Липкая, пронизывающая мгла медленно расползалась в воздухе, поднимаясь с земли слой за слоем, словно волны какого-то тлетворного моря. Туман начинал понемногу рассеиваться, обнажая безлюдный простор, простирающийся на многие мили. Человеческая фигура, скрытая до этого в туманной дымке, постепенно обретала все более отчетливые формы, выступая из мглы. Идя неторопливыми медленными шагами по едва видимой тропинке, фигура, словно опасаясь чего-либо или же ища что-либо, всматривалась в наступающую тьму ночи. Видно было, что добраться до этого отдаленного и заброшенного уголка человеческой цивилизации не так-то легко, и цель, а главное безопасность, этого странствия важна для него.

По мере того, как фигура прояснялась, можно было узнать в ней человека небольшого роста, и лет около пятидесяти. Это был старик, одетый явно не для прогулок в такую прохладную ночь. На нем был странный залатанный костюм, черного цвета, как сама ночь, что еще больше сливало его с темнотой. На ногах были совсем стоптанные туфли, словно не один месяц он странствовал в них без передышки. Голова его была повязана запачканным стареньким платком, потерявшим уже какой-либо цвет, а борода, скрывавшая половину лица, дрожала от ночного холода, как и он сам. Его азиатское лицо и внешность не позволяли точно определить, откуда он был родом. Был ли это Китай, Япония или же Монголия, сказать однозначно не представлялось возможным. Лицо было усеяно морщинами, и отражало всю усталость и изнеможение старика.

Продолжая идти, старик продолжал размышлять о грядущих событиях. Солнце уже окончательно скрылось, уступая ночной мгле, и позволяя ей вступить в свои полноправные владения. Эта ночь должна стать последней для меня. И не только для меня, но и для всех остальных. Пришло время покинуть это место. Мы итак уже задержались здесь дольше планируемого. Намного дольше, и это явно не входило в план. Хотя что есть план, в этом непредсказуемо переменчивом мире, не так ли? Все ошибаются, и даже боги, если они есть. Но не все могут эти ошибки исправить. Что уж говорить о последствиях. Нас бы уже не было, начнись тогда в Европе война. Столько усилий было заложено, а он … Сегодня, в эту безмолвную ночь, все решится. Песочные часы будут перевернуты, и начнется отсчет конца этих мучений. Песчинки не вернутся назад, и время не обратится вспять. Впрочем, не мне решать. Интересно, прибыли ли уже остальные. Если так, то стоит все же поторопиться.

Вскоре, наконец-то показался старый заброшенный особняк — место сегодняшней встречи. В такой глуши, вдалеке от посторонних людских глаз и ушей, этот дом был лучшим вариантом, чтобы стать на одну, ту самую, ночь, чем-то большим, чем просто местом для тайного собрания, а самим центром мира для решения судеб человеческих. Хотя и было, если не все, то многое, уже решено. Но именно сегодня цепочка событий будет запущена, и домино придет в движение, круша на свое пути все.

Старик неспешно подошел к двери, с виду старой и уже прогнившей, и не представляющей уже собой серьезной преграды. Но безопасность сегодняшней встречи превыше всего, и дверь на самом деле постороннему человеку было не открыть обычным способом, как впрочем и окна. На двери был установлен замок с четырьмя отверстиями. Для каждого из них был свой ключ, который открывал дверь только для него. Открыв дверь единожды, ключ оставался в замке, не позволяя уже никому, даже своему хозяину войти вновь. Войдя сегодня в этот особняк через проход, покинут они его уже иначе. Доставая свой ключ, старик заметил что три других уже были вставлены, а значит все уже собрались. Старик, вставив свой ключ в третье по счету, и единственное свободное, отверстие в замке, провернул его один раз. И старая деревянная дверь принялась менять свой облик, преобразовываясь в проход, в который немедля и вступил старик, погружаясь в кромешную тьму. Он никогда не понимал пристрастие к полному мраку, и уж явно не разделял его. Аккуратно ступая, нащупывая впереди себя пространство, старик продвигался к едва заметно мерцающему свету в конце коридора, по которому шел. Свет исходил снизу, от спиральной лестницы, ведущей в подвальное помещение. Сама лестница буквально светилась, озаряя ему дорогу вниз.

Достигнув наконец комнаты, старик зашел в нее, кивком поприветствовав, сидящих за круглым столом трех странников, показывая свое пренебрежение и к ним, и к организации сегодняшней встречи. Заняв свое место за столом, старик выжидающе посмотрел на сидящего прямо напротив него седовласого человека, словно несмотря на круглый стол, подразумевающий равенство, именно он являлся здесь полноправным хозяином. Седовласый выглядел старшим из них, хотя и не намного. Все они здесь были в достаточно в преклонном возрасте, испещренном морщинами, выглядевшие изможденными и усталыми, имея за собой огромный опыт, и цель. Но глаза их были полны жизни, и в тоже время страданий. Но только один из них был абсолютно седым. И именно он первым заговорил в эту ночь.

— Наконец-то все в сборе. Можем ли мы позволить себе опаздывать и тратить свое и чужое время впустую. Но не будем на этом останавливаться. Надеюсь, мы можем наконец начинать. Время идет, а наш бушующий шторм, призванный пустить на дно, на несколько десятилетий человечество, все еще не начался. Несколько лет, потраченных нами впустую, и отклонение от плана не может не …

— И мы прекрасно знаем, кто виновен в провале той операции, — опоздавший старик азиатской внешности, не удержался от реплики, мельком бросив взгляд на сидящего слева от него человека, в дорогом костюме, и похожего немного на француза. — И затяжке подготовки в …

— Разве я спрашивал тебя, или разрешал говорить, Фамес? — обратился к нему седовласый, выжигающим взглядом останавливая его. — Когда дойдет очередь, ты выскажешься, и мы поговорим о нашем провале здесь, и о твоем опоздании, и о многом другом. Но сейчас слово за мной. Так что, изволь выслушать до конца, не прерывая в дальнейшем. Это касается и остальных. И возражения не принимаются. Правила Вам известны.

Старик, которого звали Фамес, не стал перечить седовласому. Всегда зная где можно остановиться. Время придет и Фамес ответит. Мне не в чем оправдываться. Ни перед тобой, ни перед другими. Я-то со своей стороны все организовал и подготовил. Ко мне нет и не может быть претензии, в отличии от некоторых.

— Итак, продолжим наше подведение итогов. Зацикливаться на провале Мировой войны в 1904 году не стану. Это прошлое, и мы возвращаться не собираемся. У Вас было 10 лет на анализ и подготовку к развязыванию сегодня всеобщего конфликта, которого тогда, в 1904, к сожалению не удалось разжечь. Переизбыток сил и нехватка ресурсов для всех мировых стран — помогают нам. Но что мы видим? Страх. Никто не хочет начать первым. Все смотрят и выжидают. Нам нужно их подтолкнуть. Все мы понимаем, что сильные державы, способные подчинить под себя остальные страны, нам совершенно ни к чему. Сейчас как никогда, назрел тот момент, когда они готовы выплеснуть всю свою мощь друг на друга, погрузив весь мир в хаос на несколько десятилетий, а может и больше. И это зависит напрямую от нас, от наших действий. Многие достигают предела развития, идя семимильными шагами прогресса, и им становиться тесно. Передел мира неизменно грядет, и я хочу знать, что Вы сделали, для того чтобы уничтожить в ближайшее время всю их мощь, столкнув лбами. Ничего, не так ли? Разрозненность и разобщенность должны стать неотъемлемыми чертами большинства стран к концу этого века, что не позволит никому объединить их в единое мощное сверхгосударство еще на долгое время. Сейчас я попрошу Вас рассказать о ситуации в мире на сегодняшний день, и дать прогноз на исход. Начнем с отдаленного, но потенциально опасного, который может взять на себя слишком много, особенно после грядущего европейского конфликта. Не хочешь поделиться, что у нас с Америкой, Морбус? Тебе удается втянуть их в назревающий конфликт?

— Если говорить о Южной, то это практически дикари, не представляющие угрозы. Марионетки, которых нельзя назвать угрозой, — старик, которого седовласый назвал Морбусом, говорил с нескрываемой ухмылкой, едва растягивая уголки губ. — Даже если они и не примут участие в войне, внутренне они все равно нестабильны, и вполне вероятно, что сами начнут разрушать себя во внутренних конфликтах и междоусобицах. Европа не поможет, как мы знаем. И даже скорей всего эти дикари сами похоронят старушку Европу. Но пока что это всего-навсего мелюзга в чужих руках.

— Но ведь Нас больше интересуют Штаты, и их растущая мощь, и ты это знаешь Морбус. Сосредоточимся на этом.

— Да, и здесь я пока что не могу похвастаться своими достижениями, Мортем. По крайней мере теми, которых вы от меня ожидаете. Извини, но отдаленность от Европы и предстоящего конфликта крупнейших держав, а также мнение большинства граждан, позволяет предположить, что Штаты останутся безучастными к войне. Зачем им себя утруждать и ввязываться в затяжной конфликт за океаном, когда на этом можно будет разжиреться неплохо, и при этом не прилагая никаких особых усилий. Независимости они уже добились. Им не за что сражается. Деньги сами приплывут к ним в руки. Хотя, не исключаю, что под конец они, все таки, слетятся на падаль, как стервятники. Влияние масс слишком сильно у них, и они явно не жаждут подыхать на войне за других. Пассивная нация, ставящая высокие цели, но ничего не представляющая из себя.

— Их необходимо вынудить вступить в войну. Иначе мы рискуем получить сверхдержаву, которая подомнет под себя разрушенную Европу и отсталые африканские и азиатские страны, сплотив их вокруг себя, — седовласый Мортем был явно недоволен ситуацией, и обратился к сидевшему справа от него французу. — Проэльё, ты должен будешь втянуть их. Необходимо будет позаботится о том, чтобы Германия напала на них, вынудив защищаться. Любая причина, фальсификация.

— Трудно будет это сделать, — француз со странным именем, Проэльё, не горел желанием еще и этим заниматься, но после фиаско в 1904 году, видимо придется отрабатывать. — У немцев итак скорей всего будет война на два фронта. Если наш дорогой Фамес не позаботится о русских.

— Слишком много времени итак уже было потрачено, — объявил Мортем. — Мы не можем больше оставаться здесь.

— Я еще не закончил, между прочим, — Морбус продолжал говорить, немного недовольный что от него внимание было отвлечено. — Все же не зря я провел в Штатах эти чертовы годы. И кое-чего мне все же удалось достичь. Так что не надо списывать меня со счетов. В долгосрочной перспективе, я не думаю что стоит их опасаться. Да, мне может не удалось их втянуть ни во внутренний, ни во внешний конфликт. Но подготовить почву к последующему разложению их общества я сумел. Становление и усиление влияния капиталистов породит не просто разжирение и неравенство отдельных слоев, а новую для Штатов систему коррупционной и организованной преступности, которая поглотит все общество. Их погубит собственная неустойчивая экономическая система. Они просто не смогут переварить то, что хлынет на них после войны в Европе. Фактически Соединенные Штаты Америки пожрут сами себя. Участь как раз для них, червей. Я помог некоторым нужным людям подняться, и направил их в нужное русло. Дал им, так сказать, наставления. Верные псы, мнящие себя богами. Моё присутствие и контроль в этом гнилье более не обязателен. Так что, даже не вздумайте настаивать на моем дальнейшем пребывании. Я ухожу вместе со остальными. Все было уже подготовлено для финансового краха, и по моим подсчетам лет через пять, максимум десять, после войны, Штаты окажутся в финансовой дыре нестабильности. Сплошное преступное тоталитарное государство. Если за эти десять лет они не смогут объединить вокруг себя другие страны, или подавить коррупционные зачатки разложения всей верхушки, то после тридцатого года они будут уже не в состоянии, и рухнут в такое же болото, как и вся Европа. И никакой угрозы.

— Слишком большой срок, — сказал Мортем. — Я все же настаиваю на их непосредственном участии в грядущей войне. Это подстегнет и оппозицию в их стране, и преступность, что приведет к нестабильности намного раньше твоего условного финансового кризиса 1930 года. Но как запасной вариант вполне подходит. Будем считать, что ты, Морбус, выполнил кое-как свою задачу по нейтрализации угрозы со стороны Американского континента. Конечно, если только твои люди действительно окажутся такими управляемыми и безрассудными, чтобы сгноить самих себя. Теперь и твоя очередь оправданий наступила, Фамес.

— Благодарю, что соизволили мне наконец-то говорить. И раз уж мне дано слово, я начну не с сегодняшних проблем. Вернемся к причинам почему мы все еще здесь, — Фамес говорил резко и пламенно, глядя прямо на Проэльё. — Кто-то должен ответить.

— Не моя вина в произошедшем, — Проэльё пытался говорить спокойно, словно ему и не приходилось оправдываться. Впрочем он всегда был спокоен. — Будь хоть ты на моем месте со своим сверчком, также ничего не …

— У меня была своя задача, и я с ней справился, — Фамес продолжал негодовать. — После того как мы потеряли наших безымянных, мне пришлось самому все организовывать, бегать и договариваться. Я сделал все. Абсолютно все. Раскачал народные массы в России и вынудил Японию напасть на нее в 1904 году. Практически все уже было завершено, и если бы Германия напала, как тогда и планировалось на союзников, Россия была бы уже погребена к сегодняшнему дню вместе со всей Европой. Война на два фронта неподготовленной русской армии, только начавшей свою модернизацию и обновление, только поднимающую свои производственные мощности, вывела бы ее из строя. Начавшиеся волнения и грядущая революция в 1905 году должны была перерасти, благодаря пораженческим подвигам своего монархического правительства и бездарному управлению, в массовое восстание. Я отвечал за развал Российской империи, и сделал все …

— Хватит, Фамес, со своим «я сделал все, а вы…», — Проэльё попытался остановить нескончаемую тираду Фамеса, в то время как Мортем спокойно сидел, словно думаю о чем своем, а Морбус с явно скучающим видом полусидел-полулежал на своем стуле — Наш старый знакомый тогда помешал нашим планам в Германии. И тебе это известно. Я не смог развязать войну. Причин не было для начала наступлении Германии …

— Твоя задача была их организовать, Проэльё, — Фамес говорил уже спокойнее. — Кто у нас тут мастер по организации войн? Ты просто не хотел найти причины. Это предательство. Я говорю это открыто перед всеми.

— Пока что я вижу и слышу предательские речи только с твоей стороны, Фамес, — Мортем был непоколебим. — Мы итак лишились всех людей, и вынуждены сами участвовать в поддержании разрозненности и разобщенности в мире. Они не должны были сами использовать предметы. Теперь они потеряны для нас. А ты объявляешь, что требуешь лишить одного из нас своих законных прав. У нас есть задача, и я верю, что любой из нас сделать все для ее выполнения. Мы не допустим, чтобы человечество было объединено. Теперь, когда уже простых локальных конфликтов недостаточно, необходима Великая война с участием большинства стран. И все МЫ сосредоточимся на этом. Неудача 1904 года закрыта. Больше не возвращаемся к этой теме. Я хотел бы узнать, Фамес, что с твоим сверчком?

— Японец, которому я вручил сверчка, обладал достаточной волей, чтобы сдержать его, но не управлять им, а также питал определенную ненависть к русским. Благодаря этому сверчок и был направлен против разрушения Российской империи, подавляя любое сопротивление, и рождая смуту вокруг. Даже после провальной революции в 1905–1907 годах сверчок был направлен против русских. Разложение общества. У этого японца была твердая цель и вера в нее, и сверчок конечно же вел его, а заодно и нас, к ней. Вот только цель-то нашего япончика похоже вскоре изменилась. Сверчок стал нестабильным. Его сомнения были тому причиной. И похоже было, что со временем японец смог подчинить предмет полностью своей воле. Его мнение, о сложившейся ситуации в мире, менялось. Я почувствовал перемены в нем. Чем дальше, тем все больше и больше японец уже сочувствовал России и русским. Похоже он и сам не знает чью сторону выбирает. Неосознанно, но, тем не менее, сверчок отвернулся от своей предыдущей мишени. Я больше его не контролирую. Как итог, Россия стала возрождаться, и представляет, на данный момент, наибольшую угрозу.

— Верни сверчка, или ты боишься, что предмет больше не послушается тебя. Теперь у него новый хозяин, а Фамес? — насмешливо заметил Морбус, смотря на него с ехидством. — Боишься, что сверчок будет направлен против тебя самого?

— Японец мертв. Сверчок его не спас, — небрежно, и с вызовом бросил Фамес, словно это была его заслуга. — Связь немного восстановилась, но мы слишком далеки от России, и я практически не чувствую его. Все зависит от того, кто теперь будет его новым хозяином. Сможет ли он подчинить себе сверчка, или же это сверчок подчинит его себе.

— Но связь есть, не так ли? — Мортем вновь обратил на него свое внимание — Насколько нам было известно, после своей выходки в Германии в 1904 году, наш старый друг, пропал. Исчез, так сказать, из нашего поля зрения, также внезапно, как и объявился. Какая интересная случайность, не так ли? Стоило нам здесь появится, как тут же он, своей собственной персоной. И, тем не менее, недавно удалось его обнаружить. Он не ушел, как мы предполагали, а остался здесь. И это меня больше всего настораживает. Зачем он все еще продолжает находится здесь, если все закончилось по его мнению, тогда, в 1904 году. В этом-то и проблема. Как выяснилось он уже давно действует в России. Правда «действует» слишком сильно сказано. В основном наблюдает и скрывается, как он любит, под своими иллюзиями. Проблема в том, где он скрывается. А забрался он слишком близко к правительству и императору. Чтобы больше не повторилось подобного кризиса, как в 1904 году, а у нас похоже без этого никак, необходимо уже наконец-то покончить с этим. Слишком часто мы с ним пересекаемся. Но задерживаться, здесь, всем нам, более считаю неразумным. Слишком опасно. Мы уже подошли к пределу. Направь сверчка против него, Фамес. Если предмет после смерти твоего японца еще подчиняется тебе, а не своему новому хозяину, этого будет достаточно. Понимаю что между вами слишком большое расстояние и связь так тонка и нестабильна, но ведь ты его истинный хранитель. Он твой. Возможно, именно это решит все. Сегодня перед уходом отдашь ему последний приказ.

— Полностью с этим согласен, Мортем. Мы играем не с тем человеком, которого можно игнорировать, как думали.

— Итак, у нас остался только ты, Проэльё, — взор Мортема обратился к французу. — Порадуй нас. Война непременно должна начаться в этом году. Что у нас с этим?

— Не просто в этом году, а уже через месяц, может чуть больше, грянет гром, — проэльё был явно доволен. — Все случится 15 июня. Договоренность с сербами уже есть. Террор во имя справедливости. А как же иначе. И на этот раз никаких осечек. Все уже было спланировано, с запасными вариантами развития событий. Вторжения не избежать. Часы отсчитывают смерть. У них просто не будет выбора. И все же сверчок не помешал бы здесь, а не в России. Для подстраховки, разумеется. Может, мы все же направим его именно на это дело. Это гарантирует раскол Европы. Начнется Великая война, и ваш «друг» уже не сможет ничего сделать для спасения, где бы он ни был. Это будет не в его власти.

— Нет, он в России и сверчок там же. Пусть и остается там. Я тебя не узнаю, не ты ли наш мастер по организации войн даже между лучшими друзьями и союзниками, как недавно заметил Фамес. Ты даешь слабину. Откуда такая неуверенность?

— Хорошо, я конечно же обойдусь своими силами. Так или иначе, Австро-Венгрия объявит войну, как я и сказал, все это уже неизбежно. Германия неизменно подаст руку «помощи» своему союзнику. Наши друзья в Германии спят и видят себя в Лондоне и Париже. Им бы лишь поиграться в войнушку, маленькую и победоносную, как они думают. Все они начинают войны, планируя пройтись в считанные дни победоносным маршем по землям противника. Но попадают в болота многолетнего противостояния. Также у Германии существуют определенные договора о сотрудничестве с Италией и Японией. Хотя эти бумажки и не обязуют их тут же ринутся на фронт, вполне возможно ожидать от них скорейшего вступления для поддержания наступления. Необходимые технологии, как вы знаете, уже переданы различным сторонам. Новые игрушки для новой войны. Силы немецкой армии на данный момент таковы, что она в кратчайшие сроки победоносно легко расправится с Францией, а затем и Англией. Австро-Венгрия и Япония займутся Россией, оттянув часть сил русских от немцев. А затем будут втянуты и остальные. Мухи слетятся на мед, а обнаружат совсем другое. И вскоре война примет затяжной характер, вытягивая все силы по всему миру. Они ожидают маленькую молниеносную войну, но благодаря нам, тактика войн уже поменялась с введением новых орудий и видов оружия, которые мы передали. Это будет очень долгая и оборонительная война, губительная для всех. И чем дольше она продлится, тем больше будет выкачено сил из крупнейших держав. Они не смогут еще долго восстановиться от потерь этих лет. Я выступал в роли связующего звена между генералом военной разведки Сербии Димитриевичем и президентом Франции Пуанкаре, жаждущим развязать войну, но не желающим выступать в роли агрессора. Небольшие трудности. И мы не можем не оказать им помощи в организации этого дела. Указания для всех людей были уже даны. Стоит их мотивировать, пообещав золотые горы, и они порвут всех не щадя ни своих, ни чужих жизней. Еще месяц мира, а затем первая и последняя Всемирная война. Так что и я планировал уйти сегодня вместе со всеми.

— Нет, — коротко бросил Мортем. — Ты проконтролируешь все до конца. И возражения здесь не принимаются. Ты в последнее время даешь слабину. Это слишком заметно становится. А мы должны быть уверены в грядущем. Тебе бы лучше перебраться в ближайшее время в Англию. Оттуда для тебя будет больше возможностей контролировать и наблюдать за развитием событий. Хоть немцы и планируют к концу года громить Лондон, как ты заметил, война затянется, захлебнувшись в оборонительных редутах. Так что Лондон будет безопасен какое-то время. А здесь, в Бельгии, скоро станет жарковато, несмотря на нейтралитет который ей обещали. Те планы военных наступлений, с которыми я был ознакомлен, подтверждают твои слова о желании в кратчайшие сроки разбить противника. Как с той, так и с другой стороны. Вот только наши новые игрушки не усилят наступательные возможности армии, а изменят в корне тактику боев. К концу года, силы, брошенные на фронт, будут исчерпаны в кровавой летней бойне. И страны будут перестроены под нужды военной машины, вытягивая все соки из народа и экономики. Война ресурсов и мощностей. Твоя задача как можно дольше поддерживать этот конфликт, и втянуть в него как можно больше народу, особенно Америку. Параллельно необходимо будет раскачать также и внутренние противоречия в европейских странах, породив масштабные протесты против войны и революции. Патриотизм вмиг закончится, как только они увидят истинное лицо разрухи, которую принесет война. И разгорится пожар по всему миру, и останется лишь пепел. Осталось решить последнее. Когда будет наша четвертая встреча. Если Проэльё выполнит свою роль, не думаю, что угроза объединения человечества вновь проявится ранее конца века. Все зависит от дальнейшего развития событий и отношений. Но думаю, к 2000 году, мы вновь соберемся для оценки ситуации и угроз в мире.

Первым встал из-за стола Мортем, за ним поднялись Морбус и Фамес. Протянув руку во внутренний карман своего пиджака, Мортем достал серебристый плоский диск. С одной стороны у него были два отверстия, куда и вставил пальцы Мортем, и сжал диск в своей руке. В стене, позади него, расширяясь, возникла мерцающая линза. Мортем продолжал сжимать диск, пока линза не достигла достаточного размера, чтобы человек спокойно мог пройти через нее, не сгибаясь.

— Проход стабилизирован, — Мортем убрал диск обратно в карман и сделал шаг по направлению к линзе. — Проэльё, после завершения войны, вернешься в Иерусалим. Оттуда присоединишься к нам, через наш старый переход.

Не прощаясь, Мортем перешел в линзу, и сразу же за ним метнулся Морбус, со своей неизменной, едва заметной, насмешливой улыбкой. Фамес задержался немного, закрыв глаза, сосредоточившись на сверчке. Предмет слабо, но все же отзывался на его призыв.

— Я мог бы вернуть твой предмет, — Проэльё встал из-за стол направляясь к Фамесу. — Такие вещи не должны оставаться у людей.

— Ты же знаешь, сверчок не всем подчинится. Людей со слабой волей, получив сверчка, не ждет ничего кроме смерти или сумасшествия.

— Но если он попадет …

— Оставь сверчка. Теперь у него своя судьба. Лучше бы тебе заботится о своих собственных предметах.

— Как хочешь, но я все же изъял бы его. Согласно правилам опасные предметы не …

— Не более чем ядерная боеголовка в руках дикарей. Нам это не угрожает, а вот для людей это только усугубит положение. Повторяю, оставь сверчка. Мы уже не охотимся за предметами. Они свою задачу выполнили.

Старик Фамес отвернулся от него, показывая что разговор на этом окончен. Он чувствовал что связь с предметом слаба и сверчок не на той стороне, но приказ должен выполнить. Линза стала тускнеть, и старик поторопился перейти, пока она не стала нестабильной. Время сажать прошло. Теперь мы будем пожинать плоды наших трудов.

Слабость по прежнему мучила его. Он знал что ему осталось не так уж и много. Поэтому и вызвался на это мероприятие, которое должно было стать последним в его жизни. Гаврило Принцип медленно начал подниматься, выходя из тени дерева, под которым сидел, размышляя о приближающемся дне. В последнее время он все чаще стал задумываться о смерти, и о дальнейшем. Нет, он по прежнему был тверд в своем намерении, и ни в коей мере не планировал отступать. Хотя сомнения в благом намерении грядущего возникали все чаще. Взглянув на свои часы, отсчитывающие время начала великого события, он решил, что пора уже возвращаться. Пока у него было свободное время, он все чаще и чаще проводил время на свежем воздухе, предаваясь своим раздумьям. Верил ли он в правоту? Несомненно. Но какие будут последствия? Вот что волновало его. Данило Илич говорил, что это изменит жизнь славян на Балканах к лучшему. Старик император уже одной ногой в могиле. Лишившись наследника, империя рухнет в собственных распрях. Император Франц-Иосиф был стар, дряхл и немощен. Империя, возглавляемая им — огромна, разношерстна и строптива. На южных границах Австро-Венгрии было неспокойно. Все так, но тот ли это удар, который нужен для освобождения? День за днем он возвращался к этому вопросу, уверяя себя, что когда настанет тот день, и тот момент, сделает все, что от него требуется, независимо ни от чего.

Он решился на это весной, когда было объявлено, что в Сараево вскоре приедет посланник императора — эрцгерцог Франц-Фердинанд из дома Габсбургов. С супругой, естественно, герцогиней Хотек, именуемой не иначе как Прекрасная София. Насколько было известно Принципу, София была лишена прав на престолонаследия из-за своего невысокого происхождения, как впрочем, и их с эрцгерцогом дети. Будучи генеральным инспектором вооруженных сил, Франц-Фердинанд должен был убедиться, что дух солдат в боснийских гарнизонах как никогда высок, дисциплина превосходна, а желание умереть за императора переполняет всех и каждого. И для этого он прибудет в Сараево, а также на открытие какого-то музея. Все что Принцип знал об эрцгерцоге, до того как решился на покушение, сводилось к тому, что Франц Фердинанд не любил русских и еще больше сербов, но при этом сам категорически выступал против превентивной войны с Сербией.

Такой шанс выпадал раз в жизни. Сделать что-то ради страны и своего народа. Упустить такой случай было бы преступлением. Ради этого он и вступал, еще будучи студентом, в «Млада Босна». Бороться за свою независимость любыми средствами, но в основном это был террор. Большинство членов организации составляли сербы. Все они в «Млада Босна» с завистью погладывали на Сербию, добившуюся своей независимости. Но Сербия это только начало. Они хотели освободить всех славян на Балканах. И создать свою независимую сверхдержаву, выйдя из под гнета Австро-Венгерской и Османской империи. Крошечная Сербия вела себя вызывающе, оглядываясь на российского царя-батюшку. В Боснии молодежь тоже училась у русских, однако предпочитала заимствовать опыт у врагов режима — эсеров и анархистов. Бомба — кардинальное средство, пули — лучшие пилюли, террор — кратчайший путь к автономии и независимости. Их идеи были хороши, и амбиции не уступали. Но вот организация террора как такого в «Млада Босна» уступала, и была лишь на уровне идей. А для него было мало только идей и протестов против Австро-Венгрии. Он хотел борьбы, чтобы участвовать в самом пекле освободительного движения. И вот когда выпал такой случай, он вызвался сам.

Уже после того как решился, Принцип стал больше интересоваться и узнавать, кто же он, этот наследник империи, эрцгерцог Франц Фердинанд. И что же он услышал — о наследнике отзываются исключительно положительно. Гаврило узнал, что он не намерен продолжать жесткую политику своего отца. Австро-Венгерская империя была «двойной» монархией — император Австрии Франц-Иосиф был также королем Венгрии, а императорский двор состоял как из австрийцев, так и их венгров. Независимое Королевство Сербия было для империи бельмом в глазу. Славяне-националисты в Австро-Венгрии также требовали независимости. Наследник империи, эрцгерцог Франц-Фердинанд, планировал, взойдя на трон, превратить «двойную» монархию в «тройную», создав третье славянское государственное образование. План был составлен самим эрцгерцогом и Аурелем Поповичем, австро-румынским политиком и юристом, и согласно этому плану Империя превращалась в Соединенные Штаты Великой Австрии — триединое государство (или Австро-Венгро-Славию). Образовывались 12 национальных автономий для каждой крупной народности проживавшей в Империи. И таким образом эрцгерцог планировал успокоить националистов. Но они хотели полной независимости. И Гаврило полностью их поддерживал в этом стремлении.

Он давно уже хотел отправиться в Сербию на подготовку и сборы, но его здоровье не позволяло ему. По крайней мере, так ему говорили. И он смирился с этим, передав осуществление своей, и не только своей, но и всех южных славян, мечты другим. Но теперь все изменилось. Нанести удар, даже ценой своей жизни. Непременно пожертвовать жизнью во благо, во имя великой цели, войдя в истории как освободитель. Террористы становились народными героями. Он не хотел быть героем. Он просто хотел умереть за идею. Так он думал, наивно полагая изменить судьбы народа в лучшую сторону. Обсудив ситуацию, Гаврило Принцип и его сторонники по движению «Млада Босна», 18-летние Неделко Кабринович и Трифко Грабец, решили пойти дальше и вступить в тайное сербское общество «Единство или смерть».

Возглавлял тайную организацию полковник Драгутин Димитриевич, начальник департамента разведки сербского генерального штаба, известный членам «Единство или смерть» под оперативным псевдонимом Апис. Как только Апис получил сообщение о намерении эрцгерцога посетить Сараево, он принял решение о покушении. Первоначально целью был Боснийский военный генерал Оскар Потиорека, но теперь приоритеты изменились. Хотя если он будет сопровождать эрцгерцога, то одно другому не помешает. Дело было за малым — найти людей, готовых пожертвовать жизнью во имя «светлого будущего». С этим возникли проблемы. День визита кронпринца приближался, а роли смертников оставались вакантными. Тут-то как нельзя кстати в кабинете Драгутина Димитриевича и появился он, Гаврило Принцип.

— Я не терплю дилетантства, а тем более в таком ответственном деле не могу положиться на вас. — Димитриевич был непреклонен — Вы не подготовлены для этого. Положиться на волю случая, вы предлагаете мне?

— У нас есть больше месяца, — Гаврило немного оробел под натиском Аписа, но отступать был не намерен. Это его шанс. — Если бы подготовили нас и снабдили оружием, то уверяю Вас, эрцгерцог будет мертв. Все будет организованно, и приложены максимальные усилия для поставленной задачи. Я не один. Со мной будет еще двое моих друзей и единомышленников, и мы уже все решились и готовы пойти до самого конца, понимая, что после убийства наследника, нам придется принять яд. Нас ждет смерть в любом случае. К вам это не приведет не в коей мере. Террористы-одиночки. Не более.

— Сегодня готовы, а завтра как знать. Молодежь нынче переменчивая. Что вы видите в этом? Для чего вы идете на эту Голгофу?

— Свободу. Все ради свободы для наших братьев. Мы жертвуем своими жизнями ради них.

— Я вижу в вас только романтические бредни. А вот вы многого не замечает в сегодняшней политической обстановке. Как знать, что раскрутит этот маховик. К каким событиям приведет. Вы выглядите немного бледным. Болезнь?

— Слабость и разбитость в последнее время действительно немного подкосили меня, но уверяю, это не помешает мне.

— Знаете, а что-то в Вас есть. Ваши речи и план, который вы мне битый час тут излагали, не заставили бы меня согласиться на это, даже если бы вы были единственными кандидатами на эту роль. Лучше упустить момент, чем такая жалкая попытка. Ваш план никуда не годится. Мы конечно же подготовим свой. Не ваша неубедительная бессмысленная речь, а ваш взгляд изменили мое мнение о вас. Ваш взгляд, несмотря на вашу, как вы выражаетесь, слабость, полон твердости и веры. Я заметил что вы не сводите с меня глаз, не отводя взора, во время всего нашего разговора. Внутренний железный стержень держит вас. Когда вы вошли и предложили себя добровольцем, я видел умирающего старца с молодым лицом и наивным мировоззрением, не понимающим хитросплетении этой арены, на которой мы бьемся. Для чего вы живете, спрашивал я себя. И понял что вы не живете, а просто существуете в этом бренном мире, волоча свое тело, как ненужный груз. В вашем взгляде и глазах я видел смерть. Вы стремитесь к ней. Уверен, что вы уйдете из этой жизни в любом случае, но ведь вы хотите не просто отойти в мир иной, а оставить след в истории. Стать кем-то. Вы голыми руками разорвете, ради своей цели придуманной и бессмысленной веры. Правда я так и не услышал от вас ответа, к чему же вы стремитесь, какова ваша истинная цель. Но вижу ее в ваших глазах, и мне становится страшно за вас. Странно, как подумаешь, что каждое человеческое существо представляет собой непостижимую загадку и тайну для всякого другого. Когда въезжаешь ночью в большой город, невольно задумываешься над тем, что в каждом из этих мрачно сгрудившихся домов скрыта своя тайна, и в каждой комнате каждого дома хранится своя тайна, и каждое сердце из сотен тысяч сердец, бьющихся здесь, исполнено своих тайных чаяний, и так они и останутся тайной даже для самого близкого сердца. В этом есть что-то до такой степени страшное, что можно сравнить только со смертью. Говорите, за оставшийся месяц, вас можно привести в форму и подготовить к теракту? Ошибки здесь недопустимы.

Драгутин Димитриевич ходил по комнате, не обращая внимания на Принципа, словно говорил с собой вслух. Колебания и сомнения могли решиться в любой момент. Решиться и довериться? Слишком многое зависит от этого решения. Слишком много. Один выбор — один человек — и целое будущее на кону.

— Ну, хорошо я переправлю вас в Сербию для подготовки. Но рассчитывать на вас троих не могу. Я думаю после того как вы вернетесь, к вам присоединятся еще три-четыре человека. Передавайте от меня привет Дьяволу, к которому вы так стремитесь.

Тогда-то, после встречи с Димитриевичем, Принцип и стал задумываться о смерти. Что будет дальше. Время неумолимо приближалось, отсчитывая последние секунды в моей жизни. Еще недавно я стоял в кабинете перед Аписом, и вот уже июнь подходит к концу, неминуемо приближая заветную дату — 15 июня. Тогда, выйдя из кабинета, я прекрасно понимал, что Апис не считал меня человеком, а всего лишь инструментом. Он получил инструмент для своей игры, и только-то. Апис был человеком железной воле, твердо стоящим на своих ногах, зная к чему идет. И шел, выверяя каждый шаг и просчитывая события. Трудно представить что им мог бы кто-нибудь управлять. Нет, он сам использовал всех для достижения целей, ведомых только ему. Он спросил тогда к чему стремлюсь я, но ответа не было. А что я мог тогда ему сказать? Ведь я и сам этого не понимал. Лишь ощущал инстинктивно. Но сейчас ответ был. Апис видел его в моих глазах и понимал уже тогда.

Лес, по которому он шел, возвращаясь в дом, был сосновый и редкий, ноги скользили по опавшей хвое. Косые солнечные лучи падали между прямых стволов, и земля была вся в золотых пятнах. Пахло смолой, озером и земляникой; где-то в небе верещали невидимые пичужки. Домик Данило Илича, в котором они жили, приближался, показываясь из-за горизонта, по мере того как Гаврило Принцип подходил к нему все ближе и ближе. Здесь на природе и свежем воздухе ему действительно становилось легче. Голова прояснялась, и тело словно пробуждалось, раскидывая цепи сковывавшие его раньше. Но ночью тело вновь замирало, погружаясь в спячку.

В пыльные оконные стекла, выгоревшего на солнце добела боснийского домика, практически не проникал свет. Частенько им приходилось сидеть вечером в полумраке, рассеиваемом только одной единственной свечой, стоящей на столе. Чем ближе тот самый день, тем немногословнее становились их разговоры. А сами они становились все более отчужденными друг от друга. И только с Данило Иличом мог еще спокойно поговорить Гаврило. Но тем для разговора было все меньше, а своими сомнениями он не хотел делится ни с кем. Держа в себя, угнетая паразита внутри себя все больше и больше. Я всегда считал социальную революцию возможной во всей Европе. Прежде, когда учился, имел идеалы. Теперь все это разрушено. Жизнь пропала. Мой сербский народ. Больше ни на что в жизни не надеется. Надеется, что может стать лучше, но плохо верит. Их идеал был: объединение сербов, хорватов и словенов, но не под австрийским владычеством. Какое-нибудь государство, республика или что-либо в этом роде. Если Австрия попадет в трудное положение, то произойдет революция. Ничего не происходило. Убийство могло подготовить к этому души. Наша цель была проста — кинуть бомбу в машину эрцгерцога, и сразу же принять капсулы с цианистым калием, во избежание ареста. Если не удастся одному — подстрахует другой. В крайнем случае у каждого из них был браунинг. Все кто будет в тот момент рядом, могли пострадать. И что, тоже ради народа, ради свободы? Только проходя мимо, случайный прохожий лишается жизни. Дети, там могут быть невинные дети, и семьи рушатся в миг. Достигнуть цели любой ценой и пойти до конца? Сомнениями я не делился с другим, даже со своим учителем и куратором, Данило Иличом, который подготавливал всех нас, и в доме которого мы сейчас жили, готовясь к… К чему мы готовились? К встрече с Дьяволом во тьме?

И вновь тьма поглотила его, погрузив в кошмарный сон наяву. Эти сны были похожи, но в тоже время отличались своей своеобразной действительностью. Они приводили его в ужас своей реалистичностью. В этот раз он вновь оказался в мрачном городе. Он узнавал его, но поверить во что превратился его родной дом, был не в силах. Люди, словно мертвецы, волочили ноги по мостовой. Они все шли, не обращая на него никакого внимание. Он видел только боль на их лицах. Неожиданно прямо перед ним откуда-то выкатилась бочка, по все видимости с вином. И эта большая бочка с вином упала и разбилась на улице. Все, кто ни был поблизости, бросили свои дела, или проще сказать ничего-не-деланье, и ринулись к месту происшествия пить вино. Неровные, грубо обтесанные камни мостовой, торчавшие торчком, словно нарочно для того, чтобы калечить всякого, кто осмелится на них ступить, задержали винный поток и образовали маленькие запруды, и около каждой такой запруды (смотря по ее размерам) теснились кучки или толпы жаждущих. Мужчины, стоя на коленях, зачерпывали вино, просто руками, сложив их ковшиком, и тут же и пили и давали пить женщинам, которые, нагнувшись через их плечи, жадно припадали губами к их рукам, торопясь сделать несколько глотков, прежде чем вино утечет между пальцев. Другие — и мужчины и женщины — черпали вино осколками битой посуды или просто окунали платок, снятый с головы, и тут же выжимали его детишкам в рот. Некоторые сооружали из грязи нечто вроде плотинок, дабы задержать винный поток, и, следуя указаниям наблюдателей, высунувшихся из окон, бросались то туда, то сюда, пытаясь преградить дорогу бегущим во все стороны ручьям. А кое-кто хватался за пропитанные винной гущей клепки и жадно вылизывал, сосал и даже грыз набухшее вином дерево. Здесь не было водостока, вину некуда было уйти с мостовой, и ее не только всю осушили, не оставив ни капли, но вместе с вином поглотили такое количество грязи, что можно было подумать, уж не прошелся ли здесь старательный метельщик метлой и скребком.

Когда все вино было выпито и колдобины, где оно собиралось особенно обильно, были так тщательно выскоблены, что на камнях мостовой вдоль и поперек отпечатались следы множества пальцев, — шумное оживленье кончилось так же внезапно, как и началось. Люди вновь вернулся к своим брошенным делам, с теми же каменным лицами. И снова все пришло в немыслимое движение в никуда. Те кто не мог уже идти, просто рухнули здесь прямо на улице. Женщина, бросившая в суматохе, которая началась из-за бочонка, горшок с горячей золой, которым она пыталась отогреть окоченевшие от холода скрюченные пальцы или посиневшие ручки и ножки своего ребенка, снова схватила его. Мужчины с засученными рукавами, нечесаные, всклокоченные, с бледными испитыми лицами, выскочившие из своих подвалов на зимний дневной свет, снова поплелись к себе, и на улице воцарилось мрачное унынье, более свойственное ей, нежели веселье.

Вино было красное, и от него по всей мостовой узкой улочки, где разбилась бочка, остались красные пятна. И у многих лицо, руки, башмаки или разутые ноги словно окрасились кровью. Руки молодого человека, шедшего вдоль улицы, опираясь на стены домов, оставляли красные следы на всем чего касались. А на лбу женщины с ребенком осталось красное пятно от платка, который она только что окунала в вино, а теперь снова повязала на голову. У тех, кто облизывал и сосал клепки бочки, рот стал точно окровавленная пасть тигра. А какой-то верзила-зубоскал, в рваном колпаке, свисавшем, как мешок, у него с макушки, весь вымазавшийся вином, обмакнул палец в винную гущу и вывел на стене: кровь.

Возникло ощущение, что уже недалек тот час, когда и это вино, под названием кровь, прольется не только на мостовую, но и по всей стране, оставляя свои следы на очень и очень многих. А сейчас снова воцарился привычный мрак, изгнанный на мгновенье светлым лучом радости, нечаянно заглянувшим в эти запретные владенья, где хозяйничают холод, грязь, болезни, невежество, нужда — все знатные владыки войны, и в особенности Нужда, самая могущественная из всех. Люди, раздавленные ею, словно чудовищными жерновами, — только, конечно, не той легендарной мельницы, что превращает стариков в молодых — попадаются на каждом шагу, их можно увидеть в каждой подворотне, они выходят из дверей каждого дома, выглядывают из каждого окна, дрожат в своих лохмотьях на всех перекрестках. Мельница, измолотившая их, перемалывает молодых в стариков. Унося все больше и больше жизней. Не насыщаясь и требуя еще. Что стало с городом? Что привело его во мрак. Он знал его с детства — Петербург, столица Российской империи.

Он никак не мог понять перемен, возникших так внезапно. У детей старческие лица и угрюмые не по-детски голоса. И на каждом детском и взрослом лице, на каждой старческой — давней или едва намечающейся — морщине лежит печать Голода. Adducit tenebris fames — мрак голод приносящий. FAMES-Голод накладывает руку на все, Голод лезет из этих невообразимых домов, из убогого тряпья, развешенного на заборах и веревках. Голод прячется в подвалах, затыкая щели и окна соломой, опилками, стружками, клочками бумаги. Голод заявляет о себе каждой щепкой, отлетевшей от распиленного полена. Голод смердит из слежавшегося мусора, в котором тщетно было бы пытаться найти какие-нибудь отбросы. «Голод» — написано на полках булочника, на каждом жалком ломте его скудных запасов мякинного хлеба, и на прилавках колбасных, торгующих изделиями из стервятины, из мяса дохлых собак. Голод щелкает своими иссохшими костями в жаровнях, где жарят каштаны. Голод скрипит на дне каждой оловянной посудины с крошевом из картофельных очистков, сдобренных несколькими каплями прогорклого оливкового масла. Голод здесь у себя дома, и все здесь подчинено ему: узкая кривая улица, грязная и смрадная, и разбегающиеся от нее такие же грязные и смрадные переулки, где ютится голытьба в зловонных отрепьях и колпаках, и все словно глядит исподлобья мрачным, насупленным взглядом, не предвещающим ничего доброго.

На лицах загнанных людей нет-нет да и проскальзывает свирепое выражение затравленного зверя, готового броситься на своих преследователей. Но как они ни забиты, ни принижены, у многих в глазах вспыхивает огонь, губы плотно стиснуты, а в суровых складках, бороздящих нахмуренные лбы, проступают налитые кровью жилы, похожие на веревки для виселицы, на которой либо им самим суждено кончить жизнь, либо они кого-нибудь вздернут. Меня?

Торговые вывески — а их примерно столько же, сколько и лавок, — повсюду с зловещей наглядностью изображают Нужду. На мясной и колбасной красуются не мясные туши, а какие-то остовы, на пекарне — жалкие ломти серого хлеба. Фигуры пьющих, намалеванные на вывесках питейных, сидят, нагнувшись над крохотными стопками с остатками мутного вина или над кружками с пивом, и вид у них грозный, точно у заговорщиков. И ни в одной лавке не выставлено ничего хоть сколько-нибудь добротного, кроме ремесленных орудий да оружия. Да! Ножи и топоры у ножовщика отточены и сверкают. И молотки у кузнечных дел мастера — увесистые, а у оружейника большой выбор смертоносного оружия.

Выщербленная булыжная мостовая с ямами и ухабами, где не пересыхают лужи и грязь, упирается, за отсутствием тротуаров, прямо в дома. Зато сточная вода бежит по самой середине улицы, если только она не стоит, а бежит, что случается лишь во время проливного дождя, и тогда она мчится без удержу, затопляя все, что ни попадя, и низвергается в дома. Поперек через всю улицу, на довольно большом расстоянии друг от друга, висят на веревках с блоками железные фонари. Вечером, когда фонарщик опускает их, чтобы зажечь, а потом снова поднимает наверх, мутные точки тускло мигающих огней качаются на ветру, словно огни корабля, попавшего в шторм. Да шторм и в самом деле надвигается, и кораблю и его команде грозит разъяренная стихия. Ибо близится время, когда эти отощавшие пугала из города, наглядевшись вдосталь на фонарщика, надумают с голодухи и от нечего делать, а не станет ли у них посветлее, ежели они сами попробуют орудовать веревкой с блоком и не лучше ли вешать людей вместо фонарей.

Из каждого жилого угла этого огромного, набитого битком смрадного лежбища, разместившегося внутри многоэтажного дома, другими словами, из каждой квартиры или каморки, дверь которых открывалась на общую лестницу, весь мусор, если не считать, того, что швыряли прямо в окно, выбрасывали на площадку. Эти слежавшиеся кучи никем не убиравшегося гниющего мусора сами по себе достаточно отравляли воздух, а нищета и нужда привносили в них свой непередаваемый смрад. В результате получалось нечто совершенно непереносимое. Сквозь вонь, висевшую в темной, узкой, как колодец, насыщенной миазмами лестничной клетке, надо было подняться на самый верх по каменной крутой грязной лестнице. Охваченный чувством тревоги и невольно заражаясь все усиливающимся смятением, он желал очнуться ото сна. Но сон не кончался.

А потом картина переменилась. Город был поражен невыносимым ужасом. Красноватое утреннее солнце угрюмо озаряло пустынные улицы, дымящиеся развалины, сорванные ставни, взломанные двери. В пыли кроваво сверкали осколки стекол. Неисчислимые полчища ворон спустились на город, как на чистое поле. На площадях и перекрестках по двое и по трое торчали всадники в черном — медленно поворачивались в седлах всем туловищем, поглядывая сквозь прорези в низко надвинутых клобуках. С наспех врытых столбов свисали на цепях обугленные тела над погасшими углями. Казалось, ничего живого не осталось в городе — только орущие вороны и деловитые убийцы в черном.

Он начал задыхаться, мучительно начинало болеть все тело, словно избитое. Он чувствовал как в него входили пули, выпущенные неизвестно кем. «Во имя господа». Кто окружает меня? Люди это или не люди? Что в них человеческого? Одних режут прямо на улицах, другие сидят по домам и покорно ждут своей очереди. И каждый думает: кого угодно, только не меня. Хладнокровное зверство тех, кто режет, и хладнокровная покорность тех, кого режут. Хладнокровие, вот что самое страшное. Десять человек стоят, замерев от ужаса, и покорно ждут, а один подходит, выбирает жертву и хладнокровно режет ее. Души этих людей полны нечистот, и каждый час покорного ожидания загрязняет их все больше и больше. Вот сейчас в этих затаившихся домах невидимо рождаются подлецы, доносчики, убийцы. Тысячи людей, пораженных страхом на всю жизнь, будут беспощадно учить страху своих детей и детей своих детей. Я не могу больше. Еще немного, и я сойду с ума и стану таким же, еще немного, и я окончательно перестану понимать, зачем … А что можно было сделать? Да, что можно было сделать, чтобы это остановить?

Он вскочил и распахнул окно, пытаясь отойти от этого наваждения. Какой-то звук возник над городом — отдаленный многоголосый вой. Но это не важно. Григорий уже должен был подойти. У меня есть к нему серьезный разговор. Да-да, это он, все началось из-за него. Точнее из-за подарка, который он мне дал. Николай II с силой рванул, висевший на шее предмет, изображавший кота. Посмотрел на него некоторое время, а затем жестко кинул куда-то в конец комнаты. Проще всего было бы выкинуть эту дьявольскую вещичку в окну, но все же … Хотелось бы сначала выслушать, что скажет наш любезный друг в свое оправдание. Что за проклятье он на меня наложил.

Видения мучили его постоянно, но не каждый день. Сначала он списывал это на недомогания и головные боли. Но все это слишком затянулось. Петербург просто не мог превратиться в то, что он видел в своих кошмарах. Российская империя сейчас переживала небывалый подъем. Ни о каких нуждах говорить не приходилось, а тем более о голоде. Великие скорби и потрясения ждут тебя и страну твою. На краю бездны цветут красивые цветы, но яд их тлетворен, дети рвутся к цветам и падают в бездну, если не слушают отца. Все будут против тебя… Ты принесешь жертву за весь свой народ, как искупитель за его безрассудства.

Услышав приближающиеся шаги, Николай II обернулся. В комнату вошел Распутин, как обычно бесцеремонно, не постучав, словно вернулся к себе домой.

— Я смотрю, ты, друг мой любезный, стал забывать к кому входишь, — все еще пытаясь отойти от засевших в его голове четких картин умирающего Петербурга, Николай II попытался придать своему голосу грозной уверенности. — Ты все больше себе позволяешь. Я закрывал глаза, пока ты был полезен. Но сейчас я требую должного уважения от простого мужика, который был удостоен чести быть принятым в резиденции императора Российской империи. Если мои подданные не уважают меня, как я могу добиться уважению от Европы. Если люди в империи не подчиняются своему правителю, то откуда может взяться страх и уважение к этому правителю от других лидеров?

— Вы нагнетает обстановку, милостивый государь. Я вижу вы вините меня в чем-то? — Распутин уже направившийся к стулу, чтобы на него сесть без позволения Николая II, остановился, продолжая разговор стоя. — Могу ли я узнать причину, по которой я впал в не милость?

— Ты прекрасно знаешь. Твой подарок, — Николай II указал рукой на предмет, валявшийся на полу в углу комнаты. — Он принес мне одни проклятья и страдания. Что за вещь ты мне подсунул?

— Вижу, что, наш милостивый государь, не разобрался в том, что собой представляет мой подарок…

— О, в этом я прекрасно разобрался, — Николай II начинал медленно терять терпение, что было ему несвойственно. — Не ожидал я от тебя такой подлости. Кому я могу доверять, если все против меня ополчились. Даже ты.

— И все же, не стоит накалять обстановку. Это не проклятье, но дар в умелых руках.

— Значит, это я причина, что твои вещи приносят несчастья? Я должен благодарить тебя за кошмары, которые ты наслал на меня? Дар говоришь, но вижу-то я только страдания людские.

— Кот лишь показывает грядущие события. А что именно он покажет, будет зависеть от воли человека носящего его, и, в данном случае, от вашей милости.

— Я видел смерть и войну. Россия была в огне. О каких грядущих событиях ты говоришь? Это бред. Я не желаю более смотреть на эти мучения.

— Видите ли, милостивый государь, Кот — один из предметов, дающих определенную силу и возможности. Его особенность заключается в видениях будущего. Вы хотите знать, что ожидает Вас в будущем, и кот покажет это. Но в вашем случае это немного не так. С обычным простым человеком это сработало бы так, как сказал. Со временем, конечно. Котом, как и другими предметами, еще необходимо научиться пользоваться, чтобы раскрыть их возможности в полной мере. Итак, на чем я остановился? Да-да, от обычного человека, как правило, не зависит развитие событий и становление будущего, как такого. А вот Вас, в чьих руках сосредоточены судьбы людские, и от чьего решения зависят многие, стоит ждать большего. В Ваших руках кот будет переменчив. Все будет зависеть от того, какое решение вы принимаете. Развитие событий может пойти по разным путям. Применяя кота, вы должны быть уверены, каким путем пойдете, и предмет раскроется, показав вам результат ваших решений. Осмелюсь предположить, что используя предмет, вы были слишком суетливы, и находились в смятении. Сомнения губительны. Кот показывал вам различные варианты дальнейших событий. Какой-то из них возможно и станет центральным, создав дальнейшую историю человечества. Остальные же ложные и альтернативные. Если вы не научитесь пользоваться предметом, то так и продолжите видеть множество сценарии будущего. А Вы должны увидеть единственный, который и предопределит судьбу нашу.

— Говоришь, различные развития будущего, да? Но видел-то я всегда одно — страдания народа нашего. Страну, истекающую кровью. Да, эти кошмары немного различались своими интерпретациями, но суть это не меняет. Скажи мне, как такое возможно? Посмотри на империю, и ответь с чего вдруг, все это, может обратиться в руины? Беспокойный народ? Поволнуются, и хватит с них. Война? Да они лишь шашками способны махать, да мерится силенками. А как до реальных дел доходит, тут же прячутся в своих раковинах.

— Вы гордитесь своим порядком и благоденствием в стране, но на самом деле похвастаться нечем. Даже в столице каждую ночь происходят вооруженные грабежи, разбойники врываются в дома, грабят на улицах. Власти советовали семейным людям не выезжать из города, не сдав предварительно свое домашнее имущество в мебельные склады. Грабитель, орудовавший ночью на большой дороге, мог оказаться днем мирным торговцем. Так однажды некий торгаш, на которого ночью напала разбойничья шайка, узнал в главаре своего собрата по торговле и окликнул его, а тот предупредительно всадил ему пулю в лоб. На почтовую карету однажды напало семеро, троих кондуктор уложил на месте, а остальные четверо уложили его самого — у бедняги не хватило зарядов — после чего они преспокойно ограбили почту. Не все спокойно в государстве. Вы радуетесь тому, что мощь империи нашей растет как на дрожжах. Имея такой потенциал как в России, даже ничего не делая можно удваивать каждый год бюджет. От того, что где-то там выросла добыча или производство, народу лучше не становится. На этом кормятся другие. Вы не видите истинных нужд народа, за этими своими бумажками, которыми тешите себя. Возьмите кота и взгляните в будущее, которое Вам уготовано. Но Вам не о себе стоит беспокоиться, а о стране, которую мы оставим детям нашим. Спросите себя, на что Вы готовы пойти для спасения земли русской?

— Кто ты, Григорий? — Николай II подошел практически вплотную к нему, пытаясь заглянуть в глаза. — Передо мной словно другой человек предстал. Предметы, о которых ты говоришь, чьи они? Кто породил их на свет божий? Я видел в тебе истинно верующего старца, благословленного самой Церковью и Богом. Многие тебя не понимали, но я верил и защищал тебя. Я видел в тебе человека божьего, посланного помочь и наставить нас в трудную минуту. Но вещи эти не от Бога созданы. Супротив зла мы выстоим, не соблазнившись искушениям дьявольским. Скажи, мне, друг мой любезный, что принесет предмет сей, в этот мир — добро иль зло?

— Предмет не выбирает сторону. Он дает силу, а как ей распорядиться зависит от владельца. Любой, даже самый безобидный из предметов, можно обратить как во благо, так и во зло. Предметы созданы не Богом, но и не против людей они направлены. Вы верили мне раньше, так и поверьте вновь. Доверьтесь мне, и оставьте предмет у себя. Не носите его постоянно, но держите при себе постоянно. Когда поймете, чего именно желаете от него — оденьте вновь и загляните в истину. Зло неистребимо. Никакой человек не способен уменьшить его количество в мире. Он может несколько улучшить свою собственную судьбу, но всегда за счет ухудшения судьбы других. От того, что выберете вы…

Николай II слушал его, одновременно смотря на крест, который висел у Распутина на шее. Он словно притягивал его, удерживая взгляд. Голос Григория успокаивал, вселяя уверенность в искренность его слов. Николай II уже был склонен согласиться и простить Распутина. Но произошли странные вещи, когда он попытался взять крестик Григория, чтобы рассмотреть его поближе. Он манил и притягивал. А еще едва заметно вибрировал, как и кот, когда Николай прикасался к нему. Протянув руку, он аккуратно взял его и положил на свою ладонь, ощущая странный холод, растекающийся по ладони. Распутин тут же отпрянул от него, резко и неожиданно. Крестик выскользнул из руки Николая. Во время этих событий Николай успел заметить две странных детали, которые позже списал на последствия утренних видений. Рука Распутина дернулась в его сторону, словно желая оттолкнуть. ЕГО, Императора Российской империи, какой-то мужичок хотел оттолкнуть от себя. Но рука остановилась, так и не коснувшись Николая II. Вторая же деталь заключались в лице Распутина, когда Николай II коснулся крестика. На мгновение, но все же оно изменилось. Николай увидел перед собой не бородатого мужичка в рубахе. На него смотрел совершенно другой человек с короткой темной стрижкой, и уже без бороды, глаза, которого скрывали странные темные очки. Это был всего лишь миг, а затем все вернулось на круги своя. Снова кот со своими видениями? Но он продолжал лежать на полу, куда Николай II кинул его.

— Я оставлю предмет у себя, но что касается тебя, то рекомендую тебе покинуть Ялту. Вернись к себе, в Покровское. Не беспокой нас больше. Слишком много вокруг тебя внимания в последнее время.

— Мир не может меняться вечно, ибо ничто не вечно, даже перемен. Мы не знаем законов совершенства, но совершенство рано или поздно достигается. Рано или поздно. Все зависит от вас.

Размышляя о последних словах Распутина, Николай II никак не мог избавиться от того наваждения в перемене лица Григория. И все же кто он? Он сделал правильный выбор, что отослал его подальше. А кота нужно спрятать. Лучше держать его при себе.

Раннее воскресное утро. Девятнадцатого апреля, молодой немец Курт Адлер проснулся задолго до восхода солнца. Это было досадно: день предстоял утомительный, и накануне он решил хорошо выспаться. С постели мне были видны поредевшие верхушки деревьев и клочок неба. Небо высокое и ясное, без обычного тумана. Я потянулся, зевнул. Решительно откинул — все равно уже не спалось — одеяло с широкой, низкой кровати, гибким движением сбросил на пол обе ноги, вынырнул из тепла простынь и одеял в холодное утро, вышел на балкон. Глубоко и с наслаждением я вдыхал в великой тишине предутреннего часа воздух. Жаркое солнце словно опрокидывало гигантскую чашу, полную ветра и света. Я чувствовал на своем лице теплый солнечный свет и созерцал окружающее великолепие. Я постоял недолго на балконе, почти бездумно вбирая в себя утро и любимый пейзаж. Продрог.

Надо собираться. От предстоящей беседы с отцом, я не жду ничего хорошего. В жизненной задаче отца, я не видел в сущности, ничего высокого. Он был дельцом, и дельцом преуспевающим. И конечно же ему хочется, чтобы его единственный сын взял на себя наследие. Вернувшись в комнату, я сел на свой диванчик и вновь обвел ее глазами.

На стенах приколото кнопками много картинок, которые я раньше вырезал из журналов. Есть тут и почтовые открытки и рисунки, которые мне чем-нибудь понравились. В углу стоит маленькая железная печка. На стене напротив — полка с моими книгами. Книги я покупал постепенно, на те деньги, что зарабатывал репетиторством. Гораздо большее влечение я испытывал к более современным книгам. Конечно, и стоили они гораздо дороже. Некоторые я приобрел не совсем честным путем: взял почитать и не возвратил, потому что не мог с ними расстаться.

В этой комнате я жил до того, как решил стал солдатом. В этой комнате я живу и по сей день, так и не став им. Пока что. Отец был против того, чтобы я уходил в армию и своего мнения менять не собирается. Как впрочем, и я своего.

Одна из полок заполнена школьными учебниками. С ними я не церемонился, они сильно потрепаны, кое-где вырваны страницы — всем известно, для чего это делается. А на нижней полке сложены тетради, бумага и письма, рисунки и мои литературные опыты. Я пытаюсь перенестись мыслями в то далекое время. Ведь оно еще здесь, в этой комнате, я сразу же почувствовал это — стены сохранили его. Окошко открыто, через него я вижу знакомую картину улицы, в конце которой высится шпиль церкви. На столе стоит букетик цветов. Карандаши, ручки, раковина вместо пресс-папье, чернильница — здесь ничего не изменилось. Изменится ли что-то, когда я вернусь сюда вновь? Буду ли я точно так же сидеть здесь и разглядывать мою комнату и ждать?

Я взволнован, но волноваться не хочу, потому что это мне мешает. Мне хочется вновь изведать те тайные стремления, то острое, непередаваемое ощущение страстного порыва, которое овладевало мной, когда я подходил к своим книгам. Пусть меня снова подхватит тот вихрь желаний, который поднимался во мне при виде их пестрых корешков, пусть он растопит этот мертвяще тяжелый свинцовый комок, что засел у меня где-то внутри, и пробудит во мне вновь нетерпеливую устремленность в будущее. Передо мной проходят картины, но за них не зацепишься, это всего лишь тени и воспоминания. Ничего нет, ничего нет. Мое беспокойство растет. Я боялся отца, но идти на его поводу не собирался. Я желал выбрать свой путь. Пора было уже собираться и выходить. Конечно времени до встречи еще было достаточно, но я желал прогуляться перед разговором. Я еще не потерял надежды. В последний раз оглянувшись, я тихо выхожу из комнаты.

На улице было уже тепло, несмотря на утреннею прохладу апреля. Как говорил мой отец: «В тепле все оттаивает — даже кошелек». Поэтому в конторе всегда было жарко натоплено. А нашим агентам рекомендуется зарубить себе на носу: никогда не пытаться заключать сделки в дождь и в холод — только в теплой комнате и по возможности после обеда. Наша клиентура — мелкие торговцы, фабричные мастера, ремесленники, владеющие собственной мастерской, и, разумеется, вечный неудачник — мелкий чиновник, честный пролетарий в стоячем воротничке, который всегда должен казаться более значительной особой, чем на самом деле, причем совершенно неизвестно, каким образом в наши дни он еще ухитряется существовать, ибо повышение его заработной платы каждый раз происходит слишком поздно.

Но отец желал большего, и возлагал в этом на меня большие надежды. А мне претили все эти разговоры о деньгах, о вечной гонке за наживой. Я довольствовался малым, и продолжал искать свой собственный путь. Что будет с маленькой империей отца, я предпочитал не задумываться. Он был еще полон сил, и довольно крепко держал все в своих руках. И желания помогать ему, у меня не возникало. Это дико раздражало его. Помню, один раз он обвинил меня, назвав предателем: «Может ли солдат нанести товарищу удар в спину? Брат брату? Сын отцу? Ну что скажешь, разве здесь не пахнет предательством, когда родной сын бросает своего отца? И все ради чего? Что ты забыл в этой армии? Для чего тебе это? Поиздеваться над своим стариком? Заставить его волноваться и переживать?».

И действительно, тогда я и сам не знал, для чего мне это было нужно. Но желал неимоверно попробовать себя, бросить вызов. Новые возможности и преграды. Я должен знать на что способен. Кто я и какова моя цель.

Городок жил своей размеренной жизнью. Люди сновали туда-сюда по своим, наверняка сверхважным, делам. Безликая толпа, и я посреди нее. Все эти люди казались мне мелочным, думающими только о себе, о своем благе. Им было наплевать на других. А мне? Интересно, а меня заботили проблемы других? Взять какую-нибудь условную африканскую колонию. Было ли мне дело до них? Крупнейшие державы имели колонии в различных частях света, и жили за счет них. Выкачивая и выкачивая все, что могло принести им прибыль. А что до местных им было дело. Мог ли я улучшить положение дел для местных аборигенов? Отняв у одних и дав другим. Нет, это был не выход.

За счет колонии наживались не только богачи, но и бедняки в Европе существовали тоже за счет этих колоний. Государство хоть как-то, но поддерживало своих, за счет того, что отнимало это у других, более слабых. Германия немного опоздала к разделу мирового пирога, поздно проснувшись, но в последнее время мы наверстывали упущенное, тесня Британскую империю. И многим это не нравилось. Становилось тесно, и мест всем не хватало. Но возражать против нашей растущей мощи, открыто они не осмеливаются. Тявкают в своем уголке, не более.

Хотел ли я войны? Однозначно нет. Меня все устраивало в Европе. Война разрушает, приносит боль и страдания, а я этого не хотел. Так почему же шел в солдаты, если не воевать? Я хотел отправиться служить в одну из немецких колоний, лучше бы где-нибудь в Тихом океане, в Германской Микронезии. Я хотел покинуть старушку Европу с ее дрязгами, и отправиться куда-нибудь подальше. Просить денег у отца? Гордость, будь она не ладна, не позволяла мне совершить подобную глупость. Он бы дал, полагая, что это мальчишеская глупость, и желание просто повидать другие страны. Но возвращаться в Европу я уже не планировал. Своих сбережений у меня не хватало, и навряд ли я в ближайшее время смог бы столько заработать. Так что армия меня спасала. Конечно служба не сахар, но кто говорил, что будет легко. За свои мечты нужно сражаться, добиваясь нелегким путем. И получается, что я был такой же, как и вся эта толпа — думал лишь о себе.

Время шло, подводя меня к назначенному часу. Встреча была назначена в обеденном зале гостиницы, которую отец недавно приобрел, и настойчиво пытался мне навязать в последнее время. Он наверняка уже ждал меня, как обычно приходя задолго до назначенного времени. Эта его странная привычка всегда раздражала меня. Зачем приходить заранее, чтобы потом впустую тратить время на ожидание собеседника? Но я не собирался подходить к гостинице ранее назначенного времени, а может даже и задержусь. Погода позволяла, так почему бы не посидеть, к примеру, в парке, какое время.

Да, я поступал в армию, но был ли готов убивать? Все мои надежды основывались на том, что я буду далеко от войны. Даже если она и начнется, в чем я сильно сомневался, до Тихого океана, на котором я все еще планировал обосноваться, не докатится. Я переживал за свою страну, и желал побед на любом поле сражения — дипломатия, спорт или … война. Но сам участвовать в этом был не намерен. Я не воин, но в тайне жаждал себя попробовать в этой роли. Скрытые желания и инстинкты, которые никогда не вырвутся на волю. Но все же, какого это, убить человек преднамеренно? Конечно, на войне мы будем убивать, не только за страну, но и за себя. Либо ты, либо тебя. Инстинкт самосохранения. Там выбора не будет. Выбор я должен сделать сейчас.

Но хватит, я итак уже задержался более положенного. Злить отца ни к чему. Хотя его мнение мне уже и не важно. Не волнует, что он скажет, и как попробует удержать. Утром было небольшое волнение, но сейчас, после прогулки, я успокоился и пришел в норму. Вперед, на приступ этой крепости.

Войдя в обеденный зал гостиницы, я моментально направляюсь к столику, за которым, как я и ожидал уже давно сидит мой отец. Он уже успел позавтракать и выпить не одну чашку кофе, пока ждал меня. Но вид у него, как ни странно, не выглядел недовольным. Невысокий, плотный мужчина с соломенного цвета усами. На нем полосатые пропыленные брюки, стянутые у щиколотки велосипедными зажимами. Он не носит ни черного сюртука, ни синего костюма — сюртук слишком напоминает о трауре, синюю пару все носят. Отец обычно появляется в выходном костюме — полосатые брюки, черно-серый пиджак, старомодный стоячий воротничок с уголками и галстук матовых колеров, с преобладанием черного. Два года назад, именно когда он заказывал этот костюм, у него возникло минутное колебание и он задал себе вопрос — не уместнее ли будет визитка, но тут же отверг эту мысль, ибо был слишком мал ростом. Такой отказ он считал для себя даже лестным. Ведь и Наполеон был бы смешон, надень он фрак. А в этой одежде Генрих Адлер поистине выглядит скромным уполномоченным Господа Бога — как оно и должно быть. Велосипедные зажимы придают его облику что-то домашнее и вместе с тем спортивное: в наш век автомобилей кажется, что у таких людей можно купить дешевле. Он — человек дела, поддерживающий внешние связи фирмы, к тому же несокрушимого здоровья. Он довольно обходителен, а его дородность вызывает к нему доверие. Он встал из-за стола, протянув мне руку.

— Курт, дорогой, я рад что ты все же явился. По началу я боялся, что ты проигнорируешь мое предложение. Как бы мы далеко не отдалились в последнее время, а все же мы семья с тобой. Не стоит бросать родных, когда они нуждаются в помощи, не так ли, сынок?

— Ты опять об этом? Если надеешься на обстоятельный и длинный разговор, то вынужден тебя разочаровать. Ты знаешь мое мнение, а я твое. Компромисса не предвидится. Так о чем нам говорить, отец?

— Послушай, Курт. Я собирался просто с тобой поговорить, как отец с сыном. Необязательно о твоих безу… В общем-то необязательно о твоих идеях насчет сам знаешь чего. Присаживайся.

— Но твои слова о помощи. Ты опять хочешь меня привлечь к какому-то делу, с которым якобы сам не можешь справиться?

— Я говорил о помощи, которую могу дать тебе. А не наоборот. Я не намерен сегодня с тобой ссориться, и попрошу тебя о том же. Оставь свой тон.

— Хорошо. Но если ты думаешь, что нуждаюсь в чьей-либо помощи, то мне придется тебя разочаровать. Я прекрасно справляюсь. А как у тебя дела?

— Ты мой сын, и всегда будешь нуждаться в помощи от старших, как бы не пытался от этого отречься.

— Твои советы? Я их знаю наизусть. Отец, разрешите, мне вкратце объяснить вам суть нашей эпохи. Те принципы, на которых вы воспитаны — благородные принципы, но в наше время приводят только к банкротству. Деньги нынче может заработать почти каждый, а вот сохранить их стоимость — почти никто. Важно не продавать, а покупать и как можно быстрее получать деньги за проданное. Мы живем в век реальных ценностей. Деньги — иллюзия. Каждый это знает, но многие еще до сих пор не могут в это поверить. А пока дело обстоит так: инфляция будет расти до тех пор, пока мы не докатимся до полного ничто. Человек живет, на семьдесят пять процентов исходя из своих фантазий и только на двадцать пять — исходя из фактов. В этом его сила и его слабость, и потому в теперешней дьявольской пляске цифр все еще есть выигрывающие и проигрывающие. Мы знаем, что быть в абсолютном выигрыше не можем, но не хотели бы оказаться и в числе окончательно проигравших. Что ты можешь мне предложить, отец, кроме своих денег, за которыми так усердно гоняешься всю свою жизнь?

— На деньгах зиждется из века в век наша история. Ты не можешь говорить что это всего лишь иллюзия и пустышка, которая скоро обратится в ничто. Они останутся, и будут править миром. Деньги — это власть. А власть не может быть иллюзорна. За ней сила. Ты нахватался идей из популярных нынче различных течений, но нужно видеть реальность, Курт.

— Я не согласен с тобой, и навряд ли когда-нибудь соглашусь. Не деньги правят миром. Я уже сожалею, что поднял эту тему.

— Хорошо, сменим тему. Поговорим не о каких-то отдаленных моментах сегодняшнего мира, а о реальном. То, что напрямую касается нас, с тобой. Я может с виду и здоров как бык, но долго ли это еще продлится? Всю жизнь я потратил на создание своего дела. Что-то, что я создал своими руками. Ты не представляешь сколько сил было потрачено. Но сколько мне осталось, а Курт? Пять лет, а может десять? А что потом? Что будет с моим детищем? Ты отказываешься от своего наследия, отказываешься продолжить дело своего отца. Империи создаются годами, а разрушаются вмиг. Стоит только император уйти из этого мира, как тут же все рухнет, если некому будет подхватить. Кому я могу оставить все это, если не сыну?

— Может тебе стоит продать свое дело. И спокойно жить на эти деньги. Ты уже достаточно поработал, пора бы уже и отдохнуть в свое удовольствие. На свою обеспеченную старость ты уже заработал, отец. Мне эти деньги ни к чему. Трать на себя, раздай людям. Что хочешь. Мне они безразличны.

— Ты продолжаешь мне делать больно, Курт. Что не так? Чего ты хочешь? Скажи мне, и мы вместе сможем этого достигнуть.

— Увы, отец, но нам с тобой не по пути. Скорей всего с сегодняшнего дня наши пути расходятся навсегда. Ты боялся, что я не приду, как делал это раньше, и проигнорирую нашу встречу. Но я пришел. Да пришел, но чтобы попрощаться с тобой. Неважно что ты скажешь, мнения моего это уже не изменит. Я все решил.

— Я понимаю, тебе не хватает свободы. Ты хочешь новых впечатлении. Но армия??? Я не понимаю тебя. Конечно в любое другое время я бы мог тебя отпустить, но не сейчас. Сегодня все говорят о скорой неизбежной войне. И ты хочешь именно сейчас пойти в солдаты, на передовую. Зачем? Ты своей смерти ищешь? И моей заодно.

— Ты об этих слухах? Они могут говорить сколько угодно, но я сомневаюсь что дойдет до реального дела. Сколько лет уже говорят о войне, а отец? О том, что лягушатники хотят реванша, англичане жалуются, что мы вытесняем их из Азии и Африки, и надо бы наказать выскочек. Наши кричат что нам становится тесно в этих зажатых рамках, установленных черт знает когда, и пора бы уже расширить свои владения. Разговоры, разговоры, и все. Чего ты боишься, я не понимаю. Ты ведь прекрасно знаешь, что в последние годы наша армия в основном сокращалась. Тратят все меньше и меньше средств, дабы никому не нужны такие дыры в бюджете. Если бы мы действительно готовились к войне, то наоборот, стали бы наращивать свои мускулы. Даже если лягушатники и надумают напасть, то вмиг отскочат. Не по зубам мы им.

— Твои слова… Хорошо конечно, что ты так уверен, но много ли ты знаешь, а Курт? Может у тебя друзья в верхушке есть? Что-то не припоминаю таких. Откуда тебе знать что ТАМ решают?

— Мы вроде планировали мирно побеседовать, но увы, все опять скатилось к той же теме. Прости, отец, но я ухожу. Прямо сейчас. Не стоит держаться за прошлое. Я конечно не прощаюсь, и все же надеюсь, что это не последняя наша встреча. Не хотелось бы, чтобы так все закончилось. Не знаю когда, но мы еще встретимся.

Мне было жаль его, но я встал из-за стола и направился к выходу. Какой-то осадок остался у меня на душе. Ведь он по сути ничего мне не сделал. Он всегда желал мне только добра, но не понимал меня. А я с ним… как свинья обошелся. И откуда только взялась эта злость? Я планировал увести его от этой темы, и спокойно поговорить. А в итоге сам и начал этот разговор. Не понимал эти перемены в себе. Надеюсь я все же с ним после всего еще увижусь и извинюсь, но не сегодня.

Выйдя из гостиницы, я направился вдоль улицы к центру города. Постепенно в крупных городах машин становилось все больше и больше. И городу от этого не становилось лучше. Грязь, кругом одна грязь от них. Может когда-нибудь их и заменят, на более экологически чистые, но не думаю что раньше чем через пятьдесят лет. Хотя в последнее время наука двинулась вперед, и кто знает чего можно ожидать от двадцатого века. Каких научных достижений человечество может добиться в кратчайшие сроки.

Все размышляя о будущем человечества, я немного отвлекся от окружающего меня пространства. И конечно же не заметил человека, выпрыгнувшего откуда-то сверху прямо на меня. Хотя не совсем точно было сказать что он выпрыгнул — скорей он практически вывалился на меня, истекая кровью. Странный человек с животными, видимо от ужаса, глазами, смотрел на меня. Я видел, что он умирал, и не мог помочь ему. А что я мог сделать? Его раны были словно нанесены каким-то животным. Все тело было разодрано. И я в испуге посмотрел вверх, на окно из которого он выпал, словно, ожидая, что оттуда сейчас выпрыгнет какая-нибудь собака Баскервиллей. Но ничего не происходило. Никто не выпрыгивал, и даже не выглядывал из того окна. Этот человек продолжал смотреть на меня своими ужасными глазами, не говоря ни слова. А потом он неожиданно потянулся себе за пазуху, и, достав что-то, протянул это мне. Какой-то серебристый медальон или амулет. Он был выполнен в виде какого-то животного. Зачем он мне?

— Вы хотите, чтобы я передал его кому-то?

Но он уже закрыл глаза, и похоже что перестал уже и дышать. Надо подняться в квартиру, может у него есть родственники, семья. Надо передать им его вещь. Присваивать ее себе, у меня и в мыслях не было. Как знать, насколько ценна она могла быть для него, для его семьи. Обязательно верну.

Человек умер у меня на руках, и я не почувствовал никакого сожаления по этому поводу. Наверно это потому, что он был мне ни кем. И я представил, что если бы это был мой отец? И тоже ничего не почувствовал.

Ночь медленно опускалась на город, поглощая любые источники света. А я все бежал, пытаясь укрыться от него. Он был везде, словно сам город — это и есть он, его воплощение. С приходом ночи он становился сильнее, а я убегал. Я всегда бежал от него в ужасе. Эта тьма пожирала все, и не только свет. За моей спиной была лишь пустота, и она приближалась. Кем я был, и кем стал. Он все отнял у меня. Сжирая по кусочкам все, что мне было дорого, все что принадлежало мне. Укрыться в его городе? Это было невозможно. Он здесь хозяин, а я всего лишь мышь загнанная в нескончаемый лабиринт. Но было одно место. Мое место, где я укрывался от него, пережидая ночь. Ночь была длинна, а день… А был ли когда-нибудь день?

Первая трещина. Я слышал его поскрипывающие шаги. Он вновь приближался, шепча что-то, не человеческим голосом. Да и был ли это голос? Лишь набор каких-то звуков и скрежетаний. Я не понимал его. Никогда не понимал, а он все требовал от меня чего-то. Я нигде не мог от него скрыться, как бы ни пытался, ни убежать, ни спрятаться. Он находил. Он всегда находил меня и заставлял слушать свой шепот. Дом, мой дом, моя единственная крепость, укрывала меня.

Да, здесь я был в безопасности. Мои стены защищали меня. Они защищали меня от него всегда, но не сегодня. Сегодня стены моей крепости дали первую трещину. Сегодня он придет ко мне. Он нашел эту трещину, и теперь рвется ко мне. И я погрузился в состояние полного ужаса и животного страха. Я забился в угол своей комнаты. В самый дальний угол. Я плакал и кричал, умолял оставить меня. Что он сделал со мной? Почему я? Я не хотел убивать его. Проклятье.

Стены трещали. Он бился в них, пытаясь проникнуть в мой мир. Уходил, но всегда возвращался. Он возвращался и шептал. Непрекращающийся шепот в безмолвной тишине. Я кричал, но не слышал себя. Только шепот. И слезы вновь навернулись на глазах. И тогда изо рта вырвался вопль ужаса и отчаяния. Я кричал, пока не почувствовал во рту вкус крови из горла, но даже собственного крика так и не услышал. Я паниковал. Сегодня, все случится сегодня. Он найдет меня и… Что он сделает когда… К лицу прилила кровь, глаза расширились, рот оскалился в неправдоподобной гримасе. Я стал наверное напоминать до смерти перепуганную обезьяну.

Дрожь в руках и ногах, липкий пот, тошнота, головокружение. Успокойся, расслабься, остынь. Ты спокоен, спокоен, спокоен. И вновь я не услышал своего голоса. Единственными различимыми звуками были те, что производил язык во рту, да еще слизь в сузившейся от приступа панического ужаса носовой полости. Шепот вокруг меня нарастал, заполняя все пространство. Звук этот напоминал шелест радиоприемника, когда он не настроен на какую-то определенную волну, или же легкий шум, возникающий от скрежета. Нервная дрожь так и не прекратилась. Успокойся. Я все повторял и повторял, но не слышал.

Загнанный в угол, отчаявшийся человек. Я не могу больше. Хочу провалиться вниз — в бездну, преисподнюю, лишь бы это прекратилось. Да, я действительно хотел упасть туда, в преисподнюю, разбиться о невидимое дно — все что угодно, лишь бы только положить конец ожиданию в кромешной тьме и шепоту в абсолютной тишине… Я бился головой о пол, кричал, вопил, умолял Всевышнего сбросить меня, наконец, туда, вниз. Что там, во тьме, на дне бесконечного колодца, по ту сторону грани, отделяющей жизнь от смерти?

Я уже был полностью во власти панического ужаса. Сердце рвалось из груди, кровь запульсировала в висках. Неодолимая сила земного притяжения тянула меня куда-то, всасывала в себя мое тело. Шепот все усиливался. Тьма проникала в мой дом, поглощая его, как и все прочее. Как и меня. Открыть глаза и посмотреть в глаза своему ужасу?

Оглянувшись на мгновение через плечо в разверстую, черную пасть двери, я различил во тьме громадных, мерзких чудовищ, сгрудившихся, налезавших друг на друга, пытавшихся войти в дверь в мою комнату, в мой мир. Усилием воли я попытался отогнать эту кошмарную картину. Ничего не получилось. И я погрузился в пучину всеохватывающего ужаса.

Я не сразу понял, очнулся уже, или еще нет: темнота вокруг была кромешной. Так я пролежал, наверно, целый час, пока не осознал, что мои глаза открыты. Сначала я попробовал подвигать ногами, затем руками и, наконец, головой. Было холодно, а в горле нестерпимо жгло. Очнулся я, лежа лицом вниз, прямо на полу. Воздух был спертым и жарким. Свет начинал понемногу проникать в комнату, но недостаточно. Некоторое время я лежал без движения, дожидаясь, чтобы глаза снова привыкли к темноте. Ну и жарища! Обливаясь потом, я расстегнул рубашку. Во сне я пустил слюну. Она размазалась по щеке, но мне все равно. Я кое-как наполовину стянул с себя мокрую рубаху и носком одного ботинка скинул с ноги другой. Кошмар прекратился, но вновь вернется. Он всегда возвращался. Нет, не всегда…

Все началось с того дня, когда я застрелил того монгола. Его звали… Черт, как же его звали? Джамбал… Не важно. Но все началось именно тогда. Я его убил, а он… Что сделал он? Он проклял меня. Проклял с того света. Я взял его металлический амулет. Подобрал его сверчка и оставил себе. И в туже ночь он явился ко мне. Кошмары начались тогда, с той ночи. Сверчок приходил каждую ночь. Я не видел его, но знал — это был именно сверчок. Не сразу, но понял, что это не просто кошмары и сны, а проклятье сверчка. Нет, проклятье этого Джамбал… этого монгола. Он приходил и шептал, словно приказывая мне. Он хотел, чтобы я что-то сделал, или хотел мучить меня до конца дней моих? Я не знал.

Но тогда я осознал одну вещь, встретившись с тьмой страха и ужаса. Понял наконец, что есть на свете кое-что страшнее самого невообразимого кошмара, страшнее самой смерти. Это боль без надежды на облегчение. Это смерть, которая никак не наступает, когда о ней молишь Бога. А хуже всего то, что ночные кошмары иногда сбываются. Я перестал спать, обращался к врачам, будь они не ладны. Никто не смог помочь. Даже в церковь сходил. Это я-то? Но стоило мне заснуть, и я вновь видел тьму.

А потом я остановил это. Остановил всё. Все кошмары. Странно, что я сразу не понял причины. Это не монгол приходил ко мне. Не он проклял меня. Сверчок. Я всегда носил с собой сверчка. Но только ночью он сползал, касаясь моей кожи. Ночью он являлся ко мне. Сверчок был проклят. Я понял это, когда однажды коснулся сверчка днем. И день стал ночью. И снова тьма поглотила меня. Я должен был избавиться от него. Тогда, еще тогда надо было просто выкинуть его в … в воду, пруд, например. И пусть покоится на дне.

Тогда я мог сделать это. Я еще был собой. Был… человеком. Но я оставил его. Просто убрал подальше. Держать его на расстоянии, не касаться. Этого оказалось достаточно, чтобы кошмары ушли. И я вернулся. Прежний я. Прощай бессонница. Мир обрел прежние краски, и все постепенно возвращалось на круги своя.

Но ненадолго. Совсем недавно он пробудился. Я не трогал его, не прикасался. Забыл о нем. Но он вернулся. И не только ночью. День стал превращаться в кошмар. Я уже не различал времени. Для меня все было едино. Только страх заполнял все пустоты во мне. Кем я был? Подполковник Охранного отделения Рождественский. У меня была семья, работа. А сверчок отнял все это. Лишил меня всего, кроме жизни. Когда все это вновь началось, я твердо решил избавиться от сверчка. И потерял сына. Я не мог прикасаться к предмету — он обжигал. Я не мог его ничем уничтожить. А он наказывал меня, лишая всего. Я в его власти. Я не знаю сколько уже дней заперт здесь, в своей комнате, в своем доме. Последней крепости моей души. Здесь я обороняюсь от него, укрываясь от сверчка в своих кошмарах. Я не могу выйти, не могу умереть.

Сверчок контролирует меня. Он мой хозяин. Дом пуст. Нет, не совсем. Оксана Федоровна оставалась. Убиралась во всем доме, кроме моей комнаты. Я не пускал ее. Она поддерживала во мне жизнь. Все остальные бросили меня или ушли, благодаря сверчку. Но ее он оставил. Здесь я и прозябал, держась на грани жизни и смерти. Окна были закрыты, и свет практически не проникал уже давно. Пыль, сырость и грязь — вот где я оказался. В кого превратился.

Тишина стояла во всем доме. Ни звука… Лестница не скрипела под тяжестью шагов, во тьме не раздавался никакой шум. И тут я отчетливо услыхал скрип нижней ступеньки, такой тихий, словно на нее ступил ребенок. А затем более тяжелый. Оксана Федоровна, как всегда в это время, поднималась, чтобы принести мне завтрак. Сверчок не мог позволить умереть мне от голода. Но вот второй звук. Там был кто-то еще. Гость? Давно меня никто не навещал. Я даже не знаю как давно я здесь, словно в изгнании, нахожусь. Но кто бы это мог быть? Я продолжал валяться на полу, обросший, бледный, и давно уже не видевший ни света, ни воды. Но рассудок еще сохранялся. Какая-то часть его по-крайней мере точно еще оставалась во мне.

Сначала в дверь тихонько постучали, но у меня не было ни сил, ни желания отвечать. И Оксана Федоровна, как обычно, видимо думая, что я еще сплю, открыла дверь, чтобы оставить еду на столе. Она не удивилась, застав меня бодрствующем — ее мало чем можно было удивить, после всего, что она тут видела, пока ухаживала за мной.

— К Вам сегодня гости, ваше высокоблагородие, — она продолжала меня так называть, хотя я уже всего лишился, после своих выходок. — Я не хотела их впускать, пока Вы спите, но раз уж Вы на ногах, не соизволите ли принять?

— К-кк-кто? — с трудом выговорил я. Язык заплетался. Давно ли я говорил с людьми?

— Да бросьте Вы. Мы с ним большие друзья. Вместе служили, вместе гуляли. Отбросим все эти церемонии. Пропустите меня в комнату… — увидев меня, мой гость застыл на пороге в неожиданности и замолчав на полуслове. — Я конечно всякое ожидал увидеть, после всего, что мне говорили, но… Как ты мог докатиться-то до ТАКОГО состояния, Андрей?

Я не мог ему ничего ответить. Я даже не сразу вспомнил своего давнего друга — Александра Николаевича Порошина. Я вспомнил, что в последние годы он служил на Кавказе, и мы давно уже с ним не виделись. Последний друг. Отнимет ли и его у меня сверчок. Александр, постояв еще немного на пороге, словно ожидая, что я все же скажу в свое оправдания, двинул смелым шагом по направлению к окну.

— Не порядок тут у тебя какой, Андрей. Я конечно слышал о твоих неприятностях. Семью потерял, приболел малость, из-за этого карьеру загубил свою. Некоторые говорили мне, что, мол, умом он тронулся. Но я-то давно тебя знаю. Ты у нас крепкий мужик. Да, потрепала тебя жизнь, но ты выстоишь. Знай, я верю в тебя, и ты сам должен верить. Зачем же запускать себя так-то. Мы все преодолеем вместе. На кого еще можно полагаться, как ни на друзей. На настоящих, а не тех, что бросили тебя вмиг.

Если бы он знал, что это не они меня бросили, а сверчок их заставил отвернуться. И тебя заставит, Сашка. Лучше бы ты не приходил. Оставил бы меня как все. Может и сохранил бы нормальную жизнь. Я уже чувствовал как сверчок оживает, как скребется у себя. А в это время, Сашка, уже подошел к окну и, с силой дернув шторы, впустил дневной свет в комнату. Он попал прямо на меня. И в каком-то диком ужасе я отпрянул в сторону, словно свет причинял мне непереносимую боль.

— Да что с тобой, Андрей? — Александр направился в мою сторону. — Скажи хоть что-нибудь. Или ты так и не узнал меня?

— Может вам все таки зайти в другой день, Александр Николаевич. Вы же видите, он Вас не понимает. У его Высокоблагородия давно уже не было посетителей. Он отвык немного от людей.

— Да что Вы говорите. Вздор. Как можно отвыкнуть от людей? Вы, к примеру, его ведь навещаете? Не все же он здесь сидит?

— Да давненько уже здесь заперся, и никуда не выходит. Вторая неделя уже пошла. Не с кем ему говорить-то. Что со мной говорить? Мы люди простые, помогаем чем можем, да и только.

— Я не могу так оставить, тебя, Андрюша, в этом хлеве. Ты когда-то помог мне, да и не только мне. Вот и пришло время вернуть должок. Хочу я, тебя взять с собой, на Кавказ. Подлечишься там, на минеральных водах, подышишь свежим воздухом. А там глядишь и вернется все к тебе. Ну не молчи ты, скажи уже что-нибудь, Андрей.

Я почти не слушал его — сверчок шептал мне, и теперь я его понимал. Наконец-то я мог избавиться от него. Слезы проступили у меня на глазах. Опираясь на стену, я начал понемногу приподниматься с полу. Сашка тут же подбежал ко мне, пытаясь помочь.

— Ппп-омм-оги мне дд-ойти до стола, — попросил я его, указывая на свой стол, стоящий в другом конце комнаты. — Я должен кое-что тебе передать.

— Конечно-конечно. Подожди малость, я обхвачу тебя покрепче. Обопрись на меня и пойдем. Я вижу мое предложение тебя оживило? Так держать. А то развел тут сырость, понимаешь ли. Все наладится. Главное держись, и я вытащу тебя на белый свет.

— Н-нн-нет. Я только хочу, чтобы ты мне помог в одном деле. Только не спрашивай что и зачем — просто сделай. Хорошо?

— Да что за дело-то такое? Объясни мне.

— В столе, в самом нижнем ящичке, есть небольшая шкатулка. Возьми ее и отвези в…

— Погоди, давай сначала тобой займемся, а потом уже всякие шкатулки будем развозить.

— Нет-нет. Обещай что сделаешь. Отвези шкатулку… Нет не саму шкатулку, а предмет который в ней, сверчка такого небольшого. Амулет это, очень важный для меня. Сделай это, а потом я уже куда угодно с тобой отправлюсь. Но сначала это. Обещай мне.

— Да не пойму я никак, что такого важного в этой твоей безделушке?

— Поймешь позже, а сейчас просто пообещай мне что выполнишь, — я вцепился в него, ожидая ответа. Сверчок сказал мне что делать, и я делаю. Он вернул мне речь. Нормальную речь. — Это очень важно. Моя жизнь напрямую от этого зависит. Ты сделаешь это, как друг?

— Хорошо-хорошо. Я отвезу этого твоего сверчка, но куда? Ты так и не сказал мне.

— В Царицыно. Отвези его в Царицыно. Это важно.

— Да понял я, понял, что важно. А дальше то что? Кому его отдать?

— Он скажет.

— Кто?

— Сверчок тебе скажет, что делать дальше.

— Ты бредишь, Андрюша.

— Это все не важно. Главное отвези сверчка в Царицыно. А дальше все сам поймешь. Просто сделай это. Обещай мне, обещай.

— Ну ладно, если от этого тебе станет легче. Я обещаю, что отвезу твоего сверчка в Царицыно. Клянусь своей офицерской честью. Но по моему возвращению мы с тобой отправимся на лечение. И никаких больше отговорок. И не думай что я задержусь в твоем Царицыно надолго, из-за того что мне некому будет его отдать. Я вскоре вернусь.

— Хорошо-хорошо. Просто отвези его и все. И мне станет получше. Ты главное не задерживайся, выезжай побыстрее. Чем быстрее сделаешь, тем лучше.

— Я конечно понимаю, но и ты пойми меня. Я не собираюсь тотчас же мчатся туда. У меня есть еще кое-какие дела. Сегодня их улажу, и рвану завтра.

— Это хорошо. Ну да не буду тебя задерживать. У тебя дела, у меня завтрак. Так что попрощаемся на сегодня.

— Ну, смотрю тебе действительно стало полегче. Главное не отчаивайся. До скорой встречи. Не пропадай.

И вот он вышел, прихватив с собой шкатулку, в которой я хранил сверчка. Странно, что сверчок раньше не говорил мне, что ему нужно. Я бы давно уже отправил его в это Царицыно. Почему именно сейчас? Неважно главное, что он ушел, оставив меня. А теперь и я могу уйти. В столе помимо шкатулки со сверчком, я хранил свой браунинг. Мое спасение. Сегодня я стану свободным.

Время подходило. Пора, пора было выезжать. Многие были против этой поездки, но как выяснилось, народ в Боснии не так ужасен. Я бы даже сказал, что население Боснии очень меня любит. Особо никаких протестов не было. Нам высказывали поддержку, и я верил, что вместе мы можем создать новое будущее. Когда я прибыл пару дней назад на австрийском броненосце в эти новые земли империи, честно сказать, не ожидал ничего хорошего. И готовился бросить вызов всем своим недоброжелателям. Может Австро-Венгерский престол славяне на Балканах и недолюбливали, но все же открытых массовых волнений не было. Нам нужно было лишь дать им немного больше прав и свобод. И тогда бы утихомирились надолго. Но дядя был против этого. Я должен был приехать и посмотреть, что в действительности бродит в умах людей в Боснии. Многие говорят о терроризме и пропаганде направленной против нас. Но ничего подобного за эти дни я не увидел. Все было спокойно. Я начинаю любить Боснию.

Пока что здесь все проходило как нельзя лучше, и я был в восторге от смотра войск и маневров. Да и прием нам здесь был оказан подобающий. Маневры в Тарчине, на которые мы приехали, проходили удачно. Маневры, сходящие плохо, вообще, верно, довольно редки. Особенно, когда их инспектирует сам наследник австрийского престола. Командный дух на высоте, армия подготовлена.

Маневры маневрами, а все же это больше показуха. Проверять армию в реальном деле, я не горел желанием. Достаточно демонстрации и сильного союзника, чтобы обезопасить себя от различных выпадов. Колоний мы особо не имели, и защищать соответственно достаточно было только свою империю в Европе. Вильгельм, конечно, говорил что этого мало, что мы должны рассчитывать на больший кусок от раздела. Он все желал развязать войну. Но поздновато спохватился.

Я всегда считал, что Германия добилась своего могущества в столь кратчайшие сроки только благодаря Бисмарку. Великий был человек. Создать практически с нуля мощнейшую империю, которую все сегодня боятся и уважают. Если бы Бисмарк начал войну, он бы ее выиграл. А теперь как знать. Конечно мощь Германии остается и она неоспорима, да и людей талантливых достаточно. Но таких как Бисмарк… Такой был только один и он незаменим. Но ведь все мы рано или поздно закончим свое пребывание в этом мире. Главное что оставим после себя. Бисмарк создал Второй Рейх, который мы сейчас имеем. И навряд ли еще появится человек, способный сделать подобное для Германии.

Думаю еще не одну сотню лет продержится Второй Рейх, созданный Бисмарком. Если война не началась тогда — при рассвете Германской империи — то теперь уже навряд ли они осмелятся. Ведь не они одни наращивали свои военные силы. Союзы, союзы, союзы. Все заключают союзы против Германии. Но некоторые, те что поумнее, вступают на сторону сильнейших. Англичане всё боятся потерять свои жалкие колонии. Буде война против Германии, или нет, Британская империя все равно распадется. Нужно только время. А там кто успеет подхватить побольше. Да и Россия что-то шатается. Нет крепкой руки. Хотя и предрекают небывалый подъем, но что-то это сомнительно. Вот если бы там свой Бисмарк объявился… А ведь какие там территории — на всех хватит.

Утром просматривал газеты. Главной сенсацией дней была «борьба черной и белой расы», в виде матча двух знаменитых боксеров, негра Джонсона и Фрэнка Морана, — черная раса победила по всем пунктам. Да вот еще гибель взбесившегося в Одессе слона Ямбо — «Бешенство и смерть знаменитого слона Ямбо волнуют всю Россию». Больше ничего интересного не запомнилось.

Вся чисто военная сторона поездки была закончена 14 июня к вечеру. Оставался только парадный въезд в Сараево, назначенный на сегодняшнее утро. И пора было уже выходить. Попрощаться и возвращаться назад, домой. Впереди предстоит многое сделать. А время идет.

В начале десятого часа за нами приехал военный губернатор Боснии генерал Потиорек. Похоже он тоже был в восторге от нашего удачного путешествия. Все понимали, и генерал был не исключение, что 84-летнему императору, только что оправившемуся от воспаления легких, жить осталось недолго. А там его место займу я. И конечно, Потиорек, имел основания связывать немалые надежды с моим приездом в Боснию. Он был блестящий генерал, впоследствии в борьбе с сербами не очень оправдавший высокое мнение о его военных дарованиях. Но рассчитывал на многое. В том числе, и на мою поддержку.

У ворот гостиницы остановились четыре великолепных автомобиля. В первом заняли места начальник полиции, правительственный комиссар и сараевский бургомистр. Во второй сел я, и моя жена Софи, и конечно наш военный генерал Потиорек. В третьем и четвертом автомобилях находились разные должностные лица. Большинство я даже и не знал. Итак, в десятом часу мы отправились в Сараево.

Перед поездкой, я много интересовался историей и культурой Боснии. Было занимательно узнать, что они собой представляют. Слабые, но дерзкие. Вплоть до 10 в. население большей части Боснии еще не было обращено в христианство. Хотя территория Боснии и относилась к юрисдикции Западной Римской церкви. Но позже, как и по всей Европе, прокатилась волна религиозных войн. Огнем и мечом христианская церковь выжигала истинную религию по всей Европе. Темные века. Никто не мог устоять против мощи Церкви.

Сейчас уже не то — цивилизация современных течений. Религия теряет силы. Да что там говорить, власть Папы уже носит чисто формальный характер. Последние боснийские цари были католиками и способствовали усилению влияния францисканского ордена. Самые восточные районы средневекового государства оставались в основном православными. Они были подвержены огромному, но ослабевающему влиянию Константинополя — все что оставалось от некогда могучей Римской империи. Завоевание Боснии турками в 15–16 вв. сопровождалось массовым обращением населения в ислам. Многие боснийские дворяне, чтобы сохранить имущество, привилегии и господствующее положение, вынуждены были пойти на этот шаг. Результаты турецкой оккупации были таковы: тысячи боснийцев обоего пола были проданы в рабство или забраны в янычары. Турки объявили, что переходившие в ислам получали освобождение от налогов и другие привилегии: славянская знать, принявшая ислам, приравнивалась к турецкой знати. Однако большинство боснийских сербов и хорватов остались христианами. Умирали, но с честью. Столкновения религий продолжалось вплоть до конца прошлого века. В 1875 г. в Герцеговине началось восстание крестьян-христиан против турецкого владычества, которое перекинулось на некоторые районы Боснии, а в 1878 г. Босния была присоединена к нам, Австро-Венгрии. В основном это были православные славяне.

И проблемы исходили-то в большей степени как раз от них. Они все требовали независимости, сами не понимая, для чего она им. Разве мы их угнетали или подавляли? Они считали нас захватчиками, извергами. А ведь они были практически на равнее со всеми остальными народами нашей империи. Чего они добивались своими жалкими попытками, я никогда не понимал. В последнее время, особенно после того, как я объявил о своей поездке в Боснию, много говорили о покушении на меня, о возросшем терроризме. И что я вижу? Все спокойно. Никаких волнений и беспорядков.

Да и какие могут быть покушения на меня, спрашивал я их. Я всегда высказывался о поддержке славян на наших землях. А мой план о привлечении славян в правительство? Все это должно было породить, если не любовь, то по-крайней мере уважение ко мне и поддержку. Если бы не дорогой наш император, я бы уже начал реализовывать свой план. Но он их словно не терпел. Ни сербов, ни русских. И всюду видел заговор. Время, время. Сколько ему осталось, не знал никто. Но 84 года это многовато. Может, произойдут несчастья, катастрофы, убийства? И мое время придет.

По дороге были две остановки. Первая в лагере Филипповиц — я тогда попросил остановиться, поприветствовать и проверить стоявшие там части. Внеплановой проверкой я остался доволен. Наши солдаты всегда готовы. О второй остановке не стоит и говорить. Я остановился ненадолго у почты, повидаться с одним человеком. Планы, планы. У меня у них было много. И все не терпели стать реальностью.

Вскоре мы начали подъезжать. Я приказал снизить скорость и ехать помедленней — дабы желал, чтобы народ мог увидеть своего будущего императора. В самом начале одиннадцатого часа мы въехали на набережную. В церквях гремели колокола — в соборе шла панихида по сербам, павшим пять столетий тому назад на Косовом поле. Как я уже говорил, я изучал историю нынешней Боснии, и знал о сегодняшнем дне. О его значимости для Боснии. На Косовом поле в 1389 г. султан Мурад-гази разбил сербскую армию князя Лазаря. Со времени этой битвы сербы стали платить туркам дань. День траура для них на века. С этим днем сражения у сербов связано много трогательных сказаний. Существует об этом дне целый эпический цикл «Лазариц». Главный их герой — зять князя Лазаря, Милош Обилич — согласно ему, в конце кровопролитного дня, после турецкой победы, султан проезжал по полю, и внезапно из груды убитых поднялся Милош Обилич, и заколол кинжалом Мурада-гази, отомстив за свой народ.

Это был день сербов, день памяти их отцов и предков. Говорили что я буду служить им напоминанием об этом событии. Что они до сих пор не свободны. И мой приезд послужит им вызовом. Но где мы, а где турки? Разве мы подчиняли сербов? Нет, мы были освободителями для них. Не мы их враги. И они должны это знать и помнить. Мы продолжали движение, пока не случилось событие, перевернувшее все.

Мы заняли свои позиции на набережной, у мостов. По мостам всегда проходили люди, и среди них остаться незамеченным было сравнительно нетрудно. Можно было переходить с одного берега на другой. Кривые и узкие улицы Сараево также прекрасно подходили для покушения. Если бы мы только знали точный маршрут, по каким из этих улиц проедет в ратушу эрцгерцог. Между тем набережной он никак миновать не мог. Все было обдумано тщательнейшим образом. Мы были готовы. Тот самый день, тот самый час. Все решится в ближайшее время. Наследник австрийского престола неизбежно должен был погибнуть на набережной, если не у первого моста, то у второго.

С утра меня трясло. Да и не только меня. Вся наша группа была немного взволнована. Тем не менее мы были полны желания довести дело до конца. Любой ценой. По-крайней мере я. Мне было нечего терять. Я не герой, и то что мы задумали никак не назовешь подвигом, которым можно гордиться. Убить безоружного человека, не тирана. Человека от которого многое зависит. В том числе и судьбы многих людей и народов. Мы не палачи. Мы не вершим правосудия и не выносим приговоров. Был ли в чем-то виновен Франц Фердинанд? Для нас было достаточно того, что он наследник австрийского престола. Враг по умолчания для всех сербов. Не важно что сделает или не сделает. Последствия нас уже не волновали. Делай что должен, и будь что будет. Все уже решено.

Легко было войти в «Единство или Смерть». Легко было согласиться с беззаботным видом на дело: «Согласен ли я убить эрцгерцога? Разумеется, о чем же тут говорить!..» Но перед сегодняшним днем надо было провести несколько дней в состоянии нестерпимого душевного напряжения. Надо было прожить нескончаемую последнюю ночь: «Завтра!..». И я выдержал. Я прошел через это и выжил. Теперь я стою здесь в ожидании своего часа.

Народу было полно. И мои страхи о случайных невинных жертвах вновь ожили, заиграв новыми красками. В солнечный июньский день народ толпился на улицах городка. Время шло, а народу становилось все больше. Я старался не смотреть на играющих детей. Все к чему мы готовились, было первостепенной задачей. Я старался не отвлекаться на прочее. Но дети мелькали прямо передо мной, словно дразня.

Мы вышли на свои позиции, к мостам. Все как по плану. Я стоял по счету пятым: у Латинского моста. Первым в цепи стоял Мехмедбашич, один из людей Аписа, которых он подготовил нам в поддержку. По диспозиции, он должен был вынуть из-за пазухи бомбу и бросить ее под автомобиль эрцгерцога. Дело было беспроигрышное, но выполнить его требовалось в течение двух-трех секунд. Все зависело от него.

И вот отсчет начался. Кортеж эрцгерцога показался. Они ехали не быстро — это упрощало задачу. Наследник находился во втором автомобиле. Главное не медлить и сделать все быстро. Они неспешно все приближались и приближались прямо к нам в руки. Эрцгерцог приветствовал собравшихся людей, а они его. Словно отец их родной сейчас сидит в этом автомобиле. Меня взяла злость на них.

И вот автомобиль вплотную подъезжал к Мехмедбашичу. У него видимо нервной силы не хватило, хоть трусостью он никак не отличался. Бомбы он не вынул и под автомобиль ее не бросил. Когда опомнился, было уже поздно. Он дал слабину. Но он был не один. Еще ничего не потеряно.

Но неожиданно совершенно то же самое случилось и со Кубриловичем, стоявшим вторым. Да что же это такое с ними происходит? Наследник продолжал свое движение и ничего не происходило. Словно именно я должен был сделать решающий шаг. Они провалились, но я сделаю всё. Завершу то что начал. Я найду силы. Кубрилович стоял и смотрел куда-то вдаль, не обращая внимания на то что автомобиль уже ушел. Он словно потерялся, и не знал куда себя деть. Он на слонов не охотился, с железнодорожного полотна в трех шагах от мчащегося экспресса не сходил — и был, конечно, в состоянии, близком к умопомешательству.

Апис был прав, заменив количеством недостаток технического качества исполнителей. Мы никогда не делали подобного. Да и в самой «Млада Босна» не особо много было террористов, так сказать с опытом. Если они вообще были. Мехмедбашич и Кубрилович диспозиции не выполнили. Теперь все зависело от Кабриновича, стоявшим у моста Цумурья. Он был третьим, и я верил что он-то уж точно соберется с духом и выполнит задачу. И он ее выполнил. Когда автомобиль наследника престола поравнялся с этим мостом, Кабринович поднял над головой начиненную гвоздями бомбу, которую прятал до этого в букете цветов, и бросил ее прямо на автомобиль, в котором находился эрцгерцог.

Все началось. Раздался оглушительный взрыв. Я был слегка оглушен. Пытался понять вышло у нас или нет. Гвозди бомбы ранили немало людей в толпе, ранены были два офицера из свиты эрцгерцога, но сам он похоже не пострадал совершенно. Почти не пострадала и его жена. Похоже было, что осколки лишь оцарапали ей шею. В то время как остальных сидящих в машине наследника не задело совершенно. На набережной произошло смятение. Автомобили остановились посредине набережной и простояли так по меньшей мере пять минут. Кто-то орал диким голосом. Я слышал плачь. Это был детский плачь ребенка. Он тонул в этом гуле криков и стонов. Я совершенно растерялся. Что же делать? Я стоял в смятении так какое-то время, пытаясь что-то для себя решить. Но детский плач парализовал меня. Эрцгерцог был жив, пока люди умирали. Дети умирали в муках, прося о помощи. И я хотел…

Даже не знаю хотел ли я помочь им? Ринуться, забыв про все, и попытаться вытащить из этой бойни детей. Мы никогда не ненавидели Австрию. Но Австрия не позаботилась о разрешении наших проблем. Мы любили свой собственный народ. Девять десятых его — это рабы-земледельцы, живущие в отвратительной нищете. Мы чувствовали к ним жалость. Ненависти к Габсбургам у нас не было. Против Его Величества Франца Иосифа я ничего не имею и… против наследника престола тоже. Мы все что угодно, но не преступники. От своего имени и от имени моих товарищей, прошу детей убитых простить нас. Пусть суд нас покарает, как ему угодно. Мы не преступники, мы идеалисты, и руководили нами благородные чувства. Мы любили наш народ и умрем за наш идеал…

Военный генерал Боснии Потиорек видимо уже догадался, что произошло покушение. А что еще это могло быть, как не покушение? Потиорек начал собирать вокруг себя людей, раздавая им указания. Он указывал на Кабриновича. Какой-то австрийский лейтенант тоже догадался, что виновник покушения — молодой человек, бросивший под автомобиль цветы. И он ринулся на Кабриновича. Тем временем сам Кабринович, уже пришедший в себя, выхватил из кармана капсулу с ядом. Капсулы с цианистым калием несли в себе смерть и освобождение одновременно. Он проглотил яд и бросился в реку.

Я не видел что случилось с ним дальше, но надеялся что яд сработал. Он сделал что смог, но этого оказалось недостаточно. Он не довершил дело до конца. Где были остальные, я не видел в этой суматохе. Об охране эрцгерцога решительно никто не подумал. Убить теперь его было легче легкого. Но я медлил. А что же другие? Где же они были? Мехмедбашич и Кубрилович, пропустившие свою очередь, должны были довершить то, что не смогли начать. А я? Почему я стоял и смотрел? Я, кто решил любой ценой убить наследника. Убить. Но дети, стонущие и ревущие дети, останавливали меня. Время уходило.

Первым окончательно пришел в себя, по-видимому, сам эрцгерцог, бывший в совершенном бешенстве. По его приказу кортеж немедленно отправился дальше, согласно программе в ратушу. Видимо они решили, что все было закончено. А я стоял и смотрел как они подъезжали прямо ко мне. Протянуть руку и взять свою спрятанную бомбу. Лишь миг оставался у меня на то, чтобы решиться. А рука, тем не менее, предательски никак не хотел меня слушаться. Я дрожал, смотря как они приближались ко мне. И вот они уже здесь — прямо напротив меня. Они набирали скорость, и я уже не успевал что-либо предпринять. Автомобили проехали мимо меня. Я поступил так же, как Мехмедбашич и Кубрилович — не воспользовался ни бомбой, ни револьвером. Все было кончено. Я не герой — я убийца, обыкновенный убийца… детей.

Что произошло, Франц Фердинанд совершенно не понимал. Только что все шло хорошо, как по плану. Они въезжали в город, на набережную. Люди приветствовали их, и он в ответ благодарил их за прием. Они были рады. Процессия медленно продвигалась вперед, миновав первый мост. Угрозы не было и не предвиделось, пока они не миновали второй мост. После этого, при их приближении, совершенно неожиданно из толпы вышел молодой человек с букетом цветов. Хотел ли он их вручить — Франц Фердинанд не успел об этом подумать, как этот молодой человек кинул цветы прямо на машину. Шофер автомобиля Лойка рванул вперед, стараясь миновать, брошенный неожиданно предмет. Но этот букет со странным тяжелым стуком упал прямо на складную крышу машины. Франц Фердинанд мгновенно резко сбросил с крыши букет, который попал прямо под третью машину. А потом был ужасающий грохот и шум.

Машина резко остановилась, кинув эрцгерцога вперед. Осколки разлетелись повсюду, раня всех людей из толпы. Взрыв похоже произошел слабый, взорвавшись под машиной, и в основном пришелся на сам автомобиль, чем на сидевших в нем людей. Только Софи немного ранило. Но это небольшая царапина на шее. Не более. Все обошлось.

Но не для людей в толпе. Многие были ранены и стонали. Солдаты, офицеры и полицейские городовые находились в состоянии замешательства. Тоже не понимая, что же случилось, а главное что им делать. Так они и стояли, озираясь, ожидая приказов. А их не было. Никто не знал, куда ринуться в-первую очередь. Люди кругом нуждались в помощи. Но безопасность наследника превыше всего.

Люди, собравшиеся на набережной, в ужасе бежали подальше от места взрыва. Возможно опасаясь повторных попыток покушения. Или просто убегали домой, решив держаться подальше от всего. Никто не знал, кто был террористом. Возможно, он сейчас убегал вместе со всеми. Правда, некоторые оставались — пытались помочь раненным. А некоторые просто стояли в оцепенении, пребывая в состоянии шока.

Эрцгерцог еще приходил в себя после случившегося, осматриваясь по сторонам. Нужно было что-то решать. И генерал Потиорек взял на себя инициативу. Похоже он первым оценил ситуацию и выявил виновника этих беспорядков. Тот молодой человек, бросивший букет с цветами, как оказалось с бомбой, все еще стоял прямо напротив машины. Указав на него, Потиорек распорядился его схватить. Вот только ринулись исполнять приказ, как австрийские офицеры, так и местные городовые, мешая друг друга. Этого оказалось достаточно, чтобы террорист пришел в себя, и успел достать и проглотить капсулу с ядом, бросившись после этого с моста в реку. Точнее попытался. Переставшие мешать друг другу полицейские и офицеры успели его подхватить, не дав окончательно выпрыгнуть. Он был еще жив, хотя капсулу проглотил. Либо она еще не сработала, либо же это оказался не яд.

Один есть. Но были ли и другие? Если и так, то они уже затерялись в толпе. Время упущено. Если бы хотели, то попытались бы организовать еще одну попытку. Конечно, Потиорек, допустивший такое, подвергнется наказанию, но вроде пока все обошлось. Наследник не ранен, и самое главное — жив. Вот только о дальнейшей карьере наверняка можно забыть.

Пришедший в себя окончательно, Франц Фердинанд, пришел в бешенство. Сначала он хотел, чтобы солдаты помогли пострадавшим при взрыве людям, но Софи убедила его покинуть набережную побыстрее. Согласно программе, они должны были дальше проследовать в ратушу, на церемонию.

Ну что ж, этот день он запомнит надолго. То что они сегодня сделали, только усугубит их положение. Теперь у эрцгерцога возможностей поправить положение сербов в империи будет мало. Гонения и антисербские погромы были гарантированы. Ситуация выходила из под контроля. Но надо было показать, что наследник австрийского престола в норме, и продолжает, не смотря ни на что, свою запланированную программу. И ни каких претензий к самому сербскому народу, из-за одного сумасшедшего террориста, он ни имеет.

Добравшись до ратуши, Франц Фердинанд проследовал на встречу с главами города, поприветствовав их, будто ничего и не произошло недавно. Осмотр машины особых повреждений не выявил. Несколько осколков попали в верхнюю часть бензобака, но не пробили его. Другие попали в левую половину кузова и свернутый верх. В самой ратуше, кажется, еще ничего не знали о покушении. Бургомистр-мусульманин начал было свою цветистую бессмысленную приветственную речь. Эрцгерцог резко его оборвал: «Довольно глупостей! Мы приехали сюда как гости, а нас встречают бомбами!

Приветственная речь была сказана, но можно с большой вероятностью предположить, что она особенного успеха не имела.

В свите наследника престола шло совещание: что теперь делать? Куда ехать отсюда дальше? У кого-то возникла довольно естественная мысль, что за первым покушением может последовать второе. Кто-то другой это отрицал: как же так, два покушения в один день, где это видано? Эрцгерцог продиктовал телеграмму детям — хотел их успокоить. Общая растерянность усиливалась оттого, что у герцогини Гогенберг была оцарапана шея — сочилась кровь. Теоретические гадания о том, бывают ли два покушения в один день, продолжались. Франц Фердинанд пока не вмешивался, размышляя что предпринять.

— Это была случайность, не более. Террорист-одиночка. Сейчас его уже допрашивают. Уверяю Вас, эрцгерцог, на сегодня с покушениями все покончено.

— И все же мы настаиваем на том, чтобы покинуть Сараево, а лучше Боснию как можно стремительнее. Сейчас главное обеспечить должную безопасность эрцгерцогу.

— Вы считает, что мы не сможем этого сделать здесь, в Боснии?

— Ну, результат уже на лицо. Посмотрите на шею герцогини. Кто по вашему допустил подобное? Разве не Вы, уважаемый генерал, отвечали за охрану и полную безопасность наследника австрийского престола. А что в итоге, спрашиваю я вас?

— Если Вы сбежите сейчас, то покажите всем слабость. Я уверяю вас, и гарантирую, что подобного больше не повторится. Даже если он и был не один, мы их схватим, как только он расколется. А это произойдет в самое ближайшее время. Если и есть другие, он у нас все расскажет. Да и сама организация, уж извините, была из рук вон плоха поставлена. Дилетанты. Даже яд не сработал.

— То есть, будь это организованно профессионально, то эрцгерцог был бы уже мертв? Это Вы хотите сказать в свое оправдание?

— Да послушайте, в конце-то концов. Вы думаете, что Сараево кишит убийцами? Да мы допустили промах, но более этого не допустим, говорю я вам. Изменим маршрут…

— Изменим маршрут и покинем Боснию. Я настаиваю.

— Я достаточно слушал, Вас, господа, и принял решение, — Франц Фердинанд, молчавший до этого, вступил в разговор, объявив о своем решении. — Я действительно не верю в повторении утреннего теракта. Один он был или нет — уже не важно. Они затихли и разбежались, когда уяснили, что все провалилось. И в этом случае я не вижу причин поступать и нам аналогичным образом. Как верно заметили, не будем показывать собственную слабость и страх. Мы сильны и не боимся угроз. И покажем всем это. Я решил отправиться в больницу — навестить раненных, и оказать им поддержку.

Решение эрцгерцога оспаривать было бессмысленно. Твердо решив довести все до конца, он не терпел никаких возражения. Прежний маршрут, в ратушу — по набережной, а из ратуши — свернуть на улицу Франца Иосифа, был признан опасным. Для безопасности было принято кардинально его изменить, и отправиться в больницу без остановок. Единственную меру защиты принял, по собственной инициативе, сопровождающий наследника, граф Гаррах. Он обнажил саблю, вскочил на ступеньку автомобиля эрцгерцога и сказал, что так простоит всю дорогу. Вскочил слева. Четыре автомобиля в том же порядке выехали в больницу.

Все так и шло, и могло завершиться, как и было задумано. Но никто не обратил внимание на шофера машины, в которой находился наследник с супругой. Сев в машину, Лойка отправился по запланированному измененному маршруту, но в дальнейшем изменил его по своему усмотрению. Не заметный, и по сути ничего не значащий человек, в руках которого оказалась жизнь и судьбы людей. За руль автомобиля у ратуши садился уже другой человек. Направляясь в больницу, Лойка, словно замер, уставившись своими пустыми глазами, куда-то вдаль, ведя машину на автомате. Он словно покинул свое тело, и теперь им управлял кто-то другой. И кто бы не находился сейчас в его теле, он знал куда направлялся, и это был совершенно иной пункт назначения. Нити судьбы вели его к своей цели, и указывали путь. Свернув неожиданно вновь на улицу Франца Иосифа, он нашел Его. Все было предрешено.

Только на углу названной улицы генерал Потиорек вдруг заметил ошибку. Он сердито схватил Лойка за плечо, и закричав: «Стой! Куда едешь? По набережной!», заглянул в его глаза. Остекленевшие бездонные глаза пустоты. От внезапного окрика, Лойка, вероятно очнулся, уставившись на генерала не понимающим взглядом. Пассажир покинул его. Он быстро затормозил и остановился, наскочив на выступ тротуара. На тротуаре, именно в этом месте, справа от автомобиля, теперь стоял — Принцип! Принцип не мог знать, куда поедет из ратуши Франц Фердинанд, если за пять минут до того не знал этого и сам эрцгерцог.

Гаврило Принцип брел по улице Франца Иосифа, размышляя о том, что же теперь ему делать. Капсула с ядом по-прежнему оставалась у него. И теперь, когда все провалилось, яд виднелся ему единственным выходом. Он должен был сегодня умереть, в любом случае. Так почему бы не сделать это сейчас, задавался он этим вопрос. Его, детоубийцу, уже ждали на той стороне, разогревая пламя. Эрцгерцог наверняка уже покинул Сараево. Попытка, такая жалкая попытка что-то изменить, исправить в этом мире. И ведь зависело-то все от него, а он, именно он провалился. Шанс представился, а он упустил. На проверку оказался слаб в своей решимости — сомнения поглотили его в последний момент. Он был никем. А стал монстром. И умрет монстром.

От бомбы он тут же вскоре избавился, в одном из узких тупиковых проулков. Припрятав в куче мусора, он вернулся вновь на улицу Франца Иосифа. Браунинг и яд по-прежнему оставались у него, хотя ни то, ни другое, Гаврило, никак не решался использовать. Продолжая возвращаться к тому моменту, он снова и снова слышал детский плач, и представлял, как раненные дети, брошенные всеми, валялись на мостовой, умоляя о помощи. Кругом были одни дети. Умирающие в муках и страданиях. Зверь стоял посреди всей этой картины и ухмылялся дьявольской улыбкой. Сегодня он будет пожинать хороший урожай. Он собирал детей, поглощая их одного за другим. А они продолжали кричать даже изнутри Зверя, сжигаемые адским пламенем. А потом эта тварь, продолжая ухмыляться, обернулась, и посмотрел прямо в глаза Принципа. И узнал он сам себе в этом монстре. Это он стоял здесь, принося боль всем, собирая дикий урожай. Можно ли было это остановить? Яд. Смерть. Но даже на это, он никак не решался.

После взрыва бомбы Кабриновича, Принцип пошел — или побежал — с набережной Милячки в совершенном отчаянии: сорвалось! Кабринович схвачен или будет схвачен, по его следам полиция доберется до других: все пропало! Но спрятав бомбу, он немного успокоился. Хотя его продолжало трясти. Желудок начинал давать о себе знать — с утра они ничего не ели. Надо было прийти в себя, успокоиться, перекусить. А там уже решать о дальнейшем. Принцип зашел в ближайшею кофейню на улице Франца Иосифа. Кофейня Морица Штиллера находилась прямо на углу перекрестка и стыка улиц. Проглотил у стойки чашку кофе.

Думал, что еще может поправить дело? Картина мертвых детей на набережной уходила, и здравый рассудок постепенно возвращался, позволяя оценить ситуацию по-новому. Мыслями вернулся к бомбе, которую оставил. И вновь пред ним предстали дети, играющие там, на набережной, перед самым взрывом. Дети любили играть, лазая повсюду. Как знать кто мог обнаружить в том проулке, спрятанную бомбу. Случайные похожие, ищейки или… дети, любящие везде залезть. Еще один взрыв. Еще одни жертвы. И снова он виновен. Надо забрать бомбу.

Принцип тут же направился из кофейни куда глаза глядят, почти ничего не соображая. Вдруг прямо перед собой он увидел круто застопоривший великолепный автомобиль, тот самый автомобиль. Принцип не мог не узнать эрцгерцога: вероятно, не раз и не два в последние дни он вглядывался в фотографию человека, которого хотел убить. Второй шанс. Сейчас или никогда. Сама судьба подвезла прямо к нему его жертву, и остановилась, словно предоставляя прямо на блюдечке — вот он, только протяни руку. Решайся. Выхватив из кармана револьвер, он стал стрелять. Промахнуться с трех или четырех шагов было трудно…

Первая пуля, пробив дверь автомобиля, попала в эрцгерцогиню, не задев сидящего рядом с ней военного генерала Боснии. Принцип продолжал стрелять. Франц Фердинанд тяжело откинулся на спинку сиденья, герцогиня вскрикнула, поднялась и упала. Они были смертельно ранены. Вторая пуля, прошив воротник мундира Франца Фердинанда, пробила ему шейную артерию и застряла в позвоночнике. Генерал Потиорек оцепенел. Ничего не сделал и граф Гаррах, стоявший с обнаженной саблей на ступеньке по другую сторону автомобиля. Со всех сторон сбегались жандармы. Полицейские, офицеры… А Принцип продолжал стрелять…

Наступила паника, перепуганные люди начали с криками разбегаться по разные стороны. Произошла свалка. Полицейские бросились на Принципа, пытаясь его остановить. Принцип оказал отчаянное сопротивление. В общем смятении били Принципа, били друг друга, били какого-то ни в чем не повинного человека, которого почему-то признали злоумышленником. Они били жестоко, не успокоившись даже тогда, когда Принцип рухнул без сознания на тротуар. Они продолжали его пинать, кто-то даже достал саблю, намереваясь его зарубить, здесь же, прямо на улице. Принцип уже не мог сопротивляться, лежал, и принимал на себя все удары. За всё и за всех. Ни браунинг, ни яд, теперь уже не могли его спасти — он просто не смог бы ими воспользоваться. Смерть не желала его принять. Еще рано. Еще не все выстрадал этот человек. Еще не за все ответил, что совершил сегодня.

Тем временем автомобиль эрцгерцога уже несся по улицам Сараево — пришедший в себя генерал Потиорек приказал ехать во дворец с величайшей быстротой. Франц Фердинанд был ранен в шею, герцогиня Гогенберг — в живот. Но во дворец они были перенесены уже в бессознательном состоянии. Наследник престола скончался через двадцать минут после покушения. Его жена прожила на несколько минут больше. А мир изменился навсегда.

Служба подошла к концу, и я смотрел на выходящих из церкви людей, в том числе и на свою иллюзию. И что я только здесь делал? Прозябал в какой-то деревне. Непонятно кто, будь он даже императором, приказывает мне не появляться какое-то время в столице. Хотя, если быть точным, то приказано это было Распутину, а не мне. Я мог спокойно остаться, скрываясь под одной из своих иллюзий. Но сейчас я был на распутье. Сколько лет я уже здесь, а все никак не решусь с выбором стороны. Решения от которых зависит всё. И почему именно я должен это выбирать? У меня был дом, своя жизнь. И что теперь делать? Ответственность давит, вынуждая принимать скорейшие меры. Чем больше тяну, тем сложнее будет в дальнейшем. Я плыл по течению, но когда же земля предстанет перед нами, спрашивал я. Все зависело от того, в какую сторону плыть. Но если бы знать результат …

У Российской империи был большой потенциал, и я возлагал на нее все свои надежды. Но сейчас Россия слаба, и слаба в первую очередь своим императором. Он был вялым и слабовольным человек. Мог ли он удержать такую страну? Мог ли он создать империю, которая объединит человечество? Нет. И проблема была в том, что и его наследие тоже не могло справиться с этой задачей. Я наблюдал за ними, изучал их возможности и стремления. Они все пассивны. Это русское авось. Надо было решать, что делать с империей. Кто возглавит ее и направит на новые высоты. Вот в чем была моя проблема. Но я все не решался на смену, оттягивая момент. Словно ждал, что кто-то решит это за меня. Но это мое бремя и мой долг. И вот я здесь, в Покровском, недалеко от Царицыно, уже который день. Скрываюсь в этой глуши, размышляя о… Да все о том же. Ничего не менялось.

День за днем, ничего, совершенно ничего не менялось. Передав предмет Николаю II, я конечно уже сделал шаг в определенном направлении. Но результат был похоже далек. Я зародил в нем сомнения насчет будущего, если он останется у власти. Маленький шаг перед большим прыжком в… бездну. Но смогу ли я вытащить Россию из нее? Это и останавливало меня от дальнейших движений.

Итак, я здесь, снова, как и раньше, стоял и наблюдал за людским безумием. Религия. Двадцатый век, между прочим, а эти… варвары все там же. Как же я надеялся, что после темных веков все изменится. Но нет. Не менялось, совершенно ничего не менялось. Обидно. Как они отличались… Как же глубоко в них засела вера в высшее провидение. Выдавить такое будет трудно. Но все же я надеялся, что люди сами поймут. Вот только когда?

Я пытался когда-то все это остановить, но впустую. Год за годом, век за веком. Они убивали за религию, за свою веру. Ради чего они уничтожали друг друга? И как их сейчас объединить в одно единое государство, если они готовы грызть глотку соседу, только за то, что он другой веры. И вот я стоял и смотрел. Смотрел на церковь, на людей. Мои иллюзии были совершенно самостоятельны. Я внушал все визуальные ощущения присутствия реального человека. Люди могли говорить, обнимать, бить мои иллюзии, и никогда не узнали бы, что разговаривали с пустотой, били в пустоту, если бы я не захотел этого или… лишился бы предмета. Иллюзии распространяли не только зрительные образы. Люди слушали, что иллюзии говорили. Точнее думали, что слышат. Иллюзия — это практически искусственный интеллект, самостоятельно реагирующие на окружающую обстановку. Если спрашивали, иллюзия посылала сигнал, внушая разговор. Причем ответы соответствовали сути разговора. Если предлагали перекусить — был сигнал для всех окружающих людей, что иллюзия поглощает еду, оставляя ее на самом деле не тронутой. Иллюзию могут бить, убивать — она прореагирует соответственно, но уничтожить ее невозможно. Я прекрасно мог внушать присутствие иллюзии любому количеству людей. Даже на расстоянии.

Приняв облик Распутина, мне приходилось практически постоянно существовать в тени. Меня настоящего, люди не замечали. Предмет внушал, что меня нет, а есть где-то там иллюзия, с которой все и контактировали. Таким образом, я всегда оставался в безопасности. Мне не было нужды концентрироваться на каждом человеке, внушая ему то чего нет, и скрывая то что есть. Предмет внушал это всем кто попадал в зону. Внушал то что хотел я, и определял также по обстоятельствам, подстраиваясь под меняющуюся обстановку. А зона эта, благодаря практике, была довольна обширной. Оставаясь незамеченным, я мог делать все что угодно. Мастер закулисной игры.

Я мог бы остаться в столице, отправив иллюзию сюда. Она жила бы своей жизнью, делая, что нужно. И что самое интересное, иллюзии могли убивать. Сигнал поступал в мозг человека, или же группы людей. Это было неважно. Я мог устроить иллюзорный взрыв, и убить всех людей, кто попал бы в эту зону взрыва. По сути человек, а точнее его разум, его мозг, убивал себя сам. Изнутри. Но время игр уже давно прошло для меня. Меня вынудили вступить в более серьезные игры этого мира, лишив всего, что было. Лишив человечество истории.

Сейчас я здесь, в то время как война все ближе и ближе. Я знал, что многие хотят помахать кулаками. И были те, кто мог им в этом помочь. И сделать я сам ничего не мог. Оттянув один раз войну, в 1904 году, рассчитывать на повторную удачу я не мог. Да, тогда это было бы опасно. Я бы даже сказал, что это был бы конец для России. И мне пришлось бы задействовать запасной вариант, и перебираться в Штаты.

Война неизбежна. Но лишь бы побольше времени мне дали. Рано, еще рано. Надо смотреть в будущее — на последствия войны. Россия должна была выстоять в ней. И не просто выстоять, а стать сильнейшей. Благо возможности были. Вот только человека не было, который мог их реализовать.

Заметив, что «Распутин» направился по направлению к дому, я двинулся за ним вслед. Долго задерживаться здесь не стоит. Вернусь в ближайшее время. Пора начинать действовать, как бы тяжело не было. Завершить все надо до войны. Успеть. Лишь бы не в войну. Вот что пугало меня и заставляло поторопиться. Время Романовых прошло. Отречение — вот что нужно было России. Но я боялся, что это вместо спасения станет гибелью. Ошибка была недопустима. Слишком много поставлено. Внезапно, краем глаза я заметил…

Пока я спокойно шел, размышляя о своем, «Распутин» уже достиг дома. Собственно и направлялся уже во двор, но его остановила какая-то женщина. Я почувствовал присутствие какого-то мощного предмета. Странные, до боли, знакомые импульсы исходили от этой женщины, но ее я видел впервые. Она о чем-то заговорила с «Распутиным». Заинтересовавшись странным явлением, я подключился к своей иллюзии, услышав последние слова.

Похоже она просила милостыню. Или что-то в этом роде. И мой «Распутин» потянулся за «деньгами». Он отдавал пустоту, как обычно. Я слегка улыбнулся при этой мысли. Дело в том, что это было не просто кратковременное внушение на единичную цель. Мои иллюзии создавали так называемые «иллюзорные маски». То есть они могли передавать различные «материальные вещи», накладывая на них иллюзорные маски. По сути эта была та же пустота, вот только человек получавшие ее искренне верил тому что видел. А видел он вполне реальную вещь. Иллюзорная маска оставалась вплоть до момента, пока я не лишусь своего предмета. Таким образом, получая такие «деньги», человек мог купить на них вполне реальные вещи. И продавец также свято верил что получил реальные деньги. Иллюзорные маски внушали всем кто попадал в их зону, то чего нет, также как и сами иллюзии. Кругооборот мог быть сколь угодно долгим. И расстояние не влияло. Хоть на Луну их отправь. Иллюзорные маски оставляли отпечаток, так сказать, в голове человека. Это своего рода печать или метка, которую он всюду носил, распространяя на всех. Предметы обладали свойством, или даже несколькими, но раскрыть их в полной мере стоило больших трудов. Не каждый человек сможет раскрыть всю мощь предмета.

Итак, пока «Распутин» доставал деньги, эта женщина неожиданно вытащила откуда-то нож, и с размаху ударила… пустоту. Конечно, удар пришелся на иллюзию, и рана у нее открылась. Нажил себе проблем. Теперь, либо исцелить эту рану своим «чудодейственным» образом, либо… Даже не знаю. Тут было достаточно людей, которые видели как эта женщина нанесла удар ножом в живот «Распутину». Угораздило же этому случиться именно сейчас.

Предмет, у нее был предмет. Я по-прежнему ощущал его. Мысленно приказал «Распутину» отбежать от нее, уклоняясь от возможных последующих ударов, а сам направился прямиком к ней. Какой бы предмет у нее не был, меня увидеть она не могла. В принципе, это подтверждало и то, что она, не обращая на меня внимания, напала на иллюзию. Я оставался в тени.

Подыскивая чем бы ее на время оглушить, решил не заниматься ерундой и просто внушить ей, а заодно и окружающим, что «Распутин», вывернувшись ударил ее по затылку, оглушив. Она бежала за ним, пытаясь нанести второй, смертельный, удар, но «Распутин», уклонившись, резко ударил ее в висок. Она упала на землю. Тут же сумасшедший народ сбежался. Дикари, они и есть дикари. Какая-то толпа крестьян набежала с криками «Убьем ее». Нет, она нужна была мне живой. Я все из нее вытрясу.

Пока мой «Распутин» валялся на земле, зажимая «рану» рубашкой, я подошел к ней, ища предмет. Он оказался зажат у нее в левой руке. Сверчок. Все начинало проясняться. Я смотрел в ее безумные глаза, решая, что делать со сверчком. Оставлять было опасно. Надо было его забрать у нее. Фактически она выронила его, лишившись на него прав. По правде сказать, из информации, которая у меня была о сверчке, я помнил, что владельцем не обязательно является тот, кто держит и контактирует со сверчком на данный момент. Истинный хозяин мог быть где угодно. А я знал кому он принадлежит.

Этого я и опасался. Еще тогда, в 1904 году. Я боялся, что это могли быть они. Но впоследствии списал все на зажравшихся вояк, желающих передела мира. Но все оказывается куда сложнее. Если они здесь, то проблемы назревают серьезные. А еще они знают обо мне, раз послали сверчка. Откладывать больше было невозможно. Я должен был действовать, играя на опережение. Хотя похоже было, что упустил инициативу из-за своей нерешительности. Время, время. Немедленно возвращаться в Петербург. Но сначала подобрать сверчка. Воля, в случае со сверчком все зависит от силы воли. Эта женщина лежала на земле практически рядом с «Распутиным». Нож я благополучно пнул подальше. И совершил глупость прикоснувшись к сверчку…

Я слишком долго носил хамелеона, и слишком много тратил сил на поддержание иллюзии. Сил на то, чтобы использовать два мощнейших предмета у меня не было. Прикоснувшись к сверчку я почувствовал удар, и рухнул чуть ли не на «Распутина».

Иллюзии продолжали действовать. Не знаю, заметили ли эти крестьяне что «Распутин» немного сдвинулся неестественным образом с места, наложившись, как иллюзорная маска, на меня. Теперь лежал на земле я, в образе Распутина, не в силах пошевелится. Взяв сверчка, я почувствовал вызов, и выдержал его. Сверчок подчинился мне. Теперь его полноценный хозяин я. Но в последний миг, он нанес мне удар, выполняя видимо последний приказ предыдущего хозяина. Но использовать его сейчас я не мог. Два предмета мне не под силу. С трудом убрав сверчка в карман, я потерял физический контакт с ним. Сверчок замер. Силы покидали меня. Видимо я не скоро отправлюсь отсюда в столицу. Иллюзия ранена в живот, а я был истощен. Мне нужно время, чтобы восстановиться. А как раз времени-то у меня и не было. Все уже начиналось. Я отключался, теряя сознание.

Сколько времени прошло с моей последней встречи с отцом? Месяца три. Я ушел в армию, как и планировал. Правда планировал я немного другое. Ни видать мне немецких колоний в Индонезии. Я все там же, в Европе, откуда так пытался сбежать. Несмотря на все разговоры и слухи о войне, я не верил, что она действительно может произойти. И где я оказался?

Все неожиданно переменилось в июне. Покушение на эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника императора Австро-Венгрии, Франца Иосифа, изменило все. Весь мир стал с ног на голову. Военная машина завертелась, развязывая войну. Уверен, сербы не сами это организовали. Кому-то было выгодно убрать наследника, дав формальный повод для войны. Как выяснилось из расследований, за тем покушением стояли люди из сербского правительства, и организовано это было сербами. Власти в Сараево старались очистить себя от обвинений. Везде в городе были вывешены траурные флаги. Меры Сараевского военного командования были сумбурны. Оно хватало и сажало в тюрьмы сербских гимназистов почти без разбора. Большую часть задержанных пришлось вскоре выпустить. Они не имели к делу ни малейшего отношения, разве только что были знакомы с террористами.

Австро-Венгрия делает ультиматум Сербии, а в Германии начинается скрытая мобилизация, под которую я и попал. Конкретно попал. Все готовились к войне, которую теоретически можно было еще избежать, отступи Австро-Венгрия от своих невыполнимых требований. Но видимо никто не был заинтересован в остановке военной машины, набравшей ход.

В течение восьми недель я проходил военное обучение, и за это время нас успели перевоспитать более основательно, чем за десять школьных лет. Я стал солдатом по доброй воле, из энтузиазма. Но здесь делалось все, чтобы выбить из таких как я, это чувство. Козырять, стоять навытяжку, заниматься маршировкой, брать на караул, вертеться направо и налево, щелкать каблуками, терпеть брань и тысячи придирок. В начале было тяжко, но я быстро освоился. Четыре недели подряд я нес по воскресеньям караульную службу и, к тому же, был весь месяц дневальным. Меня гоняли и с полной выкладкой и с винтовкой в руке по раскисшему, мокрому пустырю под команду «ложись!» и «бегом марш!», пока я не стал похож на ком грязи и не свалился от изнеможения. Все офицеры, командовавшие нами, прежде всего хотели как можно дольше удержаться на своем тепленьком местечке в тылу, а на это мог рассчитывать только тот, кто был строг с новобранцами. Если бы нас послали в окопы, не дав нам пройти эту закалку, большинство из нас наверно сошло бы с ума. А так мы оказались подготовленными к тому, что нас ожидало. Смерть.

Я пережил подготовку и сборы. А там война грянула официально. Как и ожидалось, Сербское правительство не смогло выполнить всех унизительных требований, предъявленных Австро-Венгрией в ультимативной форме. Как результат, в начале августа война была объявлена, и мы перешли границу. Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Россия поддержала своих братьев славян, а Германия своих союзников. Франции и Англии не оставалось ничего другого, как принять непосредственное участие. Все основные игроки вступили. Правда Италия не поддержала нас, оставшись нейтральной. Верю, что ей это еще аукнется, когда мы маршем пройдем по Франции. Итак, нас, бывших еще недавно зеленых новобранцев, отправили на фронт, на передовую.

И сейчас мы стоим в девяти километрах от передовой. На нашем участке было пока что довольно спокойно. На войне было не так скверно, как я ожидал в первое время. Может даже все закончится быстрее, чем я смогу вступить в бой. Я по-прежнему не хотел убивать. Только если буду вынужден защищать себя, своих товарищей и братьев по оружию. Я готовился воевать, но не был готов сделать, то что требовалось от меня, как от солдата.

Дни августа выдавались хорошими. Я тогда прогуливался, наслаждаясь краткой свободой, неспешно бредя на луг за бараками. На правом краю луга у нас была выстроена большая общая солдатская уборная — добротно срубленное строение под крышей. Впрочем, она представляет интерес разве что для новобранцев, которые еще не научились из всего извлекать пользу. Дело в том, что на лугу там и сям стоят одиночные кабины, предназначенные для той же цели. Это четырехугольные ящики, опрятные, сплошь сколоченные из досок, закрытые со всех сторон, с великолепным, очень удобным сиденьем. Удивительно бездумные часы… Надо мной было синее небо. А вокруг расстилался цветущий луг. Колышутся нежные метелки трав, порхают капустницы, они плывут в мягком, теплом воздухе позднего лета. Я уже тогда знал, что готовится наступление. И боялся, что мне придется принять в нем непосредственно участие. Приказ есть приказ. Война есть война.

В день моей последней встречи с отцом, со мной произошел интересный инцидент. На меня тогда вывалился из окна какой-то человек. Он был смертельно ранен каким-то животным. Умирая, он передал мне странный предмет в форме кабана. Я пытался найти в тот же день его родственников, но увы. В квартире, в которой он проживал, точнее сказать снимал, о нем мало что знали. И как выяснилось жил он один. В самой квартире не обнаружилось никого и ничего. Откуда могли взяться те странные раны, было совершенно непонятно. Таким образом, этот странный предмет остался у меня.

Да, я оставил его у себя, и носил с тех пор с собой постоянно. Странный холод исходил от него, когда я прикасался. Он меня успокаивал. Талисман на удачу. И сегодня, когда нам объявили о сборе и выдвижении, я вновь достал предмет, и слегка поглаживая, надеялся, что мой первый бой пройдет нормально.

Собственно говоря, для нас все начиналось прекрасно. Лягушатники не ожидали, что Германия пройдет через Бельгию, которой был обещан и гарантирован нейтралитет. Но это война. Удар, который французское командование ожидало на границе нашей империи с Францией, был нанесен практически в незащищенный тыл, благодаря молниеносному проходу через территорию Бельгии. Мы смели их порядки, захватив практически весь север Франции. Сами же лягушатники пробовали нанести массированный удар, как раз в том месте границы, где и были сосредоточены все их силы, где они и ждали нашего удара. Но ничего у них не вышло. Немецкий военный гений одержал сокрушительную победу, отбросив все их жалкие попытки. Одно только огорчало — наши немецкие колонии в Индонезии и Микронезии были атакованы Японией, нашим «союзником». Прощай, мой Тихий океан. А Россия теперь могла сосредоточиться на европейском фронте.

Но теперь наступил мой день. День моего первого боевого крещения. Мы выдвинулись вперед, ожидая первого серьезного столкновения с войсками французов. И теперь мы въезжаем в район артиллерийских позиций. Для маскировки с воздуха орудийные окопы обсажены кустами, образующими сплошные зеленые беседки, словно артиллеристы собрались встречать праздник кущей. От орудийной гари и капелек тумана воздух становится вязким. На языке чувствуется горький привкус порохового дыма. В то мгновение, когда раздается свист первых снарядов, когда выстрелы начинают рвать воздух — в моих жилах появляется ощущение сосредоточенного ожидания, настороженности. Все тело разом приходит в состояние полной готовности. Снаряд за снарядом. Каждый раз повторяется одно и то же. Мне нередко кажется, что это от воздуха: сотрясаемый взрывами, вибрирующий воздух фронта.

Фронт представляется мне зловещим водоворотом. Еще вдалеке от его центра, в спокойных водах уже начинаешь ощущать ту силу, с которой он всасывает тебя в свою воронку, медленно, неотвратимо, почти полностью парализуя всякое сопротивление. Грохот первых разрывов одним взмахом переносит какую-то частичку моего бытия на тысячи лет назад. Во мне просыпался инстинкт зверя. В нем нет осознанности, он действует гораздо быстрее, гораздо увереннее, гораздо безошибочнее, чем сознание человеческое. Этого нельзя объяснить.

Ты идешь и ни о чем не думаешь, как вдруг ты уже лежишь в ямке, и где-то позади тебя дождем рассыпаются осколки, а между тем ты не помнишь, чтобы слышал звук приближающегося снаряда или хотя бы подумал о том, что тебе надо залечь. Если бы ты полагался только на свой слух, от тебя давно бы ничего не осталось, кроме разбросанных во все стороны кусков мяса. Нет, это было другое, то, похожее на ясновидение, чутье, которое есть у всех нас. Это оно, вдруг заставляет солдата падать ничком и спасает его от смерти, хотя он и не знает, как это происходит. Так я думал, не вспоминая о своем амулете в форме кабана, находящемся на шее.

Артиллерийский обстрел постепенно угасает и мы двигаемся вперед. Над лугами стелется достающий до груди слой тумана и порохового дыма. По дороге проходят какие-то части. На касках играют тусклые отблески лунного света. Из белого тумана выглядывают только головы и винтовки, кивающие головы, колыхающиеся стволы. Вдали, ближе к передовой, тумана нет. Головы превращаются там в человеческие фигуры. Солдатские куртки, брюки и сапоги выплывают из тумана, как из молочного озера. Они образуют походную колонну. Колонна движется, все прямо и прямо, фигуры сливаются в сплошной клин, отдельных людей уже нельзя различить, лишь темный клин с причудливыми отростками из плывущих в туманном озере голов и винтовок медленно продвигается вперед. Это колонна, а не люди. Местность становится все более изрытой.

Весь горизонт, от края до края, светится смутным красноватым заревом. Оно в непрестанном движении, там и сям его прорезают вспышки пламени над стволами батарей. Высоко в небе взлетают осветительные ракеты — серебристые и красные шары. Они лопаются и осыпаются дождем белых, зеленых и красных звезд. Время от времени в воздух взмывают французские ракеты, которые выбрасывают шелковый парашютик и медленно-медленно опускаются на нем к земле. От них все вокруг освещено как днем, их свет доходит до нас, и мы все видим на земле резкие контуры наших теней. Ракеты висят в воздухе несколько минут, потом догорают. Тотчас же повсюду взлетают новые, и вперемешку с ними — опять зеленые, красные и синие.

Раскаты орудийного грома усиливаются до сплошного приглушенного грохота, потом он снова распадается на отдельные группы разрывов. Сухим треском пощелкивают пулеметные очереди. Прожекторы начинают ощупывать черное небо. Их лучи скользят по нему, как гигантские, суживающиеся на конце линейки. Один из них стоит неподвижно и только чуть подрагивает. Тотчас же рядом с ним появляется второй. Они скрещиваются, между ними виднеется черное насекомое, оно пытается уйти — это аэроплан.

Обстрел вновь начался. Я вместе со всеми отползаю в сторону, насколько это удается сделать в спешке. Следующий снаряд уже накрывает всех нас. Кто-то кричит. Над горизонтом поднимаются зеленые ракеты. Фонтаном взлетает грязь, свистят осколки. Шлепающий звук их падения слышен еще долгое время после того, как стихает шум разрывов. Рядом лежит насмерть перепуганный новобранец. Он закрыл лицо руками. Его каска откатилась в сторону. Я подтягиваю ее и собираюсь нахлобучить ему на голову. Он поднимает глаза, отталкивает каску и, как ребенок, лезет головой мне под мышку, крепко прижимаясь к моей груди. Его узкие плечи вздрагивают. Но я не чувствовал страха. Во мне пробуждалась какая-то злость и ярость. Инстинкт зверя. Где-то с оглушительным треском упал снаряд. В промежутках между разрывами слышны чьи-то крики. Наконец грохот стихает. Огонь пронесся над нами, теперь его перенесли на самые дальние запасные позиции. Наверно сейчас будет наша атака.

Крики продолжаются. Это не люди, люди не могут так страшно кричать. Я еще никогда не слыхал, чтобы лошади кричали, и мне что-то не верится. Это стонет сам многострадальный мир, в этих стонах слышатся все муки живой плоти, жгучая, ужасающая боль. А ведь это только лошади, это не люди. Выстрел. Лошадь свалилась, а вот и еще одна. Последняя уперлась передними ногами в землю и кружится как карусель. Солдат бежит к лошади и приканчивает ее выстрелом. Крики, стоны и … полная тьма. Я видел ужас на лицах своих товарищей. Но сам не чувствовал его. Я жаждал ринуться вперед, убивать врагов. В одиночку. Ярость заполняла меня все больше и больше. В окружающей нас тьме начинается какой-то шабаш. Все вокруг ходит ходуном. Огромные горбатые чудища, чернее, чем самая черная ночь, мчатся прямо на нас, проносятся над нашими головами. Пламя взрывов озаряет нас. Все выходы отрезаны.

Лес исчезает прямо на моих глазах, снаряды вбивают его в землю, разносят в щепки, рвут на клочки. Дождем летят комья земли. Я ощущаю толчок. Рукав мундира вспорот осколком. Сжимаю кулак. Боли нет. Тут что-то с треском ударяется о мою голову, так что у меня темнеет в глазах. Молнией мелькает мысль: только не потерять сознания! На секунду я проваливаюсь в черное месиво, но тотчас же снова выскакиваю на поверхность. Ярость. Я уже не мог контролировать себя. Я должен убивать.

Я рывком ныряю вперед, распластавшись как рыба на дне, но тут снова слышится свист, я сжимаюсь в комок, ощупью ищу укрытие. Но огонь сильнее, чем все другое. Передо мной зияет воронка. Я пожираю ее глазами, мне нужно добраться до нее одним прыжком. Я перекатываюсь через край воронки. В мутно-грязных сумерках рассвета передо мной лежит чья-то оторванная нога, сапог на ней совершенно цел. Неважно. Я бросаюсь вперед, краем глаза замечая, что другие тоже бросаются вперед вслед за мной. Еще недавно на их лицах был ужас и страх. А теперь была только ярость. Животная ярость. И они бежали вперед не смотря ни на что. Я был ослеплен своей собственной яростью. Я бежал вместе со всеми, не чувствуя абсолютно ничего. Словно животное.

Разрывов больше не слышно. Пошел дождь. Все сильнее и сильнее. А мы наступали на врага. Окопы, я их уже практически достиг, и ринулся в безумном прыжке вперед. Я убивал. Всех до кого мог достать. Отбросив винтовку, я убивал ножом, вспарывая всё и всех. Пелена застилала мои глаза. Нести смерть всем. Я терялся, где нахожусь. А затем в глазах была вспышка…

Тишина раздражала меня. Он лишил меня всего. Сущий Дьявол в человеческом облике. Держит меня здесь, словно зверя. Как давно его не было… Сколько еще мне здесь томиться, в этом доме, ставшем тюрьмой. Здесь не было ни дверей, ни окон. Но был свет. Мое солнце. Потолок излучал свет, ровно двенадцать часов в сутки, а затем гас. В моем распоряжении было три комнаты, и, конечно же, кладовые. Что еще для счастья надо? Свободы. Я жаждал свободы. Выбраться из этого склепа. Лишить всего, но не убивать. Он словно играл со мной. Послал ли Бог мне испытания? Проверить мою веру? Я уже не веровал ни во что. Он лишил мою жизнь смысла, оставив свободу. А вскоре отнял и ее.

Вдалеке проявились какие-то звуки. Видимо город пробуждался. Но свет на моем потолке пока не проявился. Я оставался в темноте. Интересно, что там, в мире, творится, пока я тут сижу и жду явления. Стоит наверное еще, куда ж ему деваться. Иль Дьявол дерзкий поглотил все человеческое. Мог ли он забыть про меня? Я стал не нужен? Да и был ли я вообще когда-нибудь… Кому я мог быть полезен? Особенно в своем нынешнем положении. У меня ведь было влияние. Когда-то давно. Еще до того как я встретил Дьявола. Роковая встреча, сломившая человека, породившая раба. Дьявол о плотском шепчет усталому путнику. Если бы я знал тогда кто он, и что ждет меня, верного слугу Божьего. Какие испытания выпадут мне. Убил бы. Взял бы грех на душу. Убил бы. Да и какой же это грех — убить самого Дьявола? Я видел то, что видел он. Я слышал его речь. И верил… Тогда я ему верил…

Звуки начинали приближаться, словно кто-то стоял у дверей дома, то ли проверяя есть ли кто дома, то ли пытаясь открыть. Шорохи, скребущиеся в этой безмолвной тишине. Давно не было ни одного человека в доме. Только я. А ведь было веселье, были гости. И он. Всегда был он. Смотрел на него — и видел себя. Становилось страшно все это. Не человек он.

Я по-прежнему пребывал в темноте. Тьма была не только снаружи, но и внутри меня. Свет в комнаты не проникал снаружи, а мой потолок, мое личное солнце, оставался всего лишь обычным потолком. Было еще рано. Солнце не просыпалось рано. По опыту, я знал, что мое солнце восходило примерно часов в шесть утра. И повлиять я не мог, как и освободиться. Только ждать рассвета. И его…

Мир живет, не зная обо мне. Был человек и не стало. Исчез я, и появился Он. В темноте особо не было видно, но я знал — здесь кругом грязь. Да, давно не убирали. Ну и пусть. Это его дом, его грязь. Нас… меня не заботит ничто.

Начинали появляться первые лучики моего солнца. Вставать. Надо подниматься с этого нечищеного пола. Новый день. Вот только для меня он будет таким же, как вчера, как и позавчера, как и неделю назад, или месяц. И что я только делаю? Я видел новый мир. Это было так давно… Я видел то, что станет, то что изменит… Я видел конец света. Судный день. Мир становился другим, я не узнавал его — все так быстро меняется… Люди жили, люди умирали. Будущее… так непостоянно. Такое шаткое равновесие, что удерживает его. Я жил, как говорится, «в мире» … был с миром, любил… то, что в мире.

— Все сидишь в грязи своей? — стена, на которую я опирался, неожиданно пропала, после чего, потеряв опору, я рухнул на пол. И сразу же услышал его голос, появившийся также внезапно как и всегда. Он вернулся. — И во что ты только превратился?

— Смотришь, что сделал со мной, и радуешься? — с трудом поднимаясь с пола, я посмотрел на него, и, впрочем как и всегда, увидел самого себя. Он это любил. — Обрек меня на страдания, одиночество. Тебе мало?

— Сам виноват, Гриша. Я доверял тебе. А ты… Что же делаешь ты? О твоих гуляньях все говорят. Разнузданность и пьянство. Привлекаешь слишком много внимание. Ко мне в-первую очередь. По твоей милости все кому не лень поливают грязью меня… то есть тебя. Я всегда путаю нас.

— Что еще остается человеку, когда его лишают всего? И прекрати уже это. Я словно смотрю в зеркало и разговариваю сам с собой.

— Я позаимствовал твою жизнь. На время. А ты сам же портишь свою репутацию. Теперь постоянно слежка за мной, за домом, — он продолжал говорить, одновременно преображаясь. Теперь я уже смотрел не на себя, Григория Распутина, а на его обычный облик — Дьявола. Особенно эти темные очки, скрывавшие глаза, словно он прятал свои звериные очи. — Ты убиваешь себя своим поведением. Ты гадишь, а я решаю проблемы. У меня и без тебя голова болит более важными делами. Я всегда незаметен, а ты… Если недоволен своим сегодняшним положением, то винить должен только себя. Разгул, грязь, буйство и кутеж. Тебя было просто необходимо изолировать от общества. Ты опасен.

— И это говорит Дьявол. Долго же тебя не было…

— И все же я вернулся. Боялся что сдохнешь здесь, не так ли? Боишься смерти? А ведь действительно так и остался бы здесь, если бы … Я ведь тоже был на краю гибели. Опасные нынче времена.

— И Дьявол смертен, получается?

— Ты все о своем. Как же трудно с вами. Что вы зациклились-то на этом. Бог и Дьявол. Вспомни кем ты был. Кем вы все является. Верующими во что? Тысячу лет назад, в 10 веке, на Руси было принято христианство, но язычество так и не покинуло страну. Языческие боги, от которых князья силой заставляли отказаться народ, продолжают незримо жить. Языческий восторг перед природой, ее обожествление остались в людских душах. Тысячу лет целые края жили, соединяя язычество и православие. Вам лишь надеется и верить в… неважно какие, но главное высшие силы. Вы не полагаетесь на себя. Ваш разум примитивен. Мне просто жалко вас всех. И сейчас слабая церковь не может, да и никогда не могла, помочь монархии в случае катастрофы. Люди, стоявшие на распутье, все чаще шли со своими проблемами в революционные кружки. Во что верите вы сейчас?

— В то что вижу перед собой — Антихриста.

— Что ты можешь знать об этом. Ничего. Я был там, почти две тысячи лет назад… Неважно.

— Ты искушаешь души человеческие, собирая урожай. Ты ведешь мир к концу…

— Смотрю, ты тронулся окончательно в этих стенах. Пока я был в Покровском на меня напала какая-то сумасшедшая из Царицыно. Хиония Гусева вроде. Впрочем не это важно. Тебе ведь знакомы подобные предметы? Еще помнишь своего кота?

Он протянул мне коробочку, в которой находился серебристый небольшой предмет. Я сразу узнал в нем схожесть с моим… Да, когда-то у меня был подобный предмет в форме кота. Мой дар. Он отнял и его.

— Это сверчок. Очень мощный предмет. Мне удалось узнать у этой женщины откуда он взялся у нее. Как она сказала, некий офицер в мундире передал ей шкатулку. Настоятельно требовал ее взять эту шкатулку себе. В ней-то и был этот маленький сверчок, который вел этого человека. Выполнив его просьбу, она забрала сверчка, а этот офицер тут же застрелился, прямо при ней.

— Не понимаю я, что…

— Сверчком не всякий может управлять. Только тот, у кого сильная воля может сдержать его и подчинить себе. Ему и будет принадлежать сверчок, и его будет слушаться, независимо от того, у кого он будет находиться. Если только другой человек с такой же силой воли не получит в свои руки сверчка. Тогда он будет нейтрализован. Как видишь сверчок у меня, но пользоваться я им не могу. Сил не хватает. С меня достаточно и одного предмета. Но главное, что сверчок сейчас не подчиняется никому другому. Эта Гусева, и тот офицер были лишь носителями сверчка, исполнителями его воли, или воли истинного владельца предмета, неважно. Они были слабы и погибли. Эта женщина еще жива, но тронулась умом окончательно. Ты, по сравнению с ней, еще ничего, вполне вменяем. Только достал уже со своим Дьяволом.

— Ты приходишь и говоришь. Ты всегда приходишь поговорить со мной, высказаться. Я все что у тебя есть?

— Верно. Единственный с кем я мог бы поговорить, это ты, выживший из ума варвар и дикарь. Ты страдаешь от одиночества в последнее время. Я уже давно один. Ты говоришь, что я забрал у тебя все, всю твою жизнь. Меня тоже лишили всего, что было мне дорого. Мы похожи. Вот только я смотрю дальше тебя. От меня зависит слишком много. В Покровском, до покушения, я много думал, что предпринять, на что решится. Сверчок дал ответ. Я словно пробудился от спячки сомнений. Медлить нельзя. Вот только сил тогда у меня практически не было. Иллюзии, как я вижу продолжали действовать. Сними я хамелеона, я давно бы уже вернулся. Но столько всего уже раскидано… Я не мог. Оставалось только ждать, когда силы восстановятся.

— И ты направился ко мне…

— Надо было ведь тебя навестить. Как ты тут. Остался бы так сидеть в метре от выхода, увидеть который тебе не суждено. Да и другие, если бы пришли сюда, увидели бы лишь стены, которых нет. Вот я и проведал тебя, поговорив хоть с кем-нибудь. Ты ведь, Григорий, единственный кто знает про меня. Про настоящего меня. И хамелеона. До этого я скрывался под различными личинами, не показывая истинного облика. Но устал от этих пряток. Я от всего уже устал. Да и хамелеон все же много сил из меня тянет. Надо решаться и действовать. Думаю, что вскоре покину твой облик, и ты сможешь вернуться. Делай что хочешь…

— Сколько?

— Торопишься, Григорий, торопишься. Год, может два. Ты ведь не знаешь что творится кругом. Война началась. Буквально на днях. Я опоздал, чтобы остановить все это. Домино было запущено практически одновременно с покушением на меня. Теперь придется пройти через мясорубку. Ты веришь в своего царя, Григорий?

— Нет во мне веры больше ни во что. Ни в царя, ни в Господа Бога. Что ты хочешь от сломленного человека услышать? Нет во мне веры, нет.

— Ни в ком из вас нет веры. Тем не менее, идете в церковь, будто там особое место. Там вас услышат что ли, в отличии от любого другого места, будь хоть бордель? Что ищете вы? Говоришь сломлен, не так ли? Так почему не обратишься в свою веру? Почему не ищешь спасения? Отдал себя на растерзания. Ты не веришь, что кто-то поможет. И правильно. Никто не придет. Человек может рассчитывать только на себя.

— Когда Дьявол прихватил тебя, лучше и не пытаться вырваться. Я уже это понял на своем опыте…

— Да чтоб тебя, деревенщина. Дьявола он увидел. Будь ты не ладен. Пора мне идти. Ждут меня люди. Ждет меня Россия. А я с тобой тут… Еще увидимся. Скоро мне придется отлучится из страны надолго. Придется видимо тебя выпустить на свет людской. Попробуй вести себя приличней. Хотя… возможно безопаснее оставить тебя здесь. Запущу иллюзию и…

Он ушел, скрыв от меня дверь и все окна непроглядной стеной, но остальной дом оставался в моем распоряжении. Опять один. Опять во тьме. Война. Он вроде говорил, что началась война. Одни страдания. Он принес боль в этот мир, а говорит о спасении. Если он человек, откуда знать ему, что будет являться благом для народа.

Ситуация усугублялась. Как все обернется было совершенно не понятно. Все могло повлиять как в пользу масштабных протестов и революции, так и обратиться совершенно в обратную сторону — укрепление патриотизма и авторитета Николая II. Особенно если бы война была выиграна. Российская так называемая буржуазия, молодая и неопытная, но совершенно наглая, совершенно не видела проблем, которые назревали. Не принимают никаких мер, чтобы снизить накал классовой борьбы и предотвратить надвигающиеся и все больше усиливающиеся классовые трения. А конфликты в деревне? Крестьяне, веками мечтавшие отобрать землю у помещиков и прогнать их самих, не были удовлетворены ни реформой 1861 года, отменившей крепостное право, ни Столыпинскими инициативами. Им нужна была вся земля, в свою собственное пользование, без эксплуататоров. Не говоря уже о простых заводских рабочих. Проблемы назревали все больше и больше. Теперь все зависит от исхода войны.

Ленин продолжал искать пути улучшения своих собственных позиций в сложившейся ситуации. Пока что однозначного решения не было. Приходилось просто выжидать. Все могло измениться мгновенно, как в одну, так и в другую сторону. Маятник, на котором оказалась сегодня Российская империя, раскручивался все сильнее. В обществе и народных массах социалистические идеи становятся все популярнее. Вот только воспользоваться этим могли все партии. Но повести, по мнению Ленина, народные массы на революцию должны были большевики. На данный момент большевики не являлись самой многочисленной партией, уступая в этом эсерам. Но было у них одно самое главное преимущество перед другим — настоящий лидер. Авторитетный и сильный руководитель, имевший влияние не только в самой партии большевиков, но и в народе. Ленин был целеустремлен, и прекрасно организовал всю деятельность партии, мягко подталкивая народ к более активным действием. Но после революции 1905–1907 годов, Ленин был связан по рукам в своих действиях, продолжая тем не менее свою подпольную деятельность. Необходимо пользоваться всеми легальными возможностями, когда нельзя было надеяться на непосредственно революционную борьбу.

Жандармы и городовые из Охранки стали действовать жестче, стремясь ликвидировать угрозу и предотвратить повторения подобных волнений. Но только усугубляли положение. По сути своей, жизнь простого народа не улучшалась, а давление со стороны властей, наоборот, возрастало. Аресты, слежки, допросы — все это конечно мешало организовывать протесты и забастовки, но не спасало от наступления кризиса в дальнейшим. Терпение людей могло лопнуть, если не через год, так через пять-десять лет точно. Ленин был уверен в том, что династия Романовых закончит свое правление на Николае II. Рано или поздно, и в Россию придут веянья свободы из Европы. Результат революции в прошлом в Англии и Франции был на лицо — довести народ до такого состояния угнетения какой был у них в 18 веке… Пока народ умирал с голода, они устраивали пиры. Вся страна загибалась. Революция спасла положение — развитие равноправной системы позволил вывести и Англию, и Францию на новый уровень, дав равные возможности всем. И никакой гибели империи — только усиление и укрепление позиции в мире.

Если бы только Николай II сам понял, что не может справиться со страной, и пошел бы на встречу своим гражданами. Конституционная монархия могла стать идеальным выходом из сегодняшней ситуации. И тут эта война. Конечно, сейчас он не может бросить страну, и будет продолжать свою линию. А если одержит победу, то никаких претензий к нему не может быть. Все любят, все прощают. А вот поражение будет крахом для Николая II. Покажет всю его неспособность, все слабости. Так было с Японской войной в 1904 году. Только на этот раз, подавить волну недовольных будет невозможно. Среди охватившего все политические партии взрыва патриотизма практически только Ленин призывал к превращению империалистической войны в гражданскую. В этих дебатах он ощущал полное непонимание.

Уже по дороге домой, как ни прокурен и ни тяжел был воздух на улице, Владимир Ульянов сладостно предвкушал чувство уюта, которое охватит его, как только он переступит порог своей квартирки. Вот и знакомые деревья. Дальше — заросший травой участок. В будущем году этот участок начнут застраивать. А вот и дорогой его сердцу ряд домов. Да, Владимир Ленин, любил эти дома, он был горд этими двумястами семьюдесятью квартирами, похожими одна на другую, как коробки от сардин. Как ни жалко они выглядели, как бы тесно в них не было, но все же это давало хоть какой-то более менее приличный уголок для простых людей, крестьян и рабочих, которые не могли позволить себе шикарных апартаментов. В России еще не было подобного. Люди ютились черт знает где.

Пройдя мимо этих домов, Ленин добрался наконец и до своего временного жилища. Он поднимался по лестнице на четвертый этаж, продолжая свои мысли. Отперев дверь и зайдя в комнату, он был немало поражен, обнаружив в кресле, находящегося прямо напротив входной двери, сидящего в нем человека. Неожиданный и непрошеный гость. Впрочем он всегда так появлялся. Ленин сразу узнал в нем одного из давних партнеров, и можно сказать спонсоров. Сочувствующий России эмигрант, давно покинувший родную страну. Фридрих Зоммер.

— Как всегда, появляетесь внезапно и без предупреждений. И как вам только удается проникать незамеченным? Никогда Вас никто не видел входящим в комнату, в которой тем не менее впоследствии обнаруживали. Это перестало уже меня удивлять, однако, хотелось бы узнать секрет вашего фокуса.

— Все хотели бы узнать тайны этого мира. Но их так много, и все они не стремятся к тому, чтобы их разгадали. Но сегодня я оказался здесь по очень важной причине, по которой мне видимо придется раскрыть Вам, дорогой Владимир Ильич, эти тайны.

— Война? Что еще могло привести Вас ко мне. Сейчас только это самая большая проблема и причина для многих действий и решений. Я…

Ленин замер на полуслове, не в силах поверить в происходящее: его собеседник прямо у него на глазах преображался. Ленин смотрел на… самого себя. Невероятно, но в кресле находился он, Владимир Ильич Ульянов-Ленин, собственной персоной.

— Вижу у вас нет слов. Вот вам и разгадка тайны. Меня действительно никто не видел — видели Вас, или… — «Ленин», сидящий в кресле вновь стал преображаться, меняя облик. Теперь это уже был… Григорий Распутин.

— Слышал о том, что Вас ходит много разных слухов и, с позволения сказать, мифов. Но признаться не верил в то, что Вы имеете реальное отношения к так называемым «темным силам». Я особо не верю во всю эту мистику, но такое… Своим глазам я не могу не верить.

— А зря. Вы думаете Ваши глаза не лгут? Вы уверены в том, что видите сейчас?

— Я не знаю чему уже верить. А ваше «огромное» влияние на императора? Есть в этом правда? Вы близки к дворцу, а с такими силами…

— Все это преувеличено и не имеет никаких оснований под собой. Я был несколько раз на личной аудиенции с императором, давал советы, но повлиять на Его мнение… Я не правитель.

Далее происходило совсем уж нечто невероятное. Ленин зайдя в комнату, и увидев своего гостя, закрыл дверь, и только потом уже начал разговор, осмотревшись. В комнате больше никого не было. И он был не мало удивлен, когда кто-то сзади положил руку ему на плечо. Ленин был уверен, что секунду назад там никого не было. В это же время сидящий в кресле «Распутин» исчез.

— Я же говорил вам, не верить своим глазам, — появившийся из ниоткуда человек прошел в комнату и уселся на то самое кресло. Он был в странном черном плаще до самых ботинок. Короткая темная стрижка и… темные очки, скрывающие глаза. — После этих преображений Вы полагали что это Распутин вас тайно навещал все эти годы, не так ли? Я скрываюсь под его обликом уже почти пять лет. Мне надо было подобраться поближе к верхушке российской власти. И Распутин был самой подходящей кандидатурой. Для Вас же нужен был человек, поддерживающий и сходящийся с Вами во мнении. Желательно состоятельно и из эмигрантов. И появился я — эмигрант из России, сменивший свое русское имя на немецкое. Фридрих Зоммер, преуспевающий банкир, проживающий в Германии.

— И кто же вы на самом деле? Не раскроете еще одну тайну?

— У меня много личин, и много имен. Но те кто знают меня настоящего, который и предстал перед Вами сейчас, называют меня Иллюзион. Из-за моих способностей. Точнее способностей предмета.

— Предмета?

— Чуть позже и о нем расскажу. Собственно вы видели его в действии. Это иллюзии. Вы видели и разговаривали фактически с пустотой, в то время как я находился все это время позади Вас.

— И никто никогда вас не видел? Потому что Вас нет?

— Люди видят только то, что я покажу им. Присаживайтесь. Что же вы все стоите у двери.

— Немного неожиданно все это. Даже не знаю с чего начать… Я тут в последнее время интересовался Римской империей… Вы знакомы с историей?

— Даже более, чем Вы себе представляете.

— Это хорошо, очень хорошо. Я размышлял о падении империи…

— И решили поговорить об этом со мной прямо сейчас?

— Мне нужно немного отвлечься от произошедшего, а небольшой разговор или дискуссия на, так скажем, отдаленную тему, помог бы собраться с мыслями.

— И что же вас заинтересовало в истории?

— Арминий Германец. Вам знаком этот персонаж?

— Битва в Тевтобургском лесу, не так ли? Восстание германцев против римлян.

— Я хотел понять причины падения Рима, а заодно решить, чем является для нас, современников, этот момент в истории. Чем для нашего поколения является Арминий Германец, то есть, собственно, Герман Херуск. Он ни то ни се. Сразу не поймешь. Такой же дикарь, как и все они, или же нечто большее для истории. Я изучал труды римского историка Тацита, и его «Германию». Попадались мне и труды немецкого историка Теодора о истории Рима. Германские племена были разделены в то время на два племенных союза. Во главе одного из них стоял Арминий, во главе другого — его тесть Марбод — король маркоманнов, союзник римлян. Достиг ли Герман Херуск чего-нибудь в действительности? Победа принесла ему чертовски мало. Через каких-нибудь два года римляне снова стояли на Рейне. В общем, это была колониальная война, своего рода боксерский поединок, с которым римляне быстро справились. Арминия, побежденного римлянами, убили его же соотечественники — его тесть смотрел из императорской ложи, как жену и сына Арминия римляне вели за триумфальной колесницей.

— Битва.

— Да, действительно, битва. Битва в тевтобургском лесу. Три легиона. Один легион — это около шести тысяч человек; с обозом и прочим — от десяти до двадцати тысяч. Болота, леса. Лагерь из повозок, клубящийся туман. Германцы больше всего ненавидели римских юристов. Они изобретали для них изощренные пытки. По словам немецкого историка Зеека Отто, исследовавшего Историю гибели античного мира, германцы считали, что публичное право посягает на индивидуальную честь. Они не хотели никакого права. Это было главной причиной восстания. Арминий Германец. Рассудок дикаря, но он был хитер. Он организовал многое, восстав против Рима и изгнав римлян из Германии. Впустую. Верил ли он что сможет освободиться от власти всемогущего Рима? В те времена национализм имел еще, так сказать, свое оправдание. Эти варвары совершили ошибку, восстав, без всякой надежды на успех, против поработителей, обладавших блестяще организованными и превосходящими силами. Сколько ни побеждал Герман, а в конце концов толку от этих побед действительно никакого не вышло. Такие вещи никогда не кончаются добром. Но то, что в конце концов дело приняло скверный оборот, еще ничего не доказывает. Один взывает: «Что потом?» — «Кто прав?» — другого зов. И этим отличается свободный от раба.

— Вы считает, что восстание Арминия положило начало падению?

— Верно. Только через это восстание, пусть даже с риском позднейших поражений, германцы осознали себя, выкристаллизовались, ощутили себя. Без этого восстания они никогда не вошли бы в историю, они безымянно растворились бы в других народах. Они существуют только благодаря Арминию Германцу, он дал германцам имя. А имя, слава — вот единственное, что идет в счет. Восстание провалилось, но были заложены основы на будущее. Позже в 66–70 годах была неудачная попытка евреев освободить Палестину от римского владычества, окончившаяся тяжелым поражением иудейских войск и разрушением Иерусалима войсками императора Тита. Были и другие попытки. Герман Херуск шел единственно правильным путем. Он поступил так, как за несколько столетий до него поступили Маккавеи: он восстал против угнетателей, выбросил их из страны. А как же иначе поступать с угнетателями? Потихоньку Рим сдавал. Удержать огромную империю они уже не могли.

— Значит Вы пришли к выводу, что началось все с Арминия? Это не совсем верно. Все началось в Иудее двумя десятками раньше.

— Не слышал об этом. И что же там произошло?

— Гибель мира. Но не будем сейчас об этом. Так вы сравниваете себя с этим Арминием, а Николая II выдвигаете на роль угнетателя?

— Именно. Чужой для своих. Он не понимает свой собственный народ, угнетая его. И то, что не получилось в революции 1905–1907 годов, заложило основы для дня сегодняшнего. Мы показали, что император слаб. Верю, что это понимают и те, кто окружают его. Скоро все будут против него. Если только война не закончится для него победой.

— Я все больше убеждаюсь, что не ошибся в своем выборе. Я возлагаю на вас, именно на вас, большие надежды. Я долго решался на это, но сегодня, как видите, я здесь с вами.

— Так что же вы хотели? Вы говорили о важных причинах, побудивших вас на эту сегодняшнею встречу со мной. Так что же это?

Иллюзион протянул, достав из своего внутреннего кармана, небольшую черную коробочку, и передал ее Ленину. Коробочка была плотно закрыта и скрывала содержимое своих недр. Владимир Ульянов, приняв этот дар, не торопился раскрывать ее. Сама коробочка не представляла особого интереса, а вот что скрывала внутри? Приоткрыв ее немного, Владимир Ульянов посмотрел, что она таила. Это был небольшой серебристый предмет в форме какого-то насекомого.

— Сверчок. Возьмите его себе и носите с собой постоянно.

— Это предмет на подобие вашего?

— В определенном смысле да. Но у него несколько иные свойства, чем у моего хамелеона.

— И что же он дает?

— Позволяет достигнуть владельцу своей цели любой ценой. Помогает удачей, если можно так выразиться, но не всем. Но я верю, что вы справитесь и со временем разберетесь в нем. Сверчок приведет вас к тому, чего вы так стремитесь достичь. Это и в моих интересах. Судьба России волнует меня не меньше вашего, а Николай II не тот человек, который сможет совладать с кризисом.

— Почему же вы не оставите сверчка себе? Если наши конечные цели совпадают, то вы и без меня сможете достичь их. Так почему же я?

— Мне хватает и хамелеона. Использовать два предмета мне сейчас не под силу. Особенно таких мощных. Так что теперь он ваш. Еще недавно у меня был еще один подобный предмет — кот. Я отдал его Николаю II.

— Но зачем?

— Когда в 1909 году я заменил настоящего Распутина, я намеревался войти в ближнее окружение императора. Узнать его, и людей, которые его окружали. Я видел, какой он, Николай II. Слаб и беспомощен. Я не мог полагаться на такого человека в грядущем. И все что я делал, так это пытался заронить сомнения в своих силах удержать такую огромную империю. И предмет, который я ему передал, кот, лишь усиливал эти сомнения. Предмет показывал ему то будущее, которое будет если он останется у власти. Страдания и боль. Я знал, что Николай II не сможет полноценно использовать предмет, и кот показывал ему различные альтернативные варианты развития событий. Я добивался, чтобы он самостоятельно пришел к выводу о добровольном отречении от престола. Но в пользу кого? Я не видел человека способного взять на себя такую ответственность. Человека способного вывести российскую империю на новый уровень. Никто из тех кто окружал Николая II не подходил на эту роль. Единственным выходом оставалось создание некоего подобия конституционной монархии. Править должен Совет или Дума. Но война смешала все карты. Сейчас группа людей с различными взглядами и мнениями не лучший выход. Нужен лидер.

— И вы пришли ко мне?

— Как видите. Вы станете новым Арминием, избавившим от угнетения свой народ, и даруете им свободу. Но в отличие от него вы добьетесь большего, чем просто революция и восстание, а создадите новую империю. И не закончите свою жизнь на плахе как он — обычным предателем и изменником. Нас ждет новый мир.

В последнее время все складывалось просто ужасно. Особенно эти лживые газетенки, строчившие свою гадость. Читать-то такое было просто невозможно. При Николае I такое никто бы не посмел напечатать о царской семье, правительстве и армии. А что творится сейчас? Свобода слова и никакой цензуры. И каждый может говорить то, что думает. И ладно бы они здраво оценивали ситуацию и просто критиковали. Но ведь пишут-то одну клевету и паскали ужасные. Нас же самих обвиняют в измене. Да как можно только додуматься до такого. Чтобы сам император Российской империи и императрица шпионили в пользу Берлина. Ну надо же было придумать такое. Что уж говорить о всех этих слухах о Распутине. Не зря я его отдалил от дворца. Сам ведь Распутин никогда не лез в первые ряды политической арены. Это все чертовы стервятники, предвестники революции, стремились сделать из него народное пугало, чтобы дискредитировать меня.

Крестьяне недовольны, рабочие недовольны. Еще и депутаты постоянно жалуются. Мы ничего не делаем, а только спим и видим, как бы еще ущемить права простых граждан. У нас нет образования. У нас нет доступной медицины. И наука наша плетется где-то в конце всех развитых стран Европы. Люди умирают от болезней и голода — виновато правительство и император. Люди бастуют, а владельцы мануфактур недовольны этим — опять виноват император. Грабят на улице, не опасаясь ничего — виноват я. Модернизацию армии не успели закончить и снабдить всем необходимым — снова я. Любое несчастье, будь хоть засуха, и виноват всегда я. Они во всем винили меня. Я должен был сделать то-то, а потом это. А послушать их, так мы сидим у себя во дворце и в игрушки играем.

Чего им все время не хватает? После событий 1905–1907 годов они пользовались практически всеми политическими свободами. Цензура была упразднена. Правда я уже жалею об этом. Вздернуть бы всех, но жалею. Жалею их, несмотря на все. Это ж словно дети. Многого не понимают. По сути-то народ у нас глупый, но доверчивый больно. Они ведутся на то, что пишут. Некоторые люди только и гадят, совращая простой народ. Столько грязи вылили, а сделать-то мы ничего и не можем. Свободомыслие, однако, у нас теперь. А народ верит свято всему, что пишут и говорят. Вот и волнения эти с недовольствами. Ими пользуются, а они стараются. А кто воду мутит? Куда не глянешь — все в оппозиции. Какая партия или политические силы поддерживают царя своего? Ни одной что-то не видать. Им бы только нагадить нам. Не надо было тогда нам идти им на уступки, не показывать слабость престола. А теперь уже поздно. А еще эта война грянула так некстати.

День сегодня выдавался неплохим, кабы не все эти мелкие проблемы, которые грозили превратиться в нечто большее. Пока армия с нами, можно было не волноваться за восстания и беспорядки. Жестоко конечно, но люди должны видеть силу. Сегодня я направлялся в Ставку, чтобы принять командование. Если наши генералы не справляются, то кто, как не император, должен возглавить армию и привести ее к единственному исходу — безоговорочной победе. Лично проконтролировать все от начала до конца. Армия ни в чем не должна нуждаться. Солдаты наша сила, а не офицеры, которые только и баламутят против меня. Никому нельзя доверять. Не осталось верных соратников и друзей у престола. Не осталось тех, на кого можно было опереться, выстраивая империю. Приходиться полагаться только на себя и на свои силы.

И что, поддержали меня в своем начинании окружающие люди? Нет. Снова недоверие. И снова одни обвинения. Среди министров в правительстве и «народных избранников» в Думе настало непонятное паническое возмущение по поводу моего решения принять на себя Верховное командование войсками. Мое решение бесповоротно, несмотря на все их обвинения и слова: «Находясь в таких условиях, мы теряем веру и возможность с сознанием служить Вам и Родине». Что это, как не подстрекательство и неподчинение? Высочайшее повеление должно быть законом для всех. Когда на фронте катастрофа, я считаю взятие командования на себя единственным вариантом.

Как глупо все началось в прошлом году. Какие-то мальчишки возомнили себя освободителями народа, решив убить наследника Австро-Венгрии, эрцгерцога Франца Фердинанда. Почему именно он, я до сих пор не могу понять. Он всегда поддерживал славян, хоть и недолюбливал в целом нас, русских. Но никаких причин и обвинений не было для его убийства. Кто-то просто решил развязать войну и устроил это представление. А старик Франц Иосиф подыграл им, предъявив Сербии тот ультиматум, заранее зная, что они не смогут выполнить всех требований. Все разыгралось быстро. Все ведущие страны быстро мобилизовав свои силы, ринулись в бой. Пришлось и нам вступать. Союзнический договор обязывал. Как не вовремя все это завязалось.

Немцы крепко начали наступление, выбив англичан и французов, и заняв фактически полстраны за каких-то три месяца. К счастью, дальше они не прошли. Париж еще держится. Как оказалось, ни Франция, ни Англия не были готовы к такой войне. Если бы немцы не торопились так поскорее занять Париж, растягивая фронт, то еще неизвестно смогли бы союзники остановить наступление. Для завершения операции по обходу Парижа и окружения французской армии у немцев просто не хватило сил. Их войска, пройдя с боями сотни километров, вымотались, а коммуникации растянулись. Нечем было прикрывать фланги и возникающие бреши. Резервов не было, маневрировать приходилось одними и теми же частями, гоняя их туда-сюда.

Германское командование пошло на роковой для себя маневр: повернуло войска на восток, не доходя до Парижа, пытаясь взять его в окружение, и надеясь на пассивность французов. И тем самым подставило свой правый фланг и тыл под удар. Ну а французы использовали этот момент для наступления по неприкрытому флангу и тылу германской армии. В результате немцы были отброшены на сотню километров назад. Иначе война могла бы уже закончиться. Для Франции по крайней мере точно. Наступательный потенциал немцев на западном фронте был вскоре исчерпан, и мы получили длительную позиционную войну. Война становилась затяжной.

Если бы только на нашем фронте складывались дела лучше. А то и мы терпим одно поражение за другим от немцев. Действия на южной границы с Австрией вначале складывались неблагоприятно. Мы отступали, впрочем как и в Восточной Пруссии от немцев. Но вскоре начав масштабное наступление, смогли довольно быстро и успешно его развить, взяв Львов и Галич, переведя сражения на территорию Австро-Венгерской империи. А ближе к осени началось общее отступление уже австрийской армии. Правда оно больше походило на бегство. Мы взяли Восточную Галицию, огромную территорию с преобладающим в ней православным населением. И это воспринималось не как оккупация, а как возвращение части исторической Руси. Можно было сказать, что здесь мы преуспели, фактически повергнув Австро-Венгрию на ее территории.

Если бы и с немцами было все так просто. Столкновения с ними заканчивались почти всегда в пользу германской армии. Так вскоре и была потеряна нами значительная часть Царства Польского. Фактически мы отступали, но так как территория была обширна, и не сказать бы что легкопроходимая, то дальнейшее продвижение немцев было остановлено. Плюс сказалась на них, то поражение от французов под Парижем. Германская армия нуждалась в резервах и подкреплении. Впрочем, и мы не могли воспользоваться этой заминкой немцев. Наше снабжение оставляло желать лучшего, показывая полную неподготовленность армии. И виноват, как всегда, оказался я.

А ведь перед войной все только и говорили о подъеме производства. Были и запасы продовольствия, и вооружения, боеприпасы. Вот только оказалось этого недостаточно. Германия оказалось более приспособленной, мгновенно подогнав свою экономику под нужды военной машины. А мы были как всегда неповоротливы. Нам не хватало всего. А особенно слаженности и умелого командования. Конечно, поражения в Восточной Пруссии и Польше были довольно болезненны и сопровождались большими потерями, да и морально командный дух был подавлен, но все же нам удалось нанести крупное поражение Австро-Венгрии и захватить значительные территории. Но я слышал только жалобы о нашей неспособности вести войну.

Все эти газетенки и «депутаты» только и верещали о скором провале и сдаче всех западных территорий. По их словам мы практически были раздавлены и разнесены в пух и прах. А ведь эти газеты были единственным источником информации для простых людей. Не знаю к счастью или нет, но большинство людей в нашей стране еще оставались неграмотными мужиками и бабами. Правда это приводило лишь к тому, что они верили всему на слово. А кто знает, что и кто им говорил.

Благом было для нас, что Японцы вступили в войну против Германии. Тем самым развязав нам руки на Востоке. Угрозы оттуда можно было не опасаться. Война на два фронта вымотала бы нас окончательно. Для тех кто знал и понимал, что война для нас к концу года складывалась вполне удачно, несмотря на все потери. В целом бои велись в отдаленных западных губерниях, не затрагивая напрямую центральных и важных для снабжения территорий. Ни о каком сокрушительном поражении речи не шло.

Правда ситуация началась ухудшаться с весны этого года. Тогда-то кризис и начался. К середине весны ситуация на фронте в Галиции, которую мы захватили, изменилась. Германцы расширили зону своих операций, перебросив на северную и центральную часть фронта в Австро-Венгрии свои войска. По сути мы уступали им чуть ли не два раза в своих силах на том участке. К тому же были полностью лишены тяжелой артиллерии, которая была жизненно необходима, как показала эта война. Нарастающая нехватка вооружения, снарядов и боеприпасов, и полное преобладание германцев, привело к тому, что наш фронт был прорван. Немцы ринулись в образовавшуюся брешь, подавляя по всему фронту своим преимуществом. Начался отход и сдача позиций. Весь фронт южнее Варшавы передвинулся на восток. Пришлось отдавать взятые в Австро-Венгрии территории и отходить полностью из Польшу на свою территорию. Нам удалось закрыть и выровнять фронт лишь ценой значительного отступления на свою территорию.

Газетенки тут же назвали причины наших неудач, помимо меня разумеется, — так называемый «снарядный голод». Как они заявили в один голос — успеху германского наступления способствовало то обстоятельство, что к лету кризис нашего военного снабжения достиг максимума. Отступление из Польши породило еще и топливный кризис. Ведь именно Царство Польское давало нам около четверти добычи каменного угля.

Но мы, невзирая на большие потери в территории и живой силе, полностью сохранили способность продолжать войну. Я докажу им, что сам смогу справиться с любым кризисом и выиграть эту войну. Я приму на себя все удары. Доверяй только себе. Рассчитывай только на себя.

Хотя если бы не война, я уже сдал бы позиции, уступив этим паразитам. Несмотря на все мои слова, сил терпеть все это уже не было. За что они так на меня? Они хотели власти, и я бы уступил им. Пусть попробуют на своей шкуре какого это. Они хотели Конституционной монархии, и я бы дал им ее. Хватить сражаться с ветром. Я давно бы уже отошел от власти, если бы не та огромная ответственность за страну, за народ, что лежала на мне. Я старался для них же. Делал все, а получал оскорбления и грязь. А уйти сейчас, в разгар войны, я просто не имел права. Я намеревался возглавить армию, показав силу. Вот только, что доказать и кому, я вознамерился? Успокоить самого себя. Показать себе, что я по праву занимаю престол самой огромной и могущественной империи современности. Показать на деле. Они все равно не поймут. Но я должен вернуть веру в самого себя. Что будет после войны, сказать не могу. Я находился на распутье. Все будет зависеть от итогов войны. Я возмущался недоверием к себе, и обещал скорейшей победы. Но перед самим собой был честен. Я не знал что делать, чтобы остановить все это, и успокоить волнения.

Все чаще поговаривают о новом наступлении. И снова нас отправляют на передовую. Война затягивалась. Никто из нас не думал, когда все это начиналось, что дело примет такой оборот. Нас готовили к войне, но то что я вижу здесь каждый день, это просто какое-то истребление. Сколько людей было искалечено прямо на моих глазах, я уже и не знаю. Сначала было страшно, смотря на все это. Но теперь мне уже безразлично абсолютно все. Все эти люди. Я приходил в ужас от того, кем становился здесь. Когда я впервые попал на фронт, то боялся убивать. Сейчас же мне было совершенно наплевать на это. Я солдат, настоящая машина для убийства. У нас есть враги, и мы должны истребить их. Всех до единого. Как быстро мы теряем человечность на войне. Зависит ли это от самого человека? Или это предмет влиял на меня? Да, все началось с этого предмета. Кабан позволял мне выжить в этой бойне, но лишал меня всего человеческого, превращая в ненасытного зверя, предназначение которого беспощадно убивать.

По пути на передовую мы проезжаем мимо разбитой снарядами школы. Вдоль ее фасада высокой двойной стеной сложены новенькие светлые неполированные гробы. Они еще пахнут смолой, сосновым деревом и лесом. Их здесь по крайней мере сотня. Сколько искалеченных жизней. Сколько семей потерявших своих сыновей на этой войне. И ради чего?

Вся линия фронта находится в скрытом движении. Ночью мы пытаемся выяснить обстановку. У нас сравнительно тихо, поэтому мы слышим, как за линией обороны противника всю ночь катятся железнодорожные составы, безостановочно, до самого рассвета. Французы не отходят, а, наоборот, подвозят войска, — войска, боеприпасы, орудия. Английская артиллерия получила подкрепления, это мы слышим сразу же. Кроме того, сюда перебросили изрядное количество этих французских игрушек, что стреляют снарядами с ударными взрывателями. Настроение у всех подавленное. Никто не желал здесь умирать. Фронт — это клетка, и тому, кто в нее попал, приходится, напрягая нервы, ждать, что с ним будет дальше. Мы сидим за решеткой, прутья которой — траектории снарядов. Мы живем в напряженном ожидании неведомого. Мы отданы во власть случая. Когда на меня летит снаряд, я могу пригнуться — и это все. Я не могу знать, куда он ударит, и никак не могу воздействовать на него.

Возможно именно эта зависимость от случая и делало нас такими равнодушными. Еще год назад я был совершенно нормальным обычным человеком, стремящимся к чему-то. Узнавать, исследовать что-то новое. Достичь чего-то в жизни. Теперь же я хотел только выжить. Думаю, мы все только об этом и думали. Меня могут убить — это дело случая. Но то, что я остаюсь в живых, это опять-таки дело случая. Я могу погибнуть в надежно укрепленном блиндаже, раздавленный его стенами, и могу остаться невредимым, пролежав десять часов в чистом поле под шквальным огнем. Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев. И каждый солдат верит в случай и полагается на него. Но в последнее время я верил только в одно — в свой таинственный серебристый предмет в форме кабана. Мой талисман, доставшийся мне случайно, и неоднократно спасавший мне жизнь. Поначалу я может и списывал это на волю случая и везения. Но то, во что я превращался, в моменты опасности, невозможно было списать на какой-то случай.

В последние дни все чаще говорили о новом наступлении на французов. Пора бы уже прорвать их линию обороны. Вот только за время передышки, связанной с пополнением припасов и резервов, лягушатники так укрепились, что их и не выкурить с наскока. Недавно нам выдавали сыр. С одной стороны это хорошо, потому что сыр — вкусная штука, но с другой стороны это плохо, так как это было признаком того, что нам предстоит попасть в переплет. После того как нам выдали еще и водку, у нас стало еще больше оснований ждать беды. Выпить-то мы ее выпили, но все-таки при этом нам было не по себе.

Нам пополняют запасы патронов и ручных гранат. Штыки мы осматриваем сами. Впрочем, штык во многом утратил свое значение. Теперь пошла новая мода ходить в атаку: некоторые берут с собой только ручные гранаты и лопату. Отточенная лопата — более легкое и универсальное оружие, ею можно не только тыкать снизу, под подбородок, ею прежде всего можно рубить наотмашь. Когда колешь штыком, он часто застревает; чтобы его вытащить, нужно с силой упереться ногой в живот противника, а тем временем тебя самого свободно могут угостить штыком.

И вот наступил тот самый день, когда нас отправили в бой. Точнее было бы сказать ночь. Наши любят проводить атаки ночью. Эффект неожиданности и ужаса. Но вот уже начинает светать, а у нас все по-прежнему спокойно. Когда же будет дана команда для наступления? Надо мной взлетают и опускаются осветительные ракеты и световые парашюты. Все во мне настороже, все напряжено, сердце колотится. Мои глаза то и дело задерживаются на светящемся циферблате часов: стрелка словно топчется на одном месте. Сон смежает мне веки, я шевелю пальцами в сапогах, чтобы не уснуть.

И вот началось. Среди ночи мы просыпаемся. Земля гудит. Над нами тяжелая завеса огня. По звуку можно различить снаряды всех калибров. При свете мгновенных вспышек мы смотрим друг на друга. Лица у всех побледнели, губы сжаты. В убежище медленно просачивается неприятно серый свет, и вспышки падающих снарядов становятся бледнее. Наступило утро. Теперь к огню артиллерии прибавились разрывы мин. Нет ничего ужаснее, чем этот неистовой силы смерч. Там, где он пронесся, остается братская могила.

Огонь не утихает. Местность позади нас тоже под обстрелом. Куда ни взглянешь, повсюду взлетают фонтаны грязи и металла. Атака не начинается, но снаряды все еще рвутся. Мы постепенно глохнем. Теперь уже почти все молчат. Все равно никто не может понять друг друга. Пора начинать. Я знал, что стоит мне только сжать свой предмет, и все изменится. Исчезнет страх. И проснется ярость, заражая всех неистовой жаждой убивать. Всех кто был со мной. И мы ринемся несмотря ни на что на врага. Но я боялся предмета. Я боялся того что он делал со мной. И с другими. Надо было остановиться. Я оставлю его на крайний случай. Использую только тогда, когда от этого будет зависеть моя жизнь.

Неистовый вой и ослепительная вспышка. Один из новобранцев, прибывших совсем недавно, похоже сошел с ума. Он пригибает голову, как козел, и бьется лбом о стену нашего окопа. Если выживем и после сегодняшней бойни, надо будет попытаться отправить его в тыл. Совсем еще зеленый юнец, только из школы. Мы тоже были такими молодыми и неопытными. Но выжили. Я знал, благодаря чему сам дожил до этого дня. Но помочь другим…

Внезапно ближние разрывы разом смолкают. Огонь все еще продолжается, но теперь он перенесен назад, наша позиция вышла из-под обстрела. Мы хватаем гранаты и выскакиваем наружу. Ураганный огонь прекратился, но зато по местности позади нас ведется интенсивный заградительный огонь. Сейчас будет атака. Никто не поверил бы, что в этой изрытой воронками пустыне еще могут быть люди, но сейчас из окопов повсюду выглядывают стальные каски, а в пятидесяти метрах от нас уже установлен пулемет, который тотчас же начинает строчить. Война.

Проволочные заграждения разнесены в клочья. Но все же они еще могут на некоторое время задержать людей. Наша артиллерия дает огоньку. Стучат пулеметы, потрескивают ружейные выстрелы. Мы ринулись в атаку. На бегу солдаты почти ничего не могут сделать, сначала надо подойти к врагам метров на тридцать. Вот мы и достигли окопов французов и их редутов. Я различаю перекошенные лица, плоские каски. Под одной из касок — темная острая бородка и два глаза, пристально глядящих прямо на меня. Я поднимаю руку с гранатой, но не могу метнуть ее в эти странные глаза. Предмет лишает всяких сомнений, заставляя беспощадно убивать. Но я не мог сделать этого один, без своего талисмана. На мгновение вся панорама боя кружится в каком-то шальном танце вокруг меня и этих двух глаз, которые кажутся мне единственной неподвижной точкой. Затем голова в каске зашевелилась, показалась рука — она делает какое-то движение, и моя граната летит туда, прямо в эти глаза. Выжить — кто бы не был передо мной, я не остановлюсь. Мы не сражаемся, мы спасаем себя от уничтожения. Мы швыряем наши гранаты в людей — какое нам сейчас дело до того, люди или не люди эти существа с человеческими руками и в касках? В их облике за нами гонится сама смерть.

Они были повсюду. И я испытывал страх встречи с ними со всеми. Я видел как мои товарищи гибли под огнем противника. Но атака продолжалась, ведь несмотря ни на что, наша задача прорвать их оборону. И неважно сколько людей погибнет здесь. Ты побеждаешь или умираешь. И я решился. Еще раз, всего-навсего один раз, использовать кабана.

Теперь я был зверем и не боялся взглянуть в лицо своего врага, в лицо самой смерти. Мной овладела бешеная ярость. Я уже не бессильная жертва, ожидающая своей судьбы. Теперь я могу разрушать и убивать, чтобы спастись. Чтобы спастись и отомстить за себя. Я знал, что и другие тоже впадали в ярость, идя за мной. Я вел их в этот бой, и мы были беспощадными животными, жаждущими крови врагов своих. Берсерки. Вот кем мы становились, когда я надевал на шею кабана. Мы были неконтролируемыми берсерками, несущими смерть.

Мы укрываемся за каждым выступом, швыряем под ноги врагов гранаты, и снова молниеносно делаем перебежку. Грохот рвущихся гранат с силой отдается в наших руках, в наших ногах. Мы бежим, подхваченные этой неудержимо увлекающей нас волной, которая делает нас жестокими, превращает нас в убийц, я сказал бы — в дьяволов, и, вселяя в нас ярость и жажду жизни, удесятеряет наши силы — волной, которая помогает нам отыскать путь к спасению и победить смерть. Если бы среди сидящих в окопах был мой отец, я не колеблясь метнул бы гранату и в него!

Потери французов становятся все более чувствительными. Они не ожидали встретить столь упорное наступление. Наша артиллерия открывает мощный огонь и не дает нам сделать бросок. Рядом со мной одному оторвало голову. Он пробегает еще несколько шагов, а кровь из его шеи хлещет фонтаном. Огонь, перекатывается на сто метров дальше, и мы снова рвемся вперед, и французам приходится поспешно отходить. Но что-то увлекает нас дальше, и мы идем вперед, помимо нашей воли и все-таки с неукротимой яростью и бешеной злобой в сердце — идем убивать, ибо перед нами те, в ком мы сейчас видим наших злейших врагов. Их винтовки и гранаты направлены на нас, и если мы не уничтожим их, они уничтожат нас!

Мы утратили всякое чувство близости друг к другу, и когда наш затравленный взгляд останавливается на ком-нибудь из товарищей, мы с трудом узнаем его. Мы были бесчувственными зверьми, вышедшими на охоту. А наша добыча была так беззащитна, словно сама хотела, чтобы мы достигли ее. Французы продолжали отступать, а мы стремительно их настигали. Один молодой лягушатник отстал. И мы настигли его. Он поднял руки, в одной из которых держал револьвер. Непонятно, что он хотел сделать — стрелять или сдаваться. Нам все равно — ударом лопаты ему рассекают лицо. Увидев это, другой француз пытается уйти от погони, но в его спину с хрустом вонзается штык. Он бежит дальше, а штык, покачиваясь, торчит из его спины. Третий бросает свою винтовку и присаживается на корточки, закрывая глаза руками.

Продолжая преследование, мы неожиданно натыкаемся на следующую линию вражеских позиции. За время зимней передышки, оборонительные редуты французов были увеличены, и составляли несколько линий, простирающихся на десятки километров вглубь фронта. Мы так плотно насели на отходящих французов, движимые жаждой убивать, что нам удается прибежать почти одновременно с ними. Потерь у нас немного. Какой-то пулемет подал было голос, но граната заставляет его замолчать.

Повсюду щелкают перерезающие проволоку кусачки. Еще один бросок, и шипящие осколки прокладывают нам путь в следующую, скрытую за поворотом траншею. Мы спотыкаемся о скользкие куски мяса, я падаю на чей-то вспоротый живот. Я видел людей, которые еще живы, хотя у них нет головы. Я видел солдат, которые бегут, хотя у них срезаны обе ступни. Один француз полз на руках, волоча за собой перебитые ноги. Я видел людей без губ, без нижней челюсти, без лица. Жизнь для них была кончена. И меня они не волновали. Только ярость.

Ярость берсерка все больше заполняла меня, и я уже не мог как следует контролировать свои действия, выполняя все на автомате. Это меня и пугало — потеря контроля. Когда я впервые использовал предмет, то практически сразу утратил над собой контроль. Но со временем я научился более менее продолжительное время контролировать ярость. Ненадолго, но все же. Поэтому я нахожу ближайшее укрытие, и снимаю предмет с шеи, пряча в карман. Какое облегчение.

Начавшееся утром наше наступление продолжалось весь день. И только ближе к ночи фронт стабилизировался и выровнялся. Французы отходили, а мы занимали их позиции. Я старался больше не лезть вперед, предоставляя это другим. Основное сопротивление было сломлено. Атака, контратака, удар, контрудар. И на сегодня все. Завтра возможно бой и продолжится.

Основные наши потери за счет новобранцев. За неделю до сегодняшнего наступления нам присылали пополнение. Это один из свежих полков, почти сплошь молодежь последних наборов. До отправки на фронт они не прошли почти никакой подготовки, им успели только преподать немного теории. Они, правда, знают, что такое ручная граната, но очень смутно представляют себе, как надо укрываться, а главное, не умеют присматриваться к местности. И сегодня почти все они полегли.

Хотя подкрепление нам совершенно необходимо, от новобранцев толку мало. Наоборот, с их приходом у нас скорее даже прибавилось работы. Попав в эту зону боев, они чувствуют себя беспомощными и гибнут как мухи. В современной позиционной войне, бой требует знаний и опыта, солдат должен разбираться в местности. Разумеется, наше молодое пополнение почти ничего не знает обо всех этих вещах. Оно тает на глазах. Новобранцы даже шрапнель от гранаты толком отличить не умеют, огонь косит их как траву. Они толпятся как бараны, вместо того, чтобы разбегаться в разные стороны, и даже после того как их ранило. На одного убитого бывалого солдата приходится пять — десять погибших новобранцев. Но мне было их не жаль. Никого из них. Кабан отнимал все больше и больше от меня человеческого, превращая в зверя без души, сожалений и колебаний.

Я возвращался в расположение своей роты, когда один из моих братьев по оружию, еще с той самой первой для меня битвы, окликнул меня и подозвал к себе.

— Курт, уже слышал новости?

— Да я же только вернулся с передовой. Откуда ж мне знать твои новости.

— Все отлеживался поди в каком-нибудь укрытии, пока шли бои, а Курт?

— Ладно уже, говори, что там у тебя? Чего ты такой радостный?

— Переводят всю нашу часть в Россию, на подкрепление тамошним. Говорят, дожать хотят русских, чтобы сосредоточится только на одном фронте, — Он аж светился от радости, а к нам в это время подходили и остальные. — А здесь после сегодняшнего рывка опять затишье будет. Да и сил столько не требуется пока что. Все равно не хватает, чтобы окончательно сломить французов и англичан. А так, скрутим русских и перебросим всех сюда.

— Что обсуждаем, парни? — Громогласый здоровяк Фридрих, как всегда сразу в лоб. — Про Россию небось, а?

— Да все наши только об этом и говорят, — Вставил свою реплику и наш местный еврей Мартин. — Сгоняем туда и обратно. Говорят русские все отступают, а догнать их не могут. Территория огромная, да еще и лес сплошной, да болота. Ни дорог, ни прочих коммуникаций.

— Я уж думал, что русских давно разбили, а тут такая новость, — Фридрих продолжал гудеть чуть ли не в ухо. — Ну ничего, мы их быстро загоним в Сибирь, где им и место.

— Говорят, наша часть очень хорошо себя зарекомендовало себя, здесь. Потому и решили отправить нас, как самых опытных, — Снова заговорил мой друг, Штефан, обращаясь больше ко мне, чем к Фридриху и Мартину. — А ты что думаешь, Курт? Ты ведь ничего еще не сказал по этому поводу. Переварить все никак не можешь?

— Даже и не знаю что сказать-то. Я особо ничего не знаю о России. Знаю только что этим летом мы заставили их серьезно отступать вглубь страны. И еще у русских нехватка боеприпасов, и проблема со снабжением.

— Да этого и достаточно. Дадим им как следует прикурить, — Фридрих встал чуть ли не вплотную ко мне. — Все лучше чем здесь прозябать в ожидании. Оно действует мне на нервы.

— Думаю, ты единственный кому не нравится затишье между боями, — Штефан был прав. — Все только и думают чтобы оно не кончалось, а тебе действует на нервы.

— У нас война вообще-то, если вы не в курсе, парни.

— Думаю это не повод стремиться умирать.

— Да я разве говорит о том, что надо нарываться на смерть?

— Ладно, парни, вы продолжайте, а я пойду, — Что-либо сказать по поводу нашего нового назначения я пока не мог. — Мне надо передохнуть. Потом увидимся.

— Смотри как бы мы без тебя не уехали, пока отдыхаешь.

Предмет не действовал видимо на них так, как на меня. Не опустошал изнутри. Мы бились с ними вместе уже давно, и не раз шли на окопы бок о бок. И я применял своего кабана. Он ведь действовал своей силой не только на меня, но и на всех окружающих, заражая яростью и стремлением убивать. Но когда я снимал с себя предмет, они возвращались в норму, и считали что это всего лишь инстинкт выживания. Они просто безжалостно убивали, а потом снова становились людьми. В отличии от меня. Зверь начинал пробуждаться во мне по мельчайшему поводу. Даже когда я всего лишь злился. Поэтому-то я и перестал носить его постоянно, используя все реже. Все же он не раз спасал мне жизнь, и как знать, может именно благодаря ему многие люди еще живы. Правда многие благодаря ему уже мертвы. В том числе и от моей руки.

Я не знал, бы ли сверчок виновен в пассивных пораженческих действиях России, или же это я сам привел к этому. А я старался не напрягать наши силы в этой войне. Все мои приготовления практически подходили к концу. Многие люди, как из высшего военного командования, так и из так называемой аристократии, скрыто поддерживали переворот. Что уж говорить о народных депутатах и рабочих. Но главное, конечно же, армия. Без нее нам не удастся провернуть все быстро и безболезненно, как я надеялся. Мне удалось убедить людей, от которых многое зависело в нашем плане, что Николай II не тот человек, что необходим в такой час России. Во многом он и сам помог мне в этом. И конечно же Распутин.

К сожалению, мои иллюзии в отличии от тех же иллюзорных масок, работают только в непосредственной близости от меня. По крайней мере не больше чем 200 км от меня. Это мой предел. Я не мог создать иллюзию того же Распутина, и отправить ее гулять по городу, пока сам выезжал из страны. Иллюзорную маску можно было наложить на любые небольшие предметы, и отправить жить своей жизнью. Никто бы узнал, что скрывается под маской, как далеко бы я не был. Но увы, маска в данном случае являлась лишь маскировкой, а мне нужна была полноценная иллюзия. Ну а так как я в последнее время часто покидал столицу, то мне нужен был кто-нибудь на подмену. «Распутин» не мог просто напросто исчезнуть, а затем появиться через месяц. И раз меня не было, а значит и иллюзии, а маска не могла заменить живого человека, то у меня не оставалось другого выбора, как выпустить настоящего Распутина.

Свобода его опьяняла и вел он себя соответствующе. И несмотря на все его выходки в последние месяцы, царская семья покрывала его, тем самым принимая удар на себя. Так что выпустить его на свет людской оказалось очень неплохой возможностью еще больше подставить под сомнение способности к управлению нашего императора, Николая II. И чем дальше, тем больше я находил соратников в поддержке моих идей. Мы хотели провернуть все аккуратно, тем более что на весну следующего года наверняка готовился масштабный удар всех союзников по всем фронтам на Германию, которая сдала в последнее время позиции. Он должен был стать концом войны, и заодно и нашим надеждам на смену в правительстве. Если бы Николай II, который в прошлом году возглавил Верховное командование армией и войсками, сам лично привел бы страну к победе, то и повести людей против него было бы уже сложнее. Поэтому все надо было решить до весеннего наступления. Заменив Николая II, мы поведем страну к победе сами, уже без него, тем самым облагородив наше преступление против царской семьи и монархии.

На данный момент, мы контролировали поставки продовольствия и транспортные пути. И соответственно могли в любой момент вызвать его нехватку и недовольствие людей этим, обвинив царя. Мы всегда винили Николая II во всех бедах и смертных грехах, которые обрушились на Россию. А еще Распутин, который раньше все причислял меня к дьявольским силам, тем таковым считал и называл теперь себя сам. А кто защищал этого маленького бесенка? Конечно Николай II. В чем только не обвиняли царскую семью в последнее время. Особенно наши газеты. И в шпионаже, и в распутстве. Николай II крутился, старался хоть что-то изменить, но впустую. За нами была огромная сила, в моем лице, как организатора всего этого. Я понимаю, что люди не поймут нас, узнав о том какими действиями мы добились благополучия в будущем, но увы, такого цена. Сейчас, когда война была близка к завершению, Россия была полна сил. Кто сможет объединить Европу, находящуюся в разрухе? Благодаря мне, мы практически не напрягаясь в этой войне, сдержали основную угрозу, и не допустили немцев вглубь страны, накопив за это время огромнейшие силы резерва. Их надо будет куда-нибудь направить. И это будет Европа. Мы объединим все страны на континенте, создав мощнейшую империю. Не сразу, но потенциал есть. Именно здесь, в России, в следующем году начнется объединение человечества.

Сегодня я должен был встречаться с великим князем Дмитрием Павловичем, обладающим близкими родственными связями с царской семьей. И соответственно он мог бы стать реальным претендентом на престол в случае нашего успеха. Но я все же надеялся, что у руля окажется Ленин, и сверчок ему в этом поможет. Хотя пока что он выжидал. Нам нужен был лидер, настоящий вождь народа. И Ленин подходил идеально. Тем не менее заручиться поддержкой таких людей как великий князь Дмитрий Павлович, было необходимо. Им нужно лишь пообещать нечто ценное для них в будущем, когда все завершится. Встреча будет происходить во дворце Феликса Юсупова. Я пока с ними не разговаривал о перевороте, но возможно сегодня мы сможем это обсудить. Я давно к ним присматривался, но разгадать так и не сумел.

Я ждал, когда же Феликс приедет за мной, чтобы отвести на это собрание. С того покушения на меня в Покровском, за мной постоянно следили, и мне приходилось постоянно использовать различные иллюзии, чтобы скрываться, и прятать своих посетителей под масками. Но следили они за мной и моим домом только до полуночи, хотя и говорили о круглосуточном слежении. Так что мне не было нужды караулить Юсупова, чтобы наложить на него маску и скрыть от шпиков. Поэтому и было обговорено, чтобы он заехал ко мне в первом часу ночи, когда слежка была снята. Я ждал его у себя в комнате. Точнее сказать ждал мой «Распутин», а я как обычно был в тени, невидимый никем.

И вот час настал. К запертым воротам дома подъехал автомобиль. Феликс, как и было оговорено, зашел с черного входа. Пора. Немного, но все же было заметно, что он нервничает и волнуется. Что это с ним? Мы не раз уже с ним встречались в последнее время. Так что я не понимал с чего вдруг ему нервничать. Либо же он что-то узнал о…

На месте будет видно. Мы вышли на темную лестничную клетку, и также через черный ход спустились к машине. В машине он был один. Как-то он был неразговорчив сегодня. Что-то действительно произошло. Мы направились в его дворец в полном молчании.

Город уже опустел в это время. Никаких посторонних звуков или шумов. Людей практически не было. Не знаю почему, но я вспомнил свой дом, свой родной город. Ночью наш город только оживал и наполнялся людьми. Свет, шум и веселье так рознились с этой пустынно-мертвенной тишиной. На окраине нашего города, среди лугов, над ручьем возвышался ряд старых тополей. Они были видны издалека, и хотя стояли только в один ряд, их называли Тополевой аллеей. Они полюбились мне, когда я был еще ребенком, и меня почему-то влекло постоянно к ним. Я проводил возле них целые дни и слушал их тихий шелест. Я очень любил их, и у меня до сих пор сильнее бьется сердце, когда порой передо мной промелькнут видения тех дней. Тех потерянных навсегда дней. Эта тишина — причина того, чтобы образы прошлого пробуждают не столько желания, сколько печаль, безмерную, неуемную тоску. Оно было, но больше не вернется. Оно ушло, стало другим миром, с которым для нас все покончено. Удивительно, что все встающие передо мной картины прошлого обладают двумя свойствами. Они всегда дышат тишиной, это в них самое яркое, и даже когда в действительности дело обстояло не совсем так, от них все равно веет спокойствием. И это меня успокоило сегодня, несмотря на волнения и дрожь Феликса, которые раздражали меня сначала.

Видения прошлого сильны, и моя тоска по прошлому тоже сильна, но оно недостижимо, и я это знаю. И даже если бы я смог вернуться в те места, где прошла моя жизнь, я, наверно, не знал бы, что мне там делать. Те тайные силы, которые чуть заметными токами текли от них к нам, уже нельзя воскресить. Все изменилось, а я не спас свой мир. Я не был больше связан с теми местами, как я был связан с ними раньше. Ведь меня влекло к ним не потому, что я сознавал красоту этих пейзажей и разлитое в них особое настроение — нет, я просто чувствовал, что я одно целое со всеми вещами и событиями, составляющими фон нашего бытия. А теперь все это утеряно.

Ну вот мы и прибыли во дворец Феликса. Здесь также было тихо, хотя где-то из дома доносились звуки музыки.

— Что это у вас, дорогой Феликс, кутеж намечается?

— Нет, просто у жены гости и они скоро уже уедут. А мы пока пойдем в столовую выпьем чаю. Скоро и остальные здесь соберутся.

Ложь. Я знал что он говорил ложь. Что-то намечалось сегодня. И меня хотели втянуть в это. И мы направились в столовую через, опять же, черный вход. Ведь в гостиной «гости». Этой прелестной «столовой» оказался подвал. Само помещение было разделено на две части: ближе к камину и была та самая миниатюрная столовая, а задняя часть представляла собой будуар со шкурой белого медведя и диваном. На камине распятие из слоновой кости — еще одно напоминание о том, что произошло почти две тысячи лет назад. Также в столовой находился столик с бутылками: херес, портвейн, мадера и прочее. Теперь все у кого я бывал, непременно предлагали мне выпить отнюдь ни чай. Распутин постоянно был пьян после того как я его выпустил. Но сегодня его здесь не было. И великого князя Дмитрия Павловича пока тоже не замечено. Хотя можно было пройти и обследовать дом, пока Феликс разговаривал бы с моим «Распутиным» и предлагал ему выпить.

Но затем все быстро переменилось. Феликс предложив моей иллюзии какие-то пирожные, и получив отказ, занервничал еще больше, а затем поднялся из подвала-столовой наверх, сославшись на то, что пошел проведать гостей. Я сюда не чай с пирожными приехал пить. Мне нужны были люди. А тут черт знает что творится. Какие- то шорохи и звуки происходили наверху. Он с кем-то переговаривал. Подняться по лестнице, рискуя столкнуться с ним? Все таки, скрывая свое присутствие, я не мог становиться полностью неосязаемым, а был таким же материальным как и все люди. А лестница такая узкая и небольшая, что если Феликс вернется неожиданно назад, он мог налететь на меня, поднимающегося наверх узнать, в чем там дело. Мне оставалось только ждать.

Я приказал «Распутину» открыть бутылку вина и налить бокал. По крайней мере пусть соответствует репутации настоящего Распутина и сделает вид что пьет. Феликс тут же вернулся, с тем же бледным лицом, если не больше. Он заговорил о каких-то наших общих знакомых, упомянув и Дмитрия Павловича, которого я ждал. Он скоро должен подъехать. А гости якобы уже расходятся. Он еще раз предложил мне эти чертовы пирожные. Сдались они ему. «Распутин» сказал что у него специальная диета, и он никогда не ест сладостей и мяса. Так оно собственно и было. Настоящий Распутин подсел в последнее время и питался рыбой в изобилии и выпивкой. Окончательно тронулся умом, однозначно. А нам приходилось соответствовать. Подав «Распутину» еще один бокал с вином и налив себе, Феликс сделал быстрый глоток, и снова вышел из столовой наверх, объяснив это тем, что Дмитрий Павлович наверняка уже приехал, да и остальные тоже, и надо бы их проводить сюда.

«Распутин», якобы выпив свой бокал, подошел все к тому же распятию, в то время как я подошел к лестнице, прислушиваясь. В этот раз наш Юсупов вернулся быстрее, и в руке у него был револьвер. Все встало на свои места. Они собирались убить Распутина. От того и это нервная дрожь и волнения. А пирожные и вино скорей всего было отравлено. То он и предлагал постоянно их.

Это было неожиданно и я не сразу сообразил что лучше предпринять. Ведь я и сам обдумывал как бы лучше уйти со сцены. И одним из вариантов было как раз подстроить смерть Распутина. А тут все само шло в руки. Вот только как провернуть все это. «Распутин» продолжал стоять у распятия, не оборачиваясь на Феликса, потому что я приказал ему оставаться так, пока не приму окончательное решение. Можно было избавиться от «Распутина» и подставить этих «надежных» людей, как я раньше думал. Вот только что делать с трупом и настоящим Распутиным? Идеальным вариантом было бы, если б они убив Распутина сожгли тело. Я бы подстроил для них такую иллюзию. А для всех остальных Распутин бы исчез. О настоящем я бы позаботился. Все чисто. Вот только как их привести к этому.

Феликс сказал «Распутину» что-то про то, что надо бы помолиться, и моя иллюзия обернулась на эти слова. Феликс выстрелил в него — началось. Юсупов убедившись, что попал и «Распутин» лежавший на полу был мертв, поднялся наверх, а я за ним. Наверху нас уже ждали. Здесь был и великий князь Дмитрий Павлович, которого я ждал, был и доктор Лазаверт, поручик Сухотин и народный депутат Государственной Думы Пуришкевич. Вот они мои убийцы. Видимо им надоели похождения Распутина, и то что царский дворец прикрывает его. Вот они и решили устранить угрозу.

Какой шанс был, для того чтобы вывести из игры нашего царственного юношу, Дмитрия Павловича. Надо бы подставить его, обвинив в убийстве. А убийце, хоть и мужика всего лишь, но все же убийце, труднее было бы претендовать на престол, когда Николай II отречется. Нужны были доказательства. Несколько людей знали, что «Распутин» отправился сегодня в Юсуповский дворец. Несколько надежных людей, которые подтвердят это. Но нужен будет труп на предъявления убийства. Чисто избавится не получается. Итак, я продумывал как привести городовых сюда. Нужен был серьезный повод для обыска. И я решил немного поиграть.

Вспомнив, что когда мы проезжали, здесь неподалеку я видел одного городового. Да и довольно таки часто в этом районе они патрулировали. Они должны увидеть труп Распутина у дворца Юсупова, в котором и находится сейчас вся эта компания. И я поднял иллюзию. «Распутин» начал немного шуметь внизу, в подвале. И наш Феликс Юсупов решил спуститься проверить, что же там происходит. Они все были уверены, что Распутин мертв, а следовательно опасаться нечего. Я оставался наверху со всеми. Правда великий князь Дмитрий Павлович вышел куда-то, скорей всего готовить автомобиль у ворот, чтобы вывезти труп. Я знал что мой «Распутин» уже встал с пола, когда Феликс туда спустился, и я незаметно выключил там свет. «Распутин» должен был вцепиться в Феликса и напугать его до смерти. Так оно и вышло. Какие-то звуки борьбы, а затем нечеловеческий вопль Юсупова и быстрые приближающиеся шаги снизу.

— Он жив! Он убегает! Убейте же его! Стреляйте!

Пока они суетились и приходили в себя, я направил иллюзию во двор к единственным не запертым воротам. Оставалось только ему добежать до них и закричать погромче. Пулевую рану я оставил для городового. Она могла сойти за смертельную, и все было бы кончено. Пуришкевич, взяв где-то еще один револьвер, кинулся догонять. Остальные за ним, ну и я не отставал, чтобы знать что происходит. Иллюзия была настроена на реальное реагирование от окружающей обстановки. То есть по идее она должна была валяться на полу в том подвале, если бы я не приказал подняться. И сейчас потеряй я из виду, как знать что могло произойти. Я должен видеть что происходит, чтобы знать какие приказы отдавать.

Пуришкевич начал стрелять по убегающему «Распутину», но к счастью не отличался меткостью. Я не поспевал. Иллюзия должна была добежать до ворот, а затем на улицу. Второй выстрел. Похоже было тоже мимо. Оставалось немного. Почти у самых ворот ведущих к спасению в «Распутина» кто-то выстрелил со стороны парадного входа. Я почувствовал, что эта пуля попала в цель. Не видя толком что там происходит, я не знал что приказать делать дальше. Бежать любым способом. Проблема заключалось только в том, что изначально иллюзия была настроена на реальное реагирование и воздействие от окружающей обстановки. Для самой иллюзии не было никаких проблем. Фактически они стреляли в пустоту. И хоть раненная, хоть убитая, она ушла бы. Но запрограммированная на реальные ответные действия человека, убитая иллюзия оставалось бы убитой, чтобы я не приказал. Я не мог так быстро заменить ответные действия. Четвертый выстрел пришелся в голову. Все кончено. Но надеюсь кто-то услышал эти выстрелы и вызовет городовых. Пока я здесь иллюзия останется лежать мертвой у ворот. Ну, или они перетащат ее куда-нибудь.

Надо было быстро что-то решать. Задумка с тем чтобы выбежать на улицу, где и обнаружат тело не сработала. Теперь они, позвав слуг и дворецкого перетаскивали тело обратно в дом. С таким усердием тащили… пустоту. Но тут к воротам стал подходить городовой, видимо все же услышавший эти четыре выстрела. Феликс помогавший тащить тело «Распутина» вместе с дворецким, бросили его недалеко от кустов, и подошли к воротам. Теперь, когда я был недалеко от места событий, я мог контролировать все. Поднять тело вновь я не мог, но создать новую любую иллюзию вполне. Вот только что-то останавливало меня.

Городовой здесь. Все можно было решать но … я медлил, думая как лучше обернуть в свою пользу случившееся сегодня. Свидетели у меня были. Многие подтвердят, что Распутин отправился сюда. Городовой мог бы позвать подмогу, или в одиночку попробовать задержать их всех, увидев или услышав тело «Распутина», которого я мог создать вновь ненадолго. Достаточно чтобы городовой услышал хрипат и просьбу о помощи. Вот только он был один. И что мешало этим убийцам убить еще одного. По-тихому на этот раз. Еще один. И минус один свидетель. А вот если тело обнаружат, завтра к примеру, городовой может стать свидетелем выстрелов. Лучше оставить все как есть. Проследить куда они вывезут труп. И дать знать об этом. А остальное сделают свидетели, в том числе и этот городовой. Пусть уходит.

— Ваше сиятельство, я слышал тут были выстрелы. Что здесь произошло?

— Ничего страшного. У нас была… небольшая вечеринка, — Юсупов пытался скрыть свое волнение, встав к тому так, чтобы городовой стоял спиной к тому месту, где лежало тело «Распутина». — Один из моих друзей немного переборщил с выпивкой и начал стрелять, убив мою лучшую собаку. И ничего более. Все уже успокоилось. Револьвер у него отобрали. А с собакой мы и сами разберемся. Теперь можешь идти.

— Слушаюсь.

После того как он ушел, тело втащили в дом, и оставили около подвала. Иллюзия реагировала просто замечательно — все эти кровоподтеки, раны и изуродованное выстрелом в голову лицо. Никаких сомнений.

Тело начали пеленовать, заворачивая в сукно, и туго перевязывая веревкой. Время подходило уже к утру. Надо было им торопиться. Хотя… могли бы их взять и с поличным, с трупом в руках так сказать. Отойти я не мог, поддерживая иллюзию, а на улицах теперь скорей всего вообще никого нет. Когда мы сюда ехали в первом часу, изредка может и попадались фигуры людей, но теперь было абсолютно пусто. И городовой ушел из этого района.

Феликс поднялся к себе окончательно измотанный и опустошенный. Ехать собирались четверо: великий князь Дмитрий Павлович, Пуришкевич, доктор Лазаверт и поручик Сухотин, и конечно же труп. А ведь и я с ними должен был отправиться. Тут-то меня и осенило. От трупа они могли избавиться, выкинув в какой-нибудь пруд, привязав гирю. Ну, о гире я допустим позабочусь, и ее на самом деле не будет. А вот иллюзия распутина пропадет — не мог же я караулить, когда всплывет труп. Я планировал покинуть страну после этого, вернувшись только весной. Необходимо было наложить иллюзорную маску, но на что? Мелкие предметы можно было создать фактически из пустоты, как те же деньги, но на более крупные предметы, как это тело наложить маску можно было имея под собой какое-то основание. К примеру, реальное тело. Я мог бы наложить маску «Распутина» на какое-нибудь мертвое тело, выдав его за «Распутина». Вот только они уже собирались выезжать, и где мне было искать еще одно тело?

Плюс в саму машину я не влезал. А это могло означать, что один пассажир был лишним. Великий князь и Пуришкевич, персоны видные. И потому убив одного из них и наложив на него маску «Распутина», я тем самым сильно подставлялся. А вот доктор или поручик, если назавтра пропадет, то не сильно это заметят. Все было решено.

И я улучшив момент, когда все не находились в непосредственной близости от завернутого тела, убрал его из поля зрения, создав новое. По сути «Распутин» исчез, а заодно и сукно в которое он был завернут, скрылось от их глаз. Скрыл я и доктора, создав его копию. Реального же доктора я удушил, свернув ему шею. Никто не увидел, никто не услышал — он был со мной, в тени. На тело наложил иллюзию того самого завернутого в сукно «Распутина». Теперь они были готовы выкинуть настоящее материальное тело под видом Распутина. И когда оно всплывет, не сдерживаемое, ни веревкой, ни гирей утяжеленной, все увидят именно Распутина, а не доктора. Маски будут держаться вечно, пока я не умру, или не лишусь предмета. А к тому времени тело будет уже в земле. Сам же я, подойдя к иллюзии доктора, наложил ее на себя. Таким образом, я мог ехать вместе со всеми — доктором Лазавертом.

Ехали еще во мгле. Освещение было скудное, а дороги скверные. Я решил, как все уладим, в первую очередь сделаем нормальные дороги. Для империи это жизненно необходимо. Наконец показался мост, с которого должны были сбросить тело «Распутина». Дмитрий Павлович, сидевший за шофера, начал замедлять ход, останавливаясь у перил. Я, поручик и Пуришкевич, раскачав труп с силой бросили его в прорубь. Они были уверены, что тело связано веревками и имело гирю, но…

Великий князь в этом не участвовал, а стоял у машины настороже. Мы вчетвером сев в машину, в полной тишине, поехали уже во дворец Дмитрия Павловича, где и распрощались. Каждый отправился своим путем, взяв извозчика.

Мне же надо было решить вопрос с настоящим Распутиным. Было бы не удобно если бы он объявился, после того как труп найдут. Он был в принципе неплохим человеком. Особенно когда мы встретились с ним семь лет назад. Это потом уже он выжил из ума. Но в России ему делать было нечего. Для всех он мертв. И я направился прямо к его дому. Держал я его одного, в отдельном скрытом доме, выпуская его, на время моего отсутствия в городе. Сам же «находился» вместе с его семьей, в его официальном доме на Гороховой, разумеется только в те дни что я бывал в городе под видом Распутина, а его самого отправлял всегда на временное проживание в этот дом. Лучше было держать Распутина от семьи подальше — меньше хлопот и вопросов. Два Распутина не могло быть — либо он, либо я.

И сейчас он был как всегда пьян, и совершенно не соображал кто я и что происходит. Я пытался ему объяснить, что теперь он официально мертв, и лучше бы покинуть ему город. В какую-нибудь глушь, или вообще из России — в Америку, к примеру. Но он не понимал. Нес полнейшую ересь. Все твердил о своем Дьяволе. Я не хотел убивать этого человека. Много людей пали случайными, но вынужденными жертвами. Он просто стал еще одним на пути. Еще одна жертва для будущего. И я оставил его в доме, отнеся в самый низ, в подвал. А затем поджег и подвал, и сам дом. Дом для всех был заброшен и никто здесь давно уже не жил. Никто не видел ни жильцов, ни случайных людей в этом доме. Мы выходили при помощи иллюзии. Так что никто не мог соотнести этот пожар и случайного человека найденного в доме, с Григорием Распутиным. Причем обгоревшим настолько, что опознать не представляется возможным. Спишут на бездомного или вора, забравшегося в дом. Настоящий Распутин умер здесь, в этом огне очищения, но об этом никто не узнает. Для всех людей он будет найден в прорубе, завтра или через день.

— Говорят вас убили. А вот сейчас смотрю на вас и гадаю, мертвец передо мной или это были всего лишь слухи?

— Распутин действительно вышел из игры. Свою роль он уже сыграл. И даже больше, сам того не осознавая. А вот вы пока что не очень.

— Так вы и меня собираетесь отправить на тот свет?

— Нет, конечно же. Я ведь вам уже говорил, товарищ Ленин, что я сделал на вас свою основную ставку. А вы пока что не очень-то оправдываете ожидания.

— Ну так ведь я связан, находясь здесь. В Россию я пока не могу вернуться по известным причинам.

— Сверчок. Я пока не особо вижу его действий. Вот в чем вопрос.

— Он очень помог мне. Вы знаете, что численность нашей партии составляла двадцать четыре тысячи человек. Теперь же благодаря сверчку у нас в десять раз больше. Двести сорок тысяч человек. Мы растем, наше влияние растет.

— Время идет. Через два месяца все решится. Так что вам лучше готовится к возвращению в Россию этой весной. Пора брать власть в свои руки.

— Вы уверены, что сможете заставить Николая II отречься уже в марте?

— Перед смертью Распутина, я уже подготовил небольшой сценарии развития. Теперь же начинается его реализация. Я не вижу причин, по которым все может сорваться. Забастовки, проблемы с едой начнутся уже в феврале. Затем бунт военных. Транспортные пути уже наши. Николай II сейчас постоянно разъезжает на своем поезде из ставки в Могилеве и обратно.

— Но его сопровождает поезд его личной военной охраны…

— Он будет задержан, а там мы перехватим и сам царский поезд, и возьмем его под свой контроль.

— Вы хотите заставить его отречься насильно?

— Мы предоставим ему выбор. Предложение, от которого он не сможет отказаться.

— Ну что ж, тогда я подготовлю свое триумфальное возвращение и…

— Стоит поторопиться. Организовывая все это, я много пообещал в верхушке правительства и офицерам. И именно к ним в первую очередь перейдет власть после отречения. Вам нужно успеть созвать своих людей и выдвинуть в кандидаты себя. Этакое двоевластие должно быть. Вы, в лице рабочих и крестьян, с одной стороны, и…

— И буржуазия с другой, не так ли?

— Временно. Вы должны будете перетянуть на себя все управление. Причем в кратчайшие сроки. Обвиняйте их во всем. Вам нужна поддержка большинства людей. И все будет у вас в руках. В апреле намечается наступление и конец войны. Вы должны взять это на себя.

— Хорошо. Я подготовлю, что смогу. Кстати, все же я спрошу у вас, что на самом деле там произошло с Распутиным? Говорят, когда его нашли в прорубе, и стали поднимать, то лицо у него менялось.

— Видимо из-за воды иллюзорная маска немного сбоила и искажалась. На самом деле это был другой человек. Настоящий Распутин сгорел. Я не хотел этого, но был вынужден от него избавиться.

— Ясно. С этим моментом вы раскрыли мне тайну. А что насчет еще одной?

— Предметы? Вы все больше интересуетесь ими? И хотите узнать об этом, не так ли?

— Да, они притягивают. И я хотел бы побольше узнать о них. Вам ведь наверняка известно о них больше, чем многим.

— В какой-то степени да. Но даже мне неизвестно о них абсолютно все. Тем более что я не был исследователем. Но все же некая информация у меня есть.

— Вы говорили, что помимо сверчка, у вас был кот, который вы передали Николаю II, и ваш хамелеон, которого вы носите с собой. Но помимо этих трех есть и другие?

— В Хранилище их было несколько сотен. Подробно изученных. Мне известно практически о всех свойствах тех предметов, которые у нас были. Я видел их все. Также у нас были сведения и о тех предметах, которые к нам на тот момент еще не попали. Собрать все пока не удалось. Точного количества предметов неизвестно. Так что помимо тех, которые у нас уже есть, и помимо тех о которых нам известно, могут быть и совершенно неизвестные и неизученные. Я все говорю в настоящем времени, забываясь.

— То есть предметов у вас уже нет?

— Не совсем так. На данный текущий момент предметы раскиданы по всему миру. Они где угодно, у кого угодно. И у нас их действительно уже нет, как и самих «нас». Также и у меня нет ничего кроме хамелеона. И где другие предметы на данный момент я не знаю.

— Они были у вас в Хранилище, так? Все эти найденные вами предметы хранились у вас?

— Да. Для изучения и для безопасности. Некоторые из предметов, особенно первой и второй категории, чрезвычайно опасны.

— А что сейчас с ними стало? Почему предметы пропали из вашего Хранилища?

— Они не пропадали. Это будет трудно вам объяснить. Все зависит от того как смотреть.

— Но ведь сейчас их нет в самом хранилище?

— Если расценивать текущий момент, то нет. Хранилище есть, и в тоже время его нет. Соответственно, в зависимости от того как рассматривать ситуацию, предметы либо находится в хранилище, либо отсутствует в таковом, за неимением его самого. Вам этого не понять. Давайте перейдем на что-нибудь другое.

— Хранилище есть, и в тоже время его нет? Но… все молчу, молчу. Тогда расскажите, как к вам попал ваш хамелеон.

— У каждого Хранителя есть свой предмет. Это своего рода допуск. Становясь Хранителем, ты получаешь предмет. Это может быть абсолютно любой предмет. Но не каждый может стать Хранителем. Только те, кто обладает сильной волей и характером. Таким образом, они могут раскрыть полностью потенциал предмета. Раскрыть все его возможности и свойства. Хранитель должен управлять предметом любой степени опасности без вреда для собственного здоровья. Правда длительное использование предмета в активном состоянии, как у меня хамелеон, в любом случае убивает человека со временем, каким бы сильным характером и внутренним стержнем он не обладал. Когда-то я мог использовать до четырех предметов без последствий. Сейчас мне достаточно одного хамелеона.

— Внутренним стержнем, говорите? А я мог бы стать Хранителем?

— Иначе вы не получили бы сверчка. Он относится ко второй категории. Хотя по силе должен быть в первой. Но из-за ограничении в использовании он был занесен во вторую. Видите ли, большинство других предметов работают в любых руках. Просто, те люди, которые не способны из-за слабой воли контролировать предмет, используют этот самый предмет не на полную мощность. Для них даже один предмет является тяжелым бременем, убивающий со временем. Но такие предметы как сверчок, работают только у тех, кто способен ими управлять. В противном случае сверчок подчиняет владельца себе и убивает. Таких предметов немного. И все они относятся ко второй категории опасности из-за своей ограниченности. К первой же относятся те, которые обладают масштабной разрушительной силой и не зависят от того кто управляет ими. Тут будет зависеть только от того насколько владелец сможет раскрыть предмет.

— А что они представляют собой, эти предметы? Из чего сделаны?

— Это не было до конца изучено. Но были теории. Я сразу скажу, что не интересовался подобным. Я не исследователь: мне важен результат, а то, как к этому придут неважно. Но кое что, мне все же известно. Эти предметы, это своего рода устройства, механизмы.

— С виду об этом не скажешь.

— Конечно вам трудно будет понять, а мне объяснить, но все же. Это устройства, в которые заложены определенные функции и свойства. Устройства способные анализировать окружающее их пространство и влиять на него различными способами. Всё зависит от тех функции, которые заложены в конкретный предмет.

— Они изменяют пространство?

— Если отнести все окружающее нас, а также и самих себя, то да, предметы влияют на пространство, видоизменяя его. Меняя людей, раскрывая возможности самого человека и усиливая их. Для этих устройств важен физический контакт. Только так они будут реагировать на окружающее в полной мере, активизируясь. Это так сказать их активное состояние. В противном же случае они спят, но тем не менее, анализируя происходящее. Так что даже в спящем режиме предмет нельзя забрать. Это своего некое правило, заложенное в предмете, в самом устройстве. Забрав предмет, похититель не сможет его активировать. Это касается почти всех предметов. Но есть исключения. К примеру, сверчок к ним относится. Для него даже физический контакт не так важен. Как только он получает настоящего владельца способного его контролировать, то он будет ему подчиняться независимо от того где будет находиться предмет, а где владелец. Расстояние конечно сказывается, ослабевая влияние, но все же сверчок активирован. По сути сверчок всегда находится в активном режиме. Добровольная передача сверчка человеку не способному контролировать его полностью, не лишает настоящего владельца прав на сверчка. Он по-прежнему может ему приказывать. Только смерть или же передача человеку с сильной волей, могут лишить владельца такого предмета, как сверчок. По сути это все что мне о нем известно. В Хранилище он отсутствовал, и сведений о нем очень мало.

— Я бы мог задать еще один вопрос. Я уже задавал его вам, но ответа так и не получил. Могу ли я рассчитывать получить его сейчас?

— Вы хотите знать кто я и откуда?

— Именно это и волнует меня больше всего.

— Раскрытие одних тайн порождает лишь дополнительные вопросы. Я не могу вам объяснить, откуда я. Это запрещено правилами. Правда их уже не существует. Но все же. Лишняя информация об историческом развитии вредит. А я и так уже многое позволил себе. У меня давно уже не было собеседника. Распутин не в счет. Он больше слушал, не понимая ничего.

— Я тоже в основном слушаю и…

— Но вы-то по-крайней мере хоть что-то понимаете, а не сходите с ума. Вы здравый и разумный человек. Но я не могу вам ничего о себе рассказать. Иллюзион, это мое имя как Хранителя. Почти всем Хранителям дают имена по способностям и свойствам их предметов. Настоящее мое имя уже неважно. Меня лишили его, как и всего остального. Знаете, я иногда жалею, что отдал кота Николаю II. Если бы я нашел змейку, то смог бы вернуться домой, благодаря коту и змее.

— Предметы можно объединять?

— Некоторые. У нас в Хранилище ходили слухи мифы о неком устройстве-карте. На нем якобы были изображены все предметы в круговом порядке: чем ближе к центру, тем сильнее предметы. И сами предметы располагались определенным образом: те предметы, которые располагались рядом, могли контактировать и объединяться, меняя свои свойства. Предметы же на противоположных концах вызывали обратную реакцию. Говорили что на этой карте не просто изображения предметов и их расположение, но были и сами отверстия для этих предметов. Никто не знал, что будет если собрать все предметы и вставить в это устройство. Да и было ли оно само на самом деле…

— Объединение кота и змейки, это единственная ваша возможность вернуться в… ваш дом?

— Почти. Есть и другие, но они еще менее реальны для, чем попадание в мои руки этих двух предметов. Да и некуда по сути возвращаться. Сейчас на мне лежит большая ответственность здесь и сейчас. То, что я не смог спасти тогда, надеюсь, сейчас мне удастся.

— Даже не могу себе представить где находится этот ваш дом, и это Хранилище, если попасть туда обычным способом невозможно. Да и необычным, похоже тоже не попасть. Я все больше думаю о вариантах будущего, и космосе.

— Не совсем так. Я человек и не совсем из будущего. И не будем больше об этом.

— Правила?

— Для вас на сегодня достаточно раскрытия тайн. Позаботьтесь о будущем России, и вы позаботитесь о будущем всего человечества. Как только будет известна точная дата, я извещу вас. Но вы должны быть готовы в любой момент взять все на себя. Время пришло. Конец близок. Я пожимаю вам руку на прощание. Надеюсь весной мы встретимся вновь, уже в России. У меня большие планы на будущее и я верю, что вы сможете их реализовать.

И наш таинственный Иллюзион, пожав мне руку, ушел, оставив меня одного со своими мыслями. Могу ли я действительно ему доверять? Что он действительно знает и хочет, и что говорит мне. Это могут быть совершенно разные вещи. От него больше вопросов, которые пугают все больше. Впрочем, скоро у меня будет еще один гость. Некий француз с таким странным именем… Проэльё, кажется. Мне порекомендовали его как надежного человека, которому можно доверять. Вот и посмотрим, чего он хочет.

В столице творится черт знает что. Все шло под откос. А ведь именно сейчас налаживалось ситуация на фронте. И вот на те вам, забастовки и восстания. Что творится в головах людей, не понимаю я совершенно. Хотя цены стремительно и росли, опережая рост дохода рабочего, но тем не менее этих денег было достаточно на жилье и еду. Никто от этого не голодал. Да цены выросли в три раза по сравнению с довоенными, но ведь война. И не только мы страдаем от этого. По сравнению с тем что творится в Англии и Франции, я уж не говорю про голод в Германии. Заработки российских рабочих были одними из самых высоких в мире, занимая второе место после американских рабочих. А выходные и праздничные дни? У нас порядком ста дней в году они отдыхали, а в той же Европе в два раза меньше. А им все мало. Да где же справедливость?

Но самое страшное началось в феврале. Начались постоянный забастовки на заводах, в том числе и оборонных. И это в войну, когда каждый патрон и снаряд на счету. А они бастуют. Солдаты гибнут из-за того, что не хватает патронов. А им все мало. Расстрелял бы, но рука не поднимется. Не такой я человек. А им видимо нужен был тиран с кнутом вместо пряника, который и погнал бы их.

Восемнадцатого февраля началась забастовка на нашем Путиловском заводе, между прочим, крупнейшем артиллерийском заводе страны. И что же они требуют? Повышения зарплаты на пятьдесят процентов. Кто их только надоумил? К двадцать первому февраля бастовал уже весь завод. Конечно, им никто ничего не повысил. И как итог мы имеем тридцать шесть тысяч людей без работы в условиях войны. Ну и кто виноват? Конечно же наш дорогой, император, Николай II. Это он не обеспечил своих людей. И это было не единственная крупная забастовка. В феврале их возникло по всей стране изрядное количество. И все ведь были в основном политическими, а не стихийными. Словно кто-то провоцировал их. Говорили даже, что агитаторы камнями и угрозами гнали в забастовку рабочих оборонных заводов. Правда, как таковых официальных подтверждений не было. Никто из рабочих это не подтвердил. А ведь здесь попахивает уже диверсиями.

Дальше больше. Словно кто-то намеренно хотел устроить кризис. Невидимый враг. И как это остановить, ума не приложу. В конце февраля начались небольшие трудности со снабжением хлеба и продовольствия, из-за снежных заносов и срывов графика грузовых поставок. Но сам-то хлеб был. Никакой карточной системы или нехватки еды. Все было в норме. Вот только небольшая задержка, и уже кризис. А слухи о скором введении карточек на хлеб привели к тому, что его тут же скупили весь. Он просто напросто исчез из магазинов. А куда им столько хлеба? Что они, сухари решили что ли готовить? Никогда ведь такого не было. У нас было отличное налаженное продовольственное снабжение, а особенно в столице. А теперь… У хлебных лавок выстроились огромнейшие очереди. Ну а в этих самых очередях начались локальные конфликты и беспорядки. Все эти забастовки, безработные, слухи, все это превращалось в кошмар, спровоцированный кем-то. И никто не мог справиться с этим бедствием. А я в это время как раз был вынужден выехать в Могилев в Ставку Верховного Главнокомандующего. Столица осталась без надзора.

Волнения принимали все более масштабный характер. Как мне тогда докладывали, в в беспорядках участвовали порядка двухсот сорока тысяч людей. На фронт бы их всех, таких смелых. Я приказал военному коменданту Петрограда генерал-лейтенанту Хабалову прекратить беспорядки, а также приостановил деятельность Думы до 1 апреля. Толку все равно от них нет. Только подстрекают еще больше. И что же они творят, эти депутаты. Они отказываются подчиниться моему прямому указу. Председатель Думы Родзянко отправил мне телеграмму, в которой «приказывал» мне составить новое правительство. Я был в бешенстве. Давно я не выходил так из себя. Чтобы мне приказывал непонятно кто, что делать.

Двадцать шестого февраля все депутаты организовали Временный комитет государственной Думы, не подчиняющийся мне. Как я узнал, копии той ультимативной и унизительной телеграммы от Родзянко были разосланы всем командующим фронтами с просьбой «поддержать» это обращение. Поддержать их против меня. Это было открытое предательство. В городе были перекрыты основные пути, все движение встало. Демонстрантов становилось все больше. Они требовали сами не зная чего. Я приказал объявить Петроград на осадном положении и ввести войска. В этом и состояла моя роковая ошибка.

Как передо мной отчитались, подавлять беспорядки будут назначены самые отборные и лучшие войска из резерва и учебных команд. Перед отправкой на фронт им предстояло в течении нескольких недель проходить общую военную подготовку. И состояли они в основном из тем самых недовольных безработных. Введя дополнительные войска для подавления, их надо было где-то расселить. Кто-то решил, что учебные части подойдут как нельзя лучше, не учитывая допустимые нормы вместимости. В общей сложности сто шестьдесят тысяч солдат были втиснуты в казармы, рассчитанные на двадцать тысяч человек.

И к вечеру двадцать седьмого февраля, весь Петроградский гарнизон бунтовал. Оружие бесконтрольно распределялось среди демонстрантов. Те, кто должен был подавлять эти беспорядки и восстания, вместо этого снабдили их оружием. И в первую очередь они ринулись освобождать заключенных из тюрем. Так пали «Кресты» и «Литовский замок». Ночью на двадцать восьмое февраля тот самый Временный комитет Государственной Думы объявил всем, что берет всю власть в свои руки.

Стоило мне покинуть столицу, и все рухнуло. Они лишили меня всего. Председателем этого Временного комитета являлся все тот же Родзянко. Он то и принял на себя всю власть. Да только не он один решил поживиться шкурой еще неубитого медведя. Был организован Петроградский Совет рабочих депутатов во главе с меньшевиком Чхеидзе, Керенским и Скобелевым. И что в это время делает мое правительство? Вместо того, чтобы бороться с оккупантами, они направляют мне телеграмму, в которой излагают о своем полном бессилии и слагают с себя полномочия. Столицей правили Совет рабочих и Временный комитет.

Но самое страшное произошло вчера, первого марта. Англия и Франция официально признали Временный комитет Родзянко правящей структурой. Они хотели поскорее начать наступления и отвернулись от меня. Им было без разницы кто управляет Российской империей, лишь бы наша армия шла вперед. А Совет рабочих тем же временем подчинил себе Петроградский гарнизон, лишив Временный комитет армии в столице. Возникло двоевластие: официальная власть находилась в руках Временного комитета, а власть фактическая в руках Совета рабочих.

Сегодня я направлялся из Ставки в Царское село близ Петрограда, чтобы решить все сразу и на месте, передав власть главнокомандующего фронта начальнику штаба генералу Алексееву. Поезд с надежными воинскими частями, которым еще можно было доверять, должен был выехать вперед нас на семнадцать часов. Правда, до этого я приказывал вызвать в Петроград с фронта первую гвардейскую кавалерийскую дивизию. Но она все задерживалась по разным причинам. Такое ощущение, что высший генералитет открыто саботировал мои приказы. Я вспоминал с чего все начиналось, размышляя о том, что можно было сделать, а затем наступило Дно.

Поезд остановился во Пскове, на станции Дно. Точнее было сказать его остановили. Они пришли ко мне, взяв фактически под арест и удерживая здесь в штабном вагоне моего поезда. Но относились почтением. Они говорили, что удерживать никто меня не собирается. Они ждут телеграмму, которую должны были передать мне, а я должен был решить что делать. И вот я здесь, в раздумьях. Стоило ли бороться, если все проиграно? Все — верхи армии, общества, буржуазии и даже церкви — все они бросили меня, предав. Кругом измена, трусость и обман.

— Ваше Императорское Величество! Позвольте передать вам полученную телеграмму, — это была эмиссар Временного комитета Гучкова, одна из тех что задержали меня здесь. — Также к ней приложены телеграммы от всех командующих фронтами.

Я ни говоря ни слова принял их от нее. Она тут же вышла, не дожидаясь моего соизволения. Это был крах. Здесь действительно были телеграммы от всех командующих и великих князей. Даже мой дядя Великий князь Николай Николаевич. Содержание всех телеграмм было почти одно и тоже. Все они просили меня добровольно отречься от престола. Все ради спасения России и победы над внешним врагом, говорили они в этих телеграммах. А ведь конец уже был так близок.

Я подошел к своему небольшому шкафчику, который использовал в качестве сейфа. Григорий говорил, что кот покажет будущее. Я должен только твердо быть уверен в своем решении. И я хотел знать, что будет с Россией, моей родной страной, моим народом. Они говорят, что это ради спасения, что Россия только выиграет от этого, вздохнув спокойно. Но разве я когда-то хотел им зла? Почему они винили во всем меня? Так что же ждет нас, если я откажусь от престола империи, отдав страну на растерзания этих дикарей. Я взял предмет в руку и сжал его. И видение тут же началось.

Я видел людей, на лицах которых не было ни радости, ни грусти. Просто безликие лица. Они работали, создавали, творили, учились. Они развивались и двигали страну вперед, но радости от этого у них не было. Но не было и тех страданий, которые я видел раньше. Не было той боли. Они получили свою свободу, но были ли они рады ей? Я видел огромные дома, возникающие тут и там, по всей стране. Огромные мануфактуры — я никогда таких не видел, и даже представить не мог — они возникали повсюду. Везде были школы, больницы, дороги. Я видел армию солдат — какая мощь, какое оружие.

Я не видел людей богатых, но не было и бедных. Одна серая масса — сплошная толпа, ведомая неизвестно кем. Эти люди не бастовали, не требовали, не устраивали беспорядков, не было привычных сегодня криков: «Мало!». Они просто работали, создавая новую страну. Послушные рабы, но почему-то они не были этим недовольны. Словно смирились со своей участью. Правда, я не видел, чтобы они испытывали какой-либо недостаток. У них было все необходимое, и они были этим удовлетворены, но счастья не испытывали.

Я видел, во что превращалась Россия, и это было в разы мощнее сегодняшней Российской империи — новая Россия была сильнейшей империей и державой. Эта империя вызывала страх и уважение во всем мире. Мог ли я создать подобное? Под силу ли мне это? Подчинить людей себе?

Твердая жесткая рука, создавшее такое, никогда не могла принадлежать мне. Люди не боялись меня. Никто. Все предали. И пошли творить свою историю. Вот только свободы, за которую они так боролись, не получили. Как долго могла продержаться такая империя, удерживаемая лишь силой одного человека. Что будет после него? Сможет ли он оставить в наследие ту страну, которую создал? Кто был этот человек? Знал ли его я? Видение закончилось пустотой, когда я решил узнать свою участь.

Ну что ж, если этого будущего они хотят, что я могу сделать. Предмет я убрал обратно, в шкафчик. Использую ли я его еще когда-нибудь? Я был твердо уверен, что нет. Сегодня я сделаю свой окончательный выбор. Принесу себя в жертву. Может у тех людей и не было радости на лицах, но ведь и не было тех страданий, что видел я, когда хотел оставить все как есть. Оставить для своего сына, внуков эту страну и народ. И все заканчивалось крушением. Для спасения России, они хотят от меня жертву. И я стану этой жертвой.

Наш лагерь обнесен высокими заборами из проволоки. Возвращаясь поздно вечером из клуба, все должны предъявлять пропуск. Те, кто умеет столковаться с часовым, могут, конечно, проскочить и без пропуска. Но я не в их числе. Каждый день нас выводят на ротные учения, которые проводятся в степи, среди березовых рощиц и зарослей можжевельника. Когда от нас не требуют ничего другого, это вполне терпимо. Ты бежишь вперед, падаешь на землю, и венчики цветов и былинок колышутся от твоего дыхания. Но самое красивое здесь — это рощи с их березовыми опушками. Они поминутно меняют свои краски. Нередко я так увлекаюсь этой игрой прозрачных теней и тончайших оттенков света, что даже не слышу слов команды. Когда человек одинок, он начинает присматриваться к природе и любить ее.

Я был одинок, как никогда. Предмет я уже почти не использовал. Но заполнить ту пустоту, которая образовалась, не мог ни чем. Кабан спасал мою жизнь, превращая меня в… Во что он превращал человека? Что случилось с тем парнем, который выпал тогда на меня, подарив предмет. Пытался ли он избавиться от него? Мог ли он сам нанести те ужасные раны, в приступе ярости. Я не знал, что случалось, если носить кабана долго. Мог ли он менять человека физически. Те раны явно были нанесены животным, самым настоящим зверем. Но в комнате никого не было. Только он один. И неконтролируемая ярость.

Рядом с нашими бараками находится большой лагерь русских военнопленных. Он отделен от нас оградой из проволочной сетки, но тем не менее пленные все же умудряются пробираться к нам. Они ведут себя очень робко и боязливо. Большинство из них — люди рослые, почти все носят бороды. Они обходят украдкой наши бараки, заглядывая в бочки с отбросами. Трудно представить себе, что они там находят. Нас и самих-то держат впроголодь, а главное — кормят всякой дрянью: брюквой (каждая брюквина режется на шесть долек и варится в воде), сырой, не очищенной от грязи морковкой. А подгнившая картошка считается лакомством.

Тем не менее все это, конечно, исправно съедается. Если кое-кто и в самом деле живет так богато, что может не подъедать всего дочиста, то рядом с ним всегда стоит добрый десяток желающих, которые с удовольствием возьмут у него остатки. Мы выливаем в бочки только то, чего нельзя достать черпаком. Кроме того, мы иногда бросаем туда кожуру от брюквы, заплесневевшие корки и разную дрянь. Вот это жидкое, мутное, грязное месиво и разыскивают пленные. Они жадно вычерпывают его из вонючих бочек и уносят, пряча под своими гимнастерками.

Меня поразило, что они были такими же людьми, как и мы. Но факт оставался фактом: это были враги, которых следовало убивать, потому что они хотели разрушить Германию. Они были людьми, но оружие изменяет людей. Ведь эти безобидные ребята — фабричные и подсобные рабочие, коммерсанты, школьники — которые сидели тут, такие тихие и покорные, сразу превратились бы во врагов, если бы у них появилось оружие. Они стали врагами, только когда получили оружие. Это заставило меня задуматься, хотя я знал, что моя логика небезупречна. Но мне мерещилось, что именно оружие навязало нам войну. В мире стало столько оружия, что оно одержало верх над людьми и превратило их во врагов.

И все же странно видеть так близко перед собой этих наших врагов. Глядя на их лица, начинаешь задумываться. У них добрые крестьянские лица, большие лбы, большие носы, большие губы, большие руки, мягкие волосы. Их следовало бы использовать в деревне — на пахоте, на косьбе, во время сбора яблок. Грустно наблюдать за их движениями, грустно смотреть, как они выклянчивают чего-нибудь поесть. Все они довольно заметно ослабли — они получают ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Ведь нас и самих-то давно уже не кормят досыта. Кое-кто из наших дает им иногда пинка, так что они падают, но таких немного. Большинство из нас их не трогает, просто не обращает на них внимания. Впрочем, иной раз у них бывает такой жалкий вид, что тут невольно обозлишься и пнешь их ногой.

По вечерам русские приходят в бараки и открывают торги. Все, что у них есть, они меняют на хлеб. Но почти все русские давно уже променяли все, что у них было. Теперь они одеты в жалкие отрепья и предлагают на обмен только мелкие безделушки, которые они режут из дерева или же мастерят из осколков и медных поясков от снарядов.

Говорят они редко, а если и скажут что-нибудь, то всего лишь несколько слов. Они относятся друг к другу более человечно и, как мне кажется, как-то более по-братски, чем мы в нашем лагере. Быть может, это только оттого, что они чувствуют себя более несчастными, чем мы. Впрочем, для них война ведь уже кончилась.

Это было так странно и неожиданно. Еще зимой говорили о том, что скоро будет конец войне. Германия капитулирует, если начнется полномасштабное наступление по всем фронтам. Страна была уже истощена этой войной. А врагов становилось все больше. И недавние союзники покидали нас. И вот, в марте, в России, в самой благополучной и практически нетронутой войной стране, происходит революция. Полнейшая неразбериха и борьба за власть. Солдаты массово сдаются в плен или отступают. Нам оставалось лишь дожать их. Мир был так близок. И вот все начиналось сначала.

Словно кто-то играет, наслаждаясь войной и страданиями людскими. Чего они добивались? Сколько людей, обычных людей, погибло на этой войне? Наверняка уже миллионы. Мы получили новое оружие, которое позволяло убивать людей, сидя в безопасном месте. Но и у врагов оно было. Что только не применялось впервые здесь, на этой войне. Химические атаки, новейшая дальнобойная артиллерия, авиация, и еще какие-то бронированные машины, которые англичане называли «танки». Словно кто-то хотел испытать все это. Но перед чем? Что может быть разрушительней этой войны, которая идет уже по всему миру. Я надеялся, что она станет последней. Люди должны были осознать всю разрушительную мощь и отступить. Мир, в котором мы все могли бы жить, несмотря на все различия и противоречия.

Ополченцы из лагерной охраны рассказывают, что вначале пленные не были такими вялыми. В лагере, как это обычно бывает, было много случаев мужеложства, и, судя по рассказам, на этой почве пленные нередко пускали в ход кулаки и ножи. Теперь они совсем отупели и стали ко всему безразличными. Я вижу их темные фигуры. Их бороды развеваются на ветру. Я ничего о них не знаю, кроме того, что они пленные, и именно это приводит меня в смятение. Это безымянные существа, не знающие за собой вины.

Чей-то приказ превратил эти безмолвные фигуры в наших врагов. Другой приказ мог бы превратить их в наших друзей. Какие-то люди, которых никто из нас не знает, сели где-то за стол и подписали документ, и вот в течение нескольких лет мы видим нашу высшую цель в том, что род человеческий обычно клеймит презрением и за что он карает самой тяжкой карой. Кто же из нас сумел бы теперь увидеть врагов в этих смирных людях с их детскими лицами? И все же, если бы они были сейчас на свободе, мы снова стали бы стрелять в них, а они в нас.

Но мне пора отправляться на фронт. Последний рывок перед отпускным, который мне обещали. Вообще-то последние два месяца я провалялся в больнице. У меня была перебита кость и множественные осколочные раны. Я все реже использовал предмет, и все чаще получал раны. И после этой я должен отправиться домой на две недели в отпуск. Но меня вызвали сюда, на передовую. Говорят у многих отозвали отпускные. Наверно планируется что-то масштабное. И требуются абсолютно все, кто мог держать винтовку.

Прибыв к месту назначения, я не застаю в разрушенном местечке никого из наших. Узнаю, что наш полк входит теперь в состав летучей дивизии, которую всегда бросают туда, где что-нибудь неладно. Это, конечно, не очень весело. Мне рассказывают, что у наших будто бы были большие потери. Я быстро нахожу своих трех друзей и боевых товарищей, если их можно так назвать. Они все были живы. Фридрих, как всегда что-то громогласно объяснял, а Мартин улыбался, словно говоря одной только своей ухмылкой: «не прав, ты голубчик».

— Ясно только то, что война идет, — Вставил свое слово Штефан. — И с каждым днем в нее вступают все новые страны.

— А не подскажешь, отчего вообще возникают войны? — И снова Мартин со своей ухмылкой. Фридрих почему-то затих.

— Чаще всего от того, что одна страна наносит другой тяжкое оскорбление, — Отвечает Штефан.

— Страна? Ничего не понимаю, — Ухмылка у Мартина становится больше. Фридрих куда-то потопал, махнув рукой. Мартин и Штефан остались одни. Они по-прежнему меня не замечали. И я оставался в стороне, не встревая в разговор. — Ведь не может же гора в Германии оскорбить гору во Франции.

— Я же не то хотел сказать. Один народ наносит оскорбление другому…

— Тогда что здесь делаю я? — отвечает Мартин. — Лично меня никто не оскорблял.

— Народ тут надо понимать как нечто целое, то есть государство! — восклицает уже в нетерпении Штефан.

— Государство, государство! Полевая жандармерия, полиция, налоги — вот что такое ваше государство.

— Да я не то хотел сказать. Как же с тобой трудно, Мартин. Государство и родина это далеко не одно и то же. Родины без государства не бывает.

— Правильно, но ты не забывай о том, что почти все мы простые люди. Да ведь и во Франции большинство составляют рабочие, ремесленники, мелкие служащие. Теперь возьми какого-нибудь французского слесаря или сапожника. С чего бы ему нападать на нас? Нет, это все правительства выдумывают. Я вот сроду ни одного француза не видал, пока не попал сюда, и с большинством французов дело обстоит точно так же, как с нами. Не говоря уже об этих дикарях, русских. Как здесь нашего брата не спрашивают, так и у них.

— Значит, есть люди, которым война идет на пользу.

— Ну уж только не мне. Да и кайзеру от нее тоже пользы мало. У него ж и так есть все, что ему надо.

— Генералам война приносит славу.

— Но ведь надо еще одержать эту победу

— Наверно, за ними стоят другие люди, которые на войне нажиться хотят.

— А вот это уже в точку. Никто как будто бы и не хочет, а смотришь, и война уж тут как тут. Мы войны не хотим, другие утверждают то же самое, и все-таки чуть ли не весь мир в нее впутался.

— Одно хорошо: война идет здесь, а не в Германии.

— Это верно, — неожиданно вставил я, появившись у них из-за спин. — Но еще лучше, когда войны вовсе нет.

Они были рады моему возвращению. Мы еще какое-то время поговорили на разные темы, пытаясь хоть на какое-то время отвлечься от войны. Но все сводилось именно к ней. Я пытался узнать у них, что намечается, но они и сами толком не знали. Русские отступают, и надо бы их добить окончательно. Нас отправляют на передовые. Через несколько дней мы выступаем, чтобы занять одно местечко.

И когда наступил тот день, мы выдвинулись. В этот день стаяла солнечная погода. Мы выдвигались на заранее подготовленную позицию, с которой и должны были начать наступление. Но пришли мы уже ближе к вечеру. Смеркалось, и я сделал вывод, что атаковать будем ночью, как обычно. Пока что мы движемся походной колонной, но вскоре неожиданно по нам начался обстрел. Земля дрожит, слышатся крики, снаряд угодил в замыкающий колонну взвод, и осколки основательно потрепали его. Мы бросаемся врассыпную и падаем ничком, но в то же мгновение я снова замечаю что то. Чувство напряженности, которое всегда под огнем бессознательно диктовал мне кабан, не помешало бы мне сейчас. Но все же я сдерживаюсь, и не одеваю его, продолжая держать во внутреннем кармане. Еще мгновение — и я ощущаю в левой ноге резкую, как удар хлыста, боль. Та сама, которую я лечил эти два месяца.

Я с трудом отрываюсь от земли и бегу как могу. Надо перемахнуть через живую изгородь. Превозмогая боль, я отталкиваюсь в прыжке от земли, и перепрыгиваю эту изгородь. Снаряды рвались постоянно. Крики и стоны раздавались отовсюду. Странно, ведь атаковать должны были мы, а не нас. Перемахнув через изгородь, я направился к воронке, надеясь, что в одну и ту же воронку снаряд дважды не попадает. Вскоре начался пулеметный огонь. И я не знал наши это, или по нам бьют, но лучше не высовываться из воронки.

Рядом со мной с шипением падает небольшой снаряд. Я не слышал, как он летел, поэтому сильно вздрагиваю от испуга. В следующее мгновение меня охватывает беспричинный страх. Я здесь один, я почти совсем беспомощен в темноте. Быть может, откуда-нибудь из воронки за мной давно уже следит пара чужих глаз и где-нибудь уже лежит наготове взведенная ручная граната, которая разорвет меня. Может настал мой последний день. А ведь после сегодняшней битвы, меня ждал отпуск. Как все меняется. Что же произошло?

Голова у меня гудит от суматошно толкущихся в ней мыслей. Я словно на яву вижу проволочную сетку, у которой стоят русские с их развевающимися бородами. Они смотрели на меня своими странными глазами. Абсолютно дикие и звериные. Они жаждали вырваться из своего лагеря, в котором их держали. Они хотели посадить туда меня. Нет. Они хотели растерзать меня как животные. Я попытался выбросить эти мысли из головы.

По моему телу студнем расползается расслабляющее мускулы желание лежать и не двигаться. Руки и ноги накрепко прилипли ко дну воронки, и я тщетно пытаюсь оторвать их. Прижимаюсь к земле. Не могу стронуться с места. Чуть-чуть приподнимаю голову, чтобы осмотреться. Я так напряженно вглядываюсь во мрак, что у меня ломит в глазах. В небо взвивается ракета, и я снова пригибаю голову. Я веду бессмысленную, отчаянную борьбу с самим собой, хочу выбраться из воронки, но все время сползаю вниз. Кабан мог бы спасти меня, как и всегда. Он словно бросал мне вызов: «ну же, возьми меня. И отступит боль. Все прекратится» А нога ныла все сильнее.

Где-то с треском рвется снаряд. Сразу же за ним — еще два. И пошло, и пошло. Огневой налет. Стучат пулеметы. Теперь остается только одно — лежать, не трогаясь с места. Дело, кажется, кончится действительно атакой. Вот только кто атаковал? Повсюду взлетают ракеты. Одна за другой. Затем я замираю. Где-то брякает металл, шаркают и топают приближающиеся шаги. Кто-то наступал. Каждый нерв во мне сжимается в холодный как лед комочек. Что-то с шумом проносится надо мной — первая цепь атакующих пробежала. Только одна распирающая череп мысль сидит в мозгу: достать кабана и я буду спасен.

Чьи-то батареи открывают огонь. Один снаряд ложится поблизости от меня. Это приводит меня в неистовую ярость само по себе. Доносится треск разрывов. Если наши пойдут в атаку, я спасен. Но если это были русские? Все во мне напряжено до предела. Снаружи слышится щелканье пуль, шорох шагов, побрякивание амуниции. Возле моей воронки слышны торопливые шаги. Кто-то идет. Мимо. Еще кто-то. Пулеметные щелчки сливаются в одну непрерывную очередь. Я только что собрался переменить позу, как вдруг наверху слышится шум, и, шлепаясь о стенки, ко мне в воронку тяжело падает чье-то тело, скатывается на дно, валится на меня…

Я молниеносно потянулся к карману, в котором хранился кабан. Это меня и погубило. Мне нужно было хватать свой армейский нож и рубить, кто бы это ни был. Но вместо этого я схватился за предмет, но было уже поздно. Я почувствовал, как кинжал этого человека входит в мою грудь, проворачиваясь. Минуты уходят, как капли в песок. Рана начинает сильно кровоточить. Я умирал, держа в руке предмет. Он не помог в такой важный момент. Я просто не успел его достать. Ярость не приходила. Наоборот, жизнь покидала меня. Я жалел обо всем что сделал, обо всех тех, что убил. Я жалел о своей последней встречи с отцом.

— Конец близок, — Ленин был спокоен и абсолютно уверен в себе. — Мы долго к этому шли, но настало время завершить наш путь.

— Слишком долго, — Я не мог разделять его уверенность в будущем. — Я же просил вас прибыть, как только вы получите от меня сообщение об отречении Николая II от престола. А вы же соизволили прибыть на месяц позже.

— У меня было свое виденье ситуации. И как видите, я там, где и должен быть. Так или иначе.

— Важно было завершить войну в феврале, а начавшаяся из-за вас неразбериха спутала все. Где вы находились, когда были так нужны?

— Важно было подготовить все основательно. Кто ж знал, что люди будут сдаваться массово в плен и бежать, когда узнают о смене власти. Здесь виновно военное командование. Это они не смогли удержать войска. А что мог сделать я?

— Взять власть на себя.

— Что я и сделал. Просто немного позже. Я дал время этим буржуям попробовать решить кризис самостоятельно, и показать народу, на что они способны. И как видите, они не справились. Нас поддержали потому что народ видел в нас спасение. Взяв власть в борьбе, мы не добились бы их поддержки.

— Я рассчитывал на другой исход. Теперь никто не знает, как все обернется в будущем.

— Вы хотели закончить войну? Мы подпишем в ближайшее время мирное соглашение с Германией на любых условиях. И после этого начнем восстанавливать страну. Да, мы захватили власть силой. Но народ поддерживал нас, а кто был на их стороне? Они не смогли ничего сделать и теперь ничего из себя не представляют. Мы власть. Никто не сможет у нас забрать ее. Не сейчас.

— Я смотрю вы изменились с нашей последней встречи в январе. Сверчок добавил вам уверенности и силы. Он движет вами, и благодаря ему вы сейчас здесь. Но ведь, если бы вы только захотели, вы получили бы власть еще весной.

— Не вам решать, когда и что делать мне. Я конечно благодарен вам за предмет. Он действительно привел нас к сегодняшнему триумфу. Но что касается того, какие действия предпринять в дальнейшем, я пожалуй решу без вашей помощи.

— Вам мог бы пригодится мой совет. Или вы больше не доверяете мне?

Ленин отвернулся от окна, у которого он стоял все время. Посмотрел с какое-то время на меня и подошел к своему столу. Я знал, что он больше не доверял мне. Теперь у него было все. А я собственно говоря уже не нужен. Лидеру никто не нужен. И в этом я не ошибся, выбирая его. Я всегда умел выбирать игроков. Еще посмотрев на меня какое-то, Ленин заговорил.

— Я не знаю ваших истинных целей. Я не знаю, к чему вы стремитесь. Я даже не знаю кто вы. Как я могу доверять вам?

— Вы хотите власти или же создать новую империю? Для себя или для народа, за который вы так бились? Вы боитесь потерять то, что получили. Боитесь, что я могу лишить вас всего?

— Вы могли заменить Николая II, а не Распутина. Но не сделали этого. Почему вы отказались от такой возможности? Вы говорили, что ваша цель заключается в создании мощнейшего государства, которое станет основой для будущего объединения человечества. Так почему бы самому не возглавить этот проект?

— Я не лидер. Я не поведу страну к новым достижениям. Я даже сомневаюсь, что смогу удержать такую огромную империю. Мне нужен был такой человек как вы, чтобы это сделать. Я изучал Николая II и его ближайшее окружение, но заменить… Еще раз повторяю, я не способен управлять такой страной.

— Вы советник, всегда находящийся в тени. Дергаете за нужные нитки, оставаясь незамеченным. Но мне не нужен такой человек. Что вы можете сказать мне о грядущем? Вы думаете, осталось еще опасность, с которой я не справлюсь без вас?

— Одна угроза остается. Мне тяжело было на это решится ранее, но все же, это необходимая мера. Царская семья.

— Они все под арестом. Николай II отрекся от любых прав на престол. От них все отвернулись. Они никто и их никто не поддержит.

— Ошибаетесь. Теперь у них появятся соратники. Вы сами создали их. Это те, кого вы скинули недавно с пьедестала, лишив всего. Переворот был совершен ведь не только благодаря вашим рабочим и крестьянам, но и армией, дворянами, и даже церковью. Все приложили к этому руку, в надежде отхватить свой кусок. А вся власть досталась в итоге вам. И они не очень-то этим довольны. И теперь пойду против вас до конца. Военные стычки будут неизбежны в скором времени. Оружия теперь полно, и получает его кто хочет. Я предвидел это в самом начале, и тогда было решение этого вопроса. Правда, оно было слишком уж чрезвычайной мерой. Я сомневался, но от истины не отвернутся. Теперь же когда офицеров и дворян выкинули, отобрав все права силу, деньги и власть, они побегут к царю. Они поддержат его. А вас обвинят во всем. Якобы это не они устроили переворот. Могут выползти наружу некоторые нелицеприятные сведения, что никакого кризиса и не было вовсе. А был, по сути, настоящий вооруженный захват власти, устроенный лично вами, по их словам. А сами эти офицеры всего лишь пытались спасти положение, возглавив правительство весной. Но когда вы так дерзко их вышвырнули, они начнут искать другой поддержки. Теперь же Николай II их спасение. Вокруг него они и будут строить оппозицию против вас.

— Думаете они не отступят, когда все проиграно? Вы говорите о гражданской войне?

— Именно. Это ожидаемое явление. Но если бы вы сделали все, как я тогда говорил, то можно было этого избежать. Вы должны были взять власть весной, обвинив во всем офицеров и высших чинов. Царская семья должна была быть уничтожена еще весной. Вы должны были подстроить это и обвинить во всем офицеров и дворян. Люди не любили царя, но убийство это слишком. Народ поддержал бы вас, а не этих убийц. Таким образом, у них не осталось бы никакой опоры для восстания против вас. А там и мировая война завершилась бы. Но вы пошли своим путем.

— Вы так во всем этом уверены? Я думаю, это было бы уже слишком. Убить всю семью…

— Мне тоже не хочется этого допускать, но это вынужденные жертвы. Еще все можно вернуть. Вы должны решится. У вас есть враг, которого нужно ликвидировать, лишив основной опоры и ядра.

— Я не могу на это решится. Такой шаг неприемлем.

— Чем больше тянете, тем труднее будет списать это на буржуев, которых вы так ненавидите. Вы должны сделать это до того, как они пойдут против вас, встав на защиту царской семьи. Только так. Еще пару минут назад, вы были так уверены и бесстрашны. Почему же сейчас вы решили отступить? Убить несколько людей. И обвинить других. Это идеальный выход для предотвращения гражданской войны.

— Вы все продолжаете настаивать. Но я и сам могу решить, что лучше для страны. Вы говорите о нескольких людях. Но это все же символ нашей страны. Царская семья. У них есть дети. А вы… Я изначально не был против этих людей как таковых. Я был против их власти, против монархии. Я не собирался никого казнить или убивать. Конституционная монархия стала бы для нас идеальным вариантом. Этого я и добивался. Но все сложилось иначе. Вы хотели, чтобы сложилось иначе. Николай II как таковой не виновен в том, что случилось. Виновны те, кто был до него. Они ничего не сделали, лишь усугубляли положение. Николай II лишь получил уже разрушенное и недовольное наследство. Он уже просто не мог исправить ситуацию. Много было потеряно времени. Исправлять надо было в прошлом веке. Он лишь стал своего рода козлом отпущения. Ответил за грехи отцов. То, что вы предлагаете, я сделать не могу. И более того, я не хотел бы вас видеть в ближайшее время. Вы может и многое сделали, но было ли это так необходимо? Я не знаю вас. Чего вы добиваетесь на самом деле, и не хочу быть более связанным с вами.

— Ну что ж, у вас свой путь, у меня свой. Как знать, возможно в будущем мы еще не раз пересечемся. Прощайте, товарищ Ленин. И все же подумайте над моим предложением пока не поздно.

Я подошел к нему пожать руку на прощание. Ленин был молчалив, и сразу было видно, что ему не терпится отделаться от меня. Я всегда умел находить нужных людей — игроков. Но предвидеть события и планировать их развитие, не было моей сильной стороной. Каких бы хороших игроков я не находил, я так ни разу и не выиграл. Планирование — вот моя слабость. Но я надеялся на этого человека. Именно на него. Он сможет пройти через любой кризис. Все было поставлено на это, но…

Когда я прикоснулся к его руке, то почувствовал на нем воздействие какого-то предмета. На нем была метка. Еще в январе, когда в последний раз я с ним встречался, этого не было. Некоторые предметы оставляют скрытые метки, как, к примеру, мой хамелеон своими масками, или орел, когда подчинял человека своей воле. Я попытался вспомнить, какому предмету характерна подобная метка, которую я почувствовал, прикоснувшись к Ленину. Уже покинув его, и идя по улицам Петрограда, я смог вспомнить.

Похоже было, что он заражен. Предмет в форме комара оставлял подобные метки на человеке, невидимые глазу. Но Хранители могут чувствовать подобное. Болезнь и мор — вот его сила. Комар запускал инфекции, которые невозможно было излечить. Но оставить их можно было только при физическом контакте. Ленин встречался с кем-то недавно. И я, к сожалению, знал кому принадлежит комар, и соответственно кто мог сделать это. Странно, что они еще здесь. Насколько я помнил, эти четверо не могли здесь долго находится. У них был предел. Но похоже, что кто-то из них навестил Ленина, оставив метку мора. Как просто они меняли историю всего человечества. Если бы я мог это остановить. Но стоит ли лишать человечество его истории? Стоит ли подменять одно человечество другим? Не будет ли это то же самое, что стереть это человечество с лица земли и создать на его месте новое? Но я боялся решится на это. А они нет..

Получается, я вновь оказывался проигравшим. Стоило мне только найти подходящего человека, лидера — и я лишился его. Болезнь начнет пожирать его изнутри. Можно сказать, он уже мертв. Как долго он сможет продержаться, будет зависеть от него самого. Я знал, что сверчок в руках полноправного владельца мог исцелять, и даже спасать от смерти, но только не от воздействия других предметов. Он, конечно, поможет ему продержаться на пару лет больше, но и только. А что будет дальше? Что станет с Россией через эти три-четыре года, что остались Ленину. Что успеет он сделать?

Все, что делалось, рухнуло в одночасье. Россия лишиться своего вождя и снова рухнет в бездну. А я планировал начать объединение Европы под крылом России после войны. А война продолжалась, в то время как Россия опускалась все ниже. В чем я ошибся? Жаль, что кот не показывал мне будущее центральной линии развития истории человечества. Если бы я знал… Если бы я только знал. Но время еще есть. Мало, но оно есть. Мне нужен другой человек. И я вновь шел во тьме.