Вступление

Глава I

Стоит июль. Мне северное лето

милее экзотических чудес.

Поляны, просеки, брусничный хвойный лес

и озеро неголубого цвета,

заборы пошатнувшихся домов

среди дворцов богатых неофитов

и неба бледно-синее корыто --

бесплатный прочный богоданный кров,

густые запахи смородины, малины,

целебное дыханье ветерка,

балтийские пустые берега --

в высоком вкусе вечные картины,

что создавались миллионы лет

в величии божественной программы.

И разрушает этот храм упрямо

венец творенья, заселивший свет.

Но, слава Богу, у морей, лесов и трав

нетленный смысл, непобедимый нрав.

Порой в такие дни, как в это лето, --

сухие, тёплые, исполненные лени,

не хочешь ни своих, ни чьих творений

листать. Но если музыкой задето

моё воображенье, то стихи --

легки, прозрачны, к горестям глухи,

текут с руки и вязью бесконечной

ложатся бескорыстно и беспечно

в тетради белоснежные листы.

И весело скользя по этим строчкам,

я воздаю и запятым, и точкам,

предпочитая ясность простоты.

И вот в какой-то день быть может Моцарт,

Чайковский или Григ -- не помню точно,

восстановили гул былых эмоций

и память разбудили мне построчно.

Так сладостно, вернувши время вспять,

года прошедшие беспечно вспоминать.

Когда строфа ритмична и свободна,

немного смысла ей не помешает.

А если чувства тонкие вмещает,

то зазвучит легко и благородно.

Но это совместить не очень просто...

И кроме Аполлоновых затей --

метафор -- поизящней, поновей,

нужны года работы, опыта и роста.

Нужны печали, боли, униженья...

Да, да, читатель милый, не дивись.

Затоптанные завистью творенья --

приходит срок -- и воспаряют ввысь.

Чем более тебя не признавали,

сплотившись в группы, малые нероны,

тем неизбежней действие закона,

хранящего талант в безвестности и дали.

Лови успех! Но это он порой нас ловит.

Не в славе смысл, а только в слове.

Так много в памяти моей живёт такого,

что мысль моя бессильна обуздать

и переплавить в искреннее слово,

и время адекватно воссоздать.

Обрывки разговоров, лица, краски

и боль, и наслажденье, и покой

не воскресить искусною рукой.

И я присочиняю без опаски,

поскольку варианты ощущений

всегда на грани грез и допущений,

и смысл изложенного до тебя, читатель,

дойдёт, как пожелает наш Создатель --

ad libitum, свободно, кое-как.

По-своему любой меня рассудит.

А большинство вообще читать не будет.

"Что он там пишет? Лучше б пил, чудак..."

Он прав. Зачем на Лире бескорыстно тенькать,

когда другие добывают деньги.

Ну что же -- в путь. Как и герой наш славный,

мы над Атлантикой, покачиваясь плавно,

плывем в La Gvardia из Франкфурта-на-Майне,

надеясь на успех. Но где-то втайне,

как любят русские -- заранее ленясь,

прикидываем, как бы отвертеться, даже

и сачкануть. Не в престо, а в адажио,

а лучше в темпе ларго, над трудом склонясь,

незримо для коллег и для начальства,

талант и силы в экономном ритме

отдать работе. Это повторить нам

бессчетно -- хватит риска и нахальства.

Быть может, кто-нибудь себя узнает в этом

портрете. Только после смены власти

у нас все менее причин ленивой страсти,

поскольку капитал и правит бал, и правит светом.

Чем больше подлости, порогов и ступенек,

тем меньше чувств и слез и больше денег.

6, 7, 8

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Итак, Америка. Аэропорт прохладный,

жара грядёт с последним словом Exit,

и пограничник сладко-шоколадный,

высокомерный и ленивый. Это бесит.

Вот тут-то я его опять заметил,

как и во Франкфурте. Высок, опрятен, строен.

Хоть тёмен волосом, но взгляд особо светел.

Скорее просветлён. В движеньях, словно воин,

расчётлив. И особая поклажа

и характерная повадка нервных рук

напомнили мне залы Эрмитажа.

Вот где тебя я видел, милый друг!

Копировал он Рембрандта отлично.

Стоит столетья на коленях блудный сын.

А я бродил рассеянно один

среди "голландцев". Долго неприлично

стоял, разглядывая сына и отца.

Но он не повернул ко мне лица.

С тех пор фигура эта и движенья,

и кисти точные, невязкие мазки

застыли в памяти, притупленной круженьем

картин и слов, привычных до тоски.

И мне не нужно было дополнений,

расспросов, домыслов -- я чувствовал нутром,

волнением -- особым из волнений --

его вершины, что блеснут потом.

Какое счастье -- в воровской России

живут ещё святые мастера.

И высший свет -- и бледный, и спесивый --

не стоит ни мазка их, ни пера.

Работая упорно и безвестно

и поднимаясь духом до высот,

такой художник искренно и честно

талант, как весть посмертную, несёт.

Мы видим им построенное зданье

и воздаём. Обычно с опозданьем.

Увы, поэт, художник, композитор,

когда ты мастер и идеалист,

рисунок, строчка или нотный лист --

лишь ведомость награды паразитам.

Обман кругом. Твой труд поспешно делят,

награду до тебя не допустив,

и рвут, как плоть, строку, строфу, мотив,

года твои прибрав в свои недели.

И ты не смеешь слова произнесть.

Наглоголосые, бессовестные пасти

вокруг тебя в рудиментарной страсти

заставят позабыть покой и честь.

И всё, что ты трудом своим достиг,

наполнил мыслью, чувством и талантом, --

практичные разделят дилетанты

под сенью беззаконий и интриг.

Терпи, любимец ветреных Богов.

Ты -- пища серых. Твой удел таков.

.............................

На выходе, где двери-самостворы

раскрылись нам, и жар и смрад гоня,

под стоязыкий гам и разговоры

огромный синий вэн встречал меня.

И я, как дядя самых честных правил,

попутчику в нём место предложил.

"Андрей Северин", -- он себя представил

и жесткую десницу мне в ладонь вложил.

Я не спешил. И время не жалея,

хотя устал за длинный перелёт,

знакомца нового в районе Шипсхедбея

я высадил. Сказал он -- Здесь живёт

его коллега славный из Парижа,

что вместе с ним в Провансе год назад

творение вина в пейзажах рыжих

писал и пригласить к себе был рад.

Так жизни неожиданно, случайно

пересекаются, и возникает тайна.

Мне что-то странное нашёптывал Творец.

Меня влекли невидимые знаки...

Быть может, колдовали Зодиаки --

и видел я художника венец.

Наверно так. Но в звёздные глубины,

в смещенье дат, в зениты, в перекрестья,

сообразуясь с точностью и честью,

не стану окунать свои седины.

Всё было проще. В череде понятий

в раскупленный, непоэтичный век

нет места безрасчетности симпатий

в сердцах духовных, нравственных калек.

Меня же это чувство посетило

среди вельможных и лакейских рож.

В Андрее нечто изнутри светило.

На сына моего он был похож.

Ищи, перебирай -- и вот однажды

откроется в душе причина жажды.

В мировом копошеньи, где цель -- превосходство,

снисходительным зрителем без интереса,

отвлекаясь от жизни души, за процессом

наблюдал я. И виделось мне благородство,

воплощеньем идеи, как воздух и свет,

как работа, терпенье, прямые дороги.

Я за это платил непосильные сердцу налоги.

И долгов перед Высшим Призванием нет.

Наблюдая за низкими формами жизни --

накоплением, властью, общественной смутой

и в продвинутых странах, и в милой отчизне,

я достаточно холоден был почему-то.

Благородство -- от века, и присно, и ныне,

я надеюсь, старанья мои не покинет.

И в привычном полёте в молчанье высот

буду я постигать в чистоте атмосферы

бесконечные тонкости Меры и Веры

и искать обертоны прижизненных нот.

В Хай Скул на Оушен за мостом

дней через пять я выступал.

Люблю я этот славный зал,

хотя пленить его не просто.

Будь чист и честен, не части,

работай от души -- до пота.

Всегда у публики в чести

поэзия -- твоя работа,

когда талант и уваженье

в едином сплаве с мастерством.

Не брезгуй ловким баловством

и не считай за униженье

разбавить наш минор славянский

синкопой англо-негритянской,

но будь серьёзен до конца,

не отступаясь от лица.

И лишь в конце блесни халявой

смешной и мастерски лукавой.

. . . . . . . . . . . .

Вернёмся в зал. Ещё до выступленья,

пока на сцене суета приготовленья,

знакомец новый за кулисы без труда

зашёл, с достоинством пожал мне руку

и, соблюдая деликатности науку,

оставив телефон, ушёл. И я тогда

подумал, что и он почуял нечто,

что связывает нас несуетливо

и делает общение счастливым,

хотя от одиночества не лечит.

Потом стихи и зал на много мест,

и музыки гитарной легкий крест,

аплодисменты и автографы, усталость,

цветы -- вот всё, что в памяти осталось.

Машина, Брайтон, ужин, толстый Авербух,

снотворное, постель... Я слеп и глух.

А утром самолёт до Сан-Франциско

и тридцать городов -- мой путь неблизкий.

Бог есть. Пришли иные времена.

Когда-то нас на привязи держали,

а нынче я лечу в любые дали,

где забывается и время, и страна,

в которой мы не очень плохо жили.

Теперь пришла совсем другая власть.

Морока наша с ней не прервалась.

И нынче из народа тянут жилы.

Но слава эмиграции! Евреи,

как птицы, разлетясь по белу свету,

мне подарили всю планету эту

за исключеньем Северной Кореи.

Теперь любой артист или писатель,

любой духовных ценностей создатель

талантливый хоть сколько, хоть чуть-чуть,

имеют по Америке свой путь.

С Европою сложнее отношенья.

Нужны там покрупнее достиженья.

Не помню я все тонкости подробно

поездки той и непростой работы.

Все дни -- одно -- концерты, перелёты,

мотель нечистый, номер неудобный.

Бывало, что в ковбойском городишке

мне сцену заменял гараж большой.

Я не жалел себя (и даже слишком),

работал честно, с сердцем и душой.

Ведь слушатель, смотретель и читатель --

твой адвокат, свидетель и судья,

твоей судьбы создатель и старатель.

В конце концов -- история твоя.

Твои писанья, как в заклеенном конверте,

он образцом гармонии пронёс.

И, может быть, твердит до самой смерти

слова твои, что тронули до слёз.

Цени внимание -- начало волшебства --

как пониманье степени родства.

Меня торопит шустрая Евтерпа.

Ей не по вкусу описанья, рассужденья.

Она фундаментальности не терпит

и любит приблизительность и деньги.

Из обихода несколько словечек возьми

и обороты -- "как бы", "в самом деле",

сосредоточь внимание на теле,

с мировоззреньем избегай большой возни,

придумай неприличную завязку...

Пускай герои матом говорят,

воруют, колются, стреляют и горят.

Продай издателям свою больную сказку.

Найдутся и читатели. По нраву

сегодня многим пошлость и обман.

А я по-старому продолжу свой роман,

классическому подчиняясь праву,

где вера в Бога и неспешность бытия --

основа жизни, фабула моя.

. . . . . . . . . . .

Мотаясь по Америке, Европе,

Австралии и Ближнему Востоку,

я видел Мир -- лукавый и жестокий,

познал -- за что наказаны Пророки

и почему так долго плыл до Пенелопы

царь Одиссей, хоть хитроумный где-то,

но более удачливый, чем кто-то,

кому такая выпала работа --

изведать тайны, боль и наслажденья Света,

как непрозрачно Истина одета,

как Правда непохожа на предметы

и на понятья, часто в обиходе

звучащие -- на улице, в народе,

как экономика зависит от уклада

семьи, деревни, чистоты наряда,

воинственность -- от пищи стариков,

а войны -- от соседей и оков,

что неизменны с истечением веков.

Так продумала тонкости духа Природа,

что за роскошь одних -- кровью, жизнью, мученьем

человечество много веков с увлеченьем

платит, как урожай с огорода,

собирая пригодные к жизни тела

и лишая их права на существованье.

Кодом слов освещает простое закланье,

называя процесс преступленья -- Дела.

И идут параллельные жизни сообществ.

Тьмы, что просят у Бога прощенья

и купившие "в Боги" своё посвященье,

никогда не встречаясь, на Небо не ропщут.

Вся история Мира -- создание мифов

до высот демократий -- от римлян и скифов,

бухгалтерия смерти, насилия свод.

Все ученья пророков, Мессии и Будды --

матерьял для чеканки кровавой посуды

на столах власть имущих господ.

До печали, которая и в Книге Книг

не прописана выше -- иначе б сожгла,

я познал этот мир, этот век, этот миг,

эти души и эти тела.

Это скопище мяса в активной возне

в ритмах рока, соитья, стрельбы --

вызывает всё явственней чувство во мне.

Я не здешний. Я всё позабыл.

А теперь вспоминаю. Прекрасных Миров

я виновный и сосланный сын.

Узнаю здесь туманы, цветы и коров,

и плывущий вверху апельсин.

Я не ведал, как тихо мы сердцем поём,

как негромко рыдает оно.

И оставили шрамы на сердце моём

Россия, Любовь и вино.

Ухожу без дорог по траве и золе.

О, мой Бог, замолил я грехи,

потому что оставил на этой Земле

Россию, Любовь и стихи.

. . . . . . . . . .

Июль прошёлся, как Гоген, простейшим светло изумрудным

по веткам лиственниц, берёз, мазнул сиренью по кустам

и жёлтых лютиков толпу согнал в запущенный и скудный

клочок земли, что для меня не уступает тем местам,

где забавляются игрой с богатством, важностью, тщеславьем

на фоне княжеских усадьб живущие не много лет,

поспешно пишущие жизнь с неубедительным заглавьем.

Моей душе принадлежит лишь Время. Это мой завет.

Ни дерево, ни куст, ни дом, ни часть земли, как ветер

летний,

не может телом, из воды построенным, быть полонён,

присвоен. Свет и цвет -- о Солнце сказочные сплетни.

И только Временем всегда я одурманен, опьянён.

Так много строчек и людей я в этом мире потерял,

что стало мне небезразлично, что совершается во вне

его пределов. И постиг, что Время -- это матерьял,

и из него, как парус, сшита Душа бессмертная во мне.

И вот опять июль в дождях и в зелени, с ума сошедшей.

А я терпимей и грустней с моим свершившимся прошедшим.

Глава II

Я помню, как, настроив свой приёмник

на сорок девять метров, на волну

Америки, я, как святой паломник,

шагал через холодную войну.

Казался Запад нам обетованным раем,

весь в голубых и розовых тонах.

Пришла Свобода. Мы ещё в штанах,

от голода почти не умираем,

но наш родной российский капитал

не адекватен ни Свободе, ни Закону.

Цинично ставит он в своём углу икону,

но власть с бесчестьем крепко повязал.

Безумные политики, артисты,

чиновники всех рангов и кровей

воруют агрессивней и новей

классических простых капиталистов.

И снова молодёжь впадает в грех --

экспроприировать и разделить на всех!

2, 3

. . . . . . . . . . . . . . . .

Когда из мрачной питерской квартиры,

от грязных мостовых и пыльных площадей

я попадаю в праздный круг людей,

в просторный дом в какой-то части Мира,

где гладкие дороги, яркий свет

по улицам разлит в глухие ночи

и где опасность сердце не пророчит,

где о насущном хлебе горя нет,

когда я слышу -- "Как дела?" -- "В порядке".

"Как папа, мама, дети?" -- "Всё о'кей!" --

проблема только -- гей или не гей,

и чья-то половина пьёт украдкой,

мне кажется, что бывшие собратья

живут в согласьи с Богом и с собой,

и все довольны эмигрантскою судьбой.

Ну, а поскольку их помог собрать я

моей поэзией и музыкой, то им

сегодня только я необходим.

Но это будет, в лучшем случае, наивно.

У них другая выучка теперь.

Они не огласят своих потерь,

проблем, болячек. Все легко и дивно.

Артисты наши, как бы ни хотели

блеснуть в рассказах заграничным торжеством,

всегда смолчат об этом и о том

и в частности, что жили не в отеле.

Их приглашатели, чтоб более нажиться,

или, помягче скажем, сэкономить,

(ведь публики не много) селят их не в номер,

а по домам к знакомым верным лицам.

А там, общаясь плотно утром, днём,

мы разговоры длинные ведём.

И вот в какой-то час, уж ты изволь

и выслушай проблемы, горе, боль

хозяина. Тем более, тебе его беда --

уехал -- и забылась навсегда.

Я был порой немало поражён,

когда во внешне благостных семействах

шекспировские страсти повсеместно

таились в чувствах и мужей, и жён.

Трагедия их пряталась глубоко.

Среди машин, джакузи и других затей

их жизнь текла темно и одиноко

без близости их собственных детей.

Один успешный, важный бизнесмен

с красавицей женой и дочкой малолеткой

мне очень мудро плакался в жилетку

о жизни, как в тюрьме, без перемен

. Разводы эмигрантские -- сюжеты

для Метерлинка, Сартра, Пруста.

Жениться, выйти замуж снова -- так непросто,

что в ненависти делят общие бюджеты

супруги старые. А неприязнь, что свыше им дана,

уже привычка, вместо счастия она.

Бездарно был составлен мой маршрут.

Я из конца в конец Америки мотался.

Зато навеки в памяти остался

воздушный флот US -- надёжен, крут.

Взлетал я каждый раз и приземлялся

с непреходящим удивленьем и с тоской.

С умом построенный искусною рукой,

внизу ландшафт практичный расстилался.

Стояли домики, а к ним вели дороги.

Везде стоянки, стадионы, виадуки,

развязок мощных по лекалам дуги,

расчерченные симметрично, строго.

Цивилизация на нефти и законе

и благородном принципе странноприимства.

Правителям российским не запомнить

ни слов, ни сути этой. Лихоимство,

презренье к личности, к природе и к культуре

и грубость нашей свойственны натуре.

Но, правда, защищая принципы Свободы,

Америка унизила все страны и народы.

И так привык я к ежедневным перелётам,

что, как автобус, самолёт воспринимал.

Мой инструмент в футляре был не мал,

и я вручал его стюартовым заботам.

Я изучил, наверно двадцать пять аэропортов,

поскольку пересадок было много,

и повторялась кое-где дорога,

как рифмы женские в стихах Вордстворта.

Причём, напомню -- это было летом...

Благословенна Delta, что, увы, почила в бозе,

с почти бесплатным месячным билетом

"Stend by", что значит на подсадку, как в обозе.

Встаю я в шесть. Не ем, не пью совсем,

взлетаю в девять, а в тринадцать пересадка,

посадка в пять (в семнадцать), а начало в семь,

в двенадцать ужин. Завтра то же по порядку.

Я закалился, загорел и похудел.

Есть польза и бездельнику от дел.

И после месяца и взлётов, и посадок

мне был подарен пятидневный островок,

чтоб на Манхеттене я отдохнуть немного смог,

определив на август свой порядок.

Хозяин мой -- Сережа Богорадский.

Меня представил ему Миша Поляков --

мой друг и диссидент старинный ленинградский,

честнейший из нью-йоркских чудаков.

Жена хозяина во Флориде купалась.

Её кровать бесплатно мне досталась.

Хозяин же скрывался в Интернете.

Мне были по душе порядки эти.

И на второй или на третий день, не помню точно,

вдруг вспомнив встречу, я Андрею позвонил.

Он лаконичен был, но мил.

Сегодня выставка. И вот я еду срочно,

пока тусовка всё не выпила, не съела.

Конечно, шутка. Здесь другое дело.

На Пятой Авеню, где дом остроугольный,

на двадцать пятом этаже

(вот номер дома я забыл уже)

зеркальный потолок и интерьер свекольный.

Здесь три художника из северной столицы

неспешно, основательно, достойно,

без дилетантских фокусов отстойных

представили свои труды и лица.

Я грешен -- Модильяни и Пикaссо,

Уорхелл, Поллак для меня -- лишь бренд и миф,

а Тинторетто, Джотто и Ван Эйк -- прекрасны.

Умрёт искусство, их не повторив.

Квадрат Малевича -- афера толстосумов,

не понимающих в изящном ни черта.

Признаюсь -- я не знаю, где черта,

что отделяет аферистов от безумных.

В рисунке, в музыке, в поэзии и в танце

всегда загадочней и круче иностранцы.

Хотя Шаляпиным, Нижинским и Шагалом

Россия всем им фигу показала.

Покуда платят деньги за дерьмо,

оно родится и растет само,

и затмевает свет для истинных творений,

и замирает в непризнаньи нежный гений.

Всех демократий ахиллесовой пятой --

всех их основ моральных и товарных

является дилетантизм крутой --

Священная Корова всех бездарных.

Талантливые мастера настолько редки,

что тьмы их суетящихся коллег

от благ земных из века в век

им оставляют лишь одни объедки.

Они мозолят всем глаза и лезут в уши,

друг друга награждая и подталкивая в зад,

трясут бельем, коряво говорят,

всё время учат жить и прямо в душу

поют с экрана умной молодёжи

неумные слова и строят рожи.

На этот раз мне повезло. И мастера

новейшей русской школы питерского толка

моим вниманьем прочно и надолго

вдруг овладели. Моего пера

здесь будет недостаточно, наверно.

Как музыку в слова не перевесть,

так цвет не передаст благую весть,

стихи портрет отобразят неверно.

Я все же попытаюсь как-нибудь,

хоть в общем, передать то впечатленье,

высокое и светлое волненье,

что неожиданно наполнило мне грудь.

Олег Смирнов (для моего рассказа,

быть может, проще, чем его собратья)

писал своих родных, насколько мог понять я,

фотожавю -- светловолосых и голубоглазых.

От гиперреализма шаг вперед.

Хоть, впрочем, может и наоборот.

Второй художник был Марат Какоев.

Пришёл он в этот мир, имея что-то

в своём сознании, что долгая работа,

как бабочку из кукольных покоев,

на радость миру выпускает в свет.

Его рисунок четкий и чеканный,

реальный, символичный, странный,

как будто до него и живописи нет,

сплетаясь с цветом, создавал орнамент.

Переплетенье тел, ветвей и трав,

симфонию цветов в себя вобрав,

высвечивало в тоне лиц пергамент.

Спускаясь к башмакам, к земле сухой,

узор и цвет несли с собой покой.

А зелень глаз изображённых лиц

напоминала сон жестоких птиц,

готовых на гортанный резкий клич

взлететь и поразить любую дичь.

Теперь Андрей. Господь меня заставил

стоять подолгу у его полотен.

Мазок невидим, цвет упруг и плотен.

Старинных мастеров сложнейших правил

придерживался он, к себе примерив.

В рисунке точен и изыскан в тоне

так, словно бы учил его Вермеер

и консультировал Ван Дейк и сам Джорджоне.

Но кроме техники секретной и волшебной,

глубокой мыслью живопись дышала

и силой гармоничной и целебной,

как будто создавал он мир сначала.

Один сюжет -- за гениальность кара,

момент, когда с заоблачных высот

уже без крыльев тело мертвое Икара

на головы зевак, купающихся в море, упадёт.

Вода мешает отойти им вспять.

Будь осторожен, человек, не смей летать...

Другое полотно. Слепцы, держась цепочкой,

проходят мимо дремлющего тигра.

Художник слепоту включает в игры,

приняв в познании за отправную точку.

Заметил я в другом его портрете,

что тема слепоты ему нужна.

Как бы метафора невинности она

и мудрости одновременно с этим.

Я попросил его перевернуть слепцов портрет

и написал на обороте свой сонет.

"Субтропики где-то в широтах Бомбея,

а может Борнео, Суматры, Цейлона.

Бесшумно и чутко, от тьмы не робея,

шагают слепцы до тенистого схрона.

Жара беспощадна. И в тени платана,

куда добрели эти бедные люди,

лежит в полудрёме и в позе султана,

под вещей рукой златопузого Будды,

огромнейший тигр. Его тыкая палкой

и пыльной сандалей случайно пиная,

садятся с ним рядом за трапезой жалкой

скитальцы. Он дремлет, их гаму внимая.

Он знает -- слепой человек не опасен.

Он -- та же Природа -- невинен, прекрасен"

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

17, 18, 19, 20, 21, 22, 23

. . . . . . . . . . .

Ещё одно. Своей душою грешной

я эту весть тогда не смог прочесть

... Один портрет. Я подошёл к нему неспешно

и, удивленный, глаз не мог отвесть.

У юной женщины мерцало и светилось

лицо на фоне, уходящем в темноту,

и выражало божескую милость

и добрый нрав, и ум, и чистоту.

Назвать её красивой -- слишком просто.

Я не нашёл тогда определенья.

При первом взгляде на прекрасное -- смятенье

всегда в моей душе. Я чую остро,

не понимая, может быть, в деталях

гармонию, что вдруг меня коснётся.

Во мне печальное предчувствие проснётся,

и дух потери надо мной витает.

Хотя, я думаю, любое естество

так отвечает на талант и мастерство.

25, 26

. . . . . . . . . . . .

Я много перевёл бумаги и чернил,

а действие ещё не начиналось

. Ты прав, читатель мой, я сочинил

лишь две главы, изведав малость

твою способность к чтенью, слову, звуку

и преданность словесности родной.

Бессмысленно я строчки ни одной

не напишу. Я не унижу руку.

Бесценно время нашей жизни краткой.

Промчится юность, испарится зрелость.

Но славно вспомнить, что когда-то пелось

и строфами осталось по тетрадкам.

Прожить всего каких-то несколько десятков

и полулежа сесть в свою кровать,

неторопливо, искренно и сладко

печали и ошибки вспоминать,

без лишних утомительных желаний,

что отвлекают от воспоминаний.

Вот июль улетает дымком от костра.

И жара... и от яблонь и вишен дурман --

означают, что снова пустеет карман,

и палитра беспечно и остро пестра.

Перед вечером пахнут малиною руки,

охлаждаясь, касаются шеи и лба..

. Неизвестных пичужек трещит голытьба,

постигая премудрости райской науки.

И свободные в курсе и силе ветра

освежают мне мысли навылет.

И на чувствах ни гари, ни пыли.

Только маленький дождик с утра

моё сердце заставит об осени скорой

заскучать и вернуться к прозрачному лету,

к изумрудному сытному цвету

и озвучить года и повторы

этих райских недель, что у вечного древа

не умели ценить ни Адам и ни Ева.

Глава III

Явился август с тёплыми дождями,

с крыжовником, смородиной и вишней.

И сосны, как художники, ветвями

на небе облака все чаще пишут.

А вдоль дорог девчонки и бабуси

торгуют сливами, грибами и картошкой.

В сметану ставят вертикально ложку

для тех, кому всё жирное по вкусу.

На стеллажах арбузов полосатых,

дынь, яблок, груш и персиков шафранных,

и авокадо, киви, для России странных,

полно у азиатов волосатых.

Мангалы курятся, и запах шашлыка

смешался с запахом травы, сосны и лета.

Но у меня теперь, увы, диета.

И я об этом помолчу пока.

А небосвод бездонный, ясен, ярок.

И каждый день, как дорогой подарок.

Из своего лесного уголка

под тенью нежной лиственницы и густой берёзы

я вглядываюсь в небо, в звёзды, в облака,

пишу стихи и избегаю прозы.

Но, кажется мне, данное писанье

к стихам по форме можно лишь отнесть.

Метафор нет -- одно повествованье.

И мне уж критики оказывают честь.

И строфы, мол, у вас тяжеловесны,

и слог нелегок, и неясна суть.

А раньше вы умели заглянуть

и в душу, и взлететь до поднебесья.

Роман в стихах, не в прозе. Рифмы здесь игрушки.

Когда пускался на дебют, то трудностей не знал.

И в этом смысле Вяземскому Пушкин

о дьявольском различии писал.

Я эти сложности почувствовал сейчас, когда сюжет мой в

отступлениях увяз.

Но всё же, если взялся я за дело,

то доведу его, хоть хорошо, хоть худо.

На неудачу я рассчитывать не буду,

поскольку ясен ум и сердце смело.

Всегда подправить можно сочиненье,

услышав от врагов хвалебные слова

и от друзей критическое мненье --

"И та строфа плоха, и та слаба глава".

Я к замечаниям внимателен предельно.

Советов необычный поворот

обдумываю каждый и отдельно.

И делаю всегда наоборот.

Да, такова моя обычная повадка.

Но если замечание глубоко,

его не забываю я до срока

и пробую на строфах для порядка.

Но соглашаясь с крючколюбом и педантом,

я возвращаюсь к прежним вариантам.

Вернувшись из Америки, тотчас же

к друзьям за город я из Питера сбежал.

Во мне какой-то новый дух дышал,

и стройных строф, и тихих песен жажда.

Но с живописцем молодым я не прервал знакомства.

С годами сходишься с людьми трудней.

Во-первых, жаль впустую проведённых дней,

а во-вторых -- боишься вероломства.

Друзьям известно всё -- и ваши тайны,

и ваши слабости, и ваши приключенья.

Они в беседе, походя, случайно

кому-то скажут, не придав значенья, --

мол, у меня есть друг -- он то-то и тогда-то.

И мы не хуже, и не лыком шиты.

И потому, как он, смелей греши ты...

И назовет фамилию и дату.

Но есть друзья -- из зависти и злости

промоют потроха твои и кости.

С Андреем мы продолжили общенье.

Я подарил ему свои сонеты.

Он дважды написал мои портреты --

и на пленэре, и в студийном освещеньи.

Да, образ жизни был у нас различен,

но было много общих интересов.

Любили классику, не уважали прессу.

Он был умен, начитан и практичен.

В любом вопросе жизни и искусства

он излагал мне убедительное мненье.

Но если я высказывал сомненье,

он признавал мои и доводы, и чувства.

В свободные часы он был поэт.

А я писал неловкие картины.

В противоречьи были мы едины

и составляли гармонический дуэт.

Хоть он мне и годился в сыновья,

но правом старшего не пользовался я.

Друзья мои общались с ним на ты.

Хотя порядком старше его были,

но за веселый нрав его любили,

за остроумие и внешние черты.

Он с мамой жил. Ей было сорок пять.

Отец погиб -- прошло уже три года.

Он был директором огромного завода,

который мафия сумела отобрать.

Печальная примета наших нравов

во времена великих перемен,

когда закону и спокойствию взамен

идут порядки воровской оравы.

Ещё одна причина, чтобы я

вникал в его насущные проблемы

и помогал. Тут не было дилеммы.

Была не против и жена моя.

Так у меня завелся новый друг,

который был получше старых двух.

Любезно было нам в осенний вечер тёмный

на кухне обсуждать Шардена полутоны

и Лермонтова дар, такой огромный,

что с ним сопоставимы Чехов и Платонов.

Андрей был убежден, что вдохновенье --

обман. И только мастерство и тяжкий труд

великие Творенья создадут

на почве долгого ученья и терпенья.

Я был согласен, но не исключал порыв,

влиянье душ людских и впечатленья.

Толчок и первый шаг творенья

от них идёт, фантазию открыв.

"Да, -- говорил он, -- но от "Мертвых душ"

до "Котлована" целые эпохи.

Для этих авторов теории все плохи

и хороши для новых русских уш".

Нам подфартило, что искусствоведам

смысл наших разговоров был неведом.

Оба мы любили Гумилёва,

ставя выше нобелевских схем.

И среди его бессмертных тем --

Солнце, остановленное словом,

выделяли, как основу Мира,

как начало Веры и Молитвы,

что не могут прикупить кумиры

и вожди добыть в победной битве.

Слова высоту и первородство

нёс он, как несут святые стяги.

Мужество его и благородство

оставляли отблеск на бумаге.

Как сказал он о себе однажды,

обозначив воинский свой путь,

"И Святой Георгий тронул дважды

пулею нетронутую грудь".

Честный воин и большой поэт --

сочетаний этих нынче нет.

Переходили незаметно темы

одна в другую. Путались, мешались.

Мы в споре возражали, соглашались

свободно, откровенно, без системы.

Заговорили о шаблонах Голливуда,

о русских гениях на сцене и в кино,

о том, что мы отстали уж давно,

и их дерьмо у нас на грани чуда,

о мыльных сериалах, о ментах,

о новых русских в королевских интерьерах,

о речи примитивной, о манерах

плебейских звёзд, об их крутых понтах.

Но это было только мимоходом.

Одна печаль во всём нас угнетала,

что мастеров сегодня очень мало,

и мода на бездарных и уродов.

Не утверждали мы, что прав всегда народ.

Подчас ничтожествам он предпочтенье отдаёт.

Мой друг всецело занят был искусством,

хотя ярем для заработка брал не раз.

В церквах и офисах расписывал заказ

дотошно, аккуратно и со вкусом.

Он у заказчиков на высшем был счету,

хотя посредники платили очень мало.

Но это, кажется, его не занимало.

Я уважаю эту редкую черту.

Но сердцем жил он нелегко и странно.

Внимательный читатель, помнишь тот портрет

в Нью-Йорке? Это был предмет

его мечтаний. И звали её Анна.

Случилось это год тому назад.

Он выполнял заказ. Писал портрет её отца банкира.

Ему претили и шикарная квартира,

и гарнитур a la Ludovik, и высокомерный взгляд,

и речь Сергея с мариупольским акцентом,

что было свойственно в цека интеллигентам.

На третий день работы ясно мастерство,

поскольку выписаны многие детали.

Вдруг в комнату, как бабочка, влетает

со смехом неземное существо.

Андрей не понял, но остановился.

Забыл про холст и перевёл глаза

на девушку. Подумал -- "Как лоза...

Нет, пошлое сравненье". Вдруг засуетился.

Сказал -- "Сегодня хватит. Мне пора".

И стал тотчас же кисти мыть в пинене.

Хозяин возразил -- "Мне кажется, вчера,

уж я ушёл, а вы работали по полной смене.

Я очень занят. И у вас работа --

нарисовать похоже мой портрет.

Других задач у вас сегодня нет.

Да разве может вас ещё тревожить что-то?"

Тут юный голос произнёс -- "Увы, отец,

ты так невежлив. А художник -- молодец.

Как живо всё -- и волосы, и щёки,

и крупный нос, и твой тяжёлый взгляд.

У Мыльникова брали вы уроки,

и Академию закончили всего лишь год назад".

Художник поражён -- вот шустрая девица.

О нём рассказывает, видя первый раз.

Она уж не могла остановиться

и говорила, не сводя с него блестящих глаз,

"Андрей Андреич тоже мне знаком.

На третьем курсе у него моя подруга.

Студенты вас считают чудаком,

рабом искусства, не имеющим досуга.

А ваши странные наряды, гордый вид,

отсутствие друзей, подруг и близких

о вас не очень лестно говорит.

Но это мненье их. Так думать -- очень низко.

Я видела работы ваши. И не раз.

И очень высоко я ставлю вас".

Сергей Иваныч обомлел от этого потока,

потом опомнился, вздохнул весьма глубоко,

сказал -- "Ну ладно". И, поняв, что лишний,

не торопясь и очень важно вышел.

"Ну что ж, представлюсь. Я -- Андрей Северин.

Врагам я рад, друзьям неверен.

Пишу всегда людей несимпатичных.

Чем хуже человек, тем платит он приличней".

"Я Анна. О себе вы лжете.

Я знаю, тот, кто предан так работе,

кто так красив и благороден,

тот верен слову, честен и свободен".

Северин понял со стыдом -- проиграно сраженье

его гордыни и её открытости, тепла.

Затем беседа изменилась, гармонично потекла.

Он вдруг почувствовал -- она ввела его в Свои Владенья.

И он ей подчиняется и следует за ней.

Такого не было ещё в чреде прожитых дней.

Так начиналось все и нравственно, и странно,

не в стиле современного романа.

. . . . . . . . . . . .

Лицом её и ритмом линий абсолютных поражён,

имея искренний и благородный дух,

художник наш сказал об этом вслух.

И о её портрете вдруг подумал он --

"Вы согласитесь несколько бесценных вечеров

мне уделить, чтоб написал я Ваш портрет?

Гарантии шедевра, скажем честно, нет...

Зато он будет в духе старых мастеров.

Из Ваших глаз струится удивительный поток...

И я, надеюсь, отразить его бы смог,

чтоб адекватно это излученье и тепло

на равнодушный холст, как мирра, протекло,

хотя у продавцов подобных красок не сыскать".

Она ответила его цветистости под стать --

"Согласна с радостью, хоть слышу я не те

слова о красках, продавцах и о холсте.

Сейчас такой ответственный момент,

а Вы мне строите тяжёлый комплимент".

"Быть может, правы Вы, но мной владеет суть.

Уже работает моё воображенье --

и в сердце, и в уме какое-то движенье.

А слово вырвется -- его уж не вернуть.

Вот я замедлил речь и думаю о слове,

но образы, что мне явились внове,

уходят, исчезают и как будто слепну я.

Ну не буквально, впрочем. Вот беда моя".

"Понятно. Хоть не просто, но забавно.

Не сочетаются в Вас живопись и речь".

"Нет, не всегда. Течёт беседа плавно,

уже когда пишу". -- "Ага, Вас нужно поберечь,

не вмешиваться в Ваши монологи,

когда Вы к образу находитесь в дороге,

и не сбивать кураж". -- "Понятливы Вы, Анна.

И даже слишком. Хорошо, но странно".

"Ха, нет ли тут мужского шовинизма?

Известно всем, что этим славится Отчизна.

А, впрочем, я согласна, даже рада.

Моделью вашей быть -- большая честь".

"Я благодарен за доверье и прошу учесть,

что вам за свой портрет платить не надо.

Придётся живопись по вкусу -- подарю.

Но копию я сделаю себе -- великодушно извините".

"Как Вы щедры! Благодарю.

Нас будут связывать невидимые нити.

Но на портрет отца нужна вам, кажется, неделя".

"Не беспокойтесь, я могу писать одновременно

и две, и три работы вместе и попеременно.

Мужские лица мне, признаться, надоели,

и я на вашем отдохну, как на поэзии Серебряного Века.

На фоне бедности сегодняшних искусств

и криминальной ограниченности чувств,

кого ни пишешь, каждый, Анечка, -- калека".

"Но чем уродливей душа, тем выше милость,

крупнее гонорар. Я правильно врубилась?"

"Нет, корреляции такой буквальной нет,

но вот тенденция гнобит всенепременно".

"Но вы же Микеланджело и Рафаэля пленный.

Как преступаете вы ветхий сей завет?"

"По меркам нынешним -- они миллиардеры,

их окружали благородные ценители мазка.

Да и не в деньгах дело. Мне их грусть близка.

Цари, князья -- все были ниже их предбожьей сферы.

А деньги -- только симуляция Свободы.

Сама Свобода лишь в Любви, в Поэзии и в Боге".

"Я с вами так согласна. Мы сейчас в дороге,

к которой нас вела Судьба в былые годы".

"Вы верите в Судьбу?" -- "Я управляю ею".

"Вы убиваете меня. Так в жилу ваш прикол.

Так значит поступать я в школу живописи шёл

лишь для того, что я от вас сейчас балдею".

"Вполне возможно. Благородство вашей речи

меня, как летний лес благоуханный лечит".

"Так, значит, я вам интересен?" -- "Нет, Андрей,

я думаю, вы мне необходимы.

Хотя, порой глухи непроходимо.

Вставайте, начинайте мой портрет скорей".

"Ох, ох, какая шустрая, командная девица.

Здесь спешка может завести в тупик.

Я торопиться в этом деле не привык.

А в нашем случае пусть это длится, длится..."

"Вы правы. Это к слову. Что надеть?

Куда мне сесть? Принять какую позу?

Возьму-ка я гвоздику. Или розу?

Вот блузочка, похожая на сеть".

"Притормозите, здесь профессия, мой друг.

Глаз мастера определяет фон, одежду, освещенье.

Вермеер, например, луча вращенье

мог превратить в корову, в стог и в луг".

"Мне нравится такой подход здоровый.

Но Вам слабо меня изобразить коровой".

Ах, как она тот час же пожалела,

когда увидела под быстрою рукой

пейзаж -- камыш и верба над рекой,

своё лицо с классическим коровьим телом.

"Какой жестокий, злобный карандаш!"

Но вдруг она тихонько хохотнула,

от смеха чуть не выпала со стула...

И он захохотал, поймав её кураж.

Координация нарушилась, и чашка

упала со стола, задетая рукой,

исчез порядок, улетел покой,

и с манекена царская фуражка,

что принесла кухарка с барахолки,

упала на рассыпанный имбирь,

и карта треснула посередине, где Сибирь,

и, слава Богу, что на стенах не было двустволки,

а то пальнула бы, и не в конце -- в начале.

И оба, улыбаясь, замолчали.

Их первое духовное схожденье...

Гармония, что в юморе таится,

для большинства недостижима. Только снится

изысканное это наслажденье.

"Так что же, это тот обещанный портрет,

который Вы просили так смиренно

запечатлеть своим штрихом нетленным?"

И снова смех и утвержденья -- да и нет.

"Ну полно, Анна! В доме кавардак,

а я настроен на порядок и систему.

И предлагаю Вам такую схему --

Вы не сидите, Вы стоите". -- "Ах, стою я кое-как".

"Откройте шкаф... Наденьте эту блузку.

Здесь воротник волнистый, и широк рукав.

Его, чтоб кисть видна была, наверх и внутрь забрав,

как у Антуанетты, станом узким

вполоборота встаньте. Белую гвоздику

держите, повернувшись к Миру ликом,

поскольку эту, неосознанную Вами, красоту

увидят тысячи. А может, миллионы.

Художнику не писаны законы.

Но лучшим воплотить дано мечту.

А я -- из лучших. На словах я не доказываю это.

Вы руку левую держите выше правой.

Меня не соблазнить ни деньгами, ни славой.

Меня глаза влекут печальным светом".

"Глаза мои нисколько не печальны.

Я вся от смеха таю и лучусь.

От слов хвастливых Ваших я тащусь,

поскольку это опыт мой начальный.

Но грустной Вы меня, пожалуй, не пишите".

"Да что Вы понимаете? Лишь грусть

субстрат духовности. Признаюсь -- я боюсь

переносить на холст Вас. Не дышите.

Дыханье Ваше превращается в моё

сердцебиение, удушье, бытиё".

"Нет, перестать дышать я нынче не способна.

Придут ещё такие времена,

когда я буду, как Луна, одна

светить себе сама. Сегодня опыт пробный".

"О, Боже, Анечка, распределите пальцы по гвоздике.

чтоб все их было видно, кроме правого большого.

Мне кажется -- для Вас важнее Слова

лишь музыка ушедших и великих.

Вы так точны и исполнительны. Головку

чуть-чуть назад и к правому плечу.

Как будто смотрите смущенно и неловко

на что?.. На что-то... Думать не хочу.

Бровь тонкая и с уголком, как у Юдифи,

и Ярославны Суздальской глаза.

Нос Афродиты, что украли скифы,

отрытой в Херсонесе сто пятнадцать лет назад.

А линия от лба до глаз к скуле --

шедевр, что в тайской прячется скале".

Так бормотал он правду с вымыслом. Мелькали кисти,

и возникала жизнь на поле белом, чистом.

Он тонкой кистью века верхнего коснулся,

чуть-чуть убавил густоту ресниц...

В глазах Великий Ренессанс проснулся --

начала первых благородных лиц.

Затем писал он радужную оболочку,

как крылышко сапфирной калликоры.

До нижних век чуть видные в мерцании зазоры

давали поволоку, как из Песни Песней строчку.

Прямой и тонкий нос, ноздрей изящных крылья

украли у него каких-то полчаса.

Медовоумбристая толстая коса,

стекая с левого плеча, чуть декольте закрыла.

Волнистый воротник прикрыл ей грудь,

но не настолько, чтоб не видеть совершенства,

ту гармоничность формы, что есть высшее блаженство

для тех, кто классики пропорций знает суть.

Ценителей подобных в Мире так немного.

В них хромосомы совпадают редко, скупо, строго.

Здесь не грешу я. Внешность Анны так трагично

уродливость и скудость бытия

подчёркивала. Раньше всех заметил это я,

но промолчал, как делаю обычно.

Грусть красоты имеет смысл двоякий --

короткий век и сероватый фон,

которым перл бывает окружён.

Но слёзы льёт о красоте, увы, не всякий.

И благородство, и достоинство -- печальны.

Они обречены на пораженье

или, как минимум, на ложь и униженье.

Таков закон Вселенной изначально.

Он Анну написал всего за ночь.

Не смог он оторваться от портрета.

Банкир готов был щедро заплатить ему за это,

хотя сначала не узнал такую дочь.

Из благородной внешности душа ребенка

дышала и светилась тонко.

Ушёл он в семь, когда небесный свод был ярок,

оставив на мольберте свой подарок.

. . . . . . . . . . . . .

Я знаю, есть в глубинах мирозданья

такая же свеча из темноты,

такое же неловкое страданье,

такие же неяркие мечты.

За многие пространства и парсеки,

что не исчислить цифрою земной,

похожие на близких человеки

с участием беседуют со мной.

И слышат мои медленные строки,

подносят света аспидный бокал.

Он льётся на меня от звёзд высоких,

как всенощный спасительный хорал.

Нас заключил один безмерный атом...

И наших дней зеркальное вино

разлито между мной и звёздным братом

без времени -- недавно ли, давно?..

Он там горюет обо мне, а я пою

о нём тоску невнятную мою.

И любим мы одну и ту же оба,

но не всегда предмет в душе храним.

Моя любовь -- его вражда и злоба,

я, зная путь, всегда иду за ним.

Когда в моей груди заноза боли --

не вскинуть рук, плечом не повести,

на красном поле, полужив от воли,

он птицу Феникс кормит из горсти.

И так зеркальны наши дни и лица,

как мир по обе стороны нуля.

Когда я умираю -- он родится,

когда исчезнет он -- воскресну я.

Среди чужих людей и века злого,

среди дымов и мелочной войны

я знаю -- есть в мирах далёких слово

и сердце, что ко мне обращены.

И начинаю понимать в итоге,

что это я, но отражённый в Боге.

Этот Август, это лето, эта легкая скрижаль

на краю Любви и Света, где всегда туманна даль,

всё исчезнет, как повадка, мимолётная деталь

нашей молодости краткой... Ах, как жаль!..

Утончённые приметы высшей музыки стиха

и вопросы без ответов, и услады без греха,

бесконечные пространства, лёгких птиц и звон, и стон,

русский бред непостоянства, скифский сон,

и гармонии великих мелодичных тихих пьес,

и желаний нежных лики, и стыдливый интерес,

эти плечи, эти руки, эти перси и персты,

эти речи и разлуки и непрочность Красоты

в суете великолепий уплывут, как облака.

Так прекрасно и нелепо чередуются Века...

Воздух Греции и Рима, рифмы Блока и Рембо,

одеянье пилигрима, цвет небесный голубой --

этот Свет Души Незримой превращается в Печаль.

Всё вовек неповторимо... Ах, как жаль!

Глава IV

Она родилась в восемьдесят пятом.

Год преломный, смена поколений,

когда ещё платили всем зарплату,

хоть небольшую, но хорошую. А Ленин

стоял везде с протянутой рукою.

Прилавки всё пустели и пустели.

Но все чего-то пили, пели, ели

и не ценили мира и покоя.

Отец, Сергей Иваныч Лубецкой,

был комсомольский деятель со стажем.

Он контрабандным занялся вояжем,

поскольку тоже не ценил покой.

Он торговал зерном и древесиной.

Продал пятнадцать танков, самолёт,

сто тысяч тонн грейпфрутов, апельсинов и полный пассажиров

пароход.

Его не раз ловили и судили.

Но он выскальзывал в зелёном мыле.

Потом затеял он большую стирку

и отмывал все прошлые доходы --

грейпфруты, самолёты, пароходы,

используя в любом законе дырку.

Знаком он был и с ворами в законе,

с начальством разговаривать умел,

с законодателями было много дел.

Его любой политик знал и помнил.

Имея комсомольский фирменный ресурс,

он перешагивал законы и указы.

Ни разу не был ни за что наказан.

И вывел свой корабль на новый курс.

Миллиардер. Предел его мечтаний

достигнут. В чем же суть?

Не просто пройден этот славный путь.

Есть всё, что пожелаешь. Нет желаний.

Автоматически ведя десятки дел,

толстел, седел и медленно старел.

Обычай новых русских после сорока,

а чаще старше -- перемена жён на новых.

Берут девчонок ловких и рисковых.

А старым зачитаются срока.

Сажают молодых красивых жён

пожизненно, без выхода наружу.

А если кто у них запрет нарушит,

в правах имущественных будет поражён.

Хотя, конечно, масса вариантов разных.

Подчас девчонки верх берут над мужиками.

Дают гулять им и гуляют сами,

мужей шпыняют, упрекают, дразнят.

Но самые печальные примеры,

когда, разбогатев под шестьдесят

и народив детей от пионерок,

отбрасывают лапти все подряд.

Общественность со сладострастным стоном

следит затем, как делят миллионы.

Сергей Иваныч, насмотревшись на коллег,

прельстил собой младую секретаршу.

Затем сменил машины и ночлег.

Жену не обделил. Он был её постарше

на восемь лет. Оставил ей квартиру,

все старые машины, загородный дом.

Себе отстроил новый. А потом

поехал путешествовать по миру.

И, следует сказать, его жена,

мать Анны, с ним не ладила давно.

Ей было очень многое дано

природой -- и красива, и умна.

Она в балете отслужила десять лет.

Но были связки у нее не прочны.

И вдруг в Вагановском вакансия, и срочно

она пошла преподавать в балет.

Люблю театр. Служила мать моя в балете.

Народ там чистый, честный и почти аскеты.

Мария вышла замуж в восемнадцать лет.

Ей нравился Серёжа синеглазый.

Тогда никто не знал, какой заразой

был поражён его менталитет.

Когда ему минуло двадцать шесть,

пошёл он вверх с секретарей обкома.

Советским людям персонаж весьма знакомый.

И в памяти подобный образ есть.

Чем выше пост, тем человек подлее,

циничней, барственней и недоступней.

Мы знали и тогда, что не умнее.

Сегодня знаем мы, что и преступней.

Затем затеял он свои аферы,

и деньги потекли, как летний дождь,

он изменил привычки и манеры

и стал на прежнего Серёжу не похож.

Она не вынесла, ушла. Решила -- прочь!

Потом вернулась. Он любил их дочь.

В его изменах не было сюрприза.

Она давно уж просчитала их,

его отлучки, грубости, капризы

и запахи духов недорогих

чужих, затем дороже и дороже,

отъезды на три дня, на две недели...

Ей эти игры слишком надоели.

Она сказала -- "Можем подытожить".

Он согласился. Без особого желанья.

И без упреков, криков и страданья

договорились об условиях развода.

Контракта брачного -- вот нынешняя мода --

они не составляли в те года.

Когда сошлись, страну ещё беда

приватизации губительного вала

не захлестнула. Зарабатывали поровну и мало.

И при разводах только споры за квартиру

терзали граждан. В остальном склонялись к миру.

В Европе -- в фильмах и в литературе,

когда разводятся супруги, есть нюанс,

не характерный, к сожалению, для нас,

для нашей необузданной натуры.

Там отпрысков духовно берегут,

всё делают для их же пользы вящей.

У нас же дети чаще горести обрящут,

когда родители меняют свой хомут.

Но Анечка в свои пятнадцать лет,

когда отец её решил омолодиться,

казалась выдающейся девицей,

в глазах таившей дивный вещий свет.

Она своих способностей не знала,

хотя ей бабушка в двенадцать лет сказала

"Ты будешь ясновидящей, дитя..."

Мария это приняла шутя.

Поцеловала дочку и забыла.

А зря. Такое помнить надо было.

Мы все учились, и не понемногу.

Зато бесплатно -- школа, ВУЗ, аспирантура.

Театры, книги и музеи, слава Богу,

в нас утончили разум и натуру.

Но изуродовал марксизм немного нас.

Не допускал он буржуазные воззренья

и экстрасенсов обрекал презренью,

не признавал интеллигенцию как класс.

Лишь прервалась цензурная плотина,

волхвов порасплодилось сотни, тыщи.

И уж пройдохи простодушных ищут

и ловят в предсказаний паутину.

Но ради справедливости отмечу,

что в ясновиденьи весьма редки таланты.

Ну, скажем, Бах и Гендель -- тоже музыканты,

но не такие же, что в яме пилят вечно.

Коллеги, я прошу у вас прощенья --

пример привел я только для сравненья.

Я сам порой предвижу жизнь свою,

но знаков, данных мне, не сознаю.

И вот, когда случилось потрясенье,

и папа с мамой стали жить поврозь,

её существованье прервалось

и вновь возникло, принеся виденья,

которые она могла прочесть.

Не все. Но часто знаки понимала.

Её сначала это занимало.

Она порой выбалтывала весть.

Родители тотчас насторожились.

Их испугали вещие слова,

но убедившись, что она права,

молчать на людях с ней договорились.

Она молчала в школе, а затем

молчала, в гости заходя к отцу.

Касалась с мамой только общих тем.

Но жизнь её души читалась по лицу.

Так часто дети видят более глубоко,

что мы в гордыне понимаем однобоко.

Так принято у наших богатеев --

чиновников, банкиров, шулеров --

детей кормить, поить, лелеять

и отсылать затем их со дворов

учиться в Принстон, в Кембридж и в Сорбонну.

Что за презренье к русской Высшей Школе?

Здесь превосходно учат математике, закону,

естественным наукам и крамоле.

Набор джентльменский, выглядит достойно.

А в государстве нашем всё и вкривь, и вкось.

Нет начинанья, чтоб не сорвалось,

нет мысли, чтоб додумалась спокойно.

Досадно -- те, кто вылез в первачи,

все неталантливы, нетерпеливы, нечестны.

Сатирик говорил о них -- рвачи,

посмешище и чудище страны.

Народ молчит. О чем же он притих?

О том, наверно, что достоин их.

Но за родителей не отвечают дети,

как вождь однажды лживо произнёс.

Им -- детям -- хорошо хоть где на свете.

Но где Пенаты их?.. Вот как стоит вопрос.

Когда дитя тусуется в Париже

четыре или пять веселых лет,

то у него потом сомнений нет --

не к Туле, а к Монмартру быть поближе.

Но это верно, к слову скажем, не для всех.

У нас ещё остались патриоты.

Мы ждем от них талантливой работы,

чтобы Россия обрела успех.

Меня, конечно, за подобные реченья

читатель может упрекнуть сурово.

Но я брюзжу довольно часто с увлеченьем --

пора блеснуть мажорным добрым словом.

Хотя известно, слово Мёд, хоть сколько говори,

не станет сладко ни снаружи, ни внутри.

Училась наша славная девица,

как выше упомянуто -- в Сорбонне.

Её краса, как в нежном анемоне,

одушевляла обращённые к ней лица.

Она отметила бразильского креола...

У парня закружилась голова.

Но с уст её, как и от уст Эола,

лились лишь невесомые слова.

Он стал ей друг. Потом ирландец рыжий

на время интерес её задел.

Как говорят у нас -- он к ней намылил лыжи,

но в результате от страданий похудел.

Она своих друзей любила лица

и радовалась силе и уму.

Но, к сожаленью, не могла влюбиться,

и, к счастью, понимала почему.

Но чаще мы, душой выслушивая весть,

не понимаем, как её прочесть.

Она же знала свой предмет желанный

за год до встречи -- творческой и странной.

У ней, не как у пушкинской Татьяны,

незримый образ был нечёток, мил.

Конкретный человек её хранил.

Она его встречала постоянно.

Он вдруг оказывался рядом с ней за партой,

где только что сидел её креол,

в столовой занимал удобный стол,

подсказывал ответы перед картой.

И помогал ей изучать науки,

и ставил ей за глупости щелчки.

Стыдливо в темпере испачканные руки

вдруг прятал за спину. Изящные очки

на нём сидели несколько высокомерно.

Обмолвилась об этом Анна как-то раз.

И он ответил, что претензия безмерна.

Таков он есть без лоска и прикрас.

Тот редкий случай, где она не права --

не он высокомерен, а оправа.

То был Андрей. Читатель, ты узнал его?

Но сам об этом он не ведал ничего.

. . . . . . . . . . .

Есть правда на Земле, но правда есть и выше.

В земном пути -- любовь, работа, сон.

А выше -- бесконечный перезвон

и душ, и звёзд -- чем полог вечный вышит.

Любовь редка. А сон работой скроен.

Он может быть недолог, неспокоен.

Любовь уходит, сон уходит. Ты один.

Труд остаётся. И всегда необходим.

Писание картин, стихов и нот

от сердца ничего не отберёт.

А музыка нам дарит настроенье,

и ноты создают каркас строенья,

которое зовётся личность и судьба.

Стихи нам подчиняют Время и Пространство.

Здесь возникает Счастье в виде постоянства

Свободы. Происходит ворожба.

И зарождаются Миры иные в нас,

которые нужны, чтоб разум не погас.

Теперь понятно, уважаемый читатель,

как ординарны мы в сравненьи с Анной,

с её проникновеньем и уверенным, и странным

в те сферы, что закрыл для нас Создатель.

Быть может, к будущему ключ она имела,

но в совершенстве пользоваться им не научилась.

Сама частенько жертвой становилась,

когда при посторонних слишком смело

сама с собой или с незримой тенью

и говорила, и смолкала, покраснев,

что нынче редко среди юных дев.

Краснеть -- имею я в виду. Друзья в недоуменьи.

Но все молчат, хоть понимают, что любой,

кто говорит на людях сам с собой,

в душе несёт болезненное свойство.

Им это доставляло беспокойство.

Она, ценя их деликатность и терпенье,

меняет с тонким миром правила общенья.

Когда он появлялся, то она

была спокойствия и мудрости полна,

не реагировала на его прикосновенья,

запоминала главные мгновенья,

когда энергия в виденья превращалась.

Она решительно, но мягко с ним прощалась,

в обмен веществ фантазий не вводя.

Училась властвовать собою, и хотя

ей каждый раз бывало грустно,

она была решительна, искусна.

И прекратила эти странные свиданья

почти жестоко, прочно и всерьёз,

избегнув и депрессии, и слёз.

И он исчез, чтоб план её образованья

был не нарушен, и её сознанье

не исказило то пространство, где она

была так искренно заочно влюблена.

Она училась жить в обыкновеньи

среди людей, не знающих видений,

среди простых обыденных процессов --

физиологии, питанья, магазинов,

подорожанья кофе и бензина,

неадекватных пошлых интересов

к футболу, пиву, сексу, модам,

терпя тинейджеров -- веселых, глуповатых,

телеведущих -- сплошь придурковатых,

певцов -- моральных и физических уродов.

И находила нечто горестное в том,

что становилась социальным существом.

Но понимала, что всё это неизбежно,

и утешалась тем, что не навечно.

Предвидела печаль свою сердечно

и будущую боль любила нежно.

Она постигла таинство веков,

что женщины произвели на свет Богов.

21, 22, 23

. . . . . . . . . . . . . . .

Я пытаюсь вернуть тот потерянный Рай,

что мне в юности выпал, как данность.

Словно Бог разрешил -- "Если хочешь -- играй,

выдыхай своей сути органность".

Ни всесильная власть, ни царёвы певцы,

ни союзы солидных авгуров

не коснулись весёлой натуры,

не смогли меня взять под уздцы.

Я их просто и искренне не замечал,

в храмах книг, женских глаз, филармоний,

постигая основы гармоний

и начала словесных начал.

Это был над вещами и бытом полёт

с выделеньем из сердца субстрата

филигранно, неспешно и свято --

самых чистых метафор и нот.

Но порой всё, что было в стараньях дано,

как волною цунами смывало вино.

Так с годами учась и умнея,

постигая людей и природу,

приближаясь к небесному своду,

признавался всё легче в вине я.

И заметил я, что покаянье

постепенно мне Рай возвращает,

продлевает мой стих, опрощает,

к горним снам обращает вниманье.

И опять мои перья на крыльях

под струящимся ветром трепещут.

А внизу только деньги и вещи

с головой населенье накрыли.

Нужно знать хулиганскую Музу мою...

Мне порой наливает она

с провансальских широт золотого вина.

"Нет, подруга, я нынче не пью".

И она веселеет, нахалка,

и хохочет -- "Халява! Не жалко?"

Не жалею пиров, что Верхарном

прославлялись в его "Мастерах",

и жратвы, что в объёмах кошмарных

громоздилась на пьяных столах.

Я любил этот образ фламандский,

сам был предан ему и грешил.

Но со временем твердо решил,

что художнику путь пуританский,

или, скажем точнее, мещанский

добавляет и время, и сил.

От умеренности -- благородство

проявляется в лучших трудах,

как бывало лишь в юных годах,

где дышало Души первородство,

где лишь бедность, любовь и искусство

воплощаются в искренность чувства.

Если хочешь вернуть свой потерянный рай,

в наслажденьях Божественных Игр умирай.

Влиянье чувства нежного в теченье долгой жизни

на судьбы разные я изучил вполне

и описал, как мог, в келейной тишине,

за что, я думаю, мне воздадут на тризне.

От женщин производятся стихи.

Люблю я Навзикаю, Афродиту,

булгаковскую ведьму Маргариту,

мою жену и юности грехи.

Перечислять, кто дорог мне -- уйдёт неделя.

Всегда влюбляться лучше без оглядки,

чем ханжеские соблюдать порядки --

быть на словах одним -- другим на деле.

И если не любить своих героев,

то не напишешь даже пары строф.

Я не оригинален и не нов

в таком академическом настрое.

И потому я строю из любви мою поэму

и не ищу, и не придумываю тему.

Но возвратимся к Лубецкой. "Аэрофлот"

её за счастьем и несчастьем к нам несёт.

Закончив практику, пройдя шестой семестр,

она летит домой на третий месяц лета.

Короче, будет жить, пока не надоест.

Она большая. И сама решает это.

. . . . . . . . . . .

. . . . . . . . .

Мой Питер, август так тебе к лицу...

Нева, мосты, роскошные палаты,

летящий Ангел к Зимнему Дворцу

с правобережья -- золотой, крылатый,

фигуры мрачные, причастные к венцу --

порфироносные герои и злодеи,

российской государственной идеи

блюстители -- на пьедесталах и конях,

что вызывали раньше и почтение, и страх...

И Невский, где от Пестеля доныне

полно фланирующих и господ, и дам,

как антилоп, пасущихся в пустыне;

бомжей, лежащих львами здесь и там,

девчонок разных стран приспущенные брюки

почти до положенья "Нате Вам",

блестящие глаза, исколотые руки,

плакаты "Sale" в окнах по домам.

Да, Петербург сегодня продаётся весь.

Не Ангел ли принёс нам эту весть?..

Июль и август -- превосходная пора

для скромных сельских наслаждений

среди зелёных насаждений,

для чаепития с утра.

Но не у каждого имеется игрушка,

что называется усадьба или дом.

Полжизни, как рабы, мы спину гнём,

чтоб возвести убогую избушку.

Но если кров построен, то леса

становятся доступными, своими,

и над наделом нашим небеса

высвечивают ночью наше имя.

Владельцы мы участка на земле

и части неба, что висит над нами.

И можем завещать своей семье

кусок Вселенной с мухами и комарами.

А кто бездомен, неприкаян, сир,

тот может завещать хоть целый мир.

Но, к сожалению, как правило, у них

наследники живут в мирах иных.

Для Анны эти чистые услады

доступны были в превосходной мере.

У матери был дом с версальским садом,

и у отца дворец и зверь в вольере --

кавказец с сильным именем Казбек.

Параметрами -- лев, характером -- король.

Он понимал, что суетливый человек

играет в жизни вспомогательную роль.

Как равную, лишь Анну уважал.

Ей позволял расчесывать свой мех,

с презрением разглядывая всех,

кто к барину на дачу приезжал.

Сначала Анна навестила мать.

Но пожила недолго, полнедели.

Затем ей женские беседы надоели

и неудобная шикарная кровать.

Так невзыскательны мы в юные года...

Забыли вы об этом, господа.

Здесь следует вернуться на три дня,

когда красавица из Франции цветущей

вступила в наши северные кущи,

желанный образ в памяти храня.

С той первой встречи минул год. И с ним

по уговору созвониться срок

настал. Но на её звонок

автоответчик твердо объяснил,

что он уехал и вернется пятого числа.

Ей стало страшно, что в её виденьях это

не отразилось ни одной приметой.

Но, поразмыслив, Анна поняла,

что, изгоняя его образ так искусно,

она с ним потеряла вовсе связь

и информация любая прервалась.

Ей стало на минуту грустно. Потом она решила -- "Подожду

три дня.

Уроком это будет для меня".

Андрей приехал, тотчас позвонил,

заговорил о тонкостях искусства.

Она же слушала, пока хватало сил,

сопротивляясь неотчетливому чувству --

увидеться как можно поскорей,

заговорить, коснуться рукава украдкой,

смотреть в глаза, его медлительной повадкой

залюбоваться. -- "Что же ты, Андрей?

Зачем ты говоришь о чем-то сложном,

чужом, ненужном, бесконечно нудном?

И выслушать-то это очень трудно,

а уж понять -- так просто невозможно".

Она поймала паузу и тут

произнесла наивно, наудачу

"Я уважаю ваш тяжёлый труд,

но не вникаю в вашу сверхзадачу".

Он вдруг осёкся, помолчал и произнёс

"А я-то вас воспринимал всерьёз.

Что это значит? Вы мне кажетесь умны

достаточно, чтоб поддержать беседу

о чем угодно. Думал -- я приеду

и на просторах неприветливой страны

я встречу сострадательную душу,

способную до тонкостей понять

мои заботы". -- "Я старалась слушать".

"Старались? Вы меня обидели опять".

"Ах, извините, я, ей-Богу, не хотела.

Я Вас ждала, я думала о вас.

И вот пришёл прекрасный этот час...

С налёту я не вникла в ваше дело.

Мне нужно время". -- "Этими словами

Вы покорили мой печальный дух.

Я преклоняю перед вами взор и слух.

Я был неправ. Мне стыдно перед Вами".

"Ну вот и хорошо. Я у дверей.

Давайте встретимся". -- "Конечно. И скорей".

Вот и встретились двое. И что же? Она

потаённой давнишней любовью полна.

Он магической странной её красотой

покорён. Но холодным рассудком

он над сердцем и слабым, и чутким

учиняет контроль грубоватый, простой,

проявленья восторга пытаясь умерить

и стараясь себя безуспешно уверить,

что таких, как она, пруд пруди.

Он весь в образах, в планах, в работе.

Микеланджело Буонарроти

укрощением духа и плоти

был ему образцом. Впереди

ждёт его каторжанина участь.

Станет он, восторгаясь и мучась,

новый мир исторгать из груди.

И любовные прочные узы

для художника будут обузой.

Мы знакомы с мужским эгоизмом.

Обострился он с капитализмом.

Благо, если с годами и с мудростью нежность

приглушит нарциссизм и небрежность

в отношеньи не только к любимым -- ко всем.

Я постиг, как подчас выдаёт нас,

что мужчина -- не пол, а диагноз,

излечимый, увы, не совсем.

Правда, случай с суровым героем моим

был немного другим. Знала Анна,

что способен он быть постоянным,

если внешне легко и нерабски любим.

Был он предан одной только Музе

и расписывал купол -- "Седмица Творенья".

Капал воск на глаза и лишал его зренья.

И боялся он тягот другого союза.

Но известно -- без женщины участь творца

не достигнет Божественной выси Венца.

Жизнь за страсти готовит аутодафе,

за счастливые дни Она платит кручиной.

Но об этом пока помолчим по причине,

что влюблённые наши на Невском, в кафе,

увлечённо беседуют, с темы на тему

переходят, себя сознавая едва ли.

О Европе, о странах, где оба бывали,

о театрах, о модах, легко, без системы.

Он забыл все сомненья. Её легкий смех,

водопад её умбраволосый,

невесомые шутки, вопросы

ни о чём, обо всём, обо всех

возрождают в душе его детство,

где отец его странности мог понимать,

где была молода его теплая мать

и творилось волшебное действо.

Он не знал, что меняется в эти часы

от её волшебства, простоты и красы.

Всё тревожней и горше, когда приближается август к исходу.

Вот ещё одно лето летит, словно выдох. Конечен их счёт.

Приближается женщина с полными вёдрами, мне обещая погоду.

Это осень идёт мне навстречу красиво и медленно, словно

течёт.

Я бреду от берёзы к сосне и ладонью скольжу по коре их.

Не приветствие это -- сочувствие. Близится наша печаль.

Человек, получая от Бога Природу, торопит -- "Скорее!"

и готовит для мертвых деревьев свою именную печать.

Благородство лесов означает всего только их беззащитность.

Красота и печаль -- две подруги, живущие в наших краях.

Но пока ещё лето стоит, и порою гроза оглушит нас,

и костёр принимает меня, как соавтор, на равных паях.

Но печаль и истома всё чаще отводят мне руки

от работы. И грусть предстоящей, хотя и недолгой разлуки

сочиняет мелодий минорных периоды, такты, куски.

Но, не зная себя, происходит в лесу моё лето...

В закромах вечеров много золота, ветра и света,

и совсем не найдётся придуманной мною тоски.

Ещё одно божественное лето

прошло, отняв у жизни сотню дней.

С годами ценность времени видней.

И всё дороже я плачу за знанье это.

Потерянный в безделье каждый час

недовершённым делом и строкой,

не вписанной расслабленной рукой

в тетрадку, укрепляет нас

в сознании, что жизнь дана нам для трудов,

которые откладывать преступно.

Промчатся дни и станет недоступным

святой урок, который был готов

ты совершить дотошно, скрупулезно,

чтобы возникло некое творенье,

в которое вошли печали и терпенье...

А нынче начинать всё это поздно.

Морали эти сочиняю сам себе я,

чтоб выгнать из себя лентяя и плебея.

Невзрачностью осин осенних сонных,

прозрачностью пастельных поздних зорь,

распутицей и слякотью сезонной

продолжилась любовь, как в детстве корь.

Капризна эта царственная хворь

в волшебной хмари зелени озонной.

Прощальные часы плывут кострами

и стелют песенный дурманный чад.

Румянец лиц в тональности керамик,

глаза, как ноты на листе молчат.

Прекрасные слова рождают думы,

а мысли облекаются словами.

Но странно, для меня слова -- я дома --

одно и то же, что и -- я не с Вами.

Такие времена, такие нравы...

Такая тяжесть, эта наша лёгкость.

А небо, видите, вон там, немного справа

привязано к земле большой верёвкой

белой...

Глава V

У нас на севере осенний месяц первый

в зелёной чаще замечается не вдруг.

Но в городе пустынном ранний звук

прохладно звонок и расшатывает нервы.

Днём солнечно, тепло. Одни бродяги

укутаны добавочным тряпьём.

Да мы с приятелем немного больше пьём.

Конечно, чаю. Новые бумаги

ложатся на чиновничьи столы,

в порту редеют западные флаги,

в газетах больше сплетен и молвы,

и в новый бой бросаются сутяги.

Крутые возвращаются с курортов --

из Ниццы и с Канарских островов.

Их жены отдохнули от абортов,

от грубой музыки, от кухни и воров.

Их детям предстоит всё та же мука --

домашний плен и школьная наука.

Сентябрь от августа сперва неотличим,

но день за днём всё больше желтизны,

осенней меди -- траченой казны

влажнеет ветер, дождь идёт за ним.

Сентябрь -- начало нового сезона.

По сцене я соскучился за лето.

Хоть с каждым годом всё трудней занятье это,

не гастролировать -- не вижу я резона.

Та музыка, что прячется глубоко

в душе ли, в сердце -- сразу не понять,

меня, как перелётных птиц, влечёт опять

магнитом юга, запада, востока.

Я вспоминаю лучшие стихотворенья,

разыгрываюсь в день по пять часов...

Гитару в руки, двери на засов

и в новый путь. И старых повторенье.

Я -- Одиссей уже давным-давным-давно.

Но цель моя -- гармония, а не Цирцея, не Руно.

3, 4

. . . . . . . . . . . . . . .

И вот однажды -- ну, не правда ли смешно

и вместе с тем уютно от таких вступлений?

В один прекрасный день -- от этих повторений

наивных мы отвыкли уж давно --

по Староневскому, обняв её за плечи,

он провожал домой. Был первый час.

Она сказала -- "Эта ночь для нас.

Настало наше время. Так не станем же перечить

тому, что Бог нам предопределил.

Пойдём ко мне. Я к этому готова.

Вот мой подъезд... вот дверь моя..." Ни слова

Андрей не произнёс. Ему хватило сил

снести консьержа пристальное око,

три этажа и два ключа от двери.

Он ждал давно, не торопился, верил

в свою богиню искренне, глубоко.

И в первый раз её девическая дверь

открылась для любви, безумства и потерь.

Они, войдя в её уютный дом,

тотчас же к поцелуям приступили.

Вы так не раз, наверно, поступили,

читатель мой, и были правы в том.

Сказала вдруг она -- "Я в душ. Советую тебе

принять такие же простые меры.

Насколько мне известно, кавалеры,

как правило, подобны голытьбе.

Они не чистят зубы по три дня,

носков в постели часто не снимают.

А тела чистого вообще не понимают.

Но ты не сердишься?.. И ты простишь меня?.."

Она вела себя, как фройляйн Риппербана.

Спустила на пол платьице небрежно

и прочие немногие одежды

и посмотрела на него бесстрашно, странно.

И он увидел, как неопытна она,

растеряна и, в общем, влюблена.

Через минуту он шагнул за ней под струи.

От близости такой перехватило дух.

Всё обострилось -- осязанье, зренье, слух.

Вот так касается нас имя Божье всуе.

Ладонью с мылом он ей гладил грудь, живот,

другой спустился чуть пониже стана,

губами приникая неустанно

к щеке, к виску, к глазам. Упругий свод

холмов незагорелых легкою рукой

он обводил в предощущеньи обладанья

и принимал её ответные старанья,

и прикасался плотью, потерявшей свой покой,

к её бедру, к янтарным куполам,

что подпирали талию изящно --

по форме -- яблоко с полоской пополам,

анис на ощупь твердый, настоящий.

И наконец прильнул к её губам.

И струи ласково текли по их телам.

И целовались они долго, безмятежно,

губами жаркими следя рельеф зубов, и в рот

вникая языком и изучая каждый поворот

любимой глуби осторожно, жадно, нежно.

Как будто с плотью плоть желала поменяться,

перемешаться, перепутаться, сойтись,

чтоб вместе воспарить в иную высь,

постичь её и в ней навек остаться.

Сошли они из душа, промокнулись тканью,

одновременно думая, что высший смысл существованья

их на земле так просто найден наконец.

Всё прошлое исчезло, растворилось.

В секундах этих их судьба творилась.

И шли они как будто под венец

к постели девственной, к легчайшим ароматам,

к её холодной акварельной чистоте.

Сердца стучали на высокой частоте.

И Бог светил им глаз своих агатом.

Они легли. Он царственной десницей

ей перси нежные, упругие ласкал.

Она дрожала, длинные ресницы

раскрыв. -- "Ты не боишься?" -- он сказал.

"Нет, не боюсь. Не знаю... я... я в коме.

Не знаю, кто я, ничего не помню..."

Движеньем осторожным, чтоб не ошибиться,

он воспарил над нею, словно птица,

и, как колибри в пламенный цветок

нежнейшим жестом вводит хоботок,

вошёл в её секретную обитель

и замер в ней. Она подумала -- "Учитель.

учи меня любви". Потом забыла мысль.

Вообще все мысли тут же прервались.

Она глаза закрыла, сократив дыханье,

чтоб превратиться лишь в одно желанье --

настолько для него желанной быть,

чтоб мог он с ней весь мир вокруг забыть.

Как удаётся это им -- я не пойму.

Но женщины любимые подчас

так абсолютно подчиняют нас,

что нам помыслить грех -- зачем и почему.

Наверно, так Господь задумал наш Всеблагий

и игр теория и "Метод Монте-Карло"

ему знакомы. Большинство бездарно

в любви. Любовной влагой

они обмениваются с тем, кто попадётся

случайно под руку. В тумане одиночеств

они не видят планов и пророчеств,

в которых их любовь легко прочтётся.

Но если хочешь подчинить любви свой нрав,

засунь подальше пошлую гордыню

и торжествуй -- ты перешёл свою пустыню.

Люби и преклоняйся. Будешь прав.

Всё это верно, если женщина не стерва.

Иначе убегай. Ты здесь, увы, не первый.

Потом всю жизнь не смогут позабыть они

минуты краткие их первого слияния.

А волшебство взаимного влиянья

останется на все, ещё не прожитые дни.

Изыскан этот танец парный,

когда свежи и сложены, как юные спартанцы, дети.

Движенья завораживают эти

и ритм меняющийся, сложный и угарный.

Как бабочки легки в порхании тела,

и па их грациозны, невесомы.

Природа их расчетливо свела,

чтоб совершенствовать в потомках хромосомы

. Красивые животные, попав в Её капкан,

не понимают этого служенья,

не ради рода, ради наслажденья

бессчётно повторяют те движенья,

что предки их из разных стран и рас

тысячелетия вводили в этот пляс.

"Природа гениальный балетмейстер,

но редки гениальные солисты.

Их танец экономен и неистов --

почти что без движения, на месте.

Но красота и лёгкость дивных форм

есть главное условие блаженства.

Ты, Анна, в этом смысле совершенство.

Ты лучшая из женщин, ты вне норм.

Как бёдра вскинуты в коленей мягкий сгиб!

Так даже лебедь в крыльях распростёртых

рисунок этот упрощённым, стертым

воспроизводит. Знал бы -- и от зависти погиб.

Как шея нежно выливается в плечо

и переходит в руку и в холмы с рисунками галактик,

где в центре две звезды. Доселе, старый практик,

не видывал ещё. А в центре танца -- горячо", --

твердил себе Андрей, творя святой обряд.

Не так, конечно, гладко, а пунктиром, невпопад.

Потом нарочно посмотрел в окно...

Там август... И печаль природы не коснулась.

Затем взглянул на Анну. Не очнулась

она от счастья, опьянев давно,

ни разу глаз сиреневых не приоткрыла --

ей был совсем не нужен внешний мир.

С ней был её Христос, её Сатир,

её предвосхищения святая сила.

И в самом центре чресел, ниже живота,

она его присутствие, движенье,

бесчисленные нежные скольженья

не узнавала. И пронзительная острота

её предвидений не рисовала эти ощущенья.

Лишь счастье, как всех ценностей сближенье,

и главных мыслей, вкусов, душ родство.

Да, только так. Но плоти торжество,

такая близость, странные движенья...

ей нравились до головокруженья.

Как прочно всё в девичьем юном теле.

Изысканная роскошь и разврат

с невинной сексуальностью царят

в манящей, неприступной цитадели.

Бедро изящное и стройное на вид,

соединясь с другим в округлости крупнеют

и воплощают адскую идею,

рабом которой были -- сам Творец и царь Давид.

Все части тела наслаждение сулят.

Участок кожи, что под платьем бедным ли роскошным,

дурманит запахом изысканным и тошным.

В воображеньи исчезает весь наряд.

Пройдись губами от щеки по шее и плечу,

скользни по позвоночнику к бедру рукой,

войди в неё и заработай сладостный покой,

когда ты думаешь -- "Как странно, не хочу!.."

Но наполненье пустотой проходит, словно миг.

И снова телом и душой ты к ней приник.

От пагубной привычки размышлять

в любом случайном времени-пространстве

не мог избавиться он, в честном постоянстве

приняв Природы эту царственную кладь.

Сейчас он думал -- "Ради этого мы дышим.

Нет ничего желанней и дороже,

чем родинка на смуглой горькой коже

и те слова любви, которые мы слышим.

А те, которые не слышим, -- слаще вдвое.

Они твердят их шёпотом или совсем без звука --

через глаза и руки. Это -- тонкая наука --

играть на них, как музыкант на флейте и гобое.

Как странно, что такие вознесенья

не помнятся нам всуе ежечасно.

И человечество лишь потому несчастно,

что каждый забывает суть спасенья

. Уметь любить -- для большинства банально.

По сути -- высоко и гениально".

Он вглядывался в милые черты,

паря над ней на близком расстояньи

в полубреду дурманного влиянья

её и ангельской, и плотской красоты.

И двигался ритмично и туманно,

и думал, как проста любви великой суть --

смотреть на вскинутые ноги, на живот и грудь

и в нежной плоти быть хозяином желанным.

Нечёткие обрывки разных фраз

о снах его, о жизни в самом деле --

сосредоточились фактически на теле,

его в себя впустившем в первый раз.

Потом он в сочетаньи с тёплым лоном

воспринял волосы на голубой подушке.

И в этой эстетической ловушке,

как в паутине, двигался со стоном.

И удивлялся истине простого факта,

что может размышлять среди божественного акта.

Но льстил себе он. В электрических цепях

его нейронов появились замыканья.

То было не мышленье, а иканье,

и не слова, а только -- ох! и ах!

И кроме сладостного чувства -- благодарность

переполняла его голову и грудь.

А между тем, как ни растягивал он путь,

к концу он близился -- ""Какая лапидарность! --

подумал он. -- О, Боже, подожди, я не хочу!"

Остановился, тщетно силясь время оттянуть...

Плотина рухнула. Упал он к ней на грудь

и застонал, припав щекой к её плечу.

Затем жестоким, варварским лобзаньем

ко рту её открытому приник

и заглушил её негромкий крик,

крик удивления от первого слиянья.

В агонии святого наслажденья

впервые затухали их движенья.

18, 19

. . . . . . . . . . .

Я знаю по себе -- любовь, семья и дети,

талант, работа, гречневая каша --

вот максимум, что держит души наши

на этом, Господи, прости, дурацком свете.

Я извиниться вынужден, читатель мой любезный,

что я отвлёкся от любовной темы.

Но сбои в ритме отрезвляюще полезны

и освежают иногда ландшафт системы,

Хоть для любви есть много мест и положений,

но всё же ложе личное удобней всех других --

крутых машин и кабинетов дорогих.

Постель даёт естественность движений.

Ещё скажу -- широкая кровать

значительно усилья уменьшает

и положений больше разрешает.

Здесь перпендикулярно можно целовать.

А впрочем, в оные года на раскладушечках заветных

мы умножали население весьма, весьма заметно.

. . . . . . . . . . . . . . . .

Остаток августа -- всего семнадцать дней

они почти все время проводили вместе.

С её согласия к его и радости и чести

как о своей невесте он повсюду говорил о ней.

И слышать не хотел он о её наследстве.

Она была согласна с ним вполне.

Они талантливы. А вместе -- так вдвойне.

И смогут жить в достатке и без бедствий.

Она в Сорбонне изучала право,

четыре языка, историю, культуру,

любила Баха, джаз и европейскую литературу,

с людьми общалась просто, не лукаво,

мгновенно в ситуацию вникала,

предвидела последствия всегда,

и прежде "нет" произносила "да",

к губам не поднесла ни одного бокала.

Телеведущие из всех программ возможных

в сравненье с нею были вялы и ничтожны.

Осознавая в этом мире пребывание своё,

она, как драгоценный дар, воспринимала бытиё,

и уважала априори всех вокруг --

людей, собак, ворон, жуков, подруг,

которых в принципе и не было у ней

в связи с насыщенностью университетских дней.

Приятельниц простые интересы --

наряды, секс и сплетни жёлтой прессы --

её вообще ничуть не занимали.

Общалась с теми, кто поэзии внимали

и понимали ход истории не только вверх, вперёд,

а как поток самодостаточный. И вектора -- Наоборот

не отрицала ни в одном диалектическом явленьи.

К примеру -- деградация новейших поколений,

увеличенье общей массы потребленья,

исчезновенье Душ, сужение мышленья.

Сама же думала и чувствовала смело и глубоко,

являя новый взгляд на мир Божественного Ока.

Когда приходят годы, начинаешь понимать,

что в каждом возрасте своё святое Вето.

Тем дорожишь, что в юности пропето.

И вспоминаешь чаще всех -- Отца и Мать.

Об их соитии зачем-то пел певец народный,

как он был зачат ночью и порочно.

А для меня Отца и Матери союз непрочный

есть знак неизъяснимый, благородный.

А юность тем ещё высока, что наивность

есть целостность, непосвящённость в тайны плоти,

восторженность, влюблённость и активность,

и мастерство, манящее в работе.

Да, юность и любовь -- есть христианство.

Все три понятия -- изомерия.

И голубь занимал своё пространство

над тёмным треугольником Марии.

Не стоит нам стыдливо забывать,

что галилеянка наречена от Бога -- Мать.

Пришли времена, за которые мне никогда уже стыдно не будет.

Защищён я от смерти, от боли, от страха и от унижений

осознанием их и приятьем, и ясным к себе приближеньем.

Я чувствую яд, он мне подан, но только не знаю, в какой он

посуде.

Совершился отрезок, отпущенный Временем на осознание, вектор

верен, как стрелы, в Патрокла одну, другую удачливый Гектор

точно метнул, как струну оборвав сухожилье Ахилла в

сраженьи.

Этот Мир получил от меня, в первом, увы, приближеньи

всё, что мог я отдать, получая обратно по полной программе

отторжение, хамство, любовь, алкоголь, отсылание на или к

маме,

все, по сути, профессии. В городе их предлагает мужчине в

задаток

Ангел быта, что делит и сносит здоровье и честность в

остаток.

Но жестокие Мойры с Арахной в одном просчитались с

генпланом,

не увидев детей за клавиром, строфой и янтарным стаканом,

не поняв с непривычки высот красоты их телесной и горнего

духа...

Сыновья перед Богом моё оправданье с его утончённостью

слуха.

И моё примиренье с конечностью формы, пространства и пенья

их явление миру -- мои и тоска, и любовь. И над словом

корпенье.

Мать Андрея просит -- "Не гуляй по вечерам.

Папа этой девочки над деньгами начальник,

и большой к тому же. Потому не ровня нам.

Может это кончиться печально"

"Помню я, Наташа, только я люблю её.

И к тому же лето на исходе.

Может предначертано, что нам не быть вдвоём,

но уж это при другой погоде".

"До другой погоды не дожить тебе, сынок.

Мне звонили и предупреждали".

"Знаешь, мама, в августе всегда я одинок,

а в звёздных небесах такие дали!

Мы однажды видели, как падает звезда,

загадали с ней одно и то же --

будем ли мы счастливы и вместе навсегда.

Мы же с ней, Наташа, так похожи.

Изучаем подвиги библейских Маккавеев

и читаем вслух Благую Весть от Иоанна и Матфея".

"Нет, Андрюшенька, один другого не умней --

вот вы чем похожи. Только времена теперь другие.

На руках и в ушках у неё полно камней,

и такие туфли, кофточки и платья дорогие.

Мне она по сердцу -- простодушна и мила,

очи, как у ангела, и губы, как малина.

А твоя одежда устарела и мала,

нет отца, и мать -- не балерина.

Будут ещё девушки такой же красоты,

только нашей бедности и чести

. Есть закон, мой сын, которого не знаешь ты, --

каждый на своём танцует месте".

Так они беседовали. А она стояла там,

где он ей назначил накануне

. И неслась над августом звезда по небесам.

Было воскресенье. Новолунье.

И она звонит -- "Ах, где ты, что ты, как?"

"Я бегу, опаздываю -- любящий дурак"

Здесь следует заметить к чести Анны,

что, отправляясь на свидание с избранником своим,

о самолюбии его заботясь постоянно,

имея выезд свой, не пользовалась им.

А камешки её -- тут случай чрезвычайный

... Она к нему сбежала как-то с папиной тусовки.

И страшно пожалела, что не в джинсы и кроссовки

была одета, лишь заметила случайный

и изумлённый взгляд красавицы Натальи.

Андрей был рад её приходу, но, конечно, удивлён

прикидом. Правда, с этим быстро сладил он.

Но бедной Анечке весь блеск её нахальным

в довольно скромной ленинградской обстановке

вдруг показался. Серьги, кольца, брошь --

всё торопливо в сумку было брошено.

Она бы бросила в окно, так было ей неловко.

Наталья оценила этот жест и тут же

ей предложила немудрёный ужин.

У Анны были чувства сложные к Наташе

. Она её любила уж давно заочно

с Андреем вместе. Что его -- то наше.

Но что-то было для неё невнятно и неточно.

Она людей обычно видела насквозь.

Ей открывались их судьба, любовь, болезни.

Не часто вид чужой души ей был полезен.

Но в случае с Наташей что-то прервалось.

Интеллигентское презрение к богатству

ей было совершенно неизвестно.

Понятны были чувства -- скромность, честность.

Но кто ей объяснит сложнейшее -- "Не братство".

Такого в европейских словарях

она, естественно, ни разу не встречала

. Хотя у всех народов изначала

оно начертано незримо на дверях.

Вот это качество старинной пробы честной

Анюте было вовсе неизвестно.

И потому она всегда была настороже,

хоть нежно, искренне, улыбчиво и тонко

общалась с будущей свекровью, хохотала звонко,

смущалась только мимолётных неглиже.

И чаще оставалась ночевать

в квартире их большой на Колокольной,

всё больше завораживая мать

Андрея чуткостью и чистотой невольной.

Но странная преграда до сих пор не исчезала.

В Наташе смутная тревога появлялась,

потом стихала, оставалась только малость,

затем ночные мысли. И опять сначала.

Но всё решилось вдруг и в день один прекрасный.

Насколько он хорош -- тут есть сомненья.

Но, наконец-то, этот день принёс решенье,

и прожит всеми был, уж точно, не напрасно.

Дамоклов меч порою рвёт тугую нить,

Гордиев узел помогая разрубить.

Начальник гвардии охранников Сергея

Егор Охрапов был тщеславен и хитёр.

Он слышал, и не раз, Сергея с Анной спор,

и понял ясно, что отец не привечал Андрея.

И по возможности частенько стал следить

за их свиданьями. И вот однажды ночью

с двумя быками он предстал воочию

перед художником, чтобы его избить.

Описывать подробно наглые движенья

мясных мужчин, что избивают, скажем, Рафаэля,

не в силах я. Персты бы онемели,

и выпало перо бы от изнеможенья.

Скажу лишь -- были оскорбленья и толчки,

кровь изо рта, из носа, из ушей,

удары обувью в лицо и пошлое -- "Пришей!".

Андрей же более всего потом жалел разбитые очки.

Оставили лежать его на мостовой

и в джипе-воронке уехали домой.

Понимание прогресса общества весьма затуманено

политиками, беллетристами и более всего

обществоведами. Мы увидели отдельный факт

отношения простых людей к художнику XXI века.

Джеймс Босвелл -- английский поэт XVII века --

с детских лет привык ощущать какое-то особенное

чувство при виде человека, сколько-нибудь

известного в свете своим умом и талантом.

Иногда это чувство принимало громадные размеры.

Самый прилежный из школьников -- Босвелл

бросал и книги и труд для того, чтобы

бежать по городу за джентльменом,

написавшим хотя бы одну картину, пейзаж,

хотя бы одно стихотворение, чтобы изустно

засвидетельствовать ему своё глубокое почтение.

Однажды Шеридан обещал представить его поэту,

эссеисту и лексикографу Сэмуэлю Джонсону.

У нас же художникам представляются несколько иначе.

А в это время Анна собиралась спать.

Ещё во власти его губ, его объятий

под душ спешила, сбросив туфли, платье.

Потом разобрала свою кровать,

легла и, вспоминая наслажденье,

зашлась опять и сердцем, и дыханьем.

В мужских и странно нежных рук касаньях

ушла как будто в то же наважденье.

Так продолжалось долго. Вдруг толчок,

удар по голове, по пояснице.

Она глаза открыла -- "Это снится!?"

Кровь на подушке... Стены, потолок

вдруг закружились -- "Что со мною?..

Нет, это не со мною, а с Андреем".

Но кровь вокруг неё -- "Соображай скорее!

Смотри, смотри!.. Твоя любовь виною..."

Она увидела всё ясно -- Колокольная,

и трое бьют его коряво, грубо, больно.

Нетрудно было их узнать. Избив Андрея,

они поспешно укатили. А она

в секунды, как была облачена --

почти в ничто, бежит к машине поскорее

и вылетает из двора ракетой.

В полубреду хватает телефон

и вызывает "скорую". Андрей! Ну вот и он.

Уже сидит. Она босой, полураздетой

к нему бросается -- "Андрюшенька! Андрюша!"

"Ты, милая? Откуда ты?" -- "Послушай,

сейчас молчи, держись!" И тонкую рубашку

ночную разрывает на две части

и вытирает нежно кровь с лица и рук,

стараясь, словно школьник промокашкой.

Находит в этом радость, даже счастье...

Настала ясность и прошёл испуг.

Ну вот и "скорая". И доктор с изумленьем

перед собою видит полуголое явленье.

Тут слёзы хлынули из глаз её потоком.

Она зашлась в рыданиях глубоких.

Но между тем, закапав телефон, звонит Наташе.

"Андрей... со мною, здесь. Рубашку,

любую тряпку, о простите, вынесите мне.

Его избили. Нет, не по моей вине..."

С Андрея врач тихонько снял пиджак,

на Анечку набросил, тут заметила она,

что грудь её была обнажена.

Лишь трусики спасали кое-как.

Наташа выбежала молча и с тоской

халатик пестренький дрожащею рукой

босой девчонке протянула, очи допустив

в её глаза. И увидала кровь и пятна грязи.

И слабо улыбнулась, видимо, простив,

не понимая ни причин, ни повода, ни связи.

Но женщины всегда мужчин мудрей.

Они поймут всё глубже и скорей

. 36

Её униженный холопом Мастер,

избитый, окровавленный лежит.

Его страна чужим принадлежит,

невнятным по культуре и по масти.

Впервые её жесткая и жадная среда,

которой, кажется, она не замечала,

которая на все её запросы отвечала,

на все капризы говорила "Да...",

ответила на главное желание -- любить --

отказом, чётко обозначив свой ответ

"Он не из нашей стаи, он не той породы. Нет!

Не наш, а значит, и не твой. Должна забыть.

А не забудешь -- из твоей же свиты

накажут люди выскочку, врага.

Он в сущности -- статист, маляр, слуга.

Нет паритета. Ты же из элиты".

Простым владельцам капитала не понять среди забот,

что эта пара -- снежноцарственных высот.

37, 38

. . . . . . . . . . . . .

Две ангелицы хитрые, две маленькие ведьмы,

укрывшись ласковым немецким покрывалом,

такие тайны с легкостью друг другу открывали

так искренне и честно, что представить и посметь мы

себе не можем. И рассказывая о любви к Андрюше,

они и вымысел и правду так перемешали,

такие истины с фантазией вкушали,

так рады были говорить и слушать,

что через пять часов прекрасной шепотни

уснули, жизнь пройдя за пядью пядь.

Две нимфы нежные, как ялтинские дни --

одной осьмнадцать, а другой под сорок пять.

Но, слава Богу, это, кажется, случилось --

они сдружились. С этой точки, с этого момента

судьба знакомого нам всем интеллигента

определилась, округлилась, получилась.

Наталья Петровна и Анна Сергевна

теперь защищать его будут вседневно.

Сентябрь кончается. Вывод ясен --

ночь удлинилась. Ночной Петербург опасен.

Ухо ощущает присутствие звука.

Пара лесбийских любовниц Школа-Наука

вступает в порочную связь. Так Сократ с Геродотом

лежали, как красноармейцы под взорванным дзотом.

Вкратце -- это итоги невского лета.

После двух литров белого -- песенка спета.

Представим стульчак пластмассовый, розовый, новый...

В Астории мистеры, херры, месье, панове

хватают в панике гладкие эллипсы унитаза,

чтобы в миры подземных коммуникаций ушла зараза,

что зародилась в отсталой империи в гастрономах,

в колхозах, в говне. В композиторских метрономах

начинает наклёвываться песней лесного дятла

нового гимна текст и старого музыка. Падла

стоит на углу, продавая истёртые мощи.

Правда, всё это можно сказать значительно проще.

. . . . . . . . . . . . . .

Глава VI

1, 2, 3, 4, 5

. . . . . . . . . . . . .

Пространство и Время скрестились, и Анна

в тот вечер явилась в хоромы отца,

ничуть не сменив выраженье лица,

которое видел Сергей постоянно.

"Ну как ты живёшь, дорогая Анюта?

Позволь я тебя поцелую, дитя".

Она приласкалась легко и шутя.

К камину затем отошла почему-то.

Сказала затем -- "Позови-ка Егора".

Отец удивился, но кнопку нажал.

"Зачем он?" -- "Для маленького разговора.

Хочу, чтобы он нас с тобой уважал".

Заходит Егор. И китайская ваза,

что Анна с трудом над собой подняла,

о бритую голову вдребезги, сразу

на лаковый пол повергает вола.

Сергей потрясён. Его челюсть отвисла.

"О Боже, зачем? Ни причины, ни смысла".

"Теперь позови Николашку и Борьку".

Но те уже сами вбежали на шум

и поняли всё. Не смутился их ум,

но стало немного обидно и горько.

"Отец, выбирай -- или я, или эти... Не выгонишь их,

потеряешь меня".

Он видит -- она говорит не шутя.

Они -- его слуги. А дети есть дети.

Затем она вышла стремительно, зло,

как после удачной и смелой охоты,

избавившись от неприятной заботы.

И, слава Спасителю, ей повезло.

Я ей аплодирую. Нужно учесть,

что вес её был пятьдесят килограммов.

Умела любить эта юная дама

и знала, как сладостна честная месть.

Этап этот жизни окончен. Скорее

обратно -- к Наташе и снова -- к Андрею.

Пока от папиных хором, от финских скал

она доехала до старой Колокольной,

всё изменилось там. В компании привольной

шёл бойкий разговор. Никто ещё не спал,

хотя уж прозвонило полвторого ночи.

Она не помнила, чтоб кто-то вздумал спать,

когда в компании сидела её мать.

Умна, красива -- да. Но разговорчивая очень.

Мария, улыбнувшись как Джоконда,

расцеловала свою юную подружку,

шепнула что-то томное на ушко

и вслух произнесла -- "Ну как вам наша Фронда?

Вот дева с баррикад Делакруа".

"Нет, мама, Марианна с обнаженной грудью.

Давай об этом говорить не будем.

Я голодна, как пёс. Позавтракать пора".

Все перешли на кухню и смотрели, как она --

их героиня -- вся едой поглощена.

Конечно, про убийство вазою Егора

Сергей сначала сообщил Анютиной мамаше.

Потом он позвонил Андрею и Наташе.

От них узнал он о вчерашнем избиеньи и позоре.

И тут он ощутил в себе такую гордость...

"И это дочь моя? Такого жеребца

убила. Слава Богу, что не до конца".

Егор лежал недолго. Проявил он твёрдость.

Встал на ноги и сам ушёл из дома,

чтоб больше там не появляться никогда.

"Но какова она. Вот чёрт... вот это да!

Она в меня. Как это мне знакомо!"

Сергей в восторге обзвонил друзей своих

и хвастался им всем своею дщерью.

Предупреждал, что если примут на работу тех троих, --

не допускать их в дом, держать всегда под дверью.

Уснул он в ощущеньи праздника и счастья.

В чём согласились бы с ним многие отчасти.

Но больше всех -- Андрей был поражён.

В нём чувства разные боролись меж собой.

То было стыдно, что не он герой,

то счастлив был, что женщиной любимой отомщён.

Хотя давно решил он про себя и Анну,

сегодня получил он весточку одну

-- иметь такую совершенную жену --

вкушать с небес благословенных манну

и слышать только благость и осанну

со всех сторон -- всегда и постоянно.

Пока Анюта допивала чай в стакане,

Андрей весь в пластырях, в бинтах неловко, странно

встал перед Машей, повернулся к Анне,

наивной старой следуя науке,

сказал он -- "Марисанна... Марисанна,

прошу у Вас... у Вашей дочери я руку

и предлагаю сердце... Если хочешь... Анна".

Тут все захохотали почему-то

и не могли остановиться... я не знаю... полминуты.

Когда все замолчали, Аня тихо

заплакала, усталость не скрывая.

И только что была весёлая, живая,

а тут как будто навалилось лихо.

Но в самом деле дней последних напряженье

лишь в этот миг её освободило.

Всё устоялось, всё нашло своё решенье.

Всё, да не всё. Ей это ясно было.

Но плакала она от облегченья,

от радости и от своей любви.

Хоть сколько ей несчастий назови,

она не отречётся от мучений,

поскольку это следствие прозрений,

которые сама любовь даёт,

и неочерченный её законов свод

предполагает ряд удач и невезений.

Мария Александровна сказала -- "Да, сынок.

Теперь до самой смерти ты не одинок.

Но ты ещё не знаешь эту милую девицу.

Должна тебя предупредить -- она, как я. Почти.

Она не сможет разлюбить тебя, учти,

второй и третий раз тебе уж не жениться.

И если ты готов, то в добрый путь,

поскольку вспять уже не повернуть

без риска прекратить её существованье.

Но ужас впереди. Она осуществляет все желанья.

Почти буквально. И она иной породы,

чем все национальности, народы.

Есть ли такие на Земле? Не знаю... Очень мало.

Она немного из другого матерьяла".

"Но это Ваша плоть. Она на Вас похожа".

"И да и нет, я думаю. Но всё же

детьми своими вы начнёте Новую Эпоху.

До вас всё было неустойчиво и плохо".

И так пророчески и пафосно звучали заявленья...

И Время потекло. Шёл пятый час Творенья.

Они по комнатам устало разошлись.

Но Анна лишь к Андрею прикоснулась

и в миг забыла всё, как новая проснулась.

И игры нежные неспешно начались.

Она, как лань изящная, на нём лежала

и целовала его плечи, руки, грудь,

в себя стараясь мужа окунуть

как можно глубже. Всё ей было мало.

Так совершенно и удобно наше тело...

Когда сливаемся -- у каждой части своё дело,

и своё место, и свои прикосновенья,

и для любви своё великое значенье.

Она старалась, чтоб не сделать ему больно,

но забывалась и касалась ран невольно.

И бинт распутался, и пластырь отошёл.

Но лона ласкового влажный скользкий шёлк

его от всех болячек отвлекал. И вот

уж судорога бьёт её живот.

Она то ускоряет мощный ритм,

то, замедляя, умудряется продлить

предощущение потери пониманья

самой себя, и тела, и вниманья.

Минуты, что до полной интроверти

её влекут, как антитеза смерти,

как внешний смысл земного совершенства,

что обозначено от Бога, как блаженство,

секунды до исчезновения сознанья

она ценила выше, чем само слиянье.

Она не думала, но знала -- только он

для их союза был Природой наречён.

Никто другой не сможет вызвать крик

из уст её. А он уже привык,

как привыкает к жизни жизнь сама.

И вот они уже сошли с ума.

Мария слышит дочери негромкий стон

и, улыбаясь, думает -- "Всё верно. Это он".

. . . . . . . . .

Достигнув вершины, спускаешься

так осторожно и чутко,

что рядом идущие не замечают,

как небо в глазах оседает.

И остаёшься опять в одиночестве,

и в высоте опьяняющей, жуткой

снова не слышат тебя. В голове

уже звёздная пыль голубая, седая.

Вверх или вниз утекает дорога --

кривая, прямая,

лишь бы трава или снег по обочинам,

или кусты и озёра

двигались мерно. Бежишь ли,

плетёшься, хромая,

только движенье -- следы на дороге

и мыслей узоры.

Необязательно, если физической

жизни осталось немного,

то поубавилось в мыслях, в мечтах

и в сердечных просторах.

Больше того, понимаешь различные

смыслы в простых разговорах,

то, что тропинкой побочной считал, --

видишь главной дорогой.

Цель неизвестна и недостижима

в житейской неточной науке.

Всех соответствий не ищут ни разум,

ни дух, ни тревоги.

До глубины существа достигают

лишь сердце и руки.

Как невиновные узники --

души в телесном остроге

срок свой мотают и ждут

разрушения клети невечной.

Люди, не чувствуя душ своих,

жизнью вершат торопливо, беспечно.

Я свадебные процедуры опущу. Прекрасный град

так приспособлен к этим лицедействам,

так много в нём красот, дворцов, палат

и заведений, связанных с эпикурейством...

Есть лимузины, парные упряжки и кареты.

Андрею с Анной не нужны престижные приметы.

У них есть вкус -- тот самый редкий дар,

который отрицает весь товар,

на коем пошлости лежит тавро.

И общепринятого качества добро

не соблазняло их. И скромно, и без шумной суеты

они скрепили буквою закона свои нежные мечты,

и в загородном доме мамы Марисанны

они осуществили сей процесс желанный

и пригласили лишь родителей и самых преданных друзей.

Без алкоголя, без обжорства, без крутых затей

они общались в лоне чуть заметно увядающей Природы.

Ещё стояли очень славные для шашлыков погоды.

. . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

Читатель дорогой, сравни моё повествованье

с произведениями нынешней литературы.

Как там волшебно всё -- убийства, отрыванье рук, рыганье,

наркотики, вампиры, воры, продавцы живой натуры,

и прочая, и прочая... А у меня всё так обыденно, спокойно.

Но мы ведь так живём -- прилично и достойно.

В нас не стреляют каждый день из пистолета,

мы соответственно делам своим одеты,

не колемся, не курим мы гашиш, марихуану,

не наливаем себе виски постоянно.

Я помню, как при тоталитаризме

всё было так же: ложь, безденежье, любовь, работа,

клизмы...

И только власть переменилась с тех далёких пор.

Она несёт с достоинством сегодня свой позор.

Но фильмы, книжки, песни -- вся макулатура

имеет статус массовой культуры.

А я рассчитываю на довольно узкий круг --

друзей поэзии, словесности подруг.

Не стану я придумывать нарочно

убийство, воровство. И так живётся тошно

почти что всем, кто не причастен к преступленьям.

А это -- весь народ. И разным поколеньям,

быть может, интересен мой рассказ.

И вам, читатель мой. А я ведь вижу вас --

через пространство, через все преграды.

Вы удостоили меня большой награды...

И то, что вы дошли до этих строк, большая честь.

И я надеюсь, до конца удастся вам дочесть

о редкостной любви по нашим временам,

когда доступно всё -- и грех, и Бог, и Храм.

Но как чужих людей воспоминанья --

гармония души и сердца пониманье.

Заговорили о религиях, о вере, о Богах

и о конфессиях, живущих во врагах...

Что каждый Бог, пришедший ниоткуда,

всем обещал обетованную страну.

И приводил он Нового Иуду,

и возвращал он старую войну.

И шёлк знамён тяжёлых разноцветных

мелькал в глазах идущих на убой,

и повторяющих набор из слов заветных,

и Бога убивающих собой.

И даже тот, кто смерть от состраданья

поставил эпикризом всем Богам,

сам Заратустра -- многословное созданье --

закланным пал к солдатским сапогам.

Но в глубине сердец, как вздох Вселенной,

живёт обиженное божество --

невечна жизнь, любовь темна и тленна,

но лишь одна она -- над смертью торжество.

23 Лишь этот маленький униженный божок

жизнь человечества спасти покуда смог.

Ещё коснулись новой высшей власти.

И я сказал, что в ней уж нет былой напасти.

Впервые царь российский нас не презирает.

Заметны мы ему, хотя бы кое-как.

И не дурак, и не подлец, и не простак,

он просто так, как Сфинкс, на нас взирает.

В нём есть душа, но, к сожалению, не он

избавит от губителей Державу.

Он сам из бывших, он Пигмалион,

что сотворил Свою Невнятную Управу.

И, слава Богу, не косноязык,

но косноправ, лишён величественной цели.

В однообразной суете летят его недели.

Ко лжи придворной он давно привык.

Нечёткие, таинственные знаки

он чертит пальцами на полированном столе

в Париже, в Риме, в Лондоне, в Кремле --

российские кривые Зодиаки,

как будто хочет их подправить на успех.

Но результаты те же. Как у всех.

И часто вижу я в глазах его мученье.

От несвершившегося своего значенья.

. . . . . . . . . . . . .

А потом меня пытали, как учился я гитаре,

каково соотношенье упражнений и таланта.

Я поведал об уроках, что мне дал учитель старый,

как твердил он мне вседневно, чтобы стал я музыкантом --

"Светлый мальчик, уловивший гениальные созвучья,

отдающий этим нотам свою нежную печаль,

свою юность, своё сердце, свои чувства у излучин,

изливающихся в вечность, мне тебя немного жаль.

Принесло тебе аллегро боль в кистях, ломоту в пальцах...

Ты изведал страх пассажей и триоль, и флажолет...

И с восторгом о коллегах, живших некогда скитальцах,

вспоминаешь, презирая звон бокалов и монет.

Бескорыстно и беспечно предпочтя труды и муки

всем мальчишеским забавам, играм, песням и кострам,

ты узнаешь -- это Боги музыкальные науки,

как сердечное лекарство, принесли в усладу нам.

Нежный мальчик, ты в начале своего дивертисмента

и не знаешь всех несчастий, что выносит музыкант,

как иссохнувшее сердце напоят аплодисменты,

как завистливым коллегам будет страшен твой талант,

как наивно раздавая свои тонкие секреты,

будешь ты порой осмеян, опозорен, обвинён,

как посредственный и ловкий уведёт твою Одетту,

как ты подлостью лишишься золотых своих корон.

Ты не знаешь, как из сердца, родника любви священной,

потекут в сердца другие ноты, золотом полны.

Души тёмные осветят слёзы яркие мгновенно,

избавляя их от боли, от неволи и вины.

И услышит эти звуки утомлённый бедный странник,

не нашедший ни приюта, ни привета на пути.

Ты назначен, как спаситель для него, как вечный данник.

Так играй, покуда в силах, и прости его, прости.

И услышат твои пьесы одураченные властью

и бездарными певцами, что с шутами спелись впрок.

И запомнят кантилену, что играешь ты со страстью,

и заучат с наслажденьем гармонический урок.

Смелый мальчик, не печалься и трудись, трудись играя.

Эти сладостные звуки, умирая, повторяй.

Смерть таких, как ты, не любит и не ждёт земля сырая.

Для тебя -- Любовь и Вечность и зелёный, синий край.

Жизнь рабам гармоний тонких предусмотрена вторая.

Ты пока ещё не знаешь мастерства жестокий Рай".

О Лермонтове вспомнили, Рембо сравнили с ним.

Талант такой был им необъясним.

Так смутно видит юность красоту и обаянье,

так тонкость чувств невнятна молодым,

что странно, как мы в юности творим

порою совершенные созданья.

Как возникают строки, что в литературе

становятся великим образцом,

национальной гордостью -- лицом,

открытьем в мировой культуре?

И молодой художник, юноша, малец

так отражает Нацию и Веру,

что сотни лет подобному примеру

маститый, мудрый следует творец.

Увы, при скромности конечных результатов

становится он больше знаменит,

чем юный гений, что способен заменить

весь опыт ремесла тяжёлый и богатый.

Из этого нам ясно лишь одно --

твори, как детям в простоте дано.

Читатель, если ты вернёшься несколько назад,

то можешь вспомнить -- я обмолвился про Ад,

что жил в душе Андрея постоянно,

и что увидеть эту пропасть не сумела Анна.

Когда сгустились сумерки, увёл её он в дом,

сел, помолчал и так сказал потом

"Ты знаешь, Анна, у меня порок банальный,

но всё-таки настолько драматичный,

что я не знаю, как сказать тактично,

чтобы тебя не испугать". -- "Звучит не тривиально.

Валяй, Андрюшенька, я знаю твои шутки...

Но только поцелуй меня сначала.

Ты по ночам работаешь. Головушка устала?"

"Нет, милая, произнести мне это жутко.

Но должен я быть честен. У меня кончается зарок.

Я горький пьяница. Подшит был на пять лет.

Надеялся, что навсегда я наложил запрет.

Отцу и матери я дал святой обет

и был уверен, что забыл я свой порок.

От круглосуточных любимых мной трудов

я часто был в депрессии и даже был готов

попробовать наркотики, но струсил, слава Богу.

И вот вернулся я к забытому итогу...

И лишь любовь твоя хранит меня от валтасаровых пиров".

"Ты шутишь. Проверяешь некорректно

мою реакцию на эфемерный грех.

Зачем, мой милый? Люди не перфектны.

Грехи и недостатки есть у всех".

"Я должен был сказать тебе об этом --

сейчас какая-то безумная волна

во мне вздымается. Душа бессильна, не вольна.

Боль возвращается, по всем приметам.

Мне хочется напиться в хлам

и потерять рассудок и желанья".

"Нет, этого тебе я, милый мой, не дам.

Театр окончен... Я ценю твои таланты и старанья".

Но этот разговор её насторожил.

Она включилась в энергетику Вселенной,

в астральный мир -- правдивый и нетленный,

где каждый отражался, действовал и жил.

И там в невнятных очертаниях беды

увидела Андрея облик и свои следы.

Но что же дальше? Всё затем в тумане.

Отрезок этот не определён,

а значит, и не однозначен он.

И может статься, в позитивном плане

всё может кончиться при яростном желаньи.

И тут она вдруг поняла, как грозно

сгустились тучи, до чего серьёзно

с Андреем всё! Коварно умиранье,

что связано с пристрастьем к питию.

Она-то думала -- несёт галиматью

и неудачно шутит гениальный мастер.

И не вязалось это с его царственною мастью.

Но как начать? как действовать? Она

теперь была великой миссией облечена.

Хоть в этой хворости не понимала ни бельмеса,

но кроме страстного и злого интереса

она имела свойства и характер Артемиды,

что не прощала Мойрам и Богам уколы и обиды.

"Ну что же, мальчик мой, напейся, растворись

в безумии своём. Закончи лишь заказы.

Насколько мне известно, ты ни разу

не подводил клиентов. А потом тебя ждёт высь

божественного, сладостного пьянства.

Я помогу тебе, я стану покупать вино

и буду пить сама. Мечтаю я давно

испробовать мужского хулиганства".

Андрей был потрясён. Она смогла промолвить,

что он от женщины любой и ожидать не мог.

На это каждая сказала бы -- "Вот я, а вот -- порог".

От слов её он глох, как от ударов молний.

"Ты что, с ума сошла? Со мною?.. Нам не по пути.

Нет, лучше мне, подруга, удавиться.

Я представляю Маши и Наташи лица...

Я этого не говорил. Проехали... Прости!..

Минута слабости. Потребность в покаяньи.

Работать и любить тебя -- вот все мои желанья".

Тут Анна опустилась на колени

и пальцы сильные его к губам прижала,

творя молитву -- "Вынь из сердца жало,

о Боже милосердный, он твой пленник.

Избавь его от тяжкой жажды зелья

и переставь часы на полдень от полночи,

и сны его продли, и сделай труд короче,

и сохрани от адского веселья,

перенеси с его божественных холстов

всё совершенное на жизнь его смурную.

О Боже, отведи от нас судьбу дурную,

не разрушай уже построенных мостов,

оставь нам только то, что вычерчено в выси

Твоей творящею рукой.

Написано там -- Труд, Любовь, Покой

и несколько далёких тусклых чисел".

И Бог ей внял. Не пожалел отдать

такой молельщице Он шанс на благодать.

Она сказала мужу, что поверила ему, --

чтоб прекратить безумный разговор,

надеясь, что пресечь предсказанный разор

по силам будет её сердцу и уму.

На этот час в его миниатюрной мастерской

был Снайдерс -- копия, конечно, натюрморта,

"Купанье красного коня", два авторских офорта,

гигантское стекло для ванной с живностью морской.

И были это всё серьёзные заказы.

Период для Андрея был весьма благоприятный.

Работал он легко и аккуратно

и срок не затянул пока ни разу.

Среди заказчиков -- высокие чины,

владельцы фирм, банкиры, депутаты.

Народ солидный, важный и богатый,

поклонники голландской старины,

любители Матисса, Пикассo,

а также почитатели Руссо.

. . . . . . . . . . . .

Так медленно, мелко, зерно за зерном,

за фактом, словцом и намеком

фрагмент проявляется, но полотном

ещё не насыщено око.

И нищим, сбирающим истины медь

на паперти нового храма,

стоишь, притворяясь осанну запеть,

в итоге немея от срама.

И многие годы блужданий и встреч

под фресками диких сюжетов

доводят до пения тёмную речь

и головы до пистолетов.

В обители лжи поклоненье волхвов

в параграфе сна и тумана,

и в норме -- склонение светлых голов

под саном и словом болвана.

И новые фрески для нас написал

убогий маляр -- господин Капитал.

Бездонный желудок и чресел медок

тревожат мозги или мышцы...

И разум течёт, как течёт потолок

в квартире, где пьянство и мыши,

где нет ни царя в голове, ни дорог,

ни пищи, ни Веры, ни крыши.

О музыка средних и ближних веков,

палитра Дали и Пикaссо,

о Время моё в аксельбантах оков,

мои проходные и кассы...

Безумна история русской души,

печальней шекспировской сказки.

И счастливы только российские вши,

и тоже по чьей-то указке.

Бездарно был сыгран двадцатый хорал --

гигантская страстная фуга...

И Бог здесь не первую скрипку играл,

Его отодвинули в угол.

Глава VII

Когда-то я писал легко про осень...

и в юности любил дожди и свежесть,

и месяц, о котором пел я -- номер восемь,

терялся каждый год небрежно.

А нынче наслаждаюсь я любой погодой.

С годами понимаешь, как прекрасны

все дни, хоть пасмурны, хоть ясны,

любые ночи и любые небосводы.

Сентябрь прошёл зенит. Герои наши расстаются.

Она, немного опоздав, летит на два семестра

во Францию -- жена, а не невеста,

и слёзы из очей, как мы привыкли, льются.

Они навек запомнят это расставанье --

разлуку первую, где души -- пополам...

И если это чувство неизвестно нам,

должны мы сожалеть. Нескоро их свиданье.

Печальная мелодия звучит в сердцах у них,

что с юности я помню -- боссанова для двоих.

. . . . . . . . . .

Опять о свадьбе. Не случилось мне досуга

сказать -- Сергей Иваныч был там не один.

Представил всем он делового друга --

приятный, молодой и умный господин.

С теченьем времени узнал его я близко.

Учёный и любитель бардовских аккордов,

он развивал теории Эйнштейна, Бора, Резерфорда,

в космической науке был большим специалистом.

И не было в судьбе его ни тёмного пятна,

ни одного нечестного поступка, не играл он в прятки

с властями, с совестью, не брал он взятки.

Таких не любит наша хитрая страна.

Привыкли мы, что деловые люди очень хватки.

Но в этом случае я видел исключенье.

Имеет этот факт немалое значенье

для общества и будущих порядков.

Он с Анной был давно уже знаком.

Отец его считал отличным женихом.

Судьба распорядилась по-другому.

И Алексей Петрович принял это, как закон.

Естественно, он в Анну был влюблён.

Сюжет простой, банальный, всем знакомый.

Но он философ был и понимал искусство,

и так Андрея он высoко оценил,

что не имел и ни желанья, и ни сил

испытывать к нему плохого чувства.

Он старше Анны был на двадцать лет.

Но молода была его наука --

фантастика, космическая скука,

глубокий государственный секрет.

Работала на Родину контора.

Перекупить его пытались, но безрезультатно.

Россию он из пропасти обратно

старался вытащить -- в высокие просторы.

Я часто о стране моей нелестно говорю

лишь потому, что я её боготворю.

Супругам нашим оставалась почта.

Они воспользовались электронной связью,

телячьи нежности, раздумья и проказы

на мониторы каждый день долбя построчно.

Через два дня он улетел в Китай, в командировку,

на мастер-классы. В расписаньи улучив часок,

он делал в интернет-кафе бросок,

что было нелегко. Он проявлял сноровку.

И не теряя ни одной минуты,

садился он тотчас же за письмо.

Оно летело к ней самим-само,

нигде не застревая почему-то.

На нашей рукописной почте это непривычно.

И мы почти не придаём значенья,

когда письмa так долго ждём, что неприлично.

Хотя в последние года заметны улучшенья.

Затем печатали на принте письма эти

и берегли, как берегут игрушки дети.

Анна. Париж

Расстались мы вчера, и вот в своей я келье

сижу одна и привыкаю, что тебя со мною нет.

Пью одиночества я нехмельное зелье,

как говорил когда-то и какой-то там поэт.

Особенно, наверно, будет трудно

мне первые недели от тебя вдали.

И вечера тянуться будут нудно...

Ты чаще мне пиши. Люби меня, хвали.

И передай моей мамане Марисанне,

что бриллиантовую брошь, подарок мне на свадьбу,

оставила я где-то там в её усадьбе,

в комоде палисандровом. А может, в ванне

она лежит на кромке, где шампунь.

Такие мелочи я не запоминаю.

Считаешь ты меня дотошной -- знаю, знаю...

Но в смысле брюлек -- я в разряде клунь.

Есть в жизни у меня единственная драгоценность --

твоей любви, души твоей нетленность

7. Андрей. Санкт-Петербург

Не нахожу себе я места, Анна...

Тоска такая у меня в груди.

Подумать страшно -- сколько впереди

ночей холодных без тебя, желанной,

и дней без музыки речей виолончельных,

без тёплых губ, изящных нежных рук,

без споров наших, без гостей вечерних.

Как тяжело, когда уедет друг...

Марии Александровне я позвонил сейчас.

Она сказала, что нашла потерянный брилльянт.

У мамочки твоей есть удивительный талант --

поднимешь трубку и опустишь через час.

Сегодня её речь была о том, как мне питаться.

Про папу твоего сказала что-то гневно.

Тебя целует тыщу раз Наталия Сергевна.

О, как мне хочется в Париже оказаться!

Я без тебя ничто. Я жив едва-едва.

А что же будет через месяц или два?

8. Анна. Париж. Суасон

Вчера был трудный день. Коллоквиум, доклады

я пропустила. Долг мой -- две недели.

С Люси работали мы, ничего весь день не ели.

И хорошо -- в котомке её были шоколады.

Меня учёба затянула, достаётся мне немало.

Так легче без тебя. А то грущу, грущу.

Ты стал являться мне. Гляди -- и я пущу

тебя когда-нибудь к себе под одеяло.

Пока ты не отчётлив, не наполнился теплом,

но вижу я тебя почти что каждый вечер.

Ты не завидуй мне. Твой облик сердце лечит.

Я попытаюсь научить тебя потом

воспринимать меня, как плоть, на расстояньи.

Жаль, что не можешь чувствовать себя со мной.

Когда ты настоящий, ты иной.

А это так, для утешения сознанья.

Привет Наташеньке. Тебе спокойной ночи.

Целую и люблю. Ты там кури не очень.

9. Андрей. Китай. Вейфанг

Мой город называется Вейфанг, моя родная.

Чудес здесь, милая, пожалуй, даже слишком.

Как сохранилась нравственность тут, я не понимаю.

Мои студенты -- и девчонки, и мальчишки

от восемнадцати до двадцати двух лет --

наивные, послушные, как дети.

Грехов цивилизации здесь нет.

Мне, право, по душе порядки эти.

Шесть классов у меня, и в каждом до пятидесяти душ.

Перехожу из класса в класс минут на двадцать.

Мне их хватает, чтобы разобраться

почти что с каждым. Карандаш и тушь,

и акварель -- здесь основные матерьялы.

Я их учу рисунку, композиции, штриху и перспективе.

Часов по десять в день пашу на этой ниве.

Ночами мёрзну. Попросил второе одеяло.

А интернет здесь четверть часа, треть юаня, по рублю.

Целую, Аннушка. Люблю.

10. Андрей. Китай. Шанхай

Позавчера покинул я Вейфанг. Сегодня я в Шанхае.

Все триста провожать меня явились на вокзал

и плакали. И на минуту я закрыл глаза,

чтоб удержаться. А потом они махали,

кричали мне во след, наверно, добрые слова.

Я сам, ей-Богу, не пустил слезу едва.

Учил их две недели и настолько к ним привык,

что стал душой дитя, как их примерный ученик.

В Шанхае начались мои гастроли. Здесь в огромном зале

две тысячи художников собрали.

И на глазах у них я маслом написал портрет

мужчины пожилого, может быть, шестидесяти лет,

и в полный рост. Холст -- два на полтора.

Представь, мне аплодировали. Я сказал себе -- Ура!

Вообще-то я боялся. Думал -- это невозможно,

особенно на людях. Было мне тревожно,

но только первые примерно три минуты.

Потом исчезло ощущенье нервной смуты.

11. Андрей. Китай. Шанхай

Осталось пять недель -- Шанхай, Тинанг, Пекин,

Синтаун. Слава Богу, буду ездить не один.

Продюсер Вень Хуа учился в нашей репинской конторе.

Меня сопровождает он. И в русском разговоре

его порою удаётся мне понять,

когда переспрошу его раз пять.

Он бизнесмен. Не пишет он уже давно.

Зато считать юани правильно ему весьма дано.

Я -- Буратино, он, конечно, Карабас.

Забыл сказать, на видео записывают мастер-класс,

чтоб реализм русский по всему Китаю

распространить затем. Я это понимаю.

Я в Питере волшебному китайскому письму

по шёлку тушью обучался. Пробовал и на бумаге.

Художник должен собирать и сохранять, подобно скряге,

искусство Мира, что несёт раскрепощение уму.

Здесь интересно. О тебе не забываю ни на миг.

Жить без тебя я отрицательно отвык.

12. Анна. Париж. Сен-Кантен

Между нами людей -- миллионов семьсот,

Алтынтаг, острова и заливы,

крокодилы, орлы, голубой бегемот,

пиццы, вина, колбасы, оливы,

страны Балтии, Бельгия, Евросоюз,

Ницца, Льеж, проститутки, отели

и Париж, уронивший созвездие Муз

до Малевича и до панели,

эссеисты, поэты читающих стран,

мудрецы до Гессе от Ликурга,

самолёты, бомбившие южных славян

и опасные для Петербурга,

пароходы, наркотики, мафия, перст

в изумрудном кольце Иоанна,

пляжи, бары, бульвары -- ещё много мест,

где любили бы мы неустанно,

если б Глас не шептал непрестанно,

что нести мы должны нами избранный крест.

13. Андрей. Китай. Тинанг

Как наши деды писали -- "Когда запылает Аврора",

и на плечо твоё ляжет оранжевый блик,

выйду из рук твоих, как из святого притвора

снова в языческий послепасхальный семик.

Вдох -- и желанье проститься до вечера тихо и скоро.

Выдох -- "Ну, здравствуй!" О, как же любим этот лик.

Днём показалось -- что до безразличья привык.

Вечером хочется слов, интонаций без спора.

Утром опять красоты твоей сладок родник.

Я, как должник, помню каждый подаренный миг.

Пишем любовь нашу мы сразу на чистовик.

Чтобы совсем позабыть оба слова -- разлука и ссора,

я ухожу от неточной строки, от лукавого взора.

Скромен мой мир в твоей жизни. В Европе -- Андорра

большую площадь имеет. Не сварен наш стык.

Дышит пространство любви между нами, летает опора.

И хорошо, что читаются точки внутри разговора,

но не в конце. И что я к этой чаше приник.

14. Анна. Париж. Пуаси

Я оскорбилась письмом твоим. Это кокетство,

то, что в душе моей место своё принижаешь.

Этого ты не хотел, и, надеюсь, что соображаешь,

но выбираешь сейчас недостойное средство.

Ладно, скажу -- ты во мне занимаешь пространство

всё. А оно велико и (ура!) непустынно.

Если б ты смог написать моей сути картину,

то написал бы Любовь, Мастерство, хулиганство.

Есть там и нечто другое -- постель и короткие ночи,

тело твоё, без которого я иногда становлюсь сумасшедшей.

Близость тогда представляется мне безвозвратно прошедшей.

Как расставания делают жизнь и темней, и короче!

Хочешь, тебе изменю, а потом исступлённо покаюсь.

Буду тебя умолять о прощеньи, скажу -- "Это было

ошибкой",

вспомню Андорру в Европе и с хитрой улыбкой,

чтоб устоять ты не смог, я, как кошка, к тебе приласкаюсь.

Но, к сожалению, нет никого в этом мире, кто смог бы

занять,

кроме тебя, моё сердце и мне подарить благодать.

15, 16

. . . . . . . . . . . . . .

17. Авторский текст

Когда октябрь прохладными ветрами

осыплет золотые тополя

и, разродясь чудесными дарами,

до будущей весны уснут поля,

вода седых небес с печалью леса

сольются в мелком кружеве сетей,

у Солнца исчезают интересы

к Земле и меньше праздничных затей.

Ещё порой, как отголосок лета,

с неярким небом тёплый день мелькнёт.

Но в петербургских окнах меньше света,

и больше олова в отливе невских вод.

Постигнуть осень наспех невозможно.

Великое не терпит суеты.

И если жизнь порой казалась сложной,

так это всё от нашей простоты.

Мне в октябре воздушно и тревожно.

Я обретаю новые черты.

Пока Андрей и Анна в переписке,

из Петербурга еду я в Казань.

Потом до Красноярска путь неблизкий,

Москва, Саратов, Новгород, Рязань.

Так изменилось всё. Сейчас апартаменты

заметно чище, в ванной арматура

блестит. Проникла европейская культура

в наш быт. Но скифская натура

без изменения осталась. Отношенья

по-прежнему на уровне колен.

У нас товар всегда без перемен,

хотя кривая цен своё движенье

стремит наверх. И темп её хорош.

Цена растёт и дешевеет грош,

не дорожает вежливая честность

и мало стоит честная известность.

В казне российской прячется коварство --

чем больше денег, тем беднее государство.

Октябрь -- лучший месяц для поездок.

Ещё в крови играют витамины,

ещё усталость не согнула спины,

и ветер свеж, и дождь не очень резок.

И пальцы лёгкие в сетях аппликатуры,

как бабочки, порхают по ладам,

стихи плывут по прожитым годам,

пронизывая плоть родной культуры.

И лучшее, что я в себя вобрал

из книг, людей, Природы, веры в Бога,

я из души бессмертного чертога

переливаю в благодарный зал.

И в теплоте ответного потока

живу, как птица в выси голубой,

лечу над Миром, над самим собой

и забываю быт, приметы срока,

что мне отпущен в этой вышине

не по моей заслуге и вине.

Из переписки Анны и Андрея

я выбираю только несколько процентов --

суть смысловых и нравственных акцентов,

чтоб повесть мне закончить поскорее,

поскольку много милых пустячков

в их письмах, целиком их излагать

нет мне резона. Хочется понять

побольше о душе при минимуме слов.

Из писем Анны социальные мотивы

я выделил, как некий феномен,

печаль от происшедших перемен,

что делают Россию несчастливой.

Андрей, как правило, раздумчив и лиричен,

и больше погружён в искусства дивный мир,

хотя по-своему практичен, и трагичен,

и изощрён в словах, как ювелир.

Писать любимому -- обязанность святая.

Они и пишут, и по многу раз читают.

21. Анна. Париж. Пуаси

Я Питер вспоминаю каждый день.

На нём лежит Европы старой тень.

Прошли века жестокого ученья.

Невежество исчезло, как болезнь.

Европа всё разучивает песнь,

где вычеркнуто -- ложь, война, мученье.

Средневековье исподволь и грязно

в России возвратилось в города.

Бандиты, побирушки, наркота...

Убитые легко, однообразно

в своих подъездах -- доктора, профессора,

евреи, улетевшие на встречу

с тенями предков -- тягою из печи

взлетевших в небо, злая детвора,

что продаёт тела свои прохожим,

безграмотных писателей толпа,

вокруг Александрийского столпа

расположившая свои тома и рожи.

Идёт торговля ложью, телом, кровью.

Романтика, война, средневековье...

И только нежность и предчувствие исчезновенья

дают нам жизнь пройти с любовью и терпеньем.

. . . . . . . . . . . . .

23. Андрей. Китай. Пекин

Нет ценности выше, чем нежности стаж.

Хранить его нужно, как что?.. нет сравненья.

А жизнь без тебя, как фальшивое пенье,

как строфы без рифм, без природы пейзаж.

Так славно придумал Всевышний, балуя,

найдя очертание бёдер и губ...

Ты помнишь, как кровь от того поцелуя

казалась нам сладкой? Но был я не груб.

Я просто ещё не рассчитывал силу

объятий, и ласки мои были очень просты.

А ты в первый раз эту радость вкусила,

но быстро училась любви. И прости,

что я в вожделеньи от страсти и жажды

усилие ласки не мог осознать.

Поспешным, неловким я был не однажды.

И ты, как богиня, прощала опять.

Прости, что со временем стал я другой.

Коснись меня тёплой, надёжной рукой.

24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

33. Анна. Париж

Сегодня я Кьеркегора читала

на датском "Euten-ellen" -- "Или-или".

Подумала -- "О, как давно всё это было

написано". Потом, представь, мечтала.

Какими неизвестными словами

сегодняшние дни определит

далёкий разум и, качая головами,

осудит нас неведомый синклит..,

и как грехи и радости планеты

через века прочтёт археолoг,

как обозначит разума приметы

и как определит мой лёгкий слог..,

и будут ли метафоры понятны

живущим с нашей кровью существам,

параграфы законов адекватны

сегодняшним несбыточным правам --

так хочется узнать. Невероятно!

Хотя, по сути, безразлично нам.

Целую и люблю. Студентка Анна.

Пиши почаще, хоть о чём и постоянно.

35. Андрей. Санкт-Петербург

Я понял твой божественный секрет --

ты милосердна раз и навсегда.

Чтоб не обидеть, ты не скажешь -- нет,

но чтоб не сдаться, не добавишь -- да.

Из мира, что вокруг тебя витает,

ты понимаешь только светлые тона.

Дорога к людям у тебя всегда святая,

и не лежит на совести вина.

Не позволяешь при себе злословить,

хотя горазда на горячее словцо,

и часто посторонних суесловий

являешься старательным ловцом.

Твои глаза не пропускают жестов

неискренних, а уши -- оговорок.

Ты можешь быть Христовою невестой

и знатоком трущоб или задворок.

Тебе и Лувр уютен, и пригорок.

Тебя чертёнок вылепил из ангельского теста.

36. Анна. Париж

Ноябрь кончается. Сессия близко.

Ты куришь, мой милый. В Китае привык.

Я вижу на фото худущий твой лик.

При мне ты не сможешь курить -- это низко.

Любимый, ты дай непременно мне слово

забыть эти стружки в бумажной коре.

Беременна я. Прилечу в январе.

Я думаю, где-то шестого, седьмого.

Каникулы будут всего две недели.

Какая тоска -- без тебя белый свет!

Мне даже подруги мои надоели.

И это впервые за несколько лет.

Они деликатны, внимательны, тонки,

они взбаламутили весь факультет.

Готовят мне завтрак, приносят обед.

И парни со мною нежны, как девчонки.

Ну, в общем, живу, как владелица душ.

Мне это приятно, но нужен мне муж.

37. Андрей. Санкт-Петербург

Анюта! Сегодня я ночью не спал.

Боялся -- от счастья сойду я с ума.

Мамашка твоя прикатила сама,

устроила нам, как у Воланда, бал.

Добра и умна твоя мама, Анюта.

Какой же чудак деловой твой отец...

Он должен опять с ней пойти под венец.

Но, правда, не хочет она почему-то.

Пыталась меня научить па-де-катру.

Потом пили чай мы и ели пирог,

на "девочка-мальчик" играли мы в карты.

И были стихи -- Чичибабин и Блок.

Наташа внесла диссонанс и минор,

читая стихи этих славных поэтов.

Затем обсуждали мы сны и приметы

и был о тебе до утра разговор,

о том, кто в тебе появился, о нём.

Все трое тебя мы целуем и ждём.

38.

От автора. Счастье, Время и Кто-то

Как Счастье устроено странно...

Когда нас оно вспоминает,

то Время спешит постоянно.

Ах, как это редко бывает!

Свои и дела, и заботы

вдруг Кто-то для нас забывает.

И дарит нам Время тот Кто-то.

Ах, как это редко бывает!

Тот Кто-то грустит и смеётся,

про жизнь говорит, про погоду.

И за день нам с ним удаётся,

что раньше тянулось по году.

А Время несётся, несётся...

Умчится и Время и Кто-то,

кто дорог нам стал почему-то,

и новая будет забота --

считать и года, и минуты

тебе и Кому-то, Кому-то...

Там где-то, в дали беспредметной

и нам неизвестной, покуда

живёт никому не заметный

и пьёт из красивой посуды

за те времена, что когда-то

был с нами и весел, и грустен.

А нынче Судьба виновата --

никак его к нам не отпустит.

Но в памяти живы мгновенья,

что жизнь нам порой посылает.

Они не подвластны забвенью...

Ах, как это редко бывает!

И всё-таки Кто-то вернётся

к тому, кто грустит и вздыхает.

И Время другое начнётся...

Ах, как это редко бывает!

Так Счастье устроено странно --

в нём Время спешит постоянно.

40. Наши дни и Русское Слово

В эти дни, в эти серые годы

после рабства и мёртвых стихов

ничего нет прекрасней Природы

и простейших любовных грехов...

Нет надёжнее Русского Слова --

вдохновений моих праотцов.

Пусть веками искусства полова

забавляет элиту глупцов.

Богатей разорится и рухнет,

но нигде он не купит билет,

чтоб зайти в тесноту старой кухни

и услышать изящный сонет,

чтоб увидеть, как в бедной одежде

гениальные люди сидят,

в размышленьях о слове, как прежде,

с полуслога поняв полувзгляд,

принимая, закрыв свои вежды,

друг от друга рифмованный клад.

Мой народ, ослеплённый убранством,

макияжем певцов и певиц

и фальшивым культурным пространством,

не читавший заветных страниц,

наделённый и зреньем, и слухом --

помолись за Словесность Руси,

за хранителей Слова и Духа,

и пожить их подольше проси.

Какая истина в очах,

когда бессонными ночами

светится книга, как очаг,

святыми вечными лучами!

Смотри, как слово у поэта

размещено, обрамлено...

И возле сердца так согрето,

что жжёт до слёз глаза оно.

Открой хранилище судеб,

где текст по запаху и вкусу,

как древневыпеченный хлеб,

раздаренный народу Иисусом.

42. Жизнь, как Благая Весть

Скуден вечный рацион -- хлеб, вода и сыр,

лай собак со всех сторон и вороний пир.

Музыкант, играй, играй. Отлетев от рук,

в недоступный боли край переносит звук.

Не жалей, поэт, времён, улетевших прочь,

если ты обременён словом в эту ночь.

Нет богатств дороже тех, что в твоих стихах,

если слиты Свет и Грех в строфах, как в годах.

Живописец, не спеши продавать свой труд.

Это часть твоей души, Вечности этюд.

Полюби убогий быт и на Небесах

будешь тихим светом сыт, пульсом на басах.

Береги свою пыльцу у тончайших крыл.

Мир узнает по лицу, кто полёт открыл.

Помнишь лета синий дым?.. И в тени берёз

светлым голосом своим Ангел произнёс

"Время несёт жизнь, словно Весть.

Это и всё, что есть".

Глава VIII

Пришла зима. Покровом ослепляя,

лежат роскошные бескрайние поля.

Под нежным покрывалом, раны исцеляя,

уснула до весны безгрешная земля.

Ещё не скоро будет таять наст на крышах...

И ночью выйдя на мороз,

глотая воздух, словно водку, еле дышишь,

рукою прикрывая красный нос.

А звёзды в бесконечном аспидном зените

роняют мудрый равнодушный свет.

Как будто говорят -- "Любуйтесь и не спите.

Мы светим каждому не так уж много лет".

В такую пору колесить вне дома,

в делах, в дороге, шастать по гостям

весьма противно, но давно знакомо.

Мне по судьбе и по охоте вам.

Но нынче мне милее тёплая подушка,

ночник, чаёк и добрый старый Пушкин.

Когда явился ты на свет, манера Солнца в обращенье

с планетами и тьма примет в различных фазах при вращеньи

в те несколько твоих минут, когда вздохнул и запищал ты,

определили твой маршрут, набили мир людьми, вещами,

которые пройдут тебя, кто изменяясь, кто коснувшись,

кто ненавидя, кто любя, кто умирая, кто ко сну тщась.

Всё связано, и жизни лик определён набором млечным,

и выбор у судьбы велик и ограничен бесконечным.

И притяжения комет, Луна -- в приливах и отливах --

тобой играют много лет настойчиво, неторопливо,

чем и твой враг не обделён... Он твоя тень, ты в строку

лыко.

Он завистью порабощён, а ты сомнением великим.

России выпал этот знак -- быть тенью правды и свободы.

Её духовная казна закопана в тиши природы,

и Бог её в десятках стран живёт, в своей стране гонимый.

И Космос принял океан российской совести ранимой.

Но белым станет чернота, и наш чертог преобразится,

и перельётся высота в покуда низменные лица.

С душой, истекающей светом, в обузе неловких телес --

как быть в этом мире Поэтом во вздохе одном от Небес?

Ни тонких узоров словесных, ни философических грёз,

ни новых гармоний небесных нам прожитый век не принёс.

Разрушилась мрачная крепость, открылся безмерный простор...

Но Совесть в России -- укор, Свобода -- болезнь и

нелепость.

И только впитавший Века, познавший терпенье и муки,

умеет листать облака и греть в них холодные руки.

И что бы ни взял он в персты -- стило ли, соху или скрипку,

движенья легки и просты, секреты доступны и зыбки.

Он может не знать имена авгуров, что временно в силе.

Ему неизвестна война, подспудно идущая в иле.

Вдыхает он воздух иной, летящий как сон над планетой,

раскроенный тишиной, прошитый алмазной кометой.

Не нужен он глупой толпе, в словах он высок, неудобен.

Идущий по узкой тропе, он древнему скальду подобен.

Года, как святая вода, стекают со смертного тела.

Пришёл он как вестник сюда для Слова, что суть его дело.

Не покажутся ли странными некоторым, имеющим

в арсенале нравственности особые доводы, приобретённые

путём кропотливого, филигранного изучения истории --

главные особенности нашей общественной жизни,

которые заключаются в пренебрежительном

отношении не только к физическому и духовному

состоянию своих, объявленных свободными, сограждан,

но и к своему собственному Я и ко всему,

что окружает нашу тленную оболочку

и наше нервное, глубоко уязвимое сердце,

в неуважении не только к таким несущественным

и эфемерным, по нашим меркам, понятиям, как Честь

и Благородство, но и к самому Великому Дару,

ниспосланному нам свыше -- к жизни человеческой.

И некоторые, очень немногие могут подумать

"Так, мол, жили некогда и в других просторах

и временах, но сегодня там жизнь переменилась,

и у нас случится такое через время". Ан нет.

Случилась комиссия в духе придворной тусовки.

Фонду Шубейкина в Питере снова нужны были деньги.

Великий художник в кирзе, в кепаре и в спецовке

со свитой вошёл в "Англетер", где в фойе пианист тихо

тенькал.

Гений линкором проплыл в ресторацию, где за столами

пили "Петровскую" и поглощали французские блюда

триста банкиров, чиновников, юных путан, вратарей со

стволами.

Девы бедрастые что-то носили, и тихо звенела посуда.

Люди ещё не успели напиться. Хотя справедливости ради

нужно признать, что когда губернаторской дланью

всё освящается -- пьянки, премьеры, награды --

редко весьма и весьма можно встретиться с рванью и пьянью.

Аукцион репродукций из серии "Русских... чего-то...",

я уж не помню чего, но портреты с большими носами.

Просто с гигантскими. Стоила каждая эта работа

долларов триста. Никто не купил. Все жевали, глотали,

сосали.

Дамы в трусах, но без лифчиков, эти бумаги носили по залу.

Как вспоминается -- в общем неплохо себя показали.

Пиры эксплуататоров -- бездарная работа.

Конгломерат бриллиантов, боссов, шлюх,

приборов, кресел, платьев позолота,

наполненный тщеславьем винный дух.

И все друг друга знают. Или лично,

или по слугам, или по деньгам.

Их судьбы все похожи прозаично,

скучны -- не пожелаешь и врагам.

Сопливое, безрадостное детство,

простая усечённая семья,

жестокие замашки с малолетства,

нагретая судильная скамья,

святой процесс армейский унижений,

год торжества над душами салаг,

смерть помыслов, святынь и уважений,

чужой трёхцветный одинокий флаг,

что осеняет территорию, где честь --

пустая, фантастическая весть.

Как вариант -- чиновные папаши,

корыстный комсомольский огонёк.

Такой фундамент для элиты нашей

не одному, я думаю, помог.

И есть, конечно, самое простое,

о чём стара, как мир, людская повесть --

пространство для Души -- увы, пустое,

что значит -- не наличествует Совесть.

Распространённая ошибка гуманистов --

всех наделять душой и состраданьем.

Нет, посвятите лучшие старанья

на изученье помыслов нечистых!

И юридические, правящие дамы

не создают для исключения пример.

Крикливы, некрасивы и упрямы,

все родом из Горгон или гетер.

На каждой прошлогодний дорогой наряд.

Все пьют, едят и громко говорят.

Среди избалованных властью и златом,

среди куртизанок, наложниц, убийц,

всегда можно встретить весьма небогатых,

достойных и скромных влиятельных лиц.

Известный актёр с молодою женой

пришёл, чтобы выпить, поесть и уйти.

И с ним композитор, любимый страной,

художник с бутылкой "Бонжан О'Фетти".

Они говорят об искусстве. О, Боже --

как это красиво, негромко, отрадно.

Они эту публику чувствуют кожей.

Да, их иногда приглашают. Ну, ладно.

Не станешь же с властью всерьёз воевать...

Но тут объявили Венявского пьесу,

и вышел скрипач молодой и известный.

Волшебные звуки он стал издавать.

А публика ест и гогочет, и пьёт.

И музыка бьётся, как рыба об лёд.

Сегодня искусство сместило свой спектр,

и примитивизм воцарился всеместно.

Тащилово сосок -- весь песенный сектор,

бандитская феня -- в "Шансоне" известном.

А переплетенье гугнилок фанерных

с министрами, с думой, с кремлём и с сенатом --

всех неприкасаемых крепким канатом

стянуло для всеодуряющей скверны.

Народу понятно, что хлеб отнимают,

и зрелищем скудным заполнен эфир.

Пространство культуры -- исчезнувший мир.

Искусство убили -- Россия немая.

Московская мода -- крутые певцы --

вся грудь в орденах и нечистые руки,

поют свои песенки на воляпюке

солидные дяди -- деды и отцы.

Народ это любит. Но, правда, не весь.

Надежда, я думаю, прячется здесь.

Сергей, как один из соспонсоров данного чуда,

убил на жратву двести тысяч цветных президентов.

Поэтому тихо сидел, не кричал свою цену покуда.

Вообще не хотел покупать этих дико носатых клиентов.

И было не скучно. Ему позвонила его дорогая Анюта.

Андрей поглощал "субтималью в мантилье" с фазаном,

пил сок сагарино. Шла сорок вторая минута

с момента, когда им места за столом указали.

Конечно, легко осуждать человека за то, что он кушает

громко.

Попробуйте сами не есть, как Андрюша, сто тридцать часов.

Сегодня закончил он срочно "Гран Жатт" и "Идущих по

кромке"

Сёра и Годфредиса -- несовместимых по принципу двух

полюсов.

Но заработал прилично. Заказчик -- сэр Хэмфри Тобагэн

в толстых футлярах полотна сырые увёз в Ливерпуль.

И из шагреневой кожи чехол золотистый на руль

он подарил, на прощанье сказав -- "Покупайте

фольксваген".

Андрей в мастерской был шесть суток и восемь часов.

Он, как Левша, там устроил спираль, даже сбило засов.

Он наглотался лягушек, жюльенов и устриц носатых,

мощных редлобстеров, синей капусты женевской,

тостов из чёрной икры и китов полосатых.

И запивал всё простой газированной невской.

И через семьдесят восемь минут отодвинул прибор он.

Медленно, но несомненно к нему возвращалось сознанье.

Мимо него проплывало раздетое кем-то созданье

и проносило рисунок -- клювастый до ужаса ворон.

Он моментально признал гениальную руку маэстро.

Тут же услышал он голос противный, прокаркавший "Триста!"

Сразу ответил -- "Четыреста!" Крик до того был неистов,

что пригвоздил Михаила Шубейкина к месту.

Тот собирался уйти, матерясь от бессилья и злости.

Час пролетел, и никто не промолвил ни цифры.

Все только пили и жрали, как мёртвые злые Коифры.

"Тоже мне, думал Шубейкин, блин, интеллигентные гости!"

Деньги нужны были детям бездомным Парижа и Ниццы

на башмачки, одеяльца, тетрадки, конфеты и пиццы.

Тут же послышался крик безнадёжный "Пятьсот девяносто!"

И депутатка из Думы вдруг взвизгнула -- "Тысяча двести!"

Все заорали вокруг, и ведущему было не просто

"Семь девятьсот!" уловить, не упасть и остаться на месте.

Дальше пошло, как по маслу. Дошло до пяти миллионов.

Все репродукции были распроданы в Питере. Это культура!

Перед Андреем предстала вся в шрамах маэстро натура --

кепка, штаны, сапоги и спецовка без одеколонов.

Рост небольшой, но хороший. Глазниц за очками не видно.

Рот произнёс -- "Я должник Ваш и жду Вас в Версале.

Если бы слово "четыреста" вовремя Вы не сказали,

было бы всем в Петербурге, в России и в мире обидно. И

стыдно".

Острый рентгеновский глаз препарировал тело Андрея,

взрезал мозги и по сердцу царапнул не больно.

"Вижу, коллега, талантливы Вы. Приезжайте скорее.

А в остальном -- отдыхайте. Расслабиться. Вольно!"

Сильной шершавой рукой попрощался, сказав "До созвона",

быстро ушёл, не оставив ни адреса, ни телефона.

Все понимали -- маэстро известен. И где-то в Тобаго,

у туарегов, у наркобаронов в Колумбии, даже в "Крестах"

знают его, как творца, дуэлянта, что в антипартийной отваге

с соцреализмом сражался в далёких парижских местах.

Значит найти его будет нетрудно. Достаточно в авиакассе

громко кассиру сказать -- "До Шубейкина в оба конца".

И знаменит стал Андрей в петербургской тусовочной массе,

и заказали портреты ему сто четыре лица.

Следует знать, что три года назад выходила ужасная книжка

из живописных портретов политиков и власть имущих особ.

Семь выдающихся личностей он написал за бесплатно,

парнишка.

С ручек их был оскорблён и унижен словами, но искренне, в

лоб.

Правда, заказчики новые были по табели рангов пониже.

Но наш художник в предчувствие денежек радостно руки потёр.

И устыдился себя. А звёзда его славы всходила в Париже,

и полетел он туда. Непрактичен он был, не хитёр.

Анна звонит -- "Ну не надо. Получишь один головняк".

Он не поверил, поскольку в предощущении славы оглох и

обмяк.

На Елисейских полях он зашёл в ресторан и спросил о

маэстро.

Девушка в возрасте вазы фракийской сказала ему -- "Тобри

тень".

И указала свободное у туалета хорошее место,

и принесла ему богч, "Столишнa" и пилмэн.

Он дня четыре ходил по Монмартру, Бюси, и мосту Александра,

даже зашёл в кабаре, где Дега рисовал танцовщиц.

Русского гения в славном Париже не знали. Не та пропаганда.

Много рекламы, девиц разнополых, ненужных вещиц.

Так возвратился, не соло хлебавши. Кто звёзды не имут,

слишком о том не жалеют, поскольку здесь нету потерь.

"И слава Богу, подумал он. В Питере лучше общественный

климат.

Стану писать сто четыре лица в интерьере теперь".

Всех обзвонил. От Фемиды семнадцать сбежали в Грейт Британ,

семеро были уволены, сорок попали под суд,

двадцать четыре в тойётах, ландкрузерах и мерседесах --

убиты,

пятеро в кардиоцентрах своей операции ждут.

Все, кто остались в живых, -- семь артистов, четыре врача

"О, извините, -- сказали, -- мы сунулись к Вам сгоряча".

Я опустил, что в первый день в Париже наш Андрей

к своей любимой поспешил в квартал Латинский.

Жена была изумлена. Они разделись поскорей...

Кровать скрипела, и на кухне со стола упала миска.

Он так изголодался по её малиновым устам,

по нежной шее, по плечам... Ну ладно, ладно --

по всем её частям, по всем её местам.

Ему, как беспризорнику, с ней было мармеладно.

И он крутил её, как рябчика гурман,

вокруг оси, вкушая понемножку

от всей её красы, от всех небесных манн,

целуя руки, грудь, плечо, глаза и ножку.

Она, как кукла, подчинялась и легко

меняла позу, наслаждаясь его жаждой.

Он был вокруг и в ней был глубоко,

на коже шёлковой и в её клетке каждой.

Их было двое в ней -- полётов их пилот

и их стараний, ласк и наслаждений плод.

Для большинства достойных женщин на Земле

часы подобные -- всегда воспоминанье.

Потом всё рушится, и тщетные старанья

не могут возвратить гармонию семье.

У Анны нa сердце, как Божеская милость,

лежал покой. Она предвосхищала

все радости и чёрных дней начала.

И потому, как ласточка, резвилась

в безумной высоте своих страстей,

пьянея от того, что сходит муж с ума,

попав в полон её невидимых сетей,

и уж потом она добычей наслаждается сама.

Так много было новых игр, прикосновений,

что в позе Клеопатры закричала вдруг она.

Какой-то новый нерв, какая-то струна

вдруг зазвучала в ней. О, Купидон -- ты гений!

Так вот куда ты целишь, хулиган...

Не в сердце ищешь ты любовных ран.

Вот это был удар, вот это был улёт!

Она кричала высоко, трагично, словно чайка,

сама себя не слыша, только замечая,

как в нежной плоти тонкая струна поёт.

И если раньше длились умопомраченья

от нескольких секунд до полминуты,

то в этот раз наркоз любовной смуты

унёс в безвестность чисел времени значенье.

Андрей прикрыл ей рот. О, тщетная цензура!

Вибрировала в Анне сущность женской плоти.

Я представляю Афродиту в этой ноте

на ложе с Марсом -- миг зачатия Амура.

Тогда два негодяя -- Аполлон с Гермесом

Гефесту заказали хитрые захваты,

чтоб доказать -- жена в измене виновата,

установили на постель и любовались с интересом,

когда любовников прижало в страстный миг слиянья,

и весь Олимп глазел на них, не осудив сего деянья.

Тогда похохотали славно Аполлон с Гермесом.

Муж Афродиты, раб Зевесовый титан Гефест

был огорчён, махнул рукой и под землёй исчез,

ковать перyны Зевсу, к ремеслу имея интересы.

Зевс пожурил Гермеса с Аполлоном.

Любвеобилие Богов изменой не считалось.

Да и за подлость от отца не очень им досталось.

Он только беспокоился за внука в нежном лоне.

Но Афродиту напугало это приключенье

и униженье -- обнаженную, раскинутые ноги,

на ней Арес беспомощный -- увидели все Боги.

Хоть муж её Гефест и не придал сему особого значенья.

Ни мужу, ни отцу Богиня не промолвила -- "Прости".

Последствия испуга были неизбежны.

У ней родился мальчик умненький и нежный,

но после четырёх он перестал расти.

За это мстит он всем. И добрым редко он бывает.

И стрелы его часто невиновных убивают.

Достигла Анна чувственности Афродиты.

И магия её в гармонии с Андреем

любовные бои кончала дорогим трофеем --

они молчали, радостным трудом убиты.

И воскресали медленно для новых ласк и умираний.

И эта ночь была весьма безумна и полна

движений, звуков, поцелуев. За волной волна

к утру снижала высоту и частоту стараний.

И в девять поутру, когда пора вставать,

она смогла лишь приподнять прекрасную головку.

Андрей похрапывал, раскинувшись неловко.

Ещё одна попытка. Села. Снова рухнула в кровать.

Сорбонна прожила весь этот день без Анны.

Лишь к вечеру они смогли поднять свои тела,

позавтракать. И жизнь опять в дурмане потекла,

в любовных циклах изнуряющих, непостоянных.

И лишь на следующее утро разбудил их голод волчий.

И пили кофе, и жевали что-то долго, молча.

"Откуда силы у тебя, Андрюшенька?" "С небес".

"Ты похудел. Работаешь?" "Заказы, слава Богу".

"А что за чемодан? Ко мне легка дорога".

"Представь себе -- забыл. Мой интеллект исчез,

когда я твой порог позавчера переступил.

Там кое-что". "Но что же? Покажи".

"Ты ясновидящая, ты мне и скажи".

"Нет, не могу. Сейчас не хватит сил".

"Ты помнишь в августе салон?" "Да, помню, милый".

"Тебя приехал я поздравить". "С чем? Ах, поняла!"

"Ты примеряла кое-что". "Что, шуба из шиншиллы?!

Но это страшно дорого!" "Ну, здесь мои дела".

"А это та ли самая? Ты не ошибся ли размером?"

"Я меточку оставил на подкладке".

"Та самая! Мне посчастливилось со щедрым кавалером.

Но ты же разорился!" "Для тебя любые жертвы сладки".

Благословенно всё, чем жертвуют любимые для нас.

Воздастся им за каждый наш счастливый час.

О, жизнь моя, как ты мгновенна, и как горчит твоё вино!

Так будь же всё благословенно, что было в суете дано.

Благословляю каждый злак, и сон, и раннюю дорогу,

благословляю боль и мрак за то, что научили Богу,

и строки плотные страниц, где спрятана премудрость рода,

добро и зло -- модель частиц в полях анода и катода,

и воспеваю каждый день, что прожит искренне и скромно,

и труд, и царственную лень, и стол -- и постный и

скоромный.

Благословляю всё и всех, в ком или в чём природа пела,

и стих и первородный грех, что воплощают дух и тело.

Прощаю, плачу и молюсь, пою, как сыч, и плачу снова,

что богоизбранная Русь венец примерила терновый.

Благословляю каждый дом, что мне давал приют и пищу

и осенял меня крестом, преображая дух мой нищий,

и женщин тёплые поля голубоватого свеченья,

что дарит Космос и Земля для облегчения мученья,

и зелень влажную лугов, и лес от ноября простылый.

Благодарю моих врагов за то, что понял и простил их.

. . . . . . . . . . . .

Из тёплой Франции в декабрь влажный, снежный

к промозглым улицам и к невским сквознякам,

к неповторимым линиям домов по многим берегам

вернулся наш герой расслабленный и нежный.

Он ощущал теперь особенно свою тоску,

когда с ним не было его духовной половины.

Они создали Мир -- Свой Собственный, единый,

что редко удаётся человеку на его веку.

Он становился без неё задумчивым и странным,

молчал, смотрел бессмысленно по сторонам,

был невнимательным, в речах весьма туманным.

Короче говоря, не нравился он нам.

И лишь работа возвращала всё, чем он владел вначале.

Он жил в других мирах и забывал печали.

Но кончились заказы. А свои картины он писать не мог.

Артисты все познали этот тягостный урок.

Свободный человек рискует каждое мгновенье.

Дай, Бог, ему удачи и терпенья.

Но был высок он в помыслах и Небу угодил,

расписывая Храм предвестника Спасенья.

Да и в других церквах он проявил старанье и уменье.

И на высокое искусство тратил много сил.

Ему вменённый мощный звёздный сдвиг

был благосклонен к его яростным трудам.

Конечно, здесь не обошлось без нам известных дам,

и Алексей Петрович неожиданно возник.

Напомню -- Алексей, учёный-физик и капиталист,

Сергея друг и неудавшийся жених для Анны.

С Марией он общался, хоть не постоянно,

но был готов помочь и от корысти чист.

Он от неё узнал о трудностях Андрея

и приобрёл три полотна интимных и святых.

Я попытаюсь описать их. Нет, скорее

поток чудесных сил, что ощутил я в них.

25. Полотно первое. Мадонна и Время

С глазами цвета кофе, что варят турки на базаре,

и с кожей, не подобной ни чему, как не похожи Море

или Небо -- на что-либо, но часто в разговоре

унижены сравненьем с глазом (и к безмерной таре

их относят тоже часто), с руками, как две птицы,

что медленно танцуют на тонком и песчаном берегу,

стояла женщина и вглядывалась в лица

идущих торопливо, жующих и живущих на бегу.

Её лицо, отмеченное красотою утончённой,

которая, так странно, самому убогому была видна,

хотя таланту и гармонии объявлена война

по всей земле, светилось дымкой голубой и золочёной.

За Временем следила эта женщина. И Время это знало.

И с ней Оно играло и двигалось назад, вперёд и вбок,

и вверх. И только вниз Ему пространства было мало.

Земля в себя не пропускала, укорачивая срок.

Струилось, мимо глаз её темневших пролетая.

За Временем следящая, стояла, не меняясь, молодая...

26. Полотно второе. Мадонна, Пространство и младенец

Следящая за Временем однажды обнаружила Пространство,

когда внутри себя она увидела пока ещё не зрячие зрачки.

Оно сушилось на ветрах Земли, меняющей убранство,

и наизнанку вывернуты были его швы, его карманы и значки.

Оно переливалось из абсциссы в ординату.

Потом по Времени струилось, завораживая радужной змеёй,

и обвивало чресла Женщины легко, любовно, виновато,

и проникало в Донну Чудную, сидящую за ужином с семьей.

Следящее за Женщиной Пространство подарило ей младенца.

От запаха его она пьянела и лишалась и вниманья, и ума.

Просушенное ветрами Прозренье обратилось в полотенце.

Следящая за Маленьким Ребёнком, вытиралась им сама.

Живущий, как под Небом, под кормящей Грудью

не чувствовал Пространства, да и Времени пока не замечал.

Не знал, что на Земле живут пророки, прокураторы и судьи,

зачем Он появился, кем Он послан, как Начало из начал.

И Время улетело, и Пространство уступило Ему место.

И вкладывала в рот Ему сосок Небесная Невеста.

27. Полотно третье. Спаситель и люди

Следящий за душами

Временем пренебрегает.

Он видит, как соки телесные

правят житьём и умом.

Ни платье, ни хитрость

не прячут от взора Его. И нагая

любая нечистая сущность ясна Ему.

В нём же самом

великие мысли и страсти.

Но ярче всего -- состраданье

к имеющим много коварных,

лукавых и жадных богов.

Он словом сбивает гранит

слепоты со стараньем,

как скульптор, что рубит

зубилом шедевр для веков.

Работа весьма тяжела.

Его сердце на грани, на кромке.

Но Он продолжает, Следящий за душами,

зная -- Следящий за Ним

ему не простит отступленья.

И голосом сильным и ломким

твердит, что любой, кто уверует, --

Вечно Следящим храним.

Не может покинуть людей Он,

хотя прогоняют Его, распинают.

Но Он возвращается к мукам своим

и заблудшие Души пасёт.

Твердит о Любви, Благородстве и Чести.

Немногие речи Его понимают,

но верит Он сам, как дитя может верить,

что многих и многих спасёт.

И больше других презирая людей,

как гордыни их главный свидетель,

Он всё же единственный верный

и искренний их благодетель.

И пригласил Андрея в свою тайную контору

наш меценат. И через камеры следящие и через пять ворот

привёз его на свой космический завод.

Все интерьеры показал. Готовил к разговору.

И начал так -- "У нас безумные задачи

и в смысле трудности, и в смысле интереса.

Порой мы сутками работаем. Процесс. Нельзя иначе.

Здесь славные условия для стресса.

Ты видишь -- стены все белы, чисты, пустынны.

Вот я и думаю -- сюжет или пейзаж --

могли бы нас лечить прекрасные картины.

Неважно -- масло, тeмпера, пастель, гуашь.

Когда ты согласишься, мы обсудим всё конкретно.

Ну, не буквально всё от матерьяла до сюжета,

а скажем так, тональность, предпочтенье цвета,

чтоб привлекало, завораживало, было всем заметно.

Ты понял?" -- "Да, конечно. Это для меня удача.

Попробую Вам облегчить безумные задачи."

29, 30, 31

. . . . . . . . . .

Глава IX

Дни покатились, как на санках пацаны.

Декабрь двигался к исходу года.

Стояла идеальная погода --

семь-десять градусов в присутствии Луны.

И вот однажды в темноте вечерней

Судьба на Колокольной в двери позвонила,

и появилось Солнце в шубе из шиншиллы

своим прямым для всех предназначеньем --

всех согревать, любить и понимать --

похорошевшая в предощущенье встречи Анна.

Андрей от счастья онемел. -- "Так странно,

без телеграммы", -- засмеялась мать.

Все кинулись её тотчас же обнимать

и целовать во все доступные места.

"Подруга, ты не очень-то проста.

Я научусь тебя когда-то понимать?"

"Живём однажды. Это нужно делать без помарок.

Так, чтобы каждый день был как подарок.

Вы переехали сюда, моя родная Марисанна?"

"Тебе какое дело? Здесь живёт моя семья.

А иногда присутствую и я.

Ведь я же видела, как ты летишь по небу, Анна".

"Я тоже видела, что ты уже на Колокольной".

"Ну вот, нам друг от друга ничего не скрыть".

"И хорошо, мамуля, так нам легче жить".

"И дисциплина. Невозможен грех, не будет больно".

Нет ничего прекрасней обывательского быта,

когда с любовью верной жизнь сопряжена,

и эгоизм, и лживая свобода позабыты.

Уверенность, покой и простота

царят в семье. И это выше счастья

свободных связей и активного участья

в тусовках, где враньё, торги и пустота,

где половыми достиженьями гордится элитa,

по сути лишь к распаду душ своих причастна.

И подкатил к сердцам бесшумно Новый Год.

Все собрались на ранчо у Сергея.

И я был приглашён. О чем, не сожалея,

я вспоминаю. Был большой приход.

Приехали какие-то крутые неизвестные артисты,

не знаю уж -- за деньги или просто так.

Лощёные всех возрастов с нимфетками капиталисты.

И даже был министр с женой -- совсем дурак.

Был общий стол огромный, хорошо -- без стульев.

Семнадцать залов -- есть, где посидеть и полежать.

Поддавшие разбились все по социальным ульям,

но утром каждый лёг в роскошную кровать.

Но прежде все под бой курантов вышли в сад

к живой украшенной и сказочно красивой ёлке.

Так энергично чокались, что пару раз осколки

летели в снег. И до сих пор, наверно, там лежат.

Потом водили вокруг ёлки шумный хоровод,

и вспомнил я с английского свой вольный перевод.

. . . . . . . . . . . . . . .

Мы взяли чайник, фрукты и сепаративно

встречали Новый Год в одном из дальних залов.

Людмила -- Анны мачеха к нам часто забегала

и приносила блюда разные, и говорила "Дивно, дивно!"

Все уговаривали -- "Оставайтесь с нами, Люда".

Она лишь мило улыбалась нам в ответ

и говорила -- "Ах, простите, очень жаль, но нет.

Должна к Серёже я бежать. Там люди, люди, люди..."

Зашёл Сергей и просидел он с нами целый час,

поскольку бросил пить и стал спортсменом.

Его устраивало, что никто не пил из нас.

Мы рады были, что готов он к переменам.

И Алексей пришёл с подругой. И остался до утра.

Его, конечно, задержали разговоры --

Бог, Вера, музыка, поэзия и горы,

любовь и возраст, и раскаянья пора.

Я обезличил содержательные части диалога,

всё лишнее убрав, достиг довольно пёстрого итога.

Как опыт нас влечёт, что стоит знать

практически для обустройства быта,

чем наша жизнь обычная забита,

что позабыть успела наша знать --

всё было полем наших обсуждений --

и зависть, и заоблачная высь,

и неосуществлённый русский гений,

и Бог, как преджелание, предчувствие и мысль,

ответы на вопросы -- кто я? для чего я? где я?,

и сожаленье -- для надежд душа пуста,

и формула Российской Государственной Идеи --

несоблюденье Десяти Вестей Христа.

И мы сходились все, что стала вдруг понятна

та ненависть в семнадцатом году,

которую вожди легко, неаккуратно

макнули в кровь на общую беду.

Бесчестье власти нынче порождает страх

и ностальгию по Отцу в бесшумных сапогах.

7. Из диалога о достоинстве

Бывает, что и углублённые в себя, и знающие

цену своим тонким ощущеньям, и высоко

поставившие драгоценные чувства, внушённые

другими людьми и явлениями -- природы,

музыки, живописи, а для некоторых

и гармонией точных и естественных наук,

помогающих постичь основы миротворения

и особенности собственной тактильности и эмоций, --

порою нарушают постигнутые ими законы

и приводят себя в унизительное состояние

необходимости оправдываться лукаво, вполруки

или даже вовсе солгать или предать себя.

Это естественно для человеческой природы,

за исключением особо одарённых натур,

понимающих свою жизнь вне зависимости

от общественной иерархии и объёма собственности.

Чаще всего это израненные ветераны,

но в особенности вольные талантливые поэты.

8. Из диалога о широте взглядов

Стремись в заоблачные выси... Спеши, дорога коротка,

и ты пришёл не на века -- на миг расцвета чувств и мысли.

И всё, что было до тебя, прими, как милостыню нищий,

раздай ту радость, что отыщешь, печали пряча и копя.

Поставь себе любой предел, перешагни его... и снова,

и пусть в сердцах осядет слово, которое сказать посмел.

Не позволяй лениться телу, уму не дoлжно отдыхать.

И праздность вязкая опять вернёт к начальному пределу.

Вгрызайся в мелочи и сны, ищи частиц элементарных

в природе, в измах элитарных, чтоб стали гении ясны.

Не уворуй чужих ключей, но постучись в любые двери

предощущение проверить, что корень истины -- ничей.

Найдя в скелете мирозданья, который сам построил ты,

ячейки чёрной пустоты, -- разрушь его до основанья.

Как муравей, начни опять искать конструкции единой.

Не утешайся половиной, где можно целое объять.

Будь у наитий в кабале, но поверяй их ритмом чисел.

Стремись в заоблачные выси, но стой при этом на земле.

9, 10

. . . . . . . . . . . . . . . .

11. Nota bene

Прости, читатель. Может показаться -- усложнил

я разговоры умных и достойных эрудитов.

Отчасти так. Но сколько позабытых,

не сказанных, не видевших чернил

глубоких и изящных мыслей и открытий

погибло во всемирной немоте!

А словеса, что нам навязаны, -- не те.

Сто слов всю жизнь полощем мы в корыте

рта, пытаясь мысли тощие облечь

в хламиды надоевших изречений.

Случайному читателю мучений

доставит много эта зарифмованная речь.

Но таковы мои друзья. Владеют русской речью,

и мысли их светлы и глубоки.

И я придирчив к гладкости строки,

и правлю стиль, но смыслу не перечу.

Не правда, что погибла русская словесность.

Изысканный и ясный слог всегда несёт известность.

12, 13

. . . . . . . . . . .

14. О бесконечности непознанного

Ищите ветра в поле, закатов поутру,

и облегченья в боли, и трезвость на пиру,

ищите в оправданьях след будущей вины,

в приметах и гаданьях науку старины,

в садах Семирамиды ловите снегиря,

забудьте все обиды в начале января,

ищите в лицах старых прозренья тишину,

и в маленькой гитаре огромную страну,

и в перелёте птичьем оседлость и покой,

и в правилах приличий жестокости людской,

ищите в исключеньях законов высший знак,

ищите в заточеньях искателей, бродяг,

и звуки клавесина, и ферзевый гамбит

ищите в светло-синем, где красное горит,

ищите в плоти плотной начало всех искусств

и пробуйте полотна на запах и на вкус,

внимайте, если дети трубят в листок травы,

ищите всё на свете, что не теряли вы.

15. Мысли о новом времени

Какой кромешною дорогой мы шли из абсолютной лжи

к Свободе горькой и убогой и к Правде, купленной за жизнь!

Я пью Свободу, словно водку, дурею, плачу, матерюсь...

С ноги не сбитую колодку тащу по кочкам через Русь.

И в страхе вижу, как Свобода печёт из хлеба русских нив

чудовищ нового народа, сны разума заполонив.

И снова смуты перманентны, и власть ворует, пьёт и врёт...

И снова мы интеллигентны, и не за нас опять народ.

Мудрим и маемся от дури... Полубезумен разговор.

И вновь со дна житейской бури всплывает самый мелкий сор.

И нет признания таланту, и забавляет хамов хам,

и невозможно музыканту придумать Музыку к Стихам.

Живём темно и осторожно. Гигантской стала наша клеть.

И прокормиться невозможно, и разоришься -- умереть.

О чем поют и по-каковски? Пол не понять по голосам.

И только горестный Чайковский возносит душу к небесам.

И снова право глупой силы маячит где-то невдали.

И только женщины красивы, и только дети -- соль земли.

16. Nota bene

Ещё хотелось бы вмешаться в рассужденья

и социальные убрать приоритеты.

Хотя друзья мои все сыты и одеты,

но слишком далеки от буржуазных убеждений.

Всегда претило им высокомерие ничтожеств,

Клондайк устроивших в дремучести правленья,

в искусства массовый приход убожеств,

для тигра колыбель, сплетённую из множеств

решений высшего злоумышленья.

И потому, хотя друзья мои стояли на земле,

их мысли низменных предметов не касались

почти. Всё материальное кончается в золе.

В воображении, на крыльях, на метле --

люблю к полёту сладкое причастье,

я помню в детстве лес, стрекоз и мух гуденье,

я помню в преступленьях неучастье,

я помню женский лик, я помню чудное мгновенье.

17. О низложение чести

Если хотите определить какого-либо человека, как существо

низкое и подлое, или желаете объяснить обществу,

что на этом человеке следует поставить некий знак,

объясняющий невозможность сотрудничества

и даже, может быть, унизительность близости к нему

в чисто пространственном, геометрическом смысле,

определите сначала, есть ли на этом джентльмене

хотя бы одно чистое место, не запятнанное

какими-либо другими подобными знаками.

Эта мысль имеет довольно существенное значение,

поскольку явному негодяю не страшны обвинения

в принципе. Но по ошибке можно нанести

значительный урон репутации невинного и, более того,

благородного и полезного гражданина, который,

как правило, вовсе не готов к компрометации

и совершенно может потеряться в этом случае.

Ситуация особенно актуальна для нашего общества,

которым руководят, как и пренебрегают, первые.

18. Об одиночестве Бога

Мы все надеемся на Бога, а Бог надеется на нас.

Темна, нема Его дорога, и слеп земной иконостас.

И Он не знает нашей боли, и мы должны Ему помочь

в Его космической неволе, где сон, безвременье и ночь.

Ни мольбы, ни псалмопенья не нужны Творцу.

Спи, мой Бог, моё терпенье так Тебе к лицу.

От предсказаний и пророчеств, взыскующих Его урок,

от бесконечных одиночеств Он стал всемирно одинок.

Он спит бесхитростно, бездонно... И консонансом -- Иисус,

и сладким созвуком -- Мадонна -- творится служками искус.

Иерархи злато власти клеют к Горним Куполам.

Спи, мой Бог, Ты не причастен к маленьким делам.

Что уворовано для Бога, то от Него унесено...

На каждом храме -- тень острога или запорное бревно.

И пусть Он спит. Его тревога за всё живущее -- мертва.

И Человек не стоит Бога, поскольку изошёл в Слова.

Спи, мой Бог. Наш Мир несётся без Тебя и по кривой...

Звёздный дождь об Землю бьётся и морской прибой.

19, 20

. . . . . . . . . . . .

В любви, в работе, в разговорах две недели

у наших милых быстро пролетели.

И вот опять Пространство свой показывает нрав,

напоминает про билет и паспорт

и подставляет свой казённый транспорт,

разлуку в наказанье за любовь избрав.

И Анна упорхнула, до Парижа взяв билет,

поэтов и философов читать весьма пристрастно --

Ронсара, Ницше, Шопенгауэра, Дю Белле,

сопоставляя Сартра с Хайдеггером и Экклезиастом.

Сократ, Платон и Лукиан фривольный

теряли древность в дебрях интернета

и попадались в современности тенета,

вплетаясь часто в разговор застольный.

Года учения дают довольно чёрствые плоды --

всё повторяется на этом белом свете,

ошибки пращуров воспроизводят дети,

стирает время преступленья и труды.

Супруги оказались вновь не близко

и обратились к электронной переписке.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

23. Анна. Париж. Пуаси

Моя Царица умерла. Моя красивая Царица...

Принцесс своих поцеловала и принца нежно обняла.

Они ушли, в Кастальский ключ безукоризненные лица

для облегченья окунать, купать прозрачные тела.

И голубая кровь Руси за ними тихо потянулась,

и Юг на Север наступил, и чёрной крови времена

исподтишка вошли в дома. И песнь в продажу окунулась.

Пришли другие племена, сбылись былые письмена.

Всё больше тёмных лиц и душ, и ночи белые сереют,

и разрушается вконец уклад народа и семьи,

и юные живут грубей, а благородные стареют,

и уменьшается простор святой родительской земли.

А чёрное на голубом дает кровавые оттенки,

и ветер западный несет дурные запахи и смог.

Свобода дышит воровством. И светлых девочек коленки,

и женщин синие глаза за деньги смотрят в потолок.

Неясный ум, дурная плоть -- владельцы музыки планеты.

Моя Царица умерла. И умерли её поэты.

24. Андрей. Санкт-Петербург

Смотрю на тебя и не верю, что может природа создать

в такой ослепительной мере такой красоты благодать.

Как можно из атомов почвы и лёгких молекул небес

слепить этот профиль неточный и стан, отрицающий вес?..

и речи, как скрипка с органом на фоне шумящих лесов,

и ум, ироничный и странный, подвижный, как стрелка весов?..

и руки, плывущие грустно по правилам северных птиц,

и губы, твердящие устно пробелы мудрёных страниц?

и смуглые круглые плечи, и царские поступь и взмах

ладони, и страсть не перечить, что перси в перстах и устах.

Повадка изящней пантеры на ложе любви и греха,

врождённая смелость гетеры, что движется в ритме стиха.

Как жаль, что любые портреты в движенье, и сидя, и в рост

не смогут скопировать это... оттенки и глаз, и волос.

А голос из света и влаги и музыки старых времён

значками на нотной бумаге не может быть запечатлён.

Чисты, совершенны движенья, как съёмка замедленных крыл.

Я думаю, эти решенья Господь не один находил.

25. Анна. Париж. Компьен

Я истину люблю внутри,

внутри сосуда из моих понятий.

Она ещё не познана -- смотри,

смотри, как сфера формы вся помята.

Ты видишь -- это тяжкое зерно

даёт росток со стрельчатым побегом.

Из плоти он взойдёт, и всё равно --

на пораженье или на победу.

Как солнца луч, попавший на ладонь,

побег мне в сердце тычется с доверьем.

До срока хорони в себе огонь,

храни тоску по правде в подреберье.

Ещё пока и взгляд, и разговор

жонглируют различными вещами,

но выйдя на космический простор,

та истина тебя порабощает.

И вот тебе уже покоя нет --

произнесённому всегда живём в угоду.

Ты раб философических тенет,

которые тебе сулят свободу.

26. Андрей. Санкт-Петербург. После Эрмитажа

Полутени, блики, блики, словно мир потусторонний.

Это солнца дар великий, блёстки из его короны.

Не спеша и моментально, незаметно, быстротечно

изменяют блики тайно всё, что временно и вечно.

Листья лаково лоснятся над поляной земляники,

и мелькают, словно снятся, в шумных кронах блики, блики.

На полотнах у Ван Гога и Матисса, и Сезанна

блики, словно тени Бога, рефлексивны несказанно.

Васнецов, Венецианов будто отблесков не пишут.

Это, как у Тициана, видеть нужно глубже, выше.

Все измены знает море, всё оно -- одна измена...

Только в нашем разговоре неизменно непременно.

Назовём его великим, синим, чёрным и бездонным,

а оно всё -- блики, блики, полутени, полутоны...

Вижу я фигуры, лики в облаках, летящих к югу, --

это блики, это блики оказали мне услугу.

И во взгляде, и в улыбке вижу блики золотые...

Все твои движенья блики, музыкой позалитые.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

28. Андрей. Дрезден

У Сикстинской Мадонны стою и молчу,

принимая как пищу -- и свет, и покой.

Неотчётливый знак шестипалой рукой

Рафаэль через старца послал по лучу.

Мне не ясно знаменье, но я не хочу

бесконечно закидывать мысли блесну.

И когда многоречьем поспешно плесну,

загашу даже малой догадки свечу.

Сквозь века этот странный и дивный намёк

проявился. Варвара Святая

в облаках под Марией витает.

Только Сикст -- три да три -- знает этот урок.

У Титанов не взял безыскусности Мир.

Людям больше по вкусу Зевесовый пир,

сладострастные полунамёки,

сочетание лжи, красоты, воровства...

Мозг разжижен, а кровь непомерно густа.

Неизменны все наши истоки.

29. Анна. Брюссель

Смотрю я на небо в роздых, и видится мне в простоте,

что разные люди, как звёзды, на разной горят высоте.

И каждый по-своему светит, свершая неблизкий свой путь.

В миры одинокие эти так хочется мне заглянуть.

Посмотри, как необъятны звёздной ночью небеса...

В них уходят безвозвратно дорогие голоса.

Одна пронесётся... другая -- со шлейфом искрящимся вслед,

но лучше смотреть, не моргая, на этот космический свет.

Так можно увидеть скорее, что шлейф -- только пыль, полоса,

и свет этот вовсе не греет, а только слепит глаза.

И ступают тихо люди в воды светлых звёздных рек

и за то друг друга любят, что расстанутся навек.

Есть звёзды... слабее раз во сто мерцают в холодной дали,

но здесь ошибиться так просто, не зная пространства до них.

И тёплые, тёплые звёзды летят по холодным мирам.

И поздно, так жалко, что поздно они открываются нам.

Дорожу минутой каждой и в печали, и в беде.

Мы расстанемся однажды и не встретимся нигде.

30. От автора. Дорога от Храма

От Храма ведёт аллея. В кронах её мой дух.

Кажется, я болею... Неизлечим недуг.

Болею за тех, кто веру словами затёр до дыр,

кто видит слепым и серым резкий, спектральный мир,

за тех, кто не видит в слове бога и суть вещей,

за утонувших в злобе и в тщательности речей.

Я трачу свои печали, забыв сыновей моих,

на тех, кто всегда молчали, когда унижали их.

Я плачу о благородстве, что в генах сынов Руси

погибло в крови и в скотстве. Я стану Творца просить --

пусть вспомнит народ усталый старинной приметы суть,

что версты дороги старой на новый выводят путь.

Прошу, как всегда немного, поскольку промыслить смог --

дорога всегда от Бога, а пыль от людей, сынок.

Дорога идёт от Храма, где пел я для светлых душ.

Иду я по ней до хама. Я в здравом уме идущь.

Приходят такие сроки, что нужно пропеть для тех,

кто чистых гармоний строки считает за чёрный грех.

Глава X

Прошёл прекрасный год, промчался, пролетел.

Он показался мне насыщенным и кратким.

Свершилось много странных и чудесных дел,

я в беспорядке их записывал в тетрадку.

Затем в систему записи привёл, что было нелегко.

В процессе жизни и писаний появились размышленья.

Облечь их в форму был мой долг, Гармонии веленье,

что воплощалось в вечера и ночи вдохновенья.

Я вглядывался в душу, в память глубоко

и от сюжета отвлекался очень далеко.

За что, читатель дорогой, прошу прощенья,

поскольку строки о Вселенной, об истории, о Боге

мешают проследить внимательно в итоге

моих героев чувства, действия, перемещенья.

Но думаю, что общая картина может дать

возможность и в себя хоть как-то заглянуть,

и жизни собственной неоднозначный путь

принять как есть, сочтя за благодать.

2. Привычка искать

Осознать всю Природу пытался я в Боге.

И у лучших умов здесь согласия нет.

И увидел -- пусть дух твой в безгрешном чертоге,

всё равно твоя родина гибнет от бед.

Я искал и в мужчинах, и в женщинах близких

понимания гибкости Света, Пространства,

ощущенье изменчивости постоянства,

словно в танце -- молитвенный код одалиска.

Я искал совершенство Начального Духа

в сыновьях своих маленьких, шустрых и нежных.

Находил благородство в их душах безбрежных

и наличие в них абсолютного слуха,

абсолютного взгляда и точного жеста,

что красив, словно волны по хлебу на поле,

и словесного знака, что ставит на место

все понятия совести, веры и воли.

Но причина исканий уже позабыта,

а привычка искать стала образом быта.

3. О России и поэзии

И работу без сна и странствия я на сердце с лихвой грузил,

опьяняли меня пространства и простые слова Руси.

Но сомненье в строфу попало, и была эта песнь тиха,

бескорыстья для чести мало, а фантазии -- для стиха.

Строки песен в иные дали совесть тягостную увели.

Муза ходит, а не летает по дорогам моей земли.

Я познал фанатизма шоры, бездорожье и грязь в пути,

вырос я из такого сора, где стихи не могли расти.

И горючие песни наши мне плеснули стыдом в лицо

среди сверстников, поминавших за убогим столом отцов.

У последнего поколенья, понимающего о войне,

есть неспешные озаренья в завоёванной тишине.

И не ждали мы вдохновенья, не сжигали корявых строф,

и всегда было вдоволь гениев, мало истинных мастеров.

Уходили порой безвременно, не сочтя ни друзей, ни страниц,

а Россия опять беременна сочинителем небылиц.

Принимать бы, что дарит время нам, понимать бы, чего мы

ждём,

а Россия всегда беременна или поэтом, или вождём.

4. Опять о России

Края неволи и молчанья, столы баланды и лапши,

язык приказов и мычанья, места растления души,

где на бессмысленном просторе междоусобиц круговерть,

где от ума -- тоска и горе, от совести -- позор и смерть..,

страна униженных евреев, земля замученных славян,

обманный край протоиереев и горьких песен мусульман,

где пацаны мясным забором прикрыли подлости властей

и где успех -- синоним вора, а ложь -- основа новостей..,

где генералы вороваты, цари -- лгуны и алкаши,

политики придурковаты, певцы без мысли и души,

где города темны, опасны, и холод с лета до весны,

леса и женщины -- прекрасны, дороги и вожди -- гнусны..,

запой вселенский лет на триста, в небытие весёлый мост,

тюрьма поэтов и артистов, умов и гениев погост..,

народ о хлебе и о Боге всю жизнь мечтающий чуть свет,

страна у смерти на пороге последние две тыщи лет..,

земля лесная и степная, благоуханный край озёр --

сынов на смерть и на позор ведущая, стыда не зная,

возлюбленная и родная собака верная цепная, Россия.

В неправедных трудах нажившие богатства

теряют с Человечеством и с Небом связь.

Через чужие горести, болезни, кровь и грязь

они шагают в мрак в азарте казнокрадства

и предают Народ и падшую Державу,

теряя осторожность, позабыв про смерть.

Теперь они имеют смелость всё посметь,

забыв про Совесть, не внимаю Праву.

Чем вор крупней, тем крепче властные эгиды

и безопасней меч подкупленной Фемиды.

Но Божий Суд грядёт. Да и земные власти

в невнятной логике своих сумбурных дел

вдруг обращают взоры на конкретный беспредел

и рвут чужую собственность на части.

И вот один из тех, кто круче Монте Кристо,

сажается в узилище на срок.

Его друзья -- чиновники, политики, министры

молчат, упорно повторяя свой урок,

несущий Родине одни лишь униженья,

а их сокровищам земным -- преумноженье.

Серёжина звезда скатилась с небосвода.

Или его покинул хитрый Сатана,

или друзья -- миллионерская шпана --

решили, что ему годится несвобода.

Пять дней назад он был в Кремле на бале.

Все пацаны -- сенаторы, министры и банкиры

вели базар за харчем и за киром.

И прокуроры притворились, что не знали.

Но Анна осенью его предупреждала

"Живёшь ты, папа, грубо, без опаски.

И людям горя ты принёс не мало.

Я вижу автоматы, камуфляж и маски".

Он вздрогнул, покривился, не сказал ни слова.

Она его оставила в покое,

поскольку в сердце было у неё другое --

одна любовь. Всё остальное скучно и не ново.

Она могла бы оказать ему вниманье,

когда бы знала, что готов он к пониманью.

Его засунули в темницу за сугубые деянья,

что принесли ему чрезмерные богатства,

но спас российский принцип адвокатства --

все преступленья богачей -- без воздаянья.

И вот Серёжа, похудевший в заточенье кратком,

вернулся в мир соблазнов и пороков.

Принципиальных не извлёк уроков

и жить по старым продолжал порядкам.

Но третьи лица, не желавшие грядущего суда,

как стало модно в нашем государстве,

поднаторев в расстрельных дел коварстве,

сарматский суд над ним свершили без труда.

А снайпер Копылов -- майор, отец семейства,

пятнадцать тысяч евро передал жене и детям --

зарплату под расчёт на этом белом свете,

и через пару дней пал жертвою такого же злодейства.

Трудись, копи, чтоб сохранить свой кров от бед,

но труд неправедный есть суета сует.

Майор Степан Федосыч Копылов,

знаток оптических прицелов и стволов,

полгода прихватил в Афганистане,

где паче Библии нашёл кураж в Коране,

затем до девяностых просто пил.

И на его глазах Империя распалась.

Таким, как он, в ней места не осталось.

Эстонский друг его в Молдавию сманил.

Они стреляли там по русским приднестровцам,

носили свастику на левом рукаве,

крестьянских кур предпочитали овцам

и не держали много мыслей в голове,

и силой брали многих и девиц, и баб.

Но на одной застрял он молдаванке,

поскольку братья ему так натюкали по банке,

что стал он ей и муж, и господин, и раб.

Будь ты хоть трижды и вальяжен, и хорош --

отдашь свою свободу ни за грош.

По старым связям переехал он в столицу,

где семерым чиновникам путь грешный сократил.

Заказчик как-то предложил ему тротил.

Но он эстет. Любил в оптическом прицеле видеть лица.

Он настрелял сначала на квартиру в месте модном,

где молдаванку задушил верёвкой.

Потом шныряя по крутым бомондам,

сошёлся с респектабельной воровкой.

Они друг друга уважали, почитали так сугубо,

что быстро в загсе им влепили штамп.

Впервые он, на ком-то лёжа, вёл себя не грубо --

Степан Федосыч на Элеоноре Штамм.

Элеонора в эротическом безумии мычала

и так крутила задом энергично,

что Копылов краснел. Ему казалось это неприличным.

Потом привык. А так стеснялся всё сначала.

Да, жребий негодяев непригляден, грязен, труден,

хотя в постели иногда они ведут себя, как люди.

Она была очаровательна -- Элеонора Штамм.

Их принимали в самом высшем свете,

который часто находился по газете.

Не раз они бывали в опере-балете.

Она была кумиром многих и господ и дам.

Их приглашали губернаторы, министры.

В расчётный час хозяин провожал её до туалета.

Она с ним там проделывала Это

и возвращалась весело одна и быстро.

Хозяин, обалдев от ловких ласк и неожиданных приёмов,

впадал в прострацию студенческих любовных лет.

Потом он много пил, съедал двойной обед

и Стёпу с Эллой на ночь оставлял в своих хоромах.

А Копылов, подсыпав кое-что чужой жене в бокал,

с ней флиртовал и строил комплименты.

Хотя случались и опасные моменты,

и кто-то из хозяев что-то смутно понимал.

И знали все, что он стрелок, она воровка.

Но оба -- хай сосаети -- их выгонять неловко.

Муж государственный с похмельною женой

вставали с головною болью в три часа примерно,

не зная, что обчищены, но в меру и не скверно.

Впоследствии потери восполнялись все казной.

И часто Копылов являлся к жертве накануне

взглянуть поближе в ожидавший пулю лоб.

В нём зарождался садистический микроб,

который он уже не мог запрятать втуне.

И не всегда Элеоноре удавались соблазненья.

Порой жена хозяина была красива и юна.

Тогда по вешалкам, комодам, сейфам и по всем углам она

шмонала, чтобы не терять своё уменье.

И час настал. Они наскучили бомонду.

Тем более и снайперов у нас хоть пруд пруди.

Он Лубецкого порешил. С ним рассчитались за труды.

А через пару дней он сам был взорван в новой "Хонде".

Остались сын и дочь, ещё вдова Элеонора.

Как видим мы -- уже не полная контора.

Да, кстати, дети Штамм взялись не от майора Копылова.

Покойный их отец -- министр вокзальных ресторанов

присвоил мало -- триста миллионов, умер рано

от мышьяка в пыталовской столовой,

что на границе с Балтией. Приехал проверять.

Ревизия окончилась трагично,

что в принципе для нас весьма привычно.

Но и надежда есть -- всю не отравишь знать.

Элеонора чад своих пристроила к мамаше,

апартаменты прикупив на Земляном Валу,

за что от общества имела похвалу.

И овдовев вторично, стала ещё краше.

Похоронив Степан Федосыча поспешно,

она из любопытства в Питер прилетела,

на похороны нужные успела.

С букетом роз смотрелась соблазнительно и грешно.

Тончайшее и длинное манто мешало ей шагнуть,

с плечей сползало, открывая розовую грудь.

Ко гробу Сергея в слезах подошла

неизвестная дама.

В загримированный мастерски

нежный висок целовала она,

в рану, куда Копылов

из винтовки попал, Сатана.

Все изумлённо решили --

это любовница из Амстердама.

И диадема и сотни каратов на шее,

груди и в ушах, и на пальцах изящных,

запах тончайших духов,

что десяток скорбящих до астмы довёл,

Смерть заслонили, наполнили Жизнью

гундящий и траурный холл.

И гундота перешла в шёпоток, в разговор,

а порою и в смех настоящий.

Красные волосы в жёлтых алмазах

и синее платье с крутым декольте,

светло-коричневый глаз, как у лошади,

пять сантиметров ресницы,

тонкая талия, греческий нос и могучие бедра,

подобные славил Вольтер,

сто шестьдесят чёрных роз, что несла эта нимфа,

заставили всех изумиться.

Анна тотчас поняла,

что явилась на тризну Нечистая Сила.

И подошла она к ней и сказала --

"Шубёнку свою застегните повыше,

камни с башки уберите и спрячьте.

И чтобы я Вас не убила,

бросьте букет в туалет,

отойдите в сторонку и стойте потише.

Ваш завалящий мужик уложил

моего дорогого папашу.

Как Вы посмели явиться

в скорбящее общество наше?!"

"О, извините, моя дорогая

царица Цирцея,

дочь Персеиды, виной я в трагедии

Вашей семьи не виновна.

Краской, нарядами скорбь попыталась

прикрыть на нехитром лице я.

Убит мой майор из-за Вашего папы.

Отныне мы связаны кровно.

Ваша сестра я,

покорная Ваша служанка.

Всё что прикажете!" Вышла.

Вернулась без краски, алмазов, ресниц,

в шубке застёгнутой длинной,

носатая, рыжая маленькая обезьянка

с грустным ничтожным лицом

и глазами, глядящими ниц.

Но обладала она

магнетической силой Валгаллы.

В недрах её фантастической плоти

и тёмного духа был склеп.

Каждый, кто брал её в пассии,

глох и, естественно, слеп.

Если вульгарно сказать -- то была она

Пифия и мужиков целиком поедала.

И оставляла лишь видимость -- тело,

движенья, осмысленность взгляда,

службу, жену, мерседесы,

квартиры, любовниц, наряды.

Но забирала характер и душу,

и самооценку. И пленник

сам оформлял перевод на неё

своих многих нечестных, увы, накоплений.

Женщины часто имеют таланты

и внешность, и голос Сирен.

И, обещая любовь, одиночество

дарят взамен.

Кончился в срок ритуал.

Крематорий работал отменно.

И предстал перед Богом Серёжа душой,

перед нами щепоткой золы.

Мощный его капитал где-то плыл

позолоченной пеной,

производил пароходы, колбасы, гробы,

одиночества, стулья, стволы.

Жаль мужика. Мог раздать свои деньги

больным, старикам и убогим...

Взял бы немного в карман

и поехал в тайгу, на Байкал,

воздухом божьим дышать, жить свободно

и долго по правилам строгим,

дичь добывать и рыбачить

у древних сиреневых скал.

"Это Платонов, я слышу, мне Зощенко шепчет,

как поп из притвора,

мы же сегодня живём в Котловане,

залитом рекой Потудань".

"Да, говорю, и Рабле тут помог,

чтоб страной управляла панургова свора".

"Брось, отвечает Щедрин, город Глупов

опять собирает обильную дань".

Может быть. Только пока

я не вышел из дома,

я вне опасности. Ни полицейский, ни хам,

ни буржуй не унизят меня.

Я их прощаю. Молюсь об их душах.

Им чувство тревоги знакомо.

Время приходит и каждый всё подлое царство

своё отдаёт за коня.

Я своих царств не отдам,

не продам никому, ни за что.

Пусть в них гуляет и дышит,

и верит, и любит хоть кто.

Элеонора погрустила девять дней и по Рублёвке

шустрить пустилась, как и встарь, по кутюрье,

где в некрасивых платьях и в белье

тусуются крутые шалашовки,

кто лишь одним своим существованьем

несёт России разоренье и несчастье.

У каждой муж от недр Страны владеет частью.

Не ясно только -- за какие же деянья.

Массаж и гольф, дантист, спортзал и шейпинг,

и макияж, и пирсинг, и любовник, и тату.

Ребёнок брошен. В памперсах вонючих он орёт и терпит.

Находят няню, что наводит тишину и чистоту.

"А лучшей няни, чем подружка Штамм,

не сыщешь. Пятьдесят рекомендаций.

Пять языков. Педагогических новаций

не счесть. Я сам другой ребёнка не отдам.

Берёт всего сто долларов за час".

Вот так рекомендатели обманывают вас.

Сергей Иваныч Лубецкой подольше жить нам приказали.

И все разъехались печально, свершив положенный обряд.

По лицам трудно догадаться, кто был действительно не рад

его невольному уходу, а кто сочувствует едва ли.

Пришли такие времена, что показалось -- жить достойно

всем обществом имеем мы давно заслуженное право.

Но людям с сердцем и душой среди грызущейся оравы

вдруг стало стыдно. Всё идут внутри народа -- войны,

войны...

Скорбящие, похоронив, разъехались, поразлетелись,

лишь передвинувшись в Пространстве, но Времена не изменив.

И какофония Страны опять заполнила недели.

Но нужно жить и слышать Мир, как сочетание Симфоний,

и видеть свет и красоту, храня достоинство и честь,

и быть наполненным судьбой среди общественных агоний,

и принимать свои труды и муки, как Благую Весть.

Желающему Мир постичь могу сказать -- "В себя смотри.

Вещей божественная суть всегда находится внутри".

18, 19, 20, 21, 22

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

23. Баллада о без вести пропавшем

"Меня нашли в четверг на минном поле.

В глазах разбилось небо, как стекло,

и всё, чему меня учили в школе,

в соседнюю воронку утекло.

Друзья мои по роте и по взводу

ушли назад, оставив рубежи,

и похоронная команда на подводу

меня забыла в среду положить.

И я лежал и пушек не пугался,

напуганный до смерти всей войной,

и подошёл ко мне какой-то Гансик

и наклонился тихо надо мной.

И обомлел недавний гитлерюгенд,

узнав в моем лице своё лицо,

и удивлённо плакал он, напуган

моей или своей судьбы концом

О жизни не имея и понятья,

о смерти рассуждая как старик,

он бормотал молитвы ли, проклятья,

но я не понимал его язык.

И чтоб не видеть глаз моих незрячих,

в земле не нашей, мой недавний враг,

он закопал меня, немецкий мальчик --

от смерти думал откупиться так.

А через день, когда вернулись наши,

убитый Ганс в обочине лежал.

Мой друг сказал -- Как он похож на Сашу!

Теперь уж не найдёшь его, а жаль...

И я лежу уже десятилетья

в земле чужой, я к этому привык

и слышу, надо мной играют дети,

но я не понимаю их язык".

По окончании баллады воцарилась тишина.

Мой Томас Вебер перевёл весьма дотошно

до той границы, что касаться можно.

Здесь пестуется трепетно и честно покаянная вина.

Но был сеанс велик и песен было много.

Играл я вальсы, блюзы, боссановы.

И аплодировали нам обоим снова,

но за мельканием кистей следили очень строго.

И если неудачлив был мазок,

как промах Тайсона воспринимался залом.

Но мастер правит кисть, как школа приказала,

и завершает с блеском свой урок.

Писал он юных дев и баеров пузатых --

огромные портреты -- два на полтора.

И проходили выступленья на Ура! Ура! Ура!,

и привлекали клиентуру из богатых.

Нас это непосредственно и радостно задело.

Искусство не продашь. Портрет -- другое дело.

Андрей известен стал в Германии повсюду.

О нём писали, говорили, сплетничали все,

газеты чаще на престижной полосе,

а Клаус Хипп и Герхард Польт не надивились чуду.

Они предсказывали живописцу популярность.

Но у Андрея был характер Диогена.

Он понимал -- большой успех почти всегда измена,

меркурианский зуд несёт вульгарность.

Он принял несколько заказов для мошны

и обещал вернуться через месяц-полтора.

Я начал понимать, что это лишь игра.

Теперь ему другие опыты нужны.

Расстались мы. Мой путь к Земле Обетованной

через Россию проходил недолго.

Иерусалим и Хайфа моего алкали долга.

Бен-Гурион, жара, кругом свои. Легко и странно.

Земля Израиля тверда, почти что без воды.

Но это центр Земли. Оставь на ней следы.

Обетованная Земля меня тревожит. Здесь ощущаю я подъём,

который чувства углубляет, множит и мысли бередит о Нём.

Дожди избавляют от слёз... Пусть небо поплачет за аза.

Иисус Голубович Христос, речения Ваши -- зараза.

Когда доскребаешься вслепь до глупости рода людского,

ныряешь в евангельский склеп, ища равновесья мирского,

и видишь -- всё сущее есмь: полтинник -- здоровье и разум,

полтинник -- дерьмо и болезнь, не розно, а вместе и сразу.

Рождённые в рабстве убьют, когда им свободу предложишь.

Им дорог немотный уют и вожжи из собственной кожи.

Какой Иоаннов псалом предрёк безобразное чудо?..

...за нищим российским столом -- иуды, иуды, иуды

едят. А над ними салют и Зависть -- основа недуга.

Сидят миллионы иуд и хитро целуют друг друга.

А дождь над Россией затих (на время) кровавый и водный.

Иисус Голубовича стих, пролейся на век несвободный!

И души взойдут до небес из почвы, усеянной нами,

и Зависть изыдет, как бес. И вновь изойдёт пацанами

земля оскудевших кровей, где вымерли все берендеи,

предел возрождённых церквей, провинция славной идеи.

Затем я решился посметь добавить к Нагорной Каденцу --

Душе, нисходящей к младенцу, сие нисхождение -- смерть.

Виновная в райской вине, грешившая там со стараньем,

Душа, умерев в вышине, спускается в тело страданья.

И где появляется? В чем? В какой предначертанной роли?

Чтоб край небосвода плечом царапать в античной неволе?

Мне кажутся божьи сыны баранами в стаде авгура.

И нет на плечах Тишины, а только -- культура, культура...

Учитель, я весел и сир, мне слово твоё -- не для слуха.

Но Ты не назвал Этот Мир вместилищем Мёртвого Духа.

Да, Ты об одном умолчал, жалея умерших на Небе...

И видится мне по ночам -- я песни слагаю в Эребе.

И вижу Тебя среди строк вдали от Кромешного Рая...

И снова я тут -- одинок, и снова я там -- умираю.

В молитве -- в вине и в войне шепчу безнадежные звуки --

Мария, на Той Стороне стань Матерью мне Не-На-Муки!

Мама Мария! Где я и где ты? Куда летят Наши Синие Птицы

и Золотые? С такой высоты о твердь земную легко разбиться.

Окончил я урок свой вящий и прихватил ещё неделю.

И дни эрасмией кровоточащей легко в молитвах полетели.

31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38

. . . . . . . . . . . . . . . . .

39. Тель-Авив.

На берегу Средиземного моря воспоминания о Каспийском

Несутся, как думы, морские валы (волна не догонит другую),

бросают на твердь тюленят и стволы и пену несут дорогую.

До берега катится вал жемчугов, в песке исчезает бесследно.

И море их тратит веками веков, горстей не считая последних.

И каждого гребня рисунок и цвет чуть-чуть не похож на иные

то венецианского кружева след, то русские вязи льняные.

А музыка волн, сколько разного в ней, мелодии греческих

мифов,

а вот партитуры моцaртовских дней и джаза синкопы и риффы.

Вот так же леса на Урале шумят. Тогда замолкают все птахи,

берёзы и сосны качаются в лад в ключе и тональностях Баха.

И мысли, как волны, одна за другой, дробятся в жемчужную

пену,

уходят в песок... И один непокой другому приходит на смену.

И море легло на моём берегу, мой пульс переняв постепенно,

и вот я уже различить не могу, где мысли, где волны, где

пена.

Великие сроки, безмерный простор, дыханья галактик

бесшумны,

читается строфами звёздный узор... Богатства такие безумны.

Они под ногами и над головой, и нет между нами преграды.

Из них я построен, и дух мой живой вернётся в их сны и

прохлады.

Февраль. Никто уже не плачет,

чернил не ведает стило.

Безумие совсем иначе

в дома российские вошло,

чем в те года, когда в панёву

для арестантов сухари,

запрятав у своей двери,

шли, доверяющие слову.

Теперь подарен слову дембель.

Всё -- как бы -- на родной земле.

И стоит больше жизни мебель

и нефть на старом корабле.

Никто стихов уже не пишет

так интересно, чтоб читать.

И у экранов дремлют мыши,

Мадонну кличут просто -- Мать.

А у меня февраль, чернила...

А ты всегда меня любила.

В холодную пору в обществе, привыкшем скорей к еде,

чем к дровам, к благоденствию, чем к беде,

родилась идея построить автомобиль

для катания тел богатых, хотя дебил

тоже может владеть и грудью, и задницей, и пупком,

и миллионами. И никакой партком,

ни Ахиллес, ни Ганнибал, ни Навуходоносор

не оттащить сосущего грудь истории. Мегаполиса сор

метёт по стрит, авеню, по рю де Верню,

хоть я, как сочинитель, часто порю херню.

Но в этом случае и чист, и мудр как митрополит,

у которого, что-то с похмелья внутри болит.

Я знаю что, хоть не может этого знать никто,

кроме тех, кто в Вифлееме видел Звезду, идя в пальто

по каменистой пустыне и запросто мог понять --

смотрит Звезда на пыльного пилигрима,

смотрит загадочно, неповторимо...

И это смотрела Мать...

Прощай, читатель терпеливый,

меня роман мой утомил,

я много времени и сил

потратил на сюжет счастливый.

Но -- ах! увы! и Боже правый!

в повествованье грех и боль

врываются. И ты изволь

сюжет по их указке править.

Я сам не в силах управлять

капризной фабулой. Жестоко

всегда влиянье порока.

Не повернёшь потери вспять.

Но поразмыслив, как Близнец,

прощаться я пока не стану,

поскольку шепчет неустанно

над ухом мне стихи Творец.

А жизнь в конце или в начале

всегда в любви, всегда в печали.

Глава XI

Предуведомление

Чем больше живёшь,

тем меньше хочется жить,

чем больше пьёшь,

тем больше хочется пить,

чем меньше живёшь,

тем меньше хочется пить,

чем меньше пьёшь,

тем больше хочется жить,

чем меньше пьёшь,

тем меньше хочется пить,

чем меньше живёшь,

тем больше хочется жить,

чем больше живёшь,

тем больше хочется пить,

чем больше пьёшь,

тем меньше хочется жить.

Прошлое будет, как я говорил, там, где трава и песок...

Чёрный голубь среди могил клюнет в белый висок.

Но этого мало. Рука и крест (вспомни), как в той ночи,

вбиты ветром в дома невест выше, чем кирпичи.

И этого тоже мало. Друг друга предаст в тоске.

Будет ночь и ночной испуг чёрным сучком в доске.

И станет гнить голова страны, и тело её, и хвост...

И до той стороны Луны фараоны построят мост...

И снова явится мой Христос, слабый среди зверья...

И будет мор и невольный пост. И выживем ты и я.

Я наблюдал непростой процесс, не ожидая врачей,

пули, выйдя из тел принцесс, вошли в глаза палачей,

и восставали стихи из огня, и из вина -- виноград,

и в зеркалах московского дня виден был Петроград.

Долго, долго сжимал Сатана в объятьях любви страну.

И нарожала ему жена Водку, Войну и Шпану.

Но прошлое выйдет, как я говорил, через тюремную щель

туда, где Лики под сенью Крыл, где слышится виолончель.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вот мимо меня прохромал Волопас,

вот Лев оступился во мгле,

кося на Луну малахитовый глаз,

не помня меня по Земле.

И средний мой сын -- Скорпион голубой,

и старший -- мерцающий Рак

меня не узнали. И между собой

не поняли родственный знак.

Вселенная -- часть моих праздных затей,

а Бог -- на любовь карантин.

И нету любимых, и нету детей.

Один я. Один я. Один...

Это полёт мой. Осенний полёт.

В нём от любви и от боли свобода.

А Земля насовсем по привычке зовёт.

Я подожду... Мне пока не погода.

И стану я жить свою жизнь напролёт

в ветрах голубых небосвода.

О, как хорошо под созвучие нот

купаться в поэзии чистой,

быть Господа скромным хористом,

рабочим надзвёздных высот...

Но чёрствые лапы рабов Сатаны

из всех уголков выгребают свой корм,

любые остатки от божеских норм,

что людям нещедро даны.

Нагорную Проповедь трижды блюди,

будь верен, и честен, и твёрд --

но раз только вступишь в фальшивый аккорд --

ни боль, ни позор, что грядут впереди,

уже не замолишь, не выскулишь тут.

Лишь руки вернейших людей или чудо

с вонючей и пьяной отравой посуду

от горечью травленых губ отведут.

Святоши, молельщики -- страшно дана

вам Чёрным Джентльменом услада вина.

Мы знаем, как изменчивы обличья грязных сил,

и как упорно их стремление к победе.

И вот к Андрею Ненасытность в виде Чёрной Леди

под маской рыжей подошла, как он просил.

А что просил он, знаем мы уже давно.

Но тут создался случай, неизбежность.

Поминки, тихий говор, томность, нежность,

ну и Его Величество -- Вино.

Но где же Анна? Ах, она уж в перелёте.

Всё видит, к сожаленью, но, увы, бессильна.

Элеонора Штамм Андрею льёт в бокал обильно

и шепчет -- "Я люблю Вас". -- "Что Вы, тётя?"

Наташа и Мария не найдут никак Андрея.

Он с Чёрной Тётей где-то в уголке.

Затем прислужники без церемоний налегке

художника хватают, волокут его скорее

в её шикарный "Дом Греха без Покаянья",

где пляски, блуд и бесконечность возлиянья.

А он уж пьян...

Какой дурман влила ему в бокал Элеонора?..

Старинной магии изысканный рецепт,

секретный многомикшерный концепт --

из клювов, крылышек, из желчи и позора.

Я это снадобье сам знаю досконально,

но излагать его секрет считаю преступленьем.

Я испытал его. И адовым гореньем

чуть не сгорел до смерти и буквально.

Но прочь сомненье! И Андрей в полёте

среди горящих щёк, лодыжек, ягодиц

до тошноты и слепоты знакомых лиц --

все без морщин, хоть жизнь их на излёте.

Вдруг юная красавица, а вот ещё одна!

Но это всё равно. Да здравствует Вино!

Сквозь его призму многоцветие дано,

Любовь в объятьях Бахуса вакханочкой видна.

"Подать мне кисти, краски, полотно!"

Лишь миг -- всё было внесено.

Стоял он в позе Гения. Из глаз струился дым.

И обнажённая красавица лежала перед ним.

Минута паузы -- и без карандаша,

смешав крапплак, сиену, бирюзу,

волнистую провёл он полосу.

Все закричали -- "Вот её Душа!"

"Но это только верхний контур", -- зарычал он.

Ещё четыре-пять молниеносных хлёста --

от головы до пят -- всё тело точно, просто.

И это было славное начало.

А он уже не слышал славословий и упрёков

и утонул в мазках и лессировках.

И чвякало вино в карманах и в кроссовках,

и ударяло в купол головы его высокой.

Красавица на полотне была живее, чем в натуре,

так простоватое и жидкое лицо преобразилось...

Оно улыбкой росомахи исказилось,

а серебрилась шерсть на тонкой шкуре

У Леди Чёрной перед белыми зубами микрофон,

осиный стан и грудь -- две "Фудзиямы".

Сакральным тембром -- "Господа и дамы!

Такой шедевр влечёт аукцион.

Мы ждём". Вдруг дикий вопль "Бездарная мазня!"

мгновенно захлебнулся в мокрой драке.

"Любители искусства забияки.

Из-за меня затеялась возня".

Но сам взглянуть он не успел на полотно

и в тайный кабинет был быстро унесён,

там вымыт, высушен и выблеван со всех сторон.

И было в жилу воткнуто прикумское Оно.

Он от похмелья излечился в полминуты,

надел всё свежее, всё новое налил,

почувствовал, как адски много сил.

Вошёл в салон. Там ставки были круты.

В конце торгов на голове у Леди Чёрная Корона

сверкнула отраженьем чека "Четверть миллиона".

"В чём фокус, что неверно? -- он спросил. --

Здесь мои деньги или это шутка?"

Она таинственно смолчнула на минутку...

Тень за спиной её от чёрных крыл

как бы от смеха вздрогнула, взметнулась,

исчезла прочь. И Леди улыбнулась

улыбкой жёлтою Чеширского Кота.

Всё испарилось. Встала пустота.

И Мир вдруг лёг спрессовано на плоскость.

Уже с улыбкой кошечки алисовой Дианы

Элеонора Штамм, покачиваясь странно,

пошла. -- "Не задавай вопросов броских,

иди за мной. О, милый мой, ты у меня в груди.

А предначертанное расставанье соитье обещает впереди".

Они вошли в гигантский синий зал,

где белый холст пространство, словно сыр, срезал.

В углу стояла круглая безмерная кровать.

И Леди медленно и длинно стала чёрное с себя снимать

и обернулась девочкой корявой из Сиены, Джотто.

Стыдливо опрокинувшись на спину,

и естество его в себя, как пуповину,

вдруг потянула мощно, как вселенское болото.

Он плыл в других мирах, он сам желал слиянья,

хотя какой-то частью существа

он понимал, что это -- химия, вино, трава,

и падал в идеальный грех нарочно без сознанья,

и бился чреслами, плечами, грудью с ней,

дотрагивался до меняющейся кожи.

Любой другой бы этим жизнь свою итожил,

а он лишь становился и смелей и злей

и чувствовал, чего разгорячённой хочется Сивилле.

Ни Труд, ни Гений, ни Божественные Силы --

тянуло лоно чёрное его тоску и мрак,

его жестокость, позабытые могилы.

Он зарычал, завыл и взвился, и упал, как стяг.

О, как бы я хотел от мерзости своей освободиться так!

Затем пейзажи и натурщицы менялись.

Он с ними говорил, писал по их телам.

Он создавал их пол. Они совокуплялись

и уходили по хозяйственным делам.

Густой и тонкий лес. Без листьев. Это лето.

На первом плане ветки, пасторали на втором.

Индейцы по воде кораллового цвета

ведут в густых цветах сиреневый паром.

Вот бегемот плывёт в реке кровавой,

им управляет негритёнок веточкой оливы,

и голые купальщицы оравой

играют -- каждая с животным суетливым.

Там девочка с енотом, мать её с конём,

а вот старуха на бревне плывёт сосновом.

И всё так резко высвечено утром или днём,

так ярко отрезвляюще и ново.

И так естественна любовь свиньи с кротом,

как фонограмма с открывающимся ртом.

Он завершает полотно. Ему несут другое.

Воображения его бескрайние моря

переливаясь бликами, калейдоскоп творя,

снега Сибири плавят аравийским зноем.

И лица странные со знаками различных рас

являлись в образах Давида, Александра,

Веласкеса, Орфея и Менандра,

напоминая в чём-то каждого из нас.

Вино! как ты освобождаешь руки,

как оживляешь, обостряешь взгляд!

Какие краски в полотне Галактикой горят,

какие формы, недоступные науке!

Когда же мощное вино теряло силу,

Царица Чёрная, сверкая белизной,

кричала -- "Шпринделя с Наркомом!" и вводила

ему в тугую жилу нестерпимый зной.

Хотя порой на полном истощенье сил

он гениальные уродства с полотном творил.

Менялись залы. Питер переплыл в Москву.

Обратно. Он работал -- ночь? а может, две недели?

Картины по дворцам буржуев улетели,

но пуст карман. Во сне ли, наяву?

Последнее, что помнит -- Сандро Боттичелли

"Рождение Венеры" создаёт на Кипрских берегах.

У Леди Белой жемчуга и пена на ногах,

на берегу отлив -- дневное лунное теченье.

Последний ясный миг. И пропасть бессознанья.

Закончился лимит, отпущенный ему.

Теперь он перейдёт в безвременную тьму.

Вдруг по лицу бежит родное осязанье!

Когда вошла его любимая в забитый пьянью зал,

узнала лица русской недоразвитой элиты,

ослабленные тем, что выше ватерлинии залиты.

И сзади быстро подошла. Он в руки ей упал.

"До чего же он стал лёгким!.."

Элеонора -- голая натура -- убежала в туалет.

А гордость нации жужжит, гудит. Претензий нет.

Нескромное отсутствие обаяния буржуазии.

Ей помогли друзья его перенести в автомобиль.

И, слава Богу, это в Питере случилось.

Она со всеми созвонилась, всё включилось

и до больницы Павлова осталось десять миль.

Он чуть не умер по дороге от потери Янь и Синь.

Но на четвёртой линии В. О. его ждала палата.

И двадцать капельниц целящим сном богаты

сменили кровь его, как траченный бензин.

Хвала врачам! Они как полубоги

почти бесплатно возвращают счастье нам

любить, творить и постигать итоги

дорог прямых, кривых, смотреть по сторонам.

Андрея за неделю прокачали.

Он встал на нoги, потеряв полвеса,

дал клятву Анне "Будь спокойна в европейской дали"

и не сдержал. Алкаш, подлец, повеса.

И как шахтёр спускается в забой,

ушёл в глубокий, длительный запой.

А ведь она была уже на седьмом месяце.

Из чего только сделаны пьяные?

Из гримас от сивух окаянных,

из стаканов гранёных и грязных,

из ругательств и окриков разных,

и из запахов винных и водочных,

из хвостов и головок селёдочных,

из скандалов, разводов, предательства,

ненадёжности, ссор, надругательства.

Из чего только пьяные созданы?

Из блужданий по городу позднему,

подозрительности, недоверия,

из аптеки и из парфюмерии,

приставаний и драк с поножовщиной,

алиментов, тоски, безотцовщины,

из забытого начисто отчества,

чеснока, пустоты, одиночества

и из вони медвежьей из пасти,

и натёртых металлом запястий.

Из чего только пьяные собраны?

Из болезненных нервов и органов,

из чувствительных слёз и из нежности,

эгоизма, рассола, небрежности,

из раскаяний, клятв, обещаний,

из раздумий бессонных ночами,

из рассказов о выпитых дозах,

из инфаркта, инсульта, цирроза.

Из чего только сделаны пьяницы?

Из просроченных насмерть квитанций,

перед выпивкой сладких волнений,

из прогулов, долгов, увольнений,

из похмельной тяжёлой прострации,

из горячки и галлюцинации,

винегрета, запоя финального,

хвастовства и исхода летального,

и из женских проклятий и детских,

и наследства -- портянок советских.

Его опять нашла Элеонора

и скрыла в маленькой квартирке на Марата,

чтоб недоступен был он для чужого взора.

И стал опять рабом он темноты крылатой.

Похмельные мученья передать

не сможет и продвинутая лира.

Палитра мук и радостей так широка у кира.

Такая мразь! Такая благодать!.. --

и полоумная возня дрожащими руками

в кастрюле, где старьё лекарств, примочек, валерьян,

и трезвость, что кладёт на сердце камень,

и лучезарный мир, когда ты в меру пьян,

и переходы гениальности в делирий,

и шёпот голосов в твоей сухой башке,

и белая горячка. Нет белее в мире.

И пусто в сердце, в голове, в горшке.

Таких мучений миллиарды человеко-дней

в родной моей России. В пьяненькой моей.

Вернулась Анна, вырвала его из чёрных рук,

в дурдом упрятала, чтобы спасти от мук.

Не думай о дурдоме свысока,

придут запои, сам поймёшь, наверное,

что пропасть эта страшно глубока

и без дурдома дело твоё скверное.

Но если ты порог переступил,

расстанься и с одеждою, и с отчеством.

Ты думаешь -- ты пил? Нет, ты не пил! --

Всё было лишь пижонством и молодчеством.

Такие здесь лежат богатыри!

По сорок тонн на будку каждый высушил.

Глаза и рот пошире отвори,

их выслушай, их выслушай, их выслушай.

Они тебя научат тетурам

пихать за щёку, брать врача на дурика,

кирять формальдегида по утрам,

чтоб пахло не спиртным, а как от жмурика.

Они докажут бесполезность дам

для жизни благородного ханурика.

Они тебе бутылку припасут

и сделают разрядочку летальную,

они тебе ликбез преподнесут --

пройдёшь здесь школу кира капитальную.

А если ты неопытный алкаш,

то встретишь здесь всех асов и компанию --

при выходе ты будешь уже наш...

Забудь про свою псевдодипсоманию.

Привет одеколонам и спиртам,

привет беэфам, уксусам и щёлочи!

Плевать, как импотенту на мадам,

на правильные речи трезвой сволочи...

Не думай о дурдоме свысока --

смеёмся над такими мы до коликов.

Настанет время, вспыхнет у виска,

что это -- главный ВУЗ для алкоголиков.

И вспоминай у каждого ларька,

что Божий Мир -- дурдом уже века.

На четвёртой линии Васильевского Острова

Андрею предложили, по настоянию Анны,

отдельную удобную для больничного быта

палату. Но Андрей, уже имея опыт пребывания

в больнице имени Павлова и опасаясь скуки

одиночества, особенно вечернего и ночного

безделья, попросился в общий зал. Эта

палата была громадных размеров. На семьдесят

коек. Аншлаг был всегда. Ротация безукоризненная.

Прелесть этой диспозиции заключалась в вечерних

и ночных монологах, похожих или на покаяние,

или на оправдательную речь. У каждого была своя

история. У всех обеляющая невинную душу алкаша.

Только самые умные молчали. Против себя

свидетельствовать не хотелось. Жанры были разные.

Психологические этюды, фрейдистские драмы,

длинные баллады, философские мрачные эссе,

простые и грубые истории пьянств и безобразий.

С 10 вечера до 4 ночи. Слушали все, засыпая.

Сначала обобщённый питерский портрет,

который нас печалит слишком много лет.

Вдоль ограды по Фонтанке в тапках войлочных бредёт

обезумевший от пьянки петербургский обормот.

Раньше был красив и нужен и народу, и жене,

и побрит, и отутюжен бывший старший инженер.

Он с приятелем Абрамом без похмелки умирал

и лечился тетурамом, эспераль в живот вшивал.

Но денёчки наступали -- начинал опять с пивка.

Вот и водочка в бокале, и опять дрожит рука.

По расколотым стаканам разливал одеколон

и с приятелем Иваном просыпался у колонн

у Казанского собора или на Пороховых,

и в общественной уборной похмелялся на троих.

А милиция встречала с безразличием его.

Пил он много, ел он мало и не трогал никого.

Думал он всегда о зелье и в упор не видел баб,

и, скукожившись с похмелья, умер друг его -- прораб.

Он ходил по воскресеньям к неудавшейся родне,

где его в убогих сенях били шваброй по спине.

Он сынишке и дочурке мокрым глазиком моргал,

брал из пепельниц окурки и пятёрку вымогал.

Но показывала кукиш ему бывшая жена,

а на кукиш ты не купишь ни закуски, ни вина

А дочурка и сынишка с безразличием лица,

ухватившись за штанишки, убегали от отца.

Перепутав дни и ночи, девку с парнем, с веком век,

этот пьяный и порочный, и невинный человек

бродит ночью по парадным, гадит в лестничный пролёт.

И лежат его награды в сундуке который год.

Он живёт в похмельном мире и несёт невнятный бред...

Позабыл он о сортире и не мылся много лет.

Так и жизнь его пропала из-за вин недорогих.

Счастья в жизни знал он мало. Но не менее других.

Ковыляет по Фонтанке бывший старший инженер,

бесполезный из-за пьянки и народу, и жене.

Он идёт, заливши око, и бормочет, как сквозь сон,

Пастернака или Блока, или так -- икает он.

26. Физик А. П. Шмаков, пенсионер

Я помню, когда я учёным служил

в застойные славные годы,

я с жидкостью русской, как пленник, дружил,

с великой заменой свободы.

И разумом тронулся, как Дон Кихот

Ламанчский, а может Рязанский.

Везде обалдевший от водки народ

на вид совершенно пизанский.

С утра просыпаешься злой и косой,

расстелишь под завтрак газетку,

кусаешь краюху с гнилой колбасой,

пьёшь кофе с гранитной конфеткой.

В автобус вомнёшься, как шпрота стоишь.

Приходишь на службу -- калека.

Руками работаешь, кумполом спишь

и ищешь в себе человека.

Находишь и вновь отсылаешь туда,

откуда явился к нам этот балда.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

28. А. М. Гашкин. Гармонь

Так славно играть на гармошке и длительный звук издавать,

когда окружающих ножки устали и хочут в кровать.

Однажды я шёл про прошпекту, играл на двухрядочке рок.

Согласно его интеллекту ко мне подошёл паренёк.

Велел мне слабать Рио-Риту. Он русской валютой платил,

шутил со мной мордой небритой... У Думы упал он без сил.

Ко мне подошли три мильтона и руки скрутили назад.

Один, как хавбек Марадона, пинал и пинал меня в зад,

потом разбежался, как Бекхем, и пнул, как Рональдо, меж

ног.

А дальше сравнить было не с кем. Пеле я уж вспомнить не

смог.

С тех пор я играю у рынка, но только стою и хожу.

И новые песни, как Глинка, я лёжа в кровати пишу.

Пишу я романы и пьесы, новеллы про русский народ.

Я очень писатель известный! Весь Мир меня скоро прочтёт.

Пишу я про разные страны, ещё не известные Вам.

Особенно про рестораны, где дали бесплатно сто грамм.

Люблю я играть на гармошке и длительный звук издавать.

За что и подайте немножко. Красиво ж! Тудыть вашу мать.

29. Г. Смирнов. Безмолвная речь для жены

Ты свободна, небрежна, жестока,

холодна и блестяща, как нож.

Твои волосы пахнут востоком,

а сочувствия нет ни на грош.

И не крепок твой чай, и не сладок,

пересолены суп и салат.

От обилья примет и повадок

я неловок, испуган, зажат.

Ты изящна, но спорт и характер

из тебя воспитали бойца.

И порой за ничтожные факты

я имел искаженье лица.

А в минуты слиянья и рая,

когда кости и стены скрипят,

ты молчишь, в потолке растворяя

свой холодный и искренний взгляд.

Ты друзей моих всех распугала

и не любишь привычек моих.

Потому я стою у вокзала

и мечтаю распить на троих.

30, 31, 32, 33

. . . . . . . . . . .

Как в сумерки красив весенний синий снег!

Стальные облака краснеют по краям...

Ты, Время, не спеши, останови свой бег,

из дальнего окна доносится рояль...

И пальцы, спотыкаясь в музыке своей,

не вытянут никак логическую нить.

Прекрасней всех поёт бездушный соловей...

А сколько нужно мук, чтоб руки с сердцем слить!

Всё ближе, всё точней мелодии канва,

наверно, от повторов клавиши болят...

А мне всё веселей, светлеет голова,

и музыка цветёт, как вешние поля,

Вот тремоло дрожит, как жаворонка трель,

качаются леса аккордами ветров.

А вот капелью нот запричитал апрель,

и стелются дымы в низинах от костров.

У каждой жизни есть мелодия одна --

её берут у тех, кто музыкой богат,

и учат много лет без отдыха и сна,

но сочинить свою труднее во сто крат.

Глава XII

1. О постоянном движении -- основе жизни

Нет спокойствия на свете -- миг затишья миновал,

поднялся великий ветер, налетел огромный шквал.

Не теряйся и не кисни, и уйми тоску и дрожь --

этот ветер нужен жизни, в этом ветре ты живёшь.

Беспокойство и тревогу нагнетает ветер злой.

От него устанут ноги, он глаза закроет мглой.

Не проси его, чтоб стих он, мёртвый штиль, коварный сон

подберутся к сердцу тихо, и уснёшь, таков закон.

И не падай на колени, не сворачивай назад --

он не трусости и лени, он вперёд идущим рад.

Без движений атмосферы к парусине нет вопросов.

Ветер -- это символ Веры для орлов и альбатросов.

Крыльев тщетно трепыханье в снах безветренной погоды.

Нам без ветра нет дыханья, нет полёта и свободы.

Ветер встречный жизни вечной бьёт без промаха он в грудь.

От него немеют плечи, без него не ясен путь.

Ветер счастья, ветер мук... Обжигающий, прохладный.

Повернись лицом к нему и дыши, дыши им жадно.

У автора нет слишком уж большого желания

продолжать пересказывать мещанские

истории людей, соприкоснувшихся

с нелёгким влиянием алкоголя.

Но вопрос поставлен. Он требует честного,

конкретного ответа. У каждого свой опыт.

Замечательный Веничка Ерофеев описал

только одну стадию этой романтической болезни.

Стадия эта последняя и предсмертная.

Глуховатая. В то же время и у каждого идущего

от первой рюмки до голосов и белой горячки

свой, если можно так выразиться, стиль

в тончайших отношениях с грубым опьяняющим

продуктом и его различными модификациями,

что даёт совершенно индивидуальную

картину гибели полезного члена общества.

А стадии мрачного процесса в своём многообразии

могут быть художественными и великолепными.

3. Матрос Вселенной Коля Вихров (72 года) --

рецепты коктейлей

Я вообще на ощупь страшно нервный,

скромный и застенчивый до слёз.

Друг сказал, что от привычки скверной

пьёшь, мол, без закуски, как матрос.

Ну, а я и есть Матрос Вселенной,

мне любые рейсы по плечу.

Стоит мне поддать и я мгновенно

поплыву и даже полечу.

Я не по изысканным салонам,

знал по подворотням этикет,

стенолаз мешал с одеколоном.

Это, братцы, фирменный букет.

Если влить в пол-литра политуры

жидкость для ращения волос,

двести грамм желудочной микстуры,

с этого помрёт и эскимос.

Я же этим только для разгону

натощак желудок полоскал.

Добавлял сто грамм одеколону

и имел желаемый накал.

Я не на банкетах и тусовках

хрустали давил и грел в руках --

клей "Момент" беэфом и перцовкой

запивал на тёплых чердаках.

Если взять сто грамм аэрозоли,

что для тараканов и клопов,

и добавить жидкость для мозолей,

капнуть капли три "Шанель" духов,

влить туда резинового клею

и разбавить лаком для ногтей,

с этого и грузчики балдеют.

Я же только вижу в темноте.

Я не на курортах или дачах

отдыхал с путанами в поту --

пил в подъездах с гуталином чачу,

запивая ядом на спирту.

4, 5

. . . . . . . . . . .

6. Nota bene

Некоторые пишущие, не имея смелости

вынести свои суждения и стиль на суд

публики, прибегают к давно известному

приёму. Они подставляют других людей

под свои слова, как бы говоря -- "Это сказал

он или она. И я за эти высказывания

моральной ответственности не несу".

В определённом смысле автор поступает

так же. За исключением действительно

подслушанных или выслушанных историй.

Но автору попадались уникумы. Они знали

особые слова и их труднодоступные сочетания.

Таксидермист Антон Бузов признавался, что в трезвом

состоянии он стихов на дух не переносил.

Но когда мировоззрение перекашивалось,

он просто зверел. Садился за стол, брал

тетрадь и ручку и писал нечто такое,

что мог расшифровать только при

следующем запое. Многое терялось

в туалете или уносилось ветрами улиц и переулков.

7. Антон Бузов. Философия науки

Сардинелла с пульчинеллой танцевали тарантеллу,

фибула по альвеоле забренчала в фарандоле,

амальгама в радиоле, мелодрама в карманьоле,

дети в школе на виоле заскрипели в баркаролле,

макузани с гурджаани в хиндустани пили пани,

а громила жрал чернила, зацепившись за стропила,

смелый белый какавелла пузырился изабеллой,

кока-кола альвеолу затопила, как крамола,

сабадилла и хандрилла спиртом били по бацилле,

прихлебало вышибала пил пиалу среди зала,

меломаны из карманов доставали ятаганы,

интриганы бонвиваны прихватили чистоганы,

пенни прыгнули на пони, причесали чичероне,

шаривари, лори-тори, харакири, априори,

хиппи хапнули богему, апофегма парадигму,

в полудреме теорема засолила догму в сигме,

прозевали сидни будни, проплясали бредни блудни,

референдум-бивни, плавни, меморандум-дровни, ставни...

8. Антон Бузов. Я и Сен-Симон

Когда-то, что-то, может быть, зачем-то где-то там,

тогда, наверно, не забыть уже ни вам, ни нам.

И даже вовсе никому и просто ни за что,

и уж, конечно, потому, что именно никто.

Четыре времени в часах и два у нас в груди,

пять измерений в небесах и очень впереди.

Когда никто, тогда нигде ни в ком, ни в вас, ни в нас,

а если, может быть, везде, ещё бы и как раз.

А перемножь-ка Да и Нет, и вычти Ну и Ну,

и раздели на восемь лет Пять Суток и Луну,

и рассмотри издалека Пожалуй и Чуть-Чуть,

недавно, может и пока, с Ума Сойти и Жуть.

Всё это нонсенс и Сен-Санс и с ним Зулус-Лотрек,

и Авиценна и цена, Бетховен и хавбек.

И Аполлоном полон дом -- бемоли и бомонд,

Махатма и тьма хамов в нём и синий Сен-Симон.

Конечно, это не для всех. Ещё бы -- вас из дас!

Оф коз, но может быть, успех тому, кто вас издаст.

9. Антон Бузов. Философия наслаждения

Забубенные бубнилы забивали болт в болванку,

и зубастые зубрилы забухтели в барабан,

а барон бубей губастый заболел, забытый в банке,

и бараны за баранкой забодали кегельбан.

Раз ха-ха, два ха-ха, вот такая чепуха,

а иная чепуха подороже, чем меха.

Журавлей журили жабы живо, нежно и желанно,

и жукастые жоржетки дрожжи выжали в жилет,

а железные жизели зажевали джин жеманно

жёлтым жёлудем дрожащим в замороженном желе.

Раз ха-ха, два ха-ха, в шапке варится уха,

дyхи делают духи и меняют на грехи.

В целлофане целовались цепеллины с пацанами,

цубербиллер цикнул циклом целочисленный процесс,

а цианистые цыпки зацепились за цунами,

и цукаты танцевали целомудренный эксцесс.

Раз ха-ха, два ха-ха, кто у нас за лопуха?

Лопухи без чепухи к окружающим глухи.

10. А. Кольцов. Эстетика самоотречения

Моё лицо упало на пол,

я сам рассыпался на части,

потом куда-то долго капал!

Все говорили -- "Вот несчастье,

такой красивый был мужчина --

не лысый и не бородатый,

и в чём, помилуйте, причина,

что он укапал весь куда-то?"

А я всё капал, капал, капал

и испарялся понемножку,

потом росой ложился на пол

и изморозью на окошко...

И ты пришла и пальцем тёплым

так непосредственно и мило

вдруг вывела на потных стёклах

слова -- "А я тебя любила!"

Я твоего коснулся тела.

Ты мною тут же запотела.

11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20

. . . . . . . . . . . . . . . .

21. Коля Ветров.

Воспоминания о первой любви

Вся улица позаросла травою,

и тополиный пух мешал дышать.

Я шёл домой с дурманной головою,

в любви не понимая не шиша.

Вообще я понимал, что поцелуи,

коленки, губы и туманный взгляд,

и -- как ещё там девочки балуют --

свободы джентельмену не сулят.

И, честно говоря, сама свобода

казалась мне девчоночкой шальной,

далёкой от народа и завода

под необобществлённою Луной.

Был закат или рассвет,

был вопрос или ответ...

Было мне от сигарет горько.

Было ей шестнадцать лет,

и она сказала -- "Нет!

Не печалься и привет, Колька".

А девочка другая из подвала,

где жили хулиганы и жульё,

мне сердце беззаветно отдавала.

Но я не знал, что я люблю её.

А папа её злой и неумытый,

со шрамами на будке и руках,

и вор и душегубец знаменитый,

в ту пору оказался не в бегах.

Сказал он мне -- "Ты не пойми превратно,

я мальчиков не трогал и не бил!"

Затем он объяснил весьма понятно,

что я её безумно полюбил.

Загудели провода...

И не понял я тогда,

где вино, а где вода. -- "Горько!"

И сказала мне она

"Я теперь тебе жена.

Это не моя вина, Колька".

С тех пор она мне стала половина.

Но я люблю другую до сих пор.

А папа не пустил меня в малину,

чтоб инженер в семье был, а не вор.

И вот употребляю я спиртное

в количествах невиданных вообще.

И в том моё занятье основное...

Живу без интересов и вещей.

И было у нас сколько-то детишек.

Я помню их нечётко, как в бреду.

Научатся и письма нам напишут,

поскольку их забрали по суду.

Нелюбимая жена

наливала мне вина,

говорила мне она горько

"В мире всё обман и ложь,

жить на свете невтерпёж...

Может, ты меня убьёшь, Колька?!"

24.

Немного музыки. Полуночный джаз

Пьяные тени от фонаря, который опился ветром...

Глаз из жёлтого янтаря, прикрытый намокшим фетром.

Тусклый питерский уголок, двор, где живут вороны,

где когда-то встречался Блок с чёртом или с Хароном.

И сегодня явился Он -- Ангел, падший на Землю.

Я вступил в этот вязкий сон и краски его приемлю.

Их немного. Их только две -- чёрный и остро жёлтый.

Фраза варится в голове -- "Ну, наконец, пришёл ты!"

Что теперь? Как всегда вино?! Боль под лопаткой и блюзы?!

Знаешь, мастеру все равно -- дьяволы или музы.

Что там в мире творится, Чёрт? Тысячелетье какое?

У меня уже сердце течёт, не сходится сон с покоем.

Сначала на нём колыхнулась бутыль, потом за Берлин награда.

Мы обнялись, как хромой и костыль, и шагнули к моей

парадной.

Он был чёрен, а жёлтый глаз светил в темноте подъезда.

И тёк из рук самогоном Джаз... И Он целовал на мне Крест.

Да!

Этот Дьявол играл, как Бог, и славил Христа без меры.

И в эту ночь я подумать смог, что Музыка выше Веры.

25, 26

. . . . . . . . .

Глава XIII

Почему недуг великий -- пьянство

косит самых сильных и больших?

Может, потому, что это странствие,

странствие великое Души?

И когда художник жизнью взрослой

сердце своё детское пугает,

вводит в мир людей жестоких, косных,

по его Души понятьям -- сумасшедших,

занятых предательством, деньгами,

полузрячих, диких и опасных,

видит, что попал сюда напрасно,

и жалеет о часах бессмысленно прошедших.

Бьётся мысль в работе и отваге.

И Душа невинная светла, резва.

Но тюрьма кругом, пока Она трезва.

Лишь прильнёт к бокалу пьяной влаги --

комната становится Вселенной,

нота, рифма, штрих -- уже нетленны.

Читатель дорогой, по опыту могу признаться,

поскольку изучил предмет, пожалуй, досконально --

у пьяного творца всё получается банально,

хотя ему шедевром может показаться.

Часть мозга, где хранится мастерство,

взрывается от действия спиртного

и в основном, придерживаясь принципа смурного,

с законами Гармонии вступает в баловство.

И механизм соотношений перекошен моментально.

И пьяный взгляд преувеличивает достиженья,

и мысль вступает в бурное броженье,

фальшивит и теряет смысл монументально.

Слова не сочетаются друг с другом,

метафора и рифма вышли погулять.

Попробуй, протрезвев, всё это прочитать --

охватит дрожь и оторопь с испугом.

Стих, сонатина, песня и картина --

всё пишется по методу -- хвостом скотина.

Интеллигентность церемонии запоя

располагается по следующим чинам.

Сначала на работе холодно и беспокойно нам,

но голод следует копить и настроенье злое.

Затем, спеша домой, портвейна три флакона

или на выбор -- водки две и пива три

купить и чувствовать весёлость нервную внутри.

Полхлеба, плавленый сырок, скорее в качестве иконы,

на закусь приобресть. Войдя в квартиру,

расстёгивая старое пальтишко,

налить в стакан -- немало и нелишку --

треть пинты -- так приятно называться киру,

по-нашему сто шестьдесят плюс девять грамм.

И выпить после снятия пальто и шапки.

Пустой желудок -- чувственный и шаткий --

от наслажденья замурлычет сам.

Но это водка. А портвейн -- другой разряд.

Здесь нужно дёрнуть сразу двести шестьдесят.

И дальше, раздеваясь между делом,

следить за тем, как трогает все вены,

сначала по артериям пройдясь,

продукт земли, соединяясь с телом,

как в голове легко и необыкновенно

вдруг возникает изощрённых мыслей вязь.

Как все проблемы НАТО, ВТО, ООН

надуманными кажутся, мельчают,

ни на один вопрос не отвечают.

Как подл монетизации закон!..

Затем сказать -- "Ау! а кто есть дома?" --

и тут уж риску опустить пониже,

снять с полки Даля три-четыре тома

и текст пытаться разглядеть поближе.

Одновременно, незаметно для себя,

и третью выпить, чтоб не рюхнулась семья.

И только тут отковырнуть кусок чернухи

и основательно, не торопясь, занюхать.

Затем заметить сына или дочь,

что смотрят исподлобья с укоризной.

Увы, но на просторах дорогой отчизны

для них законов нет, чтобы тебе помочь.

Идёт жена. Вот наступление Гудериана,

истошный крик, в руках валериана.

Хватай остатки и -- на кухню, в уголок.

В глаза ей не смотри. Лишь в пол и в потолок.

Ну, в крайнем случае -- скажи ей о начальстве,

о том, что Колька с Машкой развелись.

Быть может, это отвлечёт. Ты с ней разговорись.

Но ты не можешь. Пьёшь. И о твоём нахальстве

жена закатит снова основательную речь.

И сын подросший выхватит полбанки.

Тебя разденут и заставят лечь.

Но ты же знаешь, это лишь начало пьянки.

Когда улягутся все, ты рванёшь к заначке,

и выпив всё, ты встанешь на карачки.

А в середине ночи или ближе к утру

тебя отпустит мёртвый пьяный сон.

И змеи в голове, и сердце бьёт полундру,

и сумерки души мигают в унисон.

И ты обшаришь все возможные углы,

где могут прятаться давнишние заначки.

Квартиры наши для таких программ малы.

И ты сдаёшься, в краске и муке запачкан,

но в потайных карманчиках и сумочках рубли

лежат, спрессованные в запахе табачном.

Скорей на улицу и в магазин! Вели,

чтоб продавец был аккуратен в сдаче.

И сразу деньги все не трать, понеже

их спрятать легче, чем бутылку от бомжей.

Ведь ты на улице, ты не один уже.

Ты делишься своим. И разливаешь реже.

А иногда встаёшь отлить. Глядишь из-за угла

и быстро остальное выпиваешь из горла.

Когда пропьёшь последние бумажки,

быть может, повезёт -- и в гости попадёшь.

Там в вену ханку тебе вколет молодёжь

и самогоном лакирнёт травозатяжки.

Но разобьют тебе и фары и рули,

и будут весь сезон зудеть твои коросты,

но должен ты терпеть, покуда на мели.

Тебя научат побираться. Это просто.

И вот однажды, шарясь на помойке,

услышишь голос, как любовь, забытый

"Вот где ты, сволочь, шибздик неумытый.

Иди домой, кончай свои попойки!"

И пожалеет, пустит, отогреет,

отмоет и накормит пшённой кашей.

Уложит спать у самой батареи.

И всё простит. Такие жёны наши.

Чем никудышнее и голотяпистей мужик,

тем сердце женское к нему нежней лежит.

Но если денег много -- случай осложнённый.

Он пьёт один, закрывшись втихаря.

К нему идти, звонить, стучаться -- зря.

Живёт как князь он в цитадели осаждённой.

Десятками бутылок водки, коньяка

он запасается, чтоб спрятаться от мира.

Там не звучит ни арфа и ни лира,

ни кисть и ни стило не трогает рука.

Дни и недели напролёт однообразен

весь ритуал его -- налил, глотнул, уснул,

встал, помочился, опрокинул стул,

налил, глотнул, шагнул и грохнул вазу.

Который час, где ночь, где день, где вечер --

он потерял, забыл, не хочет помнить,

но цикл теряет ритм. Понятно, он не вечен.

Приходит боль. Он бродит среди комнат

и в зеркалах туманных видит лица,

не в силах выйти и купить опохмелиться.

Какими муками пропитаны все клетки,

где протоплазма вся из алкоголя.

Метаболизм наподобье чёрной метки

начало смерти помечает болью.

Кир израсходован -- полсуток, сутки, двое.

И тут приходит белая горячка, голоса...

"Ты видишь, чёрная явилась полоса?

Взрежь вены, удавись. Закончилось спиртное!"

"Не делай этого. Ты не один.

Тебя жена ждёт, дочь и сын"

"Никто тебя не ждёт. Ты никому не нужен.

На свете нету человека хуже"

И эти голоса звучат в его мозгу.

"Шагни в окно. Ты всеми ненавидим".

"Не торопись". -- "Я больше не могу!"

И он бросается в проём. И вот мы видим,

как по законам гравитации в нестиранном белье

летит по воздуху и затихает на земле

твой бывший товарищ.

Бессчётны варианты пьяной дури.

Десятилетия иные тихо пьют,

не разрушая в принципе семью, уют,

не доводя противоречия до бури.

Есть деловые бодрячки, мажорный шиз,

готовые в любой компании напиться.

Они не станут торопить и торопиться,

но всё равно дойдут до положенья риз.

Есть Дон-Жуаны, расслабляющие дам

спиртным для облегчения добычи.

Но дамы сами поддаются Вам --

бокал перед любовью так привычен.

Но это дилетанты. А Матрос Вселенной

шагает по Земле, как часть Природы,

трагедией своей смущая все народы

в космической тоске и в горечи нетленной.

Над Землёю женский плач, горестный набат.

По Земле идёт палач -- муж, сын, брат.

Неверно пьянство русских рихтовать клеймом.

Пьют и в Италии, и в Греции, и в Амстердаме,

вино весьма созвучно и французской даме,

и англичанину с пробором и с умом.

У древних римлян не было заботы

важнее, чем с продажною искусною гетерой

вином разбавленным напиться до кровавой рвоты,

вступить с ней в связь и дальше той же мерой

отсчитывать забавы крови голубой --

меняться дамами с соседом,

и юношей делить между собой,

и снова заблевать все яства за обедом.

И рыцари, что шли к Господню Гробу,

так иногда перед турниром напивались,

что, падая с кобыл, до вечера валялись,

пока им слуги не вольют вина в утробу.

Да и водители, что насосались пива,

ведут себя в Европе некрасиво.

И потому, читатель осторожный --

ирландец, немец, серб или француз,

взгляни на свой живот, на свой почтенный груз,

подумай, чем его заполнить можно.

Ответственный вопрос, твоя прерогатива.

Или ты пиво будешь дуть ретиво,

или посасывать сомнительную смесь --

коктейль. Всегда неясно, что там есть.

Или напьёшься виски до упора,

или шампанского с утра во льду.

Я презираю эту ерунду.

А виски самогоном прёт всегда -- умора...

Матрос Вселенной Вам даёт совет,

даёт бесплатную блистательную фору --

чтоб недоступным стать болезням и позору,

бросайте пить, о господа, на тридцать лет,

потом ещё на семь или на восемь.

Убавится проблем, бесчестья и вопросов.

В России в собутыльничестве есть резон лекарства.

Причина пьянства -- общество больное,

неправый суд, правление дурное,

чиновничье предательство, казённое коварство.

Когда невинных отправляют в каземат,

убийце назначают год условно,

когда в Кремле, в Сенате мыслят уголовно,

бюджеты многих лет воруют все подряд,

когда всеодуряющей экранной ложью

забиты юные и старые мозги,

когда крутые все из комсомольской мелюзги,

весь мир в восторге призывает нас к безбожью...

А ты ослеп, унижен, уничтожен.

Вокруг богатства, что украли у тебя,

и дразнит Сатана, твой мозг долбя,

"Прекрасна жизнь!" Но не твоя. Ты подытожен.

Свободу дай Душе. Она вино и собутыльников найдёт

и, облегчённая, отправится в полёт.

О Боже, замкнутый, порочный контур

проходит каждый русский гражданин,

сначала, напиваясь, воспаряет до вершин,

немного попарит и падает по фронту.

Уйти, упрятаться, залезть в свою нору --

вот способ, чтоб продлить свои полёты,

опасные при этом совершая повороты

и не влипая с властью в грязную игру.

Но многочисленные муки и болезни,

которые приносит алкоголь, --

инсульты, аритмии, белые горячки, просто боль,

инфаркты, сумасшествия, желудочные рези,

опасность потерять своё жильё,

стать синяком подъездов, подворотен.

А если ты не стар, здоров и в меру плотен,

найти заразную гумозницу и с ней делить житьё.

И всё кончается однажды на заре

захороненьем на безвестном пустыре.

Андрей не раз прошёл все эти развлеченья.

И в поножовщинах был резан безоружный,

и заходил в притоны ради дружбы,

и обнимал цариц квартального значенья.

Но в этот раз пройдя магический свой круг,

вернулся к ясности и цельности мышленья

и принял чёткое и твёрдое решенье --

остановить теченье общих мук.

Его опять в больничке прокачали дочиста.

О, Рукотворный Спас -- больничная постель!

И под лопатку через шприц ему всадили гель

от фирмы "Эспераль" для абстинентного поста.

Элеонора Штамм пыталась подкатиться

и подставляла и моделей и красоток из попсы.

Но он вернулся в плен Анютиной красы,

хотя она должна была ещё не скоро возвратиться.

Элеонора поняла, что исцелённый от Мефисто

неискушаем, ибо твёрд, покоен, чист он.

"Прости, Андрей!" -- "Что хочется сказать Элеоноре?

Что ты раскаиваешься и предаёшь свой Ад?"

"Ты, милый, обольщаться слишком рад.

Хочу сказать -- ты днями покажись в моей конторе".

"Что там?" -- "А там твои полотна,

что ты в великом вдохновеньи написал.

Уставлен ими весь огромный зал,

и публика, как сельдь, там ходит плотно,

и каждый божий день идёт аукцион".

"Ты продаёшь мои работы? Ты воровка!"

"Как мог подумать ты... Ну, право, мне неловко.

Ты подписал со мною договор". -- "Где он?"

"Пожалуйста. Вот копия". -- "Но не моя здесь

сигнатура".

"Ты был другой. Расписывался по-иному, просто диво!

Нотариус заверил. Я была бы дура,

когда бы не учла такую перспективу".

В старинном здании, что выстояло под бомбёжкой,

всё вырвано внутри, все коммуналки.

Стекло, металл, бегущие наверх и вниз дорожки,

бриллианты, магазины, шарики и палки.

Не всех конструкций внятен чин предназначенья.

Но зал огромный с потолком в стеклянной кровле

был предопределён коллекционеров ловле.

И вдруг Андрей увидел, как из снов, виденья.

Так странно узнаваемые кроны и фигуры

и смутно близкие уродливые женские тела,

предельно искажённые пропорции, фальшивые фактуры.

Любая композиция как в зеркале плыла

кривом. На лицах тряпки кожи рваной

зелёной, бурой, шеи, как у змей.

Андрей вдруг задохнулся. Оказался на диване.

Подумал -- "Что за мразь? Попробуй так ещё сумей!"

И вдруг услышал голос Чёрной Леди рвотный

"Великий Мастер, узнаёшь свои полотна?"

18. Отречение Андрея

"О, Леонардо, мой меч принеси.

Ты, Микеланджело, -- тяжкие латы.

О, Рафаэль, -- пред тобой виноват я.

О, Фальконe, -- не ваяй для Руси.

Ты ли, Дали, обманул Сатану,

или Магритт тебя кинул игриво?

Вот и Ван Гог молодой и стыдливый.

Здравствуй, мой рыжий, ты видишь -- тону!

Тонкий, расчётливый, жёсткий Вермеер,

маленький, нежный, жестокий Дега,

здесь не мой лес, не мои берега,

пальмы больной догорающий веер

тоже не мой. Эти красные речки,

это животное с глазом орла,

это не кровь, Ренуар, а смола,

не скорпионы, Мане, человечки.

Я проклинаю весь этот компот

ради меж нами уловленных нот".

"Мне непонятно, что бормочешь ты, Андрей.

Зачем отказываться от своих шедевров?

На них истрачено изрядно вдохновенья и нервов.

Теперь ты помоги мне их продать скорей".

"Я отзываю свою подпись с договора!"

"Ох, не смеши, ведь это же не пакт.

К тому же, что писал ты -- этот факт

у многих в памяти. Кончаем разговоры.

Немало выставок прошли твои обычные работы.

Купили только две. Ах, три -- прости!

А тут успех большой. Смотри не упусти.

Ты скоро будешь жить богато, без заботы".

"Да, деньги мне нужны, но не такой же лажей.

Я опозорюсь навсегда". "Ты гордость всей Страны.

Американцы, немцы -- все покорены.

Вчера японец ню увёз с десятком стражи.

Войди и поклонись. Сегодня тьма агентов".

И он вошёл под гром аплодисментов.

В душе Андрея и смятение и мрак.

Но он попал в капкан. Он помнил тот бокал.

Тот самый первый. Он его алкал.

Хотел сойти с ума. Сошёл, дурак.

Но подозренье тайное возникло в нём.

Такую фанаберию, и спекуляцию, и ложь

сегодня пишут и старьё и молодёжь

по пьянке по ночам или всухую днём.

Тупик таланта или бездари обман,

расчёт на лоб пустой, имеющий карман,

или наивное тщеславное упрямство

и дилетантское тупое постоянство?

Нет, всё не то. Здесь главное -- толпа.

Сам Пикассо признался нам перед уходом,

что эпатировал нуворишей, смеялся над народом

и примерял буржуям шутовской колпак.

Теперь и сам Андрей исполнил этот трюк.

И выгодно сошёл ему он с рук.

Продался Дьяволу... Какое заявленье!

Намазал в пьяном виде, показал талант,

сыграл на танцах для толпы великий музыкант.

И это превратилось в откровенье.

В газетах и журналах репродукции, статьи,

комплиментарные и ядовитые одновременно,

проплаченные щедро откровенно,

читал он отчуждённо, в забытьи.

Не о себе читал, а о своей болезни.

Не эпикриз, не эпитафию, а анекдот.

Он разыграл их, притворился. Он живёт!

Не утонул в попсовой буржуазной бездне,

восстал из Мёртвой и Живой воды,

ещё богаче чувства, глаз острее,

и ждут его великие труды.

К мольберту, к краскам и кистям -- скорее!

Потеря личности, метаморфоза, грех?

Но право на ошибку есть у всех.

Подписывал свои буклеты скромно, не бузил.

Но вдруг почуял, словно с айсбергом сближенье.

Безмолвный господин без жестов, без движенья

"Я из Гренады, дон Алонсо Альгвазил.

Я и моя супруга -- донна Эни будем рады

две-три работы Ваши приобресть.

Уполномочен я мадридским Прадо,

весьма наслышан и почту за честь".

Андрей весь вспыхнул. "Подождите, дон Алонсо.

О, донна Эни, предложить я Вам решусь

работы, где высокий, тонкий вкус.

Для Прадо это будет лакрима и консо.

Вот фотографии. Вы можете взглянуть.

Но подлинники убедительней втройне.

До мастерской моей не дальний путь".

"Я не смогу, Андрей, не по моей вине.

Я по емэйлу всё вчера отправил в Прадо.

Там выбрали. Я знаю, что мне надо".

"Ну что ж, судьба. Агент мой донна Штамм

оформит нынешние вкусы величайшего музея".

"Простите нас, Андрей, что покупают и на что глазеют

мы знаем досконально и желаем Вам

успехов в Ваших опытах прекрасных.

Пишите для души свои великие картины.

Но деньги нынче делает новейшая рутина,

невнятность образов, порою безобразных.

Настанет срок, пройдёт искусство дебри

и новый Ренессанс предстанет Миру,

и мастера, как Вы, а не дешёвые кумиры

представят нам бесспорные шедевры.

У Вас они уже написаны, Северин.

Бросайте кость толпе, пишите эпатажно.

Всё станет гениальным и не важно,

в каких богов раскрученный художник верил".

Гигант российского истеблишмента и халтуры

со вздохом согласился с новым веяньем культуры.

Явился март. И солнце по утрам

в колодцах питерских кварталов заблистало.

Тепла по европейским меркам было мало,

но дым над городом пространство уступал ветрам.

Все кашляли, чихали. Кое-кто в постели.

И втёрся к нам какой-то новый грипп.

Кто потреблял чеснок, лимон -- он от того отлип.

Все остальные с красными носами зябли и потели.

Но всё крутилось. Новая весна

несла героям нашим новые надежды.

Всё устоялось. Жизнь текла, как прежде.

Лишь Анна без семьи соскучилась одна.

А у Андрея приступы жестокой скуки

случались в Петербурге иногда.

От шока отойдя, не брал кистей он в руки.

В Париж, в Париж, в Париж влекла его звезда.

Он приезжал надолго. Вёл её дела.

И у неё беременность при нём легко текла.

На диком опыте Элеоноры Чёрной Леди

он заработал некое количество бумажек,

что с Анной им давало несколько поблажек.

Ну, в частности, не экономить меди

и йогурты и фрукты покупать,

и что-то из одежды мягонькой под ветер.

Хотя во Франции погоды образ светел,

не холоден и дождь не гонит спать.

Он был кухаркой, магазинщиком, сиделкой,

смирил он в сердце мощный темперамент.

Стал прочен и надёжен, как фундамент,

и по ночам был ей отменной грелкой.

А вечерами он смотрел в окно на фонарей огни,

не мог уснуть, любуясь благородным ликом,

мечтал о будущем и скромном и великом.

Она запомнит навсегда те сказочные дни.

Казалось Ане иногда, что в ней ведутся войны.

Естественно. Она уж знала -- будет двойня.

В Сорбонне сделался он очень узнаваем,

когда по всем каналам и эфирам

его и русским чудом и кумиром

превознесли. Его картины по трамваям

и по автобусам, наклеены, катались.

Но многие французы лишь смеялись

его уродливым пейзажам и фигурам.

Не вся Европа эпатажу верит сдуру.

Но кое-кто из полуколлекционеров

пытался заказать ему пейзаж или портрет.

Ну маленький. Он отвечал -- "Попозже. Нынче -- нет.

Сейчас пишу вождей функционеров.

Есть Сталин, сверстанный из формулы Ферми,

и Гитлер на слоне в лесах Гвианы,

Ллойд Джордж в объятьях обезьяны

и Ленин в туалете фабрики в Перми".

Всё это раскупили влёт и вмиг,

и новый образ Гения возник --

загадочный и инфернальный лик.

27, 28, 29, 30, 31

. . . . . . . . . .

Апрель нетрезвою походкой вошёл на питерский гранит.

А город с холодом в суставах своё достоинство хранит.

Красавиц юных одеянья легчают. Оголён живот.

Так сексуальное созданье в привычном холоде живёт.

Когда глаза мужчин степенных скользят по голому пупку,

девчонки оголяют вены, живот и складки на боку.

Апрель меняет отношенья полов, чиновников, жулья.

И на дорогах чаще тренья, тесней судильная скамья.

Начальство, предвкушая отпуск, берёт опасней и крупней,

культура на ночные клубы наваливается тесней,

любовники, встречаясь чаще, не мёрзнут в тесноте машин,

как Муромец, дерётся в чаще с бритоголовыми раввин.

Москвы попсовые театры -- один билет -- на месяц пищи --

не в Ионеске и не в Сартре. С их пошлости не много взыщешь.

Эфир мажорными словами скрывает варварство и ложь.

Весь Мир с Природой и делами на сумасшедший дом похож.

Стареющие кочегары, собрав с народа миллион,

под рокнрольные гитары поют, как сводный хор ворон.

Глава XIV

Прошёл апрель. Я в лёгкой куртке

иду по яркой стороне,

где солнце помогает мне

забыть о хладном Петербурге.

Лицо чудесное мелькнёт

с глазами Афродиты юной,

и Всадник чёткий и латунный

мне обозначит поворот.

И я шагаю вдоль Невы

до стен зелёных Эрмитажа,

и представляю, что покажет

вместилище мирской молвы --

мне этот дом царей моих,

мой благороднейший наставник.

Его запасники местами

похожи на забытый стих.

Лишь вспомнишь первую строку

и уж живёшь в другом веку.

Как май застенчиво и нежно

касается сердечных струн,

позабывая опыт прежний

и все законы звёзд и лун.

Смотрю на юных и счастливых

и вспоминаю -- сколько лет

их ждут приливы и отливы

простейших радостей и бед.

В ограде скромного жилища

сосредоточены миры.

Хлеб, яблоко и книга -- пища.

Любовь -- конец простой игры.

Дрова -- основа для раздумий,

поскольку в них огонь и дым.

Нагаданное на роду мне --

перо. И груз бумажный с ним.

Вселенная моих детей

и свод прекрасный их затей.

Но я от благородных линий

хочу перенестись в Москву,

похоронившую Эриний,

в её невнятность, мишуру.

Не по желанию, конечно,

лечу я в эту суету.

Сюжет влечёт мою мечту

в приют честолюбивый, грешный.

Когда-то я любил Арбат,

кольцо Садовое, вокзалы...

Но лик другой мне показала

Москва. И я ему не рад.

Высокомерие, разврат,

ненаказуемые власти,

мздоимства пламенные страсти,

провинциальность там царят.

И потому я, как в похмелье,

спускаюсь в это подземелье.

А что касается обычных москвичей,

учителей, учёных, инженеров и врачей,

рабочих и студентов -- всех не перечесть --

общаться с ними почитаю я за честь.

Им нелегко среди неправедно богатых

и деньгами сорящими везде -- и там и тут,

и потому в высоких ценах виноватых,

жить, исполнять любимый труд.

Я дорожу их благосклонностью, вниманьем,

желаньем жизнь с поэзией соотнести.

С верховной кастой им не по пути.

Всё лгут официальные волхванья.

Москва ведёт войну с Россией

и побеждает всех врагов,

уничтожает стариков,

младенцы перед ней бессильны.

Москва -- как много в этом звуке

несправедливости и муки.

Московская тусовка. Вернисаж крутой

французскую художницу Эже Ферри

привёз продюсер русский Ваня из Твери.

На нём носки курчавые и смокинг золотой,

огромный шарф сиреневый с алмазом из стекла,

и голова и брюки крашенные, как у зебры ляжка,

ромбоугольная и шире таза пряжка,

ресница левая немного потекла,

на правой ягодице с текстом серая бумажка,

и разноцветная зубная паста,

что по рукам размазана, расписана Экклезиастом,

а на макушке рыжая и негустая кашка.

Сама Эже застряла где-то в молодёжи

среди детей артистов, поп-певцов,

мамаш прикинутых, причокнутых отцов.

Ну, ни одной -- проклятье! -- незнакомой рожи.

А в поведении такие тонкие детали,

как будто все друг с другом переспали.

Из Думы несколько физиономий надоевших,

четыре-пять недавно выпущенных казнокрадов,

подружки разовые, все из школьниц недоевших,

одетых кутюрье по пятому разряду,

девицы с режиссёрами, матроны с пацанами

и сами мальчики с дружками из кордебалета.

Все так убого и разляписто одеты,

как будто зарабатывают лишь на корм для мамы.

Вот сам великий деятель культуры,

крупнее всех, наверно, в мире.

Правительственный шут выходит из сортира,

вокруг него с автографами куры.

Певцы без голоса, актёры без таланта,

министры без способностей, без рвенья.

Такие пузыри, такая "Фанта",

таких тщеславных душ бесоговенье,

такие поцелуи, жесты, троганье бретели,

как будто все друг друга видели в постели.

Что предлагает нам французское искусство?

Вот пузырёк, пятно сиены жжёной, трос и балка,

на пол-лица наброшен пирожок с капустой,

а рядом инженю, сидящая на кобре, как на палке.

Цитата из Дали -- слон с крылышками стрекозы.

Мазки грубей и толще. Женщина нагая

ногой крутить шинковку репы помогает.

Механик мажет маслом ей у чресел тёмные пазы.

А вот река кровавая и бабушка с бревном,

и мальчик с девочкой, и девушка с собакой.

Все голые. Купаются, похожие в одном --

прощаются, чтоб синими слезами плакать.

Эже Ферри нарушила закон,

что свыше дан художнику от Бога.

Твори свой Мир. Но ты, прелестница, Андрея эпигон,

его уродливого мрачного чертога.

По пьянке сблизился он с Чёрною Шпаной

и заражает он коллег невинных Сатаной.

И пресса стала реагировать мгновенно

на множественность фактов плагиата.

"Влияние Северина тотально и отменно,

и эпигонство в самобытность не сулит возврата".

Как будто бы законы поп-искусства,

поп-музыки, поп-рока, поп-мозгов

ворвались, как ветра просушенных песков,

и высосали непохожесть взгляда, чувства.

Его не судят -- он кумир, он победитель,

он -- Новый Век в истории искусств.

Но сам он понял, что отныне пуст.

И это в лучшем случае. А в худшем -- он вредитель.

Он соблазнённый -- Дара Высшего слуга,

он -- павший ниже червяка земного.

"Нет, замолчи, -- вступила Анна. -- Я замолвлю слово

перед Учителем за твоего врага.

И если Бог простит его, то он

тебя отпустит. Дар твой будет возвращён".

9. Молитва Анны

"Великий Созерцатель и Творец,

взгляни внимательно на Антипода.

Он неприкаянный среди Миров, среди Народов.

Тебя он одиноче, наконец.

Его игра всегда нечистоплотна.

Он, от отчаянья пытаясь соблазнить,

порою дёргает совсем другую нить.

Теперь с испугу влез в Великие полотна.

Он не предвидел эти катаклизмы

и баловался, как простой нахал.

Но Гению сбил ракурс, руку, призмы.

Он Живопись Земли перепахал.

Теперь Твой преданный слуга не может снова

обресть Тобою проторённый путь.

И лишь Твоё Единственное Слово

поможет нам художника вернуть".

"Верни Гармонию Великому рабочему, мой грязный Брат".

"Верну по Слову Твоему. Я сам уже не рад".

Быть может, это лишь моё воображенье.

Я голоса Всевышнего не слышал никогда.

А может, он сказал -- "Чёрт знает, что за ерунда!

Куда ты вечно прёшься? Прекрати вторженье.

Не трогай парня, дай ему писать свои пейзажи,

ведь он учился и работал много лет".

А Чёрт ему в ответ -- "Ну, Ты и скажешь.

Он стал богат, его узнал весь Свет".

"Но он ведь утерял талант, когда всё полотно светилось.

Ему дороже это. А не злато.

К тому же знаешь ты проблемы всех богатых.

Освободи его, Чертяка, сделай милость".

"Ну ладно. Уважая Вашу просьбу, Господин,

я возвращаю нивелир его сердцебиенья.

Он станет продолжать свои творенья.

Прошу учесть, что без него мне скучно. Я один".

Быть может, было так. Хотя, скорее,

происходило это в душах Анны и Андрея.

11, 12, 13, 14, 15

. . . . . . . . . . . .

Законы Слова злы и строги.

Учу я простоте язык

и к этому труду привык.

Мне Русский указал дороги.

И я прошёл их даль и пыль,

асфальт, колдобины, брусчатку.

Он дал мне личную повадку

и собственный весёлый стиль.

Хоть я серьёзен иногда,

всё это хитрость и актёрство,

но не враньё и не притворство.

Я светел, как с небес вода,

и боль легко позабываю,

не помню чёрные года,

а униженья называю

я Русским Стилем, господа.

Среди пленённого народа

я вольный дух -- сама Свобода.

Я не сумел остановиться,

и ямб онегинский влетел

в моей истории предел,

чтоб дать ей как-то заискриться.

От А. С. П. освободиться

не может русский графоман.

О, сладостный самообман --

под гения подопериться.

Читатель умный всё простит.

Его, к несчастию, не густо.

У большинства в том месте пусто,

где Слово или Бог гостит.

Диямбы, дольники, хореи

хотя немного посложней,

но, право слово, не важней

любого чувства и идеи.

И потому я так жесток,

переменяя часто слог.

На чём же бросил я моих влюблённых?

Прошло уже довольно много дней,

и вот я к Анечке моей

готов вернуться с чувством обновлённым.

Едва лишь Шар Земной склонил невидимую ось

к позиции, что соответствовала маю,

как птица к Северу дорогу вспоминая,

она летит. Ученье прервалось.

Он рядом с ней. Она не кончила семестра.

Его болезнь нарушила весь ритм её ученья.

Но на душе её и мир и облегченье

и нету и оттенка чувств, что Клитемнестра

питала к Агамeмнону по сходной же причине.

Пленённую Кассандру он привёз с собой из Трои.

С царевной этой пил, развратничал, жене интриги строил.

И посему в Микенах от руки супруги удостоился кончины.

В России, правда, чтоб женой убитым быть

достаточно того, чтоб просто пить.

Но к счастью в этом смысле есть у нас прогресс

в сопоставленье с Троей, Древней Грецией, Египтом...

Мамашу Клитемнестру грохнул за отца сынок Орест.

У нас никто из женщин, сколько мне известно, не погиб так.

Простите, я отвлёкся на сравненье

весьма сомнительного свойства. Нам же светит

гораздо более простое приключенье --

врачи, анализы, роддом и дети.

Все доктора сошлись -- так славно, без сниженья

в их практике беременность прошла почти впервые.

У современной женщины все нужные параметры, увы им,

всегда нарушены и впрок определяют осложненья.

И в день шестой июня месяца её свезли в роддом.

Седьмого Анечка благополучно разродилась.

И двое новых и любезных нам героев появилось.

Они определили чувства и родителей, и всех вокруг потом.

Всегда младенец окружён вниманьем,

когда в семье достоинство, любовь и пониманье.

Июнь, как из почвы -- из мая ростком

стреляет в зелёные выси

и смотрит на мир изумрудным глазком,

неопытен и легкомыслен.

Он в первые дни не поймёт, кто он сам --

земля или ветер и травы...

Но птицы безумной оравой

"Июнь народился!" -- кричат небесам.

И суть атмосферы, земли и воды

опять к превращеньям готова.

Земля и Вода -- воплощают труды,

а Воздух -- прозрачное слово.

Огонь объявляется светом, и Не

становится -- Да, растворяясь в вине

сонета и музыки кроны,

шуршащей песком на морском берегу.

И я эту данность в себе берегу,

как принц -- неизбежность короны.

Теперь я постараюсь, терпеливый уважаемый читатель,

своим дотошным и порхающим пером

представить красоту, что пожелал нам подарить Создатель

в палате, освещённой, я сказал бы, отражённым серебром.

У Анны волосы, как у Семирамиды после ванны,

тяжёлым водопадом, укрощённым, поднятым наверх,

бликуют облепихой, платиной и крыльями, что стерх

или фламинго демонстрируют, взлетая над саванной,

и шею стройную освобождая для заворожённых взглядов,

и плечи (так могла Троянская Елена для Париса обнажить),

и ниже ангелов, припавших словно Бахус к винограду,

тянущих из прекрасной матери бесценных жизней нить.

Преображённая волшебной материнской красотой,

умиротворённо и величественно, не теряя любопытства и

терпенья

и ослепляя грудью цвета охры золотой,

качалась, сидя на кровати, Анна в удивленьи

и в ощущеньи чуда от явившихся из поцелуев и прикосновений

двоих, уже возлюбленных, сопящих от трудов творений.

Врачи из всех отделов приходили посмотреть на феномен.

Нектара ей хватало сразу двум голодным и в любое время

суток.

Одна лишь запищит, другой лишь затрубит, и сразу ей несут

их.

Их полюбили сёстры и врачи из разных смен.

Она лишилась сна. И мощный аппетит

её преследовал и днём, и ночью белой.

Метаморфозы странные она в себе следит,

Душа становится бездонной, ум всё более глубоким, смелым.

Она почувствовала эти измененья

в момент зачатия, в начале сентября.

Мир, звёзды, тело, Бог -- всё понималось глубже. И не зря

течение беременности ей несло и мощь и откровенья.

И среди прочих совершенств, её Космическая Суть

овеществлялась, становилась управляемой, упругой

и научилась воплощаться рядом с другом,

когда страдал он, грубо изменив ему определённый путь.

А он-то думал, что она реально прилетала,

и обнимал её! Что помогло ему немало.

Она среди своих родительских забот почти что в полусне

в те редкие минуты, что была в покое,

когда он, сидя рядом, в сторожа себя пристроив,

передавала ему опыт Разделенья Сущности, усиленной вдвойне.

Сначала он терялся между Анн возникших двух,

не понимая, кто из них источник и основа.

Но повторяла Анна вполруки и в ясности сознанья это

снова...

И постепенно стал овеществляться его мощный и упрямый дух.

Он первый раз явился призрачным и спящим на полу в углу,

поскольку с красными глазами пребывал в бессонном трансе.

Затем последовали опыты в сравнительном балансе.

Через неделю он от Анны получил, хотя и сдержанную,

похвалу.

Подробно описать свои воздействия она сама была не в силах.

Но проникая в его нервную и кровеносную систему,

входя с любовью в мозг, она его просила

пытаться осознать бессмертие Души как Основную Тему

и глубже, чем учили все Великие Писанья,

поскольку Слово заменилось Абсолютным Прикасаньем.

По сути Анна повторяла Воскресение Христа,

сама осознавая это постепенно и подспудно.

Хотя Ему, казнённому и снятому с Креста,

явить себя живым далось без мук, но очень трудно.

Ведь он не пробовал при жизни это чудо

и не учился опытам, что мог постичь с лихвой.

Не догадался от Пилата, что сидел с пустою головой,

исчезнуть, чтоб узнать, как мучится Иуда.

А раньше Афродита и Гермес, Зевс, Аполлон с Афиною Палладой

могли двоиться и троиться, когда надо и не надо.

Подобные кюнштуки описал и Карлос Кастанеда.

Но человечество утратило и память, и подобные победы.

Сейчас настали Новые, предсказанные в Книгах Времена.

И мы должны к познанью их склониться,

прислушаться, понять и поучиться

и посодействовать, чтоб тати и шпана,

что правят Миром и Душой, совсем исчезли,

как старые заразные болезни.

Когда Второе Я впервые удалось ей воплотить реально,

то Первое лежало молча в полусне, в полубреду.

Но если нужно было ей, хотя бы номинально, на беду,

жить, двигаться -- Второе вдруг слабело моментально

и начинало чуть пульсировать, мерцать и растворяться,

частями исчезать на несколько мгновений.

Но время шло и научился её гений

магнитным полем управлять и прочно воплощаться.

Андрей не мог постичь, когда она была в Париже,

как появлялась Анна в Питере в смертельные моменты

и помогала ему выжить. Но теперь её эксперименты

он изучал, вникая в суть всё явственней и ближе.

Он понял, что Мессия мог остаться, раздвоясь, в живых.

Но, очевидно, запретил Ему Отец сие деянье.

И даже он -- Андрей в своих способностях скупых

мог научиться удвоенью тела и сознанья

и появляться сущностью второй в местах любых,

чтобы Любви своей исполнить пожеланье.

Вернёмся к главному. Рождённых близнецов

назвали Александром и Надеждой.

Прелестные созданья раскрывали свои вежды,

чтоб прокричать о голоде -- "Обедать я готов!"

Как принято в попсе американской --

в кино красивыми младенцев называют всех.

Я не возьму на душу этот пошлый грех.

Скажу, что выглядели дети по-спартански.

Без ангельских кудряшек, без бровей,

их маленькие черепа и сморщенные лица

давали повод лишь гигантскому обжорству удивиться

и мощным голосам, звучащим всё живей

день ото дня, и ритму двух качающих насосов

с причмокиваньем с постепенным умолканьем.

В глазах их синих появлялось вдруг вниманье,

когда к ним Анна обращалась с ласковым вопросом.

В День Независимости от всего зависимой России

их с сожаленьем из роддома попросили.

Поскольку всё у них было в норме...

И появилось в Мире новое семейство.

На Колокольной воцарился шумный быт.

Наташа образцовой бабушкой сидит,

хлопочет по хозяйству. Основные действа

с детьми осуществляет мама Анна

в недосыпании, в цейтноте постоянном.

И выучил Андрюша реквизит аптечный --

весь одноразовый, объёмный, бесконечный --

подгузники, присыпки, фирменные штучки,

фасоны сосок, каталог колясок,

игрушки подозрительных окрасок.

А маленькие розовые ручки

детей спокойно забирали в доме власть.

Приобретая красоту и обаянье,

инопланетные невинные созданья

сосредоточивали на себе любовь и страсть.

И шло от них такое излученье,

что дополняло Солнца назначенье.

К ним потянулись все -- и мачеха Людмила,

и Алексей Петрович, и художники, и весь кагал

из лицедеев, рокеров, кто пел, писал, играл, --

богема скромная, что Питер свой любила

и составляла его Душу и Полёт.

Весть о младенцах чудных разнеслась по Ленинграду.

Их завалили фруктами, цветами, шоколадом.

Волхвы несли дары. Так испокон идёт.

Садились молча и смотрели на детей,

и в трансе видели чудесные виденья.

И сила странная несла им исцеленье

от нездоровья и от пагубных идей.

И просветлялся разум, затемнённый

обидами, неверием, грехами.

И возникало поклоненье Анне-маме.

И каждый уходил, надолго изменённый.

И шли домой и двери отворяли,

и родственники их сперва не узнавали.

И вот в тридцатый день того же месяца Сивана

судьба свела их с необычным пришлецом --

с прекрасным светлым, но измученным лицом.

От удивленья Анна не смогла привстать с дивана.

Перехватило дух у ней от нежности и боли.

Она с трудом на ноги поднялась.

Речь непонятная у гостя полилась,

и Анна вслушиваться стала поневоле.

И вдруг из глубины её сознанья

возник пейзаж, как будто иудейский.

Ей показалось -- она знает арамейский,

и стала слушать преисполнена вниманья.

"...и потому вернулся я к Тебе,

чтоб снова преклонить перед Тобой колена,

сказать -- моя любовь к Тебе нетленна.

Две тыщи лет прошли в тоске и ворожбе.

Прости -- на Крестном не узнал Тебя Пути

лишь для того, чтоб жизнь Твою спасти".

И Он упал пред Анной на колени,

и свет струящийся из глаз Его

потух. Она ответила -- "Не бойся ничего.

Вот брат Твой и сестра. А вот мой милый гений,

мой муж, Твой преданный и верный ученик".

К её ладоням Он лицом своим приник,

сказал -- "Не лечит Время" и застыл на миг.

Она Его поцеловала в мокрые глаза

и подняла -- "Спасибо, что вернулся".

С улыбкой Он к Андрею повернулся

и обнял. "Будь благословен", -- сказал.

Хоть арамейский был Андрею непонятен,

но он душой воспринял слов значенье

и поразился над челом Его свеченьем,

и был величию пришельца адекватен.

Наташа замерла в оцепененьи,

как будто видя это всё в волшебном сне,

не понимая сути действия вполне.

Потом Он подошёл к кроватке близнецов

и, улыбаясь, руки распростёр у них над головами.

Они смотрели на Него и улыбались сами.

Тихонько засмеялся Он в конце концов.

"Я говорю вам Истину, вот брат мой и сестра.

С них начинается История Людского Благородства

и избавление от подлости и скотства.

Потомки их все будут слугами Добра.

И все должны понять -- на Небесах и на Земле

нет чёрных сил, а Дьявол -- это люди.

Они сотворены в одной посуде.

Есть черти в обществе, во власти и в семье.

Они в соитии мужчин и женщин произведены.

Они же Дьявола придумали так точно,

чтоб жить и действовать преступно и порочно,

не признавая ни греха и ни вины.

И Сатана, как знак духовного порога,

есть лишь отсутствие или изгнанье Бога.

Теперь я ухожу к Отцу. Я возвращаюсь навсегда

и оставляю эту Землю вашим детям.

Из их сердец и мощь и благородство светит,

которых так боятся подлость и беда.

Я долго ждал, чтоб Дух Твой ясный воплотился.

И вот Творец избрал Россию для Тебя,

как распятую дочь её любя.

С неё начать свой опыт Он решился".

Сказала Анна -- "Передай Ему любовь мою земную.

Я помню Его Вечное Дыханье,

Твоё во мне движенье, колыханье.

И попроси -- пусть к мужу не ревнует".

Гость засмеялся -- "Юмор, как и прежде, Тебя красит".

Поцеловал детей, обнял Наташу, Анну и Андрея.

Кусок хитона оторвал. "На память и на счастье", --

и, сдерживая слёзы, вышел поскорее.

Они стояли, поражённые и счастьем и бедой.

"То был наш общий сон", -- решили меж собой.

Сон, да не сон. Светился на столе кусок хитона.

И это было памятью о Нём.

И жизнь пошла обычно -- день за днём,

но под Звездою Нового Закона.

Такого равновесия Души и Веры

они до этого не знали никогда.

Их обходили стороной болезни и беда

и не тревожил высший свет, больной и серый.

У Анны предстоял в учебе длинный перерыв.

Андрей трудился и в России, и в иных пределах.

Он стал свободней и работал ярко, смело,

связующую нить Миров в себе открыв.

И этот день -- тридцатого июня

Великолепную Эпоху им открыл,

прибавил смысла жизни, глубины и сил,

как будто они жили накануне

каких-то новых радостей необъяснимых,

хотя и так их счастье было с ними.

И стали им встречаться люди, так похожие на них,

что в замешательстве я прерываю стих.

Мой любимец -- беспутный красавец июнь --

растворитель густых меланхолий,

ты в глаза мне дождём своим ласковым плюнь,

чтобы смыть с них следы алкоголей.

Я под солнцем твоим появился на свет

через день за великим поэтом.

И за то, что по звёздам он -- близкий сосед,

платит дань мне капризная Лета.

Словно воздух, мелодии песен моих...

Симфоничностью тем и гармоний

переполнен мой лёгкий загадочный стих

в простоте мировых полифоний.

Я тебе благодарен не только за то,

что и мать и отец синеглазы,

но и, пуще того, -- за лапту и лото,

за цветов твоих полные вазы

и за ту, о которой не знает никто

ради убереженья от сглаза.

Глава XV

Я отдалил себя от строф.

Живу как тихий обыватель.

И видит лишь один Создатель,

как примитивен и суров

мой образ жизни, распорядок,

как приземлён мой интерес

и как безделья наглый бес

валяется среди тетрадок,

нахрюкивая из попсы

слова, мотивчики, речёвки.

В такой нелёгкой обстановке

и в пиво окунёшь усы.

Период, скажем, не простой.

Тревожит память, мучит совесть.

Читатель, у меня застой.

Увы, застопорилась повесть.

Но сердце чуткое твердит мне

беззвучно образы и ритмы.

Продлило Время турбулентный ток Пространства.

Я чувствовал, как жизнь течёт по мне,

меняя всё в сердечной глубине,

в тональности стихов и долгих странствий.

Печаль и сладость невозвратных дней

дыханье пресекали на два такта.

Просила пьеса краткого антракта.

И находил люфтпаузу я в ней.

И несмотря на тишину в цезуре,

я оставался в контрапункте как всегда.

Благословенна лень и средние года,

что исключают суету в аппликатуре.

Воображение и опыт прежних лет,

соединяясь в произвольных рифмах,

дарили мне метафор алгоритмы,

и такт отсчитывал онегинский брегет.

И возникал псалом, затерянный в веках --

"Смени, о Господи, прозрением мой страх..."

Всё, что построено, истратится и рухнет.

В небытие уходит каждый день и вечер.

А снадобье, что от унынья лечит,

готовится на авестийской кухне.

Но паче чаянья явился нищий духом,

зороастрийские бессильны разносолы.

Лишь имена, предметы и глаголы

воспринимаются прозрачным детским слухом.

И рабская душа влипает в Веру,

аки пчела в янтарный нежный мёд,

полуневнятные акафисты поёт,

возносит взгляд и бьёт челом не в меру.

И этого достаточно в итоге,

чтоб в буднях Царствие Его обресть.

Для умников слаба Благая Весть

и неуютно им в божественном чертоге.

Но мудрость, что сама есть промысел Творца,

из Книги Бытия читает до конца.

Прошло семь лет. Такие времена,

когда неясны и динамика и вектор,

когда сошёл с ума торговый сектор

и богатеет баррелем страна,

такие нравы -- жадность и коварство --

капитализма скифского основа,

что, к сожалению, у нас давно не ново,

и вечно ослабляет государство.

Но для моих друзей благословенно время

расцвета сил и совершенства духа,

когда вся музыка веков -- опора слуха,

дела благие -- сладостное бремя.

Вот принцип автономности Лица

от пошлости общественных кондиций,

от зла официальных дефиниций,

который неприемлем до конца

в тотальных демократиях Европы,

где правят медики, юристы, пресса, копы.

Когда из серых дней вранья и аскетизма

мы перешли во времена Свободы и Торговли,

лишились многие достоинства и кровли

и потеряли и работу и харизму.

Наивность наша -- почва для обмана,

доверчивость -- народная черта.

Нам стало ясно, что давнишняя мечта

бежит от нас всегда и постоянно.

И потому не следует ворчать и злиться.

Закон неравноправия суров и прост.

И общество его закладывает в рост,

а воплощают ловкие практические лица,

что прогибают под себя изменчивый, невинный мир

хитро и медленно или нахрапом грубым.

Народ теряет Веру, Совесть, зубы

и потребляет ложь через эфир.

А кто сгибает мир и жизнь корёжит,

тот выпрямить потом судьбу не может.

Неслись года. Всё больше дальняя дорога

в судьбе Андрея место занимала.

И стран и выставок случилось с ним немало,

ну а заказчиков, пожалуй, даже много.

Сначала он летал, как водится, один.

Но дочь и сын взыскуют ласки и вниманья,

и Анна требует любви и пониманья,

и он кручинится без них, сам господин.

И завершив образование, жена

решила стать при нём руководящей силой,

переговорщицей настойчивой и милой.

Ну и расчётливой. Такие времена.

Две свежие красивые бабуси

согласны пестовать покинутых детей

и предлагать им множество затей

и игр, и шалостей в хорошем вкусе.

Родители вдали работали, пока

не начинала мучить их жестокая тоска.

И вот трёхлетние наперсники пространства

в чудесные пределы держат путь.

Потом всю жизнь они не смогут отдохнуть,

не захотят -- от ветра и от странствий.

Так благотворны были впечатленья

от городов, пейзажей, языков,

от осязаемой истории веков

и от богатств, что создавали поколенья,

хранили в книгах, в нотах и в полотнах

и берегли в обычаях, в фольклоре,

в архитектуре, в вековом повторе

характера костюма, ткани плотной,

в разрезе глаз, в обряде похорон,

во всём, чем различаются народы,

включая ощущение свободы,

неповторимое у наций и племён.

Для осознания себя и становленья

незаменим процесс сопоставленья.

Прекрасен Мир, когда щедры его дороги,

когда в любом далёком уголке

ты можешь появиться налегке,

понять обычаи и поддержать эклоги

и заработать мастерством высоким.

Политики, артисты, криминал,

ценя в искусстве модный номинал,

платили за портреты и легко, и в сроки.

Андрей сперва один летал по Свету.

Но вскоре Анна приняла его дела.

Через три года и детей с собой взяла --

прекрасный способ разглядеть вблизи Планету.

Семейство наше и умом, и обаяньем,

взаимностью и глубиной любви

так бередило души чёрствых визави,

что те меняли жизнь под их влияньем.

И эгоизма своего поняв уродство,

порою проявляли благородство.

Россия, чуть подправив макияж

и скрыть пытаясь вечные напасти,

отмыться хочет от предательств и покраж

и от бесчестия продажи власти.

Её авторитет с исчезновеньем страха

истратился уж много лет назад.

Чиновник наш похож на вертопраха.

Хищения, убийства, пьянство и разврат

в среде властительных нуворишей царят,

в судах, в полиции, в четвёртой силе,

что на народной празднуют могиле

свой машкерад. И много лет подряд.

И сетуют политики на западные взгляды.

Мол, наш Особый Пусть не признают...

Но мировое мнение вершит свой твёрдый суд,

которому у нас в верхах не рады.

В России каждый век своё имеет имя.

Но суть одна -- из крови да в полымя.

Смотря на кукловодов зарубежных,

и наши возжелали собственных портретов,

чтоб в роскошь их домов и кабинетов

впихнуть искусство ловко и небрежно.

Министр отходов и подсобных помещений

Андрею заказал своей семьи портрет.

Три дочки, две сестры, жена, столетний дед

в саду под вишнями при летнем освещеньи.

Андрей писал портрет неделю и два дня.

И в первый раз возникло ощущенье

шизофренического лёгкого смещенья

в воображеньи и в сознании. Родня

вся получилась просто и похоже.

Но сам хозяин, если угол зренья

чуть-чуть изменишь, страшное явленье

вдруг представлял. И что-то носорожье

в лице его просвечивало ясно.

И это было грустно и опасно.

Затем возник публичный адвокат,

что защищал убийц, насильников, министров.

Он был талантлив, беспринципен и неистов,

спасая от отсидки всех подряд.

Он на портрете жил, естественно, один.

С полуухмылкой странной, плотоядной

держал бокал рукой худой и жадной

под сенью недокрашеных седин.

Но если отойти немного в бок,

меняются цвета стены и стула,

с портрета смотрит лысый злой сурок

с немой улыбкой голубой акулы.

Сенатор Средней Полосы явил свиное рыло,

мэр Старгорода выглядел хорьком,

фронтально прокурор был пауком,

но в профиль походил на крокодила.

Законодатели напомнили ежей, макак, кротов,

их жёны -- змей, собачек и коров.

И весь зверинец, а отчасти и виварий,

затосковал, столкнувшись с этим фактом.

Дурные мысли лица на портретах навевали --

провал той пьесы, что усердно акт за актом

была поставлена в имперском интерьере

в упавших декорациях страны,

которую спасти мы были не вольны.

Да и не жили мы по Старой Вере.

И новая, увы нам, не от Бога...

Андрей слегка тряхнул Основу и Опору,

но был спокоен, не внимая жёлтым разговорам,

не понимая, что грядёт его тревога.

Обогащенцы, как заведено в веках, -- просты,

хоть время своё тратят не напрасно,

они прямолинейны и ужасны

и в хитрости суровы и чисты.

Но Анна знала этот искренний народ

и понимала, что он ей несёт.

А между тем пространство для детей

в духовном мире их семьи всё расширялось.

Любой поступок и любая шалость

рассматривались в плоскости идей --

Гармонии, Доверчивости, Чести.

Физическая жизнь была активна

и, как тусовщик скажет, креативна.

Их вылазки с родителями вместе

в спортивный зал, за город на природу

в любой сезон и в разную погоду

им добавляли краски на щеках.

И Александр испанским и немецким

владел и в Интернет с умением недетским

входил, хозяйничая в весях и в веках.

Надежда от него не отставала

и постигала точные науки,

и, изучая музыки начала,

в Шопена погружала маленькие руки.

И было им по семь неполных лет.

Неслась их жизнь среди трудов и вдохновений,

прекрасных дней, волнующих мгновений

и маленьких, на первый взгляд, побед.

Конечно, были драки и обманы,

обиды, темпераментные споры,

дырявые и грязные карманы,

и слёзы, и ночные разговоры,

и обсужденья вкусов, предпочтений,

внимательный анализ вещих снов,

установленье духа и основ

семьи в кругу совместных чтений.

Благословенны бабушки в России.

Они смягчают климат общежитья,

предупреждают грубые события

и тратят на успех свои усилья.

У женщин в возрасте есть важные черты,

помимо их ума и красоты...

И вот однажды главный чин страны

к министру заглянул на день рожденья.

По экстерьеру и по поведенью

наместник был из лиговской шпаны,

но мастерски скрывал свои истоки.

А босс, естественно, ему не очень верил.

В гостиной был портрет, что написал Северин,

и в нём мерцали все хозяйские пороки.

И шеф увидел суринамской пипы взгляд,

медвежий лоб и ротик Чекатило.

И тошнота к гортани подкатила,

и он, шатаясь, повернул назад

и выбежал из скромного дворца,

упал на снег и плакал, как ребёнок.

Он сам был грешен, но умён и тонок

и понимал любого подлеца.

А мы привыкли, что правители державы

не совестливы и не моложавы.

И этот свой ребяческий афронт

и дурноту не мог простить министру

отец страны. И заменил он быстро

его другим. И произвёл ремонт

такой же косметический в конторах,

что отраслями правили без башни.

Оно и любо. Выгнал всех вчерашних

и заменил на новых. Тоже в шорах.

Но прежде этот истинный разведчик

ко всем, кто был Андреем опортречен,

явился как коллега и советчик,

конспиративно весел и беспечен.

И произвёл он рекогносцировку,

и разглядел и ложь, и макияж

чиновников, и сократил их стаж,

предвосхитив подлейшую сноровку.

Местоблюстители, попавшие в картины,

всегда смотрелись глупо и противно.

В стране по всем просторам разнеслось

известие о пагубных портретах.

Тонул в предположеньях и советах

весь политес, накапливая злость.

А телевизионный кот и рекламист,

владелец очень крупного канала

решил избавиться от полотна, каналья.

Мол, я не я, и рожа не моя, я чист.

Но жаба задушила здравую идею.

И продал он портрет. Увы, не в галерею,

а в частное собрание картин.

Владелец был достойный господин.

Он у властей в приятелях ходил

и часто угождал по мере сил.

Естественно, что заезжал не вдруг

в его имение правительственный цуг.

И вот в какой-то день он дал обед,

где был дезавуирован портрет.

И тайная полиция воспряла для служенья.

Ну наконец-то дали ей зелёный свет!

Врагов Отечества она пасла уж много лет,

но не было судов, наручников, слеженья.

И прокатилась по стране волна стремительных арестов.

И, как всегда, невинных много пострадало,

и было вдоволь лжи, инсинуаций и скандалов,

но каждый вор поставлен и посажен был на место.

Владелец крупного канала много знал,

из высших сфер мог обозначить фигурантов.

И те вооружённых наняли гарантов.

В итоге -- траурный Шопен и скорбный зал.

В России множество униженных солдат и капитанов,

умеющих стрелять, живущих без зарплаты.

Настал их ренессанс. И всё же виноваты

они в убийствах и увечьях воров-ветеранов.

Закон, нарушенный блюстителем закона, подлость множит.

И святости в глазах народа он иметь не может.

Кто в зону риска ввергнут был судами,

но, более того, своим нечестным поведеньем,

все были чужды Господу, Любви и Провиденью

и были в горестях своих виновны сами.

И вознесла художника народная молва --

мол, возвратил стране порядок и закон.

Четвёртой властью был он торопливо обвинён.

И в ход пошли довольно грубые слова.

Сенсациями запестрели все газеты.

Вели себя бестактно журналисты,

как повелось, зависимы и на руку не чисты.

Но поместили в цвете главные портреты.

Наверно, было где-то произнесено

то слово жёсткое, что в слабом сердце есть.

Три чёрные души, употребляя белое вино,

сказали много слов, в виду имея -- месть.

Слепое общество, бездарные года

мстят за талант художнику всегда.

Жестокое свойство бессонных ночей --

песчаное дно у сетчатки,

опасная горечь невнятных речей

в закрытых страницах тетрадки.

Оставишь ли подслеповатой рукой

пятичасовые рифмовки,

скликая к постели под свой непокой

года немытья и шамовки,

пытаешь ли память, как новый юрист

пупок социальной системы,

пиная надежды, как зэков и крыс,

забыв про супы и жотемы,

читаешь ли русской царицы муру,

хорошей царицы, конечно,

втянувшей Вольтера с Европой в игру,

по-царски в одном только грешной --

не вздумай увлечься Российским Путём.

Без поводыря мы его не найдём.

А если Монтеня надумал листать --

бессонницы как не бывало...

Тебя засосёт, как болото, кровать

под рясочку снов, в одеяло.

И всё же успей записать что-нибудь,

ну что-нибудь вроде -- "В Марселе

на улицах грязь, и холера, и жуть,

в России -- цари и метели".

Холера и грязь превратятся во сне

в стерильность парижских отелей.

Но даже в Нью-Йорке увидишь в окне --

в России -- цари и метели.

Отдай же бессоннице горькую дань,

пойми -- наяву ли, во сне ли --

несёт нашу жизнь по реке Потудань

туда, где цари и метели.

И может быть, это и есть Русский Путь...

Нам не удавалось с него повернуть.

Прости, читатель мой любезный,

что я к российской теме возвращаюсь в сотый раз,

и потому о нежных чувствах прерывается рассказ.

Мне рассуждения такие не полезны.

Весь белый свет великий и ничтожный

нас беспокоит, требует вниманья.

И ждёт Отечество забот и пониманья.

Но мы в высоких чувствах осторожны.

В судьбе Земли родной -- весь путь моей любви,

и кровь моя питает лес и травы.

А оскорбившие свой дом, всегда не правы.

Их почва ждёт. Она их визави.

Нет справедливости и правды на Земле.

Бессчётно каждый убедился в этом.

Но расцветает Вера нежным цветом,

и нива будущая теплится в золе.

Жестокий мир продажен и неистов.

Но мудрость в том, чтоб быть идеалистом.

Лукавые бояре и властительный бомонд

объединились в похищении детей.

Порядочных людей тошнит от их затей.

Шпана из высших сфер весь мир берёт на понт.

В одном из банков интернировали малышей

и несуразный выкуп запросили у Андрея.

Фальшиво пела эта Лорелея,

и Саша с Надей наказали торгашей.

Секреты банка дети слили в Интернет,

нарушив все коммерческие связи.

И хронологию покраж и безобразий

узнали теневой и белый свет.

У прибежавших по тревоге джентльменов

повыкатились пульки из стволов,

поисчезали мысли из голов

и с совестью случились перемены.

Не обижайте ангелов, щенков, детей, котят --

они вас пожалеть не захотят.

Затем Северины прошли сквозь шесть ворот

и сели на троллейбус до Московского вокзала.

И Анна их ждала. Она давно уж знала,

как этот эпизод произойдёт.

Банк разорился. Застрелились три банкира.

Их вдовы по любви нашли мужей,

интеллигентных, благородных алкашей,

и затерялись на седьмой просторной части мира.

На Невском май одеждами пестрел,

гулял весёлый люд, наевшись плотно.

Андрей писал великие полотна.

А мстители задумали расстрел.

Уволенный министр и генерал в отставке

нашли троих отпетых кавалеров,

забывших честь жестоких офицеров,

вносивших в жизнь кровавые поправки.

Общак чиновничий не пожалел им мзды

за будущие тяжкие труды.

Они на узкой Колокольной сняли две квартиры

напротив дома, где жила семья Андрея.

Два месяца следили, зренья не жалея,

заполнили оружием сортиры.

За день до покушенья позвонила Анна на Литейный.

Приехали ребята в камуфляже,

арестовали арсенал и даже

забрали исполнителей затеи.

Сын губернатора, сидящего в тюрьме,

приехал в Питер, полный злобы, но без плана.

И представители посаженого клана

не знали, что у парня на уме.

Он из афиши городской узнал

про выставку Андрея в Эрмитаже.

Подумал -- "Ну посмотрим, что покажет

нам этот Рафаэль". Вошёл он в зал

и стал разглядывать рисунки и полотна.

Но мозг его был размещён неплотно.

Его приученный к уродству взгляд

застрял на несравненной нежной Анне.

Свело кишечник от несбыточных желаний.

И Анна вдруг почувствовала смрад

и убивающий дыханье холод Ада,

что исходили от мужчины с белым глазом.

Она подумал -- "Убийца... Вот зараза!

Я не ждала его сейчас. Но вот он -- рядом..."

Она велела мужу срочно вспомнить их уроки

и сущность смертную подальше увести,

и попытаться жизнь свою спасти --

"Спеши, спеши, Андрей, настали сроки!"

Сын губернатора, сидящего в тюрьме,

разглядывал красивых, любящих людей,

похожих на родителей детей,

и шарил по сусекам в кожаной суме.

Он сам ещё не знал, что завершает путь,

и от своей стези ему не отвернуть.

Андрей прервал с газетчиками разговор,

закрыл глаза, пытаясь вспомнить чудо,

что выполнял не раз он до сих пор.

"Спеши, спеши. Явился твой Иуда.

Явился Ирод твой и весь синедрион".

"О Боже, плоть мою перемени её виденьем.

Судьбу я принимаю со смиреньем".

И Анна крикнула -- "Смотрите, это он,

вон у колонны! Ищет смерть в бауле".

Она закрыла мужа хрупким телом.

И пуля мимо Анны пролетела,

и поразила женщину на стуле.

Возник переполох, движенье, крики, топот.

Сын губернатора передвигался быстро.

Последовал второй и третий выстрел.

Но мимо, мимо. У убийцы первый опыт.

Андрей входил в двойное воплощенье.

Но было медленным его перемещенье.

28, 29, 30, 31

. . . . . . . . .