и южного континента наделяют своих отпрысков значимыми именами личного характера, — пояснила она.

— Мэтью Грей не значимое имя? — поинтересовался он.

И снова становилось очевидным, что он высмеивает ее. Она не находила в этом ничего хоть сколько-нибудь занимательного, и ей все больше и больше становилось понятно, почему Луиза не хотела обсуждать родственников Софии.

Они были, как оказалось, чрезвычайно непредсказуемы.

— Не в том смысле, как хотелось бы, — сказала она. В самом деле, ему что, нужна инструкция по обычаям и привычкам своего собственного народа? Какая нелепость. — К примеру, как зовут вашего отца?

— Мистер Джон Грей, — торжественно ответил Мэтью.

Что же еще она могла услышать в ответ?

— Я хотела сказать, как вы его зовете?

— Я не часто его зову. Обычно он меня зовет, — любезно ответил Мэтью.

Это очень раздражало.

— Ну, хорошо, а что касается ваших братьев? Они ваши братья?

— Ага, — подтвердил он. — Джордж — старший, а Младший — младший. Я самый младший.

— Ах да, Младший, — сказала она, обрадовавшись, что это было уже ближе к делу. — Итак, откуда же произошло это имя?

Мэтью удивленно взглянул на нее и сказал:

— Потому что он — Джон Младший. Младший по сравнению с Джоном, его отцом.

Боже, как это раздражает.

— Мэтью, — крикнул Джон старший через комнату, — подойди сюда!

Мэтью повернулся и отошел, оставив ее без любезностей и извинений. Младший и Джордж уже стояли рядом с отцом — Джоном Греем, если только настоящий индеец вообще может носить столь обычное имя, и дружно смотрели на тетю Мэри. Это было очень своеобразно. Даже Хоксуорт сидел на диване довольно ровно, а этого он не делал уже лет десять.

— Это леди Джордан, — представил Джон Грей.

После чего мальчики поклонились и поцеловали руку тете Мэри, что выглядело нелепо, поскольку Элинор была абсолютно уверена, что индейцы не целуют дамам руку на французский манер, и, что еще более нелепо, тетя Мэри невероятно гордо выпрямилась, чего Элинор не могла припомнить за ней, и скорее тепло, чем вежливо, улыбалась мистеру Джону Грею. Самый необыкновенный момент за весь этот необыкновенный вечер.

Тетя Мэри выглядела так, как Элинор редко приходилось видеть ее, и намек на былую красоту, присущую ей и двум ее сестрам, снова стал проступать бледным заревом. Ее волосы, тусклые, серовато-седые, какими их помнила Элинор, сейчас отливали серебром в свете свечей, голубые глаза мерцали. Она казалась, можно сказать, красавицей, стоя вот так и улыбаясь мистеру Джону Грею, как старому знакомому. Как теперь стало ясно Элинор, тетя Мэри вовсе не была обеспокоена неожиданным появлением четырех индейцев.

Она казалась вопреки всем законным ожиданиям даже довольной.

Все, что Элинор знала о людях, событиях и вещах, она знала из книг. По какой-то особой причине, которую она не могла понять, события последних пятнадцати минут не вписывались ни во что из прочитанного.

Это очень опечалило ее.

— У вас прекрасные сыновья, Джон, — сказала тетя Мэри, что, нужно признать, было слишком фамильярно, даже невзирая на то, что он был индейцем. — Так рада, что мне представилась возможность познакомиться с ними.

— Мы уже встречались, — криво улыбаясь, сказал Джордж, — но я был занят соблазнением вашей племянницы. Извините.

— Да, что ж, — сказала тетя Мэри, — вы явно в этом подражаете своему отцу. Хотя, насколько я помню, он был более удачлив.

Казалось, Джон ухмыльнулся, хотя было трудно сказать наверняка, поскольку черты его лица отчетливо напоминали тесаный гранит.

— Ну, не списывайте меня со счетов, — сказал Джордж. — Едва ли это честная борьба. Ее сердце было занято, и это вряд ли возможно было изменить.

Он говорил о Луизе, очевидно, ведь ее сердце было явно и непреклонно занято лордом Даттоном. Все знали это, даже новоявленные в свете индейцы. Бедная Луиза, сделать из себя такой лакомый кусок.

В этот момент Хоксуорт направился туда, где тетя Мэри пребывала в окружении своих, скажем так, обожателей. Очень необычно. А что самое необычное — она была абсолютно трезва.

— Вы знаете мою тетушку, сэр? — спросил Хоксуорт у мистера Грея. Учитывая характер Хоксуорта, это было невероятным усилием. — Хотел бы я поинтересоваться — откуда?

— Я ранее бывал в Англии, — ответил Джон Грей. — Я знаю не только леди Джордан, но знавал и всех женщин Вэли. До их замужества. Да и после.

— Вы знали мою мать? — спросил Хоксуорт.

Он явно был не в восторге от этой мысли. Элинор хорошо его понимала. Ее мать была знакома с индейцем и ничего не сказала ей об этом?

— Да, — ответил Джон Грей, и в его глазах можно было различить искорки удовольствия.

Эти дикари явно наслаждались своими непонятными шутками. И это вовсе нельзя было поощрять в индейцах. Хотя, может быть, то, что они были отчасти англичанами, могло объяснить такое их поведение. Но безусловно, индейцы не должны были потешаться над английскими леди и джентльменами. Это было бы абсурдно.

— Насколько хорошо? — спросил Хоксуорт мистера Грея, совершенно неуместно, тем более в такой широкой компании. — Я хотел сказать, как вы познакомились?

Что ж, так еще куда ни шло. Похоже, холодный взгляд мистера Грея заставил Хоксуорта внести поправки. А Хоксуорт не славился храбростью, но не то чтобы Элинор порицала его за это.

Вот уж что было характерно для индейцев — они умели наводить страх.

— Не думаю, что тебя это касается, Хоксуорт, — сказала Мэри, демонстрируя невиданную за последние десять лет суровость. — Обе мои сестры умерли, и соответственно эти воспоминания похоронены с ними. Мои воспоминания останутся со мной. Я не намерена ими делиться.

Да уж.

Элинор так заинтересованно взглянула на тетю Мэри, как никогда прежде.

— Достаточно, что ты знаешь, — продолжала тетя Мэри, — о моем давнишнем знакомстве с мистером Греем, и что я рада, несказанно рада возобновить его.

«Несказанно рада» она произнесла просто изумительно. Могло показаться, что тетя Мэри была кем-то вроде дамы полусвета — по крайней мере, в отношении мистера Грея.

Рассмотрев мистера Грея и его сыновей поближе, Элинор прониклась симпатией. Все вместе они были восхитительны. По одному, наверное, перед ними нельзя было бы устоять.

— Но если это вопрос чести, — сказал Хоксуорт, обращаясь к Мэри и, следовательно, игнорируя индейцев, что Элинор показалось совсем неразумным, — я вынужден настаивать на…

— И что же вы сделаете? — спросил Мэтью, а ведь это очень вызывающе — перебивать маркиза таким образом.

Так никогда не поступали даже в хорошем обществе, тем более простолюдины. Становилось все яснее, что Греи не считают себя простолюдинами.

— У вас не хватит духу на битву, даже если честь одной из ваших женщин будет на кону.

— Прошу прощения? — вмешалась Амелия, глядя на брата. — О чем он говорит, Хокс?

Хоксуорт смутился; такой вид был ему очень к лицу.

— Даттон и Блейксли сражались на дуэли сегодня утром. Я взял Луизу посмотреть, — ответил Хоксуорт совсем робко.

— Это в высшей степени неуместно, Хоксуорт, — сказала тетя Мэри, что было и в самом деле поразительно, поскольку все, что касалось самой тети Мэри за последние двадцать лет, начинало казаться неуместным. — Дуэль — зрелище не для женщины.

— И не для мужчины, не желающего сражаться, — добавил Джордж.

Хоксуорт откашлялся и сказал:

— Это была не моя схватка.

— А жаль, — сказал Джон Грей, и этим, похоже, тема была исчерпана, так как в комнате повисло молчание.

— Я переживаю, мистер Грей, — сказала тетя Мэри, — за свою племянницу Луизу. Ее нет здесь, хотя она должна быть.

— Она в Королевском театре, леди Джордан, — поддержал разговор мистер Грей, — обесчещенная Генри Блейксли. Снова.

Амелия ахнула и села, положив руку на лоб. Хоксуорт, казалось, сам не знал, куда податься, и тоже сел. Ему нравилось сидеть, и он делал это при любой возможности.

Тетя Мэри, напротив, смотрела на мистера Грея в порыве сильного волнения.

— Мелверли в Королевском театре, я полагаю? — осведомилась она.

— Именно, — сказал Джон Грей. — Это было необходимо. Чтобы направить все в правильное русло.

— Он вынужден был настоять, — сказала тетя Мэри.

— Он настоял, — согласился мистер Грей.

Тетя Мэри с облегчением присела.

— О, слава Богу, — сказала она, что было прямо-таки удивительно, ведь большинство тетушек и наставниц вовсе не желают, чтобы честь их племянниц подвергалась ущербу.

— Благодарите Софию, — заметил Джон.

Тетя Мэри подняла глаза на Джона Грея, задумчивые и, вероятно, покорные.

— Полагаю, я должна это сделать, — сказала Мэри.

Герцогство несло за собой множество преимуществ, одним из которых было исполнение желаний в один момент. То, что старшая дочь Мелверли была неоднократно опорочена и один из сыновей Хайда теперь хотел жениться на ней, было предметом всевозможных сплетен и поводом для получения срочного разрешения на брак.

Свадебная церемония соответственно состоялась в Желтой гостиной Хайд-Хауса.

— Я впервые встретился с вами здесь, в этой комнате, помните? — шептал Блейкс Луизе спустя минуту после церемонии.

— Вы помните, где встретились со мной? — спросила она. — Пытаетесь убедить меня, что вы романтик? Я во все поверю, Блейкс, но только не в это.

— Это было именно в Желтой гостиной, — настаивал он, — два года назад на рауте.

— Все посещают рауты в Хайд-Хаусе, — сказала Луиза, проделав короткий путь до камина.

— Вы разговаривали с Амелией.

— Я всегда разговариваю с Амелией.

— Вы были в белом.

— А кто же не носит белое?

— Это был белый шелк с бледно-голубым поясом и жемчугами Мелверли.

Луиза взглянула на Блейксли, совершенно не замечая никого в комнате, ее глаза были наполнены недоверием и глубокой признательностью.

— Вы романтик, — снова подытожила она.

— Стал им только с тех пор, как встретил вас, — сказал он, взяв ее за руку и подводя к дверям гардеробной.

— Вы говорите очень романтичные вещи, Блейксли. Вы собираетесь завести привычку говорить мне такие прекрасные слова? — Луиза остановилась и оглянулась на гардеробную комнату. — И не собираетесь ли вы также завести привычку говорить мне их в этой гардеробной?

— Я проникся любовью к этой комнате.

— Да уж, я вижу.

— Я проникся любовью к определенным вещам, которые можно делать в этой комнате.

— Только в этой комнате? — сказала она, начиная смеяться. — Это может стать проблемой, вы не находите?

— Только если мои родители будут возражать. А это маловероятно.

— О, ну хватит, Блейкс. Неудивительно, что я им не нравлюсь…

Ее слова оборвались, и она остановилась, опустив взгляд к ногам Блейксли. Настроение было испорчено.

— Мой отец, — сказал Блейкс, поднимая ее лицо за подбородок, — очарован вами, как и я.

— О, ну правда, Блейксли, — тяжело вздохнула она.

— Вы знаете мою мать, совершенно очевидно, что такого типа женщины ему нравятся.

— Да, возможно, но ваша мать…

— Давнишняя подруга Софии Далби, — закончил он. — Не думаете же вы, что все это произошло случайно? Хотелось бы мне знать, как они это устроили. Не знаю, как это сделано, но результат налицо. Нами, моя дорогая, управляли, и очень умело. Я бы хотел выразить им свое возмущение. Но я не могу. А вы? — спросил он страстным шепотом, в котором снова прорывалась его романтическая сущность.

— Вовсе нет, — мягко ответила она.

Но казалось, Луиза ни в чем не была уверена и меньше всего — в его заявлениях. Блейксли знал все выражения лица и все оттенки голоса Луизы. Неуверенность была чем-то новым для нее. Он подошел ближе, желая ее обнять, чтобы исчезло это выражение тупой боли из ее глаз.

— Что такое? — тихо спросил он, сплетая руки вокруг ее талии крепким кольцом любви и обладания. — И не думайте врать.

— Я никогда не вру! — воскликнула она. — Вы-то должны это знать.

— Я знаю, и поэтому вы мне все расскажете. В чем дело?

Она вздохнула, и он не столько услышал, сколько ощутил этот вздох под своими руками, которые не могли отпустить ее.

— На моего отца очень хитро повлияли, настаивая на нашей свадьбе, — сказала она тихим и сдавленным голосом, почти по-детски. Очень проникновенно. — Но что повлияло на вашего отца, Блейкс? И на вашу мать? Они с самого начала были против меня, и не имеет значения, что Молли и София связаны прошлым, ваша мать не может быть рада моему присутствию в вашем доме. Она весьма ясно давала это понять, и не один раз.

— Поверьте, это всего лишь видимость, они были заодно…

— Не говорите ерунды, Блейкс, — перебила она его, ее голос дрожал и прерывался от боли. — Ни одна женщина не будет ничего делать, чтобы ее любимый сын женился на мне.

Его руки обняли ее, подчиняясь велению сердца. Дорогая, горячая, пылкая Луиза, разбитая на мелкие осколки еще в детстве отношением отца, она снова восстала в облике женщины, которая сумела противопоставить себя его воле. Все же в ее душе остались шрамы, следы разрушений, делая ее еще более прекрасной, подобно тому как фарфор выходит из огня, сверкая своей хрупкой красотой.

— Она сделала, — сказал он просто. — Ей удалось.

— Она ненавидит меня.

— Как же хорошо, что вы вышли за меня, а не за нее.

Луиза извивалась в его руках, но он не ослабил своих объятий. И никогда бы не сделал этого.

— Я люблю вас.

— Я не верю.

— Дайте мне время, — сказал он, целуя макушку ее огненно-рыжей головы. — Вы поверите.

Он успокоил ее, сам не ожидая, что сможет сделать это. Оказалось, что только безнадежный романтик с душой поэта мог подчинить себе необузданную натуру Луизы. Если бы он только знал об этом два года назад.

— Что вы любите во мне? — спросила она, зарывшись лицом в его рубашку, прячась от его глаз.

— Все в вас достойно любви, — прошептал он в ее огненные волосы. — Но я не такой глупец, чтобы превозносить вашу ценность. Мне конец, если вы узнаете, как слепо и самозабвенно я вас люблю. Нет, мужчина должен иметь какие-то границы.

— Как заносчиво это звучит, Блейкс, — тихо сказала она, и он почувствовал ее улыбку, спрятанную на его груди; ее спина расслабленно прогнулась. — Думаю, мне трудно будет стерпеть подобную самоуверенность.

— Почти уверен, что вы потерпите, — сказал он, улыбаясь стене гардеробной. — Я точно знаю, как с вами обращаться, Луиза. Вы будете довольны.

— Вы говорите очень уверенно, — прошептала она в ответ, прижимаясь к нему губами.

— Я во многом уверен. Во-первых, в том, что мои родители очень довольны вами. Во-вторых, в том, что Мелверли — негодяй.

— Это точно, — сказала она, прижимаясь к нему, крепко сжимая его талию руками.

Над ними повисла тишина, что нисколько не смущало. Они просто не могли оторваться друг от друга. Но все же одна мысль парила в воздухе.

— А что же Даттон? — спросил он, ткнув ее подбородком в макушку.

Луиза высвободилась из его объятий, ее глаза вспыхнули от бешенства. Он был очарован этим бешенством, как никогда.

— Даттон? Да при чем здесь вообще он? Вы считаете, что я такая дура, что, попробовав вас, все еще буду соблазняться Даттоном?

— Но вам все еще хочется его.

— Вы допускаете, что большинство женщин общества считают его обворожительным?! — горячо заговорила она. Не успел он открыть рот, как она продолжила: — И вы признаете, что он красивый, статный и хлыщ?!

— Перед всем этим женщины не в силах устоять, — равнодушно произнес Блейкс, пытаясь не выдать своего интереса.

— Именно! — язвительно ответила Луиза. — Конечно, он об этом наверняка знает, не так ли? Я даже представить не могла, насколько вы развратны! Разве он может об этом хотя бы мечтать? Я вас спрашиваю, — сказала она вызывающе, улыбаясь ему, — Даттон когда-нибудь обесчещивал девушку в Королевском театре?

— Что ж… — медленно протянул Блейксли, расплываясь в улыбке.

— Конечно, я имею в виду девушку, которая не была бы еще обесчещена каким-то другим образом каким-то другим мужчиной.

— Тогда нет! — торжественно заявил Блейкс. — По-моему, нет.

— Он наверняка завидует вам, Блейкс, — заявила Луиза. — Не побоюсь сказать, что вы показываете высокие образцы того, как нужно соблазнять благородных молодых девиц. Как бы это не вошло в моду — совращать девушек в гардеробных и театрах… Я полагаю, вы могли, бы стать законодателем новой моды.

— Думаю, я смогу с этим жить, — сказал он, притягивая ее к себе в объятия и наклоняясь, чтобы поцеловать, что следовало сделать еще пять минут назад.

Глупый, его нужно было так часто подталкивать. Стоит поработать над этим.

Блейксли крепко поцеловал ее, как она того хотела, и ее юбки тут же взметнулись до талии без всяких намеков с ее стороны, что стало новым достижением. Он почувствовал, какая она горячая, влажная и готовая, и продолжил развращать ее самым восхитительным образом.

На этот раз она не упустила случая обхватить его ногами и целовать, и прижимать к себе без стеснения. Хотя доля стеснения имеет свои притягательные стороны, в чем она, несомненно, даст возможность Блейксли убедиться позже. А пока они бесшумно развращали друг друга, заставляя своих гостей ждать за дверью.

Жадно прислушиваясь к светским новостям, Луиза была прекрасно осведомлена, что Кэролайн Тревельян лишилась девственности именно таким образом меньше чем через час после свадьбы с лордом Эшдоном. Прямо за дверью в столовую, как повествовала молва, в качестве источника указывая на герцога Кэлборна. У Луизы, которая могла составить здоровую конкуренцию Кэролайн, было на свадьбе три герцога, и она была лишена девственности меньше чем через полчаса после последних слов, произнесенных на свадебной церемонии.

Как ни крути, она выиграла. Ведь у нее был Блейксли, не так ли?

— Сердце хорошо видит подходящего для его страсти человека, не так ли? — спросила София у Молли.

— Признаюсь, были времена, когда я сомневалась, что у них получится, — ответила Молли. — Я должна была принять во внимание, что вы присматриваете за всем.

София и Молли улыбнулись друг другу с настоящим женским пониманием. Хайд покачал головой и сказал:

— Слишком много было неразберихи. Мне кажется, что можно было обойтись без такого количества грязи и крови.

— Следует учитывать некоторые обстоятельства, ваша светлость, — сказала София. — Думаю, маловероятно, чтобы Луиза сама бросилась в руки Генри. Им обоим нужна была мотивация. Как удачно, что Даттон оказался под рукой, хоть он об этом и не догадывается, бедненький. Мне кажется, он получил сильный удар по самолюбию. Но ведь он этого заслуживает.

— Я все-таки думаю, что здесь как-то замешан его отец, София, — тихо сказала Молли, отводя ее потихоньку от Хайда, который, будучи отставным генералом королевской армии, не совсем был готов с пониманием отнестись к жестокости военных средств, применяемых женщинами. — Даттон ославился, а Мелверли не на пользу идут его слишком частые появления в свете, — вздохнула Молли. — Мнение о нем улучшится, если он реже будет появляться.

— У вас такой интересный ход мыслей, Молли, — нежно проворковала София, окинув комнату взглядом.

Церемония проводилась в Желтой гостиной, и звуки страсти так блаженно доносились до них из-за двери в гардеробную, но, несмотря ни на что, гости весело продолжали общаться, пока не подали завтрак.

Все были там, все, кто имел хоть какое-то отношение к происходящему. Ее брат Джон, его сыновья, леди Джордан с племянниками, Мелверли и герцог Олдрет, отец Амелии, все сыновья Хайда, Маркем. Жизни переплетались, сплетенные в клубки двадцать лет назад или больше, все, кажется, располагало к тому, чтобы оставить прошлую ложь в тени, тишине и покое.

Софии это не касалось.

Она ничего не забывала.

Зато ей было на руку, что остальные все забыли. Это многое упрощало.

— Вы не думали о Мелверли и Камберленде, о Уэстлине и Даттоне, когда устраивали все так, чтобы Луизу обесчестил сын Хайда? — спросила Молли, ее ясные глаза оживились интересом без намека на порицание.

Молли была ее старым другом и так часто становилась очевидцем. Но не всего.

Ни к чему было знать все.

— Они хорошо подходят друг другу, не так ли? Она идеальна для него, Мелверли сотворил ее такой или Бог — я не знаю, да мне и не положено. Она пришла ко мне, Молли, а не я к ней.

София добродушно пожала плечами.

— Она как раз для него, — согласилась Молли. — Более того, он сам знает это.

— Зато теперь они получили так много, — сказала София, и как раз в этот момент послышался приглушенный крик со стороны гардеробной комнаты.

Это был определенно мужской голос.

Так держать, Луиза.

Немного спустя Блейксли и Луиза снова появились в Желтой гостиной через двери, ведущие в Красную. Было бы ужасно, если бы они вошли через дверь гардеробной, даже несмотря на то что их ухаживания были намеренно публичны и отчаянно непристойны. Все-таки существуют какие-то границы! В их случае граница лежала у гардеробной комнаты.

Очаровательно.

Мелверли, увидев Луизу и догадавшись, что происходило между ней и Блейксли за дверями, одобрительно кивнул. Конечно, этого и следовало ожидать. Более того, он так расщедрился, что поцеловал Луизу в щеку.

Луиза была удивлена.

Элинор, ее хорошенькая младшая сестра, тоже была глубоко потрясена.

Ну что ж, вполне объяснимо.

— Ты сказала ему, что Уэстлин не ее отец? — спросил Джон, как обычно тихо подкравшись сзади.

Как всегда, она почуяла его приближение.

— Само собой. Это так упростило все для Мелверли.

— Мелверли ее отец, — сказал Джон.

— Разумеется, он, во всех смыслах. У англичан странные понятия о кровном родстве. Мелверли жестоко обращался с Луизой и ее сестрой из-за Уэстлина и его нескончаемого хвастовства.

— Откуда ты узнала, что она не от семени Мелверли? — тихо спросил Джон.

Они разговаривали почти шепотом в отдаленном углу комнаты, окруженные кольцом ее племянников, которое создавало им приватную обстановку в таком публичном месте.

— Семя Мелверли тут ни при чем, — сказала София, глядя на Мелверли, затем — на Элинор. — Все слухи о его внебрачных детях пустила я, все до единого.

— Чтобы защитить их.

— Этого было достаточно, — сказала София. — В основном это было ради Маргарет, а ее уже нет с нами. Что же остается, если только не присматривать за ее дочерьми?

— Уэстлин породил Луизу, — сказал Джон. — А чтобы сотворить Элинор, она тоже его использовала?

— Нет, — сказала София. — Уэстлин на этом остановился.

— Тогда кого?

София посмотрела на Джона и улыбнулась:

— Спроси Мэри.

Наверное, из-за погоды, которая вдруг стала необычно холодной и ветреной для апреля, сразу после свадьбы Керкленд и Блейксли светская жизнь в Лондоне заметно притихла.

Маркем, Джон и его мальчики переехали в Маршфилд-Парк, поместье Далби в Далбишире. Это была идея Младшего, который меньше всех был заинтересован в светской жизни и поэтому потребовал сменить обстановку на леса и поля Далбишира. София не сомневалась, что они прекрасно проводят время, выслеживая что-нибудь то справа, то слева.

Кэролайн и Эшдон все еще были в Челдон-Холле, скорее всего даже не думая о многих вещах, которые нужно было сделать в доме на Керзон-стрит в городе. Этот дом Уэстлин преподнес им в качестве свадебного подарка.

София прекрасно проводила время. Она все еще занималась перестановками в Белой гостиной. Поскольку погода совсем испортилась, торговец приходил к ней на дом со своими коробками и образцами. Было решено оклеить стены розовато-белым дамастом, который смотрелся бы особенно выигрышно ночью при свечах, а мебель, которая должна была остаться прежней, можно перетянуть болотно-зеленым бархатом. София была уверена в этом варианте. Время еще было, и она предавалась размышлениям, когда Фредди вошел в Белую гостиную.

— У вас гость, графиня, — сказал он, широко улыбаясь.

— В такое время суток? — сказала она. Еще не было и полудня. Слишком рано для посетителей. — Я слишком занята, Фредди. Я бы хотела сегодня определиться с тканью, иначе я так и не сделаю этого до вечера, который хочу дать в честь Кэро и Эшдона, когда они вернутся в город.

— А когда это будет? — спросил он.

— К концу сезона, вероятно. Кэро захочет показать Эшдона, а она никак не сможет сделать это в Челдон-Холле. Она также захочет попрощаться с Маркемом, Джоном и мальчиками, пока они не уехали в Нью-Йорк.

— А когда это случится? — спросил он, рассматривая рулоны тканей, прислоненные к окну.

— Я не знаю точно, — сказала она. — Я не уверена, что они сделали все, что могли, чтобы жизнь Англии стала интересней.

— Она уже интересна, — сказал Фредди со сдержанной улыбкой. — Кстати, одна из этих интересностей стоит в фойе и ждет встречи с вами. Леди Джордан.

София тут же потеряла интерес к разнообразным тканям, разбросанным по гостиной.

— Действительно, интересно. Я приму ее немедленно, разумеется. Пожалуйста, проводите ее в Желтую гостиную, ладно? Я буду ждать там.

Не успела София поправить прическу перед зеркалом, как Фредди снова вошел в Белую гостиную. Она отвернулась от зеркала и с удивлением взглянула на него.

— У вас еще посетитель, леди Далби. Лорд Генри Блейксли. Со свертком в руках, похоже, ценным. Он пояснил, что это для вас.

— Подарок? — сказала София. — Как мило. Такой заботливый джентльмен. Я немедленно приму его. Пригласите его сюда, Фредди, хорошо? Думаю, беспорядок очарует его. И позаботьтесь о чем-нибудь бодрящем для леди Джордан. Чашечку шоколада, может быть. По-моему, раньше она его любила.

Немного погодя вошел Блейксли. Он прекрасно выглядел в хорошо скроенных панталонах и отлично сшитом синем пальто из тончайшей шерсти. Женитьба, похоже, пошла ему на пользу.

И он принес подарок. Можно ли быть более любезным?

София тепло поприветствовала его, как всегда делала, когда мужчины приходили с подарком, но в этом случае она в самом деле была рада видеть его. Он выглядел великолепно и удовлетворенно, как никогда. Прекрасно, когда семейная жизнь оказывает столь положительное влияние.

— Лорд Генри, — сказала София, одобрительно глядя на него, — как поразительно вы выглядите. Это новое пальто? Оно безупречно идет вам. Вы нашли нового портного?

— Вообще-то так и есть, — сказал Блейкс. — Луиза настояла.

— У нее отличный вкус, — скромно улыбнулась София. — Все мужчины без исключения выглядят гораздо лучше, когда у них есть женщина, для которой они это делают. Женатые мужчины в любой ситуации одеты лучше, чем холостяки.

— Удивительно, как мы вообще умудряемся жениться с таким неопрятным естественным видом.

— О, женщины видят гораздо дальше грязных манжет, лорд Генри, — сказала София, сев на диван рядом с камином. — Они видят, что может получиться, если приложить определенные усилия и мастерство.

— Вы совершенно правы, — сказал Блейкс, глядя на нее, по обыкновению, цинично.

Ей так легко было говорить с Блейксли — он никогда не упускал сути.

— И это причина моего визита. Вы, леди Далби, очень мудрая женщина по части правильного направления усилий и мастерства, требуемых для любой известной мне ситуации. Я знаю, что как-то, каким-то образом вы напрямую ответственны за… Ну, за Луизу.

У бедняжки был такой страдальческий вид, эмоции захлестывали его сильнее, чем он ожидал. София хорошо это понимала. Вряд ли стоило распускать эмоции направо и налево. Это могло привести к бедственным и непредсказуемым последствиям, которых стоило бы избегать любой ценой.

— Лорд Генри, — сказала она, наклоняясь вперед, — вы несправедливы к себе, пытаясь приписать мне такую честь. Клянусь вам, я ничего не сделала.

— Вы кое-что сделали, — сказал он, взяв себя в руки. — Луиза не скажет мне, разумеется. Однако я знаю, что она приходила к вам за советом по поводу жемчуга Мелверли, больше она мне ничего не говорит.

— А что стало с этими жемчугами, лорд Генри? До меня дошел слух, что вы выиграли какое-то пари с лордом Даттоном и что он заплатил вам жемчугом. Луиза снова носит свои восхитительные жемчуга?

— Полагаю, леди Далби, — сказал Блейкс, глядя на нее с нескрываемым интересом, — что вы гораздо более осведомлены, чем хотите показать. Но, если вам нужен, ответ, Луиза полностью потеряла к ним интерес и предпочла подарить жемчуга своей сестре Элинор.

— Как это благородно с ее стороны, — сказала София. — Не так много женщин, а точнее, мне не приходит на ум сейчас ни одна, которые могли бы отказаться от такого сокровища. Она определенно обрела что-то более ценное, чем просто жемчуга.

Лорд Генри искренне улыбнулся и склонил голову. Это было чрезвычайно очаровательно. Она и думать не могла о большем удовольствии.

— Что снова возвращает меня к причине моего визита, — сказал он. — Я хотел поблагодарить вас, сделали вы что-то или нет, зная, что у вас больше нет настоящего китайского фарфора, и услышав, — здесь он иронично улыбнулся, — что вы полностью переделываете свою гостиную на новый лад, я принес вам этот подарок.

Тут он развернул грубый шерстяной сверток, который стоял у его колена, чтобы открыть в нем еще один узел из свежего полосатого льна, развязав который он представил взору Софии изысканнейшую фарфоровую вазу. Лорд Генри подал эту вазу ей, и она взяла ее так нежно, будто это был младенец. Ваза была шестиугольная с цветочным узором, вырезанным на ее гранях, чистейшего изумрудного цвета весенней листвы.

— Вы же любите китайский фарфор, я надеюсь?

— Очень, — тихо сказала она.

— Эта ваза — из королевского дома императора Квианлонга. Я подумал, вы сможете найти для нее подходящее местечко.

И первый раз в своей жизни в Лондоне, которая началась так много лет назад, София произнесла слова, которые никогда больше и не подумала бы произносить:

— Она слишком прекрасна. Я ничего не сделала, чтобы заслужить такой подарок, лорд Генри.

— Луиза моя, — сказал он. — Без вас ее не было бы у меня, и не важно, что вы будете сейчас отпираться. Примите вазу, София, — тихо сказал он. — Мне нужно кого-то поблагодарить, или я сойду с ума.

— А Луиза знает о таком подарке? — спросила София, глядя на него и начиная улыбаться.

— Она хотела подарить вам жемчуг Мелверли. Я убедил ее, что, по воле ее бабушки, он должен остаться в семье. Да, она знает о подарке, — сказал Блейксли, тоже заулыбавшись. — Она нисколько не будет возражать, если вы переименуете Белую гостиную в комнату Блейксли.

— Я обдумаю это, — сказала София, смеясь с неподдельным удовольствием.

На этой счастливой ноте София пожелала лорду Генри хорошего дня и проследовала в Желтую гостиную поприветствовать леди Джордан.

День не переставал удивлять. Когда жизнь в Лондоне затихала, горожане восставали и пытались найти себе развлечение. Как замечательно, что в такие моменты их так и тянуло к Далби-Хаусу.

Леди Джордан беспокойно сидела на желтом шелковом диване. Она чувствовала себя не в своей тарелке. При этом, кажется, она была трезва. Поразительно.

— Как приятно видеть вас, леди Джордан, — сказала София, приказывая Фредди принести еще шоколада. Вы отлично выглядите даже в такой ненастный день. Как вам это удается? Я спряталась дома, мне не хватает храбрости высунуть нос на улицу.

Это была достаточно приятная ложь и совершенно безобидная.

— Спасибо, что приняли меня, леди Далби, — несколько чопорно ответила Мэри. — Я была рада снова увидеться с мистером Греем, хотя он, полагаю, за городом сейчас?

— Да, он уехал в Далби-Хаус с мальчиками, хотя, наверное, хватит мне уже называть их мальчиками, они ведь совсем мужчины, но им иногда хочется за город, можете себе представить. Визиты в город, которым я так рада, для них всегда определенное усилие. Я надеюсь, Кэро удастся провести с ними побольше времени, пока они не уехали.

— Да, разумеется, — обходительно ответила леди Джордан, явно не зная, как перейти от этой учтивой беседы к цели своего визита.

— А как поживает леди Элинор теперь, когда ее сестра замужем? Она сама не мечтает еще о замужестве? — сказала София, вежливо улыбаясь.

Мэри встрепенулась и нахмурила брови.

— Ей только шестнадцать, леди Далби. Слишком рано для подобных планов.

— Я бы сказала, у всех свои наклонности, вы так не считаете, леди Джордан?

— Наклонности леди Элинор совершенно соответствуют ее нежному возрасту.

— Я с вами полностью согласна, — любезно ответила София. — А леди Луиза — довольна замужеством? — спросила она, меняя тему.

— Кажется, да, — сказала Мэри без особой радости в голосе.

— Приятно слышать. Я давно не видела лорда Мелверли в свете, хотя, стоит заметить, я и сама редко выхожу. Так он в порядке? Свадебная суета не утомила его?

Лорда Мелверли до сих пор ничего не утомляло, разве только задача воспитания своих дочерей.

— Нисколько, — сказала Мэри. — И я должна поблагодарить вас, леди Далби. Мистер Грей разъяснил мне, что без вашей помощи ситуация с Луизой могла обернуться совсем иначе, чем сейчас.

Это было сказано с явной неуверенностью и даже с легким намеком на неприязнь. Но все-таки сказано. София не могла не восхититься силой воли леди Джордан.

— Не стоит благодарности, — сказала София. — Уверена, вы слишком добры ко мне, леди Джордан. Разве любовь сама не находит свою дорогу?

Так говорят поэты, но после достижения некоторого возраста женщины не всегда прислушиваются к поэтам.

Мэри взглянула на Софию, и та ответила ей спокойным взглядом.

— Я думала, это вы свели ее с графом Уэстлином, — осторожно сказала Мэри. — Уэстлина и ее, Маргарет. Глупая шутка, пари или что-то такое.

— Единственное, что я устроила бы для Уэстлина, — это виселица, — так же тихо произнесла София.

— Вы пытались помочь Маргарет, не так ли? Ей нужно было родить ребенка для Мелверли.

— И она родила двоих, — сказала София. — Это должно было его удовлетворить, но некоторые мужчины просто не способны на это. Зачем же нам упрекать себя в том, что это действительно правда?

Мэри снова встрепенулась, опустила глаза, затем посмотрела в окно, после чего принялась изучать взглядом окантовку платья Софии.

— Вы и правда так думаете? — наконец спросила она почти шепотом.

— Ну конечно, как и любая благоразумная женщина, — ответила София. — Некоторые мужчины отказываются быть довольными. Весьма плачевно для них, но это так.

— Джон рассказывал вам? О нас? — выпалила Мэри.

— Конечно, нет. Просто-напросто я вижу вещи, которые другие, наверное, предпочитают не замечать. Джон всегда был и будет свободной душой.

— Вы не возражаете? — сказала Мэри, стараясь глубоко заглянуть Софии в глаза.

Глаза самой леди Джордан были чистого голубого цвета и так красиво приподняты в уголках. В былые дни она обладала редкой красотой, как и ее сестры.

— Я никогда не возражаю, когда люди обретают свое счастье, даже если оно длится всего лишь час. Разумеется, я испытывала счастье достаточно часто, чтобы не пожадничать для вас братом хотя бы на сезон.

После этого они помолчали, потягивая шоколад и наслаждаясь полуденным дождем, затягивающим старые раны, стирающим старые шрамы. В самом деле, какой прекрасный способ провести апрельский день.

Немного позже, когда леди Джордан покинула Далби-Хаус и София почти решилась на красивый бледно-зеленый шелковый дамаст для диванов и темно-зеленый дамаст того же образца для кресел, которые одинаково хорошо гармонировали с ее изумрудной вазой, Фредди объявил следующего гостя.

Для такого пасмурного дня это было уже слишком необычно. Хоть в Белой гостиной сделали перестановку, она все еще была безупречно белой, но с добавлением единственного акцента в виде зеленой вазы, и в эту гостиную грациозно вошла леди Амелия Кавершем.

Одетая в белый муслин, отделанный деликатным зеленым шитьем, в Белой гостиной она выглядела совершенно как дома. Ее выдавало лишь напряженное выражение лица, вообще нехарактерное для нее.

— Как мило с вашей стороны навестить меня сегодня, леди Амелия. Вы наполнили мой день светом. Но где же ваша наставница, леди Джордан?

— Я, — замялась Амелия, — я не знаю точно, леди Далби. Тетя Мэри ушла, а я, сжигаемая нетерпением, ушла еще до ее возвращения.

— Нетерпением? Как интересно, — сказала София. — Я была причиной вашего нетерпения?

— Леди Далби, пожалуйста, простите меня за прямоту, но я была потрясена, то есть, собственно, я была просто в изумлении от цепи событий, сопровождавших свадьбу леди Луизы и лорда Генри Блейксли. Она, что еще более изумительно, совершенно счастлива в браке, и я… Ну, вы должны знать, мы выходили в свет и везде были вместе, с леди Джордан, конечно.

— Конечно, — любезно согласилась София.

Милая девочка, немного потерянная, но такое долгое нахождение в незамужнем состоянии могло сделать любую женщину очень нервной. Оставалось только выяснить, была ли Амелия Кавершем чувствительной натурой. София надеялась, что нет. Чувствительные натуры невыносимы.

— А теперь… теперь… — продолжала Амелия, держа голову спокойно и очень прямо, хотя ее глаза при этом бегали по комнате, что было вовсе не привлекательно. — Я не знаю, что будет со мной теперь. Я в растерянности, леди Далби, и мне ничего не остается, как поинтересоваться, не будете ли вы так добры и не… не поможете ли вы и мне?..

— Помогу вам в чем, Амелия? — спросила София с полной понимания улыбкой. Конечно, все в обществе знали, чего хочет Амелия и в чем именно ей нужна была помощь. — Мне кажется, я не совсем понимаю вас.

Амелия выглядела совершенно потерянно. Она сконфузилась, ее глаза забегали еще быстрее, и, честно сказать, она чуть не опрокинула очень дорогой столик, который Джон привез из Парижа. Это была новинка французского дизайна, и, конечно, София была первой, у кого она появилась. Если не быть первым в таких делах, то тогда какой же смысл в этом французском дизайне, не правда ли?

— Леди Далби, — наконец выговорила Амелия, и на ее щеках появился очень симпатичный румянец. — Леди Далби, я бы очень хотела выйти замуж… выйти за…

— Да, дорогая, вы бы очень хотели выйти замуж. Разумеется, вы выйдете. Само собой, — сказала София, иначе как Амелия смогла бы выдержать такое маленькое и безобидное истязание?

— То есть… — продолжала Амелия чуть подрагивающим голосом, что очень явно говорило о ее характере.

София с нескрываемым наслаждением наблюдала за этим.

— Я хочу сказать, леди Далби, что я бы очень хотела выйти замуж за герцога, и мне очень нужна ваша помощь в этом деле.

— Что ж, дорогая, — сказала София, наклонившись к Амелии и взяв ее за руку, — это звучит так интригующе. Между нами говоря, я совершенно уверена, что мы можем поймать в капкан одного герцога, вы согласны со мной?