По правде говоря, их отношения всегда были такими, все эти тридцать с лишним лет. Серые будни, мелкие ссоры с попреками, порой и с рукоприкладством. Потом снова мирились. И опять жизнь тянулась потихоньку вперед, со скрипом да вперевалку. Таково их будничное супружество, и таковы супружеские будни.

Ему уже далеко за пятьдесят, а она моложе его на два года. Никто в деревне не называет их по фамилии, которая кажется слишком торжественной и потому неуместной: Харьюслуома («Протока хариусов»). Вместо этого ее называют Оттова Элма, а его — Элмин Отто. Он медлителен, молчалив и угрюмо задумчив. Как бык, на котором долго пахали. Оно, в общем-то, в порядке вещей: ведь он уроженец Хэме. Зато она у него расторопна и бойка на язык, что тоже естественно, так как она родом из Саво.

Вот и теперь между ними разгорелся небольшой конфликт, этакий обычный в семейной жизни разлад, который разгорается большей частью почти что из ничего, но после известных словоизлияний с той и с другой стороны может перерасти в бурное столкновение, так что в конце концов приходится извиняться с тягостным чувством стыда и раскаяния.

С ее точки зрения, муж совершил ужасный проступок. После трудов знойного летнего дня он выпил жидкость, в которой даже червяк погибает. Пил-то не на свои. Он еще до сего дня ни разу ни медного грошика не истратил на вино. Его угостил старый приятель, человек честный и знающий толк в жизни, товарищ по работе. Однако это объяснение, в котором муж особенно старался подчеркнуть свои весьма достойные принципы бережливости, вовсе не смягчает его вину в глазах жены. Она брезгливо тянет носом и, чуя идущий от мужа запах водки, принимается наставительно, по-матерински журить:

— Ну, и как ты смеешь! Да еще в субботний вечер. Ведь и в баню надо бы сходить.

— Вот об этом-то я как раз и думал, — примирительно говорит муж, садясь на скамью, и в его серых хэмеляйских глазах светится добродушие, как летнее солнышко.

— Та-ак. Что же ты думал?

— Да только то, что раз наступил субботний вечер, то…

— То ты, стало быть, можешь являться домой наклюкавшись! — резко перебивает жена.

— Да ну, Элма… Ты же видишь, что я не пьян.

— Ах, я вижу! Как же, вижу! А вот это ты видишь? Он не пьян, поглядите-ка на него! Полюбуйтесь. Не пьян! Напитался, как радуга.

— Но, Элма, дай же, я объясню…

— Нечего мне объяснять. Ты налакался водки, и от тебя разит, как бог знает от чего. А я-то жду его домой, как путного.

— Но ведь я же пришел домой.

— На полчаса позже обычного. Я жду, жду, кофейник подогреваю. Ради этакого неблагодарного чучела.

И, как бы в наказание, она, убирает чашки со стола и закрывает шкаф. И ее пышная грудь колышется волнами зеленого гнева. Муж некоторое время испытывает неловкость, но затем по его лицу пробегает слабая улыбка: дескать, надо же из-за такого пустяка лезть в бутылку! Восемь часов он как вол работал в садоводстве, где летний зной согнал с него семь потов, где изо дня в день гнешь спину да нюхаешь землю с навозом — и стоило ему после этого лишь на минутку отлучиться, выпить пару глотков вина, поднесенного старым Сайнио, как вот что получается. Жена надулась, глядит сычом. Обвиняет его в пьянстве. А в довершение всего убирает в шкаф чистую посуду и, по-видимому, не желает налить ему даже чашечку кофе-суррогата!

Со вздохом Отто стаскивает с ног сапоги, сует их под лавку, а затем вешает у плиты портянки. Это опять выводит жену из терпения.

— Нечего их тут вешать, чтоб воняли. Поди, повесь во дворе. Муж подходит к жене, и его терпение кажется беспредельным, как бездонное озера Инари. Он говорит тихо и как бы извиняясь:

— Ну, послушай же, Элма, дай мне объяснить. У нас был сегодня ужасно тяжелый день. С утра поливали в томатных теплицах. Потом розарий окуривали серой. А потом…

— А потом пошли пьянствовать! — перебивает жена.

— Да нет же, нет. Не совсем так. Только уж когда кончили рабочий день, мы… у Сайнио было немного…

— Ага, так вот ты с кем пил! С этим старым сморчком! Ух ты, несчастный… А что, если бы вдруг хозяин узнал?

— Ну и что? Хозяин там же был, с нами.

— Хозяин был с вами? Ну, вот уж ты себя и опозорил совсем. Свинья!

— Но, Элма…

— Свинья! Свинья! Не прикасайся ко мне. Я не хочу иметь никаких дел с таким пропойцей.

— Но, послушай, Элма, это же только третий раз за всю мою жизнь. Элма, ну, посмотри сюда.

— Прочь лапы! Чего ты от меня хочешь? Чего тебе нужно от меня?

Отто смотрит на жену чуть ли не с мольбой и говорит тихо:

— Ты ведь знаешь, что я неплохой человек. Вот если б только сколотить…

Жена зажимает обеими руками уши и взвизгивает:

— Не начинай снова ту же старую песню! Только бы сколотить, да только бы сколотить! Тридцать лет я это слушала, и довольно. Больше ничего и сказать не умеешь, как «только бы сколотить…» Ты ничего не сколотишь, это уж ясно. Убедились. Скорее голову себе расколотишь.

В глазах мужа вспыхивают огоньки разгорающегося гнева. Он уже готов схватить жену своими большими батрацкими руками, но кое-как сдерживает себя. Лучше уйти. Он поворачивается и бросает презрительно:

— Понюхай, знаешь что…

— Понюхай сам!

Она подскакивает к нему, загораживая путь, и продолжает шепотом, задыхаясь:

— Что ты сказал? Так-то любезен с женой! Сначала надрызгался, как пес его знает кто, а потом еще меня заставляет нюхать невесть что! Не думаешь ли ты, что мне можно говорить любые слова? Да?

У него вырывается вздох отчаяния:

— О Господи! Если тебе со мной так тяжело жить, то давай разведемся. Разведемся сию же минуту.

Это еще больше приводит ее в ярость.

— Разведемся! Опять старая песня. Несчастный! Ничего получше не выдумал: «разведемся»! Но ты-то без меня как проживешь? Я тебе тут же прямо скажу, что ты без меня был бы ничто, ничто. Ведь ты же не мужчина, а просто…

Это переполнило чашу. Замахнувшись своей широкой лапищей, он ударяет жену по уху. Затем он хватает ее за полные руки и силой усаживает на кровать. Еще две звонкие пощечины — и жаркая словесная схватка завершается тихим плачем.

Размеренно шагая, муж выходит вон из избы. Сердце его громко стучит, и в голове стоит чертовский шум. У него такое чувство, что в этом бою он потерпел поражение.

Душный июльский день медленно, нетвердой походкой спускается к закату. Солнце еще висит над селом, однако оно уже сбавило свой пыл наполовину и больше не накаляет пересохшую землю. Воздух приятно спокоен и мягок — мягче мышиной шерсти.

Отто останавливается у крыльца и рассеянно осматривает опустевший и притихший двор, который со всех сторон обступили длинные теплицы с выбеленными известкой стеклянными кровлями. Грудь его переполняет щемящая тоска, которой нет названия, и он чувствует себя старым-престарым. Вся его жизнь — сплошные будни, уныло монотонные, безрадостные. Будни заглушили в нем светлые, праздничные нотки молодости, будни сгорбили его, пригнули плечи к земле и лицо изрезали морщинами.

Он медленно идет мимо парников с рассадой к томатной теплице и у входа в нее садится на опрокинутый ящик от лука. Справа, метрах в двухстах, видна красивая дача хозяина. Там на веранде граммофон играет что-то грустное. Музыка действует на Отто успокоительно, навевая воспоминания о былом, то тихо грустные, то щемяще тоскливые. Он чертит пальцем босой ноги замысловатые фигуры на сухом песке дорожки, зажмуривает глаза и отдается нахлынувшему прошлому.

Тридцать три года тому назад Отто Харьюслуома отправился из родного Пэлькене в большой свет. К тому времени он уже не был сопливым мальчонкой из убогой избушки на горушке, которого хозяева звали колченогим и гоняли на болото пасти коров, а стал видным, крепким парнем, недавно окончил садово-огородное училище и мог уже носить крахмальные воротнички с бабочкой «кис-кис». Он рано осиротел, и потому доброхотный хозяин счел чуть ли не долгом своим помочь младшему отпрыску семейства Харьюслуома выбиться в люди. Он отдал парнишку в сельскохозяйственную школу, а затем в садово-огородное училище, заплатив за весь курс обучения. Парень делал неплохие успехи у очага знаний и, получив свидетельство об окончании специального училища, отправился в Хельсинки с ясной душой и большими надеждами. У него не было ни отца, ни матери, но он умел беззаботно насвистывать. Его беззаботность, однако, незаметно исчезла после первого же года работы в «Коммерческом садоводстве братьев Сувио» близ Хельсинки.

Шла первая мировая война. «Коммерческое садоводство братьев Сувио» было тогда еще мелким производителем открыто растущих цветов и корнеплодов. Братья, из которых старший исполнял роль хозяина, усердно трудились на грядках и у парников. От зари до зари. В поте лица своего.

В те времена у братьев Сувио не было еще возможности держать наемную рабочую силу. После долгих раздумий они наняли на постоянную работу Отто Харьюслуома, который за три месяца испытательного срока показал свое усердие и выносливость. Но на летнее время братьям приходилось привлекать дополнительные рабочие руки. Надо было героически сражаться с полчищами сорняков, поливать грядки, полоть и прореживать овощи, корнеплоды и цветы. С такой работой отлично справлялись деревенские мальчишки-подростки — все, у кого была упругая спина и цепкие пальцы.

Война затягивалась, и урчащий голод наступал на Хельсинки со всех сторон. Коммерческая фирма Сувио расширяла производство. Закладывались новые парники, строились теплицы. А заодно приходилось увеличивать и постоянный рабочий персонал. В один прекрасный день в комнату к Отто подселили конюха Сайнио, который должен был отвозить продукцию садоводства в город, и Теутори — специалиста по выращиванию томатов и огурцов. В те же времена число постоянных работников пополнила и Элма — рослая, по-деревенски здоровая девушка из Саво. Появление Элмы в этом обетованном царстве унавоженной земли означало для молодого Отто перемену жизни. Он испытал то, что каждый когда-нибудь испытывал и что должен когда-нибудь испытать.

Началось это при несколько странных обстоятельствах. Был жаркий июльский день. Земля трескалась от сухости, но царю небесному и в голову, видно, не приходило выслать обоз дождевых облаков, чтобы напоили влагой жаждущие грядки. По целым неделям приходилось поливать из леек, вручную. Так и в тот день. Элма и Отто были откомандированы на полив большого томатного участка на самом краю садоводства. Там, в лощине, где сходились главные дренажные канавы, было выкопано углубление — большой продолговатый бочаг, из которого черпали воду ведрами и лейками. Такой труд был бы, возможно, не в тягость, а в удовольствие, если бы его хватило на час. Но после шести часов никакого удовольствия он уже не доставлял.

Чувствуя, что плечи у него разламываются, Отто присел отдохнуть на травке у воды. Девушка бросила на него вопросительный взгляд, но ничего не сказала, продолжая работать, как заведенная машина. Она спускалась к воде по дощатым ступенькам, наклонялась, чтобы наполнить две огромные лейки, и скорее бежала с ними на грядки поливать страждущие томаты. Отто подивился ее выносливости, не смея признаться, что у самого руки отваливаются. Когда Элма снова пришла с порожними лейками, он инстинктивно опустил глаза, и тут на зеркальной поверхности воды он увидел нечто, от чего кровь прихлынула у него к голове. Тогда он впервые посмотрел на девушку внимательным взглядом, и вдруг для него словно прояснилось, что Элма не лишена привлекательности и женской красоты. Прежде он этого не замечал. Он видел лишь ее большие руки, плотные, крепкие икры и широкие ступни, которые напоминали ему лапы водяной птицы, когда она шлепала босиком по мягким земляным дорожкам между грядками.

Отто все сидел над бочагом, ожидая, что Элма снова придет наполнять лейки. Она пришла и метнула на него сердитый взгляд. Ничего не сказав, однако, она решительно шагнула на ступеньку. А парень снова поглядел в воду. И почти невольно у него сорвалось:

— Элма, неужели у тебя нет… этих, то есть…

Природно здоровые щеки девушки вспыхнули ярким румянцем. Опустив на ступеньку лейки, она быстро оправила подол юбки, с которого каплями стекала вода, и с обидой сказала:

— Свинья! Иди-ка лучше работать!

— Да ты не сердись. Теперь уж я все равно знаю, что у тебя нет…

— Замолчи! Небось, есть.

— Да нет. Погляди, вон, на воду между ступенек, так и увидишь.

Она взглянула и, быстро взбежав наверх по лестнице, подхватила свои лейки и со всех ног помчалась к томатным грядкам. Тут он заметил свою глупость и, разозлившись на себя, на свой нескладный язык, зачерпнул полные лейки воды и принялся за работу с остервенением.

Часа два они так и работали, не сказав друг другу ни звука. Отто чувствовал себя виноватым и жалким, но, как ни старался он, как ни собирался с духом, какие ни придумывал слова, неподатливые, тугие губы не могли ничего произнести вслух. Право же, он хотел, но не мог. Не то чтобы у него не было силы воли, — ему не хватало решимости сказать первое слово, то есть того, что называется инициативой. Лишь потом, когда последние растения получили свою порцию влаги, он вымолвил наконец:

— Неужели ты совсем не устала?

— Нет, — ответила она, как отрезала.

— По-моему, эта поливка — слишком тяжелая работа для женщины. Да и мужчину может измотать вконец.

— Вот как?

Ничего больше она сказать не пожелала. Тем и закончилась их беседа на этот раз. Молча направились они к теплицам, и, когда подходили к упаковочной, хозяин вышел им навстречу, чтобы объявить об окончании рабочего дня.

В тот вечер Отто чувствовал себя ужасно разбитым и нигде не находил покоя. Двенадцатичасовой рабочий день вытряхнул из него все силы, вымолотил, как сноп, но простодушный бедняга не мог удовлетвориться своим ложем. Сайнио и Теутори удивлялись его молчанию. А Отто смотрел в открытое окно и питал мечту зыбкими воспоминаниями дня. В воздухе веяло прохладой. Убегающий день стягивал за темную кромку леса последние остатки зари, а наступающий вечер крался по земле неслышно, как кошка.

Отто надел шляпу и вышел во двор. Вечер так хорош, что ничуть не хочется спать. Он потоптался с минуту перед работницкой избой, послушал вечерние голоса, а потом тихо побрел к ближнему лесу. У томатных посадок он остановился, огляделся вокруг, словно выбирая направление, и пошел дальше. Вскоре затем он свернул направо, на тропочку между грядками, которая вела к поливному бассейну. И почти непроизвольно, подойдя к бочагу, он скользнул взглядом по воде.

Большая лягушка прыгнула с бережка, пустив по воде крути, которые быстро разбегались и исчезали. Как раз на том месте, где скрылась последняя морщинка, Отто днем видел отражение, породившее в нем столь удивительные чувства. Воображение взяло на себя смелость немножко прояснить эту весьма смутную картину. И вскоре она словно ожила. Парня бросило в жар, и он прошептал с решимостью, почти с вызовом:

— Я женюсь на ней. Она ничего. И работница хорошая.

Две недели спустя, когда июль уступил место зрелому августу, парень решил осуществить свое намерение. Он еще утром закинул удочку, деликатно спросив у Элмы:

— Что ты скажешь, если я вечером зайду посмотреть твою каморку?

Девушка ответила без лишних церемоний:

— Приходи, кто тебе не велит.

И вот он сидел в ее комнате, маленькой клетушке на чердаке, и отчаянно пытался завязать разговор. Но каждое слово, с таким трудом вырывавшееся из его хэмеляйских губ, казалось ужасно унылым, будничным и стертым. И за каждым сказанным словом повисала угрюмая пауза. И, лишь бы только заполнить эти мучительные паузы, он говорил:

— Ты, верно, все еще сердишься на меня?

— Сержусь? Я?

— Ну да, ты.

— Еще чего. За что же мне сердиться?

— Да за то, что я тогда у воды…

Она рассмеялась добродушно и светло. Она смеялась губами, глазами, туго налитой грудью — всем своим существом.

— Ты все еще об этом расстраиваешься? А я уже давно забыла.

— Меня это просто подавило, — признался он чистосердечно.

— Ах, бедный Отто, какое же у тебя чувствительное сердце!

— Видишь ли, я ведь вовсе не хотел тебя обидеть.

— Ну, конечно. Ты же сказал правду. Что видел, то и говорил. А я могу тебе признаться, раз уж на то пошло, что у меня и сейчас ничего нет…

Трудно сказать с уверенностью, сделала ли она это столь смелое признание с каким-то определенным умыслом или то была просто честная и искренняя откровенность между товарищами по работе. Проще догадаться, пожалуй, как он это воспринял. Во всяком случае, поздним вечером того же дня он уже настолько осмелел и разошелся, что шепнул ей на ухо:

— Элма, я женюсь на тебе… Ты мне нравишься…

Так начиналась их тридцатилетняя война. Немного романтики лунных ночей, объятий и поцелуев, а затем — мечты:

— Вот если бы когда-нибудь сколотить деньжат да и отважиться купить собственное огородное хозяйство!.. — повторял он всякий раз со вздохом. Это стало его постоянной присказкой. С этим восклицанием он начинал и заканчивал рабочий день. Это же было его всегда готовым ответом на многие вопросы и предложения Элмы: «Вот если бы сколотить…»

Как-то, через год после обручения, Элма спросила:

— Когда же, ты думаешь, мы сможем начать с тобой настоящую семейную жизнь?

Он не сразу нашелся. Да, когда? А что значит — настоящая семейная жизнь? Ведь вот они уже десять месяцев живут вместе на чердаке у Элмы. Сперва люди немного удивлялись. На деревне уже поговаривали о «невенчанной чете» Харьюслуома. И хозяин время от времени намекал, что им следовало бы обвенчаться. Но поскольку Отто всякий раз отвечал, что, мол, надо сколотить деньжат и так далее, хозяин в конце концов махнул на них рукой. Точно так же поступила и деревня. Элму стали звать «Оттовой Элмой», а Отто — «Элминым Отто». Вот и все.

— Ну, так как же, Отто? Ты думал об этом? — повторила она вопрос, видя, что муж уставился куда-то в пространство.

— Как же, думал. Когда-нибудь, со временем. Вот только бы сколотить деньжат, чтобы купить хоть немного земли… Ну, и тогда уж…

— Значит, дело это затянется…

— Надо только верить. И быть скупыми.

— Но ведь женитьба по нынешним временам не так уж дорого может обойтись.

— Да уж как-никак… потребуется немало.

— Но такая жизнь все-таки ведь… немного не того…

— Почему?

— Ну, как же. Мы ведь не можем. Ты сам понимаешь — дети… Отто даже вздрогнул. Этого обстоятельства он еще не продумал до конца, как следует. Совершенно верно, Элма — женщина. Она хочет иметь детей. Но и на этот раз он не мог придумать другого ответа, кроме все того же:

— Вот бы только сколотить деньжат маленько, чтобы сметь, значит, заводить детей. Ты же сама видишь, что с такими заработками далеко не ускачешь. Теперь, правда, еще жить можно, пока мы оба работаем. А каково будет, когда ты останешься дома?

— Разве мне обязательно сидеть дома?

— Конечно, если ты хочешь иметь детей. Иначе ничего не выйдет.

— Но что же нам делать?

— Надо подтянуть животы и копить деньги. Жить скупо и бережливо.

Итак, они начали жестокую экономию. То было время великого самоотречения. Они экономили на еде и на одежде, жили впроголодь, терпели нужду и лишения. Но им это не причиняло страданий, потому что в мечтах перед ними маячила цель, ради которой стоило идти на все: кусок собственной земли, собственный огород.

Гражданская война и нависший затем над страною голод обогатили братьев Сувио. Они все расширяли и расширяли свое садово-огородное хозяйство, из года в год увеличивали площадь теплиц и парников, строили жилые дома для рабочих, а для своих детей — роскошные дачи. За десять лет они «сколотили» сказочное состояние, ибо бог войны был к ним благосклонен.

Их успехи не давали покоя Отто. Мысль работала у него в мозгу, точно сверло. Его так и подмывало поскорее тоже стать предпринимателем — вести собственное дело, на свой счет.

Когда положение с продовольствием начало улучшаться, «Коммерческое садоводство братьев Сувио» постепенно перестало производить овощи и корнеплоды и стало заниматься исключительно цветами. Тогда-то Отто решил наконец, что его час настал. Он не хотел конкурировать со своими хозяевами. Его вполне устраивало овощеводство.

Рядом с «Коммерческим садоводством» продавался подходящий участочек: гектар земли с маленькой избушкой. Половина этой земли была пригодна для земледелия — песчаная почва на южном склоне. Пока там росли лишь лопухи, чертополох, куриная слепота да заячья капуста. Однажды, весенним вечером, они с Элмой проходили мимо того участка. Отто замедлил шаги и сказал:

— Вот неплохое место для огорода.

— Да, пожалуй. Солнечный склон.

— И почва хорошая.

— В этом ты знаешь толк. И избушка в приличном состоянии.

— И хороший колодец.

— А то, видимо, баня? Вон там, подальше?

— Баня.

Они продолжали свой путь. Отто вздохнул как обычно:

— Эх, вот бы сколотить немного деньжат да купить.

— Что?

— Этот участок с избушкой. Он, слыхать, продается. За семьдесят тысяч отдают.

Жена, подумав, сказала:

— Где же нам столько набрать? Разве попросить ссуду…

Он ничего не ответил на это. Но предложение жены запало ему в душу и не давало покоя до тех пор, пока он как-то перед днем Миккели не собрался потихоньку да не поехал в город — разузнать насчет ссуды. У них было своих сбережений около двадцати тысяч марок. Небольшая сумма, но им она стоила дорого. Если бы деньги умели говорить, они рассказали бы грустную повесть о серых, безрадостных буднях молодой четы, об изнурительном труде и беспощадном самоотречении.

В середине ноября Отто получил из банка извещение, что его просьба о ссуде удовлетворена. То был день великой радости, и по сему случаю они пили в тот вечер кофе. Такого удовольствия они не позволяли себе уже три года.

Работая зимними вечерами, Отто приводил свою избушку в жилое состояние, и весной — перед первомаем — они перебрались в новый дом со всем свои скарбом, освободив каморку на чердаке, в которой хозяева устроили потом кладовку для хранения цветочных луковиц.

Когда Отто заявил хозяину, что оставляет службу в «Коммерческом садоводстве», хозяин сказал неторопливо, с расстановкой:

— Ты, конечно, берешь на себя риск. Но ведь на то и молодость, чтобы дерзать. К тому ж у тебя и баба работящая. Я был вами обоими доволен. Пусть это будет сказано теперь. Ну, если не сможешь управиться со своей фермой, то у нас какая-нибудь работа всегда найдется. И для Элмы тоже.

Отто едва слушал хозяйские напутствия. Он теперь всеми мыслями был там — на своей земле. Ведь эта земля была его детищем, его живой плотью и кровью. Он вложил в нее всю душу. Однако результат первого лета не оправдал надежд. Овощи уродились неплохо, но и половины их не удалось продать. Ежедневно в шесть утра, тяжело нагрузив корзины овощами, Элма отправлялась с первым автобусом в город, на рынок. Но когда она после полудня возвращалась домой, в корзинах оставалось до половины непроданного товара. Порой казалось, что Хельсинки хотят завалить, засыпать морковью, свеклой и луком. Итак, выращивать овощи не имело никакого смысла. Надо было попробовать клубнику и открыто растущие цветы. На следующую весну они так и сделали. Клубника, правда, уродилась неважно, но все же окупила труды. Зато цветы остались большей частью непроданными.

Потом пошли неудачи. Проценты по ссуде еще с грехом пополам выплачивали, но долг все не уменьшался. Словно какое-то проклятие висело над ними. Земля еле-еле кормила их, не давая помереть с голоду. Но их одежда превратилась в лохмотья, а дом был по-прежнему пуст. И ведь они работали не покладая рук с утра до позднего вечера.

Отто не сдавался. Он затеял строительство теплиц. Пока готовил рамы и расчищал место для постройки. Земля была уже как лед, и небо посыпало ее первой снежной пылью, а он все мотыжил грядки к будущей весне. И тогда случилось несчастье. Обкопав сидевший в земле валунный камень, он хотел было поднять его, как вдруг его самого скрючило, и он свалился на бок от резкой боли в паху. Он попытался встать, но снова упал на землю. В глазах помутилось, и едва хватило силы позвать жену на помощь. Элма в испуге бросилась к нему, стала поднимать. Хотела отвести в дом. Но ноги его совсем не держали, и они оба тут же рухнули наземь. Кто-то из работников садоводства заметил, что с ними творится неладное, и вскоре на место происшествия прибежали трое мужчин. Среди них был и конюх Сайнио, с которым Отто прежде жил в одной комнате. Вместо того, чтобы помочь, попытаться сделать что-нибудь, он, наоборот, стал укорять тихо стонавшего на земле человека:

— Ну, не говорил ли я тебе, что ты дух из себя вышибешь вон? Все говорят, что ты спятил. Дни и ночи тут надрываешься, как полоумный. И чего ты добился? Пришел твой конец, и ты лежишь на земле.

Отто схватил рукой за бок и проговорил, пересиливая боль:

— Это все же моя… собственная… земля.

— Ан нет, не совсем. Я как раз слышал, что банк…

Он не докончил, потому что Отто начал громко стонать. Мужчины подняли его и отнесли в избу. А через час его на грузовике садоводства отвезли в больницу, где врач определил:

— Старая грыжа, ущемленная вследствие чрезмерных усилий.

Сведения Сайнио не были ложными: оказалось, Отто упал все-таки не на своей земле. Выйдя через два месяца из больницы, он столкнулся с холодным фактом: ни земля, ни избушка больше ему не принадлежали. Они поступили в распоряжение банка, а банк продал отнятый у Отто маленький огородный участок с постройками «Коммерческому садоводству братьев Сувио». Когда Отто и Элма перебирались перед рождеством в рабочее общежитие «Коммерческого садоводства», они оба не могли скрыть слез. Вот они снова стали наемной рабочей силой садоводства, Оттова Элма и Элмин Отто. Ни больше ни меньше. Неполные три года успели они потрудиться на себя — и за это время потеряли даже те с муками добытые двадцать тысяч марок, которые соблазнили их на приобретение собственной земли. Но жена не винила мужа, и муж не винил жену. Они оба не щадили сил и сделали все, что могли. Были, однако, три маленьких слова, которые приводили Элму в ярость, и они то и дело срывались у Отто с языка совершенно нечаянно:

— Вот бы сколотить…

Шли годы, и, чем дальше, тем все отчетливее видел Отто, как пышно разрасталось дело братьев Сувио и какой ничтожной оставалась его собственная жизнь. «Коммерческое садоводство братьев Сувио» было крупным, механизированным предприятием, оно ворочало миллионами, поставляя цветы во все уголки страны. А предприятие Отто Харьюслуома словно застыло на одной точке: он работал в садоводстве вместе с женой и владел маленьким набором мебели, кое-как втиснутой в крохотную избушку, которая была собственностью фирмы и предоставлялась им с Элмой в качестве дополнения к зарплате.

Когда Элма и Отто проработали на цветочной фабрике Сувио двадцать лет без перерыва, хозяин устроил в их честь небольшой праздник — в субботу вечером, после окончания рабочего дня, в упаковочном цеху. Всех рабочих пригласили ради такого случая выслушать хозяйское слово, обращенное к верным старым рабочим фирмы, лишь один-единственный раз в жизни попытавшимся пойти своей дорогой. Двадцать три года тому назад. Заканчивая речь, хозяин вручил Отто кругленькую денежную сумму и сказал:

— Это подарок тебе и твоей жене. Теперь я от души желаю вам обвенчаться.

Вот так и случилось, что Отто и Элма обвенчались — через тридцать лет после обручения, но все равно их все звали по-прежнему Оттовой Элмой и Элминым Отто. Да иксами они не почувствовали какой-либо перемены в жизни. Все оставалось таким же будничным, как и раньше. Одно лишь обстоятельство наводило Отто порой на грустные мысли. Теперь, когда они официально стали мужем и женой, не грех было бы подумать и о наследнике. Но природа судила иначе. Она, конечно, дала бы свое согласие лет десять, может быть, и восемь лет тому назад, но не позднее. Вновь подтверждалась печальная истина: люди не вечно молоды.

Этой весной Элма начала понемногу прихварывать, и ей пришлось оставить работу. Тут они увидели, что законная супружеская пара может обойтись и одной зарплатой мужа. Надо только жить еще экономнее. По крайней мере они протянули так уже три месяца. Кое-как, с грехом пополам, но сводили концы с концами. День за днем. А зачем думать о будущем, которого все равно нет. По крайней мере для тех, у кого безжалостные будни отняли молодость.

Июльский вечер, вечер приятной истомы, зрелости и душевной просветленности. Румяное солнце уже вот-вот скатится с небосвода, где-то там, за бесконечным строем теплиц. Но в воздухе еще колышется баюкающее тепло, тянутся густые запахи цветов, подсохшей земли, соломенных матов и свежей сосновой смолы. Большая стрекоза поблескивает над красочной грядкой левкоев. Солнечная игра ее крыльев далека от печальной бренности, от тоскливой безысходности заколдованного круга будней.

Отто сидит у томатной теплицы на опрокинутом ящике из-под лука и водит пальцами босой ноги по тонкому, сухому песку. Не слышно больше граммофона на террасе хозяйской дачи. Его сменил неясный шум общего разговора, перемежаемый звонкими смешками женщин. Ноздри Отто различают запахи вареных раков и еще чего-то. Едва заметное дуновение ветерка доносит их от окна хозяйской кухни прямо сюда, к томатной теплице.

Отто вздыхает и принимается бесцельно разглядывать свои ладони. На них сплошные гладкие мозоли, твердые и блестящие, как медь. Он не щадил их на работе, досталось-таки им — тридцать лет на братьев Сувио и неполных три года на свой счет. Перебирая в памяти прошлое, Отто видит его, словно в густой туманной дымке. Очень мало проглядывается во мгле светлых пятнышек — очень мало было праздников и радостных событий.

Он закрывает глаза, и приятный вечерний покой тихо вливается в душу, оттесняя прочь туманную мглу вечных будней. И этой беззвучной симфонией бессознательно дирижирует большой палец ноги, ритмично выводящий замысловатые фигуры на остывающем песке. Недавняя семейная ссора постепенно перестала волновать Отто, накал в душе разрядился. Он больше не винит Элму. Сам он во всем виноват. Кто ему велел выпивать со стариком Сайнио?

Отто раскрывает глаза и осматривается. Молодой парень, рабочий с огорода, собрался к ночи гулять и тихонько обходит стороной дремлющего возле теплицы старика. Лицо у парня красное от загара. Он надел свой выходной костюм, настолько еще новый, что на брюках сохранилась заглаженная складка. Парню недосуг останавливаться, чтобы поговорить со старым человеком. Да, видимо, и охоты нет. Он лишь машет рукой беззаботно и кричит, убегая:

— Что же ты, Отто, дремлешь тут? Баня вот уже час, как освободилась. Ступай париться!

Отто бормочет что-то в ответ, неохотно, словно по обязанности. Затем встает, потирает задеревеневшие ноги и не спеша идет к себе домой. И там уже развеялась давешняя грозовая атмосфера. Однако ни муж, ни жена ничего не говорят друг другу. Оба страдают теперь одной болезнью — недостатком инициативы. Это избавляет их от неприятных объяснений. Наконец жена ставит на стол кофейные чашки и тихо говорит:

— Наверно, немного остыл. Но мы лучше сварим потом свежего, после бани.

Муж отхлебывает горький, с цикорием, напиток и украдкой бросает взгляд на жену. Веки у нее слегка припухли, как обычно у женщин после слез. Но в лице есть что-то светлое, доброе и привлекательное — такое, что не исчезает с годами.

Муж допивает свою чашку потом подходит к жене, ласково похлопывает ее по плечу и говорит:

— Ну, что же, старушка, пойдем-ка мы с тобой в баню.

Все, кто знал парнишку, находили его замкнутым и раздражительным. В его бледном, цвета дрожжей лице было что-то старческое, хотя тонких щек его ни разу еще не касалась бритва. Он пришел на садоводство ранней весной, когда не хватало рабочей силы, был принят как временный подручный, да так и остался на все лето.

—  Могу взять тебя только временно, — сказал хозяин, леденящим взором окинув юнца, у которого ломался голос и не было никаких рекомендаций.

Но временная работа затянулась. Паренек отличался редкостным прилежанием и трудился, как маленький вол. Через полгода такого усердия его коренастая фигурка ссутулилась и плечи согнулись в дугу; будто он теперь уж никогда не выпускал из рук тяжелых ведер. В характере его появилась какая-то преждевременная зрелость, в глазах была суровая горечь и жестокость. Все его движения стали до того скупыми и рассчитанно точными, словно он годами продумывал их и отныне ни единым мускулом не шевельнет без особенной надобности. Не удивительно, что рабочие садоводства прозвали его Дедом.

Минули весна и лето, на смену им незаметно подкралась тихая осень. Первые ночные заморозки расписали весь ландшафт в удивительные, сказочные тона. Открытые посадки и парники смиренно ждали наступления зимы. Пало цветущее царство чернозема, и последние остатки его живой силы отступали, стягиваясь к четырем отапливаемым теплицам. Десятки батальонов цветов теснились там, укрывшись от ярости зимы.

Временные работники садоводства — три женщины и двое мужчин, — как водится, получили в день Миккели расчет. Это было довольно грустное событие. Все молчали, а хозяин, выдавая деньги, сокрушенно вздыхал и жаловался на отсутствие работы.

—  На открытых грядках теперь уж делать нечего, — говорил он медленно, растягивая слова, как истый уроженец провинции Хэме. — Такое уж дело — садоводство. Летом не хватает рабочих рук, а зимой не хватает работы. Увеличить постоянный штат никак не возможно.

Помолчав, он посмотрел на Деда, вперившего тоскливый, как бы отсутствующий взор в сумерки, за которыми начиналась безработица.

Хозяин помолчал еще немного и сказал:

— Если нравится, можете весной вернуться ко мне. Я подумываю о расширении парникового хозяйства, так что работа будет.

Хозяин стал прощаться с каждым за руку. В тот момент это казалось очень торжественным актом, успешно сглаживающим общественные противоречия. Подойдя к Деду, хозяин на мгновение задержался, но не подал руки, а, кашлянув, суховато проронил:

— Ты пока оставайся. Еще на недельку, на две, пожалуй.

И вот с того дня прошло уже полтора месяца. Парнишка все работал и каждый день напряженно-тоскливо ждал расчета. Ведь он здесь временный. И вся его жизнь начинала казаться ему страшно несерьезным, пустяковым, временным занятием. У него не было ни малейшей надежды занять постоянное место в передних рядах театра жизни. За места здесь приходится драться локтями, цепляться руками и зубами. Ему же достался удел зрителя без места, он вынужден стоять в проходе, далеко в стороне, словно он у жизни пасынок.

При «разводочной оранжерее», где выводили рассаду, было обширное рабочее помещение. В зимнее время там чинили парниковые рамы и плели соломенные маты. Деда сделали плетельщиком. Работа ему нравилась. Он плел солому, приплетая собственные мечты. А порывистый ветер и неутешный осенний дождь выводили над ним свои жалостные песни, осыпая слезами стеклянную крышу. Приближалась зима.

Но часто парнишке приходилось откладывать работу. Теперь над ним было два начальника: хозяин и хозяйка. Он старался угодить обоим. Хозяин велел ему плести маты, а хозяйке потребовалась помощь на кухне. Он носил дрова в комнаты, вытряхивал половики, убирал двор и бегал в лавку за покупками.

Вот что значило быть временным работником. Его безбородая юность иногда восставала, порывалась устроить бунт. В груди сдавленно рокотали слова проклятия.

Не только хозяйка, но и домработница гоняла парня, как ей вздумается. Хозяйки он боялся, а домработницу ненавидел.

Затем появился еще новый мучитель. Старшая дочь хозяев вернулась из Швеции, где она три года пробыла в пансионе. Девушка достигла того возраста, когда по всякому поводу восклицают «ах» и «ой». У нее стали округляться бедра. Герои кинофильмов порой не давали ей уснуть всю ночь. Она принесла с собой какое-то неуловимое веяние «большого мира». Вернувшись домой, она была «ужасно счастлива» и «умирала от восторга», любуясь анютиными глазками, золотыми шарами и тюльпанами «Прозерпина».

Временный работник старательно избегал встреч с барышней. Тому причиной была известная зависть и неприязнь ко всем баловням судьбы. Прошло две недели, прежде чем девочка заметила Деда. Однажды парнишка принес на кухню дрова, сложил их в ящик и было направился к выходу, как навстречу ему появилась юная барышня и спросила:

— Ты кто такой?

Он оцепенел и, не глядя ей в глаза, ответил сквозь зубы:

— Чего?

Затем он решительно надвинул кепку на глаза и вышел. Сильно не в духе пришел он в разводочную и с яростью принялся плести солому.

— Что, Дед, кофием угостила хозяйка? — окликнул его младший садовник. — Э, видно, не угостила, раз ты такой кислый. А?

В ответ — ни звука. Только шелестела сухая ржаная солома в руках, словно прибрежный тростник под порывами осеннего ветра. Садовник покачал головой и, уходя в жаркую теплицу, проворчал:

— И чего дуется? Сам не знает.

Но Дед молча продолжал свое плетение. Он ушел в себя, в маленький внутренний мир, где скрывались лихорадочно-жаркие грезы. Слава богу, хоть на минуту можно было остаться одному.

Как-то раз хозяйская дочь зашла в разводочную. Она сделала вид, будто ищет отца, хотя сама прекрасно знала, что он с утра уехал в город. Девочка уселась на край упаковочного стола, критически взглянула на бедного паренька с неосознанным чувством своего превосходства, поболтала ногами и начала щебетать:

— А я на будущей неделе пойду в школу домоводства, но только в шведскую. Видишь ли, я теперь знаю шведский язык не хуже финского. А ведь это не всякому дано.

Мальчик молчал. Он не знал шведского языка. Он умел плести соломенные маты, колоть дрова да таскать носилками землю. Но он забыл о своей зависти.

— А есть у тебя какое-нибудь имя? Или только Дед? — спросила девочка.

— Чего? — прозвучал его весьма краткий и невыразительный ответ.

— Мое имя Мэри, оно пишется по-английски: Эм-эй-ар-уай, — продолжала девочка.

Мальчик усмехнулся с легким, снисходительным презрением, как будто он хотел сказать: «Эх ты, кутенок! Играла бы ты лучше в куклы да не ходила сюда мешать рабочим людям. Правда, глаза твои красивы, как небо, но разговор — жалкий лепет младенца!»

Солома кончилась. Мальчик достал новый сноп, одним взмахом ножа рассек стягивающий его жгут — свясло — и начал сортировать солому. Стебли были длинные, гладкие, золотистые, с блеском, как волосы девочки; от них шел приятный запах дымной риги.

Долгое время сидели молча. Лишь из теплицы слышался печальный свист младшего садовника, да снаружи постанывал ветер.

Над стеклянной крышей низко летели серые облака. Они несли снег на своих плечах и были похожи на расчесанную для пряжи шерсть.

Мэри, чье имя писалось по-английски, наскучили баюкающие голоса молчания.

— Тебе нравится эта работа? — спросила она наконец.

— Какая? Плести солому?

— Чего?

Девочка соскочила со стола, подлетела к работнику, и юная ярость охватила ее, как внезапный порыв ветра.

— Неужели у тебя нет других слов, кроме этого «чего»? Теперь я понимаю, почему все называют тебя Дедом. Да ты просто пень! Тебе невдомек даже шапку снять, когда здороваешься с дамой. Фу, как глупо, глупо! Вот и мама говорит, что «это дурь неотесанная»! Ты не знаешь приличий. Невежа!

Маленький временный работник маленького садоводства растерянно смотрел на девочку, потрясавшую кулачками и в детской ярости метавшую свои обвинения. Но все эти взрывы слепого чувства не могли сколько-нибудь тронуть серьезного старца, и, когда девочка, задрав носик, ушла с самым гордым видом, Дед рассмеялся. Впервые за долгое время он смеялся вслух:

— Девчонка!..

Дед был уже в том возрасте, когда готовятся к конфирмации. Беззаботное детство давным-давно осталось позади. Безмерно далеким теперь казался тот день, когда директор народного училища, сунув ему в дрожащие руки свидетельство о начальном образовании, пожелал удач на жизненном пути. Тогда для него закончился определенный период. То, что прежде было позволительно и прилично, в дальнейшем перестало быть приличным и позволительным. Чем дальше вглядывался он в свое прошлое, тем беспросветнее казалось ему детство. Дома вечные ссоры и брань. Ругань, розги и нищета. В школе игры на уроках, записки домой, сидение без обеда и стояние в углу. И лишь изредка маленькие развлечения: приподнять девчонке подол, ущипнуть или дернуть за косу.

Таким было прошлое. Тьфу!

Сплюнув с особенным презрением, он так натянул скользкую джутовую нить, что она лопнула.

Серые тучи заволокли небо над стеклянной крышей. Стало совсем темно. Тучи вывалили свой первый снег и спешно отправились за новой порцией.

Наступила зима.

Самолюбию девочки было нанесено тяжкое оскорбление, и в сердце ее поселилась сладостная жажда мести, требовавшая удовлетворения. Дед представлялся ей подлым злюкой, вокруг которого недаром образовалась пустота безразличия. Неразговорчивость мальчика была отвратительна. Но еще несноснее то, что он совсем не замечал Мэри. Это более чем дерзость! Это ледяная ненависть к господам, которую таили в каждой рабочей семье. Обычно она выражалась в сухости, угрюмости, страшной придирчивости, трудно сдерживаемом желании дать волю рукам.

На следующий день у Мэри не нашлось предлога, чтобы заглянуть в теплицы, и понемногу злость ее улеглась. Но потом она случайно увидела паренька за колкой дров возле сарая, и ее хорошенькие ручки сжались в кулачки. Распахнув окно, она крикнула:

— Эй, Дед! Ступай сейчас же в теплицы. У папы дело есть.

Вонзив топор в колоду, мальчик зашагал к оранжереям. Два работника и хозяин были заняты альпийскими фиалками. Паренек встал у длинного стеллажа и ждал распоряжений.

— Все дрова переколол? — сухо спросил хозяин.

— Нет еще…

— Чего же тебе надо?

— Так ведь у вас… было…

— Что «было»?

— Дело…

Три пары глаз устремились на временного работника с недоумением, равнодушием и насмешкой. Мелькнула в них и улыбка, но без сочувствия. Наконец хозяин проговорил:

— Делай, что велено!

Это был приказ, и особенно большое значение имел тон его. Паренек вышел, странный холодок охватил его сердце.

— Что это с парнем? — недоумевал хозяин. — Работник он хоть куда, а насчет остального…

— Да мало ли, — ответил старый садовник, у которого на кончике носа примостилась забавная бородавка, — может, по дому соскучился.

— Едва ли. Какой такой может быть у него дом?

— Наверно, не больно-то завидный, — заметил работник помоложе. — Говорят, там у них восемь огольцов — мал мала меньше. Этот — самый старший. А отец еще попивает.

— Где же они живут?

— В городе. В Валлила, кажись. А что?

— Да незачем было их разводить так много — огольцов-то.

Дед медленно шагал к дровяному сараю. Из головы разом вылетели все мысли, оставив одну лишь гудящую пустоту. Он винил себя. Должно быть, он не понял. Он слишком отдался мечтам: видел себя на корабле, плывущем в дальние страны. Опасно так упиваться прекрасными грезами: неизбежно столкновение с действительностью, внезапное пробуждение и мучительное похмелье.

— Порядочный! — возмутилась хозяйка. — Наших детей гоняет, как кур! Кошку пинает. Подумать только: пинает кошку!

Последние слова вызвали живейшую реакцию: младшие, не доев, вскочили из-за стола и бросились на кухню, где кошка-мать в эту минуту мирно кормила свой выводок.

— Кстати, о кошке, — тихо сказал отец, удостоверившись, что ребятишки его не услышат. — У нее трое котят. Два — лишние.

— Они такие прелестные! — умиленно воскликнула старшая дочь, которая до сих пор не принимала участия в разговоре. — Оставим всех.

— Еще чего. Двоих надо уничтожить. Пускай Дед заберет их рано утром, пока дети спят.

— Только бы он их не мучил, — поморщилась хозяйка. — От него можно всего ожидать.

— Посадит в лукошко с крышкой — и в поливочный бассейн. Старшая дочь вдруг перестала есть. Она поднялась из-за стола и спешно вышла.

— Что с Мэри? — удивился хозяин.

— Твои разговоры, — недовольно ответила жена.

Муж попытался оправдываться:

— Должна же девочка ее лет понять, что мы не можем держать у себя четырех кошек.

В коридоре, ведущем в котельную, было так темно, словно все ночи мира забились туда. Девочка медленно пробиралась по коридору, держась за шероховатую дощатую стену. Наконец она достигла двери, вошла в тускло освещенную котельную и по приставной лесенке полезла на чердак, где находилось жилье временного работника. Из кое-как слепленной картонной каморки пробивался свет. Девочка робко постучала в дверь. Ответа не последовало. Обождав минутку, она постучала снова. Послышалось сердитое ворчание:

— Кто там?

— Мэри, — тихо ответила девочка и, открыв дверь, стала на пороге.

Раздражительный обладатель отдельной комнаты лежал на топчане с книгой в руках. Он сердито оглянулся на дверь, что-то буркнул про себя и снова уткнулся в книгу. Нетрудно было, однако, заметить, что неподвижный взгляд его не различал строчек. Неслышно притворив дверь, девочка села на перевернутый ящик, покрытый для мягкости специальной соломенной циновочкой: Дед сплел ее на досуге за два свободных вечера. Долгое время они молчали. Мальчик листал книгу, хотя взгляд его скользил по потолку, а Мэри, восторгаясь, поглаживала искусно сплетенное сиденье ящика-табурета.

— Ты что чита…? — наконец спросила она едва слышно, а последний слог «ешь» и совсем проглотила.

— Чего! — сухо ответил Дед, не глядя ни в книгу, ни на свою гостью.

— Я просто спросили…

— Больше говорить не о чем, не так ли? — зло усмехнулся паренек и, захлопнув книгу, уселся на своем топчане.

Наверху, над их головами, жалобно стонал ветер, поскуливая, бился о швы жестяной крыши. Как будто там, на крыше, кто-то отчаянно раскачивал дюжину детских колыбелек.

— Здесь все-таки тепло, — немного погодя сказала девочка.

— Все-таки?

— Да, хоть это всего лишь чердак.

— Под нами — жаркая котельная.

— Но здесь нет окон.

— Лишняя роскошь.

— Да, по правде говоря, нет и мебели.

— По правде говоря?

— Я не хотела сказать ничего плохого.

— Все равно.

Девочка чувствовала свою беспомощность. Деду ничего нельзя было сказать. Он цеплялся к каждому слову. Он не понимал даже доброты.

— Хорошо тебе здесь? — почти боязливо спросила девочка.

Тут он впервые взглянул на нее, и в его глазах вспыхнули ехидные огоньки. С убийственно холодной интонацией он сказал:

— Еще чего?

Девочка едва не заплакала. Этот Дед был сущий изверг. И его-то она еще хотела умолять о помощи, покорно просить, чтобы он пощадил котят. Бесполезно! Нет, не стоило взывать к его жалости. Теперь уже казалось, будто на крыше плясало не двенадцать, а сто визгливых колыбелей и чья-то крепкая рука трясла их так, что дрожало все здание. Девочка медленно встала, пошла к двери и горько проговорила:

— Ничего… Ровно ничего…

Дверь открылась и закрылась. И была слышна лишь пронзительная колыбельная песня зимы. Два человека чувствовали по-разному и говорили на разных языках. Их сердца были настроены на разные волны.

Итак, это случилось. Это произошло ранним утром, в предрассветной мгле, и не сохранилось в тайне. Ничто не остается в тайне. Только мечты. Но теперь и они были пущены по миру. Жизнь не похожа ни на сказку, ни на поэму.

Трое хозяйских малышей то и дело совали свои раскрасневшиеся мордашки в дверь теплицы, и в ушах Деда трещало, как барабанная дробь:

— Убийца, убийца! Живодер! Убийца!..

Но Дед знай себе плел солому. Он хотел бы также плести и мечты, но детский крик мешал ему. В конце концов он прогнал ребятишек, пригрозив надрать уши. Теперь у него появилось немножечко уверенности. Хозяин назначил ему прибавку и польстил его самолюбию:

— Я тобою доволен. Продолжай в том же духе, и ты выйдешь в люди.

На следующий день пареньку досталась приятная работа: подвязывать гиацинты. Его никто не беспокоил в жаркой камере выгоночной теплицы. Было большим наслаждением втыкать острые палочки в землю и к ним мягкой мочалочкой подвязывать стебли с набухшими тяжелыми бутонами. Почему-то это было весело, возникала грубоватая нежность. Он даже вздрогнул, заметив, что напевает. В обеденный перерыв он сбегал в лавку за продуктами. Он стал самостоятельным, сам теперь вел свое хозяйство — вот отчего ему захотелось петь! Но продавщица бесцеремонно вернула его с небес на землю:

— Бедненький, видно, скучаешь по маме, что так много берешь молока!

Это замечание подкосило его. Он не подозревал, что молоком можно запивать тоску. А может быть, в этих словах кроется какой-то двойной смысл? Взрослые всегда любят говорить двусмысленности. Некоторые живут этим. «Много молока…» Как она сказала: «Много молока…»

И вдруг, очнувшись от нахлынувших мыслей; он бросил взгляд в сторону и увидел старшую дочь хозяина. Он ничего не ответил на приветствие девочки, да и не считал нужным отвечать. Девочка подошла к нему поближе, вдохнула приторный аромат цветов, подыскивая слова:

— Какая прелесть!

Последовало долгое молчание. Можно было бы услыхать, как дышит Мальчик-с-пальчик.

— Я не могла заснуть этой ночью, — сказала девочка. Мальчик язвительно усмехнулся и подумал: «Тебе бы молочка, лучше всего материнского…»

— Не могла заснуть, все думала о котятах, — продолжала девочка и неожиданно спросила: — Как же ты их убил?

Паренек прикусил губу, соображая. Затем он ответил спокойно и обстоятельно, стараясь придать голосу как можно больше деловитой лютости:

— Отрубил головы топором. Это — в два счета. Тем более, что и топорище смазано. А мертвые тела бросил в топку котельной. Устроил им настоящий крематорий!

— Боже милостивый, как можно быть таким жестоким!

— Пустяки! Башку долой — шкуру на распялку!

— Довольно, не надо, не надо больше!.. Девочка зажала уши, едва не плача.

— А папа еще говорил, что у тебя были слезы на глазах!..

— Брехня.

— И что тебе было трудно убивать их.

— Топор — всегда топор, особенно если рукоять хорошо смазана.

— Изверг!

— Какой есть. За это мне и жалованье прибавили.

— Я тебя больше знать не хочу. Ненавижу такого разбойника.

— А мне все равно.

У девочки больше не было слов. Не оборачиваясь, она вышла из теплицы и всхлипывала:

— И такого изверга папа защищал!..

Мальчик спокойно продолжал втыкать колышки и подвязывать гиацинты. Вспомнив насмешливое замечание продавщицы, он произнес про себя:

— Надо пить много молока, чтобы не скучать по матери…

Безмолвный ветер чисто вымел вечернее небо, и высокий купол Вселенной наполнился тонким звездным туманом. Подмораживало. Но на чердаке котельной царила знойная жара.

По чердачной лесенке тихонько взбиралась девочка. Она решила положить конец дерзостям этого грубого мальчишки. С матерью она договорилась о мерах: теперь, когда хозяин уехал на неделю по делам, паренек поступит в полное распоряжение хозяйки. Мать и дочь составили для него длинный список смирения: мытье полов, чистка медной посуды, штопанье носков и ко всему непременные и внушительные уроки хорошего поведения!

Она уже сейчас хотела сокрушить юношу и заранее торжествовала, представляя себе, какая горькая ненависть отразится на его лице, когда он прочтет рабочее задание на завтра. Подкравшись тихонько к двери, она хотела было постучать, но томящая жажда мести отвергла все формальности. Хозяйская дочь без предупреждения открыла дверь и вошла. Туг, однако, все заготовленные фразы и едкие слова вылетели у нее из головы. С удивлением увидела она мальчика, который стоял на коленях в углу и тихо бормотал что-то непонятное задушевным, кротким голосом, напоминающим молитву старика:

— Зверь, говорят. Изверг. Убийца… Ну какой я убийца?! Нет, никогда… никогда!

В голосе мальчика звучали нотки растроганности. Девочка не смела шелохнуться. Наконец она попыталась незаметно притворить дверь, но петли скрипнули, нарушив молитвенный покой, и мальчик испуганно вскочил.

— Ты?.. Чего тебе нужно? Уходи вон отсюда! Убирайся!

Но девочка уже вошла в комнату, и не так-то просто было заставить ее уйти. То, что она увидела здесь, потрясло ее до глубины души. Приблизившись к мальчику, она взяла его за руки и виновато взглянула ему в глаза. При этом у нее навернулись слезы, и она, потупясь, пролепетала:

— Прости, прости меня, Дед… Я вижу, что ты вовсе не злой. Теперь я буду любить тебя…

Парень вырвался от нее и ответил нарочито грубо:.

— Ну, черт побери! Да не реви ты, взрослый человек. Слышишь, что я сказал: прекрати сейчас же эти слезы и… Лучше вот посмотри.

Вернувшись в угол и став на колени, он снова начал говорить нежные слова. Девочка опустилась на колени рядом с ним. Дрогнув сердцем, прижалась плечом к его плечу. Она смотрела, как завороженная.

— Ты их чем-нибудь кормил? — спросила Мэри, которая три года провела в Швеции и писала свое имя по-английски.

— Ну как ты думаешь! — воскликнул парень с чувством превосходства. — Они уже выдули почти целый литр молока, маленькие прожоры!

Потом он, сам того не замечая, положил руку на плечо девочки и с увлечением сказал:

— Завтра я им устрою ящик с песочком.

Парнишка стоял у дверей как воплощение робости, мял в руках выгоревший, заношенный картузик и не осмеливался посмотреть начальнику в глаза. Он ненавидел эти свои мигающие ресницы, начинавшие отчаянный пляс, как только он отрывал глаза от пола, чтобы взглянуть на мужчину, сидевшего за конторским столом.

— Так тебе уже исполнилось четырнадцать? — спросил мужчина, просматривая бумаги, лежавшие у него на столе.

— Да… то есть еще не совсем…

— Ну, а когда исполнится?

— В декабре… В день святого Нийло.

— И ты окончил дополнительный класс народной школы?

— Да, конечно.

— Та-ак. Н-да. Слишком ты еще молод. Мы не можем брать учеников моложе шестнадцати лет. Законом запрещено. Так что приходи через годик снова.

— Слуш…шаюсь…

Паренек повернулся и чуть носом не стукнулся о дверь. Поспешно просеменил он через весь закопченный цех к выходу, и перед его взглядом, точно сновидение, пронесся блестящий парад жестяной посуды. Разочарование смешало все его мысли, и, пока он дошел до будочки привратника, им овладела безысходная жалость к самому себе.

— Ну, получил работу? — спросил его привратник, вся жизнь которого была постепенным скольжением вниз: сначала он поскользнулся и, угодив в маховик машины, потерял руку, затем, продолжая скользить, попал в больницу, а оттуда — в сторожа. Теперь он уж скоро должен был съехать на пенсию и — если хватит разгона — в общинный дом призрения, где люди заканчивают свой путь в долгих сумерках, молчаливо наслаждаясь понюшкой табака.

— Не получил, — ответил парнишка со вздохом.

Старик вышел из будочки, и в его маленьких заплывших глазках показался тусклый отблеск злорадства.

— Говорил ведь я тебе, что мастер не берет в ученики детей. Напрасно только ходил беспокоить… а потом меня же будут ругать.

Мальчик не ответил ничего, только задумчиво посмотрел на коричневую куртку привратника, украшенную блестящими жестяными пуговицами. Это была очень красивая форма, стариковский парадный мундир, лишь издали бросавший нежно-родственные взоры на грубосуконный халат инвалидного дома.

—  Надо иметь полных шестнадцать лет, когда нанимаешься на работу, — продолжал старик. — Во времена моей молодости было другое дело… Когда я пришел работать на завод в одна тысяча восемьсот… одна тысяча восемьсот… Ишь ты, а дальше-то и не помню… Да. Так вот, в ту пору о возрасте даже не спрашивали. Требовалось только быть старательным и смелым. А в нынешнее время надо быть смелым и нахальным… главное, нахальным!..

Мальчик надел картуз и, оставив старика с его размышлениями, зашагал прочь. Он проклинал свои ресницы, которые так неудержимо мигали, мешая ему смотреть людям в. глаза. Ведь говорил, ведь наставлял учитель в последнем классе народной школы: «Друзья мои, вы теперь выходите в жизнь, так не забывайте же всегда смотреть людям прямо в глаза. Это первый признак честности…»

«Прямо в глаза», — подумал мальчик со вздохом. Конечно, надо бы так. Да только хорошо учителю советовать, когда у него у самого глаза всегда защищены очками. А как же быть, если невозможно смотреть? Если напротив тебя оказываются такие глаза, от которых твои ресницы вдруг так и задергаются? А если злые, завистливые, злорадные или осуждающие глаза — и в них тоже смотреть прямо?

Парнишка повернул за угол. Он решил во что бы то ни стало смотреть людям в глаза. Ему необходима была работа.

Трехдневные поиски ничего не дали. Это было горько и унизительно, как просить милостыню. Везде один и тот же ответ: «Слишком молод. Н-да. Так только четырнадцать? Не годится».

И все-таки он кое-чему научился. Больше он уже не моргал глазами и не заикался на первой же фразе. Опыт — эта надежная опора — помог ему крепче держаться на ногах. Теперь мальчик спокойно, как вызубренный урок, повторял:

— Исполнилось. Да. Конечно. Нет. А в случае надобности продолжал:

— Был. Ходил. Окончил. Нет. Других свидетельств нет. Есть. Дом есть. Но отец уехал в Канаду. Да. Мать в прачечной гладит белье. Да. Трое детей. Двое младших — дома.

На третий день он перестал упоминать о том, что отец в Канаде. Это было, по-видимому, плохой рекомендацией.

— Ах, в Канаде! Ну, в таком случае над тобой не каплет. Отец, наверно, присылает вам деньги, посылки?

И тогда он уже не мог смотреть в глаза нанимателю. Взгляд его невольно опускался к полу, и длинные ресницы начинали вздрагивать, напрасно пытаясь разогнать туман, застилающий глаза. Отец действительно был в Канаде, но он не присылал ни денег, ни посылок. От него приходили только цветные открытки, два раза в год: на Рождество и на Пасху.

Мать — гладильщица. Чем больше она гладит чужое белье, тем больше морщинок собирается вокруг ее глаз. Мальчик заметил это, и ему стало не по себе. Ему казалось, будто мать гладила одни лишь траурные одежды.

Вечером третьего дня, когда маленькие сестренки уже спали, он попытался как-то утешить и ободрить мать:

— Я слишком молод в ученики. Но я решил, что завтра возьму место мальчика на посылках.

Он особенно подчеркнул слово возьму, как будто весь мир лежал на прилавке перед его мигающими глазами: бери, пожалуйста!..

На следующее утро парнишка просматривал газеты. Посыльные требовались. Он выбрал несколько адресов и отправился брать место. Но к середине дня он понял, что места не берутся так просто: за них нужно чуть ли не драться. Двое знакомых ребят отвоевали места для себя. Они говорили:

— Нийло — растяпа. Он не умеет постоять за себя. Он мечтатель, а у мечтателей глаза на мокром месте и штаны тоже.

Тогда он вспомнил слова старого привратника: «В нынешнее время надо быть смелым и нахальным, главное, нахальным». Это была мудрость старого человека, беззубое красноречие на пороге богадельни:

— Ну, какое место ты взял? — спросила мать, когда сын уже затемно вернулся домой.

— Не нашел подходящего, — ответил от коротко. Наступило молчание, которое затянулось до самой ночи. И ночь не принесла покоя. Младшие сестренки то и дело вскрикивали во сне. Они спали на одной кровати и видели одни и те же кошмарные сны, навеянные буднями народной школы. Мать тяжело вздыхала, несколько раз приподнималась и садилась на край постели, зажигала свет, пересчитывала своих детей и снова ложилась. У нее болели плечи, а мысли были в далекой Канаде.

Мальчик делал вид, что уснул, как делают иные взрослые в трамвае, когда бывает нужно уступить место какой-нибудь старушке. Но у него были гораздо более серьезные основания поступать так. Он обдумывал планы. Мысль его работала лихорадочно, сердце отчаянно билось в груди, и в висках отдавались гулкие удары. Наконец под утро он уснул, и ему снилась бумага. Все на свете было бумажное, кругом была бумага, только бумага. Даже луна и звезды были завернуты в бумажные обертки. И мать гладила бумажное белье.

Вероятно, это был знаменательный сон. Мальчик проснулся рано, и задолго до восьми часов он уже шагал по обледенелым тротуарам осенних улиц, торопясь в центр города. Он наизусть выучил газетное объявление. Небольшому оптовому магазину требовался посыльный. Это могло решить его судьбу. Но, увы, хотя Нийло явился за полчаса до открытия, он опоздал! Восемь мальчиков пришли сюда раньше его. Они пробовали силу своих голосовых связок и дымили сигаретами.

— А ну, катись в конец очереди, — заметил один. А другой сказал:

— Да нечего и становиться, все равно у тебя уже нет никаких шансов.

Нийло как будто не слышал этих замечаний. Он подошел к двери и решительно постучал. Через минутку дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы выглянувшая уборщица смогла крикнуть:

— Магазин открывается с девяти!

— Я по поручению директора, — ответил мальчик и проскользнул в дверь.

Уборщица заперла за ним, и мальчик оказался в темной прихожей, точно в западне.

— Выдумал приходить так рано, — проворчала женщина с упреком. — Мне строго-настрого запретили отворять до времени.

— Приказ директора, — ответил мальчик сдержанно, доставая из кармана маленькую картонную табличку, которую он вчера снял с двери одного ювелирного магазина. Затем он спросил очень деловито: — Директор обычно приходит отсюда? Или с другого входа?

Женщина смотрела на паренька в нерешительности.

— Нет, не отсюда… он приходит сзади, через двор, но…

— Хорошо. Я новый посыльный в этом магазине. Был не совсем уверен насчет времени открытия, боялся опоздать. Но теперь я успею еще напиться кофе.

Он шагнул к выходу и сказал повелительно:

— Закройте за мной и никого не впускайте.

Он вышел, подергал дверь, удостоверился, что она заперлась, и кнопкой приколол к двери картонную табличку, на которой изящным шрифтом было напечатано: «Место рассыльного занято». После чего он засунул руки в карманы и, насвистывая, отправился осматривать витрины на соседних улицах.

Когда он через полчаса вернулся, магазин был уже открыт, но табличка на двери исчезла. Заморгав, он стал озираться вокруг, подозревая, что его обман обнаружен. Наконец, подбодрив себя, он решился перешагнуть порог. Но, едва войдя в магазин, так и замер на месте, чувствуя оцепенение в ногах. Те самые ребята, что спозаранку собрались у дверей, теперь все сидели в зале, к ним прибавилось еще двое новых претендентов на место рассыльного. Они все говорили наперебой, ругаясь и угрожая:

— За это надо отвести в сторонку и…

— Да просто в рожу, говорю я!.. — прозвучал громче других чей-то голос, встреченный общим одобрением.

Юный нарушитель правил игры почувствовал дрожь во всем теле. Пожалуй, он действительно растяпа и мокроглазый мечтатель, которому теперь несдобровать. Он попятился к выходу и был готов уже бежать прочь, как вдруг снова появилась уборщица и взглядом пригвоздила мальчика к двери.

— Директор ждет тебя, — сказала она.

— Я… я… Тут другие раньше меня…

— Директор велел позвать именно тебя.

Путь к отступлению был отрезан. Казалось, будто сердце терли наждачной бумагой. Соперники впились в мальчика глазами. Однако мало-помалу на его лице появилось выражение отчаянной, дерзкой решимости. Быстро пройдя через зал, он вошел в кабинет директора, почтительно поклонился и произнес:

— Доброе утро, господин директор!

Затем он медленно поднял глаза и увидел перед собою молодого мужчину, который лениво посасывал трубку, устремив на вошедшего пронизывающий взгляд. Мальчик, подойдя, положил на стол свидетельство об окончании народной школы и снова отступил к двери.

— Ты хочешь поступить к нам рассыльным? — спросил мужчина.

— Да, господин директор.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать, господин директор.

— Это твоя первая работа?

— Нет, господин директор. Я два года работал в мастерских. Мужчина мерил взглядом мальчика, который смотрел ему прямо в глаза и почтительно кланялся при каждом ответе.

— Ты живешь дома?

— Да, господин директор.

— И твои родители живы?

— Да, господин…

— Чем занимается твой отец?

— Отец в Канаде, а мать работает гладильщицей.

— В Канаде? Вы получаете от него много посылок?

— Довольно много… Довольно много…

Мужчина встал, поглядел в окно на улицу и медленно проговорил:

— Кажется, мы сможем взять тебя. Приступишь к работе завтра. Насчет оклада я посоветуюсь с бухгалтером.

На миг он замолчал, обдумывая что-то и энергично посасывая трубочку, потом взял со стола маленькую картонную табличку и неожиданно сказал:

— Не вздумай другой раз делать такие фокусы. На обмане, вообще говоря, далеко не уедешь.

Он протянул табличку мальчику, и у того сразу задрожали ресницы, а взгляд сделался робким, блуждающим. Тогда директор распахнул дверь кабинета и крикнул:

— Молодые люди! Место занято!

   Мальчишка сел на скамью и сплюнул. На душе было скверно. Он потер ладонью лоб, потом натянул кепку до бровей и тихо вздохнул. Жизнь как будто нарочно решила поиздеваться над ним и все выкидывала какие-то дурацкие шутки. Его буквально вытолкали за дверь, чтобы старшая сестра могла спокойно заниматься своими делами. Мальчишка выругался. Это чуть-чуть облегчило душу. Он сейчас был усталый и злой. Все казалось глупым, бессмысленным, все его раздражало. Даже ясное сентябрьское солнце как назло било прямо в глаза.

   Надвинув кепчонку еще ниже, он снова презрительно сплюнул, затем вытянул ноги и лег на скамейку. И лежа он все думал о жизни. Нет, право же, в ней была какая-то чертовщина, какое-то преднамеренное издевательство. Иначе он бы не лежал тут, голодный и неприкаянный, как бездомная собака. Все-таки, конечно, не в пример было лучше, когда еще жив был отец. Тогда хоть было что есть. Только и дела, что в школу ходить. Но батька помер. Экая чертовщина, что человек непременно должен помирать. Это ж надо — родиться, чтобы потом помереть. Вот как батька, к примеру. Теперь-то он, конечно, в раю. А то, может, и рая вовсе нет никакого. Может, и это один треп…

   В это время мальчишка услышал над собой голос:

   —  Послушай, молодой человек! Подбери-ка свои ноги, чтобы я тоже мог сесть.

   Тут уж мальчишка разозлился взаправду. Елки-палки, неужели даже в пустом сквере человеку нельзя спокойно побыть одному! Подскочив, он сел и тявкнул, как загнанная собачонка:

   —  На, садись, зараза, если тебе уж так…

   Он вдруг осекся, не докончив фразы, словно поперхнулся. Перед ним стоял учитель — высокий, сухопарый мужчина с треугольным лицом, в неизменных очках-оглоблях. Мальчишка смутился, но ненадолго. В следующий миг к нему вернулась мальчишеская смелость, и он уже был готов на все. Да, это действительно учитель, но теперь ему все учителя нипочем. Нынче весной мальчишка простился со школой раз и навсегда, так что этот человек не имеет над ним никакой власти. Теперь он «просто знакомый». Знакомый старикашка, училка-долдон, который за последние годы немало попортил крови да еще чуть что рассказывал неприятные истории об исправительных колониях и детских домах.

   Учитель сел рядом и заговорил по-свойски:

   — Вот оно что! Оказывается, это Ристо! Здорово, парень. Что это ты здесь прохлаждаешься?

   Мальчик поморщил нос и ответил:

   — А что такое? Что вам от меня надо? Не могу я здесь быть, что ли?

   Учитель почувствовал, что краснеет. Мальчишка-сорванец, стало быть, ничуть не изменился за четыре месяца. Такой же раздраженный, ершистый и колючий. Только теперь уж его нельзя ни отправить в угол, ни без обеда оставить, ни отвести в учительскую, ни побить — даже нельзя снизить отметку по поведению. Они взглянули друг на друга, как два злейших врага. Засим последовало молчание. Две души вели позиционную войну, во время которой лишь глаза совершали стремительные разведывательные налеты.

   Учитель попытался продолжить разговор, хотя и понимал его бесполезность. Что говорить, о чем говорить, если перед тобой уличный мальчишка, злостный сорванец, извращенная дурным воспитанием и никем не понятая душа? Да, разумеется, это типичное дитя городских окраин, всеми отвергнутое и само отвергающее всех и вся. Перед ним уже маячит блестящее будущее хулигана.

   — Ну-с, как же ты провел лето? — спросил наконец учитель. Мальчишка смачно плюнул и ухмыльнулся:

   — Вот это вопрос! Совсем дамский. Благодарю вас. Лето я провел здесь, за неимением лучшего места.

   И на его худом лице показалась ехидная улыбка. Жестокая улыбка победителя. Он считал, что было просто дико говорить любезности. С самого рождения он привык получать пинки и затрещины. Каждый норовил его стукнуть. Просто так. Без всяких. Походя. «Выкатывайся на улицу, — то и дело говорила старшая сестра, — чтобы я могла заработать квартирную плату!» И если он не сразу убирался, сестра звала на помощь своих клиентов. Он считал это всё вполне естественным. Такова была жизнь. А ты еще улыбайся!

   Учитель смерил взглядом своего бывшего ученика, душа которого была и оставалась неразгаданной загадкой. Мальчишка дурного поведения, от этого никуда не уйдешь. Но как-то не верилось, что его рано очерствевшая душа была так же черна, как и его немытые руки. Какой-то он был маленький не по летам, худой и жалкий — совершенный заморыш. Голые ноги его своей резкой худобой и землистым цветом напоминали корни дерева. И одежонка на нем вся светится, в тряпье превратилась, а под тряпьем — лишь кожа да кости. Да вечно бунтующее сердце.

   Учителю стало грустно. Мальчик вызвал у него жалость. Несмотря ни на что. Он спросил почти отечески:

   — Сколько же тебе лет, Ристо?

   — Сколько! — повторил мальчик со злостью. — Очень невежливо спрашивать человека о возрасте. Так по крайней мере моя  сестра отвечает господам. Сказать бы, что Жир… Конечно же, вы, господин учитель, можете припомнить, что мне скоро будет четырнадцать.

   — Совершенно верно, — ответил учитель, утвердительно кивнув головой, и спросил с любопытством: — Ты, кажется, чего-то не договорил? Ну, валяй уж, выкладывай все начистоту! Мы ведь не в классе.

   Парень не стал церемониться и прямо сказал:

   — Видите ли, дело в том, что в школе вас прозвали Жирафом. Так и до сих пор все зовут вас, за глаза. Это здорово придумано, да? Как, по-вашему?

   — Придумано неплохо, — согласился учитель и прикусил губу. — Ты, что ли, придумал?

   — Не я. Не знаю, лето. Я предлагал другие прозвища. Например, Хвощ или Сколопендра. Но товарищи не поддержали. А Жираф пришлось как раз впору.

   Очень дерзким оказался этот бывший ученик. Совершенно созрел для воспитательной колонии. Но учитель сдержался. Он достал портсигар, вынул сигарету и закурил. Парнишка жадными глазами смотрел на него, что-то соображая, и наконец решился:

   — Не будет нахальством, если я попрошу сигарету? Сеструха утром свистнула у меня последний чинарик…

   — Ну, знаешь! — не выдержал учитель и повысил голос: — Да как ты смеешь! Нет, право же, это заходит слишком далеко. Тринадцатилетний мальчонка курит!

   Парнишка не смутился. Он извлек из кармана грязный окурок, который подобрал на тротуаре у входа в сквер, дернул книзу козырек своей кепки и сказал:

   — Одни начинают курить смолоду, другие — под старость, третьи вовсе не курят. Я же вот второй год как закурил. Так мне подействовало на нервы, что батька мой вдруг, значит, почил вечным сном… Ну, ладно, ежели у вас не нашлось лишней сигареты, так поднесите хоть огоньку.

   Учитель принялся обдумывать ситуацию. Его чувство собственного достоинства получило неожиданно сильный щелчок. Педагогическая мерка требовала срочной проверки. Он пришел к выводу, что парнишку необходимо как можно скорее отправить в какую-нибудь воспитательную колонию или школу-пансионат строгого режима. Это необходимо из принципа. У мальчишки явные задатки преступности или по крайней мере явная склонность к тому, чтобы стать на дурной путь. И общество обязано в таком случае схватить парня за шиворот и привести туда, где сияет теплое, ласковое солнце общественного попечения.

   Но в следующий миг в голове у него блеснула новая мысль. Это не был оранжерейный цветок его гениальности, ибо ту же мысль много веков тому назад подарил миру Иов, который сокрушенно восклицал: «Кто может найти чистого там, где никто не чист?»

   Учитель снова достал портсигар, предложил мальчишке сигарету и сказал как ни в чем не бывало:

   — Ну, ладно, Ристо, валяй уж, закуривай, коли на то пошло! Между нами, я ведь тоже курю с двенадцати лет.

   Парнишка опешил. Жираф, видимо, умел не только указкой размахивать. Мальчик закурил сигарету и жадно вдыхал дым, время от времени смачно сплевывая на песок аллеи. Учителю это показалось очень неприятным, и он решил по-дружески поправить бывшего ученика:

   — Слушай, Ристо. Ты чересчур много плюешься. Это не очень-то красиво выглядит да и для здоровья вредно.

   — Да бросьте вы читать нотации, сосед, — искренне взмолился мальчик. — Мне и так от них тошно. Шагу не ступить — все только тычут да одергивают. Придешь домой — сеструха точно с цепи сорвалась; пойдешь разносить газеты — каждая хозяйка непременно должна тебя оговорить; придешь, наконец, в парк или в сквер — так и тут тебя поучают. И всюду одно и то же. Как заведут, так и пошло — будто кантом обстрачивают.

   Они опять замолчали. Учитель исподтишка поглядывал на парнишку, который курил не спеша и, казалось, был необыкновенно счастлив. Вдруг раздался пронзительный и надрывный вой заводского гудка. Мальчишка вскочил, озираясь вокруг как-то неопределенно. Вид у него был растерянный.

   — Ты что, испугался гудка? — спросил учитель.

   — Не-ет. Но сейчас четыре часа, моя мамка кончила работу. Она работает там, на фарфоровой фабрике, и я каждый день хожу ее встречать. Мамка ужасно радуется всякий раз, когда видит меня у ворот фабрики. Как маленькая. Я даже ругаюсь на нее за это. Женщина, что с нее возьмешь… Она у меня стала маленько тронутая с тех пор, как батька-то преставился.

   — Вот оно что, значит, мамка твоя на фабрике работает, а отец умер. Но ведь у тебя еще сестра есть, она раньше тоже у меня училась. Она работает или служит где-нибудь?

   Мальчик будто вовсе не слыхал этих слов. Он покачнул плечами и пошел неторопливо, вразвалку, говоря на ходу:

   — Нет, черт побери, мне надо поторапливаться. Учитель тоже встал и сказал бодрым голосом:

   — Я с тобой пройдусь до ворот фабрики. Да, так чем твоя сестра-то занимается?

   Мальчишка вдруг стал нестерпимо грубым:

   — Какого дьявола вы меня спрашиваете? Подите спросите у нее самой, она вам ответит. Она вам даст полный ответ.

   — Ну, ну! Ты, брат, не вспыхивай. Я же не знал, что для тебя это больной вопрос.

   — Вовсе и не больной. А зло берет, конечно. Ведь уж, поди, весь город знает, чем Эльви занимается. Ночи просиживает в ресторане, а днем дрыхнет. А нынче эта свинья среди бела дня выгнала меня на улицу. К ней иногда и днем приходят гости. Приходят и такие вот господа, в очках. И тогда я должен выкатываться. Вот и сегодня тоже.

   Большие не по росту, костистые кулаки мальчика крепко сжались, и на угловатой челюсти вздрагивали синие жилки. Учитель спросил еще:

   — Что же мать говорит о такой ее жизни?

   — Мамке приходится помалкивать, — ответил парнишка сухо. — Эльви же нас, по сути говоря, кормит. Она может вышвырнуть нас на улицу когда угодно. На что жить тогда? Воздухом, что ли, питаться? И воровать не моги, сразу же схватят. А меня нигде не хотят брать на работу: возраст еще, говорят, не вышел. Заладили одно и то же: возраст, возраст! Дался им этот возраст. Ну, может, еще что-нибудь скажете?

   Мальчишка все ускорял шаг, и учитель все время шел с ним бок о бок, широко шагая на своих длинных, как ходули, ногах. Наконец они пришли к воротам фарфоровой фабрики. Учитель, которого интересовали все явления общественной жизни, хоть он и наблюдал их лишь со стороны, словно из окна быстро мчащегося вагона, остановился при виде внушительного зрелища: рабочие расходились после конца смены. Из ворот лился пестрый человеческий поток. Шли старые, сгорбленные работницы, отдавшие фабрике свои лучшие силы; и молодые женщины, успевшие познать суровость жизни; и девушки-подростки, их запавшие глаза светились тоской и радостью неведения, а на щеках вспыхивал румянец, когда старые женщины говорили с горечью о любви; и молодые пареньки, для которых высшим блаженством было выйти за ворота фабрики, на свободу, переодеться, умыться и побродить несколько часов в волнующей городской сутолоке. Это выливалась на улицу обыденная жизнь обыденных людей.

   Люди шли и шли, но среди них не было матери мальчика. Оказывается, ее увезли еще до обеда. За ней прислали карету, как за княгиней. Сам старший мастер и одна из работниц вывели ее под руки и усадили в машину, которая мигом доставила ее в больницу. Обыкновенный несчастный случай. Кто-то свидетельствовал, что виной всему была неосторожность. Кто-то говорил об усталости и о старости: мол, в таком возрасте надо искать себе работу полегче…

   Не говоря ни слова, мальчик побежал в больницу. Конец не близкий, и мальчик спешил, все ускоряя шаг. Рядом с ним, не отставая, шагал учитель в очках, молчаливый и грустный. Он предложил мальчику взять такси или по крайней мере сесть на трамвай, но мальчишка решительно отказался:

   — Ни к чему такая роскошь. Я пойду пешком, а вы — как хотите. Можете хоть на самолете. А, собственно, какого черта вам делать в больнице? Чего вы там не видали?

   Учитель осторожно положил мальчику руку на плечо и серьезно сказал:

   — Послушай, Ристо. Возможно, твоя мать в тяжелом состоянии. Кто знает, может быть, потребуется моя помощь.

   Мальчик ответил холодно и резко:

   — Нет, не потребуется. Вы это болтаете, как офицер армии спасения Янхунен, что живет в одном доме с нами. Он тоже добренький такой: «Не нужно ли вам чем помочь?» Один лишь раз я попросил у него старые башмаки, а он мне так культурно: «Будь покорен господу, и у тебя ни в чем не будет недостатка». Вот она, помощь! К черту всех благодетелей! Сам как-нибудь…

   Учитель был глубоко возмущен. Еще ни один мальчишка не говорил с ним так. И все-таки этот Ристо был его учеником. Отчего же мальчик так нестерпимо груб и брюзглив, точно старенький старичок, и готов кидаться на всех? Неужели он обозлился из-за того, что ему весной не разрешили стать чистильщиком сапог, поскольку он прошлым летом пытался немного словчить? Или из-за того, что его не берут на работу по молодости лет? Или, может быть, все дело в том, что ему пришлось болтаться на улице, пока сестра принимала своих гостей? Поди-ка угадай, что на уме у этого парня, что таится за этим упрямым лбом?

   Между тем похолодало. Солнце глядело приветливо, но его лучи уже не имели той силы, что летом. Они не согревали. Учитель заметил, что голые ноги мальчика покрылись гусиной кожей.

   — Становится прохладно, — сказал он.

   — Поднимите воротник, — сухо предложил мальчик. Наконец они пришли в больницу. В приемной мальчик подошел к учителю и тихо сказал:

   — Вы подождите здесь. А то мамка застесняется. Женщина простая, знаете, и всю жизнь на фабрике работала. Она ведь церемоний не понимает — мало ли чего ей взбредет, как увидит меня с чужим. Ну, посидите тут, пожалуйста. Я долго не задержусь.

   Прошло минут десять, а мальчик не возвращался. Учитель начал уже беспокоиться. Осторожно, стараясь не скрипнуть, он пошел следом за исчезнувшим пареньком, тихонько приоткрыл дверь и заглянул в палату. На койке лежала женщина, ее лицо было белее подушки. Мальчик примостился у ее ног, а с другой стороны, у изголовья, сидела больничная сестра. Мать не подавала признаков жизни. Мальчик сидел перед койкой на корточках, гладил руку матери и все говорил, говорил, не переставая:

   — Мамка, ма, ты не должна умирать. Слышишь, мамочка, слышишь? Ты поправишься, конечно. Ма, я пойду работать, а ты сможешь побыть дома. Мы снимем отдельную комнату и оставим Эльви одну… Мама, ты не умрешь, ма…

   Сиделка отвернулась к окну, а мальчик все продолжал свою отчаянную мольбу:

   — Мамочка, милая, почему ты не отвечаешь? Ну, скажи хоть что-нибудь. Слышишь, ма, я встретил сегодня учителя. Он порядочный человек и хочет помочь нам. Он может запросто устроить меня на работу, он уже многих наших ребят устраивал. А возраст я себе прибавлю, ну, подумаешь, совру, если надо. Я не могу больше так жить, на улице… Мама, мамочка…

   Учитель бесшумно притворил дверь и вернулся в приемную. Он заметил холодный блеск в глазах женщины, лежавшей на койке. Но при этом он увидел и что-то еще. У мальчишки с городской окраины было другое лицо. Близость смерти заставляет ложь посторониться, и тогда человек сбрасывает с лица привычную маску.

   Для учителя постепенно все более ясным становилось одно: мальчишка был слишком хорош для воспитательной колонии— и тем не менее его необходимо было туда отправить. Мысленному взору учителя представилась длинная вереница мальчишек с хельсинкской окраины, которые болтались без дела по улицам города, с видом грубым и циничным, а добропорядочные граждане оглядывались на них, покачивая головами, и сулили им блестящее будущее законченных хулиганов.

Мне удивительно везет на встречи с необыкновенными людьми. Я считаю это просто редким счастьем, так как обыкновенных-то людей мы встречаем каждый день. Вчера, например, я познакомился с человеком, который верит, что он Иисус Христос. Но в этом еще нет ничего удивительного, ведь на свете существуют тысячи людей, воображающих себя наполеонами, тысячи школьниц глядятся в зеркало и видят у себя лицо Греты Гарбо и грудь Мэрилин Монро, толпы юнцов, отрастив длинные космы, воображают себя знаменитыми эстрадными певцами.

Вчерашнее мое знакомство, коротко говоря, возникло так. Я направлялся в ресторан «Лукулл» обедать…

— Неужели обедать? — перебивает меня нетерпеливый читатель. — Почему же вы не обедаете дома?

Простите, я продолжу. Начни я подробно и обстоятельно объяснять, что моя жена вчера уехала, вы, разумеется, захотите знать, с чего это вдруг она уехала, с кем и куда, и как долго пробудет в поездке, и были ли у нас какие-нибудь разногласия, и по какому поводу, и почему жена не оставила мне запас еды в холодильнике, и так далее, и так далее.

Я не буду сейчас отвечать на все вопросы придирчивого читателя, поскольку мне первому дали слово. Итак, я направлялся в ресторан «Лукулл». У подъезда прохлаждалось с десяток длинноволосых юношей, которых не пускали в ресторан, потому что у них не было галстуков. Впрочем, и денег у них тоже не было. Молодые люди решили заявить протест и принялись таскать друг друга за волосы. В руке у одного из юных джентльменов оказался парик, и тогда выяснилось, что в их мужскую компанию затесалась девушка, поскольку парни не носят париков. Возник раскол, определились две партии: одни — за парики, другие — против. Так как программные декларации партий находились между собой в противоречии, началась потасовка. Обычная потасовка. И причина известна: неудовлетворенность.

Шевелюры развевались, как гривы боевых коней, если будет позволено такое сравнение. Драка была в самом разгаре, и тут я увидел рядом с собой господина средних лет, страдавшего одышкой. Он прибежал с той стороны улицы и запыхался-.

— В чем дело, что здесь происходит? — спросил он меня по-английски. По его характерному произношению я тотчас догадался, что он из Техаса — американского штата, где разводят крупный рогатый скот и стреляют в президентов.

— Да, сэр, в чем тут дело? — настойчиво повторил он вопрос. — Молодые люди дерутся?

— Да, что-то в этом роде.

— И без оружия?

— В Финляндии такие маленькие конфликты улаживают с помощью кулаков.

— Это ужасно!

— Что именно?

— Что люди дерутся и никто не вмешивается. Простите, разрешите представиться. Кэбот.

— Э… простите, как по буквам?

— Си-эй-би-оу-ти — Кэбот. Не разобрали? Тогда так: Каролина, Алабама, Бостон, Оклахома и Техас — Кэбот. Теперь разобрали?

— Да, спасибо.

— Ну, и отлично! О! Смотрите, смотрите-ка! Сейчас этот молодой человек ударил своего приятеля кулаком в лицо. Пресвятая матерь! Не можете ли вы, сэр, помочь мне?

— Каким образом, мистер Кэбот?

— В качестве переводчика. Я хотел бы побеседовать с этими драчунами. Я, видите ли, христианин и миротворец. Я не могу видеть, когда люди дерутся. Есть лишь один способ прекратить ссоры.

— Ну так прекратите. Я, во всяком случае, не хочу вмешиваться в эту свалку. К тому же мне пора идти.

— Погодите, не уходите, — сказал мистер Кэбот умоляющим тоном и взял меня под руку. — Неужто вы и впрямь откажетесь помочь мне? Какой ужас! Теперь они уже начали брыкать друг друга ногами. Я буду чувствовать себя самым грешным существом на земле, если сейчас не постараюсь помирить дерущихся. Иначе как я взгляну в лицо моего отца небесного, как посмею сказать, что я его сын…

— Мистер Кэбот, чего вы, собственно, хотите? — спросил я серьёзно.

— Прекратить ссору. Я хочу, чтобы люди эти жили в мире и согласии. Вот почему я обращаюсь к вам с небольшой просьбой. Пожалуйста, спросите драчунов, не угодно ли им купить огнестрельное оружие?

— Простите, мистер Кэбот, но я не совсем вас понимаю. Вы говорите, что вы сторонник мира, миротворец — и однако же вы собираетесь продавать оружие.

— Что же тут удивительного? Без оружия никогда не добиться мира. И у Бога имеется свое небесное воинство. А уж на земле армии существуют лишь ради мира. О дух святой! Ну, помогите же мне! У меня в номере гостиницы есть хороший набор пистолетов, я могу продать их по сниженной цене.

— Послушайте, мистер Кэбот, — сказал я серьезно, — вашу психику когда-нибудь исследовали? Хотите, я отведу вас на прием к хорошему врачу-специалисту?

— Вы меня оскорбляете. Думаете, я сумасшедший. А на родине меня называют Христом нового времени, странствующим по свету и наставляющим народы, как установить мир на земле.

Мистер Кэбот вдруг понизил голос до шепота:

— У меня есть еще партия газовых пистолетов, за три секунды повергающих противника в бесчувственное состояние. Не правда ли, сэр, это великолепно, что мир можно установить также и с помощью газа? Но вы посмотрите на этих безумцев! Они уже с кого-то содрали скальп!

— Не волнуйтесь, мистер Кэбот. Это только парик. Кстати, кто же вы такой? Вы, стало быть, занимаетесь контрабандой оружия?

— Не только оружия. У меня имеется также всегда с собой целый чемодан дешевых библий в переводе на нью-йоркский слэнг. Но, разумеется, я охотнее продаю огнестрельное оружие, так как оно дает больший эффект. Библия дарит лишь минутное успокоение, а пистолет устанавливает полный покой. Простите, сэр, могу ли я на вас рассчитывать? Вы кажетесь мне человеком честным, хоть и несколько бесчувственным. Вы способны, например, не моргнув глазом смотреть на это грубое побоище, которое можно было бы легко прекратить, стоит лишь воспользоваться моим советом. Да, сэр. Могу ли я положиться на вас? Видите ли, у меня здесь рассованы по карманам несколько экземпляров. Это образцы. Ради рекламы я бы продал один крайне дешево. Если у вас в руке девятизарядный пистолет, вы можете одной обоймой прекратить эту ссору.

— Ну, а если будут покойники?

— Это неизбежно, когда хочешь установить мир и порядок. Чем больше покойников, тем крепче и надежнее мир. А если уж говорить о почетном мире, тогда противника надо истребить поголовно. Видите ли, сэр, войны возникают оттого, что есть враги. Но если врагов убивать, но мере того как они появляются, воцарится вечный мир. Таковы мои взгляды на жизнь. Они опираются на библию. У меня есть и другая солидная поддержка.

— Судя по всему, вы, наверно, фабрикант оружия, мистер Кэбот?

— Ничего подобного! Я посланник доброй воли, частный представитель американского миролюбия. Попутно я действительно рекламирую новинки некоторых заводов, производящих вооружение. Мне ведь тоже надо чем-то жить, но… О господи! Откуда вдруг появились эти полицейские? Так и есть. Я словно чувствовал, что они сорвут мою мирную инициативу. Ну смотрите, что за грубое насилие: они заталкивают молодых людей в свой фургон. Это же просто бесчеловечно… Прямо-таки плакать хочется… У меня, видите ли, такая чуткая натура. Я люблю мир и свободу. Все люди должны иметь свободу и право на жизнь. Кроме врагов. К ним не должно быть жалости… Простите, сэр, у вас есть враги?

— Все возможно. У меня нет полной уверенности.

— Тогда — на всякий случай — купите у меня пистолет.

— Нет. Я почему-то думаю, что мой недоброжелатель тоже может обзавестись пистолетом.

— Ну, в таком случае позвольте предложить вам изящно оформленные ручные гранаты — специально для ношения в кармане.

— Не нужно. Тогда я буду думать, что у моего недоброжелателя портфель начинен пластиковыми бомбами…

Мистер Кэбот задумчиво посмотрел на меня, а потом прошептал:

— Я мог бы достать вам очень выгодно современную автоматическую винтовку с оптическим прицелом. Она специально рассчитана, чтобы убивать государственных деятелей. Но если ваш враг тоже приобрел такую винтовку, я, кстати, могу дешево продать вам пуленепробиваемые костюмы — повседневные и выходные. А также могу предложить атомные… Вы меня слушаете?

— Нет. Я иду обедать. Желаю успехов в вашей чудной мирной деятельности.

Я направился к ресторану, но мистер Кэбот преследовал меня, как грех или как запах селедки.

— Я люблю таких людей, как вы, — сказал он. — Разрешите угостить вас грогом?

Я вежливо отказался от угощения, но мистер Кэбот тем не менее проследовал за мной в ресторан и подсел к моему столику. Тут он просто ужаснулся, когда я заказал бифштекс с луком. Он объявил себя принципиальным вегетарианцем и сказал, что только варвары способны убивать ни в чем не повинных животных ради своей отвратительной кровожадности.

— Плотоядность делает человека грубым, — сказал он. — Я стараюсь во всем следовать добрым заветам христианства.

— А я — нет, — ответил я несколько цинично, хотя вообще я не циник. — Я, напротив, стараюсь жить вовсе не по-христиански: я не хочу убивать человека, ибо мясо его я все равно не стану есть.

Мистер Кэбот перекрестился и воскликнул:

— Как у вас только повернулся язык, бесчувственный вы человек! Скажите, кто вы по специальности?

— У меня нет специальности. Я пишу книги. А ваша чувствительная душа, стало быть, носит вас по всему свету, всегда спешит туда, где драка и побоище, где льется человеческая кровь?

— Чтобы установить мир.

— Торгуя оружием?

— Это — самое верное средство.

— Почему же вы не продаете оружия в своей стране, своим согражданам, которые устраивают побоища в кабаках, в церквах, в школах и на улицах?

Мистер Кэбот покачал головой.

— Вы сказали, что вы писатель. Сдается мне, что писатели совершенно лишены коммерческого чутья.

— Сейчас ведь речь идет о борьбе за мир, а не о коммерции.

— Это все едино. Дайте-ка я объясню. Моя родина сейчас уже не может обойтись одной лишь внутренней торговлей. Продукцию необходимо сбывать, а сбыт надо прежде всего направлять туда, где дерутся и где требуется оружие. Таким образом, поддерживается полная занятость, а заодно утверждается и благородная идея мира. Как истые христиане, мы освобождаем народы от врагов.

— Вы замечательный человек, мистер Кэбот. Вы великолепны! В вашу честь я закажу второй бифштекс с луком и стопку водки.

Мистер Кэбот был потрясен, но ничего не успел ответить, так как взгляд его привлекла уличная сцена. Два грузовика с треском столкнулись, их водители выскочили из кабин, выразительно размахивая кулаками и обмениваясь обычными любезностями. Мистер Кэбот вытащил из кармана разговорник и побежал на улицу. Водители уже готовы были проверить друг у друга крепость лацканов, как подоспевший мистер Кэбот схватил одного из них за руку, оттащил в сторонку и стал шептать ему что-то на ухо. Я вообще плохой отгадчик, но тут я сообразил, что искренний миротворец, должно быть, предлагал шоферу пистолет по льготной рекламной цене.

Вернувшись из ресторана, я стал проверять и допрашивать себя. Должен честно признать, что мистер Кэбот был прав: мне действительно недостает коммерческого чутья. А то, купив у него пистолет по льготной цене, я легко избавился бы от моих кредиторов, а потом еще получил бы от государства пожизненный пенсион с полным обслуживанием и обеспеченный творческий покой. Но вы же знаете, друзья мои, что писатель не может ради творческого покоя перестрелять своих читателей. Уж столько-то и он в коммерческих делах понимает.

Блаженны люди, не имеющие надежд, ибо они не разочаруются. Эту скромную и, по-видимому, довольно банальную истину высказал однажды мистер Ник Хэйли, который искренне надеялся получить к дню рождения в подарок от сослуживцев книгу. До этого у него не было книг, кроме чековой книжки, имевшей печальный конец, как говорила жена.

Итак, наступил день, когда мистеру Хэйли исполнилось сорок лет, и друзья-сослуживцы подарили ему книгу. Прекрасная книга, великолепно изданный увесистый том! И тут же была приложена маленькая рекламка в виде изящной закладки, на которой коротко и ясно излагалось содержание этого знаменитого бестселлера. Если прочесть рекламку, то самого романа можно было и не читать. Таким образом, сберегалось значительное время — по крайней мере десять часов. А поскольку время — деньги, то тем самым и деньги экономились. Оставив непрочитанной роскошную подарочную книгу (кстати сказать, это был роман о войне белых с индейцами под заманчивым названием: «У краснокожих на вертеле»), читатель сберегал 20 долларов, ибо, по свидетельству официальной статистики, в Соединенных Штатах средний заработок мужчины равен двум долларам в час.

Чем меньше времени граждане США тратят на чтение, тем больше долларов они могут заработать. Но, несмотря на это, мистер Хэйли решил бросить вызов общественному мнению: он собирался потратить десять часов своей жизни на чтение книги.

«Пусть это будет уютный домашний вечер, — думал он, возвращаясь со службы с солидным («Не меньше килограмма потянет!») бестселлером под мышкой. — В издательской рекламке говорится, что «У краснокожих на вертеле» — это увлекательная книга для всей семьи. Вот и почитаю вслух жене и детям. Что может быть милее уютного семейного очага, хотя и окруженного долгами?..»

Ник вошел в дом и сразу же окунулся в атмосферу повседневной домашней идиллии:

— Поздравляю! — сказала жена и поцеловала его в губы, нимало не печалясь о том, что поцелуи способствуют распространению вирусных заболеваний. Исследования, проведенные среди школьников среднезападных штатов, показали, что поцелуи лучше всего передают воспаление верхних дыхательных путей или обычный насморк. Миссис Хэйли с утра почувствовала у себя насморк и теперь подарила его мужу на день рождения. Никакого другого подарка она ему не приготовила, если не считать следующих слов:

— Дорогой Ник! Не входи в гостиную, потому что там у нас идет собрание «Общества пуделей». Ты ведь знаешь, что все элегантные женщины теперь имеют пуделей. У меня сегодня был просто кошмарный день. С утра заседало правление цветоводческого клуба «Гортензия», потом — собрание товарищества «Женщины, участвуйте в воспитании детей!», затем мы проводили благотворительную распродажу в пользу женщин-боксеров нашего штата, а теперь… Ну вот, дорогой! Иди же на кухню и займись приготовлением обеда. Наше собрание скоро кончится. Кстати, что это за пакет у тебя?

— Это книга, — ответил Ник несколько упавшим голосом.

— Книга! — воскликнула жена. — Какой дурак ее тебе подарил?

— Сослуживцы.

— Почему же ты не сказал им, что у нас уже давным-давно есть в доме книга?

— Я этого не знал.

— Ты, видно, вообще мало что знаешь о доме. Другой бы муж на твоем месте… Ну, ладно уж, смолчу ради твоего дня рождения.

Жена вытолкала мужа на кухню, а сама поспешила на собрание «Общества пуделей», где как раз назревал очень напряженный момент. Ставилась на голосование поправка к уставу общества. Председательница миссис Эрна Хайд предложила оговорить в уставе, что членами общества могут быть исключительно женщины, имеющие пуделей чисто американского происхождения. Она утверждала, что собаки европейских рас дегенеративны, как и вся Европа.

Ник Хэйли занялся кухонными делами, вспоминая прародительницу Еву: пожалуй, она была единственной женщиной, которая никогда не сравнивала своего Адама с другими мужчинами. Облачась в свой кухонный халат, Ник вымыл посуду и выстирал стирку; выгладил белье, замесил тесто для кекса и заштопал детские чулки; вывел собаку погулять и заодно сбегал за покупками; вернувшись, откупорил четыре банки консервов новым способом, демонстрировавшимся по телевизору, затем нажарил котлет и обжег себе руку. Он только было собрался залатать ребячьи штаны с помощью нового чудо-клея, как на кухню, торжествуя, вбежала жена:

— Собрание кончилось, и мы победили!

— Победили?

— Да. Разве ты не знал, что у нас было важное голосование? Решался фундаментальный вопрос расовой политики в собаководстве! А что у тебя в этой миске?

— Тесто для кекса.

— Тесто? Значит, кекс еще не готов? Ты вовсе не думаешь о семье. Будь любезен, поторопись. Я должна еще сходить к соседям и рассказать, что тебе подарили книгу.

— Что же рассказывать… Если у нас и раньше была книга в доме…

— Я ошиблась. То была соседская книга. А теперь у нас есть своя собственная! Ну, до свиданья, милый Ник. Приготовь обед, я ужасно проголодалась.

И миссис Хэйли умчалась прочь. У нее было много важных дел. И она бегала по городу с утра до позднего вечера. Теперь уже остановить ее было так же трудно, как спущенную петлю на чулке.

Муж начал накрывать на стол, пытаясь в то же время воспитывать детей, которые стали один за другим приходить домой. Все они поздравляли отца и просили поесть. Двух младших мальчиков Ник отвел в ванную, отмыл их немножко и тогда заметил, что это соседские дети. Шестилетний Эрол потребовал у отца доллар на кино; восьмилетний Дик погрозил, что убежит из дому, если его будут еще заставлять ходить в школу; девятилетняя Норма просила разрешения объявить о своей помолвке с одним мальчиком; тринадцатилетний Эльвис поведал, что у него «с похмелья голова раскалывается», и просил «бутылочку пивка из холодильника». Ник соглашался на все требования своих чад, ибо искренне верил советам и наставлениям известных американских психологов: прежде всего нужно дать детям расти свободно, чтобы у них не возникло мучительных комплексов. Но, когда старшая дочь Лилиан высказала ему свою просьбу, Ник изумленно раскрыл рот и задумался. Лилиан, которой на днях исполнилось шестнадцать лет, хотела стать певицей в ночном клубе.

— Но ведь у тебя совсем нет голоса, — деликатно напомнил примерный отец семейства.

— В ночном клубе голоса и не нужно. Я буду петь бедрами, — не моргнув, ответила она.

Отец поглядел на Лилиан и заметил, что она и впрямь собралась в ночной клуб: она была одета гораздо легче, чем ее мать одевается обычно, отправляясь ко сну. Девушка успела уже дважды быть помолвленной, так что имела жизненный опыт. К тому же у нее были весьма вольнодумные бедра, а благодаря кинофильмам, которые Лилиан смотрела с особенным интересом, она уже детально изучила технику художественного раздевания. При всем том она теперь почти не нуждалась в родительской опеке, так как сама стала зарабатывать, снимаясь для рекламы крупнейшего похоронного бюро.

— Нет, я не могу согласиться на это, — ответил дочери Ник Хэйли. — В ночных клубах мораль довольно сомнительная… я бы сказал, слишком шаткая мораль…

— А что такое мораль? — спросил шестилетний Эрол, который внимательно слушал разговор отца с Лилиан. — Мораль — это такой новый танец?

— Па! Можно, наконец, садиться за стол? — спросил восьмилетний Дик.

— Па! Ну, погладь же мне юбку! — воскликнула Норма.

— В холодильнике нет больше пива, — доложил Эльвис.

Ник Хэйли наслаждался уютом, непринужденностью домашней обстановки. Он любил детей настолько, что иной раз мог по ошибке выпороть или вымыть даже совсем чужого мальчишку, если тот попадался ему под руку. Но тут снова явилась миссис Хэйли. Она чрезвычайно удивилась, что стол еще не накрыт к обеду.

— Я не успел, — оправдывался Ник. — Я занимался детьми.

— Занимался? О чем ты говоришь? У нас же есть радио и телевизор.

— Ты права, но ведь сегодня день моего рождения…

— Слабое оправдание, — сказала миссис Хэйли, как отрезала. — Ну, поторопись же. К нам сейчас придут гости. Они хотят посмотреть на эту книгу, которую ты получил в подарок от своих сослуживцев.

Миссис Хэйли метнула на мужа внушительный взгляд и убежала, чтобы переменить платье к приходу гостей. А муж остался хозяйничать, наслаждаясь домашним уютом. Он улыбался, как именинник, и не терял присутствия духа, несмотря на то, что сладкий пирог у него пригорел, кофейник выкипел досуха, а мальчики в ожидании обеда съели почти все консервы. Он сохранял блаженное спокойствие даже после того, как Лилиан без позволения накинула пальто и пошла в ночной клуб, Норма решила расторгнуть свою помолвку, а шестилетний Эрол запер в холодильник соседского пуделя.

Тринадцатилетний Эльвис переживал именно тот возраст, когда мальчики восхищаются героями, когда впервые неловко пробуют говорить басом, а шею и уши уже моют без напоминания. Он смотрел, смотрел на хлопоты отца и сказал:

— Слушай, старина! Что если мы оставим этих детей с мамочкой дома, а сами будем мужчинами и двинем на пару в кабак?

— И я с вами! — радостно воскликнул восьмилетний Дик.

— И я! — заорал младший из сыновей, от восторга намочив штаны.

Ник улыбнулся милым детям и сказал отечески наставительно:

— Вы молодцы, вы отличные парни! Америка может гордиться вами. Но зачем идти в кабак, если можно прекрасно провести время в семейной обстановке? Семья — это краеугольный камень общества. А дети — его опора, будущее нации!..

— Ах, как красиво ты говоришь! — воскликнула, входя, миссис Хэйли. На ней было новое, роскошное платье, купленное в рассрочку. — Ты прав, Ник: семья, домашний очаг… Да. Дом — это всегда дом. Но ты мог бы сказать хорошее слово и обо мне. Все-таки ведь я в этом доме хозяйка! Я мать семейства, которой некогда подумать о себе…

Миссис Хэйли растроганно прослезилась и вдруг вспомнила, что им нужно еще успеть в церковь к вечерне, где она должна проводить сбор пожертвований в пользу школы современного свободного воспитания.

В ожидании обеда дети опустошили стол и теперь были сыты. Миссис Хэйли не могла есть из-за своего слишком узкого платья. Она лишь выпила бутылочку кока-колы и выкурила сигарету. Сам же Ник Хэйли потерял аппетит, когда на лестнице послышались голоса и в комнату ввалилось одиннадцать женщин и трое мужчин, желавших посмотреть дареную книгу — знаменитый бестселлер, весящий кило с походом. Каждый из гостей просил книгу почитать, но, когда миссис Хэйли прочла вслух рекламку-аннотацию, составленную издателем, они дружно отказались от. своей просьбы и сели смотреть телевизор.

Ник заманил двух младших детей в спальню. Он хорошенько спрятал веревочную лестницу в гардеробной и после этого запер спальню на ключ. Норма и Эльвис остались со взрослыми, так как от детей их возраста уже ничего не скрывают. Кроме папиных доходов и маминых расходов. Отец перемыл посуду, выстирал штаны Эрола и чулки девочек, вымыл до блеска ванну и вышел к гостям. Но едва успел он присесть, как миссис Хэйли нежно проворковала:

— Ник, золотко мое, не сваришь ли ты нам кофе? Ты ведь знаешь, у меня сегодня был такой утомительный день.

— Ох, как это верно! — заметила миссис Эвели Ронн, которая недавно в шестой раз вышла замуж. — Положение жены и матери нелегко. Но я слышала, что в Европе оно просто ужасно. Одна моя знакомая, увлекающаяся туризмом, рассказывала, что европейские женщины в большинстве стран еще настолько поглощены своими домашними обязанностями, что у них почти не остается ни времени, ни сил для развлечений, для внесемейной активности, вообще для удовлетворения своих духовных запросов.

— Какой ужас! — воскликнула миссис Батлер, которая увлекалась разведением пуделей и сиамских кошек. — Недаром же у них собаки почти все очень дурно воспитаны.

— Кстати, о собаках, — оживился мистер Лейн, старый шутник и старый холостяк. — Читал ли кто-нибудь из вас книгу Марка Твена «Собачья жизнь»?

— Давно она вышла? — спросила миссис Батлер.

— Да, в прошлом столетии.

— Ну, тогда о воспитании собак были лишь самые примитивные понятия, — сказала миссис Батлер и, помолчав, добавила: — Я ни разу не слышала имени этого собаковода. Наверное, какой-нибудь дилетант.

Миссис Хэйли, попросив прощения у гостей, пошла на кухню, чтобы поторопить своего мужа. Но на кухне его не оказалось. Ник Хэйли исчез. Он черным ходом выбрался на улицу и далее направил свои стопы в ближайший бар, где и праздновал день своего рождения в одиночестве. На него внезапно нахлынуло какое-то горькое отчаяние, и ему захотелось переменить обстановку. Это был острый приступ новейшей тяжелой болезни, уже широко известной в ведущих странах Запада, — специалисты называют ее меланхолиа доместика, или домашняя тоска.

Миссис Хэйли вернулась к гостям и со светлой улыбкой сказала:

—  Нам придется немного подождать кофе. Мой муж, наверное, в детской — рассказывает мальчикам сказки. Эрол и Дик еще такие малыши, что их приходится убаюкивать сказками.

— Ах, какая прелесть! — воскликнула миссис Эвелин Ронн, та, что в шестой раз была замужем. — Какая примерная семья! О вас должны трубить иллюстрированные журналы. Я всегда говорила, что эта прекрасная американская семья может служить образцом для всего мира.

В это время из детской донесся победный крик и звон разбитого стекла. Эрол и Дик взломали замок гардеробной и мигом приладили веревочную лестницу к окну.

Спустя четыре дня Ник Хэйли предстал перед судом. После недолгого разбирательства суд приговорил Ника Хэйли к тридцати долларам штрафа за то, что он «покусился ограничить свободу двух своих малолетних детей», и дополнительно к десяти долларам штрафа за то, что «причинил своей жене душевные страдания».

Зачитав приговор, судья внушительно сказал:

—  Мистер Хэйли, вам как гражданину Соединенных Штатов следовало бы понимать, что семья — это краеугольный камень нашего общества…

— Я тебя ненавижу! — крикнул воробей автомобилю и уронил свою желтоватую визитную карточку на только что вымытое ветровое стекло.

Автоматические дворники сделали несколько поклонов налево и направо, и снова замерли в исходной позиции.

— Это старый, знакомый трюк, — сказал воробей, усевшись на отражатель уличного фонаря. — Этому ты научился у людей: утираешься, если что-то попало тебе в лицо. Но попробуй-ка утереться теперь!

Воробей подлетел к заднему выпуклому стеклу машины, справил нужду и злорадно воскликнул:

— Что, руки коротки? Лицо-то ты себе вытираешь, а попробуй-ка вытри затылок! Уродина!

Автомобиль в ответ только холодно улыбнулся. Воробей подсел к нему на капот, украшенный блестящей стрелой, и продолжал браниться:

— Бессовестный паразит! Ты противен законам естества и обществу по охрану животных.

— Что плохого я тебе сделал? — мирно спросил автомобиль.

— Ты еще спрашиваешь! Решил уморить меня голодом. Изощренный убийца!

— Ты подбираешь крепкие выражения. Но так поступают все маленькие и бессильные. Чем меньше существо, тем больше оно дерет рот. Это от чувства собственной неполноценности. Кстати, могу тебе сказать, что я не унижусь до того, чтобы убивать всякую крылатую мелюзгу, когда передо мной сколько угодно крупной дичи.

— Например.

— Например, пешеходов — двуногих и четвероногих.

— Ага, признался! — воскликнул воробей. — Вот об этом-то я и говорил: ты решил истребить моих кормильцев. Чик-чирик! Легко тебе похваляться. У тебя брюхо всегда полно калорийным бензином. А у меня дети голодные. Скоро и вовсе клюнуть будет нечего…

Босоногий хельсинкский воробей горько зарыдал. Автомобиль оставался бесчувственным. Его хромированные глазницы и широкая полуразинутая пасть излучали холодный блеск самодовольства. Тараща небьющиеся глаза на безликую жизнь улицы, он проговорил с потрясающим спокойствием:

— Я не уроженец Хельсинки, но как исправный налогоплательщик смею все же заметить, что в этом городе, на мой взгляд, слишком много пернатых. Некоторое прореживание среди них провести даже необходимо. Мой хозяин считает, что начать надо с крикливых серых чаек. Однако и с ними поступают гуманно: никто не думает морить их голодом. В корм подсыпают немножко порошка под названием хлоралоз. Сваренную кашицу помешивают, дают ей остыть и разливают в хорошо вымытые кормушки. Чайки придают большое значение кулинарным тонкостям. Поев хлоралоза, они засыпают. Если же к их трапезе пристраиваются пернатые стиляги — воробьи (а они часто имеют нахальство являться на чужой пир незваными гостями), то тут им и конец. Мрут, как клопы в синильной кислоте.

— О, какой садист! — простонал воробей. — Ирод нового времени! Губить невинных пернатых отравленной пищей!..

— Но не голодом же…

— Тебе лишь бы убить. Убийца. Чвирк-чвирк! Носишься всюду и выпускаешь на бегу ядовитые газы… Бесчувственный!..

— В спешке чувства ни к чему. Меня ценят за скорость, а не за чувства. Я ведь служу людям, у которых, по слухам, чувства есть. Так зачем же мне проявлять чувствительность, если мои хозяева сами в этом деле собаку съели. Я же автомобиль, личная машина, лакей человека, одетый в броню и в красивую ливрею с блестящими галунами.

Из круглых, как бисеринки, воробьиных глаз покатились росинки-слезы, не оставившие даже пятнышка на капоте машины. Он плакал о том, что мир полон зла. Несправедливая природа не наделила его музыкальным слухом и певчим голосом, и потому бедняга выразил свое горе слабым писком:

— Чи-ик… Чи-ик!.. Куда мы, несчастные воробьи, денемся теперь? Скудные продовольственные запасы отравляют, воздух оскверняют отвратительным зловонием. Чик-чик! О, как хороша, как великолепна была жизнь в доброе, старое время, когда по улицам и тенистым аллеям моего родного города еще расхаживали красивые, дородные лошади… Да, тогда у нас был вечный праздник… Куда ни пойдешь, всюду тебя ждет ароматный дымящийся обед: хорошо проваренный овес, ячмень… Был выбор, было изобилие… Но потом явился ты… ты, ненавистный, гадкий чужеземец, бессердечное ракообразное… Ты пришел с ревом и треском и коварно истребил всех лошадей, наших благодетелей и кормильцев…

Грустный воробей, предавшись упоительным воспоминаниям, впал в глубокую меланхолию. Автомобиль сказал холодно:

— Брюзга! Теперь я понимаю, за что тебя называют паршивым воробьишкой. Ты не способен сам обеспечить себе пропитание. Но если ты все еще тоскуешь по доброму, старому времени и ароматным обедам, то я могу дать тебе адрес. Вон в том здании находится редакция газеты. Пойди туда и попроси у сотрудников порцию того пахучего добра, которым они щедро начиняют каждый свой номер.

— Постыдился бы! — воскликнул воробей. — Ты ко всему еще и аморален!

— Аморален? Нет, — все с той же лощеной улыбкой возразил автомобиль. — При мне в Хельсинки нравственность стала значительно выше. За последние двадцать лет не было ни одного случая конокрадства.

—  Зато автомобили крадут.

—  Прости, пожалуйста. Автомобили не крадут, а всего лишь берут взаймы без разрешения. Поневоле приходится брать напрокат, поскольку не у всех еще есть собственные машины. Я все-таки никак не могу понять, за что ты меня ненавидишь? Ведь я благодетельствую человечеству. Я создаю комфорт. И притом я до некоторой степени уравновешиваю чрезмерный рост населения. Правда, людей пока еще рождается больше, чем я успеваю раздавить своими колесами, но пройдет годика два, и я сравняю счет. Что же касается твоего пропитания, то я же дал тебе совет. Могу дать и другой: лети куда-нибудь в парк или на набережную — там сердобольные старушки кормят голубей и уток, и тебе всегда перепадет лишняя крошка, пока не прогонят.

Этот высокомерный тон возмутил воробья еще больше. Подлетев к ветровому стеклу, воробей хотел было снова предъявить визитную карточку, но за недостатком питания ему больше и предъявить было нечего. В этот миг автоматические дворники, внезапно очнувшись, замахали своими резиновыми швабрами. Один наподдал воробью под хвост, другой ударил по правому крылу, и маленький смельчак, потеряв сознание, упал на тротуар. Какая-то женщина, любительница кошек, тут же подобрала его, положила в сумку и отнесла домой. Жаль было бы оставлять свежее птичье мясо на добычу мусорщикам, особенно теперь, когда и колбаса снова подорожала.

Величественный черный лимузин (модель 1966 года) ждал своего хозяина с невозмутимым спокойствием. Из его стальной груди не вырвалось даже слабое ржание, хотя в моторе скрывалось добрых двести лошадей.

Я рассказал эту печальную притчу не за тем, чтобы смеяться над бедным неразумным воробьишкой. Мне его искренне жаль и жаль других ни в чем не повинных пернатых, которым трудно стало жить в наш механизированный век. Да, я думаю, мы все-таки сохраним их, не дадим им погибнуть. Но ход истории непреклонен. Время неудержимо движется вперед, и повернуть его вспять не дано никому. Поистине жалок удел всех тех, кто сегодня пытается вернуть вчерашний день. Заранее обречен тот, кто делает ставку на коней прошлого. Были кони, да отъездились! У нового времени — новые кони, новые силы и, конечно, новые заботы.

У райских врат вечная толчея. Миллионы людей теснятся в очереди у входа. Я, к сожалению, еще не встречал ни одного человека, который бывал в раю и воротился оттуда, чтобы рассказать о своих впечатлениях. И тем не менее наплыв не прекращается. Так поднимем же шляпу в знак глубокого почтения к тем, кто организует дальние рейсы в край вечной радости и блаженства.

Таких хорошо организованных бюро путешествий (их в обычном просторечии называют религиозными сектами), согласно имеющейся статистике, в настоящее время существует около девятисот. Итак, да здравствует свободное предпринимательство и конкуренция!

Я был уже почти уверен, что в области религиозной деятельности не имеет смысла создавать новый бизнес, поскольку наверху и без того слишком тесно. И, конечно же, я ошибся, впрочем, не в первый раз. Из-за Атлантики, из всем известной «страны неограниченных возможностей», пришло недавно официальное сообщение, которое должно обрадовать многих колебавшихся между верой и неверием. Доктор Тимоти Лири, профессор Гарвардского университета, как сообщают, основал новую религию. Его последователи — главным образом студенческая молодежь, сменившая жажду знаний жаждой веры. Доктор Лири опубликовал следующее торжественное заявление: «Моя религиозная секта насчитывает сейчас 411 членов, но года через два их будет больше миллиона. Цель новой религии — найти божество в человеке, достойно почтить и восславить его».

Приверженцы новой религии совершают свои богослужения раз в неделю в одном из нью-йоркских театров, где входной билет стоит три доллара. В этой церкви не собирают пожертвований, но зато там продают блаженство, и каждый может приобрести его столько, сколько выдержит кошелек и голова.

Так как я страдаю неисцелимой жаждой знаний (а может быть, это просто любопытство?), мне захотелось разузнать немного подробнее о религиозных обрядах и ритуалах, совершаемых доктором Лири. Сегодня я получил из Нью-Йорка письмо и газетные вырезки, доставившие мне большое разочарование. Оказалось, что новая вера доктора Лири на самом деле старая-престарая и давным-давно известная. Одним из виднейших проповедников ее был французский поэт Шарль Бодлер, который в 1860 году опубликовал исповедь религиозного упоения («Искусственные рай»). Примечательно, что последователи этого религиозного течения стареют прежде времени. И Бодлер умер в 1867 году совершенным стариком, хотя ему исполнилось только 46 лет.

Ну, да ведь не важно жить долго, главное — ощутить полноту жизни. По-видимому, это имеет в виду и доктор Лири, пламенно выступая за марихуану или гашиш и провозглашая религией курение дурманящих веществ. Употребление марихуаны официально запрещено в Соединенных Штатах, но доктор Лири подал прошение в верховный суд с просьбой, чтобы членам его секты разрешили свободно пользоваться ею дома и в храме, при совершении «религиозных ритуалов». Курение марихуаны довольно широко распространено в Соединенных Штатах именно среди молодежи. И вот теперь оно провозглашается религией, якобы раскрывающей бога в человеке. О, бедный бог, выступающий в обществе пьяных!

Чтобы доктор Лири мог целиком отдаться служению богу, его освободили от должности профессора Гарвардского университета. Я не сомневаюсь, что года через два его великолепное религиозное учение будет иметь свыше миллиона последователей. И если из их числа отобрать и обучить каких-нибудь тысяч двадцать миссионеров-проповедников да разослать их во все концы света нести людям новое слово божие, то уж тогда для всех жителей планеты — все равно белых или цветных — будут широко распахнуты двери рая. Религия Лири гарантирует каждому блаженство, ибо, согласно финской пословице, «для пьяного нет ни бедности, ни болезни».

Я говорил об этой новой американской религии с одним знакомым врачом. Он сказал, что если религия — это опиум, то, разумеется, с таким же успехом и опиум или гашиш могут быть религией. Суть дела в том, что человек теряет рассудок и верит в свое слияние с богом.

Хотя мой друг уже много лет работает врачом в хельсинкской психиатрической больнице, он не стал ни циником, ни пьяницей. Спокойно и обстоятельно он рассказал мне следующее:

— Ты, как писатель, можешь, конечно, себе представить, Как эти братья и сестры по религии ведут себя, когда совершенно теряют способность суждения и чувство реальности. Мне однажды довелось лечить такого наркомана. Он регулярно в течение четырех лет употреблял гашиш и уверовал, что он новый спаситель рода человеческого. Под влиянием наркотиков он стал совершенным импотентом, но тем не менее воображал, будто каждую ночь соблазняет по десять юных дев и более. Случай доктора Лири мне досконально неизвестен, но я бы не возражал заняться им, если бы он в один прекрасный день явился ко мне, чтобы рассказать о своей новой религии и обо всех ритуальных действиях, которые совершаются раз в неделю в упомянутом театре Нью-Йорка.

В этой «величайшей стране всеобщего благосостояния», где, по данным официальной статистики, 25 процентов народа живет в нищете, наслаждаясь всеми прелестями трущоб, что ни день являются новые «великие пророки», которые возвещают миру свои божественные откровения. Некоторые из них серьезно убеждены в том, что боги уполномочили их применить против других народов оружие массового уничтожения. Войну благословляют, а убийство превратили в священнодействие. Фабриканты оружия стали, таким образом, верховными священниками, и над их головами сияет ореол святости. Они совершенно забыли истину: аду войны не место на земле, где живут люди. Если великие пророки возвели войну в ранг религии, то стоит ли удивляться, что какой-то маленький университетский пророк сделал религию из курения гашиша? Мне кажется, следующую религиозную секту должны составить алкоголики. У них есть преимущество: ведь употребление алкоголя разрешено законом, и, стало быть, пить можно и дома, и в церкви, даже не спрашивая разрешения верховного суда.

Чтобы читатель не счел меня ханжой, признаюсь откровенно, что я и сам не отказываюсь при случае выпить рюмку-другую, но эти маленькие радости все же не стали для меня религией. Я навсегда запомнил слова моего покойного отца: для ученого наука может заменить религию, но религия никогда не заменит науку.

Любопытно было бы узнать, намерен ли доктор Лири объявить свою новую религию еще и наукой, или же он удовлетворится, подобно другим наркоманам, простым признанием, что состояние опьянения вводит человека в искусственный рай. Столь же искусственным является и тот рай, в который попадают захмелевшие от войны государственные деятели и фабриканты оружия. Совсем другое дело — похмелье. Его едва ли кто-нибудь объявит своей религией. Как сказал один спившийся актер: «В опьянении я всегда нахожу себя, но моя жена находит меня в вытрезвителе».

Где найдут себя завтра политики, упивающиеся войной? Какое похмелье ждет их? И долго ли будет вкушать искусственный рай «великая страна всеобщего благосостояния»?

Где найдет она завтра свою молодежь?

 Хельсинки нет метро, поэтому всякий пешеход, переходя улицу, подвергает свою жизнь серьезной опасности. Если пешеход не торопится на тот свет, ему следует либо приобрести себе автомобиль, либо стать полицейским регулировщиком уличного движения. Если он купит автомобиль, ему придется оставить службу по следующим причинам. Во-первых, он должен будет полдня искать место стоянки для своего автомобиля, а когда он, наконец, сумеет найти его, то вторые полдня потребуются ему на путешествие пешком от места стоянки к месту своей работы. Во-вторых, один день в неделю ему придется тратить на хлопоты со всякими платежами и на посещение различных учреждений. Всевозможные регистрации и перерегистрации, страховка и перестраховка, объяснения по поводу нарушений правил уличного движения, столкновения, наезды, техосмотры и прочие удовольствия, известные каждому автомобилисту, требуют немало времени. Свободные вечера и выходные дни автомобилист лежит на спине или на боку под машиной, затягивая болты и гайки. И, в-третьих: после того как он пробудет владельцем машины шесть месяцев, совершит несколько наездов и столкновений, задолжает автомобильной фирме, в ремонтные мастерские, в страховое общество и всем своим друзьям, он уже так устал, раздражен и измучен, дошел до такой степени общего истощения, что работать он уже не в состоянии. Спасти его может одно из двух: или его устроят за общественный счет в какую-нибудь лечебницу, или же у него украдут автомобиль. В последнем случае он скорее всего бросит вызов судьбе и станет принципиальным пешеходом.

Наезды на регулировщиков движения в Хельсинки случаются довольно редко. Но если бы все пешеходы стали полицейскими регулировщиками, наезды стали бы такой редкостью, что регулировщики очень скоро вообще лишились бы работы. Если же регулировать движение взялся бы простой пешеход без мундира, свистка, белых перчаток и полосатого жезла, — его, несомненно, признали бы опасным для общества. У нас имеются настораживающие примеры. Назовем хотя бы один из них. Дочь сэра Уинстона Черчилля — Сара — в один прекрасный день предстала перед лондонским судом за небольшое нарушение общественного порядка. Смелая и инициативная Сара Черчилль, актриса по профессии, решила исполнить роль полицейского регулировщика движения на одном из центральных перекрестков Лондона. Правда, костюм ее несколько не соответствовал роли: ноги были босы, кофточка расстегнута на груди, взлохмаченные волосы спустились на глаза, а вместо жезла в руках у нее была бутылка из-под виски. Она вышла, преградив путь сплошному потоку машин, свистнула в три пальца и подняла свой жезл. Движение сразу замерло, и пешеходы могли свободно переходить улицу в течение пяти минут.

Сара уплатила тогда большой штраф, потому что ее уже в пятый раз судили за исполнение той же роли. Симпатии прохожих были на стороне Сары, но это не смягчило судейских сердец.

Итак, если вы хотите регулировать уличное движение, то станьте профессиональным полицейским — любительская игра роли тут не годится.

Судьи обычно бывают лишены юмора, поэтому они даже к забавному спектаклю приписывают томительно скучное окончание.

Жизнь пешехода постоянно висит на волоске, он ежеминутно отдается на милость автомобилей. «Но ведь он может воспользоваться автобусом или трамваем!» — говорят некоторые автомобилисты, естественно, те из них, кто уплатил пока лишь первый взнос рассрочки — двадцать процентов стоимости машины — и не успел еще попасть в больницу или стать жертвой воров, угоняющих или «раздевающих» автомобили. «Ну, разумеется, он может», — отвечаем мы оптимистично. Пешеход может воспользоваться любыми видами общественного транспорта. Но только все эти трамваи и автобусы не останавливаются непосредственно у ваших дверей. Вам непременно приходится пересекать улицы на бойких перекрестках, где имеется полная возможность быть раздавленным. Один мой знакомый, правда, изобрел радикальное и недорогое средство решения этой проблемы. Он, кажется, уже предложил муниципалитету протянуть над каждым перекрестком — на высоте десяти метров от мостовой — толстые стальные проволоки или тросы. Это неплохая идея. Но я должен сказать для ясности, что мой приятель работает в цирке канатным плясуном. И, кроме того, он уже остыл к своему проекту, так как недавно купил в рассрочку легковую машину.

Говорят, что финны укорачивают свою жизнь, убивая себя спиртом, водкой и парной баней. Я не могу этому поверить, пока не видел официальной статистики. Я только видел сумасшедших спортсменов, сумасшедших пьяниц и сумасшедших любителей париться. А, согласно статистике, сумасшедшие вообще живут в среднем дольше, нежели прочие горожане. Так что, во всяком случае, утверждение об укороченной жизни, мне кажется, сильно преувеличено. Недавно я видел статистический обзор. В нем с помощью изящных графических кривых и красочных устрашающих рисунков был показан стремительный рост числа уличных несчастных случаев в Финляндии за последние годы. Отрадно то, что Финляндия еще раз доказала свою способность к быстрому развитию. Правда, развитие это ежедневно требовало и требует человеческих жертв, но большие достижения никогда без жертв не обходятся. Я лично горжусь тем, что моя родная страна занимает одно из первых мест в мире по грамотности и по числу несчастных случаев на дорогах. Лучше один лишний пешеход в раю, чем два — на улицах города.

Вчера мы с моим приятелем философом Нюстюре беседовали о проблемах пешехода, в частности, хельсинкского пешехода. Я, кажется, был настроен несколько пессимистично (чему причиной послужили застарелые боли в области четвертого позвонка и неожиданный приступ ишиаса), я сказал ему:

— Лихачи-автомобилисты, видно, решили позаботиться о том, чтобы хельсинкский пешеход не боялся приближающейся старости. Я верю в прогресс, и если все так пойдет и дальше, то через какие-нибудь десять лет старость вообще перестанет грозить пешеходам. Никто из пешеходов не будет доживать до старости. Таким образом, старость нам будет уже не страшна.

Философ Нюстюре, который работает в университетской библиотеке младшим библиотекарем на полставки, не понял моих слов, так как он был человек глубокомысленный, немолодой и, к радости многих женщин, закоренелый холостяк.

— Пешеход рискует головой, переходя улицы нашей милой столицы, — сказал я печально. — В Хельсинки нужно создать подземное движение.

— Подпольное движение? — удивился философ. Не дослышав, он понял «движение» в политическом смысле.

— Метро, — сказал я. — Подземные поезда, которые мчатся, как бешеные, в туннелях под улицами. При таком транспорте легче жить пешеходу: средний возраст последнего повышается, кровяное давление понижается, сердечная деятельность остается нормальной.

— Ах, метро! — воскликнул философ. — Метро! Понимаю, понимаю. Но, по-моему, это не нужно. Гораздо разумнее приобрести детскую коляску. Коляска резко повышает безопасность пешехода.

Тут уж меня действительно охватил пессимизм. Может быть, подумал я про себя, философ Нюстюре окончательно свихнулся от своей учености? Но такое предположение оказалось преждевременным. Друг мой привел в пользу коляски следующие аргументы:

— Психология, — сказал он, — не имеет никакого смысла, если не пытаться применить ее к практической жизни. Вовсе недостаточно человеку познать в какой-то мере самого себя — он Должен научиться понимать и ближнего своего. Понимание — это вообще очень важный фактор. Понимание, обращенное на другого, зачастую проявляется физически — в действиях и движениях. Правильное понимание должно выявиться правильным поведением. Нужно ли говорить о том, как важно и полезно бывает встречать понимание со стороны окружающих.

— Но при чем же тут детская коляска? — воскликнул я.

— Минуточку терпения! Сейчас я объясню. Итак, то, что мы называем «пониманием», есть лишь более или менее правильная реакция психики на внешние воздействия. Когда ты перебил меня, это уже была реакция на мои слова. Мысль всегда связана с движением. Но, поскольку лишь немногие дают себе труд мыслить, большинство бросается в пучину уличного движения, не задумываясь. Бывают и обратные случаи. Я, например, два года назад переходил улицу и попал под машину. Это случилось потому, что я слишком глубоко задумался. А именно, я думал об этой старой-престарой фразе: «О, человек, если бы ты знал, как мало ума у тех, кто в этом мире правит», — и тогда-то автомобиль сбил меня с ног.

Оправившись от ушибов, я начал думать о безопасности пешеходов. Я призвал на помощь психологию и стал исследовать причинные отношения по данным душевного опыта. Я исходил из того, что и автомобилист и даже полицейский регулировщик движения — тоже люди, на которых моя психика может оказать влияние. Я решил повлиять именно на них, так как они являются главными препятствиями для пешехода. Разумеется, я мог бы продать мою библиотеку антиквару, мебель старьевщику, кое-что из платья заложить в ломбард, чтобы на вырученные деньги купить подержанную легковую машину и спокойно ездить на ней по городу. Так поступил бы какой-нибудь порывистый юноша, но я, по глубоком размышлении, купил детскую коляску. С тех пор вот уже два года я передвигаюсь по улицам Хельсинки, не зная тревог. И я совершенно позабыл о трамвайной давке и прочих неудобствах городского транспорта.

Когда я отправляюсь утром на службу, все улицы запружены, на перекрестках заторы — это как раз худшие часы пик. Но меня это ничуть не беспокоит. Притом я еще экономлю массу времени. Со своей коляской я преспокойно перехожу улицы, когда захочу. Я не жду ни на одном перекрестке, и, честное слово, никто, ни на каком виде транспорта не сумеет проехать по городу быстрее меня. Полицейский свистит, автомобилисты тотчас останавливаются и, выглядывая из своих машин, приветствуют меня: «Пожалуйста, пожалуйста, уважаемый! Детской коляске путь открыт!» Столь трогательная отзывчивость имеет и другую сторону: ни один самый отчаянный лихач не желает все же раздавить грудного младенца. Регулировщик мне кланяется и мысленно произносит такой монолог: «Вот почтенный отец семейства. Он бережет свою жену от стольких опасностей. Или, может быть, он вдовец и должен отвезти малютку в ясли, а потом спешить на службу. Вот примерный отец, таких бы побольше в нашей Финляндии!»

Некоторые прохожие, которые успевают перейти улицу в моем кильватере, заглядывают в коляску, желая видеть, похож ли ребенок на своего отца. Но я поднял верх, и никому в голову не приходит, что под голубым одеяльцем лежат мои бутерброды, термос и куча книг.

Во время обеденного перерыва я выхожу с коляской прогуляться по улицам — и снова все мне уступают дорогу. То же повторяется и вечером, когда я возвращаюсь с работы домой и везу в коляске полную сумку картошки, хлеб, консервы и чистое белье из прачечной. Я убедился на опыте, что жизнь пешехода в безопасности, если у него есть хоть немного психологической смекалки, чтобы вызвать понимание у автомобилистов и регулировщиков движения. Поэтому я считаю, что для Хельсинки не нужно метро — его с успехом заменят детские коляски.

Философ Нюстюре закончил свой краткий визит, пожелав мне доброго здоровья и всяческих успехов. На лестничной площадке его ждала детская коляска. Через минуту я увидел из окна, как он бодро переходил улицу. Постовой полицейский расчистил ему дорогу и сделал рукой под козырек, отдавая честь. Едва ли постовой и водители остановленных им автомобилей могли предположить, что философ Нюстюре вез в своей коляске подержанную стиральную машину, которую я продал ему по дешевке.

Сегодня я два часа бегал по городу в поисках подходящей колясочки. Я рассчитал, что одну-то коляску я успею докатать до полного износа, пока в Хельсинки будет построено метро.

Нет, но что ни говорите, а славно все-таки, что у нас так уважают детей!

В один прекрасный день господин Симпанен почувствовал себя прескверно. Он попытался развлечься и посмотрел в зеркало. Но не обрадовался. Глаза его были красны, по лицу расползлась какая-то черничная синева. В ушах гудел самум повышенного кровяного давления. Господин Симпанен срочно вызвал врача, и Синухе Горлоковыряйнен явился на помощь, как джин из сказочной бутылки. Едва лишь увидев горло больного, доктор пришел в ужас. Он немедленно удалил господину Симпанену гланды, которые так набухли, что могли вызвать удушье. Но безболезненная операция не облегчила страданий несчастного господина Симпанена: глаза его по-прежнему наливались кровью, в ушах шумело, и в любую минуту ему ничего не стоило упасть в обморок.

— Вы слишком много курите, дорогой, — сказал ему врач.

— Я в жизни не выкурил ни одной папироски, — откровенно признался Симпанен, хотя он был замкнут и скрытен по натуре.

— Ах, вот что!.. Ну, значит, вы…

— Нет, нет! Я не употребляю алкоголя, — поспешно возразил больной. — И вообще ничего опьяняющего или возбуждающего.

— Отлично. В таком случае страдания вызываются другими причинами.

Тут же господину Симпанену сделали рентгеновский снимок его выдающегося подбородка. И, кстати, пока сохла пленка, ему удалили все зубы мудрости, а заодно и дюжину других зубов. Но грустная краснота глаз, шумовые симфонии в ушах и хриплая одышка от этого не прекратились.

Господин Симпанен не утратил воли к жизни. Он старался не думать о растущей дороговизне, о повышении налогов и не слушал красноречивых агентов похоронных бюро, которые навещали его каждый день и присылали по почте соблазнительные рекламные проспекты, расхваливающие изысканные удобства современных гробов: их пенопластовую мягкость и нейлоновую драпировку всех тонов траурной радуги.

С небывалым увлечением господин Симпанен начал читать и писать. Он прочел все медицинские книги, какие только попались ему в руки (от «Справочника начинающего пенсионера» до «Гигиены женщины»), и писал тревожные запросы в отдел «Советы врача» крупнейших газет, скромно и правдиво повествуя о своей жизни   и   под   конец   упоминая   налитые   кровью глаза, шум в ушах, обмороки, удушье и чувство бренности земного существования.

Благодаря медицинским справочникам, консультациям газетных врачей, а также хиропрактиков и водолечебников, к которым он обращался, в конце концов он получил следующее определение болезни: он страдал от гипертонии, разлития желчи, аллергии, анемии, заворота кишок, камней в почках, астмы и мнительности.

Последнее заболевание у него было в самой тяжелой форме.

— Сколько?.. — грустно спросил он у врача, подтвердившего печальный диагноз.

— Тысячу марок, — последовал быстрый ответ.

— Простите, сколько мне еще осталось жить на этом свете?

— Месяца два…

Господий Симпанен обрадовался. Честное слово, два месяца — это немалый срок. Если хорошенько взяться, можно насладиться жизнью до отвала. Он продал все свое имущество, решив хорошенько покутить напоследок. Заказав себе новый фрак у лучшего портного, он зашел в магазин купить несколько манишек.

— Какой у вас номер воротничка? — спросила миловидная продавщица.

— У меня… Уф! Тридцать девятый номер воротничка.

— Не может быть, — изумилась продавщица. — При вашем росте и ширине плеч, при вашей солидности…

— Тридцать девятый номер! — повторил господин Симпанен, багровея от раздражения, и тотчас в висках у него застучало, а в ушах зашумело, точно в сосновом бору перед началом грозы.

Продавщица мигом достала сантиметр, обмерила шею господина Симпанена и победоносно воскликнула:

— Вы ошиблись, господин! Номер вашего воротничка — сорок два!

— Сорок два! — пробормотал господин Симпанен. — Это невозможно. Я ношу воротнички с пятнадцати лет, и у меня всегда был тридцать девятый номер…

— Сударь! — авторитетно сказала продавщица. — Если вы сейчас наденете воротничок номер тридцать девять, у вас глаза нальются кровью, в ушах зашумит, вы станете задыхаться и, не ровен час, можете упасть в обморок…

 Это тоже прогресс, но только направленный в неверную сторону, — ответил я подавленно. Житейская мудрость пессимистов всегда повергает меня в уныние.

С этими грустными мыслями я бродил вчера по городу и случайно встретил моего школьного товарища, который последние двадцать лет работал штатным психологом в консультации по вопросам семьи и брака.

— Что новенького? — спросил он меня с сияющей улыбкой.

— Ничего хорошего, — ответил я. — Мы живем в атомную эру, а человечество все еще не выбралось из каменного века. Циники говорят, что люди ничему не научились на горьком опыте двух мировых войн. Говорят, что за последние пятьдесят лет жизнь не изменилась к лучшему.

— Ну, брат, ты похож на швею, которая на все смотрит с изнанки! — воскликнул психолог. — По-моему, наш век — это век подлинного прогресса. Ежедневно рождаются новые изобретения, открытия, мир изменяется, а с ним изменяется и человек.

— К лучшему или к худшему? — спросил я.

— Ну, конечно, к лучшему! — воскликнул психолог и пригласил меня в маленькое кафе. За чашкой кофе он рассказал мне следующую обнадеживающую историю, которую я постараюсь передать почти слово в слово:

— Вот уже пятьдесят лет, как представители общественности, отцы церкви и ученые всего мира занимались обсуждением проблемы: как сократить число разводов? Проблема оказалась настолько сложной, что одно лишь обсуждение ее заняло пятьдесят лет. Создавались комитеты, подкомитеты, комиссии, подкомиссии. Проблема рассматривалась в различных аспектах и с разных точек зрения. Переговоры прекращались, затем опять возобновлялись. Снова и снова обсуждение переносилось из комитета в подкомиссию и обратно. И казалось, что не будет этому конца. Но вот год назад сложная проблема была наконец решена весьма простым образом. Это ли не доказательство прогресса!

Но прежде чем рассказать тебе, как все дело решилось, я хочу, чтобы ты выслушал краткий пролог.

Один известный физиолог доказывал, что «развод» — это форма будущего времени от глагола «венчаться». В «свободных» странах Запада разводы в настоящее время стали таким всеобщим явлением, что теперь уже лица, стремящиеся к оригинальности, продолжают жить в браке, несмотря ни на что. Во всяком случае, развод является законной развязкой одного брака и завязкой другого. Впрочем, что касается законности разводов, то это вопрос особый. Весьма своеобразное положение сложилось, например, в Италии! Об этом рассказано в фильме Пьетро Джерми «Развод по-итальянски», поэтому я уж не буду говорить об этом. Часто бывает, что люди женятся из-за денег, а разводятся по любви.

Обетованная страна разводов — это, безусловно, США. Там дело доходит до того, что люди утром вступают в брак, а к вечеру того же дня разводятся. Там человек может в течение одних суток испытать жизнь добрачную, брачную и послебрачную. Там до венчания женщина целует мужчину, чтобы соблазнить и овладеть им, а после венчания она старается соблазнить его, чтобы поцеловать. До венчания мужчина почти случайно ловит рукой руку невесты, но после венчания он уже сознательно ловит ее руку в своем кармане, где она ищет бумажник. Жених и невеста, беседуя друг с другом, ищут в словах подтверждения любви, а муж и жена в таких же словах ищут повода для развода. Во время ухаживания американка обычно заботится о том, чтобы ее жених ушел домой до восхода солнца, но после того, как их брак узаконен, она мечтает лишь о том, чтобы муж вернулся домой до восхода солнца.

Таков современный брак в «свободном обществе». Одна из причин подобного положения состоит в том, что хлопочут о заключении брака обычно два человека: невеста и ее мать.

Если бы развод включили как один из видов спорта в состав олимпийских соревнований, то тут уж Соединенные Штаты наверняка захватили бы все медали, даже не набирая в свою команду негров. Ибо в мировом состязании по разводам США, совершенно бесспорно, занимают ведущее положение. Иначе обстоит дело в Японии. Но и там в послевоенные годы благодаря более тесному соприкосновению с «американским образом жизни» количество разводов стало быстро расти. В обеих странах существуют различные консультации по вопросам семьи и брака, ставящие своей целью борьбу с разводами. В американских консультациях священники и психиатры дают поссорившимся супругам советы за дорогое вознаграждение, но с весьма тощим результатом: продолжайте, мол, ссориться и приходите к нам через неделю снова! Иначе говоря, они стараются получить свой гонорар дважды и трижды. Но японцы применили совершенно иной, новый принцип. Они консультируют бесплатно и притом гораздо успешнее. Они не преподносят своим клиентам учебников семейного счастья, которые издаются в Америке, где их пишут обычно старые холостяки, не взывают к святости брачного союза или к патриотическому долгу, который-де обязывает супругов продолжать разбитую семейную жизнь. Нет, друг мой! У японцев методика ясная и простая: вот вам одеяло, а вон там, видите, — уединенный островок. Отправляйтесь-ка туда и спокойно выясняйте ваши разногласия!

Конфликтующая пара удаляется. Островок пустынен и открыт ветрам. К ночи становится довольно зябко. Приближается время сна. Немирная пара спешит укрыться от ветра в небольшом углублении. Они не ведут и не желают вести переговоров. Они даже не приступают к обсуждению спорных вопросов. Ибо они уже много месяцев совершенно не разговаривают друг с другом.

Сказывается усталость и естественная потребность сна. Но на островке нет постелей. Имеется только одно скромное одеяло. И за него-то за неимением чего-либо другого робко берутся обе враждующие стороны. Медленно спускается ночь и покрывает остров своим черным, непроницаемым пологом. А когда загорается утро, прилетает на островок одинокая морская птица, садится на вылизанные ветром камни и смотрит своими круглыми глазами, дивясь этой умиротворенной, идиллической картине: под маленьким скромным одеялом спят двое — мужчина и женщина — в самом нежном мире и согласии. Итак, проведя двое суток на уединенном островке, примиренная пара возвращается домой с твердым решением: неразлучно продолжать вечную супружескую борьбу. Так оправдывается изречение известного циника: мужчина всегда остается мужчиной, а женщина женщиной, даже если их связывает общее одеяло.

Стало быть, японская одеялотерапия является простым, дешевым и действенным средством против разводов. Странно, что деловые люди Запада не заметили коммерческих возможностей такого метода. Ведь они же могли арендовать или захватить силой все уединенные островки мира, сколько-нибудь пригодные для данной благородной цели. Причем они могли заручиться поддержкой ООН. Наступило бы оживление в одеяльной промышленности и в деятельности туристских бюро. А реклама! Ведь могла бы возникнуть совершенно новая отрасль рекламы! Но нет!

В ведущих странах демократического Запада вопрос этот долго обсуждали, но пришли к решению, что борьба с разводами противоречит свободе человека. Ибо чем больше свобода, тем чаще человек имеет возможность заключать и расторгать браки. И вот поскольку американцы отказались легализовать японское изобретение у себя, то мы решили испытать его в Финляндии. Прежде всего потребовалась, конечно, сильная реклама. Люди должны были упиться рекламой. В газетах появились объявления во всю полосу:

— Нет больше разводов! Поезжайте на ближайший островок, захватив с собою одеяло «согласие»!

— Зачем вам тратиться на юристов, если одеяло «согласие» отлично решит ваш конфликт?

— Только одна ночь под одеялом «согласие» — и затем тысячи безмятежных ночей под стеганым двуспальным одеялом!

— Новинка! Японское изобретение! Наконец-то в Финляндии! Богатый выбор одеял «согласие» всех размеров и всех цветов радуги! Купите сегодня же, так как завтра вы можете попасть в сети юристов-крючкотворов!

— Хельсинкское бюро путешествий «Островок» (акционерное общество) предлагает дешевые путевки на уединенные острова по субботам — с возвращением домой в понедельник утром. Проведите уик-энд на уединенном островке! Ночлег без удобств предоставляется совершенно бесплатно. Только за проезд и за пользование одеялом взимается плата по прейскуранту министерства социального призрения!

Японская система получила популярность у нас в стране прежде всего потому, что она была заграничного происхождения, но как-то незаметно получилось, что разводящиеся пары ввели в моду и старую национальную финскую традицию: овчинный тулуп, о котором пелось еще в старинной песенке:

Итак, что касается борьбы с разводами, то здесь в самое последнее время наметилось определенное улучшение. Циники и пессимисты должны признать, что мы наконец вступили в новую эру…

Многословие — конечно, тяжкий порок. Господину психологу потребовался битый час на то, чтобы высказать свою в общем-то несложную мысль. Люди в наши дни так спешат, что не успевают говорить или писать коротко. Но на душе у меня стало все-таки легче. Что бы там ни говорили пессимисты и циники, а прогресс есть!

Джек Гаррисон чувствовал себя счастливейшим человеком, и он имел все основания к этому. Во-первых, он родился гражданином богатейшей страны мира. Нищих и больных в этой стране никто не переписывал, так что они всегда оставались за пределами статистических данных. А люди верят статистике. Поскольку статистика доказывает, что все они богаты, ибо живут в стране, имеющей самый высокий жизненный уровень, они счастливы. Поэтому они всегда улыбаются. Джек Гаррисон начал постоянно улыбаться с восемнадцати лет. Тогда ему впервые сделали вставные зубы.

Джек был счастлив еще и потому, что до двадцати пяти лет ему не приходилось работать. До этого он просто не мог найти работы. Но так как он не имел работы и не лишился ее, государство не считало нужным вносить его в картотеку безработных. Таким образом, он опять-таки оказался в числе тех людей, которые всегда остаются за пределами статистики.

У Джека был настолько самобытный характер, что он остался счастливым и после того, как начал работать. Он умёл читать и писать и знал все цифры. А умение распознавать цифры — это главное, потому что сравнительное достоинство различных денег обозначается цифрами. Джек был патриотом: он всегда был готов отдать за родину жизнь своего товарища. Он также был глубоко верующим, а именно: он верил в свое богатство, хотя у него не было ничего своего, кроме табачного кашля, катара желудка, удостоверения личности и имени, полученного в наследство от отца. Итак, Джек Гаррисон был стопроцентно хорошим гражданином, поэтому он и получил работу.

Проработав два месяца на величайшем в мире заводе телевизионной аппаратуры, где производились самые большие, самые лучшие и самые дешевые в мире телевизоры, он женился и зажил своим домом. И только тогда он по-настоящему понял, что такое легкая и беззаботная жизнь. В честь радостного события он заказал себе новые вставные челюсти и в тот же день открыл на свое имя 32 кредитных счета в разных магазинах. В кредит и в рассрочку он купил себе квартиру, мебель, холодильник, телевизор, телефон, легковую машину, кучу всяческой одежды для себя и для жены, электробритву, мешалку для коктейлей, попугая с клеткой, пистолет, боксерские перчатки, футбольный мяч, охотничий рог и превосходный учебник «Как легко иметь деньги, влияние и друзей». Еще он купил себе земельный участок на Луне.

Как рабочий Джек Гаррисон был одним из самых высокооплачиваемых в мире. Благодаря своему высокому жизненному уровню он попал в официальную статистику. Он блаженствовал, хотя денег ему не доставалось ни цента. Магазины, торгующие в кредит и в рассрочку, получали всю его зарплату, а сборщики налогов реквизировали его страховую книжку. Он жил в кредит, наслаждаясь иллюзией свободы. Он мог свободно передвигаться, пока находился вне тюрьмы, и пользовался щедрой благодатью высокого жизненного уровня: все покупать в долг.

— Я хочу новое платье и шляпку, — говорила жена.

— Ну, так купи, — улыбаясь, отвечал ей Джек.

— У нас нет денег, — замечала жена.

— Денег? Денег и не нужно. Покупай в долг. Если ты будешь платить наличными, это может показаться подозрительным. Все порядочные люди покупают в кредит. В стране всеобщего благосостояния наличными платят только шоферу такси, да еще уличным женщинам.

— И то не всегда, — кротко ответила жена и отправилась за покупками.

Джек верил рекламе. Ему вечно хотелось иметь то, в чем он совершенно не нуждался. Когда радио, телевидение и газеты стали трубить о новом изобретении — аппарате Храп-Шип, приглушающем самое громкое храпение до едва слышного шипения, он купил в рассрочку этот прибор, хотя в жизни никогда не храпел. Джек наслаждался рекламой. Гуляя вечером с женой по улицам, он повышал свое образование, читая изысканно-психологичные рекламные воззвания:

«Вот благороднейшее в мире изобретение: в две минуты избавляет вас от мозолей и потливости ног! Купите флакон Тексо-Смелл! Мы продаем в рассрочку!»

«Похоронные подрядчики Браун и Браун продают лучшие в мире гробы до смешного дешево — с рассрочкой на два года. Наличных денег не требуется. Купите и испытайте! Мы гарантируем удобство и безупречную акустику наших гробов».

«Новейшее лекарство от икоты и нервного насморка. Продаем также в рассрочку».

«Последняя новинка! Всемирно известное изобретение — измеритель жизненного уровня — надежно и быстро определит уровень вашего благосостояния. Необходим каждому сомневающемуся, скептику, больному и нетрудоспособному. Никакого обмана! Мы продаем в рассрочку, наличных денег не требуется».

«Новое омолаживающее средство Пеп-Пеп гарантирует вам вечную молодость. Устраняет морщины, седые волосы, помутнение хрусталика, глухоту и претенциозную старческую мудрость. Научно-экспериментально установлено, что Пеп-Пеп заставляет 70-летних писать любовные стихи, а 80-летних — ревновать! Выгодные условия рассрочки! Без наличных!»

«Крупнейшее в мире бракоразводное агентство оформит ваш развод в течение десяти минут. Тысячи кинозвезд, судовладельцев и бывших коронованных особ являются нашими постоянными клиентами. К чему терпеть муки супружества, когда можно быстро и легко получить избавление на льготных условиях рассрочки? Не откладывайте развод на завтра, если можно развестись сегодня. Поторопитесь, чтобы потом не раскаиваться!»

«Сикс-Накс — витаминизированная жевательная резинка — даст вам новую силу жизни, уверенность в себе и честолюбивые замыслы. Как рукой снимает комплекс неполноценности, боязнь войны и мучительные раздумья. Пакеты по сто порций — в рассрочку».

«О деньгах нечего тужить, без денег так удобно жить!

Отныне можно вовсе не беспокоиться о деньгах, так как Блитц и K° отпускает в рассрочку, на льготных условиях лучшие в мире продовольственные товары. Кушайте на здоровье, улыбайтесь от души и будьте счастливы! Пользуйтесь удобствами высокого уровня жизни! (Внимание: мы продаем также за наличные!)».

Счастливый Джек Гаррисон купил флакон снадобья Тексо-Смелл, хотя у него не было мозолей и ноги не потели. Он купил средство от икоты и нервного насморка, хотя он вовсе не имел обыкновения икать или чихать. С большим энтузиазмом он приобрел измеритель жизненного уровня, омолаживающее средство Пеп-Пеп, витаминизированную резинку Сикс-Накс и разного продовольствия на неделю. Он накупил еще так много всякой всячины, что перечисление заняло бы здесь слишком много места. Экономя печатную бумагу, мы упомянем только, что он не купил гроб фирмы Браун и Браун, так как не был удовлетворен его акустикой, а также не стал покупать всемирно знаменитую автомобильную смазку Тропик-салв, экспортируемую в так называемые экономически отсталые страны в качестве глазной мази.

В течение года у Джека было постоянное место работы, дом, жена и стандартная улыбка - точно взятая с рекламы зубной пасты. Затем начались маленькие неприятности, не учитываемые официальной статистикой. Величайший в мире завод телеаппаратуры потерпел крах и закрылся. Он не мог продолжать производство, потому что вся его продукция продавалась в долг. Несколько тысяч джеков гаррисонов могли теперь наслаждаться полной свободой. Магазины тотчас отказали им в кредите, и жизнь для них стала холодна, как вдовий бок. В один прекрасный день молодая жена Джека Гаррисона посетила величайшее в мире бракоразводное агентство и на условиях выгодной рассрочки развелась со своим незадачливым мужем, долги которого были теперь больше, чем состояние иных состоятельных людей. Джек спокойно констатировал, что, как только в дверь постучится бедность, любовь вылетает в окно. Но тем не менее он улыбался. Ничто не могло поколебать его веры в высокий жизненный уровень.

Жена переехала к своим родителям, а к Джеку стали каждый день приходить гости. Величайшая в мире мебельная фирма вежливо попросила обратно обстановку квартиры, оплаченную на восемьдесят процентов (последние два взноса рассрочки остались невыплаченными). Фирма, торгующая автомобилями, забрала машину, за которую Джек успел выплатить лишь половину стоимости. Когда пришли забирать попугая и охотничий рог, бедняга Джек чуть не заплакал. После ухода жены только попугай говорил ему: «Джек, я люблю тебя». Рог был ему нужен, чтобы отгонять попрошаек и беспризорных собак, — и тех и других было много на улицах, хотя они никогда не появлялись в официальной статистике.

Когда трое дюжих парней приехали за холодильником, Джек весело улыбнулся. Холодильник был ему совершенно не нужен. С тех пор как Джек освободился от рабства труда, ему нечего было класть в холодильник. Белоснежный красавец теперь только занимал место и время от времени навевал мучительные воспоминания.

Джек пытался устроиться на другую работу, но безуспешно. Когда он говорил, что голоден, его считали юмористом. Бедность и голод уже давно исчезли из официальной статистики. Это неприятные слова и понятия, пусть ими занимаются статистики слаборазвитых стран.

За два месяца дом Джека Гаррисона опустел. Теперь у него оставалось только одно кресло, которое друзья купили ему в подарок к свадьбе. В рассрочку. Джек сидел в кресле и ждал выселения. И тогда к нему пришла молодая женщина, назвавшаяся представительницей Национальной противошумовой компании.

— Я не знаю такой компании, — устало сказал Джек.

— Неужели? Это странно. И тем не менее вы купили у нас более года тому назад всемирно известный аппарат Храп-Шип, идеально заглушающий самое грубое храпение.

— Вы правы, мисс, теперь я вспомнил. Я продал его.

— Как продали? Но вы ведь не уплатили последнего взноса. Джек поглядывал на юную посланницу бизнеса. Она была похожа на пасхальное яйцо, красиво раскрашенное снаружи, но внутри чересчур крутое.

— Да, да. Я его продал, — с тихим вздохом промолвил Джек. — Никто больше не отпускает мне в долг еды… Вот я и продал Храп-Шип. К тому же мне ни разу не пришлось воспользоваться вашим глушителем. Я, видите ли, никогда не храплю.

Очаровательная представительница фирмы записала что-то в свой блокнот и сказала бесчувственным голосом:

— Мистер Гаррисон, вы совершили серьезное преступление. Вы продали аппарат, являющийся пока что собственностью нашей компании. Мы заявим в полицию. Так или иначе вам придется ответить за грубый обман. Выбирайте сами…

— Я выбираю электрический стул! — перебил ее Джек, просияв счастливой улыбкой.

Женщина бросила на молодого героя очаровательно наивный взгляд и вдруг спросила:

— Кстати, о стуле. Это кресло принадлежит вам?

— Да, — ответил Джек. — Я получил его к свадьбе в подарок от друзей. Другого имущества у меня нет.

Женщина внимательно осмотрела изящное новое кресло с модной обивкой и сказала:

— Мы реквизируем его взамен принадлежащего нам прибора. Будьте любезны, возьмите кресло и следуйте за мной. Если вздумаете возражать, я позову полицию.

— Телефон выключен за неуплату…

— Это неважно. Я могу крикнуть в окно.

— Не стоит. Я пойду с вами.

Джек понес кресло, но едва лишь они вышли на лестницу, как двое неизвестных преградили им дорогу.

— Куда вы тащите это кресло? — строго спросил мрачный субъект, которого Джек видел как-то в церкви во время благотворительной распродажи, там он ходил с кружкой, собирая пожертвования.

— В Национальный институт по борьбе с шумом.

— Ясно. Отдайте кресло. Оно было куплено в рассрочку в мебельном магазине Диттлер и Сын, но сделан лишь первый взнос. По истечении срока мы кресло забираем.

— Но мне его подарили на свадьбу, — пытался было объяснить Джек.

— Это не меняет дела, — отвечал неумолимый посланец мебельной фирмы.

— Я первая реквизировала это кресло, — вмешалась хорошенькая представительница Храп-Шипа.

Положение осложнялось. С торжествующей улыбкой Джек следил за разгорающимся конфликтом. Вдруг, улучив момент, он выскочил на улицу и удачно затерялся в непрерывном людском потоке. Со всех сторон, полыхая разноцветным электрическим пламенем, неслись на него убедительные приметы высокого жизненного уровня: колоссальные фейерверки рекламы, предлагающей всевозможные товары в кредит и в рассрочку, без наличных денег. Люди теряли с годами зубы и волосы, теряли чувство меры и спокойный сон, но никогда не теряли прекрасных иллюзий.

И тут Джек впервые покривил душой и нарушил закон. Воспользовавшись чужим именем, он купил в кредит в какой-то скобяной лавочке железный ломик-гвоздодер. Так как газ в его квартире был выключен за неуплату, Джек вломился на кухню к соседям и там открыл газовый кран.

Дальние родственники похоронили Джека Гаррисона в рассрочку и поставили на его могиле камень, купленный в рассрочку, на котором была высечена красивая мемориальная надпись:

Когда человек карается сосредоточиться на чем-нибудь, он как бы отгораживается от всего окружающего. Надеюсь; мне не понадобится в подтверждение сказанного приводить сложные доводы психологов, ознакомление с которыми потребовало бы не менее двух дней спокойного, сосредоточенного труда. Скажу только, что, если, к примеру, зубной врач не сосредоточит все свое внимание на определенной точке зуба, он рискует разворотить пациенту полщеки.

Я только-только было отгородился от окружающего и сосредоточился на творческой задаче, как вдруг у входной двери раздался отчаянный звонок. Если бы я лишь недавно достиг совершеннолетия и вышел из-под опеки, я бы, вероятно, столь же резко и впечатляюще выругался, поскольку такой сильный и неприятный внешний раздражитель, наверное, показался бы мне возмутительным. Но так как я уже немало пожил и повидал на этом свете и по возрасту сам гожусь в опекуны, то я отнесся к звонку с мудрым спокойствием. Ведь он вполне мог означать и нечто приятное: денежный перевод, поздравительную телеграмму — да мало ли что.

Итак, я прервал мой драгоценный творческий процесс и пошел отворять дверь. На лестничной площадке стояли два маленьких богатыря, молочные зубы которых привыкли вести ежедневную борьбу с мороженым и конфетами. Один богатырь был ростом с мой зонтик, другой чуть поменьше.

— Дяденька, есть у вас ненужная бумага? — бодро спросил тот, что с зонтик ростом.

— Нет, кажется, нет…

— Совсем ничего?

— Надо посмотреть. Заходите! Ребята, не робея, вошли в мой кабинет.

— Как тебя зовут? — спросил я старшего.

— Меня зовут Илкка.

— Ах, Илкка! Сколько же тебе лет, Илкка?

— Шесть. А это мой младший брат.

— Младший? А сколько ему?

— Я не знаю. Кале, тебе сейчас сколько?

— По кррайней мерре четырре. Узе.

Покончив таким образом с формальностями, я стал собирать газеты и журналы со столов и с полок и сваливать их в кучу на пол.

— А с картинками у вас нет? — спросил Илкка.

Нашлись, конечно, и с картинками. И молодые люди вместо того, чтобы связывать печатную продукцию в пачки, удобные для переноски, тут же легли на пол и стали смотреть картинки. Так продолжалось полчаса, что можно считать, по-моему, достаточным сроком для испытания нормального терпения. Я решил поторопить молодых людей. Тут Кале вскочил с таким видом, как будто он вдруг вспомнил о чем-то важном.

— Дядя, дядя!

— Да?

— Мне сррочно нузно по-маленькому.

— Хорошо, что вовремя сказал. О таком деле лучше всего сразу договориться, как мужчина с мужчиной. Иди-ка сюда!

Я показал молодому человеку внутреннее устройство моей квартиры, а сам вернулся, чтобы помочь его любознательному брату, который уже сидел в кресле, изучая картинки старого иллюстрированного журнала.

— Начни-ка связывать газеты, — предложил я ему.

— Я подожду Кале. Шпагат у него в кармане. А эта обезьяна как называется?

Я взглянул мимоходом на снимок в журнале и ответил:

— Это, по-видимому, павиан.

— Забавная морда, правда? А что это у него какой зад?

— Такой уж…

— Фу, некрасивый… А это кто такой?

— Это житель полинезийских островов.

— Почему на нем нет одежды?

— Она ему не нужна. Там, где он живет, всегда очень тепло.

— А может быть, он такой бедный?

— Вполне возможно.

— Или, может быть, он собрался купаться?

— Это тоже не исключено.

— Дядя, а у вас есть ножницы?

— Зачем они тебе?

— Я вырежу вот эти самолеты и вот эту машину.

— Нет, знаешь… Давай-ка лучше все собирай и связывай. А то, видишь, дяде некогда, дяде надо работать.

— Я не могу связывать. Шпагат у Кале в кармане.

Да, кстати. Ведь у меня же было двое гостей. Я пошел проведать младшего брата, которому вот уже четверть часа никто не мешал сосредоточиться. Действительно, он совершенно забыл обо всем на свете и чувствовал себя, как дома. Раковину умывальника он наполнил водой и пустил плавать в ней мыло и щетку для ногтей.

— Это атомная подводная лодка. Она нырряет вот так… вот так… Во, здоррово! Смотрри, дядя! Она нырряет, нырряет… Волны… все морре ррасплескивается…

— Ну-ка, мой руки скорее да выходи отсюда, — сказал я довольно холодно. — Ну, давай, давай, поживее!

Не очень охотно, он все же с грехом пополам вымыл и вытер руки, и я опорожнил раковину. Но не успели мы вернуться в мой кабинет, как вдруг молодой человек снова вспомнил что-то весьма важное.

— Дядя!

— Ну, что еще?

— Теперь мне нузно по-большому…

И это было вполне серьезно. Но на сей раз я не дал ему строить атомный флот. Я стоял на страже, готовый оказать маленькому адмиралу необходимую помощь. Через час я уложил газеты и журналы в две пачки, крепко их перевязал и вынес на лестницу. Юные друзья были, видимо, удовлетворены результатами делового визита, ибо младший брат, уходя, шепнул старшему:

— Это хорроший дядя попался…

Два часа маленькие деловые люди занимали мое время. Но вот наконец я мог вернуться к своей работе. Когда я провожал моих гостей к выходу, старший из братьев хотел было еще задержаться:

— Дядя, а старой телефонной книги у вас нет?

— Зачем она тебе?

— За них платят хорошо. Они такие тяжелые.

— Нет такой книги! А теперь можете идти!

Я выпроводил маленьких бумаготоргрвцев на лестницу, запер дверь и вернулся в кабинет, чтобы вновь сосредоточиться на творческой задаче. Но едва я успел сесть за письменный стол, как снова зазвонил звонок. Я поспешил открыть дверь, уже не ожидая никакого приятного сюрприза. Те же братишки ввалились на порог, и старший коротко изложил свое дело:

— Дядя! Теперь и мне приспичило…

Сам не знаю, что привело меня вчера вечером в сад Кайсаниеми. Может быть, это была волшебница-весна? Она пришла так поздно в этом году, и вместе с нею, откуда ни возьмись, явились тучи моли, продавцы мороженого, садовые сторожа и закопченные котлы асфальтировщиков. Кто это с пафосом пел, что весна — пора любви и радужных надежд? Ничего подобного! Действительность доказывает обратное. Вчера я имел случай убедиться в этом.

Недалеко от пруда, где плещутся утки, есть — или по крайней мере был еще вчера — огромный раскидистый каштан, под мирной сенью коего часто присаживается отдохнуть изгнанный с вокзала друг бутылки, либо молодая пара, одержимая страстью нежной, либо вышедший на вечернюю прогулку владелец собаки со своим любимцем.

Вчера вечером никто не нарушал идиллического покоя старого великана. И потому одна несчастная душа, отчаявшись, замышляла совершить именно там ужасное дело: накинуть петлю на сук могучего дерева. Я тихо сел на скамейку, готовясь быть единственным зрителем в этом театре одного актера. Обыденно-современная внешность: плотно облегающие ковбойские штаны, остроносые ботинки на тончайшем высоком каблуке, синяя стеганая куртка, волнистые, высоко взбитые волосы, завитые феном, и томный взор из-под рисованных ресниц и век, оттененных лазоревой помадой.

Несчастное существо решило проститься с молодостью и недобрым миром. Только тут я понял, как трудно закрепить веревку на ветке дерева, если нет лестницы. Попробуйте-ка взобраться по толстому стволу, когда у вас высокие каблуки, плотные брюки в обтяжку да к тому же еще лисье боа на шее, а в руке — толстая веревка! Попробуйте, так узнаете.

Несколько отчаянных попыток не принесли удачи. Наконец, я увидел глаза самоубийцы и услышал обращенные ко мне слова, сказанные таким мрачным голосом, каким нынче вообще говорят в подобных случаях:

— А ну-ка, встаньте на минутку.

— Зачем?

— Мне нужна эта скамейка.

— На какой предмет?

— Иначе мне не закрепить эту веревку на суку. Ну, освободите вы скамейку или нет?

— Освобожу, конечно. Вот только ноги немного отдохнут. Вы ведь не очень торопитесь? Да и куда спешить?

— Я не люблю, когда меня поучают или отговаривают.

— Да я и не пытаюсь. Но вы же просто запыхались. Не лучше ли чуточку отдохнуть и собраться с силами перед дорогой?

— Разговорчики. Я этого не люблю.

Мне был брошен презрительный взгляд с полным правом убежденности: по возрасту я годился самоубийце в отцы, а отцов в наше время не считают нужным уважать. Их называют «предками», «живыми ископаемыми», сравнивают со старыми, изъеденными шашелем комодами, говорят, что они ушиблены воспитанием, чокнуты, тормозят прогресс и тому подобное. Итак, я не был авторитетом для этого юного, разочарованного в жизни существа, которое, однако же, село на скамейку рядом со мной и, отложив веревку, стало поправлять высокую прическу. У существа, решившего проститься с жизнью, были холеные, длинные ногти, покрытые лаком цвета адского пламени, красивый браслет на руке, на пальцах много колец, веки подкрашены синим и фиолетовым, а губы обведены траурной каемкой.

Юное существо не возмутилось, когда я взял в руки веревку и принялся разглядывать ее.

— Почему вы хотите убить себя? — спросил я отеческим тоном без тени цинизма.

— Я не могу жить, — ответил мне слабый голос.

— Но, друг мой, все-то люди живут. А кроме того, знаете, так петлю не делают. Посмотрите: она же не будет скользить! И уж в ваших-то брюках я бы не рискнул. Да и вообще, я бы не рекомендовал вешаться: это так неэстетично — получается очень некрасивый труп.

— Но если я не могу жить?

— Это совсем другое дело. Но все-таки повешение слишком неизящно, да и старомодно. Вы не пробовали утопиться, отравиться газом, вскрыть себе вены или напиться лизолу?

— Не проб…

— А другие средства: броситься под машину вашего приятеля, ходить с непокрытой головой в тридцатиградусный мороз, слушать пять часов подряд игру на железной проволоке или танцевать твист ночь напролет?

— Что? Это вы бросьте. Что за бред сивой кобылы? Вы что, с приветом? Не темните, я этого терпеть не могу. А нет ли у вас подымить?

— Закуривайте. Вот, пожалуйста.

— Тэкс… Не надо, огонь у меня свой.

Пока разочарованное в жизни существо раскуривало сигарету, я потихоньку разглядывал его нежное, без единой морщинки лицо.

— Сколько вам лет, барышня? — спросил я отечески, без всякой задней мысли, ведь я нисколько не похож на охотников заигрывать с девушками.

— Какая барышня?

— Да вы же. Вы ведь еще очень молоды.

— Я не барышня, я мужчина.

— Мужчина? Простите…

— Как же я могу быть барышней, если я мужчина?

— Да, да… Совершенно верно… Теперь я, конечно, вижу… но эта ваша лисья горжетка и каблуки-шпильки…

— Это модно. Вы просто пенсионер. Старая ворона.

— Да, похоже, что я… но ваша прическа, эта «Бабетта» или как ее называют…

— Уй!.. И вы заметили? Да, черт побери… Тут я дал маху. Ох, черт, как мне тошно!

— Так почему бы вам не остричь волосы?

— Вы окаменелость. Ой, елки-палки, почему я вчера пропустил передачу по телику? Это насмешка судьбы. Теперь мне нельзя жить.

— Почему же?

— Не могу. Я отстал от моды. Я старая тряпка, бабушкин чепчик…

Он схватил веревку и прижал ее к груди, как любимую девушку. Потом он поведал мне свою потрясающую историю, более плачевную, чем история страданий молодого Вертера, рассказанная некогда стариком Гете. Часа два тому назад он пошел на вокзал покрасоваться на людях своей рыжей лисой и взбитой прической, на которые истратил накопленные за неделю карманные деньги, Он рассчитывал произвести впечатление на всех стиляг, на всех стиляжек и на постового полицейского. Но тут ему пришлось столкнуться с жестокой реальностью и социальной несправедливостью. Ни один уважающий себя молодой человек не носил больше лисьих боа и взбитых причесок. Мода изменилась вчера вечером, и в поздней передаче по телевидению успели объявить об этом.

— О, дьявол, как же я пропустил вчера передачу по телеку! — воскликнул юноша в отчаянии, страстно прижимая к сердцу веревку.

Я пытался успокоить его. Но вы же знаете, как трудно утешить человека, отвергнутого собственным веком. Я сказал, между прочим, что его прическа просто очаровательна, и очень ему к лицу, и что он наверняка должен иметь успех у женщин. Но мой собеседник ответил мне с горьким вздохом:

— Чувихи меня не волнуют! Они и так увиваются за мной хвостом. Но парни… парни засмеяли меня вдрызг за то, что я отстал от моды.

Я поинтересовался, какова же эта новая мода.

— Разве нынче уже не носят длинные волосы? — спросил я, думая о том, как это должно отразиться на парикмахерах и на музыкантах.

— Вы ничего не понимаете, — ответил мой юный собеседник. — Вы отсталый человек. Конечно же, черт побери, длинные волосы модны, но теперь их собирают в узел на затылке. И, кроме того, теперь вместо этой лисы на шее носят бусы. И еще теперь у каждого стильного парня должна быть соска во рту и серьги в ушах. Да к тому же у меня и губная помада, оказывается, не того цвета… Я несчастный…

Я тихо встал и отдал скамейку в распоряжение бедного страдальца. Было бы просто бесчеловечно не уступить ему общественную садовую скамейку в столь решительную минуту. Я пожелал ему счастливого пути в лучший мир, а сам поспешил на вокзал, чтобы посмотреть на молодых людей, одетых по новой моде.

Я редко езжу в трамвае. Только когда у меня много времени или когда я почему-либо не в духе. Вчера выдался как раз такой день. Я имел полтора часа на то, чтобы доехать до центра города — Мессухалли. Спешить было некуда. А был я не в духе по той причине, что с утра почувствовал в пояснице прострел (хотя я и не укрывал огнестрельного оружия), а в левой ноге — острую боль ишиаса.

На остановке Алекси собралась толпа, обычная для четырех часов дня. Подошедший трамвай был полон, но впереди еще оставалось место. Сорок человек втиснулись на площадку заднего вагона. Создался мощный напор, и меня тоже втянуло в вагон. Я пытался оберегать больную ногу, но безуспешно. Какой-то юноша спортивного вида принялся массировать мой ишиас тугим баскетбольным мячом. Я попытался избавиться от этого соседства, но вдруг получил резкий удар в самое чувствительное место: солидная дама везла в сумке цветочные вазы сложной формы.

— Пожалуйста, проходите вперед! Впереди есть место, — простонал кондуктор.

Начался штурм. Какой-то атлет с бычьей шеей расправил свою богатырскую грудь и шутя подмял под себя несколько женщин, трех детей и одного мужчину.

— Какая наглость! — воскликнула одна молодая пассажирка. — Вы утащили мою шляпу!

— В такой давке шляпа только мешает, — ответил атлет.

— Ай! Мои мозоли!.. И мои новые туфли… — донесся женский вопль из-под какой-то скамейки.

— А с мозолями не надо лезть в трамвай, — заметил атлет.

— У меня исчезла сумочка, — всполошилась третья женщина.

— А у меня пропала детская коляска, — заголосила четвертая.

— Университет! — объявил кондуктор. — Пожалуйста, проходите вперед! На передней площадке совсем просторно.

— Даже просторно!.. — прохрипел жилистый мужчина средних лет с мрачным лицом спирита и большими оттопыренными ушами.

— Кто еще не платил за проезд? — спросил кондуктор.

— Заплатили… — прошипел человек, похожий на спирита. — Я еще с вас потребую платы!.. Мне наступили на шляпу, а на пальто не оставили ни одной пуговицы… Проклятый Френк…

Он не договорил последнего слова, потому что какая-то дама нечаянно сунула ему в рот свой зонтик и в это время плечом выдавила окно. Трамвай остановился. Сразу же через заднюю дверь начали прорываться внутрь полтораста человек, собравшихся на остановке. Один тащил громадный чемодан, другой — садовый стул, третий — стиральную машину, четвертый — пенопластовый тюфяк, а пятый — бельевую корзину. У других был мелкий багаж: портфели, торты, букеты цветов и оконные жалюзи.

Ранее упомянутый атлет снова выпятил свою богатырскую грудь и рванулся вперед. На этот раз он продвинулся до середины прохода, подмяв под ноги каких-то мелких налогоплательщиков. В этот миг я взвыл от боли. Какой-то честный горожанин вонзил мне в бедро что-то длинное, завернутое в бумагу: то ли сверло для камня, то ли металлическую штангу для подвески портьер. Я пошатнулся, насколько позволяла теснота, и тогда другой почтенный горожанин поставил мне на плечо ящик с инструментами, протянув руку за билетом. Попробуйте представить себе, что чувствуешь, когда стальным буравом тычут тебе в бедро, как нарочно, в самый центр ишиаса и в то же время испытывают больную поясницу, навьючив на тебя сундук весом в полцентнера. Тут уж поневоле что-нибудь скажешь. И я не удержался от горестных восклицаний.

Веселый атлет рассмеялся от души:

— Не надо лезть в трамвай, если у вас ишиас и прострел. Хотя кто его знает. Пожалуй, здесь у вас скорее пройдет любая хворь, если она не смертельная, конечно. Тут ведь такая теплая обстановка. Тут, будь ты даже вдребезги пьян, и то не упадешь, потому что со всех сторон тебя поддерживают.

Настроение разрядилось, и все чувствовали себя почти как дома.

— Стеклянный дворец! — объявил кондуктор. — Будьте добры, проходите вперед! На передней площадке совсем свободно!

— Проклятый Френк… — попытался было снова заговорить человек с лицом спирита. Но опять его прервали на полуслове. Трамвай дернуло, и какой-то пассажир, беспомощно качнувшись, запихнул ему в рот пакет свежевыстиранных простынь.

Атлет же сказал примирительно:

— В трамвае не надо ругаться. Так приятно чувствовать близость людей…

Многие полагают, что легче шилом кашу есть или бутылку завязать узлом, нежели выучить какой-нибудь иностранный язык. Латынь, как известно, язык мертвый. Поэтому, очевидно, на многих могилах надписи делаются по-латыни. И все же язык этот живет. Он продолжает жить в медицине. Врачам необходимо знать латынь: чтобы мертвым языком писать свидетельства о смерти. Это знак сочувствия к усопшим, так что снимем шляпу перед врачами.

Некоторые из моих друзей спрашивали, где я обучился латыни. Они, конечно, не знают, что от школьных лет мне запомнились лишь переменки да сидение без обеда. Если вы, друзья мои, располагаете временем и согласны выслушать меня, я расскажу вам все как можно короче.

Я изучал латынь натуральным методом.

Теперь уж вы, небось, подумали, что когда-то я ухитрился проникнуть в женский католический монастырь и проводил ночи с аббатисой в келье, где о любви говорят не иначе как по-латыни… Нет, нет и нет! Оставьте напрасные догадки, ибо существуют и другие натуральные методы. Но прежде чем я открою вам тайну, вы должны еще услышать пролог, ибо каждый, кто зашел в ресторан выпить рюмку водки, должен заказать и закуску.

Итак, терпение, друзья, и слушайте меня внимательно.

В нашем несовершенном мире успех человека часто зависит от его осанки. Если осанка плоха, человеку приходится учиться, получать образование; а кто поосанистей — тому и так хорошо. Общеизвестно, что коротенькие и плотные мужчины обычно имеют хорошую осанку, тогда как высокие, но худые, ходят сгорбленные и сутулые. Когда человек перестает расти вертикально, тогда он начинает расти горизонтально. Или, как говорят в народе: ему бы дверь пошире, а притолоки он не боится. Некоторые мужчины перестают расти вверх в то же самое время, когда у них ломается голос. С этой самой поры они начинают уплотняться в области живота и обретают характерную солидность: Если рост мужчины на десять сантиметров ниже среднего, он подражает осанке Наполеона или идет в летчики, чтобы подняться выше других. Существует, разумеется, и множество иных возможностей. Миру постоянно требуются солидные люди, умеющие держаться прямо. А коль скоро высокие мужчины бывают обычно сутулы, у низеньких есть шанс показать свою осанку. Мне это известно по собственному опыту. Однажды я помог одному коротышке взобраться на руководящий пост — и в результате он стал моим начальником. Он принадлежал к типу людей круглых и скользких, как бильярдный шар, который трудно загнать в лузу. Ему чрезвычайно импонировала моя плохая осанка. Я ходил сутулясь, как проситель, и, конечно, производил впечатление крайней покорности. Моему начальнику нравились подчиненные, устремлявшие взор на его ботинки. Сутулость он отождествлял с нижайшей преданностью и все возвышался в собственных глазах.

Чем больше горбилась моя спина, тем выше ценил меня начальник. Он думал, конечно, что перед ним истинный работяга — настоящая вьючная лошадь, сплошное почтение к начальству. Чем ниже поклон, тем выше шансы на увеличение оклада. Но мне моя согнутая в три погибели спина доставляла столь острые страдания, что я был вынужден просить внеочередной отпуск, лечь в постель и позвать врача.

— Скажите, всегда ли ваша супруга заботилась о том, чтобы на воротничке сорочки у вас была пуговица или запонка? — спросил врач.

— О, да, разумеется, — простонал я в ответ. — Что за странные вопросы, доктор?

— Я просто подумал, что если вы долгое время ходили, застегнув воротничок на брючную пуговицу, то это, конечно, могло повлиять на вашу осанку.

Затем доктор посидел у моей постели, прочитал несколько латинских стихов, покачал головой и, наконец, поставил диагноз:

— Искривление позвоночника. Перерождение межпозвоночных дисков и ущемление нервных корешков. Пельвоспондилитис анцилопоетика эт спондилитис деформанс. Плохи дела. Срочно в больницу.

Пятнадцать минут я пользовался зеленой улицей: на всех перекрестках меня пропускали вперед. Мое уважение к службе скорой помощи росло, как государственный долг. Про себя я решил: если я когда-нибудь поправлюсь и смогу заработать денег на покупку машины, я куплю себе карету скорой помощи.

В больнице у меня нашли ненормальный изгиб позвоночника, или лордозис, искривление позвоночника или сколиозис, а также полиартрите хроника. Вот эти-то пороки и заставляют человека кланяться так низко, что вздумай он на улице снять шляпу с головы, ему, пожалуй, кто-нибудь бросит от доброты сердца медную монетку.

— На левой ноге у меня большой палец тоже болит, — сказал я доктору.

— Как и следовало ожидать, — ответил он спокойно. — Обыкновенный халлукс ригидус. Все это от спины. На что еще жалуетесь?

— Я не могу поднять рук. Вот так, видите? И согнуть в локте не могу. Вот так. Вот, смотрите… Ай, черт возьми, какая боль! И такого движения не могу сделать никак. Вот… Айй!..

— Зачем же вам нужно выкручивать себе руки таким способом? — удивленно спросил доктор.

— Зачем? Затем, что иначе я не могу ни рубашки надеть, ни башмаков, ни побриться, ни причесаться…

— Оставайтесь в таком положении, посмотрим вашу руку. Так, та-ак. Ясно. Острое воспаление плечевого сустава. Периартритис хумеро-скапулярис. Больно?

— Больно, больно…

— Отлично. Бурситис калькареа эт перитенденитис крепитанс.

— Есть хоть какая-нибудь надежда?

— На что?

— На выздоровление.

— Надеяться всегда следует до тех пор, пока больной жив. А почему вы этак пыхтите? У вас что, живот пучит?

— Нет, но поясницу ломит, как черт…

— Не ругайтесь. Не надо. Больной должен иметь выдержку. Ведь все еще впереди. Если больной выздоровеет, путь его устлан розами. А не выздоровеет — розами покроют его последнее прибежище.

— О, проклятая спина… — простонал я. — Зачем я не родился дождевым червяком?..

— Тогда бы вы попали на крючок к какому-нибудь воскресному рыболову. Не стоните, не охайте зря: вы только напрасно тратите силы. Вам следовало бы знать, что повреждения позвоночника в наше время так же широко распространены, как мозоли на ногах. Плохая осанка, плохая осанка. А причиной всему — позвонки.

— Позвонки, позвонки! Черт бы побрал все позвонки! Я ими сыт по горло.

— Сейчас вас мучает ишиас. У вас явный случай синдрома искиадикум. Если вы можете минуточку не стонать и не охать, я расскажу вам всю вашу подноготную. Ваш позвоночник состоит из тридцати четырех позвонков; семь шейных, двенадцать грудных, пять поясничных, пять крестцовых и пять копчиковых…

— Знаю, знаю! Я их считал и пересчитывал десятки раз на дню за последние одиннадцать лет. Айй!.. Адская боль… Неужели ее нельзя ничем облегчить? Я согласен на все, жгите хоть ляписом, травите лизолом, муравьиной кислотой — любой гадостью.

Доктор поднял вверх указательный палец и сказал, подозрительно прищуриваясь:

— Поглядите-ка сюда, вот сюда… Что вы видите?

— Палец.

— Один или несколько?

— Один палец, длинный и костлявый.

— Хорошо. У вас нервы проверяли?

— Проверяли. И кровь, и мочу, и желудочный сок, уши, горло, зубы и полость рта, сердце, печень, селезенку — все обследовали… и бумажник…

— Все ясно.

— И каков окончательный диагноз?

— Вскрытие покажет. Но прежде вам надо будет сделать миелографию…

— А еще что?

— Спинно-мозговую пункцию. В промежуток между третьим и четвертым поясничными позвонками вводится игла, с помощью которой берется жидкость на анализ. Исследование этой жидкости чрезвычайно важно для диагностики заболеваний центральной нервной системы. Вы согласны лечь на исследование?

— Согласен, — ответил я, скрепя сердце, как жених по время венчания.

И в тот же день у меня отнялась нижняя часть тела. Иглу мне вонзили в субаракноидальную полость, и врач-рентгенолог хлопотал вокруг меня, как будто готовил свинью для заклания. Меня крутили и переворачивали, как шашлык на вертеле, и вскоре я уже был почти готов для вскрытия. После тщательного изучения рентгеновских снимков и анализа спинно-мозговой жидкости мой лечащий врач пришел ко мне с сияющим лицом и воскликнул:

— Все дело в четвертом позвонке!

— Старая песня, — ответил я мрачно. — Пятнадцать докторов пели мне то же самое вот уже одиннадцать лет. Я запомнил наизусть: синдрома искиадикум. Партуриунт монтес, насцетур ридикулюсмус…

— Что?

— Квэ медикамента нон санант, феррум санат; квэ феррум нон санат, эа инкурабилиа юдикаре оппортет…

Доктор взял мою руку и нащупал пульс.

— Вы говорите по-латыни? — радостно воскликнул он.

— Умирающий говорит на умершем языке, — ответил я. — Одиннадцать лет у меня болит поясница. Одиннадцать лет я слушаю речи врачей. Нет худа без добра: чему-то я за это время научился. Натуральный метод — эффективный, хоть и болезненный, способ изучения классических языков.

— Как вы себя чувствуете сейчас?

— Так, словно жду очереди на гильотину.

— Голова кружится?

— Кружится, кружится… Галилей был прав: Земля вертится.

— Ясно. Воспаление среднего уха и остаточная боль после миелографии. Бертиго отогеника эт долорум пост миелографиа.

— Более того! Еще и миопатиа дисталис тарда хередитариа. Кредо, квиа абсурдум эст.

Доктор, помрачнев лицом, поспешно вышел из палаты. Он отдал распоряжение старшей сестре, чтобы меня готовили к выписке: дома мне будет лучше, никто не помешает мне бредить потихоньку.

Итак, медицина от меня отступилась. Вернувшись домой, я решил стойко ждать конца. Но смерть болящего плетется медленно. Я ждал, ждал да и послал за старым знакомым массажистом и народным целителем, который жил и добывал себе пропитание предсказанием погоды, разными знахарскими фокусами, а больше — попрошайничеством. Старичок, которому недавно исполнилось 97 лет, пришел и бодрым голосом спросил:

— Что же это тебя, здорового мужика, так скрючило?

— Синдрома искиадикум…

— Скажи по-человечески, чтобы и я понял. Где болит-то?

— Спина…

— В пояснице, что ли?

— И в пояснице и понемногу везде.

— А покажи-ка, что за постель у тебя? Ах, вот какая…

Старик пощупал своими похожими на рачьи клешни руками пружинный матрас и мягкий тюфяк моего ложа. И вдруг он издал радостный клич, как будто нашел под тюфяком нераспечатанную бутылку водки:

— Вот в чем загвоздка! Ты спишь на слишком мягкой постели. Это называется: болезнь перины. Выбрось сейчас же к чертям этот тюфяк и достань вместо него толстый лист фанеры. Или спи на полу. Деревянная постель — железное здоровье.

Два месяца я спал на голом дереве и, казалось, сам превратился в деревяшку. Но боли незаметно стихли, и осанка моя заметно выправилась. Спина распрямилась, и я вытянулся на целых десять сантиметров. Но тут-то и крылась моя беда. Когда я, наконец, явился на работу, начальник мой так и ахнул. Еще дня два он приглядывался ко мне, а потом сказал сухо и резко, что недоволен моим поведением. Я пытался объяснить, что перемена произошла только в моей осанке, а не в поведении. Он закусил свою толстую губу, пробормотал что-то о почтении к начальству и, наконец, внушительно произнес:

— Нашей демократии прямота противопоказана.

Итак, я стал, как говорится, свободным художником. Спасибо врачам, которые заставили меня увлечься латынью. Теперь я даю частные уроки латинского языка студентам-медикам и аптекарским ученикам. Чувствую, что для демократии я совершенно безопасен.

Если вы хотите изучить латынь натуральным способом, вы легко можете воспользоваться моим опытом. Я готов дать вам массу практических советов. Для начала заведите себе постель помягче.

Мистер Гарольд Дэвис неоднократно пытался поступить на службу в аппарат ООН, но его заявление всякий раз отклоняли. Не то чтоб ему отказывали в уме и способностях, напротив, он представлял слишком много новых и блестящих идей, которые и служили причиной отвода. Если бы все его идеи осуществить, Организация Объединенных Наций просто была бы больше не нужна. Таким образом, на улице очутился бы легион безработных чиновников, а штаб-квартиру ООН пришлось бы превратить в гостиницу или музей.

В один прекрасный день мистер Дэвис выдвинул новую идею, согласно которой зарплату служащих Организации Объединенных Наций следовало увеличить по крайней мере наполовину. Тут он сразу получил назначение на должность и дипломатический паспорт, а также репутацию человека, сумевшего сократить число безработных в Нью-Йорке.

Мистер Дэвис начал экстренно изучать дипломатию в специальной дипломатической школе ЦРУ. За три дня он усвоил основные принципы. Хлеб надо резать таким образом, чтобы каждому казалось, будто он получил самый большой кусок. Он твердо запомнил формулу: на свете есть три рода существ, которые кажутся приближающимися, когда удаляются, и удаляющимися, когда приближаются. Таковые суть: дипломаты, женщины и раки. Сама природа связала их воедино. Никогда не знаешь, приходят они или собираются уходить. Не случайно поэтому раки составляют особый шик дипломатических обедов. А если дипломат хочет оказать внимание женщине, он приглашает ее в ресторан и угощает раками или крабами. Итак, мистер Дэвис был готов служить своей родине, а заодно, между прочим, и Объединенным Нациям. Вскоре выяснилось, что голова его может служить не только подставкой для шляпы, а язык способен не только слюнить почтовые марки, — словом, у него заметили способности и назначили его руководителем нового отдела. Полное название отдела довольно длинно и сложно — «Комитет по устранению продовольственного кризиса и половых диспропорций», поэтому мы будем пользоваться далее общепринятым сокращением КУПКРИПОДИС. В глазах непосвященного человека дипломат — это специалист, которому платят жалованье за то, что он разрешает проблемы и трудности, которых даже и не существовало бы на свете, если бы не было дипломатов, создающих проблемы и трудности. Это, однако, всего лишь мысль человека, не посвященного в тонкости дела. Ведь простой человек не может знать, сколь трудно, например, найти в целом мире место для мирных переговоров. Будь чуть полегче найти на земном шаре место для переговоров, даже хорошо закрученная война могла бы закончиться преждевременно.

Руководимый мистером Дэвисом КУПКРИПОДИС разослал своих представителей во все уголки земли, где не хватало продовольствия и где имели место диспропорции между мужчинами и женщинами. Мистер Дэвис был убежден, что вместе с устранением половых диспропорций тотчас ликвидируются и продовольственные кризисы. Дабы читателям было ясно, о каких диспропорциях в данном случае идет речь, я процитирую здесь устав КУПКРИПОДИСа — глава четвертая, пункт второй:

«На земном шаре женщин больше, чем мужчин. Численное преобладание женщин столь значительно, что это вызывает серьезные социальные проблемы и трения. Посему было бы желательно установить порядок, при котором женщины, овдовевшие или разведенные, не могли бы вступить в новый брак, прежде чем все женщины мира не побывают замужем хоть раз. Чем чаще мужчины будут менять жен, тем скорее все женщины смогут воспользоваться человеческим правом на брак. Таким образом все совершеннолетние женщины будут удовлетворены, ибо опыт показывает, что большинство женщин, вкусивших счастья в замужестве, заявляют, что сыты по горло и не желают испытывать судьбу вторично…»

Когда мистер Дэвис узнал, что в Финляндии имеется значительная прослойка женщин, которые никогда не были замужем или овдовели, он поспешил исследовать положение на месте и второго мая 1968 года прибыл в Хельсинки с двухдневным визитом. Он привез с собой молодую жену, новую спортивную машину и три чемодана жевательной резинки для подарков. Представители финского правительства встретили гостей на аэродроме, препроводили в отель и спросили, не будет ли каких пожеланий. Мистер Дэвис пожелал стаканчик виски, а миссис Дэвис — мексиканского рома и воды со льдом. Посольский советник, исполнявший роль хозяина, удовлетворил пожелания гостей в тройном размере, а затем спросил:

— Не будет ли вам угодно посмотреть сегодня вечером «Свадьбу Фигаро»? Мы заранее заказали для вас места.

— О, да, конечно! — воскликнула миссис Дэвис. — Свадьбы — это всегда так интересно. А можно пойти туда в мини-юбке?

— Разумеется, — ответил посольский советник.

— Но ведь у нас нет никаких подарков, — заметил мистер Дэвис. — Неудобно являться с пустыми руками.

— Ничего, мы им дадим жевательную резинку, — сказала миссис Дэвис, — ее все так любят. А где эта свадьба?

— В Финской опере, — ответил посольский советник.

— Прекрасно! — воскликнула миссис Дэвис. — Я еще ни разу не видела, чтобы свадьбу справляли в опере. Гарольд, душка, мы, конечно же, пойдем?

Мистер Дэвис покачал головой:

— Нет, дорогая. Неудобно. Ведь мы с тобой совершенно не знаем ни жениха, ни невесты.

— Речь идет о «Свадьбе Фигаро» Моцарта — попытался было объяснить посольский советник.

— А кто такой этот Моцарт? — поинтересовался мистер Дэвис.

— Композитор. Вольфганг Амадей Моцарт.

— Я понимаю. Это, конечно, отец невесты. Он, поди, уже спит и видит, как будет встречать гостей у входа и собирать подарки. Знаю я эту музыкантскую природу. Спасибо за приглашение, но меня не увлекают ни свадьбы, ни похороны.

— Завтра вечером мы хотели бы показать вам «Лебединое озеро», — сказал посольский советник, начиная терять терпение.

— О, эти озера есть и у нас в Америке, — ответил мистер Дэвис, — и большие. На некоторых озерах можно видеть тысячи лебедей.

— Я имел в виду, конечно, «Лебединое озеро» Чайковского, — пояснил советник.

— Это не меняет дела, — отрезал мистер Дэвис — В Йеллоустонском национальном парке есть лебединое озеро — во всяком случае, побольше вашего. Но если моей жене интересно, — она может пойти посмотреть.

— Покорнейше благодарю, — ответила миссис Дэвис — После того, как попугай проглотил у меня брильянтовый перстень, мне отвратительны все птицы мира.

Тут миссис Дэвис рассказала посольскому советнику длинную историю о том, как желтый попугай, любимец всей семьи, однажды украл брильянтовый перстень, лежавший в спальне на туалетном столике, и проглотил его. Четыре дня миссис Дэвис терпеливо ждала, что перстень выйдет наружу. Но перстень не выходил, и пришлось обратиться к хирургу. Попугай умер на операционном столе, и последнее, что он прохрипел, прежде чем испустить дух, было: «Проклятые женщины!» С той поры миссис Дэвис терпеть не может никаких птиц, даже лебедей, тем более что у них, говорят, еще и насекомые водятся.

Итак, гостей не увлекла программа, предложенная финскими хозяевами. Осматривать музеи они не желали, поскольку там выставлены лишь старые, подержанные вещи. А о достопримечательностях Хельсинки не стоило и говорить, поскольку все они были слишком уж маленькими, как и сам город. Мистер Дэвис также не выразил желания встретиться ни с президентом республики, ни с премьер-министром, ни с представителями прессы.

— Этот мой визит имеет в некотором роде частный характер, — сказал мистер Дэвис, — хотя я и буду попутно заниматься официальными делами.

— Не могу ли я чем-либо помочь вам? — спросил финский дипломат.

— О да, разумеется. Я бы хотел побеседовать с финскими деловыми людьми, так как, я полагаю, именно они лучше всех понимают, каким образом можно ликвидировать тяжелые продовольственные кризисы и половые диспропорции, имеющие место в современном мире.

На следующий день состоялось торжественное заседание финского Союза деловых людей, на которое в качестве почетного гостя был приглашен представитель КУПКРИПОДИСа мистер Гарольд Дэвис. Миссис Дэвис не последовала за мужем, а предпочла совершить прогулку в собственном автомобиле. Она решила все же взглянуть на лебединое озеро, которое так расхваливал представитель финского правительства. Покружившись по городу, она остановила машину на каком-то перекрестке, где стоял полицейский регулировщик движения, и окликнула его:

— Хэлло, вы говорите по-английски?

— Йес, мэм, хоть по-каковски, только выкладывайте ваше дело поскорее, мэм! — крикнул полицейский в ответ.

— Где здесь лебединое озеро?

— Их в городе несколько, в парках, мадам.

— Да, но это называется как-то особенно, что-то вроде Чай… или Чуй… и потом вроде ковски…

— Если мадам имеет в виду «Лебединое озеро» Чайковского, так это в Финской опере. Сворачивайте направо и потом все время прямо. Поторопитесь, мадам!

Миссис Дэвис совсем открыла боковое стекло своей машины и спросила:

— Что с вами, бедненький, вы так побледнели, не могу ли я помочь?

— Проезжайте ради бога, мадам, — взмолился полицейский, — вы застопорили движение! И, кроме того, вы наехали мне на ногу передним колесом…

— В самом деле! — воскликнула миссис Дэвис сочувственно. — Но вы уж не обижайтесь, пожалуйства. Вот вам немного жевательной резинки.

Сунув полицейскому в руку несколько пакетиков жвачки, миссис Дэвис повернула машину направо, опрокинула детскую коляску вместе с молодой матерью, толкавшей ее, нажала на газ и помчалась с бешеной скоростью вперед, бормоча про себя:

— Удивительный город. Здесь опера — на все про все. Но я хочу наконец увидеть это здание, в котором вчера справляли свадьбу, а сегодня кормят лебедей. Бедная Европа… Чего доброго, и мой муж окажется сейчас в опере…

Последнее опасение, впрочем, было напрасно, так как мистер Дэвис в этот самый момент взошел на трибуну солидного зала заседаний и произнес следующую речь, которая, разумеется, была записана на магнитофонную ленту:

— Уважаемые господа! Точно ли, что в этом зале нет женщин?

— Точно, мистер Дэвис, нет, — сказал председатель Союза деловых людей. — Ни одной, даже переодетой.

— Хорошо. Итак, я продолжаю. Уважаемые господа! Все вы отлично знаете, что деловые люди правят миром. Мы дешево покупаем, продаем за приличную цену и отчисляем часть прибыли на благотворительные цели (это гораздо выгоднее, чем платить большие налоги). Все нуждаются в нашей помощи, и мы охотно помогаем всем. По подсчетам КУПКРИПОДИСа, на земном шаре имеется нынче слишком много одиноких женщин, которые тщетно ждут замужества, и голодающих мужчин, которым попросту не хватает пищи. Всемирно известный американский завод медикаментов «Кредж энд Ронн инкорпорейтед» нашел решение проблемы и начал массовый выпуск таблеток Слим — от ожирения, — предназначенных исключительно для женщин. Было бы грубо и бесчеловечно стремиться сократить излишек женщин путем их физической ликвидации. «Кредж энд Ронн инк» добивается необходимого эффекта гуманным и приятным для женщин способом. Уже сейчас десятки тысяч женщин пользуются таблетками Слим от ожирения, но надо довести их число по крайней мере до миллиарда. Принимая таблетки Слим, женщины теряют аппетит и потребляют лишь десять процентов своего прежнего пищевого рациона. Остальные 90 процентов пищевых продуктов высвобождаются таким образом для голодающего человечества. А заодно сокращается и численность женщин. Если таблетки Слим будут продаваться во всех продовольственных, аптекарских и парфюмерных магазинах и. каждый магазин снабдит ими в среднем двести покупательниц, а каждая женщина, принимая таблетки, за месяц теряет — как минимум— восемь кило… Возьмите карандаш и бумагу и подсчитайте результат: двести раз по восемь кило — это тысяча шестьсот килограммов женской плоти за один месяц! За год это составит девятнадцать тысяч двести килограммов мяса на каждый магазин. Поторговав Слимом шесть лет, каждый магазин сократит общий живой вес женщин на сто пятнадцать тысяч двести килограммов. В среднем современная женщина весит пятьдесят кило. Таким образом, мы можем считать, что за шесть лет одна-единственная торговая точка ликвидирует две тысячи женщин — в пятидесятикилограммовом исчислении!..

Уважаемые господа! «Кредж энд Ронн инк» расширяет производство, и уже в нынешнем году компания в состоянии регулярно обслуживать миллион магазинов. Учитывая все противодействующие факторы, вводим коэффициент 0,1 и можем смело утверждать, что за десять лет этот миллион магазинов способен ликвидировать двести миллионов женщин. И как деликатно: в день по три таблетки Слим и стакан воды. Только и всего! Женщины станут стройными, откажутся от еды в пользу голодающих, скорее состарятся и перестанут стремиться замуж. Так мир будет избавлен от современных половых диспропорций и продовольственного кризиса. «Кредж энд Ронн инк» провела самые тщательные исследования, и, по ее расчетам, спасительное действие таблеток Слим станет очевидным уже через шесть лет. В 1974 году проблема излишка женщин перестанет существовать, и продовольствие появится всюду в изобилии, так что даже китайцы смогут есть ложками вместо своих традиционных палочек.

Уважаемые господа бизнесмены! Я человек практики и не люблю длинных речей. Скажу коротко: не откладывая дела, начинайте как можно скорее продавать таблетки Слим женщинам вашей страны. Женщинам хочется похудеть — так доставим же им это удовольствие! Помните, что только Слим спасет человечество от катастрофы. Слим можно продавать без рецепта врача. А если вы еще сообщите, что среди покупательниц Слима каждые два месяца проводится бесплатная лотерея, на которой разыгрывается двадцать легковых автомашин, двести стиральных машин и две тонны лучшей в мире надувающейся пузырем и прелестно хлопающей жевательной резинки, у вас будут покупать таблетки нарасхват! Каждый магазин, продающий таблетки Слим, получает для украшения витрины бесплатно от нашего завода манекен нормально сложенной женщины в натуральную величину. Розничная цена Слима — два доллара за коробочку. Магазин получает от продажи 70 процентов дохода. Господа! «Кредж энд Ронн» принимает заказы. Итак, заказывайте и торгуйте! Несите человечеству благосостояние!

Заканчивая выступление, мистер Дэвис сказал, что готов ответить на вопросы деловых людей. Один известный коммерсант, директор большой торговой фирмы, жена которого, по слухам, всегда была настолько худа, что ее живот не округляли даже газы, задал первый вопрос:

— Мистер Дэвис, кого же вы все-таки представляете: Организацию Объединенных Наций, КУПКРИПОДИС или же фирму «Кредж энд Ронн»?

Мистер Дэвис засунул руки глубоко в карманы брюк и ответил:

— Я путешествую под эгидой ООН, по поручению КУПКРИПОДИСа и по делам фирмы, производящей Слим, одним из акционеров которой я являюсь. У меня гуманная цель — служить человечеству.

— Что же вы делаете для человечества? — спросил коммерсант, жену которого уж во всяком случае не мог интересовать Слим.

Мистер Дэвис не обиделся, ибо как дипломат и как деловой человек он знал, что клиент всегда прав, даже когда ошибается. Поэтому мистер Дэвис ответил совершенно спокойно:

— Наверно, вы дремали во время моего сообщения. А может быть, я просто забыл упомянуть, сэр, что мы жертвуем в фонд помощи слаборазвитым странам одну десятую процента от продажной цены каждой коробочки Слима. На будущей неделе «Кредж энд Ронн» отправляет в Африку первую партию нашей помощи: игрушечные воздушные ружья и жевательная резинка для детей, таблетки Слим для женщин, а для мужчин галстуки и зубочистки. Когда преуспевает «Кредж энд Ронн», тогда и Америка преуспевает, когда же преуспевает КУПКРИПОДИС, не жалеющий никаких затрат для блага человечества в нынешнем году — году прав человека…

Мистер Дэвис не успел закончить свою мысль, потому что в зал вошел портье и сообщил, что миссис Дэвис полчаса тому назад протаранила своей машиной трамвай, как раз напротив Финской оперы. Автомобиль уже доставлен в ремонтную мастерскую, а миссис Дэвис с нетерпением ждет мужа у себя в отеле. Портье передал мистеру Дэвису коротенькую записку: «Милый Гарольд. Если ты не придешь ко мне сейчас же, то пошли мне ключ от большого дорожного сундука. Мне нужна жевательная резинка для мастеров, ремонтирующих нашу машину, для лифтера в отеле и для портье. Вся-вся твоя Эдит».

По предложению мистера Дэвиса заседание было прервано.

Три недели спустя в Хельсинки прибыла первая партия всемирно известных американских таблеток от ожирения — Слим. Одновременно в газетах появилась грандиозная реклама, призывающая женщин ликвидировать излишние килограммы в пользу слаборазвитых стран. Любопытно знать, думал я, скоро ли теперь будет решена проблема излишка женщин в Финляндии. Или некоторым нашим женщинам все же придется смириться с участью вдов и безутешных дев только лишь потому, что финский закон запрещает мужчинам иметь одновременно двух жен?

Постскриптум.

Полномочный представитель Финляндии при Организации Объединенных Наций сообщил сегодня из Нью-Йорка, что мистер Гарольд Дэвис больше не служит в аппарате ООН. Его назначили чрезвычайным и полномочным послом в какую-то малоизвестную страну, где уже два месяца шла продажа таблеток Слим. Так как подавляющее большинство жителей страны неграмотно, таблетки принимают и мужчины и дети. Чрезвычайный и полномочный посол должен в ближайшее время ознакомиться с положением в стране и решить, достаточно ли ослабел ее народ для того, чтобы власть взяла в свои руки грамотная военная хунта.