Вениамин Витамин среди мальчишек считался знаменитостью по двум причинам: во-первых, у него не было переднего зуба, и он мог плеваться дальше всех второклассников; во-вторых, отец у Витамина работал сборщиком вторсырья, другими словами, разных ненужных тряпок, костей, бумаги и аптечных пузырьков. Собирал все это он, разъезжая по поселку на лошади с привязанными к дуге разноцветными шарами. В наше время никого не удивишь, если мальчишка сядет за руль автомобиля и поведет его. А вот проехать на телеге удается далеко не каждому. Витамин мог ездить сколько угодно. Катал он и ребят, если те предлагали ему новую марку.

Вчера совершенно неожиданно ему подарил интересную марку с космическим кораблем Павлик Звягинцев. Павлика в школе знали хорошо. Он был председателем совета отряда в пятом «А» классе и часто попадал в разные переделки. Однажды Звягинцев сдал в макулатуру свои учебники и их едва успели выручить — Витаминов отец уже повез бумагу на склад. В другой раз Павлик перепутал двери и просидел весь урок с восьмиклассниками. Как-то вместо того, чтобы отнести классный журнал в учительскую, он по рассеянности сунул его в портфель и спокойно ходил с ним два дня. Между тем вся школа сбилась с ног, разыскивая этот журнал. После этого отъявленные лентяи и двоечники долго пожимали Звягинцеву руку и хвалили, а кто-то назвал его Пашей Наоборот.

Вчера Павлик просунулся в калитку и робко позвал Витамина:

— Венка, специально для тебя нашел марку… — потом стал выспрашивать, где отец, есть ли у него план работы.

— Какой тебе еще план? — удивился Витамин. Он почувствовал, что Паша Наоборот не зря пришел. Венка, хитро прищурив глаз, метко плюнул в пробегавшую по двору курицу и напрямик спросил:

— Марок-то много у тебя? Если на лошади кататься, то отец еще не вернулся.

— Да не обязательно сегодня, — заискивающе улыбнулся Павлик. — Мы тебе, Венка, лучших марок достанем. Целую неделю будем дарить.

— Кто мы? — удивился Витамин. — Это же, знаешь, сколько надо — целую неделю?

— А то не знаю, — усмехнулся Звягинцев. — Ясно, семь штук. Зато самых лучших, а мы — это наш пионерский отряд. Мы ведь соревнуемся с «бешниками». Сегодня на совете дружины решили: какой класс выйдет победителем — тот и поедет в Шушенское! Понимаешь, что это такое? Не куда-нибудь, а в Шушенское, где Ленин в ссылке жил.

— Не хуже тебя знаю, — обиделся Витамин. — Нам Ирина Владимировна книжку читала. Только о каком плане ты спрашивал?

И хотя Павлику не хотелось обо всем рассказывать Витамину, но пришлось, потому что от его расположения зависело многое. Во-первых, Звягинцев хочет у Венки попросить лошадь; во-вторых, узнать, на какие улицы отец давно не ездил. Вот поэтому Павлик и спрашивал о плане работы.

— У отца план известный, — по-взрослому сказал Венка. — Его план даже лошадь наизусть выучила — сама около каждого пивного ларька останавливается…

О том, что отец Витамина любил выпить, знали все мальчишки. Сборщик тряпья постоянно был навеселе, а когда выпивал лишнего, то вставал на телегу и кричал:

— Эй, мальцы, вали сюда, пока я добрый.

Ребята не заставляли себя упрашивать и окружали телегу. Венкин отец доставал из мешка разноцветные шары и совал их в руки мальчишкам и девчонкам:

— Берите, забавляйтесь. Знайте Бедарева.

В такие моменты отец был шумливым. Дома он прижимал к себе Венку и говорил:

— Ты, сынка, думаешь, у тебя отец так себе, простачок? Нет, шалишь. Я, брат, шофер первого класса. Это не тяп-ляп. В армии, Венка, твой отец генерала возил, самого командира дивизии. Так что учти и гордись отцом.

Он хлопал сына и дышал на него водочным перегаром.

— Мы еще так заживем, так заживем…

Но ни сам отец, ни тем более Венка не знали, как и когда они заживут. Витамин говорил:

— Бросил бы пить-то. Шофер ведь, а лошадью правишь…

Отец опускал голову и убито соглашался:

— Верно, верно… Измучил я вас…

В такие минуты Витамину было жалко отца.

— Ну так как, Венка, выручишь? — переминаясь с ноги на ногу, спросил Паша Наоборот. Ботинки у него, как обычно, расшнуровались, и шнурками, ползающими по земле, увлеченно играл котенок.

— А то не выручу, — ответил Венка. — Будто не понимаю, что в Шушенское каждому хочется съездить. У нас вожатая звездочки тоже сегодня уезжает. Прямо в Москву. У нее папа военный, вот ей и повезло.

— Вожатая? — насторожился Павлик. — Совсем уезжает?

— А то не совсем. Вот скоро провожать пойду.

— Здорово! — непонятно чему обрадовался Звягинцев.

Когда Паша Наоборот ушел, Витамин посидел-посидел на крылечке и направился в гости к своему соседу пятикласснику Ваське Фонарикову. Ваську в классе считали закоренелым двоечником и драчуном. Жили они вдвоем с бабушкой, и та ничего не могла поделать с внуком. Бабушка постоянно хлопотала по хозяйству — она держала двух коз, поросенка и кур. Хватало работы и Ваське. Весной приходилось садить картошку и овощи; с появлением первой травки выгонять коз на пастбище. Васька проклинал их, козы даже снились ему в образе чертей. Фонариков призывал на них гром и молнию, но с козами ничего не делалось. Едва завидев своего пастуха, они начинали такой концерт, что Васька затыкал уши и торопливо выгонял коз на поляны. Фонариков давно вел с бабушкой разговор о том, чтобы продать их. Но молоко покупали охотно, и та отмахивалась от внука:

— И не подумаю. Козочки — это же наши кормилицы.

Витамин знал, что Фонариков еще в прошлом году дрался с Пашей Наоборот из-за этих коз. В тот день Васька, как обычно, пас их на краю оврага. Потом стало жарко, и он решил на полчасика сбегать к речке. Когда возвращался, то увидел на поляне Звягинцева в окружении мальчишек. Павлик говорил:

— Не трусьте, козы не бодучие. Садитесь на них и смело ездите. И Васьки не бойтесь. Козий пастух купаться удрал.

«Козьего пастуха» Васька стерпеть не смог, и Павлик вернулся домой с синяком под глазом. С тех пор мальчишки так и не помирились.

Васька убирал из стайки навоз. Витамин сообщил ему:

— Паша Наоборот сейчас приходил…

Фонариков насторожился. Венка сделал паузу и, будто между прочим, продолжал:

— «Ашники» в Шушенское едут. Уже узнавали, сколько билет стоит…

Витамин любил приврать и сейчас наблюдал, как будет Васька реагировать на такое известие.

— Брехня! — уверенно сказал Фонариков. — С какой это стати они поедут?

— Не веришь — не надо, — как можно равнодушнее ответил Витамин. О том, что Павлик просил лошадь, он решил не говорить: сболтнешь раньше времени и не увидишь обещанных марок. Но зато он вспомнил, что на прошлой недели просил у Фонарикова поносить замечательный перочинный ножик и тот не дал. За это он решил позлить Ваську.

— Паша Наоборот сказал, что все собирается Фонарикову фонарей наставить, да руки не доходят…

Васька воткнул вилы в навоз и присвистнул:

— Ври да не завирайся…

— А что? — осмелел Витамин. И для пущей важности сочинил о том, что «ашники» проводили тайное собрание и клялись на нем учиться только на «пятерки».

— Свежо предание, да верится с трудом, — как-то нерешительно сказал Васька и прикусил губу.

На другой день Фонариков привел Витамина в свой класс. Тот пятился к выходу и боязливо посматривал на ребят.

— Не трусь, Венка, — успокаивал его Фонариков. — Давай, рассказывай все, что знаешь…

Длинноногая и худющая Галка Павлова, прислонившись к подоконнику, усмехнулась:

— Опять что-нибудь затеял, Фонариков, да?

Витамин повеселел. Он с надеждой посмотрел на Павлову и попросил:

— Скажи ему — пусть отпустит. Прицепился, как репей…

К Галке он обращался потому, что знал: у пятиклассников она — заводила. Павлова не хуже любого мальчишки играла в футбол, не боялась лазить на деревья и, кроме всего, училась на круглые пятерки. Галку уже два года подряд выбирали председателем совета отряда.

— Отпусти его, Фонариков, — приказала Галка. — Не удерет. Удерет — поймаем. А ты выкладывай, что знаешь…

Витамин уже раскаивался, что вчера наговорил Фонарикову лишнего. Теперь он оказался между двух огней. Наврешь о Звягинцеве — Павлик отколотит, начнешь оправдываться — Васька Фонариков по головке не погладит. Хитрый Витамин решил отмалчиваться.

— Ну, выкладывай! — поторопила Галка. Венка неопределенно пожал плечами.

— Ты говорил, что «ашники» в Шушенское едут? — подступил к нему Фонариков. Венка взглянул на ребят и увидел, как «бешники» с интересом посматривают на него. Паша Наоборот о Шушенском говорил. Правда, не о том, что «ашники» едут туда, а о том, что хотели бы поехать. Но в этих тонкостях едва ли потом кто сможет разобраться. И Витамин признался:

— Конечно, говорил.

Ребята зашумели. Галка жестом велела всем успокоиться и укоризненно сказала:

— Будьте посерьезней, не устраивайте базар. Я сегодня сама вам хотела сказать, да Витамин опередил. На совете дружины в самом деле решили, что классы-победители поедут в Шушенское. Вы, наверно, не забыли еще, что мы соревнуемся с «ашниками». Не знаю, почему Звягинцев решил, что они, а не мы поедем. Здесь еще надо посмотреть, кто кого…

— Надо поднажать.

— И Звягинцева на место поставить…

— У них двоек не меньше нашего…

Витамин облегченно вздохнул. Он хотел было улизнуть, но Фонариков вовремя схватил его за штанину и велел рассказать о тайном собрании «ашников».

Девочки изумленно ахнули:

— Тайное собрание?

— И не только собрание. Но и клятву приняли, — сказал классу Фонариков. — Вот он какой, Паша Наоборот, прыткий… Да ты рассказывай, Витамин.

Но Венке совсем не хотелось вспоминать о собрании. Витамин всячески хотел уйти от разговора.

— Что ты ко мне привязался, Васька, — сказал он. — Сам же говорил, что «ашники» вас обжали по сбору металлолома и макулатуры. Да и двоек у них, наверно, меньше…

— По существу говори! — строго прервала Галка второклассника. — Это когда они по макулатуре победили? С месяц назад? То-то и оно. А вот о тайном собрании — это любопытно.

Витамин молчал. Фонариков махнул на него рукой:

— Значит, так! Это тайное собрание они провели вчера в раздевалке и будто поклялись нас победить. Витамин говорил мне, что под клятвой они расписались собственной кровью, только он, думаю, сочинил это…

Галка тяжело вздохнула и сказала:

— Поклясться проще всего, а вот как они думают с двоечниками быть?

Фонариков немного смутился и опустил голову. Потом буркнул:

— По-твоему, двоечники — совсем никудышные люди, да?

Павлова улыбнулась:

— Ага! Ловлю на слове. Ты сможешь учиться лучше?

— Я не Паша Наоборот, клясться не буду.

На следующей перемене Галка Павлова отправилась в разведку. Встретила знакомую девочку из пятого «А» и кивнула ей. По коридору пронесся взъерошенный мальчуган.

— Ежик несчастный, — сказала ему вдогонку девочка. — Двойку схлопотал, а нисколечко не переживает.

Галка насторожилась.

— А ведь клялся, наверно, что будет отличником, — заметила Павлова.

— Такой поклянется, жди, — махнула рукой девочка. — Только и знает с кинокамерой носиться. Разные гайки-винтики выменивает получше цыгана. Вчера по географии получил тройку, а сегодня понадеялся, что не спросят, и не стал готовиться…

— Бывает, — согласилась Галка. — Клятву подписывали, а сами не думали, что ее выполнять надо.

— Какую клятву? — заинтересовалась знакомая.

— Ага, темнишь. А мы все знаем.

Девочка пообещала:

— Ладно, сегодня на совете отряда я разберусь.

На последней перемене Павлова сообщила:

— После уроков у «ашников» совет отряда.

— Надо разведать, о чем они будут говорить, — предложил Фонариков. — Может, Паша Наоборот что-нибудь такое затеял… Не зря же он узнавал, сколько стоит билет до Шушенского…

Галка пожала плечами. Она, конечно, согласна с Васькой. Но разведать не так-то просто. Звягинцев, понятно, на совет не пустит.

— Можно спрятаться в пионерской комнате, — крикнули с задней парты.

— Нечестно! — возразили с передней.

Галка вспыхнула:

— Честно-нечестно, а в хвосте у «ашников» вам плестись нравится? Ответьте, вас устраивает, если не мы, а Паша Наоборот в Шушенское поедет?

— Послать Павлову в разведку, — сказал Фонариков. — Галка сможет. Я бы пошел, да боюсь, со Звягинцевым драться полезу.

Павлова покраснела и согласилась:

— Если отряд доверяет, то я не отказываюсь.

Сразу же после звонка Галка поднялась на второй этаж и юркнула в пионерскую комнату. Там, к счастью, никого не было. Павлова осмотрелась, открыла дверцу вделанного в стену шкафа, забитого старыми стенгазетами, фанерой и плакатами, осторожно сдвинула фанеру, протиснулась внутрь, стала ждать. Тихо.

Скрипнула дверь.

— Ну и денек сегодня, — узнала Галка голос Паши Наоборот. — Я чуял, что «бешники» что-то готовят против нас, но что? И вот сегодня один знакомый товарищ сообщил: «бешники» приняли клятву. Будто самый отъявленный двоечник Васька Фонариков разрезал ножичком палец и собственной кровью поклялся: будет получать только пятерки, а если причина уважительная, то, на худой случай, четверки.

Галка Павлова ухмыльнулась и подумала, что все эти сказки — работа Витамина, а она, как дурочка, поверила его небылицам. И вот сейчас сидит в тесном ящике и боится пошевелиться, чтобы не опозориться перед всей школой. Не лучше и Паша Наоборот: принял всерьез россказни Венки.

— В общем, не наше дело — пусть кровью подписываются, если хотят. А в Шушенское мы поедем. Я уже кое-что предпринял. Только надо марки найти… Семь штук.

Галка насторожилась.

— Расскажи, Павлик, пожалуйста, зачем марки? — услышала Павлова девчоночий голос. — И еще объясни, какую клятву наши мальчишки принимали? Ты «бешников» ругаешь, а сами что-то мудрите и от девочек скрываете…

В носу засвербило, и Галка с испугом подумала, что ей не удержаться и сейчас она чихнет, ее выволокут из шкафа и потом все, кому вздумается, будут показывать на нее пальцами. Дура она, дура. Зачем только приперлась и, как паук, забилась в темноту? Галка схватилась за нос и больно ущипнула его. Чихать вроде расхотелось, и Павловой жизнь показалась чуток веселее.

— …не первая спрашиваешь. Это «бешники» принимали клятву, а не мы. А насчет марок пока рано говорить…

Галка разочарованно опустила голову. Ноги сделались ватными, она еле стояла. А Павлик принялся воспитывать Ёжика.

— Объясни, Орлов, почему по географии не выучил? Может, тебя Павлова подговорила получать двойки и тянуть класс назад?

— Никто меня не подговаривал, — защищался Орлов. — Разве два раза подряд спрашивать — это по закону, да? Чем меня пилить, ты бы лучше рассказал, как это Васька Фонариков пятерочником хочет стать…

— Я откуда знаю. Чтобы побывать в Шушенском, «бешники» на что угодно пойдут.

— Может, у них домашние задания станут записывать на магнитофонную ленту и заставят двоечников прослушивать эту ленту во сне? — высказал кто-то предположение.

— Пусть хоть по телевизору их учат, — сказал Павлик. — Я узнал, что во втором классе нет вожатого звездочки. Надо направить туда человека.

Учтем, подумала Галка. Ее туфлю кто-то легонько царапнул, и Павлова догадалась, что это мышка. Галка очень боялась мышек. Позабыв об осторожности, она совсем негромко взвизгнула, тут же прикусив язык.

Заскрипели стулья, застучали каблуки.

— Может, обыскать? — со страхом услышала Галка голос Ежика.

— Ерунда! — успокоил ребят Паша Наоборот. — Это, так и знай, Васька Фонариков в коридоре девчонку колошматит, вот она и визжит.

Павлова стояла ни жива ни мертва. Ей казалось, что сердце вот-вот вырвется из груди и что его стук сейчас услышит Звягинцев с товарищами. Галка прижала сердце ладонью, стараясь дышать как можно тише.

В комнате стихло. До Галки донесся девчоночий голос:

— Фонариков лучше поклялся бы руки не распускать. Несчастный драчун — еще в отличники лезет. Если «бешники» станут его прощать, то он и нас скоро начнет колошматить.

Засмеялся Звягинцев:

— Но ведь это же хорошо, это прямо замечательно.

— Ничего замечательного не вижу. Когда он тебе синяк посадил, ты не радовался.

— Так то было в прошлом году, а нынче совсем другое. Пусть колотит — спасибо скажу. Вы поймите, что Фонариков поставит «бешникам» такую подножку… Я каждую его драку стану записывать, а потом на совете дружины выложу. Скажу, вот они, подвиги «бешников», решайте, достойны они ехать в Шушенское?..

Галка от изумления даже рот разинула. Ну и Паша Наоборот, ну и коварный человек…

— Дело говоришь, — подал голос Ежик. — Надо наших девчонок специально подговорить: пусть они Ваську задирают.

— И вообще на совете дружины будут многое учитывать, — продолжал Павлик. — Вот ты, Еж, ни одного поручения не имеешь…

— У меня же камера, — с гордостью сказал Орлов. — Она уйму времени требует…

— Так то для себя ты возишься, а отряду никакой пользы. Надо тебя вожатым в звездочку…

— Малышам носы вытирать, да? — обиделся Ежик.

Когда «ашники» вышли из пионерской комнаты, Галка вылезла из шкафа и обессиленно села на стул. Но уже через какую-нибудь минуту она бросилась к двери. Дверь не открывалась. Павлова с ужасом подумала, что сейчас Фонариков стоит в палисаднике и, увидев Звягинцева, может полезть в драку.

Галка заметалась по комнате. На столе увидела тетрадь и вырвала лист. Быстро написала: «Срочно для Фонарикова. Васька, Пашу Наоборот и его дружков не вздумай даже пальцем тронуть. Все объясню потом. Они меня закрыли, выручайте».

Скомкала бумажку и бросила в форточку. Из кустов выскочил Васька и подобрал записку. Прочитал ее и скорчил рожицу. Увидев Ваську, Орлов показал Фонарикову кулак и вызывающе крикнул:

— Девчонок обижаешь, да? Ты вот меня попробуй задень. Слабо, да? Руки коротки?

Васька потоптался на месте и нетерпеливо предупредил:

— Проваливай… Видали мы таких… И вообще пальцем не трону.

Звягинцев недоуменно посмотрел на Фонарикова: что это такое с ним случилось?

Перед сумерками Копытов забежал в общежитие и, переодевшись в штатский костюм, вышел на улицу. Он решил побывать на берегу Быстрянки и понаблюдать, кто из жителей поселка уплывает на ночь, чьих лодок нет на пристани. Старшина надеялся, что таким путем можно узнать о браконьерах. На худой конец, это лучше — не гоняться за ними по ночной порожистой реке, а подождать их возвращения на берегу.

Он направился по широкой улице, ведущей к Быстрянке. Со двора пресвитера Руденко доносился стук топора. Копытову это напомнило о заявлении сегодняшней посетительницы, и старшина шагнул за ограду. От земли уже поднималось несколько венцов. Бревна пахли смолой. Копытов прикинул, во сколько обойдется такая пристройка. Выходила большая цифра.

В ограде обтесывал бревно небритый мужик. Копытов спросил у него, сможет ли он увидеть Руденко. Плотник буркнул:

— Пошто не увидишь. Явится…

Копытов присел. Смеркалось. Над березкой, росшей во дворе, закружились майские жуки. Старшина поймал одного кепкой и зажал в ладони. Царапаясь жесткими ножками, жук рвался на волю. Копытов улыбнулся про себя и весело сказал:

— Лети, усатый разбойник.

Плотник заткнул за пояс топор и бросил:

— Покедова… Придет хозяин, скажи: расчет пусть завтра готовит…

— Недоволен чем-то? — спросил Копытов.

— А то недоволен, что обжулил нас ваш Руденко. За полцены мы по пьяному делу согласились ему строить.

Копытов усмехнулся.

— Так уж и обжулил…

Мужик, распалясь, стал рассказывать, как Руденко пригласил мастеровых в гости, ворковал с ними не хуже голубя, вспомнил Иисусова отца, который тоже был плотником. Потом усадил мужиков за стол и налил по стакану водки. Они покряхтели, выпили. Повторили… Наутро Руденко показал плотникам написанный на листке договор. В нем мужики обещали сделать пристройку за небольшую сумму. И внизу стояли их росписи, кривые и непонятные — топорами они работали лучше. Мужики, конечно, возмутились, но Фома покачал головой и невинно заглянул каждому в глаза:

— Братья, поимейте совесть. От слов своих отказываетесь. Не берите греха на душу, господа нашего побойтесь…

Мужики не боялись господа, но поговорили-поговорили между собой и решили, что от слов своих и вправду отказываться не дело. Ну, а сейчас рассудили иначе. Он, этот Руденко, разве по совести поступил — напоил людей и под пьяную лавочку состряпал грязную бумагу? А ведь у них, баптистов, закон такой — не пить водки. Зачем тогда пресвитер ее подавал другим? Зачем?

От мужика попахивало перегаром. Копытов спросил:

— Сегодня тоже Руденко угостил?

Плотник мотнул бородой.

— Жди. Теперь ему угощать интереса нет.

Мужик ушел, а старшина долго еще улыбался проделке божьего праведника. Ловко он околпачил плотников.

Теперь Руденко уже не казался старшине смиренным и тихим человеком, какой боится и муху обидеть.

Копытов посмотрел на часы. Было уже поздно. Старшина направился к Быстрянке. Он подошел к яру и залюбовался рекой. Она лизала галечные отмели, с разбега набегала на торчащие из воды валуны и расплескивалась усами-волнами, которые без конца догоняли одна другую. По крутизне глиняного яра вилась узкая тропка, выныривала наверх и терялась в кустах тальника и черемушника.

Пристань, где большинство жителей оставляли лодки, была чуть ниже по течению, но Копытов туда не торопился. Он знал, что если браконьеры и задумали вылазку, то они или уже уплыли, или будут дожидаться темноты, чтобы лишний раз не попадаться людям на глаза.

Вот за горами спряталось солнце. Берега с той и другой стороны отбросили тени, и только на середине реки струя еще алела, но и она постепенно наливалась свинцовой тяжестью.

Смолкли пичуги, с реки дохнуло свежестью. Копытова окружила непривычная тишина. Ее нарушил скрежет железа о камни. Кто-то плыл на лодке, толкая ее шестом вверх по реке.

— Сюда подплывай, — донеслось до старшины.

Копытов прилег на землю и заглянул вниз. В сгущающейся темноте еле различил двоих.

— Что долго? Я уж ждать устал…

— То да се. А тут еще пацаны на пути…

— Ну?

— Да вроде сидят, рыбачат…

Снова шест застучал по гальке.

Случайно услышанный разговор, сам не понимая почему, Копытов мысленно стал увязывать с исчезновением материалов с лесосклада, хотя и понимал, что в этом нет никакой логики. Скорее всего он слышал браконьеров. Что те, двое, задумали какое-то нехорошее дело, сомнений не вызывало.

Участковый инспектор мысленно представил план поселка. На излучине реки стоит лесосклад. Между прочим, стоит на самом берегу, прижавшись к воде высоким забором. Копытов упрекнул себя, что раньше не учел этого факта. А что, если?.. Старшина спустился с яра к воде и, стараясь не загреметь камнями, осторожно зашагал в сторону лесосклада. За поворотом на мгновение вспыхнула спичка, и старшина затаил дыхание. На реке что-то творилось…

В чернильной темноте над головой пронеслась летучая мышь, на перекате, словно маятник, хлопала по воде ветка от застрявшей коряжины.

Забор Копытов не увидел, а, вернее сказать, почувствовал, так как в нос пахнуло разопревшей корой. Он хотел было подняться наверх и обойти изгородь со стороны дороги, но сделал неловкий шаг, и из-под ног вырвался камень.

— Ты, Павлуха, балуешь? — спросил кто-то совсем близко. Копытов только теперь по-настоящему понял, что попал в переделку.

Скрипнула и отошла в сторону доска забора. Тотчас в образовавшейся дыре появилась свежераспиленная плаха. Она попала на что-то твердое, видимо, на сучок, и заскрежетала. Потом с шумом упала на гальку.

— Потише нельзя? — со злостью сказал стоявший у реки. Второй хихикнул и весело сказал:

— Не боись. Сторож дрыхнет, а больше здесь живой души не найдешь. Был бы ты компаньон хороший — распили бы бутылочку прямо под носом у сторожа, на штабелях…

— Только о вине и думаешь, — примирительно сказал тот, кто стоял у воды. — На сегодня хватит. Заделывай заплот, да и отправимся, Павлуха.

— Это мы мигом, — согласился Павлуха.

Старшина обдумывал, как лучше задержать воров. Надо дождаться, чтобы тот, которого звали Павлухой, вылез с территории лесосклада. Тогда у обоих преступников путь отрезан.

Павлуха закурил и направился к реке. Старшина медлил. Он надеялся, что сейчас воры присядут и разговорятся. А послушать их смысл есть.

Но Копытов ошибся.

— Отталкивайся, Павлуха, быстрей! — услышал он. Старшина рванулся на голос.

— Стой!

В лодке молчали. Заскрежетали шесты. Копытов заходил все глубже и глубже в обжигающую холодом воду. Лодка уходила. Старшина спружинил тело и, отталкиваясь от дна, грудью бросился вперед. Уцепился за борт. В то же мгновение Копытов почувствовал острую боль. Пальцы расслабли. Потеряв опору, старшина ткнулся головой в воду.

Копытов был неплохим пловцом. Он тут же вынырнул и сделал несколько энергичных гребков. Отфыркиваясь, повернул к берегу. Намокшая одежда тянула ко дну.

Перебарывая течение, Копытов стал прибиваться к берегу. Наконец он выполз на отмель и, тяжело дыша, уткнулся в камни. Потом, слегка пошатываясь, встал и посмотрел на середину реки.

Оттуда донеслось несколько всплесков, и все стихло. «Чуть рыб не накормил, вояка!» — усмехнулся старшина. Он скинул с себя одежду и принялся ее выжимать…

Выпущенная из пионерской комнаты Галка Павлова в сопровождении «бешников» шла с гордо поднятой головой. На просторной лужайке, где ребята обычно гоняли футбол, она остановилась и сказала:

— Обзор на все триста шестьдесят. Ни одна живая душа не подкрадется.

«Бешники» окружили своего председателя, и Фонариков спросил:

— Не отдубасили тебя?

Галка ткнула себя в грудь пальцем:

— Это меня? Руки коротки! — и укорила Ваську. — У тебя только тумаки на уме.

Павлова села на портфель и стала рассказывать все по порядку:

— …А когда они услышали мой глубокий вздох, то Ежик хотел обстукать углы, по меня выручил сам Паша Наоборот. Он сказал, что это, наверное, Фонариков воюет с девчонками и те защищаются голосовыми связками…

— Ничего себе — «глубокий вздох», — поддел Галку Фонариков.

Та покраснела и, стараясь замять неприятное для нее направление разговора, сказала:

— В общем, не во вздохе дело.

— В чем же тогда? Зачем в записке просила не трогать Пашу? Я бы из него бифштекс сделал кое за что…

— Сделай, сделай, — ехидно поддержала Ваську Павлова. — Он, между прочим, к этому и стремится. Он тебя расцелует…

И председатель рассказала о злом плане «ашников». Васька задумался.

— Хитер бобер, — по достоинству оценил он замысел Звягинцева. — Придется перехитрить Пашу Наоборот. Я теперь вплоть до поездки в Шушенское пальцем его не трону…

Галка поддержала:

— Так и надо. Звягинцев еще тот воробей. Его на мякине не проведешь. Он в свою книжку запишет и тех, кто от поручений отлынивает. Вот взять хотя бы Ромку. Правильно, отличник: А активность у него, как у премудрого пескаря.

— Ты ему об этом скажи.

— Еще как скажу. Скажу и заставлю во второй класс к октябрятам пойти. Пусть себя проявит. Между прочим, почему он меня не подождал, не знаете?

Ромка тихоня известный. Все норовит увильнуть от общих дел. А сейчас он ушел вслед за Самсоновым. Они собирались на рыбалку.

Галка возмутилась:

— С «ашниками» идет. Будто в своем классе нет рыбаков?!

— Так его, Галка, — засмеялся Фонариков. — Давай выговор ему заодно объяви.

— Не остри, — отмахнулась Павлова. — Дело серьезное.

В классе Ромку Черданцева считали маменькиным сынком. Розовощекий, всегда в отутюженной форме, он походил на образцового школьника с плаката. Ромка в самом деле учился на круглые пятерки. Но зато его никто не видел на футбольном поле или, скажем, на велосипедных гонках, которые регулярно устраивались ребятами. Летние каникулы обычно мальчишки проводили на реке. Ромку родители увозили на дачу, где не было даже пруда. И Ромка не протестовал. Во всем этом была одна причина, о которой ребята не подозревали: отличник Ромка Черданцев рос трусоватым человеком. В футбол ему поиграть хотелось, но он боялся, что ненароком ударят бутсой по ноге, на велосипеде тоже можно сломать шею, а уж о плавании и говорить не приходится. Но свою трусость Ромка умело маскировал и даже самому себе не хотел признаваться в ней.

На речку его сманил Самсонов. Он сказал, что раз начала цвести черемуха — самый клев хариуса. И здесь нельзя терять ни одного дня. Витька рассказал, что в прошлом году он наловил около пуда рыбы, нынче тоже надеется на удачу.

Ромка едва успел перекусить, как со двора позвал его Самсонов. Витька держал два удилища, на нем были широкие и твердые брезентовые штаны, через плечо перекинуты червянка и сумка для рыбы. Он заставил Ромку надеть одежду похуже и, когда тот, наконец, собрался, протянул бамбуковое удилище:

— Держи. Знаешь, какое добычливое? В позапрошлом году чуть тайменя на него не вытащил.

Когда отошли немного, Самсонов поинтересовался:

— У тебя еще нет книг о комиссаре Мегрэ, Ромка? А ту я верну — не беспокойся.

— Я и не беспокоюсь. Кажется, есть… Поищу.

На центральной площади их ожидал Паша Наоборот. Он был обут в большие отцовские поношенные ботинки, из кармана куртки торчал пучок спутанной миллиметровой лески.

— Зачем это? — кивнул на леску Самсонов.

— Сам же говорил, что таймень может взяться.

— На такую крокодила можно вытащить, — усмехнулся Витька. — Горе-рыбаки. На реке живете, а ничего не знаете. Дай-ка мне твою веревку. Для перемета она хороша…

Паша Наоборот несколько раз наступал на шнурки от своих ботинок и падал, ругая почем зря дорогу. Ромке сделалось смешно, и он сказал, что дорога ни в чем не виновата, а Павлику надо покрепче зашнуровать ботинки.

— Да ну их ко всем чертям, — махнул рукой Паша Наоборот, снял ботинки и перекинул через плечо. Земля была уже теплая, а шелковистая травка приятно щекотала подошвы.

Мальчишки подошли к лодочной пристани. Здесь стояли неуклюжие плоскодонки, наполненные водой, потому что на них, по существу, никто не плавал, и было непонятно, для чего их сколачивали. Рядом приткнулись остроносые «тайдонки», как их здесь называли. Из-под днищ лодок торчали металлические рессорины, предохраняющие подвесные моторы от ударов о камни. Сверкали никелем и ветровыми стеклами дюральки с мягкими сиденьями. Но самыми необычными были несколько лодок, вытесанных из цельного дерева. Они чернели обожженными во время разводки на тлеющем костре боками, от них пахло дымом.

Самсонов подошел к одной из лодок и щелкнул по ее глянцевому боку, дерево зазвенело, и Витька с гордостью сказал:

— Наша. Ни одного гвоздя. Легкая. А на ходу — щука…

Паша Наоборот и Ромка ничего в лодках не понимали и лишь кивнули, соглашаясь с Самсоновым.

Витька предложил попробовать счастья прямо у пристани. Здесь как раз небольшой перекатик, и под ним должен держаться хариус.

Самсонов поплевал на свою наживку и первым забросил удочку. Он то и дело дергал леску и таинственно сообщал:

— Здоровый брался… Сорвался, черт…

У Звягинцева и Ромки не клевало. Витька сказал, что ловля хариусов — дело тонкое и под силу только опытным рыбакам. Себя он зачислял в разряд опытных, хотя пока так и не вытянул еще ни одной рыбины.

Ромка заикнулся было о том, что сидеть без толку нет смысла. Лучше возвращаться домой. Самсонов укоризненно покачал головой:

— Вы что, думали, рыба дура, да? Думали, что она зажмурит глаза и полезет из-за ваших дохлых червяков на крючок?

Самсонов повел мальчишек чуть пониже пристани. Здесь берег был утоптан, там и сям валялись клочки сена, досочки, земля издырявлена удилищами.

— Самое добычливое место, — торжественно сказал Витька. — Видите, рыбаки сюда как мухи на мед лезут. В позапрошлом году, рассказывают, один приезжий здесь тайменя на спиннинг достал…

Витька забросил удочку и присел на клочок сена. Скоро его леску слабо заповодило из стороны в сторону. Самсонов втянул голову в плечи и зашипел на мальчишек:

— Не шевелитесь… Крупная берет…

Он дерганул леску, она просвистела над его головой, с крючка сорвался пескарь и отлетел далеко в сторону.

Витька как-то недовольно поплелся за рыбкой.

— И это считается крупной — наивно спросил Паша Наоборот, показывая пальцем на подпрыгивающего пескаря. Самсонов вспылил:

— Ты сам попробуй поймай! — потом примирительно сказал. — Вообще-то это гонец. Сейчас жди клева.

Витька оказался прав. Пескари не давали червякам опуститься на дно, хватали их, тянули вглубь. Мальчишки едва успевали снимать рыбок с крючков. Самсонов, наблюдая за товарищами, радовался:

— Вроде получается у вас. Главное, подсечь вовремя.

Потом Витька принялся расхваливать жареху из пескарей, и у него получилось, что лучше пескаря рыбы найти трудно.

Клев продолжался каких-то полчаса, потом как отрезало. Мальчишки то и дело меняли червяков, Самсонов бросил завернутый в марлю комок пшенной каши, сдобренной душистыми каплями валерьянки. Но и это не помогло.

Звягинцев собрал своих пескарей и сказал, что пойдет домой. Покосился в сторону Ромки, уставившегося на замерший поплавок, и тронул Самсонова за плечо.

— И тебе, Витя, советую. В такое время схлопочешь двойку — поездка в Шушенское может сорваться. А что «бешников» на рыбалку заманиваешь — это здорово. Пусть ловят мелюзгу сопливую, потом хватятся, да поздно будет.

Самсонов скривился, и у него дернулись большие, как лопухи, уши.

— Хоть ты и председатель, Паша, а порядочный балбес. Если бы ты знал, какие у Ромки книги…

Звягинцев обиженно засопел, собрал удилище и, перекинув через плечо ботинки, отправился в поселок. Как только он скрылся из вида, Самсонов подошел к Ромке и обнадеживающе сказал:

— Перед темнотой жор начнется. Может, хариус подойдет…

— Разве до ночи будем сидеть? — забеспокоился Ромка.

Самсонов не обратил внимания на этот тревожный вопрос и, как о деле давно решенном, стал излагать свой новый план. Они попробуют сегодня поймать налима! Днем налимы прячутся под камнями, а ночью выходят на охоту и шарятся по мелким местам, выискивая какую-либо поживу. Вот Витька и подсунет им свои закидушки.

— Без рыбы не вернемся, будь спокоен, — уверенно сказал он.

Ромка представил кромешную тьму, шум переката, вспомнил сказки о русалках и водяных и поежился. Нет, ночная рыбалка не для него. Но как сказать об этом Самсонову? Он же может поднять на смех, если честно признаться, что ночью на реке оставаться страшно. И Ромка, пересиливая себя, сказал:

— Конечно, ночью порыбачим…

Клева все не было, хотя уже начинало смеркаться. Самсонов возился с закидушками.

— Ромка, — крикнул он, собирая на берегу колышки. — Ты еды не прихватил? Нет? И я не взял, жрать охота…

Уже в сумерках мальчишки увидели, как кто-то вверх по реке плывет на лодке. Самсонов схватил Ромку за рукав.

— Пригнись, — шепнул он. — Так и знай, браконьеры отправились… Мне участковый инспектор сегодня говорил, что они шалят на реке…

Лодка прошла около ребят, чуть не задев их удилищ, воткнутых в берег. И еще долго было слышно, как железный наконечник цовкает о гальку.

Самсонов подумал, что вот он, удачный момент отличиться перед старшиной Копытовым, доказать ему, что не зря он, Витька, читает книги о сыщиках и собирается служить в милиции. Он представил, как завтра утром войдет в кабинет Копытова и сообщит:

— Вчера ночью узнал, кто браконьерствует.

А еще лучше, если удастся отобрать сети, хотя это маловероятно.

— Ромка, — торжественно начал Самсонов, — мы сегодня можем совершить, ну, как бы сказать, большое дело. Мы можем поймать преступников.

Ромка и без того был перепуган появлением таинственной лодки, всей этой непривычной ночной обстановкой, а тут еще ловить каких-то преступников…

— Ты с ума сошел, Самсонов. Никого я не буду ловить, — сказал он.

Витька медленно побрел к пристани. Ромке стало страшно оставаться одному, и он вдогонку спросил:

— Самсонов, куда ты?

— На кудыкину гору. Один поплыву. Струсил, да?

Откуда-то сверху до мальчишек донесся глухой стук, резко прозвучал чей-то крик, и снова стало тихо. Ребята оцепенели. Ромка схватил Самсонова за руку.

— А ну пусти! — резко приказал Самсонов и побежал к пристани, на бегу доставая из кармана ключ от лодки. Он быстро отомкнул долбленку, взял лежавшие под днищем шест и весло, столкнул лодку на воду.

Ромку трясло. Он до смерти боялся плыть с Витькой неизвестно куда, но еще страшнее было оставаться одному на берегу. И Ромка неуклюже забрался в лодку.

— Самсонов, миленький, я с тобой, — со слезами в голосе сказал Ромка. Ему почему-то в эти минуты Самсонов казался не сверстником, а уже пожившим на свете и много повидавшим человеком.

— Давай. Вдвоем сподручнее, — согласился Витька.

Он повернул шест железным наконечником вверх, чтобы наконечник не скрежетал по дну, и лодка, как огромная рыбина, заскользила по воде.

Ромка, уцепившись за борта, сидел, зажмурив глаза, чтобы не видеть перед собой эту непроглядную и жуткую темень. Вдруг он услышал где-то на середине реки легкий всплеск, потом всплеск повторился.

— Самсонов, — прошептал Ромка. — Кто-то плывет…

Витька приткнул лодку к берегу и прислушался.

— Молодец! — похвалил он. — И верно, плывут. Браконьеры.

Он оттолкнулся и сел на корму.

— Не удерут.

Греб Самсонов осторожно, глубоко погружая весло в воду. Лодка мчалась на середину, где между валунами кипел поток, выплевывая из гранитной терки шапки взбитой пены. Витька ловко управлял веслом, не давая долбленке встать поперек струи.

Но вот перекат позади. Лодка шла мимо большого острова. Самсонов не раз приплывал сюда ловить хариусов, собирать черемшу.

Браконьеров не было слышно. Между тем, им здесь в самый раз выбрасывать сети — дно гладкое, течение подходящее.

Странные браконьеры, подумал Самсонов, будто испарились.

— Самсонов, поплывем домой, — заныл Ромка. — Мамка теперь меня ищет…

— Сейчас возвращаемся, — успокоил товарища Витька, думая о том, что надо проплыть еще метров двести-триста.

Лодка шла рядом с берегом. В кустах вспыхнула спичка и тут же погасла.

— Руки одеревенели, — донесся до мальчишек голос. — Вода-то ледяная… Костерок бы сообразить…

Самсонов, стараясь не всплеснуть веслом, наугад подрулил к заливчику, о котором он знал раньше и лодка уткнулась в наклонившийся над водой куст. Зашелестели листья, лодка пронзительно скрипнула.

Ромка, как и прежде, сидел уцепившись за борта, его охватил безотчетный страх.

— Вылазь, подтягивай лодку, — шепнул Самсонов.

Ромка через силу встал на одеревеневшие ноги и шагнул на землю.

Мальчишки осторожно миновали кусты и вышли на открытое место. Они смотрели во все глаза, надеясь найти костер, о котором говорил браконьер. Но костра не было, и это пугало.

— Самсонов, миленький, давай уплывем отсюда, — умоляюще прошептал Ромка. Витька пожал товарищу руку: не волнуйся, мол, все будет хорошо. Сейчас для Самсонова наступил час испытаний, так он сам расценивал случившееся. У Витьки уже созрел план, и теперь надо было приступить к немедленному его осуществлению. Пока браконьеры ушли от берега на остров, он подползет к их лодке и потихоньку сплавит ее в заливчик. Потом одну из лодок они возьмут на буксир и по той стороне реки начнут подниматься в поселок. Вот будет потеха! А Ромка пока пусть, пожалуй, стоит здесь. Двоим ползти и искать лодку браконьеров — можно шума наделать. Но Ромка ни за что не хотел оставаться, и Самсонов предупредил его:

— Где на цыпочках, где по-пластунски. И не отставай.

Они медленно пошли по кромке берега. Дегтярная вода плескалась у самых ног, и Ромка боялся, что вот-вот оступится и повалится в реку, наделает шума…

Самсонов предупреждающе выставил руку, и Ромка чуть не вскрикнул, когда уперся в нее.

— Кажется, лодка, — чуть слышно шепнул Витька. Он наклонился к земле и выдохнул: — Точно, лодка.

Стараясь не греметь, Самсонов полз около борта и ощупывал рукой дно «тайдонки». Вот он нашел шест, вот лежит весло… Сетей не было. Может, они припрятаны на острове и браконьеры как раз пошли за сетями? — подумал Витька. В такую темень и лиц не различишь, и наверняка больше не подберешься к лодке. Это Самсонов понимал. И ему стало обидно за то, что понапрасну рисковали, уплыли далеко от поселка и сейчас до полуночи придется подниматься вверх по течению… Неудобно было и перед Ромкой.

Самсонов за короткие секунды переворошил в уме десятки книг о сыщиках, стараясь вспомнить подобную ситуацию и, может быть, извлечь из нее полезный урок. Но ничего подходящего отыскать в своей памяти не мог и совсем приуныл. Если бы хоть тогда, хоть много времени спустя попросили Витьку объяснить, почему он в тот момент вспомнил читанную еще в первом классе сказку Андерсена «Огниво», он бы не смог сказать ничего толкового. Но Самсонов вспомнил именно эту сказку и обрадованно подумал, что и он может использовать прием хитрой королевы, с помощью которого она пыталась узнать о ночных путешествиях дочери. Витька нашел под ногами острый камень и провел им по середине верхней доски борта. Потом подумал и сделал еще две бороздки.

Едва мальчишки успели отойти от лодки с десяток метров, как услышали чьи-то тяжелые шаги. Самсонов ухватил Ромку за куртку и потянул к земле. Человек остановился около «тайдонки» и, прикуривая, на секунду-вторую осветил лицо. Самсонов и Ромка увидели небритого, с заплывшими глазами человека.

Он топтался на месте — в темноте было слышно, как у него под ногами скрежещут камешки — и что-то хрипло бормотал. Самсонов догадался, что незнакомец пьян. И даже Витьке сделалось страшно, захотелось поскорее уползти отсюда подальше. Но он вспомнил, что где-то рядом спутник этого пьяного и, чтобы на него не натолкнуться, благоразумнее всего затаиться здесь, переждать, пока незнакомцы не уплывут с острова.

Неподалеку треснула ветка. Мальчишки еще плотнее прижались к земле. Через несколько секунд стало хорошо слышно — идет тот, другой. Он шагал торопливо, поравнялся с лодкой, тревожно бросил:

— Отчаливать, Павлуха, надо…

— Случилось что?

— Хуже. На лодку, язви ее, сейчас наскочил, чуть ногу не искалечил.

— Лодка-то чья, не знаешь?

— Где в темноте разберешь? Оттолкнул ее, окаянную, пусть плывет. Боюсь, не за нами ли кто следит?

— Кому следить? Того мужика ты треснул крепко. Рыб, думаю, кормит, — пьяно хихикнул Павлуха.

— Страшные слова говоришь, брат. Советую забыть обо всем, что видел…

— Не пугай…

Незнакомцы оттолкнули лодку, и скоро их не стало слышно.

Ромка всхлипывал. Самсонову тоже было невесело. Еще бы — остаться на острове, попасться в ловушку… Если бы рядом не было Ромки, Самсонов, может быть, и сам бы всплакнул. Но он отвечает не только за себя, но и за товарища. И раскисать, паниковать он не имеет права.

— Самсонов, миленький, давай крикнем, пусть они вернутся и заберут нас, — предложил Ромка.

— Они тебя заберут, — многозначительно сказал Витька.

Чтобы побыстрее добраться до дома, Звягинцев решил спрямить путь и направился к мочажине, заросшей кустами. Через нее пролегала едва заметная тропка, выходившая на улицу Павлика. В тальнике Звягинцев увидел лошадь, запряженную в телегу, и остановился. Присутствие здесь лошади удивило его. Он на всякий случай затаился за кустом и внимательно оглядел ее. Сомнений быть не могло. Это стояла Гнедуха, на которой ездил отец Витамина. Вон на дуге кольцо с обрывками шнурков, к которым обычно привязывались разноцветные шары, нельзя не узнать и шлеи, украшенной фигурчатыми медяшками. Может быть, сюда приехал Витамин?

Звягинцев крикнул:

— Венка, где ты?

Ответа не было.

Павлик подошел к лошади и погладил ее по крупу. Он подумал, что могли какие-нибудь озорники угнать Гнедуху и бросить здесь. То-то будет рад хозяин, если он, Павлик, приведет Венкиному отцу лошадь. Уж тогда-то можно смело у него попросить Гнедуху, не откажет. Но все-таки надо немного подождать — вдруг кто-нибудь приехал на Гнедухе и ненадолго отлучился?

Звягинцев взобрался на телегу и вытянул босые ноги, подложил под голову отцовские ботинки. Павлик представил, как его отряд направляется в Шушенское, как с завистью смотрит вслед отъезжающим Галка Павлова, и ему стало весело. Борясь с дремотой, Звягинцев подумал, что надо завтра обязательно договориться со старшей пионервожатой и направить в октябрятскую звездочку Орлова. Пусть Ежик повозится с малышами, это не с кинокамерой бегать.

Проснулся Звягинцев из-за комаров. Они назойливо звенели, садились на лицо и ноги, больно впивались своими острыми хоботками в тело. Павлик открыл глаза и какое-то мгновение не мог сообразить, где он, что с ним? В кустах уже было темно. Он торопливо соскочил с телеги и взял лошадь за повод:

— Пойдем, Гнедуха, — сказал Павлик и начал выводить лошадь на дорогу. Та послушно потянулась за Звягинцевым.

Старшину знобило. Сырое белье липло к телу и неприятно обжигало холодом. Ныла правая рука. Копытов лизнул пальцы и ощутил на языке солоноватый привкус крови. Хорошо, что шест при ударе скользнул, иначе бы раздроблены были суставы.

Да, он, что называется, отделался легким испугом. Коварна река Быстрянка. Много у нее на счету жертв.

Превозмогая боль и озноб, старшина пошел к пристани, надеясь там увидеть кого-нибудь и разузнать: кто проплывал вверх? Но на пристани не оказалось ни души, и Копытов, осторожно шагая через перепутанные цепи, тянущиеся от лодок, добрался до взлобка, с которого начиналась дорога в поселок. Старшина понимал, что ему надо было бы посмотреть, все ли лодки на месте, а если не все, то заприметить, какой нет, но в темноте он этого сделать не мог, фонарик вышел из строя.

Значит, по реке спускают лесоматериалы, думал старшина. Где-то его подплавляют к берегу и потом вывозят в поселок… Хитро и смело. И рискованно. Если вывозить на машине, то едва ли это пройдет незамеченным соседями в любое время суток — чересчур много шума.

Впереди себя Копытов услышал поскрипывание плохо смазанной телеги. Он прибавил шагу, лошадь тоже затрусила. Старшина почуял неладное.

— Эй, кто едет? Остановитесь! — крикнул он.

Телега загремела по неровной дороге еще сильнее. Вот уже и начинаются первые дома поселка. Старшина, напрягая последние силы, стал настигать телегу. И когда он уже был рядом, кто-то, как показалось Копытову, взвизгнул и, прыгнув на землю, метнулся в сторону. Догонять беглеца было бесполезно. Старшина остановил лошадь и сел на телегу.

Участковому инспектору не хотелось показываться на улицах в измызганном мокром костюме, да к тому же на телеге, но иного выхода не оставалось. Копытов дернул вожжами.

Навстречу мчался мотоцикл. Копытов подумал, что на нем может ехать учительница, и на всякий случай отвернулся. Он не хотел с ней встречаться в таком виде. Но на мотоцикле сидел паренек.

Старшина знал, что Ирина Владимировна живет именно на этой улице, и сейчас, всматриваясь в светящиеся окна, он старался найти ее дом. По дороге кто-то шел, светя фонариком. Тусклый свет скользнул сначала по лошади, потом по вознице.

— Егор Николаевич! Вы ли это? Что с вами?

Копытов машинально натянул вожжи, и лошадь остановилась.

Луч фонарика снова метнулся к лицу Копытова, и учительница взволнованно спросила:

— На вас лица нет, Егор Николаевич. Вы же заболели…

Копытов смущенно улыбнулся, но улыбка получилась натянутой.

— Водное крещение принимал раб божий Егорий…

— И лошадь… Это же Бедарева лошадь… С ним что-то произошло?

Копытов соскочил с телеги, сказал:

— Пока ничего не знаю, Ирина Владимировна. Ничего не знаю. Спасибо, что хозяина этого коняги вы назвали…

Учительница показала в сторону домика с палисадником и не терпящим возражения голосом приказала:

— А ну-ка, поезжайте туда. И немедленно. Иначе рассержусь. А милицейских тайн выпытывать не буду — можете не опасаться…

Почувствовав растерянность Копытова, Ирина Владимировна засмеялась:

— Напугала? — И уже всерьез: — У вас температура, Егор Николаевич. Я вас мигом до общежития на мотоцикле отвезу. А лошадь отведу к Бедаревым…

Копытов остановил лошадь у калитки, освещенной электрической лампочкой, и увидел на телеге старенькие ботинки, связанные шнурками. Старшина взял их и подумал, что эти неуклюжие бахилы могут явиться серьезной уликой…

Скоро учительница вывела из ограды мотоцикл. Протянула флакончик.

— От мамы. Говорит, нет лучшего средства от простуды. Она сама готовила из каких-то кореньев…

— Спасибо, — сказал Копытов. — Испробую…

Около общежития Ирина Владимировна остановила мотоцикл.

— Не болейте, Егор, — улыбнулась она. — Сейчас лошадку поведу…

Копытов кивнул.

— Обязательно узнайте, дома ли хозяин. Это очень важно, — наказал он.

Ромка долго сидел съежившись, все еще не веря, что они попали в ловушку и с острова теперь им не выбраться.

— Самсонов, зачем ты только приплавил меня сюда, — печально сказал он. Витька ничего не ответил. Конечно, он кругом виноват. Подвел его сыскной пыл.

Совсем недалеко горели огни поселка, над копром шахты светилась красная лампочка. Дом рядышком, а попробуй теперь до него доберись. Ночевать придется на острове, а что будет завтра — неизвестно. Рыбаки здесь бывают не каждый день. Если и пройдет моторка, то попробуй убедить рулевого, что мальчишки не зря кричат и машут руками, что они не озоруют, что им в самом деле требуется помощь. Самсонов знал, что моторки не останавливаются.

— Слезами горю не поможешь, — по-взрослому сказал Витька. — Надо костер соображать…

Кромешная темень по-прежнему пугала Ромку. Он вообразил, что на острове затаились злые люди, и представил, как они, вооруженные до зубов, выходят на огонь и, увидев мальчишек, говорят: «Вот эти самые следили за нами».

— Самсонов, не зажигай костра, — попросил он. — Не очень холодно…

Витька ползал по галечному берегу и на ощупь собирал мелкие веточки и сучки, принесенные сюда разливом весеннего половодья.

— Без костра какая жизнь, — рассудительно приговаривал он. — С костром веселее… Вот сейчас найду смоляной корень или бересту…

Потом Самсонов укорил Ромку:

— А ведь ты прав — на виду костер не стоит жечь. Вдруг мошенники вернутся. Так бы и сказал, а до меня только сейчас дошло, почему ты против огня.

И хотя Ромка не думал о тех людях, которые уплыли, а, наоборот, боялся тех, кто, возможно, остался на острове, но не стал говорить об этом Самсонову, потому что целиком доверился ему.

Самсонов, между тем, предложил пойти поискать какую-нибудь укромную ложбинку, из которой бы не было видно костра, и там расположиться на ночлег.

Он завел Ромку в какой-то тальниковый хаос, из которого, казалось, уже невозможно выбраться, и довольно сказал:

— Местечко, лучше не придумаешь…

Витька погромыхал в кармане железяками и игриво протянул:

— А из этой коробочки добудем огонек…

Самсонов чиркнул спичкой, и от яркой вспышки ночь показалась еще темнее. Запахло горящей травой, робкие огоньки пробились сквозь сухой мох, впились острыми зубами в лоскутину бересты и принялись сворачивать ее в трубку.

Когда пламя костра весело запрыгало по сучкам, Самсонов удовлетворенно заметил:

— Жить можно. Теперь бы только червячка заморить…

Ромка вздохнул:

— Школьный буфет уже закрыли…

Ромка смотрел на бушующий огонь, и огонь успокаивал, пропадали недавние страхи, отодвигалась темнота.

У Ромки тоже сосало под ложечкой — после обеда прошло много времени, но голод по сравнению с тем, что он недавно пережил здесь, на острове, можно было терпеть. И Ромка как можно бодрее сказал:

— Выдюжим. Утром кто-нибудь приплывет…

— Приплывет, — буркнул Самсонов. — Ясно, зимовать не останемся.

Витька пошевелил прогорающие сучья, они стрельнули угольками и снова вспыхнули.

— Ночь-то какая! Налимья ночь, — покачал головой Самсонов. Он снял кепку и принялся ее осматривать. Ромка начинал догадываться, что Витька затевает рыбалку.

— Чем слюнки глотать, лучше попробовать рыбы наловить…

Ромка представил, как они снова будут пробираться к реке сквозь кусты и бурелом, и поежился. Потом подумал о наживке и хитро усмехнулся: уж не хочет ли Самсонов ловить рыбу на голый крючок? Тот будто догадался, о чем думает Ромка, и мечтательно сказал:

— Иметь бы куриные потроха… На них налим хорошо идет. Да и таймень хватает. Можно бы и поджаренного воробья…

— Или соску с повидлом, — в тон Самсонову сказал Ромка, думая, что тот его разыгрывает насчет жареных воробьев. Самсонов не обиделся.

— Да ну тебя, — сказал он. — Пойдем червей копать…

Он взял факел из смолевых корневищ и шагнул в кусты тальника. Остановился в сырой ложбинке и протянул факел Ромке.

— Держи…

Огонь тускло освещал переплетенную корнями землю. Самсонов воткнул в дерн толстый сук и начал им ковырять, как заступом. Глинистые комья он брал в ладони и разминал, поднося поближе к огню. Черви долго не попадались. Ромка сказал, что лучше бросить это дурацкое занятие и идти к костру, Самсонов разозлился:

— Есть хочешь, а работать лень, да? Думаешь, тебе сюда еду на блюдечке с голубой каемочкой принесут? Черта с два!

Наконец Самсонов нашел большого извивающегося червя, обрадовался, подул на него и ласково сказал:

— Хорош, гусь лапчатый…

Потом снова принялся ковырять землю, то и дело радостно сообщая:

— Еще один! Жирный, черт!

Скоро Самсонов сказал:

— Ну, хватит. А теперь к реке. Я здесь один налимий омут знаю.

Он сунул руку в карман и вытащил леску.

— Звягинцева, — сказал Витька. — Как чувствовал, что может пригодиться. Жаль, готовые закидушки и наживка на пристани остались…

Место для рыбалки выбрали на крутом берегу. Удочку Самсонов забросил неподалеку от большой лиственницы, принесенной сюда в половодье.

Через полчаса Самсонов проверил снасть. Червяк оказался нетронутым. Рыболов насадил на крючок еще одного червя, но теперь забросил удочку уже в другое место.

От воды тянуло прохладой. В небе мерцали звезды. Одна из них стремительно неслась по небосводу.

— Реактивный, — сказал Самсонов. — Может, военный… Или пассажиры летят куда-нибудь на край земли…

Он усмехнулся и бросил камень в кусты:

— А мы, как робинзоны, застряли на острове. Да хотя бы где-нибудь в безлюдье, а то у поселка на виду.

Он встал и направился к удочке. Ромка услышал, как Самсонов сопит, и подошел к нему. Рыбак обеими руками держал удилище и водил им из стороны в сторону.

Рыбина тянула вглубь, и Самсонов, выискав наиболее пологий спуск, сполз к воде, умостившись на небольшом приплечке берега. Теперь ему стало удобнее вести поединок.

Ромка последовал за Витькой, опустил факел к реке и вскрикнул от удивления. Самсонов тянул большую рыбину. Налим мотал головой.

— Здоровенный, — обрадованно сказал он.

— Подхватывай его, — приказал Самсонов. — Такого без подхвата не вытащишь — леску порвет…

Ромка встал на колени и, придерживаясь одной рукой за выступ глинистого берега, другую опустил в воду, нашел налима, провел ладонью по его скользкой коже и подобрался к жабрам.

Как крючками, Ромка зацепил налима пальцами и потянул на себя. Рыбина стала извиваться и вырвалась из рук, но упала на берег. Ромка бросился животом на налима и замер.

— Держишь? — крикнул Самсонов. Потом поднял с земли смолевые сучья, помахал ими, и они загорелись, освещая и водовороты омута, и притихшего на рыбине Ромку. Самсонов снял брючный ремень и продернул его через налимьи жабры.

— Ну и поросенок, — довольно сказал он. — Давай к костру.

Самсонов, как и все рыбаки, неплохо разбирался в кулинарном деле.

— Налима будем печь. В собственном соку, — сказал он, осматривая добычу. — Правда, без соли.

Он завернул рыбину в какие-то листья и обмазал глиной. Отодвинул угли в сторону, вырыл ямку на месте кострища, затем уложил в нее налима. Потом дышащие жаром угли снова сдвинул на место. Минут через двадцать мальчишки с аппетитом принялись за еду.

— Слушай, Самсонов, — сказал Ромка. — Как ты думаешь, что это за люди здесь были. По-твоему, они мошенники? И почему они приплыли именно сюда, на остров?

Самсонов перестал жевать и признался:

— А то я знаю? Сам ничего понять не могу. Головоломка да и только…

Галка Павлова любила своего дедушку и гордилась им. В праздничные дни он надевал форменный шахтерский мундир, и на кителе загорались боевые ордена и медали, все три знака «Шахтерской славы». Галкин дед Иван Савельевич военными дорогами дошел до Берлина и на рейхстаге оставил свою роспись. В шахте бригадирствовал у забойщиков и не раз побивал рекорды угольного бассейна. Огромный портрет Галкиного дедушки висел в музее шахтоуправления. Здесь он был прописан навечно.

Галкин дед не раз приходил в школу и рассказывал о крепкой дружбе, о трудном горняцком хлебе. И слушали его всегда с интересом. Понятно, таким дедушкой нельзя не гордиться. Он уже несколько лет на пенсии, но дома сидит редко. Иван Савельевич постоянно чем-то занят. Галка однажды пожалела его, а он взял да чуть не обиделся.

— Глупая моя внучка, — по-дружески сказал он. — Ведь я коммунист. А работы у коммунистов — край непочатый, и никто за них ее не сделает…

Вчера Галка рассказала дедушке о возможной поездке в Шушенское, и тот оживился.

— Побеждайте своих соперников, и я поеду вместе с вами. Давно мечтал побывать в ленинских местах.

А вот сегодня… Сегодня необычно рано Галку разбудил дедушка и, подождав, пока внучка проснется окончательно, сказал:

— Пришла мама вашего Ромы, вся в слезах, и говорит, что мальчик не ночевал дома…

Галка накинула халатик и вышла в гостиную. Боевая и занозистая девчонка, которую во дворе называли атаманшей, не выносила слез. При виде плачущего человека ей хотелось расплакаться самой. И она ничего не могла поделать с этой своей слабостью.

Мать Ромы всхлипывала:

— Он никогда больше чем на полчаса не задерживался. А здесь нет целую ночь, целую ночь!..

Павлова хорошо знала тихоню Ромку и понимала, что если тот не ночевал дома, то случилось что-то необычное.

— Мне говорили, что он должен был пойти на рыбалку с Самсоновым из пятого «А», — вспомнила Галка.

— На рыбалку? Час от часу не легче, — всполошилась Ромкина мама. У нее из глаз катились слезы. — Надо скорее идти к Самсоновым…

Но Галка не знала, где они живут. На выручку пришел дедушка:

— Если это знаменитый лодочник Самсонов, то бывал я у него…

На улицах еще не было прохожих, лишь дворник шаркал метлой по асфальту площади, поднимая тучи пыли.

Самсонов-старший нес ведра с водой. Узнав Павлова, он поставил ведра на дорогу и протянул руку:

— Приветствую вас, Иван Савельевич. И вы здравствуйте, — кивнул Самсонов в сторону Ромкиной мамы.

Когда узнал, чем обеспокоены пришедшие, неопределенно сказал:

— Верно, нет нашего варнака дома. Только не думаю, чтобы что-то плохое произошло. Всякое, конечно, случается, но я на своего Витюшку надеюсь. Он у меня парень смекалистый, закаленный.

Разговор с Самсоновым-старшим немного успокоил Ромкину маму, она вытерла слезы. Взрослые договорились подождать часок-другой, если ребята не обнаружатся, сообщить в милицию и начать поиски.

Лекарства, которые дала Ирина Владимировна, сбили жар, и Копытов заснул. Во сне он видел начальника отделения — пожилого майора. Тот жал старшине руку и говорил:

— Поздравляю, Егор, с переводом в уголовный розыск.

Копытову было больно от крепкого рукопожатия, но он молчал, потому что рассказывать о снесенной с пальцев коже и вообще о случае на Быстрянке инспектору не хотелось — уж очень бы в невыгодном свете предстал он перед начальством. Потом майор куда-то исчез, а старшина стал повторять свое имя, и слово «Егор» звучало для Копытова непривычно мягко и ласково. Почему бы это? И он вспомнил — ведь это же Ирина Владимировна вчера назвала его просто по имени.

Участковый встал в хорошем настроении, думая, что сегодня он должен встретиться с Ириной Владимировной и выяснить о Бедареве. Где он был ночью, кто ехал на телеге и, наконец, чьи это ботинки? Старшине казалось, что ответь он на все эти вопросы, и тогда значительно упростится поиск преступников, орудовавших на лесном складе.

Утром раньше обычного он пришел на работу, полил цветы и с сожалением подумал, что букет черемухи скоро осыплется…

В дверь постучали. Это была Ромкина мать. Она села на диван, закрыла лицо ладонями и со всхлипами повторяла:

— С ним что-то случилось… Что-то случилось…

Копытов налил в стакан воды и предложил посетительнице. Стуча о стекло зубами, с трудом унимая нервную лихорадку, она выпила воду. Прошло немало времени, пока Копытов понял, что потерялся Витька Самсонов и сын этой женщины.

Старшина улыбнулся и сказал, что он понимает тревогу родителей, но ручается, что ничего серьезного с мальчишками произойти не могло — заночевали у кого-нибудь из приятелей и перед школой забегут домой. Он знал Витьку Самсонова. Это смышленый и находчивый человек.

— Ну, а если? — с тревогой спросила женщина.

— Никаких «если». Сейчас же займусь ребятами.

После того как посетительница ушла, Копытов помрачнел. Он подумал, что, пожалуй, его оптимизм ничем не оправдан. Ведь произошли же с ним вчера, именно вчера, приключения. Расскажи ему о них днем раньше — он бы искренне посмеялся, как над выдумкой. Кстати, мальчишки уходили на рыбалку и, по всей вероятности, были на реке где-то неподалеку от лесного склада. Неужели случившееся с ним, Копытовым, имеет прямую связь с исчезновением ребят? Эта мысль испугала старшину.

Настойчиво задребезжал телефон, и Копытов глухо сказал в трубку:

— Слушаю.

Он уже наперед знал: раз день начался с неприятностей, то ничего доброго от телефонных звонков ждать нельзя. Старшина не ошибся. Говорил инспектор рыбнадзора. Он только что вернулся с низовьев. По пути встретил лодку. Ее несло посредине Быстрянки. Людей в лодке не оказалось. Инспектор взял ее на буксир и приплавил. На берегу узнал, что лодка принадлежит Самсоновым и что у них ночью пропал мальчонка…

— Знаю, что пропал… Плохо дело. Искать надо…

Уже высоко поднялось солнце. Мальчишки и девчонки шли в школу. Куда-то спешил Иван Савельевич. Увидев в окне Копытова, он кивнул на шагавших рядом с ним длинноногую девчонку и крепко сколоченного мальчугана.

— Волнуются из-за приятелей…

Мальчишка, а это был Васька Фонариков, остановился и взволнованно сказал:

— Почти весь поселок обежал. А их нигде нет и нет. Как в воду канули.

Старшина вздохнул:

— То-то и есть, что в воду, очень боюсь этого.

Оказавшиеся на острове друзья прилегли около костра и задремали. Ромка проснулся от холода. Он повернулся на другой бок и посмотрел на Самсонова. Тот, вытянув ноги к костру, спал. Кругом стояла тишина.

Ромку снова сморило тепло костра, и он тихонько запосапывал носом.

Его разбудил Самсонов.

— Вставай, — теребил он товарища за рукав, — я тут в разведку ходил… И кое-что нашел. Пойдем, покажу…

Самсонов повел приятеля через кусты тальника. Сизая от росы трава мягко пружинила под ногами, неподалеку простонала птаха, и Ромка увидел серенького куличка. Он распустил крылышки и, прикидываясь раненым, короткими рывками убегал по песчаной дорожке. От гнезда отводит, догадался Ромка. В другой раз он бы попытался найти гнездо, но сейчас Самсонов торопливо шагал дальше, а попросить его остановиться Ромка посчитал неудобным.

От воды поднимался туман, постепенно окутывая белой ватой сначала прибрежные кусты, потом и весь остров.

— Не успели, — огорченно сказал Самсонов. — На ощупь пойдем. Нам времени терять нельзя.

Мальчишки пролезли сквозь тальниковые заросли, и Самсонов сказал:

— Вот оно, мое открытие…

В кустах лежали плахи. От них пахло смолой.

— Теперь-то все понятно, — и Самсонов постучал кулаком по сложенным штабелем плахам. — Воришки с лесосклада их слямзили. Наверно, им помешали — вот и пришлось на острове до поры до времени припрятать.

— Помнишь, кто-то кричал на берегу? Он и испугал бандитов, — сказал Ромка. Самсонов кивнул.

— Салик начнем мастерить из плах. На нем и поплывем на ту сторону.

Ромка присвистнул.

— Ты в своем уме? У нас же нет ни веревок, ни проволоки. Чем мы будем вязать плотик?

Самсонов не ответил. Он приподнял плаху и поморщился:

— Тяжеловата… Придется вдвоем…

Когда на галечной косе лежало четыре плахи, Самсонов сказал:

— Хватит. Не салик — крейсер получится.

Первые лучи солнца прорвали толщу тумана, лизнули росяные травы, заглянули в затаившиеся омута, серебряными дорожками скользнули по глади плесов. Пряный аромат цветущей черемухи сделался острее.

— Хороший день будет, — сказал Самсонов. — Может, в школу успеем. Ищи, Ромка, побыстрее, короткие жердочки, хворостины, палки. Все пригодится…

Самсонов направился в тальники. Он отламывал от молодых деревцев тонкие ветки, удовлетворенно хмыкал.

Доски столкнули в заливчик, Самсонов засучил брюки и забрел в воду. Потом скрутил черемуховый прут кольцом, кольцо надел на две доски и осторожно стал вращать, как рычагом, коротким колышком. Доски со скрипом стягивались. Такое же кольцо Самсонов надел на вторую и третью доски, потом на третью и четвертую. Скоро плахи были скреплены.

Самсонов вышел на берег и принялся тереть покрасневшие ноги.

— Ревматизм недолго схватить…

Вместо весел мальчишки нашли длинные сучья и взобрались на плотик. На плахи плеснулась вода.

— Это не страшно, что доски чуток притонули. Главное, чтобы крепление не порвалось, — сказал Самсонов.

Он вытолкнулся из заливчика, плотик качнуло и подхватило струей. Впереди реку разрезал небольшой островок. Издали было видно, как около него вода пенится и кипит.

— Разобьет нас там, — сказал Самсонов. — Давай, Ромашка, поднажмем…

Опять Ромке, как и ночью, сделалось жутко. От плеска волн, от шума приближающегося переката, от этих страшных слов Самсонова у него зарябило в глазах, и он покачнулся. Витька почувствовал, как плотик накренился, и поддержал товарища. Потом посмотрел на побледневшее лицо Ромки и тревожно спросил:

— Тебе плохо, Ромашка? Это с непривычки. Как морская болезнь. Ты выпей воды и отдохни.

И от этого участия Самсонова Ромке сделалось легче, он плеснул на лицо воды и через силу улыбнулся:

— Вроде прошло.

И снова взял сук.

Ребята усиленно гребли, направляя плотик под углом к течению. Он с натугой резал поток, опасно поскрипывая на гребнях волн. Мальчишки пронеслись мимо островка, миновав опасное место, и облегченно вздохнули.

Самсонов стянул с себя рубашку и задорно крикнул:

— Теперь нам не страшен серый волк! — и рассмеялся, потому что серый волк здесь был совсем не при чем. Просто у Самсонова поднялось настроение…

Проплыв еще с полкилометра, ребята подгреблись к пологому берегу и подтянули плотик.

— Здорово у тебя все получается, Самсонов! — улыбнулся Ромка. И признался: — А я перетрусил. Ну, думаю, каюк нам, разобьемся у островка.

— Так у нас же голова и руки есть, — засмеялся Витька. Уходить он не торопился. Самсонов чуток посидел на камне и стал разбирать плотик.

— Зачем добру пропадать, — объяснил он. — Лес еще может пригодиться.

Намокшие плахи потяжелели. Ребята с трудом поднимали их. Чтобы перетаскать доски на берег, ушло много времени. К поселку пришлось идти берегом. Дорога то уводила на косогор, то спускалась к воде и терялась в песчаных косах, заросших редким тальником.

На лодочной пристани мальчишки увидели народ.

— Что-то много сегодня рыбаков, — удивился Самсонов. — Смотри-ка, там и рыбнадзор, и милиция… Ну, ясненько. Попались браконьеры…

Он хотел забрать оставленные на берегу закидушки и удочки, но их не оказалось.

— Слямзили пацаны, — вздохнул Самсонов. И успокоил себя: — Все равно найду.

Навстречу ребятам шел старшина.

— Сейчас мы ему такое скажем, что он от радости запляшет, — ухмыльнулся Самсонов и, будто сомневаясь в том, что участковый будет плясать, раздумчиво повторил:

— Запляшет. Еще как…

И старшина в самом деле обрадовался.

— Ребятишки…

Самсонов довольно заулыбался. Но голос старшины вдруг посуровел.

— Лоботрясы. А их искать собираются. Полпоселка на ноги подняли.

— Нечего нас искать. Что мы — утопленники? — огрызнулся Самсонов.

— Не петушись, дружок, — примирительно сказал старшина.

Выслушав рассказ мальчишек, старшина задумался. Почти ничего нового он так и не узнал, кроме того, что похищенный лес припрятан на острове. Рассчитывать на то, что преступники вернутся за плахами, было нельзя: ведь мальчишки спугнули их. Но Копытов полностью не отказался от такого варианта.

— Я вас попрошу, ребята, пока сохранить в тайне все случившееся. Ну, а отлучку свою как-нибудь объясните.

— Понимаю, — загорелся Самсонов. — Нам надо обнаружить след преступника, чтобы…

— Пошел молоть, знаменитый сыщик, — улыбнулся старшина. И легонько щелкнул Самсонова пальцами левой руки по носу. Сыщик шевельнул ушами и покосился на перевязанную правую руку участкового.

Копытов уловил этот взгляд и подмигнул Самсонову:

— Результат бешеной погони за преступником на мотоцикле, жестокая перестрелка, и вот — тяжелое ранение.

— Да ну вас, — отмахнулся Витька. — Я и правда думал, что-нибудь случилось…

К Бедаревым Ирина Владимировна привела вчера лошадь около полуночи, так и не узнав, как она оказалась у инспектора. Учительница надеялась, что все выяснит, когда вернет Гнедуху хозяину. Но на ее стук на крыльцо вышла жена сборщика вторсырья. Увидев Ирину Владимировну, испугалась.

— Что-нибудь с моим запивохой случилось? — встревоженно спросила она.

Учительница растерянно пожала плечами и призналась, что ничего определенного сказать не может.

Из сеней выглянул Венка. Он удивленно хлопал глазами: странно — лошадь вдруг привела учительница…

— Вот и Венка не спит, отца ждет, — указала хозяйка на сына. — А отец будто умом тронулся — каждый день пьет…

Учительница замечала, что Венка стал стыдиться отца. В первом классе он говорил о нем с восхищением: папа добрый — на лошади его катает, умеет водить машину и, когда пойдет работать шофером, научит Венку рулить…

Нынче на сборе октябрятской группы ребята рассказывали о своих родителях. Венка об отце говорить отказался.

В школе Ирина Владимировна первым делом спросила у Венки: пришел ли отец домой? Мальчик, потупив глаза, тихо сказал:

— Приполз… В дымину пьяный… А Гнедка увидел, чуть не обнимает…

Учительница вздохнула. Ей жалко было и самого Бедарева, о котором раньше отзывались как о хорошем человеке, и Венку, и его мать… Она всячески стремилась поддержать мальчика, увлечь его интересным делом. В начале учебного года Ирина Владимировна предложила октябрятам выбрать Венку командиром звездочки. Венка гордился своим командирским положением.

Витамин ходил чуток задрав нос. Правда, он никак не мог понять: почему между пятыми классами идет борьба за место вожатого звездочки? Обычно старшие ребята не рвались к октябрятам…

Сегодня на перемене его поймал Орлов и протянул марку:

— У тебя такой нет, Витамин?

На груди у Ежика висел фотоаппарат «Киев».

— Хорош? — улыбнулся Орлов, почувствовав любопытство Венки.

— Еще бы! А где у тебя камера?

Ежик усмехнулся наивности Витамина и похлопал его по плечу.

— Не буду же я с камерой бегать по школе. Понимать надо, товарищ командир.

Витамин кивнул. Орлов попросил:

— Венка, ты скажи Ирине Владимировне: мол, хотим, чтобы у нас в звездочке был вожатым Еж. Ну, не Еж, конечно, а Петя Орлов. Он, мол, очень хороший, и все такое. Ты же меня знаешь, Витамин, я не подведу.

Орлова мало кто не знал в школе. Редкая стенгазета выходила без снимков Ежика. Он был человеком добрым и покладистым. Пожалуй, в каждой второй стенгазете читатели находили карикатуры на отъявленного двоечника Орлова. В воскресенье его на спор можно было найти на толкучке. Еж часами бродил между рядами торговцев и присматривался к разным винтикам и механизмам, искал за бесценок оптику. Все знали, что Ежик сам хочет сконструировать фотоаппарат.

— Конечно, тебя знаю, — подтвердил Витамин. — Тебя на базаре все знают…

Ежик с подозрением посмотрел на Венку, но промолчал, хотя в другое время тому бы такая «шпилька» даром не прошла.

— Одним словом, действуй, Витамин…

Витамин не спешил обращаться к Ирине Владимировне. Он пока выбирал вожатого. Васька Фонариков вчера на все лады расхваливал Ромку. Но этого мальчика Витамин не знал. Васька, между тем, называл его чуть ли не мастером спорта, знаменитым путешественником, будущим космонавтом…

— Врешь ты все, — прямо сказал Витамин. — Почему, если он такой знаменитый, я его не знаю?

Фонариков на этот вопрос не ответил, но предложил Венке ножичек, который несколько дней назад не давал даже подержать в руках.

— Бери. Как лучшему другу даю… поносить. Да, о Ромке… Иди к пионервожатой и проси его в свою звездочку.

Витамин раздумывал. Он больше склонялся к Ежику, потому что тот мог сделать фотокарточку звездочки. Но, с другой стороны, Васька по секрету сказал, что Еж, если станет вожатым, заставит собирать аптечные пузырьки по всему поселку, а чтобы октябрята не заболели, поведет звездочку в медпункт и попросит врача поставить каждому несколько уколов. Если с аптечными пузырьками еще можно было мириться, то уколы совершенно не устраивали Витамина.

Васька заметил нерешительность Витамина и укорил его:

— А еще сосед…

И стал советовать, как нужно встретить Орлова, если он еще раз забежит к второклассникам.

Самсонов в школу, хотя с опозданием, но пришел. А к концу занятий уже вся школа знала, что ночью Самсонов не спал и поэтому у него глаза красные, как у рака. А не спал потому, что они с Ромкой Черданцевым из пятого «Б» класса поплыли на рыбалку и перевернулись посредине реки. Брезентовые штаны потащили Самсонова на дно. И он начал тонуть. Но вовремя пришел на помощь Ромка, схватил Витьку (говорили по-разному: одни — за ухо, другие — за волосы, но насчет волос сомнительно, потому что Самсонов стрижен наголо) и потащил товарища к торчащему из воды огромному валуну. Мальчишки кое-как забрались на этот валун и просидели на нем до утра.

Васька Фонариков вдохновенно рассказывал еще и о том, как Черданцев бросился вплавь, добрался до прибитой к берегу лодки и снял с камня замерзшего и оробевшего Самсонова…

Витамин ругал себя. Зря он тогда выбирал между Ежиком и Ромкой. Ромка и вправду отчаянный человек. Надо немедленно сказать Фонарикову, что звездочка ждет нового вожатого из пятого «Б» класса.

На перемене Паша Наоборот отчитывал Самсонова. Тот стоял и шевелил ушами, но никто не смеялся этому, да и сам Витька, наверное, не замечал, что шевелит ушами.

— Ты что славу создаешь «бешникам»? Ты что Черданцева героем делаешь?

Самсонов невразумительно стал объяснять, что ничего такого он не хотел, что кто-то распускает слухи…

— Говорят, ты первый начал расхваливать Черданцева, — наступал Звягинцев. — А теперь только и слышно: Черданцева вызывают в Москву, его портрет напечатают в «Пионерской правде» и вручат медаль за спасение утопающего…

Конечно, обрастающий подробностями слух о героическом поступке Ромки Черданцева пустил Самсонов. Но он не хотел в этом признаваться, опасаясь, что Паша Наоборот вопьется в него, как клещ, и не отступится, пока не выведает всех подробностей. А о них участковый инспектор рассказывать запретил. Самсонов теперь понимал, что ему надо было придумать какую-нибудь другую версию о ночевке на реке и не только не выпячивать, но и совсем не упоминать о Черданцеве. А он сдуру взял да и рассказал, что, когда они отправились на налимью рыбалку, их чуть не перевернуло на перекате. Хорошо, что Черданцев вовремя отвернул лодку от валуна.

Теперь рассказ Самсонова уже уточнялся и дополнялся. Оказывается, при виде опасности Витька навалился на борт и закричал: «Мама!» Лодка, понятно, из-за этого растяпы перевернулась, Самсонов камнем пошел ко дну, по-рачьи выпучив глаза от испуга… Ему на помощь тотчас бросился, как лев, тоже барахтающийся в воде Черданцев…

Самсонова удивляла вся эта фантазия. Он только глупо ухмылялся и молчал. А Паша Наоборот злился.

— Ты себя на место Ежа поставь и попробуй сунься к второклассникам…

— Да не горячись ты, Павлик, — уговаривал его Самсонов. — Я-то причем?

Павлова тоже не дремала. После уроков она побежала к Ромке домой. Его мама обрадовалась Галкиному приходу и пригласила выпить стакан чаю.

— Спит, — радостно сообщила мама. — Ночью-то, наверно, глаз не сомкнул. Говорят, далеко уплыли, не успели вернуться. Теперь ногой на речку не пущу.

Галка сочувствовала Ромке. Она думала о том, какая незавидная у него судьба. Что касается ее, Галки, то она от такой горемычной жизни волком бы завыла.

— Мы надумали Роме пионерское поручение дать, — сказала Галка. — Как отличника, хотим его направить вожатым в октябрятскую звездочку.

Мама улыбнулась:

— Это он сможет… Передам, как же. Сама была пионеркой.

На другой день Ромка встал раньше обычного, погладил и без того отутюженные брюки, до блеска начистил ботинки. В глубине души он радовался поручению Павловой. Все бы хорошо, но, вспоминая свои ночные страхи на острове, Ромка стыдился самого себя. Ему казалось, что Самсонов не станет с ним разговаривать, назовет его трусом.

Перед школой его встретил Фонариков.

— Можешь быть спокойным, Ромашка, — весело сказал Васька. — Ежу звездочки не видать. Хотя ты об этом не знаешь… Одним словом, второклассники ждут тебя. Как дорогого гостя, можно сказать, ждут.

— Тебя послушаешь, так можно подумать, будто я конструктор лунохода, — не поверил Ромка.

— Кто знает… — многозначительно сказал Васька. — По крайней мере, пусть не у тебя, а у Ежа голова болит…

Самсонов, к радости Ромки, не отвернулся от него, а наоборот, пожал руку. Поинтересовался:

— Не простыл? А я беспокоился…

Ромка смущенно сказал:

— Самсонов, я вот сейчас как вспомню, что труса праздновал, — так злость на себя разбирает.

— Ты думаешь, я не струсил на острове? — просто сказал Витька. — Я только вид делал, что ничего не боюсь…

Ромка облегченно вздохнул и сказал:

— С тобой хорошо, Витя!

Ирина Владимировна удивилась тому, что в звездочку, где командиром Венка, сразу хотят направить своих пионеров два отряда. Потом она узнала, что эти отряды соревнуются между собой. Учительница решила: пусть октябрята сами выбирают вожатого, чтобы никому не было обидно. И она попросила пятиклассников приходить на встречу со звездочкой на перемене. Чтобы не стеснять ребят, Ирина Владимировна ушла в учительскую.

Первым появился Ежик. Орлов воровато осмотрел класс и весело сказал:

— Здравствуйте, друзья мои! Если хотите, я вас сфотаю. Каждый день могу фотать.

Но мальчишки и девчонки октябрятской группы молчали, настороженно поглядывая на Орлова. Ежик почувствовал неладное и решил перестроиться:

— Могу рассказать сказку, владею кинокамерой…

— Получаю колы, — подсказал Витамин.

— Получаю колы, — повторил Ежик. Потом понял, что говорит не то, поправился. — Нет, получаю двойки.

Второклассники дружно засмеялись. Еж покраснел, хотел что-то сказать, но его перебили.

— Не думай, что мы глупые дураки. Нам Васька Фонариков все рассказал…

Витамин свистнул, и в бедного Орлова полетели два резиновых мяча, один портфель и один тапок. Ежик испуганно отпрыгнул в угол и спрятался за спинку стула.

— Не надо нам уколов, мы не болеем, — вопили второклассники.

— И собирать аптечные пузырьки не станем…

В этот невыгодный для Ежика момент и появились в классе Ромка с Галкой Павловой. Галка помахала перед собой рукой, успокаивая и одновременно приветствуя второклассников.

— Я вижу здесь чужаков, — кивнула она на Орлова. — Прошу удалиться, товарищ, и не мешать нам.

Орлов поправил на груди фотоаппарат и шмыгнул к двери, уже из коридора крикнув:

— Ненормальные какие-то.

Галка довольно улыбнулась и сказала:

— Знакомьтесь. Это новый вожатый Рома Черданцев.

Второклассники заулыбались. Они рады, что к ним пришел Рома. Витамин поднял руку и спросил: спали ли ночью Ромка и Самсонов на валуне посредине реки. Ромка непонимающе посмотрел на ребят и пожал плечами. Галка Павлова весела сказала:

— Отвечаю, Витамин. Они считали звезды. И, чтобы не замерзнуть, волтузили друг друга.

Витамин хихикнул. Остальным тоже ответ понравился.

— Ну вот и познакомились, — улыбнулась Галка.

Зазвонил звонок.

Когда Васька Фонариков узнал о происшествии, то обрадовался:

— Значит, Ежик как очумелый удрал? Теперь он к второклассникам не сунется.

«Бешники» торжествовали победу. Но уже на последней перемене через школьный радиоузел передали неприятную для Галкиного отряда заметку. Получалось, что радиокорреспондент Орлов был откомандирован во второй класс, чтобы там взять интервью о сборе макулатуры. Он шел бодро и весело. Он даже чуть ли не напевал песенку. Он уже беседовал с октябрятами, те делились с ним своими планами, но в класс вбежали представители пятого «Б» класса, которых возглавляла председатель совета отряда, и стали на Орлова натравливать малышей.

И дальше говорилось, что корреспондент мужественно доказывал, что это нечестно, не по-товарищески, но «бешники» не хотели прислушиваться к разумным словам Пети Орлова. И спрашивалось: разве пятый «Б» поступает по-пионерски? И предлагалось при подведении итогов соревнования учесть позорное поведение «бешников».

Когда репродуктор смолк, Галка стукнула кулаком по подоконнику.

— Брехня! Это Звягинцев поступает нечестно. Так можно придумать что угодно…

Фонариков усмехнулся.

— Еж корреспондентом заделался. Несчастный двоечник… Его же до прихода Галки и Ромки тапками забросали, а он теперь факты искажает.

— Надо написать опровержение, — предложил Ромка.

Тут кто-то подсказал, что Звягинцев остался за сменного редактора газеты и его видели в радиобудке.

Галка решительно сказала:

— Идемте. Пусть сейчас же передаст опровержение.

Звягинцев был один. Он склонился над чистым листом и грыз карандаш. Павлик не заметил прихода ребят — увлеченно сочинял очередную заметку.

— Фантазируешь? — угрожающе протянула Галка. — Грязью нас обливаешь?

Звягинцев выронил карандаш, вскочил и недоуменно уставился на ребят. Через секунду-вторую он наконец пришел в себя, схватил микрофон и поднял над головой.

— Бить пришли, да? — затравленно спросил он, оглядывая углы радиобудки и пересчитывая вошедших. Галка рубанула воздух ладонью.

— Стыдно, Звягинцев, перевирать факты…

Звягинцев натянуто улыбнулся, улыбка получилась жалкая.

— Вы неправильно поняли автора, — не очень уверенно начал он, — в эфире вы слышали фельетон. А жанр фельетона допускает небольшие преувеличения…

— Значит, если ты передаешь фельетон, то можешь врать сколько тебе вздумается? — угрожающе-ласково спросила Галка. — А ведь это все равно, если мы сейчас тебя маленько пощиплем, а будем всех уверять, что хотели погладить…

— Тоже сравнила, — робко возмутился Звягинцев. — Автор имел в виду…

Но Галка не хотела слушать, что имел в виду автор.

— Не выкручивайся, Звягинцев. Сейчас же передавай опровержение.

В будке было душно. Фонариков открыл одну створку окна и выглянул на улицу. Во дворе стояли десятка четыре мальчишек и девчонок. Задрав головы, они весело кричали:

— Во дают! Звягинцев микрофон не выключил…

— Не надо опровержения, — сказал Васька. — Звягинцев уже его сделал.

Павлик понял свою промашку, опустился на табуретку и обеими руками схватился за голову.

Венка сидел за одной партой с бледненькой девочкой. Девочку звали Аленкой. Она нынче долго болела. Витамин несколько раз прибегал навестить больную, но в дом Венку не пускала тетка.

— Нельзя ее беспокоить, — почему-то сердито говорила тетка.

Витамин удивлялся. Когда он болел, то очень скучал, если долго не приходили ребята из школы. У него даже температура поднималась. Неужели у Аленки какая-то очень серьезная болезнь? Тогда ее обязательно бы положили в больницу. Непонятно…

Витамин даже написал однажды Аленке письмо, в котором рассказал о классных новостях, и закончил письмо припиской: «Жду ответа, как соловей лета». Но ответа он так и не дождался. Витамин обиделся и больше к Аленке не приходил.

После болезни девочка изменилась. Раньше она вместе с ребятами на переменах бегала по коридору, на сборах октябрятской звездочки пела песни, любила танцевать. Сейчас Аленка больше сидела за партой и о чем-то думала. Венка попытался было растормошить ее, пригласил покататься на лошади, но Аленка отказалась.

— Ни к чему это. Баловство одно…

Витамин был поражен. Он еще не встречал таких мальчишек и девчонок, которые бы не хотели проехаться на лошади. И то, что Аленка перестала смеяться, и то, что она недавно отказалась участвовать в веселом концерте, Витамин объяснял болезнью девочки. Он перестал на Аленку обижаться и относился к ней покровительственно.

И вот сегодня для Витамина кое-что прояснилось. Аленка полезла в карман за платочком и выронила бумажку. Венка подобрал ее. В глаза бросились выведенные крупными буквами слова: «Живые помощи».

А дальше шла тарабарщина, в которой упоминался Иисус Христос.

Витамин плохо слушал Ирину Владимировну и весь урок думал о своей находке. Для него ясно было одно: бумажка имеет какое-то отношение к богу. Сам Витамин только слышал от отца смешные анекдоты о боге. Бог Венке казался просто сказочным персонажем, который, в отличие от Кощея Бессмертного, чертей и всяких разных домовых, вместе с попами и дьяками обнаруживал то глупость, то жадность, то еще какой-нибудь человеческий порок и часто оказывался в дураках.

Но какое отношение Аленка имеет к этой божественной бумажке, как она оказалась у нее?

И тогда у Венки мелькнула мысль необычную бумажку показать Ромке. Во-первых, это было хорошим предлогом поближе познакомиться с новым вожатым и кое-что расспросить у него; во-вторых, Ромка в самом деле, наверное, мог растолковать, что значат эти «Живые помощи».

Ромка прочитал бумажку, перевернул ее, зачем-то посмотрел на свет и покосился на Витамина. Тот ждал разъяснений.

— По-моему, это какая-то молитва, — неуверенно сказал Ромка. — Говоришь, выронила она ее?

— Странная стала эта Аленка, — сказал Венка. — Будто пришибленная…

Ромка чувствовал себя неудобно. Плохо у него начинается работа с октябрятами. Но что он может сделать? Разве Галке показать эту молитву? И Ромка честно признался Витамину:

— Не знаю, что тебе посоветовать. Давай к Павловой сходим?..

Венка не возражал.

Павлова уверенно сказала:

— Конечно, это молитва. Старушка посеяла?

— В том-то и дело, что нет. Девочка. Из моей звездочки, — вздохнул Ромка. Галка усмехнулась, покачала головой и призналась:

— А я думала, что нынче в бога верят только древние бабки, да и то из тысячи одна.

Павлова была человеком решительным. Она посмеялась над растерянностью Ромки и сказала, что нечего долго раздумывать, надо прямо сейчас же пойти к Аленке и поговорить с ней откровенно. Если она верит в богов и чертей, то пусть забудет об этих сказках. Люди по Луне ходят, и смешно всякой глупостью мозги засорять…

— Показывай, Витамин, где живет ваша Аленка, — приказала Павлова. И они втроем отправились к дому девочки. Но дом оказался на замке.

— Она, наверное, у своей тетки, — высказал догадку Венка. Витамин знал, что девочка часто бывает у той самой сердитой тетки, которая не пускала его в дом во время Аленкиной болезни.

— Веди, — обрадовалась Галка. — Мы и с теткой поговорим. Куда она смотрит!..

— Может, молитва к Аленке случайно попала, — заметил Ромка.

— Это бы здорово, — сказала Павлова.

Около дома Аленкиной тетки остановились. Из ограды доносилось хрюканье поросят, кряканье уток.

Галка взялась за ручку калитки и решительно шагнула во двор. Мальчишки поспешили за ней. Ребят окружили поросята. Отталкивая их ногами, незваные гости торопливо запрыгнули на крыльцо.

Из сеней вышла пожилая, в черном платке женщина и недоуменно уставилась на пришельцев.

— Кто такие? Что надо? — спросила она.

— Мы Аленку ищем, — сказал Витамин. — Вы меня не узнали?

Тетка чуть заметно улыбнулась и уже мягче сказала:

— Проходите, гостям рада бываю…

Аленка сидела за столом и что-то переписывала из толстой книги. Увидев ребят, она торопливо захлопнула книгу и, сунув ее под мышку, убежала в горницу.

«Бог есть любовь», — прочитали ребята плакатик, висевший на стене. Галка поморщилась.

— Аленушка, господь гостей послал. Что ты, дурочка, убежала? Святого дела стыдиться грешно, — наставительно сказала тетка, приглашая ребят проходить в передний угол.

Аленка смущенно прижалась к косяку.

— Что-нибудь случилось, Вена? — спросила она Витамина.

Тот развел руками: пусть, мол, объясняют старшие.

Тетка с любопытством следила за гостями.

Павлова расправила на столе бумажку с «Живыми помощами» и спросила девочку:

— Твоя?

Тетка впилась глазами в этот тетрадный листок, потом вопросительно посмотрела на Аленку:

— Что это?

— Молитва, — чуть слышно прошептала девочка. — Я ее потеряла…

Галка обратилась к тетке:

— Прямо смешно. Она носит молитвы… — и усмехнулась.

— Что смешного-то? Объясни нам, грешным… — и тетка кивнула в сторону Ромки и Витамина.

Галка встала со скамейки и сказала:

— То, тетенька, смешно, что нет ни бога, ни черта, а Аленка упрашивает, чтобы они плохого чего не сделали… Кого упрашивать?

— Больно ты вострая, дочка, — замахала руками хозяйка, — не гневи всевышнего. Он все видит, все слышит… Молитва-то учиться помогает. Слава богу, учительница не обижается на Аленушку. Или, может, не так я говорю? — обратилась она к племяннице.

Девочка пролепетала:

— С молитвой легко. Когда плохо выучу, то про себя читаю молитву, и меня не спрашивают.

Витамин не мог усидеть на месте.

— Если хочешь знать, то Ирина Владимировна по глазам видит, когда ты можешь «двойку» схватить. И жалеет тебя — не спрашивает, — сказал он.

Тетка приблизилась к Павловой и укоризненно покачала головой. Строго спросила:

— Зачем пожаловали? Или для того, чтобы в моем доме антихристовы речи говорить?

Она взяла из рук Галки бумажку и протянула племяннице.

— Не надо, тетя Феклинья, — попятилась девочка, пряча руки назад.

Феклинья обожгла племянницу взглядом, усмехнулась и обратилась к гостям:

— Дите-то разумнее вас… Не хочет брать бумагу — осквернили вы ее. Ну да ладно, перепишет.

Ромка присмотрелся к Аленке. На ней была школьная форма, но где же звездочка октябренка?

— Она носит звездочку? — шепотом спросил Ромка Витамина.

— Аленка, ты не потеряла звездочку? — поинтересовался Венка.

По щекам девочки покатились слезинки.

— Дома звездочка, — пролепетала она.

Тетка Феклинья насмешливо сказала:

— Я ей не велела приходить ко мне со всякими разными значками. Мирского хватит и в школе — пусть там носит ваши значки, если положено… А здесь о душе лучше побеспокоится, богу помолится…

— «Всякие разные значки», — срывающимся от гнева и обиды голосом повторила Галка слова тетки Феклиньи. — Да знаете ли вы, что на значке октябренка Володя Ульянов? — И с расстановкой: — Владимир Ильич Ленин!

Феклинья положила руку на плечо всхлипывающей Аленки и примирительно сказала, обращаясь к Галке:

— Мы грамоте-то не очень обучены. Может, что и не так делаю…

— Это точно, что не так делаете, тетенька, — согласилась Галка. — Смешно слушать: звездочку запрещается носить… Мы Аленку в пионеры готовим. Вдруг вы и галстук ей запретите надевать?

Феклинья присела на стул, сказала:

— Неужто баптисты враги ближним своим? Пусть и в пионеры вступает, и галстук носит… Только что — галстук? Красная тряпица, да и только… Аленка — девочка неглупая, сама поймет: галстук — украшение, как и крестик… А крестик мы не носим.

— Галстук — красная тряпица?.. Как крестик?.. — возмущенно выдохнула Галка. — Пойдемте отсюда, ребята!

Она открыла дверь и крикнула:

— Аленку калечить все равно не дадим. До милиции дойдем!

Галка и на улице долго не могла успокоиться. «Красная тряпица! — повторяла она. — Это галстук — украшение?»

Все началось месяца полтора назад. Аленка почувствовала недомогание, и мать не пустила ее в школу. Самой Анне Ивановне позарез надо было быть на работе — на шахту отгружали стойку, а без нее никто не имел права выдать крепь.

И хотя Аленка стала успокаивать мать, доказывать, что ничего с ней не случится, что побудет дома одна, Анна Ивановна опасалась оставить девочку без присмотра.

С Феклиньей, своей сестрой, Анна Ивановна не была в ссоре, но давно уже они не ходили друг к другу в гости. Анна Ивановна избегала набожной сестрицы: боялась, что та может худо повлиять на Аленку. В тот раз Анна Ивановна подумала-подумала и решила, что ничего плохого не случится, если Феклинья присмотрит за племянницей. И побежала к ней. Феклинья обрадовалась приходу сестры.

— Проходи, Нюра. В кои-то веки бог принес, — хлопотала она. — Проходи, сестрица моя несчастная, одинокая вековуха-горюха…

— Не такая и одинокая — дочка есть, — прервала гостья Феклинью. — А вот тебя жалко мне. Сгубила ты себя со своей верой, с сыном рассорилась…

Феклинья вспыхнула, спрятала поседевшие прядки волос под платок, сердито посмотрела на сестру.

— И ты, Нюра, подстрекала Алексея, чтобы от веры отошел. А он, кровинушка моя, слаб духом оказался. И не стало у меня сына…

— Так уж и не стало, — сказала Анна Ивановна. — Через улицу живете…

— То уже не мой сын, — сурово заметила Феклинья. — То человек чужой, заблудшая овца…

Очень не понравился этот разговор Анне Ивановне. Она уже раскаивалась, что пришла в баптистский дом за помощью, хотела повернуться и уйти. Но представила больную Аленку одну, вспомнила, как вместе росли с Феклушей, когда-то веселой краснощекой девчушкой (недаром отец в шутку ее называл Свеклой), и Анна Ивановна подумала: что же это я делаю, сестру родную избегаю. Да куда же мы вот эдак-то дойдем? Нехорошо как-то получается…

И сказала:

— Аленка заболела. Пришла бы подомовничала, врача встретила…

— Конечно, конечно, — закивала Феклинья.

Помнит Аленка, как в тот день за окнами свистел ветер, стучала от его порывов раскрывшаяся калитка, с крыши падали прозрачные сосульки и, разбиваясь о землю, неприятно дзынькали.

У Аленки разламывалась от боли голова, хотелось пить. Она посмотрела в окно и увидела серый слежавшийся ноздреватый снег, такие же серые деревья, тяжело и обиженно махавшие ветками, одинокую нахохлившуюся ворону, уцепившуюся за сучок, и от всего этого девочке сделалось так тоскливо, что в груди что-то защемило и она уткнулась в подушку. Феклинья намочила полотенце и положила его на горячий лоб девочки.

— Господи, прости ты нас, грешных, подними ты на ноги сиротинушку, — жалобно обращалась она к невидимому богу. Аленка представила, что он, этот бог, сейчас смотрит на нее и решает: вылечить или не вылечить? Девочке стало жалко самое себя, и она заплакала.

— Поплачь, родненькая. Слеза душу облегчает, — шептала Феклинья. — Господь не обидит нас, не обойдет своим радением. Уж я помолюсь.

Потом пришла врач. Она торопливо осмотрела девочку, сделала укол, также торопливо написала рецепт и исчезла.

— Вот они, врачи нынешние. И слова от них не услышишь. А слово — оно лучше лекарства бывает…

Тетка Феклинья говорила правду. Это Аленка понимала.

В больницу класть девочку соседи не советовали — там не обеспечишь домашнего ухода, и Анна Ивановна, наблюдая, как старательно хлопочет около племянницы Феклинья, совсем успокоилась. Не до божьих разговоров, когда человек с температурой, думала она. И уходила на работу.

Феклинья и не говорила девочке о боге. Но из всех ее реплик и восклицаний было ясно: только он, всевышний, печется о здоровье людей.

— Говорила тебе, что господь не забудет нас своими милостями, — обрадованно сказала она, когда девочка впервые попросила поесть. Аленка еще не могла подниматься с постели, иногда впадала в забытье. Как-то раз увидела сон. Будто с облака на парашюте спустился Иисус Христос и подошел к Аленке — та ловила на лугу бабочек.

— Быстрее выздоравливай, — сказал Иисус. — Дарю тебе свою милость…

Когда девочка рассказала этот сон Феклинье, та восторженно зашептала:

— Божья благодать на тебя снизошла, доченька.

Аленка не понимала, что такое божья благодать, и спросила:

— Это хорошо, да?

— Как не хорошо?! О лучшем и думать нельзя. Сам господь тебя под присмотр взял, заботится о тебе.

В общем-то девочку мало интересовали заботы бога о ней. Ей хотелось увидеть одноклассников, свою учительницу, поговорить с ними. Потому что бог был пока для девочки чем-то нереальным, расплывчатым и непонятным. Больше того, Аленка еще сомневалась, существует ли он вообще? Ведь все, с кем до этого она встречалась, о боге либо не говорили, либо рассказывали что-нибудь смешное.

Школьные товарищи не приходили. Правда, однажды Аленке показалось, что тетка Феклинья разговаривает с Венкой, но тетка развела руками:

— Почудилось, дочка. Да и забудь думать о них, ведь они о тебе не беспокоятся. Нет у тебя товарищей.

И будто между прочим заметила:

— Вон и учительница приходила. Не пустила ее к тебе — спала ты.

— Как же так! — обиделась Аленка.

Феклинья успокоила племянницу:

— Дочка моя маленькая. Думаешь, твое здоровье ее интересует? Просто боится, что ругать будут, если не сходит к ученице…

Аленка этому не верила, потому что Ирина Владимировна была всегда с ребятами добра и ласкова. Она надеялась, что учительница навестит ее еще раз, но та не пришла. Девочка загрустила.

И выходило так, что учительница и ребята ее забыли, но зато около Аленкиной кровати во время болезни вместе с теткой Феклиньей постоянно находился невидимый, но добрый бог.

И когда Феклинья попросила племянницу вслух почитать святую книгу, девочка стала читать охотно и с интересом. А потом очередь дошла до разучивания молитв.

Феклинья радовалась:

— Алешу отучили от веры безбожники — новую овцу в господен храм приведу, — шептала она.

Девочку наставляла, чтобы при матери не упоминала о боге. Феклинья не хотела скандала.

Павлик Звягинцев прибежал домой босиком. Он порадовался, что родители не заметили этого. Но Паша Наоборот знал: рано или поздно отец хватится ботинок и тогда придется с ним объясняться.

Звягинцев ругал себя за то, что по-заячьи удрал с телеги. Ведь ничего плохого он не сделал, и бояться ему было нечего. После уроков Павлик отправился к Витамину.

Телега стояла во дворе. Ботинок на ней не было. Паша скис, но на всякий случай спросил, не находил ли Витамин что-нибудь интересного на телеге.

— А что? — с любопытством спросил Венка.

— Мало ли чего, — неопределенно ответил Паша Наоборот.

Скоро Звягинцев знал, что лошадь ночью привела учительница Ирина Владимировна, Венкиного отца долго не было, он клянется, что провалялся пьяный в канаве.

Здесь что-то неладно, подумал Паша Наоборот. Он решил посоветоваться с Самсоновым. Все-таки тот в этих делах специалист — недаром готовится пойти на службу в милицию.

Поговорив с Самсоновым о всяком разном, Паша Наоборот схитрил:

— Нашел несколько листов, вырванных из какой-то книги, а там пишется о пацане. Будто он случайно напал на след непонятного преступления и не знает, что ему делать.

Самсонов загорелся. Паша Наоборот затронул любимую Витькой тему.

— Ха-ха, — усмехнулся он наивности книжного пацана. — Любой толковый человек попробует, конечно, втесаться в доверие к преступникам и потом в удобный момент передать их в руки правосудия.

Это было сложно. Паша Наоборот не совсем представлял, как можно найти этих преступников. Паша вспомнил о своем прыжке с телеги и затряс головой:

— Нет, Самсонов. Едва ли пацан будет втесываться.

— Бывают слабаки, — согласился Витька. — Но зато гражданский долг каждого — сообщить куда следует о своих подозрениях.

Самсонов начал было пересказывать содержание книжки, где шла речь о находчивом мальчике, но Звягинцев, сославшись на занятость, оставил разочарованного сыщика.

Паша Наоборот остановился около телефона-автомата и, осмотревшись по сторонам, юркнул в будку. Через справочное он узнал номер телефона участкового инспектора и, волнуясь, набрал его.

— Старшина Копытов слушает! — услышал Павлик в трубке.

— Я хочу, как бы это сказать, насторожить вас, что ли, — начал Паша Наоборот, забыв свою заранее продуманную речь.

— Я же не капкан — настораживать меня, — засмеялся Копытов. — Кто говорит? Или это шутка…

— Да нет, — немного осмелел Звягинцев. — Насчет лошади Бедарева.

— Ну-ну, — оживился инспектор. — Интересно.

— В кустах она ночью стояла. Недалеко от пристани. Жевала. Одна.

— Кого жевала лошадь? Говорите вразумительней…

Павлик, захлебываясь, торопился побыстрее закончить разговор, чтобы быть спокойным — он честно выполнил свой гражданский долг.

— Да никого не жевала, просто так, — уточнил Паша. — Собственно, двое — я еще на телеге… И заснул. А тут комарье… Сейчас решил — может, какой преступник загнал конягу.

— Какие преступники? Куда загнали? Ничего не пойму. Сколько их? Двое? Вы-то кто? Кто вы?

Паша Наоборот положил трубку и зашагал домой.

Копытов зачем-то подул в трубку, но из нее лишь слышались гудки. Кто это звонил? Голос мальчишеский, нес какую-то чепуху. Что-то, кажется, говорил о двух преступниках. Но с телеги удирал один человек. Где же был второй? И чьи это ботинки?

Старшина взял измазанные грязью ботинки сорок второго размера с перевязанными узелком шнурками и долго смотрел на них. Он не имел представления, что ему делать с этими проклятыми ботинками. Открывать музей находок? И старшина усмехнулся, издеваясь в уме над своей беспомощностью.

Он поставил ботинки около тумбочки и подумал, что не надо было брать их с телеги. Теперь же они будут, так сказать, немым укором старшине, будут постоянно вразумлять его: не по зубам тебе, дорогой Егор Николаевич Копытов, уголовный розыск… Участковый инспектор вздохнул. Стыд и позор, старшина!

В дверь постучали.

— Входите! — сказал Копытов. Дверь открыл смущенно улыбающийся Самсонов. Он прошел к столу старшины и безразличным голосом сообщил:

— Знаю я вора…

— Сказки, — не поверил инспектор.

Самсонов обиделся:

— На спор могу!

Витька присел на диван и с жаром принялся рассказывать, как он на острове пробрался к лодке мошенников и провел по ее борту камнем три бороздки.

— Ловко! — одобрил Копытов, в самом деле восхищаясь сообразительностью Самсонова. Витька сиял. Сейчас он только что с пристани и помеченную лодку нашел.

— Чья же она? Не томи, Виктор! — торопил участковый торжествующего Самсонова.

— Лодка Алексея Чернова, забойщика, — выпалил Витька.

— Не может быть! — не поверил инспектор. Он сразу представил богатырскую фигуру Чернова, вспомнил его портрет в галерее Почета…

— Чернова лодка была на острове, — упрямо сказал Самсонов.

Верно, забойщик строит себе новый дом, пиломатериалы, понятно, нужны человеку позарез.

Копытов снял трубку и набрал номер лесосклада.

— Это товарищ Кузькин? — спросил он. — Здравствуйте. Из милиции. Вы последние недели две жителям не продавали что-либо из пиломатериалов? И не обещаете? Очень плохо. Люди строятся.

Он прошел по кабинету и, вспомнив о присутствии Самсонова, извинился:

— Прости, Виктор, забылся. Спасибо тебе за помощь. Все это надо тщательно проверить.

Копытов уже давно думал, что, пожалуй, на острове стоит ночку-вторую посторожить, хотя и сомнительно, что воры появятся. Но, как говорится, чем черт не шутит? Раньше он, с одной рукой, не решался плыть, а сейчас мелькнула мысль пригласить с собой Самсонова. Он даст мальчику спальный мешок — и пусть Витька дрыхнет ночь. А утром поможет вытолкать лодку… Самсонов обрадовался.

— Я хоть сейчас…

— Торопиться не будем.

Витька случайно взглянул на пол около тумбочки и впился глазами в ботинки. Он на ком-то видел их… Ботинки черные, а шнурки коричневые… Ну, конечно же, об эти шнурки постоянно запинался Паша Наоборот, когда шли на реку. Вот темнило, этот Звягинцев. Не зря он сегодня рассказывал о каком-то мальчишке, случайно напавшем на след преступной шайки. Может быть, не он к преступникам втирается в доверие, а бандиты пристращали его и заставили молчать? А Паша Наоборот проявил малодушие и боится мести, преследования воров.

Правда, через минуту Самсонов решил, что все это ерунда — к преступникам их председатель совета отряда Павлик Звягинцев попасть не мог, но что-то с ним загадочное случилось. Иначе эти ботинки не оказались бы в кабинете участкового.

— Купили, что ли, ботинки? — слукавил Самсонов.

— Где там купил. Бесплатно достались. Да вот избавиться не могу. Придется музей открывать, — махнул рукой старшина.

— Ну так расскажи еще разок о пацане, — ехидно попросил Самсонов Павлика Звягинцева. Тот покраснел и сделал вид, что не понимает товарища.

— О каком пацане?

— Который заодно с преступниками, у которого ботинки в милиции, — припугнул Витька Павлика. Звягинцев побледнел.

— В милиции? — не поверил Паша Наоборот.

— А то где? Как вещественное доказательство. Не строй, Звягинцев, невинную рожу. Советую не выспрашивать у меня о том да о сем, а идти и прямо заявить: виноват, связался с преступным элементом. И запомни — чистосердечное признание смягчает степень вины. Между прочим, как другу, могу по секрету сказать, что инспектор выписывает тебе повестку в суд. Не помню статью уголовного кодекса, но десятый класс тебе придется кончать в местах не столь отдаленных… Жалко тебя, Павлуша…

Самсонов, видимо, перехватил лишнего, и Звягинцев это почувствовал:

— Не пугай, Витюша. Не за что мне быть в этих самых местах. И степень вины моя чутельная.

— А все же есть, — немного сдался Самсонов. — Ботинки у Копытова. Он собаку ученую хочет вызывать.

Звягинцев снова разволновался.

— Ты всерьез или разыгрываешь? Представляешь, ведь ученая собака не меня, а отца сцапает. А он потом с меня шкуру спустит.

Павлик тяжело вздохнул и опустил голову.

— Невезучий я. Вечно что-нибудь со мной случается. Хочешь как лучше, а получается наоборот.

И он откровенно рассказал о своем ночном приключении. Самсонов внимательно выслушал товарища и глубокомысленно изрек:

— Дело пахнет керосином…

Паша Наоборот умоляюще посмотрел на Самсонова и жалко улыбнулся:

— Витюша, вы же с Копытовым друзья. Может, он что-нибудь сделает? Поговори, а? Я все выдюжу — пусть отец выпорет за эти ботинки, пусть участковый отругает. Но ведь из-за меня в Шушенское поездка сорвется, если хоть кое-что станет известно «бешникам».

Самсонов об этом не подумал. Звягинцев прав. Хотя ничего особенного с Пашей Наоборот не произошло и ботинки попали к участковому инспектору случайно. Но в интересах общего дела, пожалуй, лучше об этом случае никому не говорить. Иначе кое-кто может распустить такой слух, что Звягинцеву будет неудобно в школе появляться. Опыт есть. Вот и о нем, Самсонове, сейчас говорят, что он ходит по земле только благодаря храбрости и мужеству Ромки Черданцева.

— Выкручиваться надо, — согласился Витька. — Мелькнула у меня мысль. У вас есть дома рваные ботинки? Которых родители не хватятся?

Паша Наоборот вздохнул. Нет у них ненужных ботинок. Всю негодную обувь Витаминову отцу сдали.

Самсонов хлопнул Павлика по плечу:

— У Венкиного отца мы и попросим какое-нибудь старье. Это же проще пареной репы.

Бедарева дома не оказалось, но утиль, собранный им, был свален в углу ограды, и Витамин щедро разрешил:

— Ищите, что надо.

Самсонов и Звягинцев перебирали рваные фуфайки, гнутые медные подносы, находили коровьи рога и много других вещей, которые их совсем в настоящее время не интересовали. Наконец, почти из середины кучи Самсонов вытащил дырявый ботинок, осмотрел его со всех сторон и неуверенно спросил Пашу Наоборот:

— Как думаешь, похожи на твои?

— Отдаленное сходство есть, — сказал Звягинцев. — Размер тот же…

— Вот-вот… Лишь бы второй попался.

Нашли и второй ботинок.

— За нами, Витамин, самая лучшая марка, — пообещал Самсонов.

Венка плюнул через выпавший зуб и насмешливо сказал:

— Мне Звягинцев семь марок обещает.

Паша Наоборот кивнул:

— Будут тебе марки. Лишнего только не болтай.

Друзья зашли в промтоварный магазин и купили коричневые шнурки. Ботинки зашнуровали и связали между собой.

— Старшине для музея не все ли равно — эти или другие. Он и не заметит разницы, — сказал Самсонов для собственного успокоения. Витька сунул ботинки в портфель и пообещал все уладить так, что комар носа не подточит.

В тот же день он зашел к старшине в кабинет. Тот удивился:

— Что это, Виктор, ты с портфелем ходишь? Или еще дома не был?

Самсонов не ответил. Улучив удобный момент, Витька заменил ботинки и заторопился:

— Пойду собираться на остров.

После разговора с теткой Феклиньей ребята долго не могли прийти в себя. Им не верилось, что в наше время есть люди, которые всерьез верят в бога, их по-настоящему взволновала судьба девочки.

Ребята понимали, что им надо доказать Аленке: никакого бога нет. Но как это сделать — они не имели представления.

— Может, «ашники» знают, что делать? Пусть бы брали они звездочку, — несмело предложил Ромка.

Галка обожгла его уничтожающим взглядом и упрекнула:

— Эх ты, Ромашка! Мы бросим эту девочку, «ашники» бросят, а глупая девчонка всю жизнь будет молиться какому-то господу-богу. И тебя совесть не станет мучить? Да?

Ромка немного обиделся:

— Ты меня не убеждай, Павлова. Только скажи, что я должен делать? Так эта Аленка и поверит, если я скажу, что бога нет…

— Не поверит, — согласилась Галка. — Здесь надо, чтобы человек опытный в религиозных делах побеседовал с ней. Одним словом, надо найти ученого атеиста.

Они стали перебирать всех знакомых, которые что-либо смыслили в религии.

— Вот если Ваську Фонарикова попросить. Конечно, он не так уж ученый, — сказала Галка. — Я слышала, что у него раньше бабка в церковь молиться ходила, а потом сказала: «Хватит мне дурака валять», и отказалась от бога…

— Так то бабка…

— Неужели Васька ничего у нее перенять не сумел? В конце концов, дадим ему поручение, и пусть он выведает у бабки все, что потребуется для беседы.

К Ваське Фонарикову им пришлось идти по улице, с обеих сторон обнесенной тесовыми заборами. Кое-где за воротами гавкала собака, и Галка ускоряла шаг.

Васькина бабка, согнувшись в три погибели, ходила по двору с костылем и что-то искала. Поздоровавшись с ребятами, бабка объяснила:

— Васятка коз погнал. А я вот где-то конфорку от самовара посеяла. Знаю, что в ограде обронила, а найти не могу.

Галка и Ромка тоже взялись за поиски. Бабка сокрушалась:

— Вроде и не иголка, а поди ты…

Галка решила сама убедиться в том, что Васькина бабка не стала верить ни в черта, ни в бога.

запела она, косясь на бабку. Но та будто и не слышала Галкиной песенки. Тогда Павлова на ходу изменила текст:

Бабка никак не реагировала. Галка осмелела:

пристращала она. Бабка ткнула костылем в небо и безнадежно сказала:

— Сожгешь его хоромы — жди. Он сидит там, на тверде небесной, как чурбан бесчувственный…

— Кто, бабушка? — спросила Галка.

Бабка пужанула костылем подвернувшуюся курицу и сердито сказала:

— Оба они одинаковы. Что черт, что бог — одной веревочкой связаны, часу друг без друга прожить не могут.

Она присела на ступеньку крыльца и уперлась подбородком в костыль.

— Уж я ли не молилась господу, уж я ли не просила счастья для своих детей и внуков, — тихо, будто себе самой, говорила бабка. — Ан нет! Вот и Васятка остался сиротой…

— Бабушка, — ласково сказала Галка. — Вы не расстраивайтесь, бабушка. Васька у вас что надо мальчишка.

— Спасибо, милая, — и старушка провела шершавой ладонью по Галкиной голове.

…Ваську нашли под кустом. Он лежал на фуфайке и читал книгу о космических полетах. Васька сейчас следом за космонавтом Леоновым выходил в простор Вселенной и неумело шагал в безвоздушном пространстве. Васька забыл обо всем на свете. Несколько мгновений он бессмысленно смотрел на Галку и Ромку, потом начал что-то соображать и облегченно вздохнул.

— А, это вы! А то думаю, откуда в космосе появились Павлова и Черданцев? Уж не сплю ли я?

И Васька весело засмеялся. Потом мечтательно сказал, захлопывая книгу:

— Вот людям везет. Летят на звезды, летят миллионы километров, это я понимаю — житуха.

Когда Васька узнал, что привело к нему Галку и Ромку, то вздохнул и важно заметил:

— Религия — пережиток прошлого.

— Васька, — с надеждой в голосе начала Галка, — ты, наверное, разбираешься в религии. Надо вытащить Аленку из баптистских сетей.

— Надо, — согласился тот. — Только от меня толку мало. Бабка-то у меня православная. К попу ходила, иконам молилась. Ну, в православной вере я еще кое-что смыслю, могу провести беседу, а вот о баптистах толком почти ничего не знаю. Так что искать надо другого кого.

Ромка развел руками: попробуй, мол, найди. Задумался и Васька. Конечно, надо искать. Иначе позор всему классу. «Ашники» на смех поднимут, особенно Звягинцев будет злорадствовать. Еще по радио передаст очередной фельетон.

Васька неуверенно сообщил:

— Знаю я одного. При Дворце пионеров в кружок юных атеистов ходил. Он, конечно, мог бы баптистов распесочить.

— Васька, — обрадовалась Галка, — ну, говори быстрее, где разыскать этого атеиста…

Васька пожал плечами. Назвать атеиста ему нетрудно. Только радости немного, если Галка с Ромкой узнают его фамилию. Едва ли он согласится проводить беседу.

— Как это не согласится? — возмутилась Галка. — Речь о судьбе человека идет.

— А ты не горячись, — осадил ее Фонариков. — Дело в том, что…

— В чем же?

— А в том, что атеист этот из пятого «А». И не кто-нибудь, а друг Звягинцева. Славка Добычин. Ну, поняла?

Галка прикусила губу, а Ромка присвистнул. Славку они знают. В школе этого мальчишку прозвали Профессором Кислых Щей. Что Профессором — это понятно: Славка читал не какие-нибудь приключения разведчиков, а толстые книги о театре. Но почему добавляли слова «кислых щей», сейчас, пожалуй, никто объяснить бы не смог.

Как и положено профессору, Профессор Кислых Щей ходил в очках, постоянно был взъерошен и растрепан. В отличие от настоящих профессоров, Славка Добычин на переменах очки снимал и совал в футляр. А футляр у него был подвешен на шее на синенькой капроновой тесемочке.

Было время, когда ребята поднимали Профессора Кислых Щей на смех, но он честно признался, что уже потерял несколько очков и родители предложили ему сберегать их именно таким образом. И получается неплохо: можно прыгать, крутиться на турнике, ходить на руках. Профессор Кислых Щей все это не мог не делать. Он не любил отставать от других ребят.

Было у Добычина еще одно увлечение, о котором знали немногие: он писал пьесы.

— К Профессору надо найти подход. А это нелегко, — сказала Галка.

— Нелегко, — согласился Ромка.

— А ты все-таки поищи, — наказала Павлова. — У каждого человека есть какая-нибудь слабинка. Разведай толком — и действуй.

Дом, в котором жил Профессор, Ромка нашел быстро. Он поднялся на третий этаж и перед дверью Добычина остановился, прислонившись к перилам. Сердце вожатого звездочки колотилось. Он волновался. Ромке и самому было смешно: ведь идет-то он не к какому-нибудь знаменитому ученому, а всего-навсего к пятикласснику. Но сейчас от Профессора зависело слишком многое. Только он мог толково разъяснить Аленке вред баптизма, на примерах показать, куда девочку может завести вера в бога.

Ромка нажал кнопку звонка. Через минуту дверь распахнулась, и в ноздри шибануло каким-то смрадом. Перед Ромкой с ножом в руках стоял Профессор. У него из глаз катились слезы. Ромка стушевался и вежливо поприветствовал:

— Здравствуйте…

— Здорово, — рыкнул Профессор. И ринулся на кухню, на бегу сообщая:

— Картошка уже горит, а я лук еще не приготовил…

Ромку атеист усадил за стол почти насильно. Картошка оказалась недосоленой и сухой.

— Ну, как? — поинтересовался повар.

— Бывает и хуже, — уклончиво ответил гость, все еще не решаясь начать разговор о цели своего визита.

— Жарынь начинается, — сказал Добычин. — Сейчас бы мороженого после такой дрянной жратвы…

— Тогда пойдем, — пригласил гость. — Я угощаю.

Пока собирались, Профессор то и дело посматривал на Ромку. Потом поинтересовался:

— Ты, кажется, «бешник»?

Ромка кивнул. Славка снял очки и принялся вытирать стекла кончиком носового платка.

— Я, конечно, извиняюсь. Ну, как бы это спросить?.. Ты, наверное, двоечник, и тебя послали ко мне на исправление? По какому предмету хромаешь?

Ромка вспыхнул, с обидой в голосе ответил:

— У меня круглые пятерки.

— Извини, — смутился Профессор Кислых Щей. — Мы ведь соревнуемся, вот я и подумал.

Ромка заинтересовался странной логикой Профессора. Правильно, пусть два класса соревнуются между собой, но зачем же двоечников посылать на исправление к соперникам? Они ведь специально какого-нибудь лентяя могут так запутать, что он век из двоек не вылезет… Чудной этот Славка, — решил Ромка. — И плохо он, наверное, знает Звягинцева. Павлик что угодно сделает, лишь бы его класс вышел победителем.

Но зато сейчас Ромка был почти уверен, что Славка Добычин не откажется провести с его звездочкой беседу на антирелигиозную тему. Конечно, трудность заключается в том, что об этой беседе не должны знать «ашники», особенно сам Звягинцев. Иначе Профессору Кислых Щей здорово влетит. Но такой человек, как Славка (а это Ромка чувствовал), сможет пойти на риск. Вот только как об этом начать разговор? Удобный момент был, когда Профессор высказал предположение, что Ромка двоечник, но теперь такую возможность не вернешь.

Мальчишки остановились около толстой мороженщицы. Ромка вытащил юбилейный рубль и протянул его:

— Пломбир. На все.

Профессор принялся протирать очки.

Нагруженные обжигающе холодным пломбиром, ребята сели на садовую скамейку. Припекало солнце, земля парила, и деревья казались зелено-голубыми, воздушными, готовыми вот-вот взмыть в глубокое небо.

Профессор Кислых Щей, болтая ногами, аппетитно уплетал мороженое.

— Хоть и зубы ноют, а ничего — вкусно, — признался он.

Ромка протянул ему и свою долю.

— Мне нельзя — ангина, — сказал он. — Да и вообще я мороженое не очень.

— Бывает, — нисколечко не огорчился Профессор. — Я вот, например, горчицу терпеть не могу.

В это время около мороженщицы остановился мальчишка. Ромке была видна его спина, она очень напоминала Звягинцева. Ромка моментально сполз со скамейки и дернул Профессора за рукав:

— Удираем отсюда!..

Атеист настороженно покрутил головой и, загипнотизированный поведением спутника, на цыпочках побежал за густую стену акации.

Укрывшись за кустами, Добычин осторожно высунулся и осмотрелся. Около мороженщицы увидел Пашу Наоборот.

— Мы от кого убегали? — спросил Профессор.

— Как от кого? — удивился Ромка. — Понятно, от Звягинцева.

Славка фыркнул и оценивающе с ног до головы окинул Ромку взглядом.

— Звягинцев — мой друг, — сухо сказал он… — Или, может, ты ненормальный? Тогда я крикну Павлика, и мы вместе разберемся…

Ромка понимал, что все решают секунды. Надо немедленно что-то предпринять, удержать Профессора от поступка, который приведет к провалу всех планов.

— Молчи, — умоляюще прошептал он. — Честное пионерское, я ничего плохого не делаю.

Звягинцев, откусив мороженое, шагнул было к скверу. У Ромки перехватило дыхание. К счастью, Павлик что-то сказал вслух самому себе и, круто повернув вправо, зашагал по переулку.

— Ну, говори, — потребовал Профессор.

И Ромка рассказал о девочке Аленке, которая стала баптисткой, и о том, что Звягинцев никогда не разрешит помогать отряду, с которым соревнуется его класс. Для большей убедительности добавил:

— Об этом все наши знают. Павлик и тебя может поколотить…

— Ерунда на постном масле, — покачал головой Профессор Кислых Щей. — Ты говоришь глупости.

— И никакие не глупости, — обиделся Ромка. — Дело твое, конечно. Можешь не помогать нам. Не один ты ходишь в кружок атеистов.

Добычин усмехнулся:

— Был кружок, да сплыл, развалился. Руководителя нет…

— Как же теперь? — разочарованно спросил Ромка, чуток надеясь еще на помощь Профессора. Тот твердо сказал:

— Беседу я проведу. Хотя заранее предупреждаю: у меня нет опыта.

— У тебя без опыта получится. Только где нам собраться, чтобы вашему классу на глаза не попасться?

Славка на минуту задумался, повертел очки.

— Соберемся у меня на квартире. Веди свою звездочку…

Выслушав Ромку, Павлова сказала:

— Хорошо начинаешь, Черданцев.

Ромке была приятна похвала председателя совета отряда. Но он понимал, что пока не заслужил ее, и поэтому заметил:

— Я что… Профессор Кислых Щей — вот кто молодец. Даже Звягинцева не побоялся.

Ромка побежал на перемене к своим октябрятам, чтобы договориться о месте сбора.

Первым на глаза попался Витамин. Пуговиц у него на пиджаке не было, и чтобы полы не распахивались, Венка подвязался проволокой. Увидев вожатого, он хотел улизнуть, но Ромка подозвал его к себе.

Витамин виновато опустил голову.

— В чехарду играли, — сказал он, протягивая ладонь, на которой лежали три пуговицы. Ромка осуждающе посмотрел на Венку и спросил:

— Шить умеешь?

— Нет, — протянул тот. Вожатый взял у Витамина пуговицы и опустил в свой карман:

— Надо приучаться к самообслуживанию. Так что после уроков займемся.

Венка начал было объяснять, что пришивает пуговицы, штопает носки и гладит рубашки мама и что ему, Витамину, нет никакой охоты заниматься этим не мужским делом. Но он не успел всего этого высказать. Потому что вожатый звездочки строго оборвал Витамина и сказал:

— Стыдно, Вениамин, эксплуатировать чужой труд. Ты что, капиталист, угнетатель, да?

Венка отчаянно замотал головой. Никакой он не угнетатель. Если надо, то он сам может пришить пуговицы.

— И еще, Вена. После уроков собери звездочку и идите на улицу. Я вас буду ждать в палисаднике.

Витамин шмыгнул в толпу мальчишек.

После уроков Галка и Васька Фонариков увязались за Ромкой.

— Ты знаешь, я хочу про баптистов послушать, — сказал Фонариков.

Галка поддержала Ваську.

— Это точно, любопытно. Нам, может, не раз придется антирелигиозные беседы проводить. Так что у Профессора Кислых Щей стоит побывать.

Октябрята стояли около штакетника и, заметив своего вожатого, пошли ему навстречу.

Аленка была здесь же. Витамин держал ее портфель.

— Она хочет уйти, — пожаловался он Ромке. — Я ей говорю: не уходи, а она меня не слушается…

Галка отвела Аленку в сторону, и девочки о чем-то долго шептались. Мальчишки нетерпеливо посматривали в их сторону. Наконец Галка сказала:

— А ты, Венка, больше не дразни Аленушку.

— Мне все равно, — надул губы Витамин. — А разве она не баптистка?

Аленка взяла у Венки портфель.

— Не бери чужое, — сказала она. Потом посмотрела на Галку и добавила. — Если ему нравится, то пусть дразнит. Тетя Феклинья говорит, что за веру и пострадать радостно.

Около дома Профессора Кислых Щей Ромка огляделся по сторонам и, убедившись, что «ашников» поблизости нет, велел компании быстрее заходить в подъезд.

Славка встретил гостей в коридоре. Октябрята, не понимая, зачем их привели сюда, робко жались к стенке. Профессор нацепил очки и захлопотал:

— Все в комнату. Будьте как дома.

Галка с Фонариковым скромно сели на диван, предоставив Ромке свободу действий.

Профессор приглушенно кашлянул и показал пальцем на горло.

— Ангина, — хрипло сказал он. — После мороженого. Я же целых четыре штуки сожрал.

Ромка сочувственно закивал и подумал о том, что зря угощал Профессора Кислых Щей. Не на пользу пошло мороженое.

Славка откашлялся и сказал:

— Беседу я, конечно, проведу. Однако нам придется сделать ее покороче, потому что мне трудно глотать… Ну, и фактического материала не очень много. Если честно, то ни одного факта.

В этот момент в коридоре резко прозвенело. Профессор Кислых Щей прикусил губу и поднял перед носом указательный палец.

— Звягинцев, — прошептал Славка. — Это он так звонит.

Галка метнулась было к койке, чтобы шмыгнуть под нее, но, вспомнив об октябрятах, тихо сказала хозяину квартиры:

— Надеюсь, ты нас не выдашь, Добычин?

С лестничной площадки доносилось:

— Чего ты там, Славка? Открывай!

Профессор Кислых Щей молчал.

— Открывай, брось меня разыгрывать. Я ведь слышал, ты с кем-то или разговаривал, или хрипел…

Славка не отвечал.

— Я тебе соду принес. Горло полоскать.

Аленка сидела в уголке и листала книжку. Витамин играл с кошкой. Он совсем забылся и стал изображать собачку.

— Гав-гав, — пролаял Витамин. На лестничной площадке затихло, потом Звягинцев заинтересованно спросил:

— Славка, ты что, собачку купил? Какой породы?

Профессор Кислых Щей не откликался. Звягинцев совсем обиделся:

— Может, тебе соды не надо?

На минуту за дверью наступила тишина. Потом Паша Наоборот неуверенно сказал:

— Я ведь еще тебе принес книгу о режиссерах. Толстенная книжища.

Профессор Кислых Щей что-то прохрипел и шагнул в коридор. Дальнейшее произошло мгновенно. Скрипнули диванные пружины, и Фонариков через секунду был у двери. Вторая секунда потребовалась, чтобы Профессор снова очутился в комнате. Из его рта торчал кончик платка.

— За кляпом следите, — приказывала Галка. — Как бы он не выплюнул его.

Из-за двери полюбопытствовали:

— Ты что-то сказал, Славка?

— Гав-гав-гав, — пролаял Фонариков.

— Хитрец, Славка. У тебя, оказывается, бульдог, да? — высказал предположение Звягинцев.

— Бе-бе-бе, — проблеял Ромка.

— Мяу-мяу, — весело замяукал Витамин. Галка слушала-слушала и замычала.

От такого веселого концерта октябрята, кроме Аленки, пришли в восторг.

По лестничным маршам торопливо застучало. Этот дробный перестук удалялся. Потом было слышно, как взвизгнула дверь подъезда.

Со двора донеслось:

— У тебя что, зоопарк, Слава?

Звягинцев, сделав руку козырьком, стоял около дерева и смотрел на окна квартиры Профессора, стараясь хоть что-нибудь понять.

— Славка, ты меня не разыгрывай! — кричал он на весь двор. — Корову все равно в комнату не втащишь. Это еще козу можно…

Профессор Кислых Щей улучил момент, вырвал изо рта кляп, подбежал к окну, распахнул створку и, свесившись, крикнул:

— Спасай, Павлик!

Профессора оттащили в глубь комнаты.

Звягинцев нырнул между деревьями сквера.

Освобожденный Профессор потрогал горло и поморщился: ангина давала себя знать. Покосился на Фонарикова и усмехнулся:

— Ловко ты меня скрутил…

И Галка, и Ромка, и Васька с опаской следили за каждым движением Добычина. Они побаивались его — вдруг он выкинет еще какой-нибудь номер.

— Зачем ты крикнул Паше Наоборот? — упрекнула Славку Павлова.

Тот виновато признался:

— Немного перетрусил. А вы тоже хороши — сразу платок в рот толкать.

Протирая стекла очков, Профессор сокрушался:

— Не знаю, что теперь Звягинцеву говорить буду. Зря я с вами связался.

— Скажи, что он этажи перепутал или даже подъезды. Или… что слышал концерт на магнитофонной пленке. Мало ли что можно придумать, — посоветовала Галка. — Нам просто не хочется, чтобы ваш председатель знал о твоей беседе с октябрятами.

Профессор Кислых Щей кивнул. Он сходил на кухню и оттуда вернулся с мокрым полотенцем. От полотенца шел пар. Профессор замотал им горло и, поправив очки, важно начал:

— Что такое баптист и хорошо ли быть баптистом?

Аленка насторожилась. Она подняла руку, как на уроке. Профессор спросил:

— Ты что-то хочешь сказать?

Девочка встала и смущенно призналась:

— Я хочу домой. Потому что вы сейчас начнете ругать баптистов, а они хорошие.

Славка прошелся по комнате и улыбнулся:

— Странно ты рассуждаешь. Разве настоящий атеист будет ругать людей, искренне верующих в бога? Баптисты бывают разные. Одни верят, а другие дурачат верующих.

Аленка снова присела на краешек стула.

Ангина не давала Профессору говорить. Он еле разевал рот.

— Баптисты не молятся иконам и не носят крестиков. Еще они не курят, не ругаются и не пьют водку. Поэтому баптисты хвастаются: вот, мол, какие мы хорошие…

— А как они учатся? На круглые пятерки?

Профессор ехидно улыбнулся:

— На пятерки? Несколько лет назад баптисты не пускали ребятишек в школу. А сейчас говорят: в школу ходи, бог тебе судья. А учиться, как хочешь, так и учись. Хочешь на двойки, хочешь на пятерки. Наше, мол, дело маленькое. Главное, не забывай богу молиться, чтобы попасть в рай. Правильно я говорю, Аленка?

— Правильно. Когда я в октябрята записалась, меня тетя Феклинья немножко поругала, а потом говорит: молись, дочка. Проси господа бога, чтобы он простил тебя. И я каждый день прошу.

— Вот видишь, — сказал Профессор Кислых Щей. — А какая ты грешница, чтобы просить? Выдумывает твоя тетка, не верь ей.

Тут в беседу вмешался Витамин.

— Я Аленку баптисткой дразнил. Это потому, что не знал, какие они, баптисты. А теперь все узнал и сам запишусь в баптисты… Насчет учебы у них здорово. А богу верить пусть поищут дурака.

Галка Павлова подошла к Профессору и укоризненно покачала головой.

— Эх ты, баптист-атеист. Или, может, такую беседу проводишь по поручению Звягинцева?

Васька Фонариков показал Витамину кулак и спросил:

— Прямо сейчас тебя в баптисты записать?

Витамин съежился. Профессор снял с шеи полотенце. Он тяжело дышал.

— Идемте отсюда, — заторопился Ромка, поняв, что продолжения беседы не будет.

Уже во дворе Галка сказала ему:

— Придется, Черданцев, перед советом отряда ответ держать. Нашел Профессора Кислых Щей…

Фонариков заступился за вожатого звездочки:

— А он виноват, да?

Галка подумала-подумала и ответила:

— Может, Профессор и не виноват. Баптисты — народ хитрый. Сразу не разберешь, чем они дышат. Славка беседу до конца не успел провести.

Ребята прошли уже несколько улиц, когда Ромка остановился.

— У Славки температура. А мы его бросили, — сказал он.

Ромка не сердился на Добычина. Он понимал, что тот хотел, чтобы получилось как лучше. Кто думал, что Витамин выкинет такой номер.

Ромка побежал к Профессору.

Славкино лицо пылало. Ромка настоял, чтобы он немедленно ложился в постель. Профессор виновато улыбнулся:

— Голова кругом идет.

Старшина в тот же день обнаружил подмену ботинок. Он сразу догадался, что это дело рук Самсонова, и не на шутку рассердился на Витьку. Потом вся эта история ему стала казаться смешной, и он настроил себя на шутливый лад.

Когда Самсонов перед сумерками забежал в кабинет инспектора, чтобы плыть на остров, Копытов погрозил ему пальцем:

— Ну, Виктор, зачем мне другие ботинки подсунул?

Самсонов покраснел и шевельнул ушами.

— Вам же в музей все равно какие, — смущенно сказал он.

Копытов молчал, ожидая, когда Самсонов выложит, что его заставило пойти на такой некрасивый шаг. Иного Витьке и не оставалось — или навсегда потерять доверие участкового, или посвятить его в историю, происшедшую с Пашей Наоборот.

— Мы в Шушенское собираемся поехать всем классом, Егор Николаевич, — виновато начал Самсонов, — но поедут-то победители. А тут вдруг «бешники» узнают, что у нашего председателя совета отряда ботинки в милицию попали…

Копытов улыбнулся.

— Все постепенно становится на свои места. Вон кто, значит, мне звонил… Как фамилия вашего председателя? Звягинцев? Ладно, Виктор, ничего ему не сообщай о нашем разговоре. И запомни: еще будешь врать — дружбе нашей конец…

Уже потом, на острове, он сказал:

— У тех ботинок шнурки были измызганные, а вы вставили новенькие, с витрины. Непростительно, Виктор…

Ночь они просидели в засаде бесполезно.

Павлик отчетливо слышал голос Профессора. Он звал на помощь. Больше того, он даже на какую-то секунду показывался в окне. Сомнений не могло быть — с ним что-то случилось. Не зря же из его квартиры доносился лай собак, блеяние коз, мычание коровы.

Нужно было немедленно выручать Славку. Но, как назло, никого из одноклассников рядом не оказалось. Паша Наоборот вспомнил, что неподалеку кабинет участкового инспектора. Что если обратиться к нему? Сначала Звягинцев испугался этой мысли — вдруг старшина все знает насчет ботинок? Тогда не оберешься неприятностей. Но, поразмыслив, Павлик решил, что о нем, Звягинцеве, участковому ничего не известно и опасаться по меньшей мере стыдно. Тем более, что в беде товарищ. Товарищ, который ждет помощи…

Участковый листал только что купленные книги, когда в кабинет робко вошел запыхавшийся мальчик.

— Слушаю, молодой человек, — сказал Копытов, поглаживая свои усики.

Вошедший обыскал глазами кабинет, уперся взглядом в рваные ботинки с новыми коричневыми шнурками и покраснел.

— Прошу садиться, молодой человек, объясните, кто вы, почему удостоили меня своим посещением?

Копытов немножко бравировал. Перед мальчишками он этого делать не стеснялся. Посетитель переступил с ноги на ногу и замотал головой:

— Не хочу садиться… Я Павлик… Звягинцев моя фамилия.

Копытов понимающе кивнул. Паша Наоборот виновато улыбнулся и сказал:

— Конечно, я знаю, что глупо. Но своими ушами слышал. И он кричал о помощи… Я подумал и побежал к вам…

— Говорите понятнее, Звягинцев, — попросил старшина. — И что за манера объяснять… По телефону звонит… — Старшина осекся. Встал из-за стола и улыбнулся:

— Звонит, говорю, один знакомый… Ну, да это неинтересно. Рассказывай, Павлик Звягинцев.

За эти секунды у Паши Наоборот сердце то замирало, то принималось колотиться так бешено, что казалось, того и гляди вырвется наружу. Он потупился и робко продолжал:

— Глупо, конечно. Но в доме номер десять, в тридцатой квартире что-то творится. Будто корова мычит, коза и две собаки. Одна-то породистая, вроде бульдога. Ну, кошку я не считаю.

Старшина видел, что мальчик и в самом деле взволнован. Он вспомнил, что Самсонов говорил, что с их председателем совета отряда часто случается все наоборот. Хочет сделать хорошо, а получается хуже надо, да некуда. Копытов подумал, что, наверное, и сейчас происходит что-то в этом роде. Может быть, Павлика разыгрывают приятели?..

Старшина решил вступить в эту ребячью игру, делая вид, что все принимает за чистую монету.

— Итак, сколько в квартире коз?

— По голосу различил одну, — робко ответил Звягинцев. — Зато собак две, может, больше. А одна породистая.

— Так, так, — раздумывал старшина Копытов. — И ко всему прочему корова?

— Да, одна корова, — подтвердил Павлик.

Старшина одернул китель, нащупал кобуру.

— А вот сейчас мы посмотрим твоих коров и верблюдов, — многозначительно сказал он. — Может, в квартире магнитофон включен? Или ребята озоруют?

— Нет. Профессор не держит магнитофона.

— Профессор? — удивился старшина.

— Ну да, — подтвердил Звягинцев. — Конечно, не настоящий, а Профессор Кислых Щей.

— Все понятно, — сказал инспектор. — Человек связан с уголовным элементом. Видимо, матерый преступник.

— Да нет. Слава Добычин хороший. И зовет на помощь…

— Нет-нет, брат, — сказал Копытов. — Это тебе только кажется, что хороший. Раз у него есть кличка, это уже того… — И старшина для большей убедительности кому-то погрозил. — Ваш Профессор Кислых Щей, любопытно, какой номер обуви носит?

— А зачем? — насторожился Звягинцев.

Старшина указал ему на стоявшие у тумбочки ботинки и доверительно сообщил:

— Тут, брат, преступника ищу. Хозяина вон тех скороходов. Да, да. Этих самых старых дырявых ботинок с совершенно новыми шнурками…

Паша Наоборот, готовый вот-вот разрыдаться, пролепетал:

— Славка никакой не преступник. Он позавчера на реку не ходил.

— Причем здесь позавчера? Причем на реку? — и старшина испытывающе взглянул на Звягинцева. Паша Наоборот готов был признаться, и он бы признался, но Звягинцев не хотел выдавать Самсонова, участвовавшего в подмене злополучных ботинок. Он потупился и молчал.

Копытов поднял ботинки и протянул Павлику. Тот отдернул руки.

— Бери, не бойся, не кусаются, — успокоил Пашу Наоборот участковый. Потом спросил:

— Приметы вашего Профессора какие?

Звягинцев еле успевал за старшиной, и поэтому ему приходилось забегать вперед и задирать голову.

— Носит очки, — торопливо сообщал он. — Длинный, худой… Увлекается книгами о режиссерах.

— Может, случайно приходилось видеть у него передатчик?

— Нет, — замотал головой Звягинцев. — Карманный приемник на полупроводниках делает.

— Так, так. А, может, на каком-нибудь языке говорит?

— По-английски. У него разговорная речь неплохая. Он с детсада учит язык.

— Еще бы. Хоть и кислых щей, а Профессор, — улыбнулся старшина.

Копытов попросил показать окна квартиры Профессора.

— Так, так… Выходят во двор. Местечко удобное. Прошу, товарищ Звягинцев, оставаться здесь, следить за окнами, а я пошел!

И старшина направился в подъезд. У квартиры номер тридцать он остановился и приложился ухом к замочной скважине. В коридоре стояла тишина. Старшина легонько нажал на кнопку звонка. С той стороны забренчали ключами.

— Вам кого? — спросил мальчишка.

— Профессора Кислых Щей, — потребовал старшина, перешагивая через порог.

— Профессор заболел. Сейчас он спит, — сказал Ромка.

Старшина вошел в комнату. На диване лежал мальчишка. Его лоб был покрыт испариной.

— Что с ним? — шепотом спросил старшина. И приложил ладонь ко лбу мальчика. Потом Копытов на цыпочках направился в коридор и тихо сказал:

— Я сейчас в скорую позвоню.

Старшина вышел на улицу. Звягинцев все еще стоял во дворе и заглядывал на окна.

Переживает, бедняга, подумал Копытов и только тут вспомнил, что так и не спросил о загадочном концерте в квартире. «Корова в комнате мычала», — усмехнулся про себя старшина. Он погрозил Звягинцеву пальцем и весело сказал:

— Ну, попадешься мне в лапы, пермяк соленые уши…

Звягинцев непонимающе посмотрел на милиционера, скинул с плеч дырявые ботинки, оглянулся по сторонам и побежал.

— Павлик, остановись! — крикнул Копытов, ругая себя за то, что переиграл. Звягинцев не остановился. «Надо будет по-человечески поговорить с пацаном, — решил Копытов. — А то он начнет от меня бегать, как черт от ладана».

Он посмотрел на валявшиеся в травке ботинки и, вышучивая себя, подумал о том, что наконец-то избавился от «улик», на которые по неопытности своей недавно возлагал надежды.

Не успел старшина скрыться за углом, как услышал тревожный девчоночий голосок.

— Дяденька милиционер! Дяденька!..

Копытов оглянулся и увидел бежавшую к нему девочку лет шести. Она несла брошенные Павликом ботинки.

— Какой-то мальчик как возьмет да как бросит…

Копытов, будто его застали за каким-то дурным делом, смутился.

— Да, да. Я разберусь, — неопределенно сказал он, беря у девочки ботинки.

Хотя это и было немного дальше, но Копытов пошел через скверик. В аллейке он оглянулся и опустил ботинки в урну для мусора. И теперь инспектор не был твердо уверен, что «улики» снова не окажутся у него.

Вернувшись в кабинет, он сразу же взялся за телефон. Старшина набрал номер дежурного скорой помощи. На другом конце провода назвали себя, и Копытов торопливо сказал:

— В доме номер десять в тридцатой квартире по улице Коммунаров мальчишка тяжело заболел.

— Что у него болит, возраст, температура?

— Да не знаю я ничего этого.

— Тогда не беспокойте нас и не отвлекайте от дела.

Старшина вспылил:

— Я не отвлекаю. Мне тоже не до шуток.

— Кто вы? Родственник?

— Никакой я не родственник. Я милиционер.

В трубке кашлянуло.

— Хорошо. Сейчас у мальчика будет врач.

Сколько лет себя помнит Звягинцев, его всегда пугали милиционером. В детсадовском возрасте, если он капризничал или не хотел есть манную кашу, мама говорила: «А вот мы сейчас позовем дядю милиционера. Пусть он заберет нашего Павлушу». И Павлуша затихал или через силу совал ложку в рот, выбирая своим детским разумом из двух зол меньшее. Дядя милиционер был в его представлении самым злым человеком: он должен больно нашлепать за любой мало-мальский проступок, отобрать любимую игрушку. Если мальчишки случайно выбили окно, играя в футбол, или что-то не поделили между собой и расквасили друг другу носы, в школе тоже нет-нет да стращали:

— В милицию хотите попасть… Допрыгаетесь.

Павлик связывал милицию с мрачными камерами, с железными решетками.

Немного повзрослев, Павлик понял, что, пугая его милиционерами, взрослые обманывали. Но несмотря на это, где-то внутри Павлика затаилась боязнь милиционера, он ненавидел эту боязнь, а она все-таки жила в нем и время от времени показывала коготки.

Вот и сейчас он убежал от Копытова. А зачем? Звягинцев остановился. Перебарывая этот глупый безотчетный страх, он пошел обратно. Павлик увидел, как девчонка протягивала милиционеру ботинки. Потом участковый скрылся из вида. Что же все-таки со Славкой? И он решился снова позвонить в квартиру Профессора.

— Мне Славу, — сказал он, когда услышал, что к двери кто-то подошел.

— Какого Славу? — нерешительно спросил мальчишеский голос.

— Добычина…

Там, у двери, стоял Ромка. Он узнал Звягинцева. И теперь мучительно соображал, под каким бы предлогом отправить Павлика восвояси? Ромка решил не открывать дверь.

— Добычиных в этой квартире нет, — уже решительнее сказал Ромка. — Здесь живет…

Надо было назвать любую фамилию, а их Ромка знал сотни, но, не подумав, ляпнул:

— Монте-Кристо…

Ромка как раз читал книгу о его приключениях.

— Граф? — чуть ли не шепотом спросил Звягинцев.

Ромка прильнул к замочной скважине и сказал:

— Убирайся, балда. Здесь человек болеет.

Звягинцев еще раз посмотрел на номер квартиры и убито начал спускаться. Во дворе он встретил машину скорой помощи.

Павлик обошел дом. Неужели он мог спутать квартиру, в которой бывал десятки раз? Может, с ним, Павликом, творится что-то неладное? Может, его преследует, как ее… кажется, она называется мистикой…

Звягинцев заторопился на свою улицу. Он даже стал бояться, что не найдет дома, в котором живет. Теперь Павлик не верил самому себе. Около своего подъезда Звягинцев увидел знакомых малышей и, на всякий случай, спросил:

— Эй, вы здесь живете?

— Конечно. Мы же на одной площадке. Разве не узнал? — удивился мальчуган с поцарапанным носом.

— Как же, тебя не узнаешь, — повеселел Звягинцев.

— Мяу-мяу-мяу, — доносилось из кустов колючего шиповника. Анна Ивановна остановилась и удивленно пожала плечами: как это в лесу очутился котенок?

— Кис-кис-кис, — позвала она. В кустах снова мяукнуло.

— Аленушка! — позвала Анна Ивановна дочку. — Иди скорее сюда. Я чудо-юдо нашла…

Девочка не отзывалась. Между тем, в кустах шиповника, полыхающего фиолетовым цветом, снова замяукал котенок. Анна Ивановна с тревогой посмотрела по сторонам: не увидит ли среди редких берез дочку? Может быть, Аленка нашла полянку с цветами и рвет их, увлеклась… Но кругом стояла такая тишина, что Анне Ивановне показалось, что во всем лесу она одна-одинешенька… Только разве вот еще этот, невесть как очутившийся здесь котенок… И тревога за дочь еще сильнее охватила ее.

— Аленка! — крикнула она громче.

— Гав-гав-гав, — донеслось из кустов. Анна Ивановна насторожилась. Потом хитро усмехнулась и сказала:

— В лесу есть и кошки, и собаки, и, конечно, злые волки. Только нет моей дочери Аленки. Уж не съели ли ее волки?

Кусты зашевелились, и из них показался сначала бантик, потом и сама Аленка.

— Не бойся, мама, — сказала она. — Меня не съели волки.

Анна Ивановна нежно погладила дочку по голове и упрекнула:

— Озорница. Напугала мать.

И Аленка весело рассмеялась.

Это было в прошлом году. Анна Ивановна хорошо запомнила ту прогулку. Дочка в синем платьице стояла среди золотистых огоньков и смотрела в небо:

— Облака, облака, вы куда летите?

Около лесного ручейка остановились. Аленка наклонилась над тихой омутинкой и долго в нее смотрелась, как в зеркало.

Потом, когда вышли к месту, где ручеек начинал бойко журчать и прыгать от берега к берегу, Аленка тихо, чтобы не услышала мать, шепнула:

— Ручеек, давай в догоняшки играть?

И бросила в воду фантик от конфеты.

Анна Ивановна смотрела на хрупкую фигурку дочери, и от счастья у нее щемило сердце. Она подумала, что, наверное, нет на свете человека счастливее ее.

Но счастье недолго баловало Анну Ивановну. За последние полтора месяца Аленка изменилась. Глазенки ее потускнели, в них редко зажигались озорные искорки. На щеках не стало румянца. Анна Ивановна поила дочь морковным соком, достала какое-то лекарство от малокровия, но бледность не проходила.

Врачи же утверждали, что девочка здорова, что ей надо подольше быть на воздухе, играть в веселые игры.

И лишь однажды, во время грозы, мать поняла все. Она и Аленка стояли в ограде, когда неожиданно ударил гром. Девочка испуганно посмотрела на тучи и прошептала:

— Боженька, прости нас, грешных…

Анна Ивановна увела Аленку в дом, тревожно спросила:

— Какого это боженьку ты вспомнила, дочка?

Та смущенно прошептала что-то невразумительное и ушла в другую комнату. А через несколько дней Анна Ивановна в Аленкиной книжке обнаружила аккуратно исписанный листок. И если тогда, после грозы, мать еще надеялась, что обращение дочки к богу — случайность, недоразумение, то теперь с испугом поняла: найденная молитва — это уже не недоразумение, видимо, дело зашло далеко.

Больше всего мать ругала себя за то, что не уберегла дочку от встреч с Феклиньей. Конечно, она просила Феклинью во время Аленкиной болезни не вести с ней всякие разные божьи разговоры, и та клялась Христом-богом, что не будет впутывать племянницу в религиозные дела. Да, видать, клятва Феклиньи была пустым звуком…

Анна Ивановна ходила к сестре. Пришла, посмотрела Феклинье в глаза, сказала:

— Ненавижу я тебя, Фекла. Если дочку мою в сектантские тенета путать и дальше станешь, не знаю, что и сделаю с тобой, сестра.

Феклинья прошла по комнате, остановилась около деревянной рамочки с плакатиком «Бог есть любовь».

— Вот, читай, — ткнула она в плакатик. — Мы никого не тянем к себе, посредь нас не бывает смуты да склок. Очнись, сестрица. И Аленушку пожалей. Все мы под господом богом ходим…

Разговаривать с сестрой было бесполезно. Домой Анна Ивановна вернулась разбитая, с больной головой. Прилегла в постель. Представила дочку на молитве, среди баптистов, и заплакала. Что станет с девочкой, если вовремя не вырвать ее из-под влияния Феклиньи? Все дети растут, как дети: веселые, озорные, а ее Аленка скоро превратится в маленькую старушку. Не хватает только повязать на нее черный платок… Играть Аленке нельзя, петь можно только баптистские гимны, кино смотреть не рекомендуется. Лишь одно приветствуется: моление богу. Еще бы: ведь жизнь баптиста в этом мире — лишь подготовка к загробному царству. А чтобы попасть в рай, надо вымолить у бога его расположение…

Эх, дочка, дочка!.. Анна Ивановна мечтала увидеть Аленку врачом. Только мечта эта сейчас висит на волоске.

Анна Ивановна не раз слышала, что баптисты на зависть работящие. Работают они и в самом деле добросовестно. Только бездумно, без огонька и без радости. Будто роботы. О какой там радости может идти речь, когда они отбывают трудовую повинность на этом свете. Ведь настоящая-то жизнь, по их понятиям, начинается только в раю.

Вот и Аленка, если не вырвать ее из баптистских тенет, вырастет и тоже станет роботом, отбывающим трудовую повинность. А ведь ей жить уже в другом, двадцать первом столетии… Тогда, наверное, люди обоснуются на других звездах, а Аленка все еще будет верить в какого-то бога, с «братьями» и «сестрами» петь религиозные гимны…

Нет, Анна Ивановна не может, не имеет права сидеть сложа руки и надеяться на то, что Феклинья отступится от племянницы.

Но куда пойти, к кому обратиться за помощью? Она направилась к председателю поселкового Совета.

— Вы — Советская власть в поселке, — сказала она. — Вот и прошу — приструните баптистов.

И рассказала о дочери.

Хорошим, внимательным человеком был председатель. А здесь только руками развел:

— Что я могу поделать? Религия, Анна Ивановна, сами понимаете, — дело деликатное… Баптистская община зарегистрирована, собираться на моления они имеют право, а что детей втягивают в свои божественные дела — это, конечно, преступление, за это судят. Но ведь нужны доказательства.

Опустила Анна Ивановна голову.

— Дочушка моя старушкой набожной становится — вот они, доказательства…

— Деликатное дело, — стоял на своем председатель. — Посоветуюсь с депутатами, может, вопрос об атеистическом воспитании на сессию вынесем.

— Пока этот вопрос выносить будете, дочка все молитвы выучит.

Понимала разумом Анна Ивановна председателя, верила, что не может он при всем желании вот сейчас же помочь ее горю. Понимала, но сердце не могло согласиться с тем, что нет такой силы, которая вырвала бы Аленку из рук набожных старушек. «Как же это получается, — думала она. — Более полувека при Советской власти живем, а религиозники все еще молодые судьбы ломают. Неужто нельзя поставить заслон, который отгородил бы доверчивых детишек от людей, подобных Феклинье?» Она не снимала с себя ответственности и постоянно винила себя за то, что не уберегла Аленку от влияния сестры. Но теперь этого было мало — винить себя, надо было предпринимать какие-то решительные шаги, которые могли бы спасти девочку.

Сама Анна Ивановна не умела убедить дочь, что бог — выдумка, сказка. Она несколько раз начинала этот разговор, но чувствовала, что говорит не так.

Строго-настрого запретила Анна Ивановна девочке бывать у Феклиньи. Но люди все-таки видели их вдвоем на улицах, рассказывали, что они ходят в дом к баптистскому пресвитеру Фоме Руденко.

Сама Аленка не признавалась в этом: баптисты учили ее скрытности.

— Алешенька, что делать-то будем? — обращалась Анна Ивановна к племяннику, сыну Феклиньи. — Сам ходил в баптистах, знаешь, как это пагубно. Выручать надо Аленку.

— Надо выручать, тетя Анна, надо.

Анна Ивановна под разными предлогами посылала дочь к Алексею в дом, приходил в гости и он, беседовал с девочкой. Но Аленка слушала Алексея невнимательно, ей было с ним скучно.

— Плохой из меня агитатор, — виновато разводил руками Алексей. И обещал: — С Руденко буду говорить, тетя Анна, чтобы оставили эти пауки девочку. Серьезно буду говорить.

И в глазах его появлялся блеск. Анна Ивановна знала, как ненавидит баптистского вожака Алеша, и предостерегала племянника:

— Ты с ним поосторожней, Алешенька. От Руденко, знающие его говорят, любую пакость можно ждать. Чужими руками сделает.

— Готовлю я пресвитеру подарочек — пишу в газету статью. Это для секты будет громом среди ясного неба.

Анна Ивановна не торопила Алексея. В поселке от мала до велика знали, что бригада, в которой он работает, пошла на рекорд — хочет за месяц добыть столько угля, сколько до этого на шахте еще никто не выдавал.

Много раз Анна Ивановна порывалась пойти в школу, рассказать учительнице о своем горе. Но так и не решилась. Думала: вдруг учительница проговорится или еще как узнают о дочери ребята, начнут дразнить, отвернутся от Аленки. Да и сама учительница неизвестно как встретит новость. Пусть пока в школе останется все по-старому.

Но по-старому оставаться уже не могло.

Почти в каждом доме говорили, что завтра забойщики на неделю раньше срока выполнят месячное задание. Этим самым будет установлен новый рекорд шахты.

По местному радиоузлу подробно рассказывали о каждом забойщике, передавали для них и их семей хорошие песни.

Копытов заходил в партийный комитет и знал, что на шахте готовили торжественную встречу победителям.

В поселке ждали праздника. И он, этот праздник, касался почти каждой семьи, потому что судьба большинства жителей была связана с шахтой, от ее работы зависели и достаток, и радости.

Участковый инспектор уже знал о судьбе Аленки, попавшей под влияние религиозной тетки. Узнал он и то, что забойщик Алексей Чернов приходится девочке двоюродным братом. И старшина подумал, что надо было бы Чернову поэнергичнее взяться, так сказать, за атеистическую работу.

Потом ему пришла в голову мысль, что неплохо бы девчушке побыть на торжественной встрече горняков. Пусть увидит и поймет, что такое рабочий человек, как чествуют ее брата Алексея и его товарищей. Да и для всех шахтерских детей этот торжественный митинг будет лучшим классным часом. Он сохранится в памяти на всю жизнь. Еще бы — их дедов, отцов, братьев встречают под звуки оркестра!

Старшина достал из стола зеркальце, взглянул в него, разгладил усики. Вид у него будто бы нормальный. Рука поджила. Копытов поймал себя на мысли, что его тянет в школу, что ему очень хочется повидать Ирину Владимировну. Допустим, хочется, признался самому себе участковый и тут же слукавил: но если бы даже и не хотелось, даже если бы знал, что Ирина Владимировна не желает его видеть, все равно он обязан был бы пойти к ней, поговорить о судьбе Аленки… Но другой голос пристыдил Копытова: не обманывай себя, Егор; ты, понятно, пошел бы, но ведь сейчас-то ты не пойдешь, а полетишь.

Копытов направился в школу.

Павлик Звягинцев в последние дни стал замечать, что многие ребята из его класса частенько заглядывают в пятый «Б». Непонятно ведет себя Профессор. Когда Павлик спросил его, чем он занят, Славка Добычин пошутил:

— Пишу киносценарий.

Звягинцев решил после уроков провести короткий сбор отряда, на котором поговорить о соревновании с «бешниками» и договориться о сборе макулатуры, рассказать ребятам о своем плане взять лошадь у отца Витамина и проехать на ней по окраинам поселка.

— Надоело собирать бумагу, — сказал Ежик. Но Звягинцев посмотрел на него так, что Орлов притих, вспомнив о своих двойках.

С Ежиком у Паши Наоборот был особый разговор. Он решил над Орловым взять шефство. И строго предупредил, чтобы Ежик не отходил от него ни на шаг.

— Знаю, что тебя отвиливать от учебы не надо учить, — сказал Павлик. — Поэтому весь май, пока не решится с поездкой в Шушенское, от себя не отпущу.

Ежику такое шефство было хуже горькой редьки, но пришлось смолчать.

После звонка Павлик вышел к учительскому столу и разложил перед собой тетрадные листочки.

— Мы собрались сегодня, — начал Павлик, — чтобы еще раз посмотреть на результаты нашего соревнования.

Он случайно взглянул в окно и, прикусив губу, ошарашенно посмотрел на класс.

— Еж, — прошептал он. — Идет милиция…

По скверику шагал Копытов.

Как только милиционер скрылся из вида, Звягинцев рванулся к окну, распахнул его, запрыгнул на подоконник и полетел вниз. Затрещали кусты.

— Подожди! Я с тобой! — крикнул ему вдогонку Ежик и последовал за председателем совета отряда.

Сбор продолжать было некому. Ребята недоуменно смотрели друг на друга. Никто из них не подозревал, что у Звягинцева есть основание бояться милиции. Что, интересно, он натворил? Орлов, понятно, прыгнул из озорства.

Пятый «А», взбудораженный бегством мальчишек, с шумом вывалил в коридор. У раздевалки стоял старшина. Он, как со старым знакомым, поздоровался с Самсоновым, кивнул Профессору.

— А где же Звягинцев? — сказал старшина.

— Удрал Звягинцев, — развел руками Самсонов. — Как увидел вас, так и сиганул в окно.

— Ты бы поговорил с ним, Виктор. Зря он удирает, — сказал старшина.

— Поговорю, — пообещал Самсонов.

Профессор Кислых Щей связал ремнем портфели Звягинцева и Орлова, перекинул их через плечо.

— И учебники забыли, — возмущался он. — Теперь тащи такую тяжесть.

Васька Фонариков видел, как выпрыгнул из окна Звягинцев, и удивился: образцовый председатель совета отряда — и вдруг такое. А когда следом полетел в кусты Ежик, Васька крикнул:

— Догоняй их!

Звягинцев испуганно оглянулся и, пригнувшись, метнулся в заросли сирени. Ежик, не разбирая дороги, ринулся за ним.

Васька усмехнулся и зашагал домой. Там его ждали козы, и поэтому Фонариков не особенно спешил. Он зашел в магазин и долго толкался около витрины с рыболовными принадлежностями. Особенно долго смотрел на спиннинговое удилище, сделанное из склеенных пластин бамбука. Удилище гнулось и ласкало руки. Купить спиннинг Васька мечтал давно. Но бабка, узнав цену, схватилась за голову и запричитала:

— Разорить меня хочешь…

Васька отступился, но часто заходил в «Спорттовары», перебирал блесны, лески и тройники.

Выйдя из магазина, Фонариков увидел Профессора. Тот нес сразу три портфеля. Васька присвистнул и сказал:

— Откуда у тебя столько добра?

Славка положил сумки на дорогу и рассказал о случившемся.

— Видел я, как ваш председатель улепетывал, — сказал Фонариков.

Профессор снова закинул связку сумок на плечо и, отойдя немного, повернулся.

— Васька, — сказал он, — Библию я скоро верну бабке. И еще: если можешь, скажи вашему Ромке — пусть он сегодня придет ко мне.

— Ладно, — согласился Васька. — Ты там что-то пишешь, говорят? Пиши, пиши…

— За тем и Ромку зову, — откликнулся Профессор Кислых Щей.

Ромка пришел к Профессору, когда тот расхаживал по комнате и разыгрывал сценарий в лицах. Получалось интересно. Славка был доволен. Но автора беспокоило несколько проблем, о которых он не подумал заранее. Во-первых, кроме богов — сына и отца, — нужно подобрать двенадцать апостолов. Сделать это было нелегко. Роль сатаны-искусителя он решил отдать Самсонову, надеясь, что тот не откажется сняться в кино. И еще он стал сомневаться в том, что Ежик согласится быть оператором фильма.

— Вот теперь и давай думать, как выйти из положения, — сказал Профессор.

Ромка предложил было сходить в Дом пионеров и обратиться с просьбой к кинолюбителям, но, взвесив все «за» и «против», друзья все-таки сначала решили обязательно поговорить с Орловым.

— Я разыщу его. Буду бить на сознательность, — сказал Ромка.

— О сумке намекни. Что она не в милиции, а у меня, — крикнул вдогонку Профессор.

Орлова Ромка нашел около хлебного магазина. Он понуро сидел на скамейке и косился на покупателей, особенно на тех, кто выходил с булками. Ежик втягивал в себя сытный запах хлеба и глотал слюнки. В руке у него была зажата двухкопеечная монета, но ее не хватало даже на самую маленькую булочку.

Орлов сейчас на чем свет стоит ругал сам себя за легкомысленный поступок. Ему совсем не надо было выскакивать в окно вслед за Пашей Наоборот. А он созорничал. Видишь, мол, какой я дисциплинированный человек. Ты только шефствуй надо мной, Павлик, не ленись.

Вот здесь, на этой самой скамейке, Павлик Звягинцев, чуть не плача, под строгим секретом рассказал, что за последние дни два раза попадал в серьезные переделки с милицией и наконец участковый инспектор, наверное, решил его забрать.

— Да что же ты сделал? — допытывался Ежик.

Павлик сказал неопределенно:

— Самсонов говорит, что это на милицейском языке называется дачей ложных показаний и соучастием в хищении имущества прямо в стенах милиции.

— Ого! — недоверчиво посмотрел Ежик на Звягинцева. Павлик сказал, что домой он идти боится, потому что ясно — милиционер не нашел его в школе, значит, будет искать дома. Паша Наоборот попросил Орлова посидеть пока здесь, в скверике, а сам пошел к знакомым мальчишкам, чтобы занять денег на хлеб.

…Ромка подошел к Ежику и улыбнулся:

— Отдыхаешь?

Тот печально вздохнул и признался:

— Жрать охота. Может, десятник дашь взаймы?

Ромка порылся в карманах и нашел пятнадцать копеек. Ежик оживился:

— Ну, теперь не пропаду. А домой что толку идти? Спросят: «Где портфель?» Что я отвечу? Скажут: «Специально потерял, чтобы от дневника избавиться?»

— У Профессора твой портфель, — сказал Ромка.

Ежик встрепенулся.

— Правда? Вот это здорово!

Орлов побежал в магазин и купил две сдобные булочки. Одну протянул Ромке, но тот отказался:

— Сам ешь. Я сыт.

Орлов сделался разговорчивее.

— Тогда второклашки здорово меня поперли. А в общем-то я не переживаю. Ты еще хлебнешь с ними горького до слез.

— Хлебну, — вздохнул Ромка. Он потрогал Ежика за рукав.

— Орлов, дело у нас к тебе. Серьезное дело. Пойдем к Профессору.

Ежик посмотрел по сторонам.

— Я здесь товарища одного жду…

— Что же, жди. За портфелем тогда завтра зайдешь?

— Почему? — насторожился Орлов.

— Просто потому, что Славки дома не будет…

Ежик покрутился, неохотно встал:

— Тогда пойдем.

По дороге к Добычиным Ромка сказал, что однажды во Дворце пионеров видел короткометражный фильм о природе. Он ему понравился. И если он, Ромка, не ошибается, то одним из авторов был Орлов.

— Как же, снимал, — скромно признался Ежик. — Кинокамера — мой конек.

— Вот бы тебе снять художественный фильм, — сказал Ромка. — Правда, это трудно…

— Я бы сделал, — уверенно заявил Ежик и вздохнул. — Ленты надо много.

— Достанем!

Орлов насторожился.

— Это ты о каком фильме говоришь? — спросил он.

Ромка неопределенно ответил:

— Сейчас встретишься с Профессором, он все объяснит. Профессор Кислых Щей начал издалека:

— Еж, ты в бога веришь?

Орлов надулся:

— Что я, дурак, по-твоему, да?

— Нет, конечно, не дурак. Есть ведь еще, которые верят. А тоже не дураки…

— Ну, это отсталый элемент. Мало таких.

— А вот и немало. Даже у нас в школе есть верующие.

Орлов погрозил Славке пальцем.

— Не хитри. Что-то задумал, а крутишься возле да около. Моя помощь нужна?

— Нужна, — выдохнул Профессор. — Фильм решили снимать. А тебя пригласить оператором.

Ежик задумался. Вдохнул.

— Со Звягинцевым не хочется ссориться. И тебе, Славка, не советую. Паша скажет: соперникам помогаете, свой класс топите.

Добычин и Ромка начали убеждать Ежика, что съемки можно сделать тайком от Звягинцева.

— Ну, разве только тайком, — согласился Орлов.

Встреча горняков на поверхности была назначена на двенадцать часов. Ирина Владимировна еще утром сходила к директору школы и попросила у него разрешения не проводить два последних урока.

— Дети, сегодня в поселке большой праздник, — сказала она. — Горняки будут торжественно встречать товарищей по труду. Мы тоже пойдем на шахту.

Мальчишки и девчонки оживились, Ирина Владимировна улыбнулась и продолжала:

— Вот, например, у Аленушки, я знаю, среди тех, кого с почестями сегодня встретят, есть брат… Так ведь?

Аленка кивнула.

Ирина Владимировна уже знала всю историю девочки.

До двенадцати было еще далеко, а Ирина Владимировна выводила недоумевающих ребят во двор. И когда она сказала, что сейчас класс пойдет за полевыми цветами, чтобы вручить букеты забойщикам, мальчишки и девчонки подняли веселый гвалт.

— Я знаю, где много кукушкиных слезок, — кричали одни.

— А я марьиных кореньев могу нарвать! — хвастались другие.

Витамин уверенно сказал:

— Самое хорошее место знаю я. Там и кукушкины слезки, и незабудки, а кое-где, в самых низинах, еще цветут огоньки.

— Пусть тогда Вена и ведет нас, — решила учительница.

Витамин просиял и, очертя голову, понесся по дороге. Остальные ребята побежали за ним.

Зараженная общим весельем, Ирина Владимировна взяла Аленку за руку и с задором спросила:

— А ты что отстаешь? Неужели мы их не догоним?

Девочка начала было упираться, но Ирина Владимировна так ласково, так нетерпеливо-весело тянула ее за собой, что Аленка смущенно улыбнулась и прошептала:

— Не отстанем!

И побежали.

Витамин вывел класс за поселок и, обращаясь к учительнице, сказал:

— Вон в тех дальних лесочках все заросло цветами.

— Тогда давайте наперегонки. А ну, кто кого?.. — задорно сказала Ирина Владимировна.

Остановились на пригорке. Внизу голубела река, и в тихих заводях Быстрянки купались облака, похожие и на стада коров, и на фантастические чудовища, и на огромные межзвездные корабли, — все зависело от фантазии каждого.

От зеленого полыхания весны распирало грудь, хотелось подняться в небо и лететь, лететь, вдыхая в себя эти запахи поднимающихся трав, крикнуть что-нибудь задорное и веселое. И мальчишки, блестя глазенками, ошалевшие от бездонного неба и этого сказочного молодого зеленого царства, то носились друг за другом, как угорелые, то вдруг останавливались и, будто завороженные, прислушивались к жужжанию перелетающих с цветка на цветок пчел, радостному смеху жаворонка, к шуршанию вздрагивающих от легких порывов ветерка листьев берез и осин.

Витамин нашел несколько кукушкиных слезок и протянул их Ирине Владимировне.

Учительница взяла букетик:

— Спасибо. Я тоже люблю запах кукушкиных слезок.

Ирина Владимировна отделила несколько этих голубых с рябинками цветочков и дала Аленке.

— Нас же двое, а ты даришь цветы только мне, — укорила она Витамина.

Тот растерянно пожал плечами и сказал:

— Я же не дарю. Просто так даю. А с Аленкой мы можем нарвать, знаете сколько? Целый ворох! Побежим?

Девочка доверчиво смотрела на учительницу.

— Беги, беги, — легонько подтолкнула ее Ирина Владимировна. — Венка и вправду знает здесь все места.

Все чаще и чаще встречались незабудки, кукушкины слезки, кто-то из ребят нашел саранку и принялся выкапывать ее желтую луковицу. Очистили луковицу от земли и разделили ее между собой по долькам.

— А ничего — вкусная, — нахваливали ребята, хотя никакого вкуса, если честно признаться, у этого крахмалистого корня никто не почувствовал.

На луговине, около реки, сотнями небольших солнц горели огоньки. Кое-где среди этого ярко-желтого полыхания малиновыми фонариками вспыхивали гирлянды марьиных кореньев. Это было красиво и необычно.

Ирина Владимировна посматривала за Аленкой и радовалась. Девочка наклонилась к кусту марьиного корня, легонько притронулась к цветку и шепнула:

— Красивый…

Витамин по-утиному закрякал, и Аленка погрозила ему пальцем:

— Ну тебя, Венка. Ты, как правдишная утка, крякаешь.

— А то не правдишная? — согласился Витамин.

Ребята собрали по пышному букету, Витамин надрал с талины лыка, и лыком перевязали букеты, чтобы они не рассыпались.

— Около реки дорога есть, — сказал он. — По ней лучше всего возвращаться.

Ребята вымыли руки, освежили лица ледяной водой Быстрянки.

— Ну, пора! — заторопилась Ирина Владимировна. — Поднажмем?

— Мы бегом! Не опоздаем, — зашумели мальчишки и девчонки.

— Нам нельзя опаздывать. Ведь мы не для себя несем цветы.

Неподалеку от воды ребята увидели плахи. Витамин не обратил на них особого внимания. Плахи и плахи. Наверное, водой принесло, решил он. Витамин и подумать не мог, что он еще вспомнит об этих плахах и что они кое-кому из его знакомых принесут немало неприятных минут.

На центральной площади поселка к Ирине Владимировне подошел старшина Копытов.

— А я вас ждал, — признался он. Они отстали от ребят, и учительница сказала:

— Все понятно. Прослышали, что мы пошли за цветами, и теперь надеетесь, что поделимся с вами?

Она отделила несколько огоньков и незабудок.

— Так и быть, берите. От вас нам все равно не дождаться.

Старшина в шутку обиделся:

— Зря вы меня так, Ирина Владимировна. Цветы — за мной…

И уже всерьез:

— Пример вашего класса подействовал. Директор расщедрился — вся школа пойдет на встречу горняков.

Около шахтоуправления уже толпился народ. Здесь были старики, много женщин. Иван Савельевич Павлов разговаривал с директором шахты.

Со стороны поселка донеслась барабанная дробь. Скоро стали видны колонны школьников. Они шли со знаменами.

Собравшиеся у шахтоуправления одобрительно переговаривались:

— Пионерия идет… Правильно придумали, пусть посмотрят…

Колонны остановились.

Песня крепчала, ее подхватили те, кто стоял у шахтоуправления.

Взрослые пели с улыбкой. Песня уносила их в далекие годы своей молодости. А потом звенела медь настоящего оркестра. И когда музыканты сыграли последнюю ноту, их инструменты еще долго не могли успокоиться.

Но вот появились виновники торжества. Аленка смотрела на этих чумазых, в брезентовых жестких робах людей. Они смущенно улыбались. Алеша выделялся среди остальных своим ростом, и девочка сразу нашла его. Он тоже увидел Аленку и подмигнул ей: «Знай, мол, наших, сестрица!»

Ирина Владимировна шепнула ей:

— Беги, отдай букет брату…

Вслед за другими второклассниками девочка выбежала из строя и протянула цветы Алексею. Встречающие хлопали в ладоши. В плеск аплодисментов включился оркестр. От всего этого было так необычно, радостно и торжественно, что Аленка вместе с остальными ребятами сама принялась хлопать. Рядом с ней оказался Ромка. И Аленка улыбнулась вожатому звездочки. Потом подошла Галка Павлова и сказала:

— Здравствуй, Аленка. Сейчас мой дедушка станет выступать.

И в самом деле, к горнякам направился Иван Савельевич. Боевые и трудовые ордена сверкали на его кителе. Павлов остановился, окинул взглядом забойщиков, неумело держащих цветы, раскинул руки и поцеловал бригадира.

— Мы гордимся вами! — сказал он и вздохнул. — Хотелось бы мне быть с вами в забое… Жаль, годы не те… Шахтерский поклон вам, товарищи!

И поклонился забойщикам.

Снова все захлопали.

Аленка смотрела на Алексея, и ей казалось, что она увидела его впервые. Тот, привычный, домашний Алеша, которого ругает тетка Феклинья за то, что он вышел из секты, отступил на второй план. Настоящий Алеша вот здесь. Это его встречают с оркестром и цветами, это ему кланяется Галки Павловой дедушка, сам бывший шахтер.

Уже после торжества она хотела подбежать к Алексею, но к нему направился милиционер Копытов, пожал руку и что-то стал говорить. Алексей слушал его и кивал.

— Пойдем домой вместе, — сказал девочке Ромка.

После глупого и позорного бегства из класса Паша Наоборот себя презирал. Он смотрел в зеркало и говорил:

— Какая противная рожа… Ну, чего ты таращишь свои бесстыжие глаза? И это тебя выбрали председателем совета отряда?

Павлик даже показал кулак гражданину, который смотрел на него из зеркала с таким кислым выражением, будто только что его заставили проглотить рыбий жир или высосать лимон. Гражданин не растерялся и показал кулак Павлику.

Звягинцев не представлял, как он теперь пойдет в школу. Он, как говорится, сгорал от стыда.

— Уж не заболел ли? — забеспокоилась мать. Павлик обрадовался. Ну, конечно же, он чувствует себя плохо. Ему лучше побыть дома.

Чтобы ребята его простили, надо совершить что-нибудь необычное. Павлик долго думал, что бы такое совершить? Спасти тонущего человека? Это уже сделал Ромка из пятого «Б», когда тащил из воды Самсонова… Задержать преступника? Сам попадешь к милиционеру… Удрать куда-нибудь в жаркие страны или, наоборот, в тундру? Конечно, переполоха будет много. Но тогда ребята, определенно, от Павлика отвернутся. А в родной поселок беглеца привезут на милицейской машине… Везде милиция и милиция. Нигде от нее не скроешься. Павлик зябко поежился.

Сейчас ребята только и думают о поездке в Шушенское. Но с таким председателем совета отряда, как он, Павлик Звягинцев, едва ли им улыбнется такое счастье. Паша Наоборот поморщился. Потом задумался, по его лицу скользнула улыбка. Ну, конечно же, надо немедленно бежать к Витамину и ехать на Гнедухе собирать макулатуру. Целые вороха бумаги — только этим он сможет вымолить прощение ребят.

Звягинцев открыл альбом с коллекцией марок и вздохнул. Вынул одну редкую марку и шесть таких, которые продавали в киоске. Этого хитреца Витамина не обдуришь, подумал Паша Наоборот. И на всякий случай взял еще две ценные марки, заодно обозвал Венку жадюгой.

После обеда он направился к Витамину. Тот вслух учил стихотворение и не обращал на Павлика внимания. Паша Наоборот кашлянул. Витамин покосился на него.

— Дай последнюю строчку выучить, — недовольно сказал он. — Или, может, марки принес?

Звягинцев торопливо полез в карман.

— Вот марка. Закачаешься! — стал нахваливать Павлик марку с нарисованным ежом. — Таких марок всего три в мире. Одна у американца Рокфеллера, богач такой есть, другая у знаменитого футболиста Пеле, и вот третью тебе, Венка, дарю…

Витамин сначала слушал Пашу Наоборот с полуоткрытым ртом. Может, это какой-нибудь необыкновенный еж, может, он без иголок? Венка внимательно присмотрелся — ничего подобного, еж был самый рядовой. Венка вспомнил, что видел такие марки в киоске.

— А то здесь дурнее тебя? — вспылил Витамин. — Этих ежей сотню можно купить.

Паша Наоборот виновато улыбнулся и вытащил еще две марки.

— Вот эти возьму, — сказал Витамин. — Я о космонавтах все марки собираю.

Лошадь стояла под навесом. Витамин вывел ее и поставил между оглобель.

— Хомут помоги надеть, — велел он Павлику. — Мне не дотянуться.

Когда Гнедуху запрягли, Витамин спросил:

— И шары привязывать?

— Конечно. С шиком хочется… Ну, поеду…

Венка твердо сказал, что одному Павлику лошадь не доверит ни за какие марки, а поедет с ним вместе.

— Отец-то вроде за ум берется, — сообщил он. — Сегодня в поссовет пошел. Говорит, другую работу просить будет. Может, последний раз на Гнедухе…

Паша Наоборот дернул за вожжи, и они выехали со двора. Гнедуха затрусила в дальний край поселка.

— Венка, если ты поехал, то помоги мне собирать макулатуру, — попросил Звягинцев. — Чем черт не шутит, может, и тебя в Шушенское возьмем…

— Дожидайся, — не поверил Венка. — Как помогать-то?

Звягинцев сам не знал. Сначала он хотел записать на магнитофон веселую музыку и призывы, вроде: «Макулатура — это будущие тетради, книги и газеты. Сдавайте макулатуру!» Поставить магнитофон на телегу, и пусть себе он агитирует. Но сделать это Павлик не успел, потому что магнитофон был только у Самсонова. Встречаться же с ним сейчас Паша Наоборот не хотел. Роль магнитофона Звягинцев решил поручить Витамину.

— Мне все равно, — согласился тот. — Только гони еще одну марку.

Людные улицы остались позади. Они поехали по переулку. Звягинцев остановил лошадь около дома с высоким забором и, вздохнув, робко предложил Витамину:

— Начинай…

Витамин встал на телегу, сунул в рот два пальца и пронзительно свистнул.

— Эй, идите сюда!

— Покультурней, Витамин, — одернул его Звягинцев. — Без этих «эй».

За забором молчали. Паша попробовал распахнуть калитку но из этого ничего не вышло — она была закрыта изнутри.

— Макулатуру собираем! — на всякий случай закричал Звягинцев.

Во дворе закудахтала курица. Паша Наоборот недовольно сказал:

— Не слышат. Поедем дальше, Витамин.

Около следующего дома он наказал Венке:

— Ты нараспев кричи. Или даже пой что-нибудь… На песню быстрее отзовутся.

Витамин нашел в заборе щель и, прильнув к ней, заорал:

— Все мы любим физкультуру, Волоки макулатуру…

Из калитки выглянула девчонка и ухмыльнулась.

— Эй, ты, на телеге, спляши! — хитро сказала она.

— Зачем? — растерялся Павлик.

— Думаешь, задаром отдам макулатуру, да? — поинтересовалась девчонка.

Павлик робко спросил:

— А много дашь?

— На лошади всю увезете, — обнадежила девчонка.

Звягинцев соскочил с телеги и, оглядевшись по сторонам, недоверчиво поинтересовался:

— Не обманешь?

Скрипнула дверца. Павлик испугался, что сейчас девчонка уйдет, и торопливо согласился:

— Ладно, спляшу, — и начал неумело топтаться на месте.

— Вприсядку! — задорно потребовала девчонка.

Звягинцев хотел было отбросить ногу в сторону, как это делают заправские плясуны, но наступил на распущенный шнурок и плюхнулся на дорогу.

Витамин вложил в рот два пальца и пронзительно свистнул. Паша Наоборот испуганно вскочил.

Девчонка хихикнула и пропела:

— Обманули дурака За четыре пятака…

И захлопнула калитку.

Павлик обиженно протянул:

— Нечестно…

Но ему никто не ответил.

Около следующего дома Звягинцев не стал останавливать лошадь. Он уже потерял надежду собрать хоть сколько-нибудь макулатуры.

Заехали в следующий переулок, и Витамин опять пропел:

— Все мы любим физкультуру, Волоки макулатуру!..

На улицу выглянул рыжий мальчуган и крикнул:

— Знаю я тебя, Витамин! Фигу не надо? А макулатуру и без тебя сдадим!

Венка хотел крикнуть что-нибудь обидное, но Звягинцев начал круто разворачивать Гнедуху.

Венка непонимающе вертел головой. Паша Наоборот сказал:

— Васька Фонариков идет. И будто наш Профессор… Странно… И еще кто-то…

Он стегнул лошадь прутом, и она понесла мальчишек по дороге.

— А с ними Аленка из моей звездочки… И Ромка, наш вожатый. Ну, конечно же, это он, — узнал Витамин.

— Странно. Очень даже странно, — бормотал Паша Наоборот. — С каких пор Профессор с «бешниками» дружбу завел?

Звягинцев остановил Гнедуху на самом краю поселка, в небольшой ложбинке. Он надеялся, что Фонариков со своими приятелями сюда не доберутся. Паша Наоборот вытащил две марки и протянул Витамину.

— Вот, бери, — убито сказал он.

Венка недоверчиво смотрел на такой ценный подарок и не решался взять его.

— Бери, — чуть ли не сквозь слезы повторил Паша Наоборот. — Бери и беги на разведку. Узнай, Венка, откуда это идет Профессор с твоими знакомыми? Может, еще дам марку…

— Я узнаю, — заторопился Венка. — Я разведаю.

Витамин вернулся с девочкой.

— Это Аленка. Она все расскажет, — сказал он. — Кое-как я ее от нашего вожатого Ромы увел.

Девочка стояла потупившись.

Звягинцева распирало любопытство.

— Лезь, Аленка, на телегу, — пригласил он. — Что там Профессор затеял?

— Не знаю, — тихо ответила девочка. — Мы у моего брата Алеши были. Он о работе рассказывал…

Витамин с гордостью сказал:

— У нее брат во какой! Забойщик в лучшей бригаде. Ему сегодня цветы дарили!

— Это я ему дарила, — подтвердила Аленка. — А другим — другие…

— Слышал по радио, — кивнул Паша Наоборот. — Сам бы пошел к шахте, да с утра голова разболелась…

Он помолчал немного и поинтересовался:

— Больше-то ни о чем не говорили?

— Нет, — сказала Аленка. — Алеша устал. Он отдыхать хочет. А завтра утром пойдет на мамину работу просить доски. Алеша себе дом строит. Ему надо пол делать, а досок нет.

Витамин присвистнул.

— Вот забота — доски… Да я сегодня мало ли их видел? Принесло водой — вот и валяются на берегу.

Павлик задумался. Потом улыбнулся.

— Витамин, — сказал он. — Это точно, что ничейные доски валяются?

— Еще как точно, — подтвердил Витамин. — Аленка, ты тоже их видела?

— Видела, — сказала девочка. — Я побегу домой!

Аленка убежала, а сияющий Паша Наоборот поторопил Витамина:

— Гони лошадь прямо к доскам.

И стал объяснять:

— Пока, Венка, молчок. Никому ни слова. Решил я, как тимуровец, оказать помощь Аленкиному брату. Привезем эти доски, и пусть он строит дом. А выхваляться нам нечего. Разве после признаемся, когда будет решаться, кто в Шушенское поедет.

Доски Паша Наоборот увидел еще издалека.

— Молодец, Витамин, — похлопал он спутника по плечу.

Ребята кое-как погрузили их на телегу и направились к поселку.

Вечерело.

К дому Алексея Чернова они подъехали со стороны реки. На улице никого не было.

— Быстрей давай сгружать! — торопил Павлик Витамина.

Когда они отъехали от сваленных у забора досок, Паша Наоборот облегченно вздохнул:

— Нелегко тимуровцем быть.

После разговора с учительницей Анна Ивановна повеселела. Теперь уже не такой беспросветной казалась ей жизнь, она стала надеяться, что с Аленкой все будет хорошо.

Она порадовалась за успехи Алексея. Даже купила газету с фотографией племянника. На ней он стоял среди других горняков, радостный, сильный. Показать надо Алеше. Может, нет у него газетки-то, подумала Анна Ивановна. И вспомнила, как племянник еще недавно ходил на молитвенные собрания. Анне Ивановне было жаль его. Много раз она, как умела, говорила с ним, что тот калечит себе жизнь, связавшись с сектантами. Тогда Анна Ивановна не могла и подумать, что схожая беда заглянет и в ее дом.

Как говорят, беда ходит не одна. Еще вчера Анна Ивановна не могла представить, что ее в чем-то будут подозревать, сторониться, при ее появлении прекращать разговоры. Сегодня это случилось. И Анна Ивановна чувствовала себя затравленной, одинокой и несправедливо обиженной.

Все началось с письма, которое пришло на имя заведующего лесным складом. Автор письма называл себя доброжелателем и удивлялся, что руководители лесосклада утратили чувство бдительности. «Вы последите за своим кладовщиком и поинтересуйтесь, из какого леса строит себе дом ее племянник? Проведите ревизию и поймете — лес-то у вас из-под носа тащат… Вот и передовик производства ваша Анна Ивановна, с которой вы носитесь как с писаной торбой», — писал неизвестный «доброжелатель».

Большого труда не представляло установить, что пиломатериалов не хватает. Заведующий выслушал объяснение Анны Ивановны и пожал плечами:

— Хорошо, что милицию предупреждали, но меня это не касается. Здесь два пути — или мы будем передавать дело в суд, или вам придется платить.

Анна Ивановна не имела возможности отдать в кассу лесосклада большую сумму. Но даже если бы и были такие деньги, Анна Ивановна ни за что не стала бы платить. Пойти на такое — значит, признать свою вину, значит, назвать себя расхитителем.

Временами Анна Ивановна с тревогой задавала себе вопрос: «А если меня и вправду обвинят? Что тогда станет с Аленкой?» На сестру оставить дочь она не согласится ни за что на свете. Феклинья уже сейчас забила девчушке голову разной божественной чепухой, а если Аленка станет жить с ней, то через год-второй превратится в маленькую религиозную фанатичку.

Сегодня, когда она шла с лесосклада, в переулке ее встретил Руденко. Божий человек уже, оказывается, знал, что Анне Ивановне грозит неприятность, и высказал свое сочувствие.

— Обидели тебя, Анна, обидели. Знаю, честная ты женщина, копейки чужой не возьмешь. А ведь в тюрьму могут засадить.

Анне Ивановне было неприятно участие пресвитера. Она чувствовала и по голосу, и по улыбке, и по тому, как он себя держит, неискренность этого человека, его коварство. И хотя у нее не было доказательств, она все больше и больше верила, что не без его участия дочку готовят в баптистки, ждут, когда созреет «сноп божий».

— Откуда о моем несчастье стало известно-то тебе, Руденко? — спросила Анна Ивановна, стараясь пройти мимо пресвитера. Но тот уже шагал рядом.

— Свет божий слухом полнится, Анна, — неопределенно ответил тот.

Анна Ивановна горько усмехнулась:

— Оставил бы ты меня в покое, Руденко. Зачем встаешь на моем пути? Очередную жертву подкарауливаешь?

Пресвитер мягко сказал:

— Бог с тобой, Анна. Когда человек в беде, то много лишнего и глупого может наговорить. Мы знаем это и прощаем. Братья и сестры не радуются чужой беде и всегда готовы прийти на помощь. Может быть, тебе требуются деньги, Анна? Не стесняйся, сестра, скажи мне. Мы поможем деньгами. Если ты нуждаешься в слове утешения и участия — приходи на наше собрание. «Бог есть любовь» — вот наш лозунг, Анна, и я не думаю, что ты найдешь в этом нашем девизе что-то плохое.

Анна Ивановна остановилась и попросила:

— Оставьте меня, Руденко. И без вас тяжко…

Пресвитер остановился и сочувственно кивнул.

— Мы ждем тебя, Анна. У нас ты найдешь спокойствие и братскую любовь.

Вспоминая эту встречу сейчас, Анна Ивановна смотрела на снимок племянника в газете и думала об Аленке.

— Сходи к Алексею, дочка, — протянула она газету.

После торжественной встречи шахтеров Аленка на брата стала смотреть иначе. Раньше она сторонилась его, потому что Алешку постоянно ругала тетка Феклинья за вероотступничество, за измену Христову делу. И Аленка боялась брата. Теперь она видела, что ошиблась, потому что там, на митинге, об Алеше говорили много хороших слов, хлопали ему. Плохому человеку не стали бы хлопать сотни людей…

А тут еще Ромка и Галка Павлова. Они сказали, что у нее знаменитый брат, что таким братом надо гордиться и что со временем его портрет будет навечно повешен в музее шахты, как портрет Галкиного дедушки Ивана Савельевича. Аленке было приятно слушать это.

Девочка взяла газету и сказала:

— Я сбегаю, мама.

У забора она увидела сваленные доски.

Девочка вошла в избу и удивилась: за столом сидели пресвитер Руденко и Алеша.

— Проходи, сестренка, — пригласил Алеша.

Пресвитер улыбнулся и сказал:

— Вот с кого надо брать пример, с этой души невинной, брат. Она не мучает себя дурными вопросами, она знает: слово божье — закон, и неважно, понимаешь ты это слово или нет. Главное — верить в него.

Аленка нерешительно подошла к столу и положила газету.

— Мама прислала. Здесь ты есть, Алеша.

Чернов нетерпеливо развернул газету и, разгладив ее, стал внимательно рассматривать снимок.

— А ведь точно, наша бригада! — весело сказал он. — Перед спуском в шахту корреспондент щелкнул.

Руденко тоже посмотрел на снимок и сказал:

— В почете ходите, в газеты вас снимают, по радио о вас говорят. А ты сейчас на особом виду — еще бы: бывший активный баптист становится безбожником.

Алеша положил газету в стопку книг и усмехнулся:

— Злости в тебе много, Руденко. Только не из-за силы злость эта, а из-за слабости твоей. Верно, оставил я секту. Первый оставил, но, думаю, не последний… О сестренке говоришь, как о божьей овечке невинной. Не дам я тебе, Руденко, калечить ребенка.

Пресвитер засмеялся и шутливо замахал руками:

— Да ну тебя, брат, ты все грехи смертные на меня готов повесить. И если набожность девочки считаешь за грех, то надо бы знать, что в молитвенный дом ее водит твоя же мамаша.

— Знаю, Руденко, и это, — согласился Алексей. — Жаль мне матери. Крепко она попала в твои лапы… Но и мать поймет, что к чему. Жизнь заставит понять.

Руденко провел ладонью по блестевшим от репейного масла волосам и вздохнул:

— Как знать… Все в руках божьих. А тебя, брат Алексей, держал я на прицеле. Заместо себя хотел. Указание такое было. Не поздно еще, одумайся, брат.

Алексей встал. Оперся руками о стол и наклонился к Руденко:

— Вон как даже… Значит, меня в вожаки овечек божьих?

Пресвитер кивнул.

Алексей указал пресвитеру на дверь:

— Чтобы ноги твоей здесь не было. Понял? И от сестренки отступись!

— Опомнись, брат, — предупредил Руденко. — Не гневи бога.

— Я опомнился уже, я всему поселку покажу, кто ты такой.

Аленке было стыдно за брата. Зачем он обидел гостя? Пресвитер такой добрый и ласковый.

Когда он ушел, Алеша взволнованно сказал:

— Видишь, Аленка, как уцепился за меня божий пастух. А ведь сам ни в бога, ни в черта не верит.

Самсонов никак не мог понять: почему старшина сквозь пальцы смотрит на его, Витькино, известие о том, что в ту ночь мошенники плавали на лодке забойщика Чернова? Самсонов не знал, замешан ли в хищении леса хозяин лодки. Это надо было расследовать. И если участковый не желает заниматься проверкой, то Витька возьмется за это нелегкое дело сам.

Для начала он решил присмотреться к дому Чернова. Самсонов нашел около одного из огородов по соседству с усадьбой забойщика небольшой островок еще по-весеннему невысокой крапивы и, обжигаясь, нырнул в гущу этой злой травы. Зажмурив глаза, спрятав руки в карманы, он стал ногами сокрушать крапиву, освобождая местечко для наблюдательного пункта. И хотя крапива больно жалила сквозь брюки и, тем более, сквозь рубашку, Витька только сжимал зубы.

В первые же часы дежурства Самсонов почувствовал, что не зря терпит адские муки от этой крапивы, не зря его руки и ноги покраснели и, как у гуся, покрылись пупырышками. С усадьбой Черновых была связана какая-то тайна.

С наблюдательного пункта он хорошо видел, как по улице чуть ли не в обнимку шли Васька Фонариков, Ромка и Профессор Кислых Щей. За ними шагала Галка Павлова с незнакомой девчушкой. Самсонова удивила странная дружба Профессора с «бешниками». Но еще больше он удивился, когда эта веселая компания вошла в приземистую избенку Черновых, которая пока еще стояла рядом с большим строящимся домом.

Через час Самсонов увидел, что гостей вышел провожать хозяин. Чернов, как взрослым, пожал ребятам руки. Наблюдатель услышал стук колес и вгляделся в переулок. Витька сделал ладони биноклем и поднес к глазам. Нет, зрение не могло обмануть его: на телеге сидели Паша Наоборот и Витамин. Вот Павлик заметил Фонарикова с компанией и круто повернул лошадь, стегнул ее. Звягинцев явно удирал. Куда он ехал, зачем? Почему убегает, почему таится? Все эти вопросы мучили Самсонова, и он не мог на них дать даже приблизительных ответов.

На следующий день Витька увидел сложенные у забора плахи. Он не особенно удивился, этого и следовало ожидать. Похищенные доски начинают понемногу подвозить к дому. И как это они со старшиной проморгали? Провели на острове две ночи, а воришки, наверное, днем не побоялись взять припрятанный лес.

Озираясь по сторонам, Витька подошел к доскам. И от удивления присвистнул. Это же те самые плахи, на которых они с Ромкой переплыли реку. Вот следы от черемуховых жгутов, которыми крепили плотик. Значит, доски не с острова? Но почему они оказались у хозяина лодки, на которой плавали воры? Самсонов чувствовал, что все больше и больше возникает у него вопросов, ответов на которые он не может дать. Витька поплелся на свой наблюдательный пункт, хотя особого желания сидеть в крапиве у него больше не было. Сегодня он залез в нее скорее для того, чтобы потом не мучила совесть: отступился, мол, после первых же трудностей, дорогой товарищ.

Самсонов опять увидел девчушку. Она забежала к Черновым. Скоро от них торопливо вышел мужчина в украинской рубашке. Похоже, что эта девчушка вроде связной, подумал сыщик Самсонов.

Проходя мимо наблюдательного пункта, человек вслух сказал:

— Тяжелую расплату понесешь за все, брат!

Витька нацелил свои уши-локаторы на него, но прохожий замолчал. А Самсонов мучительно напрягал память. Он где-то слышал вот такую же интонацию, вот такое же слово — «брат». Конечно же, это он слышал ночью на острове, решил Витька, хотя и не был вполне уверен. Мало ли людей говорят слово «брат»? Но Самсонову надоело лежать в крапиве, и, чтобы с легкой совестью покинуть свой порядком надоевший наблюдательный пост, он старался убедить самого себя, что между девчушкой, человеком в украинской рубашке и забойщиком Черновым что-то произошло. Не случайно прохожий с угрозой говорил о какой-то тяжелой расплате.

Может быть, это связано с украденным лесом, и ему, Витьке Самсонову, суждено размотать клубок преступлений?

Самсонов вылез из крапивы и, потирая обожженные руки, поплелся вслед за украинской рубашкой, стараясь держаться от нее на почтительном расстоянии, как это описывается в книгах о сыщиках.

Мужчина вошел в дом, огороженный высоким заплотом. Самсонову не приходилось бывать на этом краю поселка. Надо расспросить, кто здесь живет, подумал он. На всякий случай нашел на дороге кусок штукатурки и поставил на заборе крестик. Он поискал в заплоте щель, но доски были плотно подогнаны друг к другу. Самсонова же разбирало любопытство, ему хотелось заглянуть во двор: что там делается? Витька подошел к забору и, прячась в тени ветвей березы, подпрыгнул, ухватившись за верх ограды. Он ловко подтянулся и через минуту уже сидел в развилке дерева.

Во дворе никого не было. Пахло смоляной щепой, там и сям валялись бочонки из-под цемента. Здесь тоже возвышался сруб — шло строительство.

Через всю ограду тянулась проволока с продетым кольцом. От кольца свисала легкая цепочка и пропадала в конуре. Спит собака, подумал Самсонов, спит и не чует чужого. Витька любил собак. Он мечтал когда-нибудь обзавестись овчаркой и выучить ее ходить по следу преступника.

Самсонов посидел-посидел и, чувствуя себя в безопасности, тихонько свистнул: ему захотелось посмотреть на собаку. Из конуры вылезла дворняжка, закрутила головой и стала принюхиваться. Витька хотел было спрятаться за стволом березы, но неловко толкнул ветку, и береза затрепетала листьями. Дворняжка задрала голову и тихонько заскулила. Самсонов испугался. Вдруг сейчас собака залает и во двор выйдут люди? Он поежился и хотел было перебираться на заплот, но в это время к калитке подошла та самая связная девчушка с теткой в черном платке. Они открыли калитку, и дворняжка, загремев цепью и завиляв хвостом, кинулась к ним.

Это уже становилось любопытным. Опять та самая девчушка…

Они вошли в дом. Дворняжка опять подбежала к березе, просяще тявкая, и Самсонов наконец догадался, что собака почуяла запах колбасы, которую он взял с собой, чтобы не скучать на наблюдательном пункте в крапиве.

Он отломил кусок колбасы и кинул собаке. Та прыгнула к подачке, стараясь на лету поймать ее, но промахнулась и щелкнула зубами. Самсонову показались забавными цирковые трюки дворняжки, он отломил очередную порцию, чтобы бросить собаке, но в это время услышал ребячий разговор. Витька выглянул из-за листвы и замер: по дороге шли Галка Павлова и Ромка Черданцев. Они направлялись сюда. Голова Самсонова пошла кругом. Загадка на загадке.

Павлова первой вошла в ограду.

— Не трусь! — сказала она Ромке. — Нам нечего трусить!

Она кулаком стукнула в дверь. На крыльцо вышел мужчина в украинской расшитой рубашке и, увидев ребят, расплылся в улыбке:

— Проходите, дети… Очень рад…

Галка и Ромка шагнули через порог.

Ромка увидел Аленку на улице случайно. Она еле поспевала за теткой Феклиньей. Вожатый звездочки почувствовал неладное.

— Аленка, — крикнул он. — Ты куда?

Девочка смущенно улыбнулась. Тетка взяла ее за руку и пригрозила Ромке:

— Отвяжись от нее, ради бога. Шагу не дают ступить девчушке.

Аленка послушно затопала за теткой. Ромка смотрел им вслед, пока они не скрылись во дворе усадьбы баптистского пресвитера Руденко.

У вожатого на глазах увели октябренка в молитвенный дом?! Ромка от бессилия сжал кулаки. Но что он мог поделать? Пойти к этому Руденко? Мальчик не знал, о чем разговаривать с ним, да и, признаться, побаивался его.

Ромка побежал к Галке Павловой.

— У баптистского вожака моя Аленка, — запыхавшись, сообщил он председателю совета отряда. Галка отложила учебники и насмешливо посмотрела на Ромку.

— Поздравляю, Черданцев. Ты делаешь успехи.

— «Поздравляю», — взорвался Ромка. — Издеваться проще всего, а что мне делать? Нет, ты скажи, что?

Галка примирительно сказала:

— Ну что ты взъелся? Думаешь, я знаю?

Она вздохнула и посмотрела в окно.

— Знаешь, Ромашка, давай сходим к этому пресвитеру. Ведь человек же он, должен понимать, что нельзя девчушке калечить жизнь, — неуверенно предложила Галка.

— Ходили уже к баптистке, — напомнил Ромка.

— Но не ждать же теперь, когда твоя Аленка за ум возьмется.

…Пресвитер Руденко обрадованно повторял:

— Рад, дети, рад…

Он провел Галку и Ромку через большую светлую комнату. Посредине ее возвышался квадратный стол, застланный бархатной скатертью, на стенах висели плакатики в деревянных рамках. Ребята мельком взглянули на них. В плакатиках упоминались бог и Иисус Христос. В комнате стояло десятка три мягких стульев. На одном из них сидела тетка Феклинья. Увидев ребят, она приподнялась и, обращаясь к пресвитеру, сказала:

— И эти вот покоя не дают. Впились, как клещи, в девочку, не отстают от нее.

— Все образуется, сестра, — улыбнулся Руденко.

Он привел гостей в комнату поменьше. В ней ребята и увидели Аленку. Она сидела за пианино и стучала по клавишам, подбирая какой-то мотив. Аленка оторвалась от инструмента и, заметив ребят, вздрогнула. Пресвитер легонько провел по ее голове ладонью и ласково сказал:

— Играй, горлица.

И обратился к ребятам:

— Плохо это — учиться играть на пианино? В школе-то нет у вас. А надо бы. Аленушка тянется к музыке, по душе ей она. Пусть учится…

Ни Галка, ни Ромка ничего не могли возразить. Конечно, плохо, что в школе нет пианино. Или музыкального кружка…

Галка однажды вместе с дедом была в детской комнате милиции. Тогда они ездили в город, и дедушка по делам заходил в детскую комнату. Галка помнит, что там видела много игрушек. Но здесь, в молитвенном доме, их было гораздо больше. И не какие-нибудь побитые и поношенные игрушки, а совершенно новые плюшевые и синтетические медвежата, волки и зайцы, заводные и инерционные машины, танки, луноходы… Глаза разбегались от многообразия игрушек, каждую хотелось потрогать руками. Пресвитер, видимо, заметил интерес гостей к игрушкам и подбодрил их.

— Вы берите, смотрите… И будьте как дома. Я вот уже старый, можно сказать, а нет-нет, да и приду сюда, полюбуюсь, а то и поиграю тайком…

И он доверительно засмеялся.

Ромка посмотрел на склонившуюся над пианино Аленку и, набравшись смелости, сказал:

— Не надо нам ваших игрушек. Это вы малышей заманиваете. И пианино у вас для заманивания.

— Люди, которые приходят к нам, не скучают, — согласился пресвитер.

— Гоните вы их, брат Фома, — сказала тетка Феклинья. Она стояла у порога и со злостью смотрела на ребят. — Такие же вот отлучили сына моего от веры, теперь и до племянницы добираются.

— Спокойнее, сестра. Причем здесь ребята? Многое они еще не понимают. Они ведь не партийные люди, вот и объяснить им надо, что к чему…

Галка Павлова посмотрела на пресвитера и, поправив галстук, твердо сказала:

— Ошибаетесь. Мы — партийные. Мы — пионеры. И не надо нам объяснять ничего. Что такое религия — нам известно. Это мы будем объяснять Аленке…

— Вот и поговорите с ними, — осуждающе вздохнула тетка Феклинья. — Им слово, а они десять в ответ. Старших и слушать не хотят.

Галка повернулась к тетке Феклинье и посмотрела ей в глаза.

— Зря вы, тетенька, — сказала она. — Старших мы никогда не будем слушать, если они нас станут заставлять верить в какого-то бога. — Галка волновалась:

— Таких старших не будем слушаться, — поправилась она. — Мы никогда не скажем и слова против таких, как мой дедушка. Потому что мой дедушка думает не о загробном царстве, а о коммунизме, вот!

Пресвитер сел на стул.

— Теперь и я уверился, что говорю с партийными людьми, — усмехнулся он.

— А вы не смейтесь, — сказала Галка. — И пионеры, и комсомольцы — тоже партийные, потому что у них одно дело.

— Знаю, — кивнул Руденко. — Знаю и не смеюсь, дети. Все мы — и партийные, и беспартийные — под одним небом живем, под одним богом ходим. Все дела наши от него, всевышнего, зависят. Вон люди как жить стали: дворцы построили, на машинах ездят, на самолетах летают. Не жизнь — радость.

Галка замотала головой и сказала:

— Что-то не то вы говорите… Получается, что все доброе и хорошее ваш бог делает. А люди? Не бог — люди строят и дворцы и самолеты. Совсем ни при чем здесь ваш бог. Мой дедушка говорит: «Мы, коммунисты, землю раем сделаем». И ты не верь, Аленка, баптистам, а собирайся, и пойдем домой.

— Никуда она не пойдет, не приказывайте, — шагнула к девочке тетка Феклинья. — Ради бога, отстаньте от нее.

Аленка спряталась за баптистку.

— Пусть побудет еще, — мягко сказал пресвитер. — Да и вы бы не спешили. Играйте, мы мешать не станем.

— Не то место, чтобы играть, — с усмешкой выдохнула Галка Павлова. Феклинья легонько подталкивала ее к порогу.

Пресвитер заметил это и упрекнул тетку:

— Разве можно так, сестра? Грешно… Вы не обижайтесь, ребятки. Если сейчас торопитесь — завтра забегайте. Для вас мой дом в любое время открыт.

Самсонов еще бросил колбасы дворняжке, собака, гремя цепью, подпрыгнув, поймала подачку.

— Ловкая, а дура, на чужого даже не лает, — вслух сказал Самсонов.

С березы испуганно сорвалась стайка воробьев. Витька развеселился.

— Эй, тебя как зовут? — спросил он дворняжку. Та завиляла хвостом, встала на задние лапы, а передними замолотила по воздуху, будто била палочками по барабану.

— Вот циркачка! — восхитился Самсонов. — Ты, случайно, не ученая? Ты по следу ходить умеешь?

Собака заскулила, выпрашивая подачку. Витька немного откусил колбасы и стал жевать, а остальное бросил дворняжке.

— Ешь, циркачка. Ты не знаешь, зачем к твоему хозяину Павлова с Ромкой пожаловали?

Собака, понятно, этого не знала. Самсонов задумался. Витьку все еще не покидало какое-то тревожное чувство, ему все еще казалось, что голос хозяина этого особняка он слышал на острове. Может быть, проверить, нет ли плах с острова в этой пристройке?

Самсонов без опаски спустился с березы и погладил собаку. Та легла на спину и замахала лапами.

— Дура, — сказал Витька. — А если бы я был вором? Ты представляешь?..

Он перебежал двор. Вдруг Витька услышал, как скрипнула дверь в сенях. Через секунду-вторую кто-то выйдет на крыльцо. Самсонову сделалось жарко. Он хотел было метнуться к пристройке, но мгновенно сообразил, что добежать не успеет. Витька взглянул под ноги и увидел собачью конуру. Сыщик встал на колени и шмыгнул в узкую лазейку, уткнувшись лицом в пропитанное собачьими запахами тряпье.

Прошли по двору Галка Павлова и Ромка. Они о чем-то разговаривали. Витьке сейчас было не до того, чтобы прислушиваться. Он свернулся калачиком, однако, все равно чувствовал, что ноги торчат наружу.

Дворняжка принялась рычать, стараясь пролезть в конуру, — ее, видимо, притягивал запах Витькиного кармана, в котором еще недавно лежала колбаса. Самсонов изловчился, уперся ногой в собаку и толкнул ее. Та отлетела прочь, прогромыхав цепочкой.

Потом сыщик почувствовал, что его кто-то вытягивает из конуры. Но это уже была не дворняжка. Витька машинально ухватился за кучу тряпья, на котором лежал, и вместе с тряпьем поехал наружу.

— Ого! Ухо-то будто специально такое большое выросло, чтобы за него держаться! — услышал Самсонов ласковый голос. Витька перевернулся на спину и увидел перед собой человека в расшитой украинской рубашке. Тот ухватил сыщика за ухо и потянул вверх.

— Вставай, голубь, вставай, — почти нежно повторял хозяин дома.

— Дяденька, отпустите! — попросил Витька, морщась от боли. — Я же ничего не сделал, дяденька…

— Пусть милиция разберется: сделал — не сделал. Смех и грех — в конуру забрался.

Пресвитер ухватил Самсонова за руку и предупредил:

— Не вздумай убегать. А ну, пойдем.

И он вывел Витьку на улицу.

Они сделали несколько шагов, когда услышали, как мальчишка на всю улицу извещал:

— Самсонов с главным баптистом под ручку идет… Самсонов в баптисты записался!..

Витька узнал Витамина. Тот стоял у забора и ухмылялся.

— Богу молился, да, Самсонов? — громко спросил Витамин.

Пресвитер остановился и укоризненно покачал головой. Сказал, обращаясь к Венке:

— Нехорошо, мальчик, кричать на весь поселок. — Потом посмотрел на помятого Самсонова и улыбнулся: — Погорячился я немного. А сейчас остыл и подумал: зачем человеку делать плохое? Милиция — это, брат, учреждение не из приятных. В нее только попадись… Иди с богом и не думай плохого о баптистах.

Самсонов, опустив голову, зашагал по переулку. Ныло ухо. Оказывается, его, Витьку, черт понес к баптисту в ограду. Всем известно, что эти сектанты в руки чужого не возьмут. А он, Самсонов, подозревал дядьку в расшитой рубашке… Еще хорошо, что дядька не повел Витьку к старшине Копытову. Иначе со стыда бы хоть сквозь землю проваливайся.

Неудачливый сыщик услышал за собой легкие шаги. Боязливо оглянулся. Это шел Витамин. Он спросил:

— Ты что, Самсонов, баптист, да?

— Пошел к черту! — ответил Витька. — Это, может, твой вожатый Ромка — баптист. Что-то он дружбу завел с главным баптистом…

Витамин присвистнул.

— Ромка не баптист, — убежденно сказал он.

Галка Павлова возмущалась:

— Ну и наглый человек, этот пресвитер. Надо же, «все от бога зависит»…

— Забьют они Аленке мозги всякой чепухой, — согласился Ромка.

Ребята решили, не откладывая на потом, сходить к Ирине Владимировне.

Выслушав ребят, учительница заволновалась:

— С Руденко говорить бесполезно, — раздумывала она. — Пресвитер и меня может под всякими предлогами выпроводить. Надо нам обратиться к Егору Николаевичу Копытову. Он лучше знает, как надо поступить…

Увидев в своем кабинете Ирину Владимировну, старшина засуетился, принялся сдувать с совершенно чистого стола несуществующую пыль.

— Здравствуйте, Егор Николаевич, — сказала учительница, осматривая кабинет. — У вас цветы здесь? Уютно…

Участковый вспыхнул, смущенно пригласил гостью:

— Присаживайтесь. Люблю цветы…

Ирина Владимировна рассказала о том, как Галка Павлова и Ромка ходили к пресвитеру.

— Молодцы, ребята! — улыбнулся им Копытов. — А Руденко-то, оказывается, гусь еще тот. Побеседую с ним, Ирина Владимировна. Предупрежу — если еще раз услышу, что в его доме видели детей, будем наказывать. Это противозаконно — водить в молитвенный дом малолетних.

Учительница облегченно вздохнула:

— Гора с плеч…

Участковый улыбнулся.

— Полгоры, Ирина Владимировна. Есть еще тетка Феклинья… От нее труднее отгородиться. Не пускать к ней девочку? Это полумера. Надо добиться, чтобы девочка перестала верить в бога.

— Да-да, — кивнула учительница. — Ребята задумали снимать какой-то антирелигиозный фильм. Рома рассказывал содержание, и мне показалось оно чересчур старомодным, смахивающим на пьесы воинствующих безбожников в тридцатые годы…

Копытов тоже знал о замысле Профессора Кислых Щей снять такой фильм. Больше того, участковый посоветовал режиссеру и сочинителю побывать у Алексея Чернова. И вот забойщик стал консультантом Профессора Кислых Щей.

Только сегодня старшина спрашивал у Алексея, как идут дела со сценарием. Тот ответил:

— Переписываем. И знаете, вообще-то смешно получается. У нас в школах говорят коротко: бога нет. А что об этом боге пишется в Библии и Евангелии — ребята не представляют. По-моему, ребятам полезно знать, в каком свете там представлен и бог-отец, и бог-сын…

Старшина был полностью согласен с Алексеем.

— Между прочим, Ирина Владимировна, — сказал Копытов, — кружки воинствующих безбожников сделали великое дело. Я где-то читал, да и по рассказам односельчан знаю, что эти кружки помогали верующим перебарывать страх перед небом и адом, в конце концов, помогали отрешиться от веры. Я понимаю, что в новое время должны быть и новые песни. Но что мы предлагаем? Лекции, беседы, выставки? Все это для взрослых, для людей, подготовленных к атеистической работе.

— Послушать вас — и можно подумать, что ничегошеньки-то школа не делает, — усмехнулась Ирина Владимировна. — Мы же ведем атеистическое воспитание на уроках. А документальные фильмы о научных достижениях, а художественные антирелигиозные фильмы, да и, собственно, вся жизнь постоянно доказывают, что бога нет. Человек на Луне, человек ходит по небу — это ли не удар по религии?

Копытов думал обо всем этом. И ему показалось, что многие атеисты, надеясь на успехи науки и техники, несколько самоуспокоились и стали рассуждать примерно так же, как и Ирина Владимировна. Конечно, жизнь — великий агитатор. Еще недавно, десятилетия четыре-пять назад, верующие считали, что трактор или автомобиль — колесница сатаны, радио — голос нечистой силы. Теперь верующие летают на реактивных самолетах и считают это обычным явлением, смотрят телевизор — и не удивляются… Но все-таки они остаются верующими. А религиозники не дремлют и, чтобы не уплыла почва из-под ног, приспосабливаются к сегодняшнему дню.

Человек полетел в космос? В этом нет ничего удивительного. Такова воля бога. Ведь бог дал человеку разум. Все от бога. Так говорят столпы религии рядовым верующим.

— Все правильно, Ирина Владимировна, — сказал участковый. — Жизнь агитирует. Но вот вы встретились с конкретным случаем — девочка попала под влияние баптистов. А что делать — не знаете, растерялись… Но зато Галя и Рома знают. И Профессор Кислых Щей знает. Они хотят действовать, продолжить дело воинствующих безбожников. Пусть они где-то ошибутся. Без ребячьей лихости, может быть, наивности, наверно, не обойтись. Но они будут бороться… И это здорово!

Ромка и Галка улыбались. Правильно говорит старшина.

После неудачного сбора Звягинцев появился в классе только через день. На переменах он первым выскакивал в коридор и закрывался в радиобудке. Ребята посмеивались, делали вид, что ничего не произошло с их председателем совета отряда. Дня через три Павлик немного осмелел.

— Может, после занятий сходим на реку вместе? — предложил он как-то Профессору. — Я знаю, где пескари ловятся…

Профессор Кислых Щей выразил сожаление, что не может составить компании, так как накопилось много домашних дел.

Паша Наоборот отозвал в сторону Орлова и спросил:

— Ты куда удрал тогда? Я занял десятник, прихожу к магазину, а тебя нет…

— Милиционер там что-то высматривал, — соврал Орлов. — Вот я и подумал, что лучше удрать.

— Конечно, — согласился Звягинцев. — А ты не знаешь, почему ребята молчат, будто мы и в окно не выпрыгивали? Что-то ненормальное…

— Все нормально, — успокоил его Ежик. — Они даже обрадовались, что ты тогда сиганул на улицу — скучно на сборе сидеть… Я слышал, мальчишки так рассуждали: «Сегодня Павлик удрал со сбора, завтра мы удерем — вот и будем квиты, и не надо шума поднимать».

— Это правильно, — одобрил Паша Наоборот. — Только чтобы «бешники» ничего не знали.

Звягинцев пригласил Орлова к себе домой, но тот понес околесицу насчет того, что поклялся день и ночь сидеть за учебниками, чтобы не подвести класс.

Павлик подозрительно посмотрел на Орлова.

Между тем, в пятом «А» классе Ромка уже завербовал пять апостолов и одного змия-искусителя. Апостолы, в свою очередь, тоже вели агитационную работу, сманивая «ашников» для участия в массовых сценах.

Среди артистов оказался и сыщик Самсонов.

А дело было так.

— Витя, ты что, правда в бога веришь?

Самсонов ухмыльнулся и покачал головой:

— А ты вербуешь к себе в секту, да? Не думал, Ромка, что ты баптист.

— При чем здесь я? — удивился тот. — Витамин говорит, что это у тебя великая дружба с пресвитером Руденко. Будто бы вы с ним под ручку ходите, о божьих делах разговариваете? Не скрывай, Витя.

Самсонов потрогал распухшее ухо.

— Мне нечего скрывать… А вот вы с Павловой скрываете, — сказал он. — Это вас баптистский главарь встречает и провожает в своем доме.

Ромка подозрительно посмотрел на Самсонова и напрямик спросил:

— Ты что, подсматривал за нами?

— Еще этого не хватало, — обиделся Самсонов. — Просто я подружился с баптистской собакой, ну, пришел к ней, ну, вас видел… Слушай, Ромка, ты не виляй и не хитри, а расскажи всю правду. Случайно, не этот пресвитер ночью на острове был, а?

— Вполне возможно, — изумился Ромка. — Я об этом не подумал. Но голос похож…

И он рассказал Самсонову об Аленке, о своем пионерском поручении и сценарии Профессора Кислых Щей.

— Иди к нам, у нас артистов не хватает, — позвал Самсонова Ромка.

— Пойду, раз надо, — согласился Витька Самсонов. — Только, чур, Павлику не надо пока говорить. Узнает, начнет пилить…

Об ожидаемой съемке антирелигиозного фильма по сценарию Профессора Кислых Щей, можно сказать, знали все, кроме Звягинцева.

И вот пришел долгожданный день первой репетиции. «Ашники» разными путями отделывались от своего председателя. Их ждали «бешники» в ограде дома Васьки Фонарикова. Там собирались не только артисты, но и группа костюмеров и гримеров, которую возглавляла Галка Павлова.

Часам к четырем к Фонариковым пришла большая орава школьников. Они имели при себе обрывки сетей, лопаты, тяпки, один из будущих апостолов держал кочергу, другой — деревянные вилы-двурожки, третий — плотницкий ящик с инструментами. В руках апостола Марка была маска льва, к куртке апостола Матфея Галка Павлова пришивала ангельские крылышки. Апостол переминался с ноги на ногу и косился на ангельское облачение.

Ежик важно прохаживался среди артистов и глубокомысленно насвистывал, Профессор оценивающе осматривал каждого.

— Выше нос — ты же князь апостолов, — сказал он святому Петру. — Свою автобиографию продумал?

— Все как есть, — ответил святой Петр, ковыряя в носу.

— Кем ты был, пока не взялся вместе с Иисусом обманывать народ?

— Ходил в рыбаках.

— Верно, — одобрил Славка. — Теперь тоже рыбак, но ловишь уже живые души. Ты бы, святой Петр, взял в руки для декорации старенькую сеть.

— Нету.

— Сгодится и обрывок волейбольной сетки. Вон в углу валяется.

Бабка восхищенно смотрела на святое семейство и качала головой.

— Вот варнаки! А ты что, Васька, самый главный — бог-отец?

Васька сидел на ступеньке крыльца в сверкающей разноцветными стекляшками короне и с высоты своего величия высокомерно посматривал на апостолов, боясь повернуть голову, так как корона оказалась малой и еле держалась на голове.

Бабка долго смотрела на апостолов, потом спросила у внука:

— Где же у тебя бог-сын, Васька? Вроде всех проходимцев узнаю — вон Лука, вон Иуда, а Иисуса Христа не вижу…

Профессор покрутил головой и позвал:

— Сережка, чертова душа! Куда запропастился? Иисус Христос, кому говорю, иди сюда, пока бока не намял. Это тебе не шуточки…

Но Иисус не откликался. Кто-то вспомнил, что Сережка жаловался на головную боль. Автор сценария и режиссер позеленел от злости и прошипел в сторону бога-отца:

— А ты тоже хорош! Отец называется… Сынка выбрал себе…

— Мне Ромка посоветовал… Говорит, Иисус будет — лучше не придумаешь… А что глаз немного косит, так это еще смешнее, — оправдывался бог-отец, придерживая корону.

— «Косит», — передразнил Профессор Кислых Щей. — Репетиция срывается. Самсонов, может, ты возьмешься? Правда, тебя придется остричь.

Витька, изображавший змия-искусителя, подполз на четвереньках к режиссеру, помахав тремя хвостами из ветоши, разинул картонную крокодилью пасть с красным языком.

— Не хочу! — рыкнул он. — Я вжился в роль. Я сильнее бога-отца и бога-сына, вместе взятых.

Режиссер осуждающе посмотрел в сторону змия и сказал:

— Поменьше рассуждай, Самсонов. — Потом признал: — По сути ты прав, конечно. Бог ни черта с дьяволом или там со змием-искусителем сделать не в силах. Всегда сам в дураках остается… Но не в этом дело. Без Иисуса мы не сможем начать репетицию.

И тут кто-то предложил:

— А если Звягинцева испытать?

Апостолы из пятого «А» недовольно забурчали:

— Он же нас узнает?

Режиссер, как утопающий за соломинку, ухватился за нелепое предложение.

— Вовеки он вас не узнает, — успокоил Профессор апостолов. — Ромка, ты директор картины, ищи Звягинцева. Тащи его сюда.

Режиссер поднялся на крыльцо и встал рядом с богом-отцом, то есть с Васькой Фонариковым.

— Здесь змий-искуситель верно выразился, что в роль надо войти, — сказал Профессор Кислых Щей с высокой трибуны. — Я подумал-подумал и решил, что вам не лишне представить, кто вы такие есть…

Режиссер многозначительно замолчал, потом поднял над головой Библию, в которую был вложен антирелигиозный киносценарий, и постучал ногтем по обложке священной книги.

— Библия. Это вы ее написали, имейте в виду. И вы учите верить каждому слову этой книжки. Верно?

Апостолы закивали, еще не понимая, куда клонит Профессор. А на него нашло вдохновение, и он, как заправский оратор, разглагольствовал:

— Учитель, то есть Иисус Христос, заставил вас забыть тяжелое ремесло рыбаков и ремесленников, чтобы последовать за ним. И вы согласились и стали вести праздную жизнь бродяг.

— Апостол Петр, хоть ты и главный, а не вороти нос в сторону. Слушай, что говорят, — сделал замечание Профессор.

Апостол потоптался и обиженно сказал:

— Что ты ко мне привязался? Что я, хуже всех, да?

Добычина уже трудно было остановить. Он усмехнулся и крикнул в сторону апостола Петра:

— Васька, ты, как главный бог, призови его к порядку. Он еще спорить начнет, что лучше всех. Ведь это он отрекся от Христа, когда увидел его в руках судей. А раньше клялся, что за учителя своего пойдет в огонь и в воду. Вот и верь этому апостолу! А еще святой называется?!

— Да он-то при чем? Так ты всех нас обвинишь!

Апостолы начали волноваться. Святой Марк отбросил в сторону маску льва, а евангелист Матвей принялся отдирать от пиджака ангельские крылья.

— Ты, Профессор, поосторожней. А то живо бока намнем. Унизишь всячески, а потом потей — играй этих жуликов.

— Ага, правда глаза режет? — ухмыльнулся Профессор.

В этот момент кто-то крикнул, что ведут Звягинцева. Ежик быстро накинул на голову рваный мешок, Самсонов встал на четвереньки и помотал тремя хвостами, апостолы накрылись обрывками сетей.

Профессор посмотрел на киногруппу и довольно сказал:

— Порядочек! Встретим Иисуса Христа достойно, встретим его дружными возгласами: «Осанна! Осанна!»

— Что это означает? Может, какое ругательство? — спросил бог-отец.

Режиссер пожал плечами и неуверенно ответил:

— Точно не знаю, но, по-моему, это вроде нашего: «Ура! Да здравствует!»

Васька Фонариков удовлетворенно кивнул и плотнее надвинул на голову корону, взял в руки кочергу.

Скрипнула калитка. Собравшиеся узнали голос Звягинцева. Он спрашивал:

— Козы дома?

Ромка, не подумав, выпалил:

— Дома, дома, не бойся!

Звягинцев попятился назад.

— Да они же на цепи, — соврал Ромка.

— Как собаки, что ли? — немного успокоился Звягинцев.

Профессор только сейчас вспомнил, что забыл замаскироваться, ловко соскочил с крыльца и схватил волейбольную сетку, которую недавно рекомендовал использовать одному из апостолов.

Звягинцев переступил порог калитки и, увидев в ограде льва, змия, ангела и еще каких-то довольно странных людей, отшатнулся и боязливо прижался к заплоту.

— Осанна! Осанна! — дружно гаркнули двенадцать апостолов.

— Ура! Да здравствует Иисус Христос! — завопил Васька Фонариков.

Звягинцев ошалело обвел всех остекленевшими глазами, остановил взгляд на трех хвостах Самсонова и испуганно попятился.

— Ма-ма! — закричал он.

Бог-отец сбросил с головы корону и подбежал к удирающему Звягинцеву.

— Не паникуй, Павлуша! Бог терпел и нам велел!

Из сеней выскочила руководитель гримеров и костюмеров Галка Павлова и протянула Звягинцеву кружку воды.

— Павлик, не бойся. Это же мы. Выпей вот…

Узнав Галку, будущий Иисус Христос облегченно вздохнул и взял кружку.

— Я и не боюсь, — несмело сказал он, покосившись в сторону змия-искусителя.

— Зачем ты мне врал, Ромка, насчет глупой девчонки, которая попала к баптистам, а? Зря я тебе поверил. И сам же приперся сюда. Ну, бить будете? За то, что в нашем классе меньше двоек? Надели маски, чтобы я вас не узнал? Глупо, — совсем осмелел Звягинцев. — Надо было сюда позвать Ежа. Он бы заснял ваш маскарад…

Апостолы потихоньку надвигались на Звягинцева.

— Осанна! Осанна! — шептали они, показывая на председателя пальцами.

— А вы не ругайтесь, — храбрился Павлик. — Обзываться ума большого не надо.

Галка Павлова велела апостолам отойти в сторонку и стала терпеливо объяснять Звягинцеву, что Ромка совсем его не обманывал, а позвал по просьбе киногруппы, чтобы предложить сыграть в фильме одну из главных ролей — роль Иисуса Христа.

Павлик растерянно моргал. Он, конечно, за доверие благодарит. Из-за этой глупой девчонки согласен и в фильме сниматься, потому что он человек сознательный. Только вот как на это другие ребята посмотрят. Начнут его, председателя совета отряда, упрекать, скажут — помогаешь, мол, «бешникам» первое место занять. Вот если бы его участие в съемках сохранить в тайне… А он бы постепенно среди ребят провел разъяснительную работу.

— Сохраним в тайне, — рявкнули пять апостолов из пятого «А» и семь сподвижников Христа из пятого «Б». Змий-искуситель пробежал по ограде на четвереньках и покрутил хвостами.

— Я могу сагитировать Ежа, — сказал Звягинцев. — Он, правда, проявлять пленку не умеет. Но помощником кинооператора сгодится…

— Помощником? — с угрозой спросил человек с кулем на голове. Голос его показался Звягинцеву знакомым. Павлик с подозрением посмотрел на человека, но тот прорычал:

— Осанна!

И поднял над головой кинокамеру.

— Не дразнись, — сказал Звягинцев. — Я дело говорю.

Профессор подошел к Павлику и, изменив голос, сказал:

— Итак, ты с этой минуты Иисус Христос. Будешь его играть.

Павлик виновато улыбнулся и посмотрел на артистов.

— Я боюсь. Наверно, не сумею. Ведь Иисус — он необыкновенный…

Самсонов посмотрел на нового киноактера и насмешливо бросил:

— Болван! — И передразнил: — «Необыкновенный»… Это смотря с какого конца смотреть на Иисуса.

— Ха-ха, — расхохотался сценарист. — «Необыкновенный». Еще ребенком Христос проклял своего товарища, и мальчик на глазах высох. А учителям от него как доставалось? Не хотел бы я быть учителем этого «божьего сына». Как-то учитель не выдержал и трахнул Иисуса по башке. Наверное, тот урока не выучил, точно не знаю, святой Фома не пишет. Ну, Иисус, понятно, в долгу не остался. Он тут же проклял учителя, и тот испустил дух.

Звягинцев почесал затылок и сказал задумчиво:

— Ну его к шутам, такого Иисуса. Не буду я играть убийцу.

— Как не будешь? — подступили к Звягинцеву апостолы. — Тебе доверяют роль бога-сына… Сорвать съемки хочешь?

Павлик попятился и обратился за защитой к Галке Павловой.

— Скажи им, ради общества согласен на жертву.

— Осанна! — прошептал бог-отец.

Профессор Кислых Щей приказал:

— Снимай ботинки!

Павлик помялся и нерешительно спросил:

— Насовсем, что ли?

— На время съемки, разумеется. Можно, конечно, в деревянных сандалиях, но где их возьмешь. Лучше босиком, — ответил сценарист. И, раздумывая вслух, продолжил: — Что-то не помню — цыпки были или нет у Иисуса. А у тебя цыпки хороши! Уметь надо, чтобы такие цыпочки вырастить. Тут и гримеры их не сумеют замаскировать. По-моему, их и не надо прятать. Надо подсказать кинооператору, чтобы он их крупным планом снял.

— Не обязательно, — робко возразил Павлик.

Галка Павлова притащила цветастый халат и велела Звягинцеву побыстрее его надевать. Бог-отец сунул своему сыну кусок гнилой веревки, велел подпоясаться.

— Все это хорошо, — сказал Профессор. — Но самое главное все-таки лицо, голова…

Звягинцев насторожился. Профессор Кислых Щей продолжал рассуждать, обращаясь к апостолам:

— Уж кто-кто, а вы помните внешность своего учителя. Во-первых, разве это Иисусов нос? Это кнопка, а не нос. У Иисуса Христа во какой руль был. Ну, это дело поправимое. Нос увеличим. Слышь, Павлова, — крикнул он. — Насчет Иисусова носа побеспокойся. Можно ему картофельный прибавить, можно из ваты. На твое усмотрение…

— Сделаю из картона, — откликнулась Галка.

— Валяй, — согласился сценарист и режиссер, продолжая осмотр Иисуса.

— У Христа была бороденка. Правда, жиденькая, как у козла, но без нее Иисус не Иисус… Опять же лысина — прямо ото лба.

Профессор потрогал Звягинцева за голову, похлопал по плечу.

— Так что выстричь придется. Я видел где-то овечьи ножницы. Это недолго — выстричь лысину…

Звягинцев совсем пал духом и готов был дать стрекача, но понимал, что убежать невозможно.

— Не дамся выстригать, — промямлил он, прикрывая голову ладонями. Профессор Кислых Щей согласился:

— Понимаю, жалко. Но, как известно, искусство требует жертв…

На выручку пришла Галка. Она сказала, что у гримеров есть медицинская клеенка. Из нее можно было бы попробовать сделать Звягинцеву лысину. Цвет клеенки похож на цвет кожи, и, если клеенку наложить на волосы…

— Мысль понимаю и одобряю, — прервал режиссер. — Но как прикрепить клеенку к волосам?

Кто-то из апостолов предложил приклеить клеенку вареной картошкой, кто-то стал хвалить тесто, кто-то заикнулся о резиновом клее…

Звягинцев втянул голову в плечи. Ему казалось, что по ней уже водят раскаленным железом и волосы потрескивают.

— Товарищи гримеры, — обратился Профессор Кислых Щей к Галкиной группе. — Что выбираете вы — тесто или резиновый клей?

Павлова прикусила губу. Звягинцев, затаив дыхание, впился в Галку глазами.

— Думаю, разумней использовать медицинский клей, — сказала Павлова. — Наверное, от него вреда не будет, потому он и называется медицинским. После репетиции Звягинцев вымоет голову с мылом, и будет все в порядке.

Павлик облегченно вздохнул.

— Надо бы парик сделать, — сказал он режиссеру.

Тот кивнул:

— Верно. Но дело не терпит. Дома этим займешься. А сейчас пока временно. Ну, и бороду, разумеется…

Бог-отец сходил в кладовку и протянул Павловой клок козьей шерсти. Та смазала ее медицинским клеем и стала прикреплять клочья шерсти к подбородку и щекам Иисуса Христа.

Звягинцев уже смирился с судьбой и послушно склонял голову в нужную сторону. Когда Павлова приклеивала клеенку, он даже встал на колени, чтобы гримеру было удобнее работать. Большой картонный нос мешал смотреть вперед, а резинка, с помощью которой он крепился, стягивала голову.

Звягинцев, выпрямив грудь, прошелся по двору, морщась от боли, босые ноги непривычно кололо разными камушками и комочками засохшей грязи.

— Истинный Иисус! — сказала вышедшая на крыльцо бабка Фонарикова. — Вишь, разбойник, с бородкой и при лысине… Дура я, старая! Почитай, всю жизнь молилась вот такому обормоту, просила у него милости и благодати.

Профессор похлопал в ладоши — он видел, что режиссер в клубе, прежде чем начать репетицию, хлопал в ладоши, тем самым требуя внимания, — и залез на перевернутую кадку.

— Начинаем, товарищи апостолы и товарищи боги, — сказал он. Потом недовольно крикнул: — Павлова, где горшки с цветами? Ты что, райские кущи из крапивы хочешь изображать?

— Несем, — торопливо ответила Галка.

В ограду вынесли большой фикус, две герани и тощий кактус.

— А это барахло зачем? — недовольно буркнул режиссер. — Неужели получше ничего не нашли? А где яблоня с красными яблоками?

Галка вынесла ветку березки, увешанную картофелинами, и виновато сказала:

— Яблок в магазине нет…

— Правильно. Но ведь картошку можно было покрасить, — сказал Профессор Кислых Щей. — Просто какая-то безответственность. То Иисуса Христа потеряли, то яблоки картофельные.

Посреди ограды поставили клетку, в которой бабка держала кур зимой, и бог-отец уселся на ней, скрестив ноги калачиком. Вместо скипетра он сжимал кочергу. Бог-сын, то есть Павлик Звягинцев, тоже полез на клетку, но Профессор его оттащил за рукав:

— Куда прешься?

— Но ведь я должен сидеть по правую руку бога-отца!

— Больно много знаешь, — укоризненно покачал головой режиссер. — Хочешь в рай пролезть без распятия, да? Ну и проныра. И прошу не опережать событий. Надо бы понимать, что во времена Адама и Евы тебя на свете не было. Правда, товарищ бог?

Васька Фонариков постучал о землю кочергой и неопределенно сказал:

— Шут ее знает. Да пусть сидит, мне места не жалко.

— Я понимаю, что клетки хватит. Но нельзя же Библию с ног на голову ставить. В общем, отойди пока, Христос, в сторонку. И не переживай — еще успеешь начудить и насмешить людей….

Звягинцев обиженно запыхтел, попробовал бородку. Козья шерсть приклеилась намертво. У Павлика мелькнула смутная догадка, что Галка напутала и медицинский клей мылом не отмывается, но проверить эту догадку все равно было нельзя. Звягинцев поскреб ногтем лысину-клеенку — она тоже сидела крепко. Черт с ними, и с бородой, и с лысиной, подумал Христос и смешался с толпой своих бездействующих учеников-апостолов.

Между тем режиссер еще раз осмотрел райские кущи из домашних цветов, колупнул картофелину на березке и крикнул:

— Адам и Ева! Прошу вас…

На крыльцо выскользнула Павлова. Следом за ней появился Ромка.

Играть роль Адама Профессор уговорил Ромку. Тот долго отказывался, ссылаясь на то, что ему не суметь перевоплотиться, что он будет волноваться и сорвет съемки. Профессор Кислых Щей был неумолим.

— Это же большая честь — играть первого мужчину, — сказал он. — И если ты отказываешься от этой чести, я отказываюсь ставить фильм.

Режиссер знал, что такой ультиматум на Ромку подействует. Сейчас Адам направлялся к кадушке с березовой веткой. В глаза бросались всклокоченная копна волос и длинная, до пола, борода из крашеной ваты. Подметая бородой крыльцо, Адам спускался со ступенек.

— Бородка не хуже, чем у Карабаса Барабаса, — восторженно сказал режиссер. — Молодец, Павлова, постаралась.

Ева кивнула и пожаловалась:

— Он меня уговаривал сделать покороче.

— Да я не против бороды, — робко защитился Адам, усаживаясь на кадушку. — Я не терплю запаха одеколона, а Павлова на эту бороду полфлакона вылила, аж чихать манит.

— Не Павлова, а Ева, — поправил Профессор Кислых Щей. — Она, вполне возможно, сделала это несознательно, ей подсказал змий-искуситель.

— Да нет, я сама, — скромно призналась Павлова, топчась около древа познания, то есть березовой ветки с картофелинами, изображавшими яблоки.

Наконец Адам и Ева сели под древо познания. Бог-отец с высоты клетки посмотрел на них и, ткнув скипетром-кочергой в сторону апостолов, похвалился:

— Вон того, который под яблоней, я сделал по образу и подобию своему.

Бог похлопал себя по бокам и, поболтав в воздухе ногами, хихикнул:

— А Павлову, ой, как ее, Еву, я сначала хотел сделать из Адамова уха, а потом думаю: дай-ка попробую из ребра…

Ева взглянула вверх и задела головой яблоко-картофелину, боязливо отшатнулась от нее.

Адам сорвал картофелину с ветки и стал ее мять в ладони, поглядывая на режиссера. Змий-искуситель подполз к Адаму и рыкнул:

— Ешь!

Адам замотал головой.

— Жри! — рыкнул Самсонов и начал вставать на ноги.

Профессор Кислых Щей подскочил к змию и потянул его за хвосты.

— Этого в сценарии нет! Я не допущу самоуправства.

— «В сценарии нет», — огрызнулся Самсонов. — А чего он резину тянет. Я задыхаюсь в крокодильей маске, а он яблоком брезгует.

— Это же картошка! — возразил Адам.

Змия поддержал Профессор.

— Сами виноваты: знали, что по ходу действия придется есть яблоко.

Тогда Ева выбрала продолговатую, как дыня, скороспелку, вытерла ее Адамовой бородой и, перекусив пополам, протянула одну половину первому мужчине человечества.

Адам покосился на Самсонова. Тот мотнул хвостами.

— Искушай его, искушай, товарищ змий, — злорадно усмехнулся бог-отец. — Пусть жрет.

Адам убито взглянул на бога и начал хрумкать скороспелкой.

Васька Фонариков потирал руки от удовольствия. Он даже снял с головы корону и, спустившись с клетки, сделал на руках стойку. Потом подбежал к змию-искусителю и обнял его крокодилью голову.

— Вот молодец, змеюшко! Хорошо поработал. А теперь я прокляну не только Адама и Еву, но и все их будущее потомство. И из рая выгоню. И напущу на людей болезни, обреку их на нищету и голод. Пусть не едят запретное яблоко.

Васька-бог упал на колени и стал гладить змия-искусителя.

— Ну, а с тобой мы друзья на веки вечные. Что я без тебя стою? Ничего не стою. Мы с тобой одна шайка-лейка.

Веревочки, с помощью которых держалась маска змия, развязались. Маска постепенно скатывалась и с секунды на секунду должна была обнажить лицо артиста. Звягинцев присматривался к змию. Ежик вовремя заметил надвигающуюся беду и не растерялся.

— Милиция! — крикнул он.

Среди апостолов началось движение.

Иисус Христос заметался по двору и, увидев куриную клетку, на которой только что восседал бог-отец, полез в эту клетку. Ежик заметил маневр Иисуса. Он схватил его за ноги и потянул назад.

— Товарищ Иисус Христос, — зашептал он. — Вам лучше отсюда смыться на время. А то кого-то старшина ищет.

Иисуса будто ошпарили кипятком.

— За мной пришел, — подтвердил Иисус. — Он давно меня преследует. Друг, припрячь, пожалуйста, где-нибудь…

— Сигай через забор и удирай, — посоветовал Ежик.

Через минуту Звягинцев уже лежал в траве по ту сторону забора. Крапива жгла лицо, руки, ноги. Иисус выполз из травы и вскочил на ноги. На дороге он воровато огляделся и затрусил к центру поселка.

Между тем, Профессор Кислых Щей наводил порядок среди съемочной группы. Он пристыдил апостолов и хотел выяснить, кто из них дал повод для паники. Апостолы ничего определенного сказать не могли.

Режиссер развел руками и сказал богу-отцу:

— Не апостолы, а шарлатаны. Правда, у них такие роли…

Бог-отец согласился:

— Роли у них незавидные… На меня как раз вдохновение нашло, а они этот базар устроили.

Апостол Лука воткнул в землю вилы-двурожки и громко сказал:

— Хлопцы, а ведь о милиции-то, кажется, крикнул Иисус Христос…

Профессор Кислых Щей недовольно потребовал:

— Иисус Христос, объясни, в чем дело?

Иисус Христос не отвечал.

— Иисус!

Христа не было.

Ромка посмотрел в угол двора. Там кувыркались молодые чертенята из его звездочки. С вымазанными краской лицами, с телячьими хвостиками и рожками, с картонными толстыми губами, они и вправду казались веселыми жителями преисподней.

Витамин держал в руках огромную сковороду и кричал:

— Где грешники? Пусть идут, поджаривать их буду…

Рядом с ним стояла Аленка. Она жалась к поленнице и готова была вот-вот расплакаться. Ромка подошел к ней.

— Надевай маску, Аленка, — предложил он.

Девочка испуганно замахала руками.

— Грех.

Она думала, что артисты почти все делают так, как написано в Библии. Только смешно. И бог какой-то дурной.

Девочка считала, что ей грешно смотреть на такое представление, в котором высмеивают всевышнего. Она бы сразу же убежала, но мальчишки, изображающие чертенят, не отпускали ее.

— Накажет вас боженька, — сказала Аленка и закрыла глаза. Ей жалко было Ромку. Он так хорошо к ней относился. Напрасно вожатый согласился сниматься в таком фильме.

— Как есть, накажет, — повторяла она. — Боженька не терпит, когда над ним издеваются.

— Небось потерпит. И никого не накажет. Хочешь спорить? — прошептал Витамин.

— Об этом не спорят, — отказалась Аленка. — Если бы я знала, куда вы меня зовете, я бы не пошла. Грешно вы поступили.

— «Грешно, грешно», — обиделся Витамин. — Вон как интересно!

Звягинцев отбежал от дома Фонариковых метров двадцать и остановился. На улице стояла тишина. Павлик подумал, что, возможно, он опять сгоряча наделал глупостей, сорвав репетицию. Могло случиться так, что кто-нибудь из артистов прослышал о его взаимоотношениях со старшиной Копытовым и решил зло подшутить. А Звягинцев взял да и попался на эту удочку.

Павлик решил вернуться. Тем более что клеенка на лысине, приклеенная бороденка и бакенбарды стягивали кожу, терпеть такой грим становилось все труднее.

Звягинцев уже сделал несколько шагов к дому Фонарикова, когда увидел группу мальчишек-велосипедистов, катившихся ему навстречу. Они заметили необычного прохожего.

— Клоун! Живой клоун! — закричали мальчишки.

Павлик метнулся к ближайшей подворотне, чтобы укрыться от велосипедистов, но со двора девчоночий голос пообещал спустить с цепи злую овчарку, которая разорвет на клочки любого фокусника.

Звягинцев круто повернулся и, сделав два прыжка, снова очутился на дороге. Впереди виднелся переулок. Павлик стремительно бросился туда, надеясь оторваться от велосипедистов. Те тоже прибавляли скорость. Полы халата Иисуса развевались на ветру.

Звягинцев круто свернул и замедлил бег. Позади кто-то ойкнул. Павлик оглянулся. Первый велосипедист валялся на дороге, на него налетел второй, потом третий… Преследователи образовали кучу малу. Звягинцев знал, что они еще долго станут выправлять «восьмерки», подтягивать гайки.

Павлик вспомнил сказку о колобке, который и от бабушки ушел, и от дедушки ушел. Звягинцев подумал, что эта сказка прямо про него, и горько усмехнулся.

Навстречу ему шла старушка с ведрами. Павлик обрадовался: где-то поблизости колонка с водой. Там он и отмоет эту проклятую клеенку и шерсть. Старушка поставила ведра на землю и перекрестилась:

— Свят! свят! — сказала она, подозрительно посматривая на Звягинцева. Когда тот поравнялся с бабкой, та елейным голосом спросила:

— Кто ты, святой человек, и куда путь держишь?

Павлик смутился и несвязно пробормотал:

— Я как бы Иисус Христос… Воду ищу… Отмыть надо…

И он постучал пальцем по клеенке. Бабка еще раз перекрестилась и сказала, обращаясь к небу:

— Господи, прости меня, грешницу.

И бабка подняла коромысло, намереваясь огреть им самозванца. Звягинцев понял это и вовремя отшатнулся. Старушка еще долго стояла на дороге и грозила Звягинцеву.

К колонке то и дело подходили с ведрами, и Павлик, укрывшись за ларьком с табличкой «Известь», выжидал удобного момента.

Через полчаса у колонки остались одни воробьи, с наслаждением купавшиеся в теплых лужицах. Звягинцев воровато высунулся из-за ларька и стал красться к колонке, затем набрал пригоршню воды и плеснул ее на клеенку, изображающую лысину Христа. Павлик затаил дыхание, взялся за уголок парика и стал потихоньку его отдирать. Клеенка не поддавалась.

Звягинцев выпил ледяной воды и тяжело вздохнул. Что-то не ладится у него в жизни последнее время.

Павлик сунул руку в карман и нащупал несколько монеток. Пересчитал их и остался доволен. Пятьдесят две копейки — это все-таки деньги.

Перебегая от дома к дому, Звягинцев углублялся в центр поселка. Перед дверью с табличкой «Приемный пункт химчистки» Иисус остановился и перевел дух.

В тесном закутке стоял столик с кипой прошлогодних журналов. За стеклянной стенкой сидела женщина и, быстро перебирая спицами, что-то вязала.

Звягинцев теребил от волнения пуговицы на мокром халате. Он не знал, как объяснить причину, которая привела его в химчистку. Павлик кашлянул, приемщица спросила:

— Что принесли?

Звягинцев переступил босыми ногами по полу, уже ругая себя за то, что пришел в химчистку. Промямлил:

— Как бы… лысину, что ли…

Приемщица сказала:

— Понятно. Значит, пятно. Вычистим. Ликвидируем. Через недельку не будет лысины…

Она положила перед собой квитанцию и спросила:

— Ваша фамилия, инициалы…

— Звягинцев Павел Иванович, — тихо сказал Иисус.

— Нам нужны только инициалы. Покажите ваши вещи.

Павел Иванович засопел и стал путано объяснять:

— Я, как бы сказать, артист. Ну, Иисус Христос… И мне надо голову отклеить…

— Голову отклеить? — ахнула приемщица, впившись взглядом в необычного посетителя. — Иисус Христос! Это что — второе пришествие?

Она притронулась к бородке Звягинцева и тут же отдернула руку.

— Искусственная? Ах ты, негодник! Химчистку в цирк превратить хочешь?

Звягинцев растерялся и хотел было толком объяснить, что он очень уважает химчистку, поэтому и пришел сюда с надеждой, что здесь его выручат и помогут отодрать бороду и клеенку, изображающую лысину. Но приемщицу трудно было остановить.

— Ты что, в бога веришь? — грозно протянула руку к Павликовой бороде приемщица. — И куда только родители смотрят…

Павлик попятился и, как ошпаренный, выскочил на улицу. А через дверь неслось:

— Вот позвоню сейчас в милицию. Шумят: безбожное воспитание, а тут «Иисусы» по улицам свободно расхаживают, да занятых людей от дела отрывают.

Павлик со страхом подумал, что приемщица и в самом деле позвонит в милицию. Тогда не миновать ему встречи со старшиной Копытовым. И хотя Звягинцев ни в чем не был виноват и хорошо понимал это, но одна за другой неудачи, преследовавшие его, пугали, делали мнительным.

Павлик догнал мальчишку с вместительной жестяной посудиной. Керосин, догадался Павлик.

— Остановись, друг! — сказал он. — Дай, пожалуйста, керосина.

Мальчишка оглянулся, ойкнул и побежал. Около мороженщицы он остановился и, обращаясь к очереди — а в ней стояли только мальчишки и девчонки, — крикнул:

— Смотрите! Смотрите! Старик Хоттабыч! Он просит керосина….

Толпа любителей мороженого устремилась навстречу Звягинцеву.

— Хоттабыч! Идет Хоттабыч!

— Хоттабыч просит бензина! — услышал Павлик выкрики мчавшихся мальчишек и девчонок.

Павлик спрыгнул с тротуара, перелез через деревянный забор и снова очутился в саду. Прыгая от куста к кусту, Звягинцев, как заяц, запутывал следы, уходя от восторженных преследователей.

Он держал направление в сторону керосиновой лавки, расположенной рядом с бензоколонкой. Павлик решил отмыть свой злополучный грим керосином.

Поравнявшись с лавкой, Звягинцев увидел, что она закрыта. Недалеко от лавки стоял грузовик. Из-под него торчали ноги шофера. Около заднего колеса Павлик увидел мазутное ведерко с ржавым бензином.

Звягинцев подкрался к ведерку и запустил в него руку. Сделав ладонь ковшиком, Павлик зачерпнул содержимое ведерка и быстро растер его на бороде.

Из-под машины показался водитель.

— Эй, дед! Опохмеляешься бензинчиком? — заинтересовался шофер. — Вот это рецепт от головной боли!..

Звягинцев сверкнул пятками.

Водитель долго смотрел беглецу вслед и сокрушался:

— Забавный человечек… Рост мальчишечий, а борода что у твоего кержака — густая да окладистая… А лысина — мудреца. Надо же? — бензин хлебать…

Мытарства Звягинцева на этом не кончились. Бензин оказался беспомощным против медицинского клея, и Павлик совсем уже отчаялся. От бороды пахло, она превратилась в неопределенного цвета мочалку. Звягинцев сел на обочину дороги, подергал бороду и заплакал. Судьба явно насмехалась над ним.

Может, уйти в тайгу и жить там, как какой-нибудь снежный человек? Нет, это для Звягинцева не подходило. Он вспомнил, что еще так и не провел пионерского сбора после позорного бегства через окно. А ведь в плане он намечал не только сбор макулатуры, но и сбор аптечных флакончиков. Кстати, не надо забывать о парикмахерской. Там бывают флакончики из-под одеколона.

Тут Павлик перестал всхлипывать и назвал себя дураком. Зачем он потащился в химчистку? Ну, конечно же, ему надо было идти в парикмахерскую. Там его выручат… Пусть посмеются над его видом, но Павлик согласен и на это, только бы побыстрее расстаться с козьей бородкой и клеенчатой лысиной.

В зале ожидания сидели несколько человек. Они читали газеты.

— Кто последний? — спросил Павлик.

Один из посетителей мельком взглянул на вошедшего, ответил:

— За мной держитесь, батя.

Звягинцев спрятал ноги под сиденье, прикрылся газетой «Советский спорт».

Мужчина, назвавшийся последним, одобрительно заметил:

— Футболом интересуетесь? Я вот за киевское «Динамо» болею…

Павлик засопел. Как раз подошла очередь словоохотливого клиента, и он ушел в кресло мастера. Приближались решающие минуты. Газетные строчки прыгали перед глазами, будто играли в кошки-мышки.

— Следующий! — объявил парикмахер.

Павлик поднялся. Ноги еле держали его. В зале стояло несколько кресел. Мастера стали принюхиваться.

— Бензином пахнуло, — определил один.

— Куда там — пахнуло. Воняет, как из бензоцистерны, — поправил другой.

А все вместе с подозрением взглянули на вошедшего. Павлик подошел к указанному креслу и пролепетал:

— Мне бороду… На пятьдесят две копейки…

— Значит, с одеколончиком. Подправим…

Мастер начал разглядывать странного клиента.

— Что вам здесь надо? — настороженно спросил он. — Не изволите ли, дорогой клиент, выйти из зала и объясниться?

И парикмахер постучал бритвами.

— Дяденька, — взмолился Павлик. — Ну что же мне делать? Сбрейте эту овечью шерсть, дяденька.

И Павлик торопливо принялся рассказывать о своих приключениях.

Около него собрались все мастера, к словам Звягинцева прислушивались клиенты.

— Иисуса Христа, значит, играл. И пострадал из-за него, — сказал мастер и положил на место бритвы.

— Христос, он такой, — вмешался в разговор словоохотливый клиент. — От Христоса — все беды, можно сказать. Вот когда мы с дедом свинью палили…

Но клиента никто не слушал. Мастера обсуждали, каким путем без особой боли удалить с пострадавшего актера козью шерсть и клеенку.

В первую очередь остригли набензиненную бороденку и, как особо огнеопасное вещество, завернули в газетку и велели уборщице надежно запрятать, чтобы, не дай бог, на нее не попала искра или, еще хуже, горячая спичка. На бакенбарды вылили полфлакона «Шипра» и попытались отпарить овечью шерсть и клеенку. Но это ничего не дало. Медицинский клей не боялся горячей воды и пара.

— Может, какими химикатами попытаться? — робко высказался один из парикмахеров. — Надо позвонить в химчистку.

Звягинцев слезно попросил:

— Не надо. Я там уже был…

Клеенку стали осторожно выстригать. Павлик смотрел в зеркало и не узнавал себя. Скоро вместо мальчишки с роскошным русым чубом он увидел толстогубого стриженого паренька.

С бакенбардами оказалось сложнее. Овечью шерсть сбрить было невозможно. Ее прихватило тонкой и тягучей пленкой.

— Отдирай, — посоветовали мастера, направляясь к своим рабочим местам. И Павликов парикмахер принялся за необычное бритье.

Мастер небольшими клочками обрывал эту пленку, и Павлику хотелось выть от боли, но он ухватился руками за кресло и, сжав губы, терпел.

— Мученик, — сочувствовал мастер. — Из-за религии страдаешь.

Лицо и голова Звягинцева были смазаны зеленкой и походили на маскировочную сеть. Пятьдесят две копейки он зажал в кулаке — мастер не взял денег.

— Приходи, страдалец, — приглашал он, провожая клиента. — Уж этот фокусник Христос, будь он неладный…

На следующий день Аленка во время уроков ждала чуда. Какое оно должно быть, это чудо, девочка не представляла, но ей казалось, что для мальчишек и для Гали Павловой участие в фильме не пройдет бесследно. Бог терпелив, но всему есть предел. Артисты представили всевышнего бородатым дурачком. Он, конечно, об этом знает, потому что бог — вездесущ. И он непременно накажет безбожников.

Но бог словно все еще не проснулся или занимался другими более важными делами. С мальчишками ничего не происходило. На переменах к своей звездочке прибегал Ромка и что-то шептал Витамину. Потом тот важно сообщил:

— Милиция, наверное, будет учить нас приемам самбо. Ромка решил договариваться. Девчонки тоже могут учиться. Придешь, Аленка?

Та покачала головой:

— Мне это ни к чему…

Из школы она шла и удивлялась: простил бог мальчишек. И Галю Павлову простил. Может, он совсем и не злой, если умеет прощать? Или, может, в самом деле бога нет, подумала Аленка и ужаснулась этой мысли. Пресвитер Руденко говорил, что бог терпелив и кроток. А пресвитер зря не скажет. Он — божий посланник на земле. Наверное, бог чего-то выжидает, присматривается.

Пятнистый от зеленки, Звягинцев на следующий день объяснял ребятам, что врачи нашли у него на лице и на голове какие-то сухие лишаи и их пришлось смазать. Пять апостолов, змий-искуситель и кинооператор Ежик только переглянулись между собой и незаметно пожали плечами.

На перемене Звягинцева в коридоре схватили «бешники» и под конвоем увели в свой класс. Там они учинили строгий допрос: почему Павлик сорвал репетицию киногруппы? Тот понес какую-то чушь насчет преследователей и химчистки, и все поняли, что честного признания от него не добиться.

— Ну, хорошо, Звягинцев, — сказала Павлова. — Мы не будем спрашивать, почему ты сбежал. Зато поклянись, что роль Иисуса Христоса не бросишь и теперь будешь вовремя приходить на съемки…

Павлик провел ладонью по горлу и вздохнул, однако, от роли не отказался. Правда, упрекнул Павлову в несовершенстве медицинского клея.

— Отстает? — поинтересовалась Галка.

Звягинцев махнул рукой. Ему не хотелось вдаваться в подробности. У себя в классе он отвел в сторону Ежика и спросил:

— Умеешь хранить тайну?

И, не ожидая ответа, сообщил:

— Я познакомился с одной киногруппой. Снимают антирелигиозный фильм. Неплохо бы им помочь. У них операторов не хватает.

Орлов сразу же согласился быть кинооператором. Потом Павлик беседовал с Профессором, и тот тоже дал согласие на любую роль или, на худой конец, на участие в массовках. Профессор обещал под большим секретом сагитировать еще нескольких мальчишек из класса, так как самому Звягинцеву этим заниматься неудобно.

Председатель совета отряда крепко пожал Профессору руку.

Старшине позвонил председатель шахтного комитета.

— Товарищ Копытов, может, найдете полчаса, забежите к нам?

Участковый направился на шахту.

Председатель шахткома вытащил из письменного стола письмо.

— Вот эта грамота и заставила меня побеспокоить вас, — сказал он и протянул лист старшине.

«Мы знаем, — писал неизвестный, — что баптист Алексей Чернов у вас ходит в передовиках. Его портреты печатают в газетах. Это что — баптистам слава? Значит, верующих прославляете? Стыдно, товарищи из шахткома. Разве это передовик пятилетки? Он же ворует казенный лес. Если не верите этому письму, то пусть милиция посмотрит, что это за доски у Чернова под забором? До поры до времени также припрятал ваш передовик баптист Чернов тес на острове Песчаном».

Старшина еще раз перечитал записку, и ему стало ясно, что на острове он дежурит напрасно, что настоящий вор там больше не появится.

— Поклеп на Чернова возводят, — сказал старшина.

Председатель обрадовался:

— И я так же думаю. Чернов у нас действительно на хорошем счету.

— Знаю, — кивнул Копытов. — Мне известно, что он не баптист, а бывший баптист. Разница огромная. И нас, кажется, запутывают специально, чтобы очернить хорошего человека. К похищенному лесоматериалу, спрятанному на острове, Чернов никакого отношения не имеет. А вот под забором я у него не видел досок. Загляну-ка к нему.

— А вы молодец! — весело сказал председатель.

— Какой уж там молодец — в трех соснах запутался, — горько признался старшина и попросил анонимку. — Есть у меня одна мысль. Надо проверить.

Председатель охотно протянул письмо:

— Берите. Обратного адреса нет, отвечать некому.

Копытов остановился в дверях и сказал:

— А вы о Чернове плохо не думайте…

Прямо из шахткома он направился на лесосклад. Копытов начал осматривать территорию склада, огороженную высоким забором из горбылей. Все было сделано добротно и надежно. Он стал обходить забор склада со стороны реки, и его внимание привлекла небольшая щель. Участковый просунул в нее руку и потянул доску на себя. Большой ржавый гвоздь, которым плаха была прибита к поперечине, скрипнул и пополз из гнезда. Следующая доска тоже легко отрывалась.

Старшина прошел к воротам. В маленькой будочке сидел сторож. Увидев милиционера, он вышел и поздоровался. Копытов спросил:

— Начальство-то у себя?

— Куды ему? Сидить пишеть, — ответил сторож.

Старшина остановился:

— Ну, а у вас как служба?

— Мы службу знаем. Справляем как надо, — охотно вступил в разговор сторож.

То-то справляешь, подумал старшина, бросая взгляд на штабеля бревен и плах, — от ворот не отходишь.

Заведующий лесоскладом, бритый толстяк, встретил милиционера настороженно. Еще не узнав, с какой целью пришел к нему старшина, сказал:

— Меры принимаем, товарищ. Дело на кладовщицу думаем передать в суд.

Копытов растерянно пожал плечами и признался:

— Ну, и огорошили вы меня, товарищ Кузькин. Что случилось-то?

Тот в свою очередь тоже удивился. Разве старшина не в курсе дела? Тогда какими ветрами принесло его на лесосклад?

Старшина снял фуражку, повесил на вешалку, прошел к приставному столику.

— Что случилось-то? — повторил вопрос Копытов.

Кузькин сел в глубокое кресло и включил вентилятор.

— В общем, дело не стоит серьезного внимания. Есть у нас такая Анна Ивановна. Хитрющая, скажу я вам, женщина. Много лет работаем вместе, а понял ее только на днях. Так вот, эта Анна Ивановна лесоматериалы сбывала, какими-то путями переправляла своему племянничку, некоему Чернову. Ну-с, потом почуяла, что пахнет порохом, — и в милицию. К вам же, товарищ старшина, ходила?

— Было дело, — сказал Копытов.

Кузькин оживился, вытер бритую голову платком.

— Вот-вот, — довольно закивал он. — Значит, просигнализировала. Я, мол, ни при чем, что лес пропадает. Но я-то воробей стреляный…

Самодовольство Кузькина было неприятным. Копытов подумал, что он и сам иногда при приеме посетителей бывает не лучше этого толстяка.

— Действительно, воробей еще тот, — вздохнул старшина. — Значит, в суд?

— Дурную траву — с поля вон! Так, кажется, говорят? Вы же меня первый осудите, если с преступниками нянькаться стану.

Копытов вспомнил своего приятеля, дядю Васю, уже ушедшего на пенсию. Всю жизнь дядя Вася прослужил в милиции в звании старшины. Два раза в него стреляли, но дядя Вася, подлечившись, снова возвращался на свой пост.

Копытов недавно был у него в гостях. Тот выставил на стол солений и варений, а за рюмкой доброй наливки говорил:

— Ты, Гошенька, еще молодой, ищешь в милиции острых ощущений. Я ведь тоже прошел через это. Спору нет, всяко у нас бывает: и бандиты есть, и воришки, и хулиганишки. Воевать с ними приходится. А когда воюют, то обе стороны урон имеют. Нам надо только похитрее бандита быть, вовремя схватить его, обезопасить. Но не это главное, Гошенька, в нашей милицейской работе. Власть нам дана большая — злоупотреблять этой властью не надо. Хорошего человека опасайся обидеть, возвести на него напраслину. В плохом — хорошее увидь и этому плохому дай понять: не так уж он и плох. Сложное это дело — быть милиционером. Это психологическое дело, Егор…

Копытов понимал, что все, о чем говорил дядя Вася, на официальном языке называется двумя словами — профилактическая работа, и эти слова, казалось ему, больше подходили не для милиции, а, скажем, для медиков. Но вот сейчас, впервые встретившись со многими неясностями, когда он может и должен сыграть не последнюю скрипку не только в судьбе одного человека, но и, наверное, в жизни нескольких человек, сейчас старшина почувствовал правильность слов старого милиционера дядя Васи, свою особую ответственность.

— Откуда вам известно, что Анна Ивановна переправляла лес племяннику? Она что, призналась? — спросил старшина.

Заведующий лесным складом хихикнул:

— Шутник вы, товарищ старшина. Кто же в таких делах будет признаваться? Добровольцев в тюрьму не найдешь. Проверочка, небольшая ревизия показала, что это материально ответственное лицо кругом виновато.

Старшина встал, надел фуражку. С упреком сказал:

— Ловко у вас все получается. Тогда надо и сторожа привлекать к ответственности. Ведь он выпускает машины с лесом. А выпускать должен только по накладным. Не так ли, товарищ Кузькин? Ну, и вас, разумеется, тоже надо привлекать.

Кузькин уперся в столешницу руками и набычился:

— Вы шутите, старшина?

— Какие там шутки! Вы ведь тоже лицо материально ответственное.

Кузькин обиделся:

— Уж не хотите ли сказать, что я в пропаже леса замешан?

Старшина махнул рукой.

— Ничего я пока не хочу сказать. Пройдемте лучше со мной по территории, — пригласил он Кузькина.

Около забора остановились. Копытов сказал:

— Легонько толкните вон ту широкую доску.

Кузькин уперся в нее сапогом, доска стала отходить.

— Ну, и как? Могут через эту дыру пиломатериалы исчезать?

Кузькин вытирал платком бритую голову.

— Это доказать надо.

— Докажем, — уверенно пообещал старшина. — Докажем и укажем, что плохо следите за порядком. Бдительность проявляете не там, где надо.

— У меня — сигнал! — уверенно сказал Кузькин. — Письмецо этакое. А на сигнал трудящегося я обязан прореагировать.

Старшина цепко соединил в уме два письма — на шахту и на лесосклад. А что, если это один автор?

— Можно посмотреть этот «сигнал»? — спросил старшина.

Он сразу же узнал почерк. Письмо написано той же шариковой ручкой, тот же наклон букв.

Теперь в кармане старшины Копытова лежали две анонимки одного автора.

Звягинцев ошеломленно смотрел на апостолов, все еще не веря, что половина из них — пионеры его отряда. Но когда Самсонов начал надевать на себя костюм змия-искусителя, а Профессор уверенно покрикивать на артистов, Павлик понял, что в прошлый раз его здорово провели.

Ежик тоже толкался среди апостолов с кинокамерой.

Звягинцев подошел к нему и спросил:

— Слушай, Еж, а не ты во время первой репетиции крикнул про милицию?

Орлов покраснел и смущенно пожал плечами:

— Не помню…

Звягинцев уже подступался к кинооператору, чтобы отколотить его. Но Орлова выручил окрик режиссера:

— Еж, не крутись и не мешай!

— Я к киносъемкам готовлюсь, — обиделся тот.

Самсонов сообщил:

— Съемок не будет.

Апостолы заволновались. Змий-искуситель стал подниматься на дыбы. Профессор Кислых Щей жестом успокоил киноактеров и сказал:

— Без паники, товарищи артисты. На художественный фильм требуется километр пленки и очень много времени. Озвучить его можно только на киностудии. Поэтому взвесили и решили сценарий переделать на пьесу и поставить спектакль.

Апостолы сбились в кучу. Спектакль их, конечно, не очень-то устраивал, хотелось посмотреть себя в фильме. Но если нужно для дела, то ничего не попишешь.

— Спектакль так спектакль, — высказался за всех святой Марк. — Только не тяните резину. Репетицию начинайте.

Профессор согласно закивал:

— За этим делом не станет. Вот-вот Ромка должен появиться — коз пригонит. А без коз мы как без рук.

В ворота постучали. Вениамин Витамин залез на забор и крикнул:

— Эй, черти-ангелы, прячьтесь, козы пришли!

Апостолы залезли на крыльцо. Змий-искуситель прижался к забору.

Козы не хотели идти во двор, и Ромка попеременке тащил их в ограду за рога. Вдруг одна из коз увидела змия-искусителя и испуганно заблеяла. Самсонов не разобрался в чем дело, бешено замотал тряпичными хвостами и завертел крокодильей мордой, наступая на козу. Глупая коза очумела от страха и, заметив на крыльце людей, прыгнула к ним, ища спасения. Апостол Иуда ойкнул и, схватившись за живот, повалился на святого Луку, тот толкнул пророка Петра. Петр полетел с крыльца и угодил в жестяное корыто. Корыто загрохотало, бродившие по двору куры закудахтали и, неумело махая крыльями, взлетели на забор.

Из избы выскочил Васька Фонариков с кочергой и в короне. Он глянул на валявшихся апостолов и испуганную козу, схватил козу за рога, крикнул:

— Так их, Дунька, этих святых угодников!

— А сам-то на себя посмотри, — обидчиво сказал святой Петр из корыта. — Подумаешь, бог…

Самсонов поднял с земли вилы-двурожки и погрозил ими козе:

— Только сунься!

Из избы кричали:

— Иисус Христос, на грим! Не задерживай очередь! После тебя еще четыре апостола…

Звягинцев робко спросил:

— Лысину чем будете клеить? Опять медицинским?

Кто-то из апостолов его успокоил:

— Не трусь. Сегодня оконная замазка идет в дело.

Когда Звягинцев появился на крыльце, режиссер обратился к нему:

— Итак, Христос, ты окончил проповедничество в провинциях и торжественно въезжаешь в Иерусалим…

— А как торжественно? — робко спросил Звягинцев.

— Ха, — усмехнулся Профессор. — Спроси святого Матфея. Он об этом пишет.

Апостол Матфей смущенно пожал плечами.

— А что я писал?

Профессор вздохнул:

— Не знаешь? Ты, Иоанн, пишешь, что Иисус въехал в Иерусалим за пять дней до пасхи, а ты, Матфей, утверждаешь, что за четыре дня. По Иоанну, Христос въехал туда на осле, а ты, Матфей, умудрился усадить Иисуса сразу на двух ослов. Мы здесь посоветовались с богом-отцом, вернее с Васькой, и решили, что Христос будет въезжать по Матфею…

— На двух ослах? — испуганно спросил Звягинцев.

Профессор Кислых Щей развел руками: ничего, мол, не попишешь, по библии все делаем. Васька Фонариков оторвался от коз и разъяснил апостолам:

— Мы сначала одним ослом хотели Ежа сделать, но он, пожалуй, слабоват. Решили поближе к жизни: ослов заменить козами.

Козы были связаны между собой за рога и хвосты. Вениамина Витамина с приятелями из звездочки режиссер поставил в сторонку и сказал:

— Будете изображать ликующую толпу.

Славка осмотрел толпу и сказал:

— Жидковато…

И велел Ежику и не загримированным еще апостолам стать к октябрятам.

Иисус переступал с ноги на ногу около связанных коз и хмуро смотрел на апостола Матфея. Тот буркнул:

— Ну вас к черту! Будто я сочинил эту глупость насчет двух ослов…

Профессор бодрился:

— Не горюйте. И думайте, как можно одному на двух ослах сидеть. Все-таки святой писал, ученик Иисуса.

— Положить Христа поперек и привязать к козам, — съехидничал Иуда. Режиссер обрадовался:

— Хорошо. Попробуем… Ложись, божий сын.

Звягинцев попятился:

— Да ну вас, — пробормотал он. — Что я, дурак, что ли?

— Ага! Вот так все вы, — упрекнул Профессор Кислых Щей. — По-твоему, Иисус дураком был, да? Значит, Иисус может ехать один на двух, а ты брезгуешь?

Звягинцев обреченно сказал:

— Все равно от вас не отвяжешься. Кладите…

Иисуса понесли к козам. Из избы выскочила бабка и замахнулась на апостолов веником:

— Ироды! Загубить скотину захотели!

Апостолы поставили своего учителя на ноги и не знали, что делать дальше. Бабка напустилась на Ваську:

— Я не посмотрю, что ты бог. Так отлупцую, что запоешь матушку-репку. Знаю, не милы тебе козы и ты их со свету сжить хочешь…

Когда бабка успокоилась и ушла в избу, Профессор сказал:

— Придется, Еж, тебе поднатужиться и вести Христа в Иерусалим по Иоанну.

— Это одному, значит, да? — уточнил Орлов. И затряс головой. — Не увезти мне его, что я осел, да? Он же тяжеленный, этот Паша.

Профессор Кислых Щей с упреком сказал:

— Не Паша, а Иисус Христос, — и посмотрел на апостолов. Потом решительно крикнул: — Павлова, готовь костюмы для двух ослов. Раз такое дело, то вторым ослом буду я сам.

И Профессор встал на четвереньки.

— Иди ко мне, Еж, — пригласил режиссер и, спрятав очки в футляр, повешанный на шее, скомандовал: — Тащите же Иисуса. Поперек нас его укладывайте, да поровнее.

Паша Наоборот покорно отдался в руки апостолам.

После того как Алексей выгнал пресвитера из своего дома, Руденко чаще обычного стал приходить к Феклинье в гости.

— Не могла ты, сестра, сына удержать в истинной вере, — говорил он. — Накажет нас, грешных, господь за грехи великие.

Упрек пресвитера набожная Феклинья глубоко переживала. Она как-то сразу постарела, на почерневшем лице обозначились морщины.

Однажды Аленка слышала, как пресвитер сказал тетке Феклинье:

— Говорят, богоотступник наш в газету пишет. И тебя, сестра, опозорит, и всем братьям и сестрам неприятности доставит…

— Что я могу сделать? — вздохнула Феклинья.

— Так-то оно так, — согласился Руденко. — Но все в божьей воле…

Он что-то шепнул Феклинье. Та кивнула.

На другой день тетка сказала:

— Сходила бы, Аленушка, к Алексею. Что он там строчит в газету? Ты принеси бумагу-то, посмотреть надобно.

— Не даст он, тетя, — замотала головой Аленка.

Феклинья натянуто улыбнулась.

— Не даст. А ты тайком возьми.

— Грешно ведь. Боженька накажет, — испугалась девочка.

Феклинья замахала руками:

— Что говоришь-то, дочка… Глупости болтаешь. Брат Фома велит. А он не угодное богу делать не станет.

С тяжелым сердцем шла Аленка в дом Алексея. Поручение тетки Феклиньи пугало ее. Тетка сама же говорила, что Библия учит: «Не укради!». А теперь будто забыла, о чем пишется в божественной книге.

Вчера Ромка пришел к ним домой и показал книгу:

— Это Библия. Ты ей веришь? — спросил он.

Аленка кивнула. Еще бы — не верить Библии!..

И тогда вожатый звездочки раскрыл книгу и велел ей прочитать несколько строчек. И Аленка прочитала слова Христа, от которых ей стало страшно: «Я пришел разделить человека с отцом его и дочь с матерью… И враги человека — домашние его».

Девочка даже не поверила, что так жестоко может говорить Иисус. Значит, он хочет разделить Аленку с мамой?

— Неправда! Неправда! — сквозь слезы крикнула девочка. — Ты все это выдумал.

Ромка горько сказал:

— Ничего я не выдумывал. Если хочешь, то об этом и в другом месте есть. Мне Алексей показывал. Вот, смотри.

Аленка стала читать. Там говорилось, что попасть в рай может только тот человек, кто безоговорочно пойдет за Христом, отвернувшись от своих близких и возненавидев их. Строчки об этом так и стояли перед глазами: «Если кто приходит ко мне и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть моим учеником…»

Аленка любила маму свою. Она и Алешу любит. Значит, она что-то делает не так, как велит Библия. Вот тетя Феклинья, та и сына своего не любит, и сестру свою — Аленкину мать — не любит. А Аленку тетя Феклинья любит, потому что Аленка — сестра по духу, и тетя готовит ее в баптистки…

Неужели мне надо ненавидеть маму, думала девочка, и жизнь тоже нельзя любить. А жить очень интересно. Неужели и вправду бог такой дурной, каким его показывали мальчики в спектакле во дворе Фонариковых?

Аленка даже вздрогнула от такой мысли и сказала:

— Свят, свят!

Грешно так думать о всевышнем. Очень жалко, что он такой жестокий. Но, может быть, так надо?

Лучше не думать, решила девочка, поднимаясь на крыльцо дома Черновых.

Алексей сидел за столом и что-то писал. Он отложил тетрадку в сторону и сказал:

— Писателем заделался, сестренка. Так сказать, исповедуюсь.

Девочка держала себя необычно. И без того незаметная, Аленка села у порога на стул и молчала. Алексей почувствовал неладное, подошел к девочке и начал ее тормошить.

— Коза-стрекоза, говори, что случилось? Двойку получила?

Девочка замотала головой. Она готова была разрыдаться.

— Отстань ты от нее, — сказала жена Алексея.

Алексей вышел на улицу и застучал топором.

Вот она, эта тетрадка, лежит себе преспокойненько на стопке книг. Протяни руку — и она твоя. Только протянуть руку — это, значит, украсть…

«Бог простит», — говорила тетка Феклинья. Чудной и жестокий он, этот бог.

Аленка дрожащими руками взяла тетрадку и свернула в трубочку, спрятав за спиной.

— Я пойду, — тихо сказала она, пятясь к выходу.

Во дворе ее окликнул Алексей. Девочка прислонилась к стенке и испуганно моргала: вдруг брат подойдет и увидит украденную тетрадь? Алексей воткнул топор в чурку и сказал:

— В отпуск иду, Аленка. Надумал на рыбалку сплавать. Могу взять тебя, Ромку, Вену… Поплывешь?

— Поплыву, — прошептала девочка. Она убито вышла в переулок. Ей было стыдно.

Аленка прошла мимо дома тетки Феклиньи и как-то незаметно для себя оказалась на берегу реки.

Синие волны разбивались о галечный берег. Аленка села под куст тальника и стала смотреть на волны…

Потом взяла тетрадь и открыла первую страницу.

Многое из того, о чем писал Алексей в тетрадке, Аленка слышала и от него самого, и от мамы.

Это было давным-давно, когда Аленки на свете не было, а Алеша только начал ходить в школу. Тетка Феклинья в то время еще не была набожной, но к богу и к священному писанию относилась с суеверным страхом. Она держала в доме икону. И не потому, что молилась на нее, а так, на всякий случай.

Зимой с Алешиным отцом случилось несчастье. Он уехал на лесозаготовки веселым, здоровым. Обратно домой его привезли мертвым. Рассказывали, что он умер от аппендицита, потому что в тайге не было врача, а ехать в ближайшую больницу отец отказался — надеялся, что отваляется на нарах. Но отваляться не удалось, и у Алеши не стало отца.

И еще не успели похоронить его, как по деревне поползли слухи: Анисима наказал бог. Вспомнили, как он, будучи холостым парнем, вырезал в тыкве рот с большими зубами, глаза-щелочки и внутрь тыквы вставил свечу. Ночью он эту тыкву поставил на кладбище и повел туда ничего не подозревавших ребят. Некоторые из них, увидев светящуюся голову, струсили и убежали. Правда, Алешиного отца в тот вечер избили за озорство, и он больше не выкидывал подобных шуток. Но мнение о нем как о богохульнике сохранилось.

И вот после его смерти старухи стали усиленно убеждать Феклинью, что всевышний не стерпел издевательств ее мужа над ним и наказал, а она, Феклинья, должна молить бога, чтобы он взял сына Алешу под свою защиту.

Наслушавшись старушек, Алеша вспоминал, как отец назвал когда-то бога дураком, и все чаще и чаще стал задавать себе вопрос: «Может, и правда бог есть, и он наказал отца?» Мать теперь стала молиться и утром, и вечером. Она находила в этом утешение, предлагала сыну научить его молитвам. И однажды Алеша согласился. Если бог есть, то я вымолю у него прощение отцу на том свете, подумал он.

Жизнь сложилась так, что Черновым пришлось оставить родную деревню. Феклинья переехала в рабочий поселок, поближе к младшей сестре Анне, купила свой дом. Скучала Феклинья, сокрушалась, что в поселке нет церкви. Вечерами она била поклоны, учила сына:

— И ты помолись, Алешенька. Бог, он все видит, зачтет в судный день твои радения.

И Алеша молился.

Как-то по приглашению пресвитера Феклинья попала на «собрание» баптистов. «Братья и сестры во Христе» встретили ее приветливо. Пресвитер долго говорил о заблудших овечках господних, которые сами не знают, что самая крепкая и правильная вера — баптистская. Феклинья слушала и понимала, что эта овечка — она, и внутренне соглашалась, что надо ей прибиться к одному какому-нибудь берегу.

И мать с сыном начали посещать секту баптистов. Алеша перестал ходить в кино, слушать радио, потому что все это отрывало его мысли от Христа.

Ему хотелось достичь совершенства, во всем быть праведником. Но иногда он ловил себя на мелких грешках: то плохо подумал о пресвитере, то утаил от матери рублевку, чтобы купить сладостей…

Как достичь совершенства? Как-то, читая Библию, он нашел в послании апостола Петра такие слова: «Как Христос пострадал за нас плотию, то и вы вооружайтесь той же мыслью, ибо страдающий плотию перестанет грешить».

Это было для него откровением.

Стало ясно: он должен отдать какую-то часть тела во славу божию, для своего спасения. Но как это сделать, чем пожертвовать, он не знал. Наконец план созрел: отдаст мизинец…

Было это вечером. Алексей ушел в поле и затаился около железнодорожной насыпи. И вот послышался перестук колес. Нигде ни души. Алеша протянул левую руку, положил мизинец на холодный рельс. Поезд уже рядом. Алексей сжался, закрыл глаза. Главное — не струсить, не поднять головы — иначе ее размозжит подножками вагонов. И вот руку кольнуло. Надо лежать, лежать, пока не пройдут все вагоны. Наконец простучал последний. Цела ли рука? Цела. Но горит, будто ее поджаривают на костре.

Спустя две недели Алеша вышел из больницы. Стыдно было лгать людям, которые проявляли участие, старались чем-нибудь помочь. А он все-таки лгал, потому что боялся: вдруг люди решат, что он хотел покончить жизнь самоубийством.

И все-таки он в те дни ждал каких-то чудодейственных изменений. Но его баптистская жизнь не менялась. Как и прежде, он ловил себя на мелких грешках и вымаливал прощение.

«Сейчас, когда я пишу эти строки, — читала Аленка, — я сам себе кажусь смешным и жалким. А ведь тогда я считал, что совершаю что-то героическое, самопожертвование во имя бога возвышало меня в собственных глазах. Религия унизила, растоптала во мне все человеческое, и долго бы я еще молился богу, готовил себя к раю на том свете, если бы не товарищи по шахтерскому труду…»

Аленка перевела дух. Так вот почему, оказывается, у брата нет мизинца. Алеша лишился его ради веры…

С реки шел Венка. На плече у него лежало удилище, в руках снизка с пескарями. Аленка с сожалением захлопнула тетрадь. Витамин остановился около девочки и пожаловался:

— Клюет всякая шантрапа… А ты что делаешь?

Аленка пожала плечами.

— Просто так, — неопределенно ответила она и подумала, что ей, как и раньше Алеше, часто приходится говорить неправду, и все из-за религии.

Аленке хотелось дочитать письмо Алексея до конца, но Витамин переминался с ноги на ногу.

— Пойдем домой, что ли? — спросил Витамин. — Тебя, наверно, Ромка ищет.

— Мне еще надо в одно место зайти, — сказала девочка.

— Как хочешь, — пожал плечами Витамин и пошел в поселок. Аленка тихо побрела к дому тетки Феклиньи.

— Вот, — протянула она тетрадь.

Феклинья схватила ее, прижала к груди.

— Не заметили ли, когда брала? — забеспокоилась она.

Девочке было и тяжело, и горько, и стыдно.

— Не знаю, — прошептала она.

Тетка налила стакан молока, положила на блюдце ватрушек с повидлом и принялась угощать племянницу. Но Аленка отказалась от еды. Тогда Феклинья сказала:

— Сбегаю к брату Фоме. Покажу тетрадку-то.

Самсонову не давал покоя лес, сваленный около дома забойщика Чернова. Он, Самсонов, согласен с Ромкой — стыдно подозревать шахтера, чей портрет висит в галерее Почета. Но ведь эти самые плахи ног не имеют, как же они оказались в переулке? Любому ясно — их кто-то привез.

Витька считал делом своей чести найти не только человека, взявшего плахи, брошенные мальчишками на берегу, но и разыскать тех мошенников, которые их оставили на острове. Только после этого он со спокойной совестью сможет пойти к старшине и на равных поговорить о разных историях из жизни знаменитых сыщиков.

Но судьба не баловала Витьку. Взять хотя бы неприятную встречу с сектантским вожаком… Наверное, он, Самсонов, в чем-то ошибается, потому что трудно представить, что баптист станет воровать… Витька слышал от знакомых, что баптисты вообще самые честные люди. Валяйся на дороге сто рублей — они пройдут мимо и не возьмут.

Сколько Самсонов ни убеждал себя, все равно голос баптиста ему казался знакомым. Но это еще не было доказательством того, что мальчишки ночью слышали именно пресвитера.

Витька потрогал ухо. Оно болело. Сыщик направился в переулок к дому Чернова. Плахи лежали на месте. Витька встал на колени, достал из кармана увеличительное стекло и начал искать следы. Но следов человека он не нашел, так как молодая травка на лужайке уже выправилась. Зато безо всякого увеличительного стекла четко виднелись две светло-зеленые полоски, и нетрудно было сообразить, что они остались от колес проехавшей телеги.

Ясненько, обрадовался Самсонов, плахи-то привезли на лошади. Это открытие несколько обнадежило сыщика. Лошади были наперечет, и Самсонов начал продумывать план расследования. Он начнет, конечно, со знакомого сборщика вторсырья, Витаминова отца… И тут Витька вспомнил, как на днях наблюдал из крапивы за переулком и видел на телеге Пашу Наоборот с Витамином.

Интересненько, раздумывал Самсонов, для чего это Звягинцеву потребовалось ездить на чужой лошади, да к тому же позорно удирать от знакомых мальчишек?

Сыщик нашел Звягинцева дома. Паша Наоборот сидел перед зеркалом и разговаривал сам с собой.

— Бог на помощь, Иисус Христос, — сострил Самсонов.

— Иди ты со своим Христом, — ответил Иисус змию-искусителю. — У тебя роль хвостами крутить да рычать, а мне вот приходится перед зеркалом репетировать, — и Паша Наоборот провел ладонью по пятнистой от зеленки остриженной голове. — Досталась же мне роль, врагу не пожелаю.

Самсонов подошел к этажерке с книгами и, просмотрев некоторые из них, разочарованно сказал:

— Добрых книг, оказывается, нет у тебя.

— Про индейцев есть.

— Это не то.

И Самсонов перешел к делу. Он взглянул на Павлика, предупредил:

— Смотри мне в глаза, Звягинцев, и не моргай. Признавайся, зачем с Витамином на лошади ездил и почему от Васьки Фонарикова убегал?

Павлик мрачно сказал:

— Верно, ездил. Свои лучшие марки, можно сказать, проездил, а за что? Ни фига у меня не вышло.

— Ты толком говори, — сказал Самсонов. — Что-то ты мудришь, Павлик… Крутишься, как черт на горячей сковородке…

— «Черт», — обиженно повторил Паша Наоборот. — Тут роль Иисуса подсунули, тут с милицией запутался… А в Шушенское ехать хочется? Хочется. Вот я и ездил с Витамином по дворам — макулатуру собирали.

— Неплохо! — одобрительно сказал Самсонов. — Понятно. Увидел Фонарикова — и удирать.

Иначе он бы в драку полез, сказал бы, что так нечестно — собирать бумагу на лошади с разноцветными шарами.

Звягинцев потупился. Самсонов, конечно, прав. Примерно так и было. Теперь-то Павлик не будет простачком — теперь он хорошо знает, что почти в каждом доме есть мальчишки и девчонки. Они сами носят макулатуру в школу. Потому что у них соревнование. А ведь без сбора макулатуры соревнования пока не бывает.

Самсонов тоже сник. По всему видно, что с этими досками ему скоро не расхлебаться.

— И все же я сделал одно доброе дело, — скорее не Самсонову, а самому себе сказал Паша Наоборот. Витька равнодушно повел плечами. Павлик доверительно шепнул: — Я стал тимуровцем. Сейчас пока пусть об этом никто не знает. А при подведении итогов пусть узнают… Это «бешникам» очень не понравится…

— Что такое? — спросил Самсонов.

— Я шефство над передовиком производства взял! — с гордостью сказал Звягинцев. — Над Аленкиным братом — забойщиком Черновым. Здорово, да? Он тоже об этом не знает, а я выхваляться не хочу — на то мы и тимуровцы, чтобы помогать людям.

— Да как же ты шефствуешь тогда? — удивился Витька. — Может, Чернов над тобой шефствует, а ты путаешь что-то?

— Ничего я не путаю, — возразил Паша Наоборот. — Я снабжаю этого передовика производства строительными материалами. Понял? Вот так, Витюша!

Самсонов вскинул голову и, постучав пальцем по виску, резко сказал:

— Балда ты, Звягинцев. Честно говорю, тюрьма по тебе плачет.

— Причем здесь тюрьма? — обиделся тот. — Лес принесло откуда-то, ничейный он…

Самсонов усмехнулся и похлопал Павлика по плечу:

— Сам ты ничейный. Следствие ты вводишь в заблуждение, Звягинцев. Или, может, по чьей-то подсказке все это делаешь?

Самсонов потрогал ухо.

Звягинцев виновато заморгал и провел по пятнистой голове ладонью.

— Никто мне ничего не подсказывает.

Старшина вынул из кармана два письма и положил перед собой на столе. Написаны они одним человеком. Но какова их цель? Получалось, что кому-то встали поперек пути Анна Ивановна и ее племянник Алексей Чернов.

Анна Ивановна говорила старшине, что пресвитер предлагал ей денежную помощь, приглашал на молитвенное собрание.

Алексей Чернов тоже бывший баптист. Он на днях рассказывал, что Руденко все еще питает надежду вернуть богоотступника к «братьям» и «сестрам».

И в голове Копытова мелькнула мысль о том, что эти анонимные письма, порочащие людей, мог написать пресвитер. В самом деле, начнут на работе с недоверием относиться к Анне Ивановне, хуже того, заставят платить деньги за похищенный лес, — все это на руку пресвитеру Руденко. Вот, мол, какие люди окружают тебя, сестра Анна, плохие люди, недостойные уважения. Приходи к нам, только у нас найдешь заботу и внимание. Это известная песня баптистов. Хорошо, если попадется человек сильной воли — отобьется от наседающих сектантов, а тот, который послабее, — сдастся, сломят его волю, искалечат жизнь.

Не лучше и с Алексеем Черновым. Человек стал передовым рабочим, отрекся от секты, а баптисты в его биографию шпильку: вы, коммунисты, кого прославляете? Бывшего сектанта, воришку — смотрите, похищенный на складе лес около его дома лежит… И опять вроде бы все правда. А играет она на руку пресвитеру. Оскорбленный человек часто бывает слепым в своей обиде. Уйдет в себя, отвернется от настоящих товарищей, а то и пойдет на поклон к бывшим сподвижникам по Христу.

Копытову сделалось не по себе от таких мыслей. Он теперь знал Руденко. И старшину уже больше не смущала постоянная улыбка на лице баптистского вожака. Копытов убедился, какой это хитрый и деятельный человек, вожак сектантов. Участковый вспомнил разговор с плотником, работавшим на пристройке молитвенного дома. Тот тогда жаловался, что Руденко подсунул шабашникам невыгодный договор. А что если посмотреть почерк пресвитера? Договор, понятно, писал он сам…

Старшина тут же собрался и нетерпеливо зашагал к дому Руденко. Во дворе стояла тишина. Копытов на всякий случай заглянул в оконный проем. На верстаке сидел пресвитер. Он поднял голову и увидел старшину. Натянуто улыбнулся:

— В гости пожаловали? Милости прошу…

Копытов поздоровался.

— Что-то не стучат топоры, не поют фуганки, Руденко? — усмехнулся старшина. — Или рабочий люд забастовал? Говорят, не очень-то щедро вы им за труд платите…

Пресвитер развел руками:

— Сколько можем. Денег не густо в общинной кассе, так что экономить приходится.

Копытов смел с верстака стружку и сел.

— Заботы, заботы мирские, — посочувствовал старшина. — Они и помолиться-то вволю не дают, наверно?..

Руденко погрозил пальцем и будто в шутку сказал:

— Хитрите, старшина.

Копытов спросил:

— В самом деле, где плотники-то?

Они, оказывается, взяли расчет.

— Надо было пощедрее их угощать водкой, — сказал участковый.

Руденко сделал вид, что не расслышал.

Копытов направился на работу. Надо завтра в поссовет забежать, решил он, там наверняка есть какие-нибудь бумаги с почерком пресвитера.

У кабинета участкового толпились ребятишки. Они почтительно смотрели на милиционера. Копытов среди ребят узнал Ромку.

— Здравствуй, путешественник, — сказал он, протягивая ему руку. Потом оглядел остальных и весело подмигнул: — Здравствуй, племя молодое, незнакомое!

— Здравствуйте, — дружно ответили Вениамин Витамин с дружками из звездочки.

Копытов осмотрел посетителей и улыбнулся:

— Ну, давайте знакомиться!

Потом мальчишки сидели в кабинете старшины, косились на пистолет. И, понятное дело, им очень хотелось не то чтобы подержать, но хотя бы потрогать его. Старшина Копытов сам когда-то был мальчишкой и знал, какой это магнит — боевое оружие. Он вынул обойму, проверил патронник и протянул пистолет Витамину. Тот, еще не веря в щедрость участкового, неуверенно взял пистолет и почтительно сказал:

— Вот это да!

Остальные октябрята сидели как на иголках, съедая Витамина глазами.

— Значит, любителей ночных плаваний больше не видел? — спросил Копытов Ромку.

Тот покраснел и признался:

— Небритый вроде один раз мелькнул. Я хотел бежать за вами, а он сел в автобус и уехал. Но я точно не знаю, может быть, ошибся.

— Конечно, можно и ошибиться, — сказал милиционер. — Не иголка в стогу — обнаружит себя.

— А мы к вам с просьбой, — сказал Ромка. — Я ведь сейчас вожатый звездочки, — мальчик вздохнул. — Только у меня плохо получается…

Старшина хитро улыбнулся.

— Догадываюсь, что с просьбой. И знаю, Рома, что ты вожатый. Только что-то Аленки не вижу. Может быть, она опять к тетке своей убежала?

— Нет, — ответил Ромка. — Аленка любит музыку, и ее сегодня Васька Фонариков на балалайке учит играть. А потом к Аленке Галка Павлова придет. А эти октябрята хотят научиться приемам самбо. Витамин даже собирается стать милиционером.

Старшина прошелся по кабинету и улыбнулся.

— Приятно слышать, — сказал он. — Ну, смене своей разве откажешь в просьбе? Буду я учить вас приемам. Чтобы ловкими и сильными выросли… Только работа наша посложней той, какой вы ее представляете, дорогие мои мальчишки. Вот, к примеру, живет в нашем поселке человек. Встречаем мы его на улице, приветствуем, наверное, а не знаем, что человек этот очень плохой, что он клевещет на добрых людей, желает им зла… Этот страшный человек пишет письма, в которых обливает грязью уважаемых нами людей, а фамилию свою под письмами поставить боится, он исподтишка жалит… Разве может милиционер жить спокойно, если знает, что где-то рядом есть такой злой человек?

Витамин уверенно сказал:

— Не может!..

— Верно, не имеет права жить спокойно, — согласился Копытов. — И мы должны вывести этого человека на чистую воду, всему миру сказать: вот он, злодей, не дадим ему больше чернить наших товарищей.

— Не дадим! — сказали октябрята.

— Вот и я так думаю, — подтвердил Копытов.

Копытов шел из поссовета в приподнятом настроении. Он поздравлял себя с первой удачей в следовательском деле. Старшина не ошибся: анонимные письма на шахту и на лесосклад писал пресвитер Руденко. Для того, чтобы это определить, не потребовалось быть специалистом. Почерк, каким было написано от имени Руденко заявление на строительство дома, и эти две анонимки, отличался лишь разве только наклоном букв. Значит, он, участковый, правильно разгадал замыслы баптистских вожаков — опорочить хороших людей. Но задача выполнена наполовину: нужно найти преступников, похитивших лесоматериалы. Правда, нужно разгадать и еще одну загадку: кто все-таки привез плахи ко двору Чернова? Алексей сам приходил к участковому. Удивленно разводит руками: откуда появились — не имеет представления.

Старшина вернулся в свой кабинет, позвонил в шахтком.

— Насчет анонимки, — сказал он. — Нашел я автора. Баптистский пресвитер Руденко обливает грязью вашего забойщика. А он, Алексей-то, мировой парень.

— Спасибо, Егор Николаевич, — поблагодарил председатель шахткома. — Нам думается, нельзя это так оставлять. Может, на агитплощадке рассказать о делах божьих?

— Я согласен, — сказал Копытов.

Потом порог кабинета робко перешагнул Витька Самсонов. Он тянул за руку Пашу Наоборот.

— Иди, иди, Звягинцев, — говорил он. — Удирать тебе все равно некуда. Разве только в Америку…

— Нужна она мне, Америка, — отбивался Павлик.

Копытов рассмеялся.

— Ну, петухи, может быть, все-таки расскажете, в чем дело? — спросил он.

Павлик Звягинцев втянул голову в плечи, Самсонов отпустил его и с издевкой сказал:

— Вот он, тимуровец… Меня по ложному следу направил. И вообще… Объясните вы ему, Егор Николаевич, что он милиции палки в колеса вставляет. Посмотрите на мои руки — я же их крапивой изжалил. А из-за кого? Да все из-за преподобного Иисуса — нашего Павлика.

— Ну, на своего председателя совета отряда так обижаться не гоже, — покачал головой Копытов. — Да и не верю, что он тебя заставлял в крапиву лезть.

— Не заставлял, конечно, — признался Самсонов. — Но ведь крапива — самое подходящее место для наблюдательного пункта.

Когда Копытов узнал, что плахи с реки привез Звягинцев, расхохотался.

— Вот это удружил! А я голову ломаю, — хохотал он, схватившись за живот. Павлик смотрел-смотрел на участкового, и, наверное, какая-то смешинка попала ему в рот. Неудачник Паша Наоборот тоже рассмеялся, хотя по щекам у него прокатились какие-то сомнительные капельки. Павлик стер их пальцем, а палец лизнул. Палец был соленый.

— Ну и дела, — сказал, успокаиваясь, Копытов. — Вот ведь как может быть… А я, грешным делом, на одного человека подумал…

— И я, — поддержал Самсонов. — Я подумал на баптистского главного попа.

Участковый насторожился и вопрошающе посмотрел на Витьку.

— Мне показалось, что на острове я слышал его голос, — пояснил Самсонов.

— Может быть, и его, — сказал старшина и повторил. — Вполне может быть…

Звягинцев непонимающе смотрел то на старшину, то на Самсонова. Копытов заговорщески подмигнул Витьке и спросил:

— Расскажем Павлику? Он умеет держать слово?

— Можно рассказать, — разрешил Самсонов.

Копытов доверительно сказал:

— Понимаешь, Павлик, мы с Самсоновым одно таинственное дело распутываем. Ну, а ты невольно встаешь на нашем пути.

Звягинцев зарделся. Старшина успокоил его.

— Теперь-то все позади. И давай руку — на дружбу!

Павлик робко положил свою руку в широкую ладонь старшины.

— Ну, вот мы и друзья, — сказал Копытов. — Как у вас с репетицией дело продвигается? Нормально? Я перед началом спектакля выступлю. Алексей Чернов кое-что расскажет о делах баптистских. Думаю, что не откажется.

Уже много лет назад в Высоком родилась традиция в конце мая семьями выбираться на многочисленные острова Быстрянки и на раздолье проводить выходной день. Традиция эта сохранилась, и Копытов знал о ней.

Вчера старшина разговаривал с Черновым. Вместе посмеялись над тем, что Павлик Звягинцев тайком оказывал Алексею помощь строительными материалами. Уже на прощанье забойщик сказал:

— В воскресенье хочу на рыбалку вырваться. Может, компанию составите?

Копытову давно хотелось побывать на рыбалке, ему даже снились любимые места, где он часто ловил хариусов и тайменей.

— Составлю, — пообещал участковый.

— Вот и хорошо, — обрадовался Алексей. — Возьму с собой Аленку, Ромку, еще кое-кого из ребят и отправимся на Кажу. Там сейчас хариус должен браться.

— Должен, — согласился Копытов. — Алексей, а что если нам взять Аленкину учительницу, Ирину Владимировну? Вторую лодку я достану, так что все поместимся.

Чернов не возражал.

Старшина часто посматривал на часы. Время шло медленно. Но вот минут через пять Ирина Владимировна должна пересечь площадь. Копытов вышел на улицу. Еще издали узнал ее и зашагал навстречу.

— Здравствуйте, Ирина Владимировна, — обрадованно сказал он. — А я вас ожидал…

Учительница остановилась и кивнула.

— Что-нибудь случилось? — встревожилась она.

Копытов улыбнулся.

— Ничего не случилось. Но как бы сказать, я ваш должник. Вы мне цветы дарили, а я пока не имел возможности.

И старшина, волнуясь, рассказал о своем предложении.

— Я с удовольствием поплыву, — обрадовалась Ирина Владимировна.

Последние дни Аленка старалась не встречаться с Алексеем. Мысль о том, что он знает, кто взял его тетрадку, девочку пугала. Она уже прибегала к тетке Феклинье и просила вернуть тетрадь с письмом Алеши в редакцию. Тетка виновато разводила руками:

— Тетрадь у брата Фомы, а он пока ее держит у себя.

Девочка осуждала и тетку Феклинью, и пресвитера. Ведь они заставили ее совершить кражу, нарушить одну из Библейских заповедей. Но об этом Аленка никому ничего не говорила и терзалась одна. Она представляла, как бог спустится с небес и строго спросит ее, почему она поступает так плохо? Девочка от страха закрывала глаза ладонями и всхлипывала. И невольно вспоминался Васька Фонариков, восседавший на куриной клетке, и ей становилось весело. Ведь Васька изображал бога. Какой же смешной этот бог с длинной бородой. Смешной и коварный…

К Алексею девочка пришла с Ромкой и Витамином.

Ребята расселись на бревнах. Алеша не вспоминал о тетрадке. Наверное, еще не хватился. Аленка чуток осмелела и улыбнулась брату уголками губ.

Разровняв землю щепкой, он чертил маршрут, по которому думал отправиться в воскресенье. Они проплывут до устья горной речушки Кажи. Места там живописные, в долине много цветов, в кедрачах гнездятся сотни птиц.

— А как насчет медведей? — заинтересовался Витамин.

— Бывают, — ответил Алексей. — Особенно осенью… Но не думаю, что такая отчаянная братва, как мы, испугается медведей.

Витамин сделал какое-то неопределенное движение, видимо, это был один из приемов самбо, и сказал:

— Пусть только нарвется медведь…

Алексей засмеялся.

— Вот это я понимаю!

— А что бояться? С нами же милиционер с пистолетом поплывет, — бодро сказал Витамин.

Наконец все готово к отплытию. В большом рюкзаке сложены чашки-ложки, картошка и лук для ухи, хлеб. К рюкзаку прислонено металлическое спиннинговое удилище. Алексей одет в резиновые сапоги-бродни.

Ирина Владимировна в спортивном костюме. Здесь же Галка Павлова и Васька Фонариков. Они тоже собрались на рыбалку. Аленка жмется к учительнице. Ирина Владимировна сегодня кажется какой-то необыкновенной, очень красивой.

Можно идти к реке, но нет старшины и Ромки. Почему они задерживаются? Алексей посмотрел на часы и сказал:

— Связной бегает уже двадцать минут. Как бы и его теперь не пришлось разыскивать.

— Мчится, мчится, — сказал Васька Фонариков. Это прибежал Витамин. Он обыскал полпоселка и нигде не нашел ни участкового, ни Ромки.

Дома сказали, что Ромка давным-давно отправился на рыбалку.

— Что будем делать? — спросил Алексей.

Октябрята молчали.

— Не до вечера же нам сидеть, — вздохнул Фонариков.

Алексей поддержал его.

— Я тоже так думаю. У старшины будет лодка. Если захочет — приплывет. А где нас искать, он знает.

— Не думала, что Копытов не хозяин своему слову, — сокрушенно вздохнула учительница.

— У него — служба. Мало ли что может случиться, — сказал Алексей. — А Ромка где-нибудь у дружков застрял.

Ромка, конечно же, не опоздал бы на рыбалку, если бы…

Но лучше расскажем по порядку. Он вышел из дома с рюкзаком на плечах. В рюкзаке, кроме еды и взятой на всякий случай теплой одежды, лежали поплавок, крючки, лески. Все это богатство Ромка перебирал вчера весь вечер. А во сне он то тащил большущего тайменя, то ловко выдергивал из быстрины осторожных хариусов… Сны были очень хорошие.

Ромка бодро шагал по пружинистому деревянному тротуару и радовался, что утро выдалось теплое и безветренное. Далеко-далеко, на самом горизонте, под лучами солнца сверкали снежники. В поселке их называли белками. Снизу их окаймляла сизая лента тайги. Ромка смотрел на снежники и думал, что обычно в это время они начинают таять и река вспухает. Вода нередко выходит из берегов, заливает острова и долины. Местные жители готовятся к встрече этой весенней воды, называя ее коренной. Коренная вода бушует яро и злобно.

Ромка подумал о том, что коренная вода, конечно, унесет плахи, спрятанные на песчаном острове.

Вожатый чуть не столкнулся с пошатывающимся мужчиной. Мальчик сошел с тротуара и взглянул на встречного. От неожиданности у Ромки перехватило дыхание. И было от чего! Перед ним стоял бородатый, один из тех воров, которых Ромка и Самсонов видели на острове.

Бородатый скользнул по Ромке отсутствующим взглядом.

Ромка вспомнил, как он ночью перетрусил и потом стыдился смотреть Самсонову в глаза. И сейчас вор был неприятен, от него несло винным перегаром. Но Ромка уже не испытывал того сковывающего волю страха.

Надо срочно сообщить старшине, что вор появился в поселке, подумал мальчик. Он пошел следом за бородатым. Незнакомец направился в сторону автобусной остановки. Здесь толпились пассажиры. Ромка с боязнью подумал, что вот сейчас бородатый сядет на междугородный автобус и уедет. Надо предпринять что-то решительное, задержать вора!

Может быть, крикнуть стоящим в очередь за билетами, что на остановке появился преступник? Но Ромка понимал, что его крик никто всерьез не примет, а бородатый улизнет.

В это время мальчик вспомнил, что в помещении зала ожидания автобусной станции есть телефон-автомат. Конечно же, это самый правильный выход. Надо набрать номер участкового уполномоченного и все рассказать старшине.

Бородатый подошел к киоску и попросил у продавщицы стакан вина. Он выпил его жадно, несколькими глотками, повертел стакан и с сожалением сказал:

— Хороша бражка, да мала чашка. Повтори-ка, хозяюшка.

А Ромка, между тем, выворачивал карманы, надеясь найти монету. Но старания его были напрасными. Мальчик растерянно посмотрел по сторонам, решив попросить у кого-нибудь две копейки. Мимо Ромки прошел нахмуренный мужчина в шляпе. Мальчик не решился остановить его. Из очереди вышла бабка и, пересчитав мелочь, завязывала ее в уголочек платка. Ромка знал наверняка, что к старушке обращаться бесполезно.

Ромка подошел к киоскерше и умоляюще попросил:

— Тетенька, дайте, пожалуйста, две копейки. Я вам верну сегодня же.

Продавщица строго посмотрела на него и укорила:

— Совесть поимей! Пионер, галстук носишь, а побираешься!

Ромка отошел в сторону, готовый провалиться от стыда сквозь землю. Он почувствовал, как его тормошат за рукав. Мальчик увидел рядом бородатого. Тот протягивал ему гривенник и пьяно улыбался:

— Бери, браток… Отдаю взаймы без отдачи…

Ромке было противно прикосновение этого человека, но он сдержал свои чувства, как можно спокойнее сказал:

— Да мне всего надо две копейки. Позвонить по телефону.

Бородатый подмигнул ему и протянул монету.

— Бери двушку. Не последний раз встречаемся, друзьями будем, не так ли?

Ромка не ответил. Он взял монету и рванулся в помещение станции. Старшина давал ребятам два номера телефона — служебный и общежития. Ромка хорошо помнил. Он набрал служебный номер. Послышались длинные гудки. Мальчик подождал с минуту, но трубку никто не брал. Ромка тяжело вздохнул и стал набирать второй номер. Ответила дежурная по общежитию. Узнав, что звонит мальчишка, она долго не хотела тревожить участкового.

— Дайте человеку хоть в воскресенье отдохнуть. Ни дня, ни ночи ему покоя нет…

Ромка стал убеждать дежурную, что старшина ему нужен срочно по очень важному делу. Она что-то проворчала, и Ромка догадался, что все-таки пошла за участковым. Скоро мальчик услышал голос Копытова.

— Алло! Кто звонит?

Волнуясь, то и дело поглядывая на входную дверь, Ромка торопливо сообщил:

— Это я, Ромка. С автостанции. Здесь бородатый — тот самый. Да, который на острове. Один.

Минут через десять на тротуаре показался старшина. Чувствовалось, что он спешит. Бородатый, заметив милиционера, зашел за автобус.

Старшина подошел к Ромке и, поприветствовав его, спросил:

— Не опоздал?

— Нет, — ответил Ромка и показал рукой. — Вон туда спрятался.

Старшина кивнул. Он шагнул за автобус, с ног до головы осмотрел бородатого и обратился к нему:

— Вроде бы вас не знаю. В поселке не проживаете?

Тот замотал головой.

— Точно, гражданин старшина, прописки не имею. Вот уезжать собрался…

Старшина пожал плечами:

— Я, конечно, извиняюсь. Но уезжать не спешите. Пройдемте со мной. Для выяснения некоторых подробностей.

Вода заметно прибывала. Еще вчера по ложу реки там и сям были разбросаны серые галечные косы. Сейчас их затопило.

— Коренная пришла! — сказал Алексей, восхищенно оглядывая взыгравшую реку. Он сложил пожитки в нос лодки, нацепил на корму подвесной мотор «Москва» и весело пригласил:

— Прошу рассаживаться. Прокачу с ветерком.

— Может, отставим поездку? — неуверенно сказала Ирина Владимировна. — Вода-то прет.

Алексей успокоил учительницу:

— На таком транспорте по морю-океану не страшно… Главное, верьте в капитана.

Алексей дернул за шнур стартера, и мотор заработал ровно, без перебоев. Лодка, набирая скорость, начала резать волны.

— Ура! — закричал Витамин.

Аленка ухватилась за борт и испуганно смотрела в реку.

— Не бойся, сестренка! — крикнул Алексей.

Вода уже выходила из берегов и мощным валом катила по низинам островов, пригибая мелкий кустарник, поднимая с земли прошлогоднюю листву и древесный мусор.

— Заяц! — обрадовался Витамин, показывая на сухой берег острова.

Алеша направил лодку к заячьей пристани, но косой не стал дожидаться людей. Он решительно бросился в воду и неуклюже заработал лапами, переплывая на более возвышенную часть суши.

Ребята заулюлюкали. Зайчишка выскочил на берег, встряхнулся — и был таков!

— До свиданья, храбрый заяц! — помахали ему вслед Ирина Владимировна и Аленка. Витамин вложил в рот два пальца и пронзительно свистнул.

Было непривычно смотреть на выглядывающие из воды кустарники. Алексей приглушил мотор, и путешественники поплыли по острову. На куче валежника они увидели двух водяных крыс с длинными серыми хвостами. Крысы бултыхнулись в воду и скрылись из вида. На высоком тополе нашло приют семейство полосатых бурундучков.

Вода размывала берега и поэтому была необычно мутной. Рыбачить в ней — дело бесполезное. Да и рыбу найти сейчас нелегко — она разошлась по кустам.

— Надо нам, братцы-кролики, в устье Кажи направляться. Там вода, как слеза, чистая, — сказал Алексей, выруливая лодку на струю.

До устья Кажи понадобилось каких-нибудь пятнадцать минут. Природа здесь неузнаваемо менялась: начинались гранитные скалы, на вершинах которых каким-то чудом держались пихты и низенькие раскидистые кедры. Прыгая между валунами, Кажа местами ударялась о подножья мшистых скал, с ревом откатывалась обратно, образуя водовороты, и, усмиренная, ласково мурлыкала до следующего переката.

В том месте, где Кажа впадала в большую реку, еще издали можно было различить глубокий омут. Два встретившихся потока вскипали бурунами и, переплетаясь между собой, закручивались воронками, всасывая в них плывущий мусор и даже полузатопленные бревна. Прибывавшая в главной реке вода наступала на поток Кажи, давила его обратно, захлестывала своей массой, и горная речушка испуганно поворачивала назад, начиная наступление на самое себя.

Алексей вытащил лодку на мысок, разделявший место слияния рек, и велел пассажирам немного поразмяться. Сам он достал из рюкзака сумку с набором блесен, выбрал посеребренный «байкал» и привязал блесенку к леске. Спиннингист развернул бродни и чуток зашел в воду. Он взмахнул удилищем, и блесна со свистом полетела в реку, щелкнула у самых водоворотов. Алексей дал ей дойти до дна и резко поднял, начал крутить катушку.

Ребята, вытянув шеи, с секунды на секунду ждали, что на спиннинге забьется рыбина, но скоро увидели весело играющую блесну. Она подошла к берегу, и тройник зацепился за камень. Рыбак легонько дернул леску в сторону, и она ослабела.

Болельщики разочарованно вздохнули. Алексей сделал новый заброс и при первых же оборотах катушки почувствовал резкую поклевку. Как ни старался рыболов, а катушку повернуть не мог, будто блесна зацепилась за камень. Но он знал точно, что была поклевка, и держался настороже, следя за тем, чтобы не ослабить леску. Так продолжалось с минуту. И вот леска медленно начала резать поток. Затрещал тормоз. Ойкнул Витамин, заблестели глаза у Васьки Фонарикова. Алексей стал сдерживать рыбину, она направилась к берегу, но, будто раздумав, снова повернула вглубь.

Потом спиннингист уверенно повел рыбину на отмель. Скоро показалась лобастая голова тайменя. Алексей, пятясь на берег, потянул его на себя. Таймень, переливаясь цветами радуги, ударил сильным хвостом по гальке, блесна звякнула и отлетела в сторону. Но было уже поздно: до воды рыбина добраться не могла.

Алексей еще побросал спиннинг, но больше не было поклевок.

— Хорошего помаленьку, — сказал он. — Поднимемся немного по Каже, а там все вместе станем ловить хариусов.

Лодка, ловко отворачивая от валунов, тихонько стала пробираться вверх по бушующей речке.

Лагерь решили разбить на широкой поляне, с трех сторон окаймленной молодым пихтарником с осинками. Залитая солнцем луговина всем понравилась. Алексей вырубил палки-рогатулины и вбил их в землю. На поперечную жердинку повесил ведро. Васька Фонариков и Витамин в это время собирали хворост. Ирина Владимировна с Галкой Павловой ушли к воде чистить тайменя.

Скоро загорелся костер. Сухие дрова весело трещали, языки пламени лизали ведро с водой. Алексей сказал:

— Пока женщины кулинарничают, мы займемся рыбалкой.

Он порылся в сумке и достал из нее маленькие тройнички, искусно замаскированные разноцветными нитками мулине под кузнечиков, стрекоз и ручейников.

— Искусственные мошки собственного изготовления. Похожи? Давайте ваши удочки…

Рыболовы остановились у переката. Алексей взмахнул длинным удилищем, и мошка мягко опустилась на быстрину. Ее подхватило течением, она закачалась на волнах, миновала валун. Рыбак дернул леску на себя и снова опустил ее, мошка чуток притонула. В этот момент около нее вскипел бурунчик, и Алексей почувствовал, как леска натянулась. В глубину метнулась серебристая рыбина. Алексей быстро поднял удилище, и на гальку упал хариус.

А в это время, пятясь, тащил из воды свою первую добычу Витамин. Когда хариус оказался у него в руках, мальчишка, как индеец, издал победный клич.

Ирина Владимировна осталась хлопотать у костра, а Галка Павлова вместе с Аленкой прибежали к рыболовам.

— Дайте и нам удочки! — попросила Галка.

Алексей сходил в кусты, вырезал легкие таловые удилища, оснастил их.

— Ловите, — протянул он девочкам удилища.

Галка забрела в воду, но Алексей велел ей выйти на берег.

— Простудиться можно, — объяснил он. — А рыба под каждым камнем стоит.

Скоро Галка вытащила трепещущего хариуса и от радости пустилась в пляс.

— Бросай сюда, на быстринку, — учила Галка Аленку. Но у той рыба никак не ловилась.

Скоро рыболовы вернулись к лагерю. У Васьки Фонарикова на снизке трепыхалось восемь хариусов.

— Вот это рыбак! — похвалила его Ирина Владимировна.

Копытов, бородатый и Ромка направились в кабинет старшины. По дороге встретилась тетка Феклинья. Она увидела бородатого и поклонилась.

— Знакомая? — спросил милиционер.

— Встречались, — односложно ответил задержанный.

Ромка хотел было бежать к дому Алексея — может быть, еще успеет на рыбалку, — но участковый будто уловил его мысли, взглянув на часы, сказал:

— Опоздал, Рома.

Мальчик удивленно посмотрел на Копытова.

— Не торопись, вместе поплывем, — положил тот руку на Ромкино плечо.

Задержанный сказал, что в поселке оказался случайно, приехал разузнать насчет работы.

— Сам-то откуда? — поинтересовался старшина.

Бородатый признался, что недавно освобожден из заключения. Вот и присматривает себе подходящее местожительство.

— Дело ответственное, — согласился Копытов. — С пресвитером Руденко давно знакомы?

Задержанный передернул плечами.

— Это к чему вам знать, гражданин начальник? — И с напускной веселостью хихикнул: — Ни в бога, ни в черта не верю…

— Вы на вопрос отвечайте, Павел… Как по фамилии-то?

— Сорокин, — выдавил из себя бородатый. — Откуда вы мое имя знаете?

— Мы многое знаем, — усмехнулся старшина. — Советую не запираться…

Сорокин встал и злобно посмотрел на Копытова:

— Не из пугливых я, гражданин начальник. Чувствую, что пришить мне дельце какое-то хотите… Не выйдет!

— Сами себе вы «пришили дельце».

— Не выйдет!

— Чего уж там. Когда лес воровали с лесосклада, вы ударили человека по рукам шестом и он чуть не утонул? Вы?

Сорокин выжидающе молчал.

— Может, рассказать, как было дело на острове? — с ухмылкой спросил Копытов. — Пожалуйста. Вы предложили компаньону — пока не будем его называть — разжечь костер… Потом компаньон наткнулся на лодку и зашиб об нее ногу… А кто лодку оттолкнул?

Задержанный молчал.

— С какой целью вы поили водкой сборщика вторсырья?

Сорокин обмяк, опустился на стул.

— Значит, вам уже все известно. Значит, продал меня «божий сын»? Врет он. Не я человека ударил. Он бил его, паразит. И лодку я не отталкивал…

Копытов протянул задержанному лист бумаги.

— Напишите все, что вы делали в нашем поселке. Кстати, «божьим» человеком вы называете пресвитера Руденко?

— А то кого еще? Вам это не хуже меня известно, — тяжело вздохнул Сорокин.

Ромка не верил ушам своим: так вот он какой, этот пресвитер!

Старшина подошел к мальчику и шепнул:

— Сбегай к Руденко, пожалуйста. Скажи, пусть идет сюда — я вызываю…

Руденко дома не оказалось.

Из показаний Сорокина было видно, что недели две назад он приехал в поселок и без дела слонялся по улицам. Там он и познакомился с пресвитером баптистской общины Фомой Руденко. Слово за слово, и тот намекнул, что есть возможность неплохо заработать. Рассказал, что при известной осторожности можно без опаски брать с лесосклада лес. Два раза Сорокин проникал на склад один, сплавлял пиломатериалы до пристани, потом носил их в кусты и прятал там, маскируя ветками и прошлогодней травой. Но ворованное сплавлять по реке без помощника было неудобно, и Сорокин отказался идти «на дело». Тогда и решился сопровождать его сам Руденко.

— Бог всемилостив, — сказал он. — Для святого храма стараюсь.

В тот же день пресвитер дал Сорокину денег и велел завязать знакомство со сборщиком вторсырья.

— Напои его и оставь где ни на есть, а на лошади подъезжай к берегу. Приплавим лес и ночью тихонько вывезем в поселок.

Копытов позвонил дежурному в райотдел милиции.

— Задержал здесь одного, — сообщил он. — Машину присылайте.

Потом, когда Сорокина уже увезли, Ромка заметил:

— Не думал я, что баптисты такие проходимцы…

Старшина предостерег мальчика:

— Не руби с плеча, Рома. Нельзя всех под одну гребенку равнять. Рядовые баптисты в большинстве своем люди честные. Только все они несчастные, себя обкрадывают, денно и нощно молятся богу, готовят себя к вечной жизни на том свете. Взять ту же Феклинью. Жалко мне ее… Ну, а среди главарей и правда по-настоящему верующих немного. Пресвитеры чаще любят погреть руки за чужой счет, сами они не верят ни в бога, ни в черта…

На днях старшине смущенно признался Витька Самсонов, что пресвитер отодрал его за ухо. И рассказал подробности. Копытов отругал Витьку за озорство, потом встретил Фому и сказал ему:

— Не дело — распускать руки, Руденко. Вы же по святому писанию не должны обижать ближнего… Тем более, с мальчонкой связываться…

Старшина запомнил кислую улыбку пресвитера. Тот спросил:

— Кто дал право этим мальчонкам распоряжаться в чужом доме, как в своем? Собачья конура, она моя собственность, старшина, и я вправе защищать ее от посягательств. Здесь все по закону.

— Законы вы знаете, — сказал старшина.

— Знаю, — согласился пресвитер. — Какие претензии вы имеете к нашей общине? А вот вы, товарищ старшина, поддерживаете тех, кто законы нарушает… Недоумеваете? Как вам должно быть известно, оскорблять чувства верующих запрещено законом. А мальчишки готовят спектакль и превращают Иисуса Христа и апостолов в шарлатанов.

Старшина усмехнулся:

— Мальчишки используют факты из святого писания, ничего не выдумывают… Так что напрасно вы, Руденко.

— Власть ваша. Мы, баптисты, мученики, хотя и получше многих.

— «Мученики», «лучше многих», — повторил старшина слова Руденко. — Вы прямо, как невесты, готовы круглые сутки смотреться в зеркало и любоваться самими собой. Как же, и водку не пьете, и не курите, и работаете добросовестно…

— Правильно, золотые слова, — подтвердил пресвитер. — Или, может быть, все это не так?

Старшина посмотрел Руденко в глаза и усмехнулся:

— Все это так, да не совсем. Вы ли одни не пьете, да не курите? Не одни, конечно. И не это главное. Вы добросовестно работаете, чтобы ублажить своего бога, чтобы подготовить себя к царству загробному. Мы знаем, что никакого бога и потусторонней жизни не существует. Мы создаем богатства не ради бога, а ради всех живущих, ради того, чтобы с каждым днем жизнь становилась лучше. Вот и посуди, Руденко, кто из нас щедрее, красивей, сильней. Вы, сектанты, эгоисты. Каждый из вас заботится о самом себе, хотя вы, баптисты, и называете друг друга братьями и сестрами. Но все это внешняя маскировка, и вы, Руденко, понимаете это не хуже меня.

Пресвитер развел руками:

— Не та обстановка, чтобы вступать в спор…

— И верно, — согласился старшина.

Теперь обстановка изменилась.

Копытов то и дело посматривал на часы. Хотелось быстрее уйти на реку. Интересно, не раздумала Ирина Владимировна плыть с Алексеем? Звонка от начальника отделения милиции не было. Копытов решился позвонить ему сам.

— Егор Николаевич, извините, что задержал вас, — узнал старшина голос майора. — С областью разговаривал. И о вас тоже. Есть возможность в уголовный розыск перебраться. Жалко мне вас отпускать, признаюсь…

— Да я и не тороплюсь, товарищ майор, — вырвалось у Копытова.

— Понимаю, понимаю, — пророкотало в трубке. — А ты и в самом деле оставайся, Егор Николаевич….

Старшина положил трубку. Нет, он и правда больше не рвется в уголовный розыск. Как, интересно, посмотрит на предложение майора Ирина Владимировна. Хотя ей-то не все ли равно? Но Копытову очень хотелось, чтобы учительнице было не все равно.

— Пойдем на реку, Рома, — сказал Копытов. — Заждались нас рыболовы.

Самсонов еще с вечера заметил, что вода начинает прибывать. И когда Копытов брал у него ключ от лодки, Витька сказал:

— Напрасно поплывете, не будет рыбалки. Разве только в устье Кажи…

— А я туда и хочу, — подтвердил старшина.

У самого Витьки были другие планы. В воскресенье он решил сходить в тополевую рощицу, что километрах в трех-четырех от поселка вниз по течению, и там срубить давно облюбованное дерево для будущей долбленки.

Утром он взял с собой кусок хлеба, заткнул за пояс топор и направился к тополям. В одном из переулков повстречался Орлов. На груди у Ежика висел «Киев» с телеобъективом.

— Забросил, что ли, кинокамеру? — поинтересовался Самсонов.

Ежик мрачно сказал:

— Пленка кончилась.

— Куда направился?

— Да никуда. От Звягинцева бегаю. Он стращал прийти домой и весь день заниматься. А разве хочется? Вот я и улизнул. Может, возьмешь с собой?

— Ладно, веселей будет, — согласился Витька.

Сначала они шли по тропинке, виляющей по берегу. Кое-где прибывавшая вода заливала ее, и мальчишкам приходилось лезть сквозь кусты.

По реке пронесло вывернутый с корнем вековой кедр. На перекате он задевал за гальку, и тишину нарушал резкий скрежет, будто сотни невидимых рук водили чем-то металлическим по стеклу. Следом за деревом, покачиваясь на волнах, проплыла низенькая, всего в несколько венцов маленькая избушка, на покатой крыше которой щетинилась зелень.

— Охотничья. Где-нибудь в тайге на берегу стояла, — высказал догадку Самсонов.

Мальчишкам стало как-то не по себе при виде разбушевавшейся реки.

Скоро тропка нырнула в густой пихтач. Здесь было сумеречно, под ногами похрустывала прошлогодняя хвоя, где-то неподалеку свистнула птица.

— Рябчик, — определил Орлов, ходивший как-то с отцом на охоту. Неподалеку от тополевой рощицы в берег длинным узким языком врезался залив, образованный большой водой. Поперек его неуклюже передвигалась лодка. Мальчишки пригляделись внимательнее, и Самсонов уверенно сказал:

— Это же кто-то сеть ставит. Точно, браконьер. Сейчас рыба прет в такие тихие заводинки, вот он и пользуется…

Еж нацелился телеобъективом в браконьера и стал его фотографировать.

— Поближе подойдем, — предложил он.

Браконьер поставил сеть и шагнул из лодки на берег. Витька теперь хорошо видел его. Это был пресвитер Руденко. Не подозревая, что за ним следят, он затянул лодку в кусты. Ребята тоже подползли поближе, чтобы не потерять браконьера из вида. Руденко взял из носа лодки мелкокалиберную винтовку и направился в пихтач.

Все добрые люди давно винтовки сдали в милицию, а этот припрятал, подумал Самсонов.

— Еж, — шепнул он. — Давай посмотрим, что будет делать в тайге этот «божий» человек?

Орлов покосился на Самсонова и замотал головой:

— Да ты что, Витюха, в своем уме? Влепит еще свинцом…

Но Самсонова теперь уже трудно было остановить. Он почесал распухшее ухо и сказал:

— Как знаешь… Я от него не отстану.

— Ладно уж, — проворчал Орлов. — Тебя не переупрямишь.

Руденко свистел в манок, подзывая к себе рябчиков, и мальчишки слышали нечастые выстрелы. Охотник уходил в тайгу.

Ребята старались от него не отставать. Они шли по кромке зубчатой скалы.

Иногда приходилось пробираться между хилыми пихточками, невесть каким образом пустившими свои слабые корни по расщелинам гранита. С птичьей высоты мальчишкам хорошо были видны болотистые поляны на противоположной стороне реки, на них лежали яркие блики от солнечных лучей. Поляны казались сказочно улыбчивыми и приветливыми, хотя выросшие рядом с тайгой ребята хорошо знали их коварный нрав.

Впереди темнел распадок. Начинался спуск. Ребята вышли на каменную осыпь и прислушались. Манка не было слышно, но охотник мог уйти только вниз. Ребята решили спускаться по курумнику. Выбирая крупные булыжники, они осторожно ступали на них, стараясь не потревожить этого гранитного хаоса. Кое-где среди курумника островками зеленел смородинник, и ребята, вдыхая его терпкий запах, жались поближе к кустам, зная, что в таких местах проходить по камням безопасней.

Почувствовав под ногами землю, ребята повеселели. Как они ни храбрились, а понимали, что по курумникам спускаться опасно: неосторожно стронул камень с места, он собьет второй камень, а там смотришь — и вся гранитная лавина понеслась вниз, грохоча и руша все на своем пути. Не хотелось им и обнаружить себя.

Под старой раскидистой пихтой мальчишки нашли родник. Вода в нем клокотала, как в кипящем чайнике, и уходила через верх, образуя еле приметный ручеек, около которого таежная трава выделялась своей яркостью.

Мальчишки выломили дудки из морковника и, наклонившись к роднику, через них стали медленно, маленькими глотками пить ледяную воду.

— Вкусная! — крякнул Ежик. — А куда все-таки этот твой друг улизнул?

— Тебе бы такого друга, — сказал Витька.

Перед большой поляной, покрытой пожухлой травой и засохшим багульником, Ежик повалился на землю. Самсонов, ничего не понимая, рухнул вслед за ним.

На поляне стояла лосиха с лосенком. Лосенок уткнулся мордочкой в вымя матери и прильнул к соску.

Ежик нацелил телеобъектив в лосей и щелкнул затвором.

— Вот это кадр — закачаешься, — прошептал он.

Лосиха обеспокоенно закрутила головой, и ребята, решив, что она почуяла их, еще плотнее прижались к земле.

В это время над поляной щелкнул выстрел.

Около низких, в рост человека, кустов повис сизый дымок. Лосиха упала на колени, замотала головой, потом поднялась и рванулась в пихтач.

На поляну вышел Руденко. Посмотрел на убегающих лосей, плюнул. Ежик навел фотоаппаратом на браконьера. В объектив попали и Руденко, и убегающие лоси.

Щелкнул затвор «Киева».

Руденко скрылся между деревьями.

— Лосиху добивать погнался, — мрачно сказал Самсонов.

Вот вы и прочитали эту немного смешную, немного грустную повесть о милиционере Копытове, о неудачнике Павлике Звягинцеве и режиссере Профессоре Кислых Щей, о сыщике Самсонове, о девочке, которая верила в бога, и о забавных апостолах из пятых классов, которые объявили войну хитрому и коварному баптистскому пресвитеру.

Некоторые читали и, наверное, подумали: «Уж не сочинил ли все это автор?» Автор ничего не сочинял.

Конечно, в наше время не очень много девчонок и мальчишек, которые верят в бога. Но ведь они пока есть. И, ясное дело, друзья-товарищи не могут и не имеют права оставлять их в беде. Как не оставили Аленку ребята из поселка Высокого. Об этом я узнал из газеты, которая сообщала, что в поселке состоялся суд над главарем баптистской секты, нарушавшим советские законы. И коротко рассказывала о ребятах, которые поставили антирелигиозный спектакль, помогли милиции найти преступников.

Согласитесь, что поближе познакомиться с такими дружными и смелыми пионерами интересно каждому. И я познакомился.

Вы перелистнули последнюю страницу повести. Я тоже перелистываю странички своей записной книжки. И читаю короткие записи. Многие из них постороннему человеку будут совершенно непонятны и неинтересны. Но вы, мои читатели, люди не посторонние и, если я приведу здесь несколько записей, то вы их поймете:

«Худущая длинноногая Галка Павлова на перемене спрашивает Ромку:

— Ты уверен, что Аленка не верит ни в бога, ни в черта?

— Я стараюсь ей все объяснить. Она вроде соглашается, что бога нет. На днях рассказывал ей, отчего бывают гром и молния, почему идет дождь и снег. Она даже рот разинула. Потом говорит: «А я-то думала, что все это боженька делает». Глупая девчушка эта Аленка.

— Считаю, что поручение пока ты не до конца выполнил, Черданцев. Продолжай работу. И если что — мы всегда поможем, только скажи».

А вот в моей записной книжке такая фраза: «Бабка Васьки Фонарикова пошла к тетке Феклинье». Это я сам видел. Старушка тихонько ковыляла по улице, опираясь на костыль, сделанный внуком, и на бабкином лице была написана такая решительность, что я подумал: «Ну, достанется сегодня сектантам на орехи». Мне рассказывали, как Васька уговаривал бабку:

— Ты, бабуля, проведи агитацию. Тетка Феклинья ходит мрачная, злая. В бога еще верит, только в пресвитере разочаровалась…

Между прочим, лосенок подружился с козами Васькиной бабки, и у Васьки теперь нет отбоя от мальчишек, желающих попасти коз. Васька, конечно, понимает, что козы здесь ни при чем…

На последних страничках блокнота вижу запись: «Павлуша Звягинцев отрастил волосы, флакон с остатками зеленки выбросил…»

Собственно, так и должно быть. Зачем Павлику теперь зеленка? Ведь он роль Иисуса сыграл, сыграл самоотверженно, наперекор всем трудностям.

Я вспоминаю о ребятах и думаю, что в Шушенское должны они ехать все вместе — два пятых класса. Это будет справедливо.