Лицо его я помню смутно. Вернее, вообще не помню. Довале тогда было под пятьдесят, он был шофером нашего джипа, а я сидел всегда позади него.
В то лето мы патрулировали участок иорданской границы в Араве, где-то на полпути между Эйлатом и Мертвым морем. В основном наша активность проявлялась по ночам. Мы сновали туда-сюда по знаменитому шоссе, иногда проверяя документы у подозрительных и помогая своим внушительным видом полицейским патрулям. Днем изредка нас гнали с базы на какой-нибудь инцидент, обыкновенно с участием бедуинов или их скотины. В Араве ровным счетом ничего не случалось. Нарушать границу было некому и незачем. Соседний королёк уже давно сделал правильный выбор и не позволял со своей стороны подойти к границе никакой, даже безобидной, нечисти. У нас премьер-министром тогда был тоже далеко не великан, причем с таким же, как у королька, колючим взглядом.
Мы уже подъезжали к Парану, когда по связи сообщили, что прямо на границе напротив этого поселения произошел взрыв противопехотной мины.
Мы успевали к месту первыми. Довале ожил и погнал джип на полной скорости. Чуть севернее Парана мы увидели на обочине семитрейлер "Mack" – здоровенный грузовик с фургоном-рефрижератором. Пустой. И в кабине никого не было.
Довале сказал начальнику патруля Шаулю, что надо подъехать к пограничному забору. Мы свернули с шоссе и через несколько минут тряски по камням покатили по относительно ровной грунтовой дороге, идущей вдоль колючей проволоки. Минута, и мы оказались у цели – несколько метров забора были разворочены взрывом. Из небольшой воронки еще дымило. На нашей стороне лежал мертвый человек в белой куртке с длинными рукавами, что было странно для Аравы и ее климата. Неподалеку валялась фляга. Из нее пахло спиртом.
Человек был седой, усатый и сутулый. Лет ему на вид было шестьдесят – шестьдесят пять. На другой стороне уже орудовали наши иорданские коллеги, прибывшие к месту одновременно с нами. Они обыскивали какого-то исхудалого и тоже усатого человека в черной робе, сидевшего до их приезда на земле. Потом надели на него наручники и положили на пол своего джипа.
Подошел наш гашаш[1] бедуин Салиба, изучавший до этого окрестности. Он начал о чем-то переговариваться с иорданским солдатом. Потом подошел к нашему командиру и сказал:
– Я посмотрел следы – с нашей стороны к забору шли двое. Мой родственник, – он показал головой на ту сторону границы, – говорит, что они задержали какого-то странного человека без документов, не знает ни арабского, ни иврита, а говорит на ломаном английском. Он сказал, что пришел от нас и направляется в Стамбул. Наверное, сумасшедший...
Прошло минут десять после нашего рапорта по рации. Начали подъезжать магавники, голубая полиция, последним прибыл армейский амбуланс из Неот hа-Кикар. Похожая активность, правда без амбуланса, наблюдалась и на другой стороне забора. Беднягу в наручниках запихали в старый длинный гражданский "Мерседес", который немедленно умчался, подняв облако пыли.
Приехал наш магад[2] – маленький седой теймани[3]. Он сказал, что в семитрейлере нашли "меиль парва кацар" – то есть "короткое меховое пальто" – полушубок, причем советского производства.
– Что-то не нравится мне этот гусь, – сказал магад и дал команду всем сворачиваться. Всем, кроме нашего джипа.
– Шауль! Ты, Довале, и эти двое, – он показал на меня и Гади, – остаетесь здесь до утра – охранять эту дыру. Завтра приедут ремонтники и вас сменит МАГАВ, я договорюсь. Через полчаса сюда привезут палатку, спальные мешки, воду и сухой паек.
Дело шло к вечеру. Иорданцы также оставили патруль на месте. В отличие от нас, они разожгли костер и что-то на нём начали готовить. Мы довольствовались сухим пайком. Договорились дежурить по двое и сменяться каждые 4 часа. Мне в пару выпал Дов. Наша смена была первой – с восьми вечера до полуночи. В оставшиеся до дежурства часы все занимались приготовлениями к ночёвке: палаткой, спальниками, едой. Довале ковырялся в моторе.
Что я знал о Довале?
Он был "вечным водителем" нашего запасного батальона. В милуим он ходил всегда и охотно, чувствовал себя на своем месте. Он жил где-то в Гуш-Дане и работал таксистом.
Про свою жизнь он рассказывал мало. Иногда походя упоминал "цанханим"[4], Шестидневную войну и Войну Йом-Кипура. Из некоторых его фраз можно было понять, что бывал он и в Ливане.
Обычно же этот человек помалкивал, как большинство известных мне таксистов. Я считал и его таким же неразговорчивым, но вскоре меня ждал сюрприз.
Солнце клонилось к закату, а наше с Довале дежурство не спешило к концу. Мы смотрели на краснеющие горы Эдома.
Молчала рация, молчали все мы, молчали арабы на той стороне. Жара тихо уходила.
Довале откинул кресло назад и негромко запел:
Конечно, я слышал и раньше эту песню по радио, в исполнении Арика Лави, но сейчас мне показалось, что слышу ее слова лучше, чем мелодию.
– Она там? – спросил я, показывая в сторону красных гор.
– Кто? Петра? Да, прямо на восток от нас, вон за той грядой.
Он перестал петь, а только насвистывал.
– В России, – сказал я ему, есть сейчас очень популярная рок-группа, которая поет "Прощай Америка, где я не буду никогда..." Про "Красную скалу", наверно, из той же серии?
Мечты о недостижимом и недостигнутом?
Довале поглядел на меня искоса, перестал свистеть и несколько секунд что-то рассматривал на приборном щитке.
– Недостигнутом, говоришь? Я знаю человека, который ходил туда и вернулся живым. Он презирал границы, как, наверное, этот наш путешественник в Стамбул. Но сейчас время поганое, границы другие, чудаки тоже... Я был в "цанханим" всю срочную и до "Маhапаха"[5] – в милуим. В "Литани"[6] меня ранили и списали в пехоту, делать эти треклятые БАТАШи[7], прости Господи... Хочешь услышать легенду, в которой нет ни слова вранья?
– Конечно! А что нам еще делать 4 часа?
Быстро темнело. Мы надели свитера, включили фары и сели у колес на ящики из-под привезенного провианта.
Довале начал:
– Я бредил этими историями еще мальчишкой, а в "цанханим" услышал о многом из первых рук. Буквально. Знаешь, вот эти мины, – он показал на забор из колючей проволоки – установили здесь, в Араве, только в 68-м, когда ООП стала второй властью в Иордании. До этого здесь был проходной двор, особенно во времена мандата. Тогда в Петру ездили школьные экскурсии. Не только в Петру – по всей теперешней Иордании, Сирии, Ливану, Египту, даже по Ираку...
– Был такой Меир Горовиц, – продолжал Довале. – Родился в Герцлии в 1934-м. В 48-м его родители развелись. Меир с отцом вступили в кибуц Эйн-Харод. Мать и сёстры – в кибуц Бейт-Альфа, тут же неподалеку. В кибуце он поменял фамилию – стал hAp-Ционом. Осенью 1951-го они с сестрой Шошаной, которой тогда было 14 лет, решили обойти пешком вокруг Кинерета. Проблема была в том, что сирийцы восточный берег держали под контролем, несмотря на перемирие с 49-го до 67-го года...
– И что же? Вот так просто, ни с того ни с сего двое детей пошли на такое дело?
– Ты правильно сказал: "двое детей". Так на то ж они и дети! Наши газеты так и писали "двое детей", хотя Меиру было уже 17 лет... Это потом, когда сирийцы их отдали обратно, за двоих своих офицеров. А когда захватили – пытали будь здоров, как взрослых! Целый месяц допрашивали их как шпионов...
– Да-а... Не сиделось евреям дома в 50-е годы... В России тоже песенка такая была:
– Не сиделось и не сидится. Тогда ходили в Петру, Литани, Вади Кельт, Хеврон; на Хермон поднимались... А сейчас – смотри: как отслужил солдат срочную – сразу шасть в Индию, на Дальний Восток, в Латинскую Америку... Это называется "тармилаут": тармиль, ранец или сумку свою солдатскую на плечо – и пошёл!
– И не началось оно в 50-е годы, – продолжал Дов, послав щелчком далеко в песок окурок сигареты, – "вдруг, ни с того, ни с сего", как ты сказал. Я же говорил, в 20-30-е годы в Петре побывало много туристов из еврейского Ишува. Но, ты знаешь что... цабарим среди них почти не было. В основном это были восточно-европейские сионисты: русские, поляки... Они были в поиске...
– В поиске чего?
– Ну, в поиске контакта, единения какого-то с новой землей... совместить своё детство, хедер в местечке с природой Эрец-Исраэль. В общем, сродниться с новой родиной, соединить прошлое и будущее... А вот поколению 40-х, "поколению ПАЛЬМАХа", это уже не нужно было. Им не так важно было знать Страну, как ощутить свою власть над ней. Например, свою возможность добраться до любого ее уголка. Англичанам это, конечно, было как серпом. Мандатные власти ограничили свободу перемещения евреев по Эрец-Исраэль. Ишув наш организовал тогда "масаот ПАЛЬМАХ" - длительные походы еврейской молодежи по Иудее и в Негеве. – это уже не только туризм и идеология, но и военная подготовка! Большинство ходивших в Петру в 50-е годы (кроме Меира) тоже были пальмахниками. После провозглашения Израиля ПАЛЬМАХ был распущен. ЦАХАЛ таких культпоходов, конечно, не устраивал, но одиночки продолжали свои путешествия, стремясь к новым "рекордам". Правда, линии перемирия 1949 года сильно мешали им, вот и пришлось залезать за "Зелёную черту"...
Довале замолчал. Полез в сумку, достал оттуда флягу и сделал несколько глотков. Вокруг нас была уже полная темнота.
– Эта линия нас душила. Мы все чувствовали невозможность, ненормальность этой ампутации. Башан – у сирийцев, Гуш Эцион, Йерушалаим со Стеной – всё это захватила Иордания… Знаешь, Арик Лави поёт еще одну песню – как раз на эту тему, "Песня Эхо".
Довале стал тихо напевать:
Последний куплет песни Дов просвистел ещё раз без слов. Звучала она задумчиво и очень мелодично. Мы оба помолчали.
– Скажи, Довале, а что же Красная скала, – напомнил я, – с которой "
– Разве я не сказал? Тот же Меир Горовиц, hар-Цион!
– Ты кончил на его походе с сестрой к Кинерету. Ему было 17 лет...
– Да, а через 2 года, в апреле 53-го он вместе с подругой Рахель Сабураи сходил пешком в Петру. К югу от нас есть одно место – Беэр-Менуха. Там они пересекли границу, дошли до Петры и целыми-невредимыми вернулись обратно. Меир hаp-Цион сразу стал кумиром молодежи, а в 1955 году поэт Хаим Хефер и композитор Йоханан Зарай написали эту самую песню. С 1953 по 1962 год семь групп пытались повторить поход Меира и Рахели, но бедуины и легионеры были уже настороже. Ребят убивали... Двенадцать человек погибли, и правительство стало с этими походами бороться. Вокруг Беэр-Менуха стали задерживать всех "подозрительных" молодых людей. А песню "Красная скала" запретили исполнять по радио.
–Почему?
– Дураки потому что! Не могли понять, что не из-за песни ребята туда идут...
– Ну, давай, Довале, спой.
И Довале опять запел:
– Сильная песня, – сказал я, помолчав. – А после неё вернулся оттуда кто-нибудь? Или уже никто больше не ходил?
– Были случаи. В 1956-м году Дмитрию Берману, парашютисту из роты Меира, удалось вернуться. Дрор Леви, его напарник, погиб. В 1959-м парашютисты Шимон "Куши" Римон и Виктор Фридман угнали OOН-овский джип, рванули на нем в Иорданию, гуляли там 3 дня и съездили в Петру. Их арестовали в Иерусалиме наблюдатели ООН. Через несколько месяцев отпустили, по личной просьбе Бен-Гуриона. В общем, веселенькое было время...
– Парашютист этот русский, Берман, ты говоришь, из роты Меира?
– Да, Меир командовал первой ротой 890-го парашютно-десантного батальона – потом она стала спецназом. В 1952 году его призвали, майор Арик Шарон взял его в свой "Коммандо 101", а в 54-м он попал в "саерет цанханим". В его разведроте взводными были офицеры, а сам он – старший сержант! И В 1956 году начальник Генштаба Моше Даян присвоил ему офицерское звание приказом, без окончания курсов. Такого в ЦАХАЛе еще не видели! Арик Шарон считал Меира лучшим бойцом ЦАХАЛа за все времена! О нём легенды ходили! Отважный, решительный, хладнокровный и беспощадный. Арабы боялись его смертельно...
Видно было, что Довале разделяет мнение былого майора Ариэля Шарона. Меир hар-Цион был бесспорным кумиром нашего водителя, и его рассказ длился до самого конца нашего дежурства. Он рассказал, как в декабре 1954 года бедуины в Иудейской пустыне убили сестру Меира Шошану и её друга. Они планировали выйти из Иерусалима, пересечь "зеленую черту", Иудейскую пустыню, выйти к Мертвому морю и достичь Эйн-Геди. Где-то около современного Ткоа их убили бедуины из племени Рашидийе. Тела обнаружены только через месяц. Меир собрал трех друзей из 101-го подразделения, с которыми пересек "зеленую черту", достиг района Геродиона, около Ткоа, напал на одно из кочевий бедуинов-рашидийе и убил пятерых. Шестого отпустил, сказав: "Передай твоему племени, что мы убили пятерых арабов в отместку за двух убитых евреев". Разразился скандал с Иорданией, в Израиле мстителей арестовали, премьер-министр Моше Шарет требовал привлечь их к суду, и только энергичные протесты Бен-Гуриона и Даяна спасли их от обвинения в убийстве. Моше Даян сказал, что этот суд деморализовал бы армию, и даже пригрозил отставкой
Пока Дов разминал сигарету, собираясь с мыслями, я подумал: сегодня он получил бы название "еврейский террор". Месяца два уже газеты шумят: Ами Поппер, Ами Поппер... Этот парень в Ришоне переоделся в солдатскую форму своего брата, взял его автомат и расстрелял семерых арабских рабочих с территорий, ожидавших на перекрёстке своих нанимателей с машинами.
А вслух я сказал:
– Да... Сегодня трудно поверить, что Ами Поппер вообще когда-нибудь выйдет из тюрьмы...
– Поппер – псих и трус, – отрезал Дов. – Он не мстил ни за кого и расстрелял случайных рабочих на улице, а не бедуинов, до зубов вооруженных и родственников убийцам, причём на вражеской территории. Так что...
Довале рассказал, как в декабре 1955 года, Меир командовал отрядом парашютистов в операции "Алей зайт" ("Оливковые листья") против Сирии, нарушавшей перемирие 1949-го года, и получил "Итур hа-оз" – высшую военную награду Израиля – за мужество и героизм при штурме сирийского укрепления на Голанах. В сентябре 1956 года, за несколько дней до начала Синайской кампании, в бою с федаюнами южнее Хеврона, Меир был тяжело ранен в шею. Доктор Моше Агмон оперировал его под огнем, спас ему жизнь и тоже был удостоен за этот подвиг орденом "Итур hа-оз". Однако, ранение это всё же вынудило Меира оставить ЦАХАЛ. И всё равно – после лечения он активное участвовал в создании легендарного "Саерет МАТКАЛь" – спецназа генштаба, а во время Шестидневной войны снова присоединился к спецназу парашютистов и воевал в Иерусалиме и на Голанах. А в октябре 1973-го года Меир по собственной инициативе ездил на Голанские высоты спасать раненых из районов, попавших под контроль сирийцев...
Довале щёлкнул зажигалкой и взглянул на часы: наша смена подходила к концу. Я поднялся, разминая ноги:
– Да, крутой мужик был...
– Почему "был"? Был и есть. Капитан в отставке. Правительство ему выделило участок в долине Бейт-Шеан, живёт он на своей ферме – "Ахузат Шошана" называется, в память погибшей сестры. Вот и все, хабуб... Наше время истекло. Пойду разбужу тех двоих.
***
Мы растолкали Шауля и Гади и отдали им ключи от джипа. Утром нас всех сменили, и мы вернулись в Неот hа-кикар.
Через несколько недель, я услышал по радио о том, что двоим парням - Лиору Мизрахи и Хананэлю Шаар-Йишув - удалось пересечь границу в Араве (уж не там ли, где наш джип провел ту незабываемую ночь?) и дойти до Петры. Правда, на обратном пути их задержал иорданский пограничный патруль. Но после короткого дознания нарушителей просто выдворили в Израиль. Времена наступили гуманные.
***
Последний раз я видел Довале в Шхеме – лет через пять после этого ночного дежурства. Было темно, холодно, шел дождь. Я выносил из шхемской Мифкады[10] последние тюки с какими-то бумагами и бросал их в белую "Вандуру". За рулем сидел Довале. На улице перед КПП, несмотря на дождь, собирались местные жители. Мы сформировали колонну машин и приготовились покинуть это место. В здании уже хозяйничали представители "автономии". Какие-то типы в штатском, похожие на шабакников, о чем-то сердечно трепались там с типами, похожими на убийц. Мы стали выезжать с территории штаба. Пошел проливной дождь. Колонну замыкали бронированные тиюлиты[11] и несколько джипов с теми же типами в штатском. Вдруг мы остановились, отъехав не более ста метров от КПП. Толпа арабов хлынула внутрь здания Мифкады. Яркий прожектор осветил крышу. Там мок под дождём бело-голубой флаг, о котором все забыли.
Как это могло произойти, я не знаю – или не был отдан приказ снять флаг, или приказ не был выполнен, или те, кто снимал всякие секретные прибамбасы с крыши, отмерзли так, что на флаг не обратили внимание. Я понял, что мы бежим. Тем временем на крыше появились люди – они сорвали флаг и сбросили вниз, где его сожгла толпа. Арабы стали стрелять в воздух. Наша колонна наконец двинулась с места. Промчавшись по ночному Шхему, она выехала на шоссе в направлении Кфар-Тапуах, и через несколько минут мы уже въезжали на базу у поселения Итамар.
Довале и я остались в машине. Он долго молчал, потом сказал:
***
На "хамшуш"[12] я поехал домой. От перекрестка Тапуах попался тремп в Иерусалим по шоссе Алон – через Маале-Адумим. За рулем был веселый поселенец из Элон-Морэ. Весь путь он слушал одну и ту же кассету: когда она заканчивалась, он ее не менял и все повторялось вновь. Это были песни Рами Кляйнштейна.
– Тебе нравится Рами Кляйнштейн? – спросил я его.
– Вообще-то только одна песня, скоро она будет, – ответил он.
Через несколько минут водитель воскликнул: "Вот она!" И она зазвучала. Это был главный национальный хит лета того года – "Яблоки и финики", "Тапухим у-тмарим".
– Ты заметил, что с начала ноября ее не ставят по радио? – спросил он меня.
– Приелась всем, наверное, – ответил я.
– Э нет, все дело в припеве! Послушай!
Песня уже заканчивалась – и заканчивалась она именно припевом:
Началась другая песня, водитель снизил громкость, отхлебнул из маленького термоса и произнес:
***
Прошло еще много лет. Вожди с колючим взором давно ушли. На смену им никто не пришел. Однажды, незадолго до уничтожения Гуш-Катифа, Меир hар-Цион вдруг дал интервью газете "Маарив". Он молчал много лет, его имя мало что говорит молодежи, но он решился на этот удар из прошлого. Ведь Арик Шарон был его другом. Меир не стеснялся в выражениях и высказал газете все, что наболело. Он не верит официальной версии убийства Рабина. Он считает, что его друг Арик Шарон сошел с ума и что план "размежевания" ведет к Катастрофе. Меир призвал солдат ЦАХАЛа идти под арест, но не выполнять преступных приказов. По его мнению, два государства между Иорданом и морем будет означать начало конца еврейской политической независимости в Эрец-Исраэль. О своей "частной войне" он сказал: "Сделай я сегодня то, что сделал тогда – сидеть бы мне в тюрьме Шата лет эдак 25."
***
Несколько лет назад, проезжая по дороге в Эйлат через Беэр-Менуха, сопровождающая нас русскоязычная женщина-гид сказала, что это место может нас заинтересовать разве что своим зоопарком, закусочной и туалетом при ней. О том, что закусочную эту держит Шимон "Куши" Римон, как и о том, кто это такой, она не знала.
***
В Бейт-Эль я поехал на автобусе. Надо было повидаться с другом после долгой разлуки. Обратно в Иерусалим он предложил подбросить меня на своей машине, благо он там работает. На выезде из ишува к нам подсели тремписты, и я разговорился с одним из них, пареньком лет шестнадцати, не больше. Его голову покрывала огромная вязаная кипа. Даже не кипа – шапка! У него были длинные до плеч волосы, такой же длины пейсы, пух на подбородке, льняная рубаха, из-под которой провисали длиннющие цицит. Далее шли видавшие виды джинсы и кроссовки.
Он рассказал, что родился, как и его друзья, в поселенческой семье. Кто в Иудее, кто в Шомроне, кто в Гуш-Катифе. Они совершенно спокойно ходят по своей земле, пасут коз и овец, основывают фермы. Забираются на холмы и строят там шалаши и времянки. Многие объединяются в нечто похожее на коммуну. Они не хотят жить по правилам, они не признают разделение еврейской родины на зоны A, B и C, где А и B – узаконенные "юденфрай" территории. Они игнорируют Совет поселений, "погрязший в бюрократии и соглашательстве". Их времянки разрушает армия, их скоту, теплицам и оливковым рощам вредят арабы. За ними следят спутники из космоса и еврейские коллаборационисты из "Шалом ахшав". Они уходят, а потом возвращаются на старое место и строят все заново. Многие из ребят – допризывники.
– Мы хотим, – говорит этот парень, – жить здесь, среди этих холмов-гваот, работать на этой земле, a не только ночевать между рабочими днями в Иерусалиме или Гуш-Дане. То, что позволено арабу в Иудее должно быть позволено и иудею в Иудее...
Наш минибус ехал по окружному шоссе, огибая Рамаллу. Вдруг наши тремписты заголосили, радостно показывая на что-то у обочины. Они попросили остановиться, сказав, что приехали.
На обочине стояла закрепленная несколькими камнями картонка с надписью "Мигрон" и стрелкой, показывающей куда надо идти.
– Эй, бахур! – крикнул я из окна тому парню, – как зовут-то тебя?
– Меир! – ответил он, полуобернувшись, и поспешил за остальными.
Автор выражает сердечную благодарность Эрнсту Левину (Мюнхен) за редактирование текста и перевод с иврита песен Хаима Хеффера, Яакова Шабтая и Эйтана Гласса.
следопыт
комбат
еврей из Йемена
парашютистов-десантников
приход к власти "Ликуда" в 1977 году
антитеррористическая операция ЦАХАЛ в Южном Ливане - 1978 год
"БиТахон Шотеф" - армейская рутина - охрана и патрулирование
Музыка: Йоханан Зарай; Слова: Яаков Шабтай; Перевод: Эрнст Левин; Исполняет Арик Лави: http://youtu.be/LJ0lwfMH2Sw
Музыка: Йоханан Зарай; Слова: Хаим Хеффер; Перевод: Эрнст Левин; Исполняет Арик Лави: http://youtu.be/iogZcBk88dw
здание, где располагались военная и гражданская администрации Шхема
самопальные автобусы: на тяжелом грузовике вместо фургона помещают некое сооружение с креслами и окнами. В ЦАХАЛе - есть бронированные тиюлиты.
хамиши-шиши-у-шабат (четверг, пятница и суббота)
Музыка: Рами Кляйнштейн; Слова: Эйтан Гласс; Перевод припева: Эрнст Левин; Исполняет Рами Кляйнштейн: http://youtu.be/GneIoht3iLM