Хоть бы ночи мои, ночи были не так долги... Где-то в газетах я читала, будто не всякому нужен одинаково долгий сон. Одному достаточно пяти часов, другому в том же возрасте надо восемь — десять. Я сплю не более пяти, но длится-то ночь для всех одинаково. Хуже всего осенью и зимой, когда рано темнеет и поздно рассветает. Ночи нет конца, и ты со всем этим — один... Темно и тихо, только разве дождь шумит или ветер дует, завывает. Лежу и не сплю, какой у меня сон... Слушаю, а в голове у меня будто целый мир: там и горы, и поля, и дальние дороги, много людей проходит по ним...

Девушкой я боялась вечерами выйти со двора, и когда, бывало, ходила на посиделки, где мы пряли, драли перо да рассказывали про ведьм и про светлые ночи, то бежала домой без оглядки. Сейчас и не верится, что могла быть такой... Чего бояться и какой толк от этих страхов?

Говорят, у ночи своя сила, а я этого не признаю. Ночь нам дана для сна и раздумья, дурными бывают только сновидения. Говорят: кто спит, тот сон видит, только в короткие часы сна мне мало что снится. А если и снится, то почти всегда те люди, с которыми я и днем могу увидеться, поговорить. Вот дочь и сына уж не знаю, с каких пор не видела во сне. Приходится терпеливо ждать, пока-то они завернут ко мне раз-два в год...

Так все ушли от меня: одни на кладбище, другие в большой мир. Если б не старший брат, осталась бы я в деревне одна-одинешенька. А брат у меня неплохой. Помогает мне дровами, углем запастись, спрашивает, не нужно ли чего. Я ему твержу: много ли мне надо, одной-то? Пока здорова да сила есть, сама о себе позабочусь. Денег хватает, не тревожься, брат, а со всем прочим справлюсь. Ты тоже не молоденький, и здоровье твое не ахти какое. Так что береги себя...

Когда-то я боялась остаться одинокой, ивой плакучей. И когда выходила замуж, то подружки пели мне песню, от которой слезы у меня ручьем текли:

Умерла мама моя за год до моей свадьбы... Муж в Восстании погиб. Был там с ним один человек из соседней деревни, знал, где его похоронили. Думала я, сердце у меня разорвется от горя по Петру. Два дня ходила как безумная, а потом решила: должна я похоронить его здесь, дома, на нашем кладбище, чего бы это ни стоило. Напрасно меня люди отговаривали: образумься, баба, немцы кругом, как ты его перенесешь? Купила я гроб, три раза бегала упрашивать одного шофера грузовика. Христом-богом молила, деньги вперед давала... Наконец согласился. И того человека, который знал, где Петр похоронен, упросила я, и вот поехали мы втроем в эту злосчастную Козельницкую долину.

Четыре раза нас немцы останавливали; своими руками я тело мужа выкопала, в гроб уложила. Когда подъехали мы к нашему дому, звонарь без всякого распоряжения начал звонить. А я уже не плакала. Двигалась как машина, никого ни о чем не просила, все, что нужно для похорон, сама сделала. Там, в той Козельницкой долине, с меня будто весь страх слетел. Не боюсь, твержу себе, ничего не боюсь, пусть хоть двадцать немцев явятся, чтоб помешать увезти мужа домой.

И когда к нам в деревню пришли немецкие солдаты и стали устраиваться по домам, я встала на пороге и твердо сказала:

— В этот дом вам ходу нету! Не позволю дом занимать тому, кто у меня мужа убил!

Отец кричал, чтобы я одумалась, ведь двое детей у меня! А немцы потоптались, потоптались — и ушли. Только уж когда фронт стал приближаться, набились они к нам в заднюю горницу.

По воскресеньям я хожу на кладбище, поливаю цветы на могилах, потом сажусь около Петра. Сижу и думаю, вспоминаю мужа, детей, и, когда возвращаюсь домой, мне как-то легче на душе. Мой Петр здесь, я могу прийти к нему, поговорить с ним, поделиться своими раздумьями. И не надо мне гадать да мучиться, где он лежит, под какой горой, в каком поле, не унесли ли его воды, не растащили ли лисицы...

Женщины порой удивляются мне:

— Эва, как это ты умеешь? Ни на что не жалуешься, всегда знаешь, что делать. Было время, когда никто бы не подумал, что ты можешь быть такой.

Что им сказать? Что я ко всему равнодушна, ни над чем голову не ломаю? Просто живу себе да живу, а до остального мне дела нет.

Они-то знают — неправда это, я только прикидываюсь такой. Нет, я не окаменела. Но я и не нежный маковый цветок. Я не буду ждать помощи из милости, чтоб жалели меня, вот, мол, какая я несчастная и одинокая... в этом мире... Кое-кто думает, что я и детей от себя оттолкнула. Мол, была б не такая, взял бы ее сын к себе или сам постарался бы поближе к ней поселиться.

Не такая... Какая же? Или мне обижаться, что дочь с мужем и детьми ездит по чужим странам, черных людей лечит? Все равно бы меня так не лечили, не стояли бы над душой — вот, мол, рецепт, вот вам укол. Сами себе дорогу выбрали. А я и тому рада, коли напишут когда, навестят в кои веки... Повздыхаю, а то и слезу уроню в долгие ночи о том, что так далеко они, — но я знаю: если б и жили мы вместе, мою-то жизнь, за меня, им не прожить. Каждый должен сам прожить свою жизнь с теми людьми, с которыми связала его судьба.

Сын, инженер, как-то сказал:

— Мама, я знаю, моя жена тебе не нравится, ты ею недовольна...

А я на это:

— Тебе нравится, ты доволен? Вот на что ищи ответ, сынок. Не я ее выбирала, не я с ней и живу. Придет — спиной к ней не поворачиваюсь, что ей во мне или у меня не нравится, за это я не отвечаю. Мои двери для вас всегда открыты, а больше я ничего не могу сказать...

Итак, кроме нескольких кур, поросенка да кошки, нет в моем доме ни одного живого существа. Одна я осталась. Ива живет вместе с речкой, травой, ветром и солнцем, а я — со своей жизнью да с тем, что принесла она мне, что нажила я за шесть десятков лет. Если не считать тех немногих лет, что я батрачила в разных имениях, мало я за свою околицу выходила. И не очень-то знаю, как живут люди в городе, но кажется мне, что познала я больше людей, чем если б там жила.

Вот лежу вечером или под утро в постели, а они, один за другим, и проходят передо мной, перед закрытыми моими глазами. И будто в деревне полным-полно народу, и уже тесно им, рассеялись по полям, за околицей, по тропинкам и дорогам. Скольких из них уже нет в живых, сколько в другие края уехало, а все они — в моей жизни. Все во мне живут, и жалко мне, что когда я умру, то и они как бы навсегда умрут со мной. Не могу я сказать, что я одинока: вот сидим мы, девушек двадцать, перо дерем, вокруг стола тесно, не повернешься. Куча перьев перед нами, пальцы так и мелькают, и весело нам, песни поем, о самих себе поем, сами над собой подшучиваем:

И девицы те рассказывают, сколько кто из них заработал. В песне имена называем. Начинаем с того, каким кончили в прошлый раз. Галайка — три талера, тачку на все три купила. Цибулька тачку тащила, за что осликом прослыла... Чье имя приходилось на эти слова, больше всего обижалась. Санитрарка в тачку встала, чтобы та не дребезжала... А ленивая Дудашка так и плюхнулась на тачку...

Бедная Анча Цибулька! И ведь не хотела я, а пуще всех ее поддразнивала. Хорошая была женщина — да будет земля, что покрыла ее еще в молодые годы, ей пухом. Веселая была, все шутила и никогда не обижалась, как ее ни назови. Как сейчас помню, копнили мы как-то кооперативное сено под еловым лесом, и такое напало на нас веселое настроение, будто все мы помолодели лет на двадцать. Расшалились — Анчу Цибульку на сено повалили, насовали ей сена под кофточку, под юбку, а потом кто-то ее и водой облил. А она вскочила, как лань, да и запела:

Лежу, сон не идет, а я улыбаюсь. Если увидел бы меня кто, подумал бы: с ума сошла тетка! Целые дни одна, на мозги и действует...

Улыбаюсь — рассудок-то у меня здоров, — вспоминаю, как все и шло, одно за другим. Кооператив вот: как мы все ровно ожили, веселыми стали, когда миновали первые годы, когда привыкли мы и жить стало лучше. Вдруг хорошо себя почувствовали оттого, что вместе мы, не приходится каждой колотиться на своем клочке. Кончается жатва, а мы уже придумываем, сочиняем поздравления и толпой отправляемся в Дом культуры с венками из колосьев. А в поздравлении нашем, бывало, и о председателе упомянем, и о бригадире, о нашей работе, обо всем, что сделали, и о том, что не нравится нам и чего бы мы хотели.

Жили неплохо, да годы не стоят на месте, и мы старели. Я перешла в коровник, там и сейчас работаю. До конца года еще продержусь, а потом уступлю место молодой, чтобы люди не смотрели на меня косо, будто гонюсь я за заработком, когда могу уже и на покой уйти. И так-то на меня пальцами показывают, знаю: у Эвы, мол, денег много, к чему они ей, что она собирается с ними делать? И еще обо мне говорят, будто я плохая мать — все ведь до ушей доходит.

Дала бы вот я детям по десять тысяч на машину или еще не знаю на что, да раструбили бы об этом по деревне — вот тогда бы меня хвалили! А я им ничего не дала, потому что знаю, у них своего достаточно, а то они еще подумают, будто я их подкупаю, чтобы потом все время от них чего-нибудь требовать.

И не только то, что детям я ничего не дала. Я еще хуже сделала, и разговоров обо мне пошло еще больше.

Телевизор купила года два назад — и пять тысяч дала взаймы цыгану Дюсу!

Цыгану! Пять тысяч!

А дело было так: в позапрошлом году купил Дюс у одного инженера старый дом, еще от родителей остался. Дом пустой стоял, без пользы, инженер и продал его цыгану. Дюса я знаю с детства. В школу с моим сыном ходил, в шахте работал, а потом на шофера выучился. Пришел он ко мне:

— Тетя Эва, не поможете? Хочу дом поправить да еще одну комнату пристроить... А денег не хватает. Не одолжите несколько тысяч?

Я знаю, у других он не решился бы попросить, и дала ему эти пять тысяч. Возьми, Дюс, мы давно знакомы, у тебя четверо детей и ты порядочный человек, устраивайся!

Устроился он и мне уже вернул полторы тысячи. Разве я плохо сделала?

А телевизор — на что, мол, такая роскошь одинокой? Радио ей мало? Детям не дает, а себе лишнее покупает!

Да и правда роскошь... Подумайте только: сижу перед телевизором одна, как королева, и смотрю, когда хочу. И думаю: разве простой деревенской женщине не интересно знать, что делается в мире да какие есть разные вещи? В церкви-то об этом не скажут, да и хожу я туда два-три раза в год.

Смотрю, слушаю, люблю хорошие спектакли, а больше всего — песни. С детства я любила петь, хоть особого голоса у меня нет. Сколько мы певали! Правда, из наших песен мало услышишь по телевидению или по радио, но мне нравятся и незнакомые, даже эти, современные. Такие — без этой сумасшедшей музыки, — когда певец поет чисто и красиво, без завывания и гримас.

Раз я в коровнике поссорилась с бабами из-за Карела Готта. Я говорю: есть голос у молодца, душа так и подымается, когда он поет. А они: разве, мол, это пение? От его блеяния ушам больно!

Я качаю головой: нет, нет, бабоньки, вы только вслушайтесь... С таким голосом родиться надо. Песни, правда, не те, к каким мы привыкли, но не все то плохо, что нам непривычно. Так-то!

Сколько этих певцов да певиц, всех и не упомнишь. Но любимая моя певица все-таки та, которая народные песни поет. Редко я ее слышу, еще реже вижу, но всегда скажу — лучше Дарины Лащаковой нет у нас певицы. Ее голос будто так и гладит по сердцу, и вроде поет она для меня одной. А как кончит, как станет тихо в комнате — так и мне запеть хочется. Сложу это я руки на коленях, огляжу комнату, а вижу-то совсем другое... Посижу, посижу эдак-то, да и затяну слабым своим голосом:

Ах, господи... Все минуло, и лишь песни остались.

Вечером я не могу долго сидеть у телевизора. Иногда только смотрю подольше, когда показывают что-нибудь интересное, а обычно ложусь спать самое позднее в десять.

Лежу, думаю, когда сон не идет, слушаю тишину. Машины у нас не шумят, поезда не грохочут. Хорошо, когда ничто не мешает отдыхать.

А мне все-таки чего-то не хватает...

Слышу, как проходят месяцы и годы, а песен вот не слышу...

Не пьяный рев, этот мне и задаром не нужен; не слышу я ладного пения молодых ребят, на которое никто никогда не злится, за которое самый угрюмый ворчун не заругается, все равно — так ли поют или под гармошку.

А когда-то ведь пели парни, и разносились их славные голоса по тихой деревне. Медленно проходили они по улице, обнявшись, и пели:

Пели раздельно, с чувством, никто не старался перекричать другого... Пели лучше, чем Карел Готт, лучше, чем Дарина Лащакова, которую озолотить бы за то, что она так прекрасно поет. Я всегда слушала у окна, по голосам узнавала, кто поет, знала их в лицо и недостатки их знала, но когда пели они — каждый был хорош и красив, как само их пение.

Не припомню я, когда они в последний раз с песней ходили... Знаю только — сын мой раза два был среди них. И как уходили они все дальше, голоса все слабели, слабели — где же они теперь, эти парни, что так долго не возвращаются?

Прошли по деревне и словно в воду канули, в широкую бурную воду, что уносит и не отдает...

Вечер как парное молоко. Теплый, сладкий, душистый. Июль.

Мы плывем в этой темноте, невидимый камень глухо звякнул под каблуком. Последние косцы пшеницы идут вдоль притихшей деревни.

Навстречу шаги, маленькое лицо на коротком теле белеет в ночи. Послышался голос, скрипевший, как колеса по каменистой дороге:

— Где косили, господа?

Косили!

Деревенская дорога будто превратилась в средневековое подворье, по которому идут не крестьяне с косами на плечах, а три рыцаря с обнаженными мечами. И будто они не косили, а срубали этими мечами жесткие колосья, оставляя за собой чистые полосы. Косят все крестьяне, хозяева, но настоящее мастерство доступно только избранным, так-то, господа!

Затихнут шаги в темноте, а награда останется навсегда. Награда, наспех выданная, бегом в пивную, залпом пиво — и домой. Кончать сегодняшнюю, готовиться к завтрашней работе.

Работа — вода, он в той воде — рыба. Но не совсем так: погруженный в воду-работу, голову он держит над ней, словно водяная змея, и ни за что не даст захлестнуть себя. Представим себе этого тщедушного мужичонку поближе к празднику Трех волхвов. Целый год работы, от зимы до зимы, лежит перед ним, как карта с черными пятнами. Карта — это земля, пятна на ней — его поля, луга, леса. Слишком мало, чтобы нанять работников, слишком много, чтобы справиться одному только с помощью жены, дочери да старого отца. И стоит он перед этой работой, обросший, хлевом разит, — стоит словно дирижер, который должен уметь не только управлять оркестром, но и играть на всех инструментах.

Крестьянский труд, десятки ремесел!

Представим себе — если сможем. А не сможем или не захотим — не будем отмахиваться от двадцатипяти, —тридцатилетней старины и от упрямцев, ни разу не бравших отпуск и не отдыхавших у моря. И уж коли мы смеемся над тем, чем надо восхищаться, то допустим хотя бы один-единственный вопрос:

— А вы бы так сумели?

Вы, сильные, высокие, с мощным и отдохнувшим телом?

Вы бы так смогли? Смогли бы вы потягаться с маленьким, бедным Мишиком хотя бы одно лето?

Знаете ли вы вообще, господа, что такое работа?

Работа — огромна, человек перед ней мал. Разрастается она, высится над человеком, как огромный стог. Надвигает на него свои мяса-телеса, хвастливо приговаривая:

— Только примись за меня, только свяжись со мной! Всю кровь из тебя высосу, в лепешку раздавлю!

Но проходит несколько месяцев — и стога как не бывало, а лепешки пекут из него. Стоит Мишик, улыбается, показывая редкие зубы, а за спиной его новый стог работы вырастает.

На то и работа, чтобы с ней хорошо и быстро управляться. Не отставать, не давать перегнать себя! Полевые работы—никем не объявленное суровое состязание. Работает человек, а как остановится да оглянется вокруг себя — не считает ворон. Высунется, словно мышь из норы, посмотрит, чем заняты другие. Что они уже сделали, далеко ли ушли? Ой-ой, хочет Мишик быть первым, но очень важно для него, чтобы никто не заметил его первенства. Быть впереди — но незаметно — и притворяться при этом, будто ох как тяжко-трудно ему не отставать от других. Когда нужно — скорчит жалостную мину, пожалуется, но ничем себя раньше времени не выдаст.

Какое уж луга косить в горах, на полянах да лесных прогалинах? Куда ему, сначала надо сделать то да сё... Еще у него работа в Ольшанике, в Нижних водах, на клеверище... А он не совсем здоров. Живот болит, да аппетита нет.

Но проходит день, наступает новое утро, и деревню облетает новость:

— Мишик косит уже под Буковой рощей!

В три часа утра выкрался он из дома с двумя нанятыми косцами, всех обогнал. Такие минуты придают ему силу, подстегивают, радуют его. И когда в воскресный день остановят его, чтобы с завистью и шутками упрекнуть в первенстве, он принимает вид серьезный и озабоченный:

— Куда там, мужики... Чего там я... Начать-то начал, да у вас у всех сено будет дома раньше, чем у меня!

Работа — каторжный труд, но работа — и страсть. Бывают минуты, когда человек наслаждается плодами своей спешки. На дворе льет, тучи обложили небо — а его сухонькое зерно потрескивает в амбаре, под крышей. Мишик успел все свезти. Через три дня светит солнце, и толстый слой грязи липнет к обуви тех, кто разбрасывает по жнивью такие мокрые снопы, будто их только что вытащили из воды. Солнце печет, земля парит, и вскоре снова дождь мочит злополучные колосья. Хоть в петлю лезь — а у Мишика все сухое, сумел он перехитрить и дождь и грязь....

И если уж он радовался или злорадствовал, так только там, где его никто не видел. Да, работа — это скрытое соревнование, замаскированное болтовней, мелкими уступками, приевшимися поговорками да шутками, но ликовать и радоваться — нельзя. Разве только так, что отпустишь колкость, скрытую под замечанием, адресованным всем и никому. А задаваться не годится: кто знает, что может ждать тебя в ближайшие дни?

Вниз по дороге, врезанной в косогор, спускается к деревне воз со снопами. Четыре ряда снопов над драбинами — человека, сидящего высоко над конскими крупами, почти не видно. На снопах, как на перинах, — Мишик правит лошадьми с помощью вожжей, криков, причмокиваний. Не всякий возчик рискнет остаться на возу на таком спуске, но ногам нужен отдых. Ноги крестьянин должен беречь. Воз потихоньку спускается, лошади осторожны, жена сзади притормаживает как надо. Все в порядке; высокий воз колышется плавно и величественно, как корабль на волнах.

Но достаточно нескольких секунд — колея неровная, лошади всего лишь лошади, — и колеса с правой стороны слишком высоко подскакивают. Жена вскрикивает, перепуганные лошади сбиваются с дороги, и воз заваливается набок. Покачался, покачался — и с грохотом и треском падает на левую сторону... Колеса крутятся вхолостую, лошади дергаются и ржут, запутавшись в порванной упряжи. Мишик молчит. Ругаться и охать он начнет потом, выбравшись из чертополоха, куда его отшвырнуло. Избитый, помятый, но целый.

Он с трудом поднялся с земли и накинулся на жену, которая спрашивает, не случилось ли с ним чего?

Не видит, что ли, что случилось? Чего спрашивать? Скорчившись, он хватается за бок и начинает распоряжаться. Освободить лошадей, позвать на помощь! Скорей! Скорей!

Мишик не злой и не желчный. Кричать и ругаться не очень-то умеет, да и голоса на это нет. На шутку отвечает шуткой и понапрасну не обидится. Он даже слывет человеком, который не любит портить настроение людям. Посмеешься ты надо мной — хорошо, в другой раз я над тобой, и будем квиты!

В еде Мишик не привередлив, но курятины в рот не возьмет. Все знают о его слабости — что в деревне скроешь? — и часто вспоминают об этом, садясь большой компанией за стол — на свадьбах, крестинах или после молотьбы.

Вот опять чья-то свадьба, приглашен и Мишик. Всякий раз, когда приходится сидеть сложа руки, он вознаграждает себя за безделье хотя бы тем, что вертит маленькой своей головой на тонкой шее. Повернется направо, потом с ним заговорят слева, нагнется, послушает, кивнет, что-то сам скажет, выставит в улыбке длинные редкие зубы. Перед ним на тарелке жареное мясо с картошкой и капустой. Все едят; Мишик тоже поел бы, но поверх картошки и мяса, как жаба, лежит толстая и желтая куриная кожа, бр-р-р... Мишику не по себе от этой мерзости, но он и вида не показывает. Конечно, кто другой это мог сделать, как не сосед справа, жирный шутник, с которым они нередко разыгрывают друг друга. Достаточно кинуть взгляд в ту сторону, чтобы в этом убедиться. Мишик знает, что на кожу ему больше нельзя смотреть. Тогда он оборачивается и говорит:

— Кума, подойдите ко мне!

Круглолицая женщина подходит, и Мишик просит:

— Уберите эту тарелку, Ян напустил в нее соплей. И дайте ему носовой платок, что ли, чтобы он больше не шкодил.

Мишик выходит под всеобщий хохот, и там, где его никто не видит, его вырывает.

Упав с воза, он сломал себе два ребра, но валяться и отдыхать он себе не позволял. На больное место клал заячье сало, стискивал зубы и, туго обвязавшись льняной тряпкой, продолжал работать. Оставить работу посреди лета, в самую страду? Можно ли это, господа? Молотьба, второй покос, пахота, картошка, осенний сев — опоздаешь с одним, потом с другим, так и пойдет!

В конце концов станешь посмешищем или начнут тебя жалеть:

— Бедняга Мишик! Так зашился с работой, что не знает, с чего раньше начать...

Тело у него жалкое, вроде полчеловека, но дух его не вынес бы, боролся бы против такого определения, как лев. Бедняга? Да разве есть такое дело, чтоб ему было не по силам? Мешки и бревна таскает так же, как более сильные и рослые мужики, ни в чем он не осрамится. Все может, все выдержит.

Но иная работа и лошадь уморит. Наступает весна, и Мишиковы скулы выделяются резче обычного. Кадык на тонкой шее становится как бритва, а когда он возвращается с луга в деревню, едва ноги тащит.

Перед домом стоит старуха, подставив морщинистое лицо нежаркому солнцу. Мишик подходит к ней, жалуется:

— Эх, слабый я стал какой-то, тетушка... Не есть мне зеленой капусты на будущий год.

Ему чуть больше пятидесяти, а нет у него уже ни охоты, ни настроения. И он не скрывает этого — смотрите, видите, какой стал я, Юрай Мишик. Отработался!

Аппетита нет, слабость, мрачные мысли бродят в голове. Но потом незаметно, понемногу и разойдется. Солнце, которое все жарче, да работа, которой все больше, воскрешают уставшее тело, возвращают вкус к еде и жизни.

Лето было необыкновенное. Головам приходилось работать больше, чем рукам с ногами. Люди старались себе представить, что да как будет после молотьбы. Сейчас каждый молотит еще сам для себя, картошку копает тоже — а что потом? Перепахать межи, объединить всю скотину, работать сообща. Так это должно быть в кооперативе, да, но только все это — лишь песня, напечатанная в книге. Слова, слова, каждый умный, ква-ква... А как все будет на самом деле? Как в первый день, как через месяц, через год?

Вверх по склону спешит мужик — в жилетке, в шляпе и холщовом переднике. Порой он бросается бегом в гору, хотя ему уже добрых шестьдесят пять. Торопится, размахивает руками над самой землей, словно в колокол бьет, на глазах у половины деревни, и все, даже малый ребенок, знают: бежит записываться в кооператив. Сначала-то он не хотел, упирался, а теперь, когда секретарь с новоиспеченными правленцами вышли на поля перед распашкой межей, страшно заторопился. Ведь его могут загнать на самый край, на худшую землю! Уж лучше быть вместе с другими.

У Мишика таких забот нет. Он вступил в кооператив одним из первых, а когда жена его пилила — все, мол, потеряем, — он спокойно и немного насмешливо ответил:

— Работала у Мишиков, теперь поработаешь у Есхаков.

«Есхаки» означало ЕСХК[1] и деревня, не долго думая, приняла это название, брошенное Мишиком. Пошли к Есхакам, перешучиваются бабы и мужики, отправляясь толпой работать в кооператив.

— От работы никуда не денешься! Так-то, господа!

Ходит Мишик за лошадьми, как и прежде, пашет, косит, шутит и ворчит. Он хочет работать хорошо, но никогда не станет он рвать себе жилы да выставляться, чтобы на него пальцем показывали. Свое — это свое, а кооперативное — совсем другое дело. На работу попозже, с работы пораньше, в работе с прохладцей. Кооператив — не очень хорошо, но и не очень плохо; в первую очередь свой приусадебный участок обработают, своих коров подоят.

Улеглась горячка, никто не разрывается на части, и силы Мишика начинают убывать. Будто не хватает ему тесного ярма, в котором ходил он с молодых лет, и будто только сейчас почувствовал он усталость от него. Мишик не бегает от работы, да сил-то у него все меньше. Проработав четыре года, он вынужден оставить лошадей и сделаться кладовщиком. У него — ключи от всех складов и амбаров, иной раз и позабудется... Не намного, но кто всю жизнь с трудом для себя добывал, тому трудно быть ангелом. Ничего страшного — уволили его не за нечестность. Ноги начали плохо служить. Надо ходить к докторам, днем ездить на целебные источники — благо недалеко. Ночной сторож может себе это позволить, работа не станет.

Мотается Мишик по хозяйственному двору, поспать в хлеву можно, по вечерам иной раз деревенские мальчишки подразнят его, вот и все. И возле своего дома поработает, всегда у него все в порядке. Топором, долотом, рубанком одно исправит, другое смастерит. Голова у него ясная, пожил бы еще на свете, порадовался бы внучатам.

Гнить он начинает с корней. Пагубная болезнь угнездилась в ногах, подтачивает их, как червоточина.

Уж и сторожем он не может быть, где тут. Как везли его в больницу, жадно глядел он через окошко автомобиля на зеленые поля. Походить бы еще по лугам, по лесу... хотя бы до ближайшего ельника — сел бы на опушке, вдыхал бы приятный смолистый воздух и чтобы никакая работа не подстегивала...

Мишик надеется, что ему поможет операция. Для докторов это эксперимент. Сделали операцию — и вместо ельника отправляется он через несколько недель снова в больницу.

Домой возвратился на одной ноге. Другую пришлось отнять выше колена. Лежит; когда приходит повидаться родня — разговаривать начинает сухим, сиплым голосом, но после первой же фразы слова перемешиваются с плачем.

— Зачем таким калекой жить на свете? — говорит он потом все еще плачущим голосом. А там — откашлялся и продолжает разговор, как всегда. Расспрашивает о том о сем, что делается там, где он не может уже быть. Он ведь редко бывал дальше ближайшего города. Но свою деревню и поля исходил вдоль и поперек, там и ноги посбивал. Теперь у него — только дом, двор и сад. Заснет он: снится ему нога — здоровая, целая, — плывет она по реке, а река такая бурная, полноводная, что никто не отваживается войти в нее. Уплыла нога, исчезла в мутной воде. Проснется Мишик, услышит первого петуха. Хриплым и отдаленным голосом, будто из-под земли, поет петух. Мишик не открывает глаза, не шевелится, в голове шум и треск, и из этого шума выплывает тихая песня-воспоминание:

У песни нет мелодии, будто ветер прошелестел сухой травой. Эх, было все это. В старой корчме, в молодые годы. Мишик проводит сухим языком по губам — вдруг будто вся комната, вместе с ним, кружится и куда-то проваливается. Его тело — то как деревяшка, то словно студень, какая-то бесформенная масса, ни рук, ни груди, только большой палец на левой ноге свербит...

Откроет глаза — это приносит ему облегчение. Ага, вот перина, шкаф, очертания которого сливаются с темнотой, сероватое пятно окна. Надо держать глаза открытыми, закрытые глаза без сна — все равно что толстая куриная кожа в желудке.

Он их больше не закрывает. Цепляется взглядом за мебель, за стены, потолок, постепенно принимающие более ясные и определенные очертания. Он цепляется за все это, чтоб не упасть, и растет в нем желание крепко держаться за все, что есть у него, что ему еще осталось.

Ему дали костыли. Он к ним быстро привык, разгуливает даже, и люди удивляются, как хорошо у него выходит. Ничего, будешь еще молодцом! Сделают тебе деревянную ногу, и ты еще поднимешься на Корчин.

Слушает Мишик эти разговоры и благодарит взглядом. Кивнет головой, бросит словечко-другое, как и подобает. По лицу его не заметишь, что думает он о другом, более тяжелом. Когда он остается один, садится, засучив штанину на целой ноге, и разглядывает ее. Погладит ее рукой, но ничего нового о ней не узнает. Только чувство у него такое, как у человека, который смотрит на давно окрашенное железо и знает, что под этой старой краской — ржавчина, одна ржавчина...

Работает он сколько может, не показывая, что ему тяжело. Воспаленная нога болит при ходьбе. Таскает он за собой эту боль, пока можно терпеть, а потом садится, ложится...

И когда «скорая помощь» снова везет Мишика в больницу, его уже не интересует, что там, за окном. Он свое отходил, а в воспоминаниях — все краше. Представляет он себе луга у реки, поля пониже леса, но долго не выдерживает. Всего этого для него слишком много — и слишком оно далеко. Мысленно возвращается он на свой двор и там остается. Тут все его, тут он чувствует себя надежно. Хоть бы это ему осталось, хоть бы это...

Его избавили от ноги, которая укорачивала его жизнь, и Юрай Мишик удивлен, как быстро он с этим смирился. Лежа на больничной койке, с живостью разглядывает палату, утешает жену и плачущих родственников. Что негодно, нужно отсекать. Трухлявое дерево даже и горит-то плохо. Медсестры хвалят хорошего больного, ставят его в пример другим.

Лежит он на кровати и начинает представлять себе двор, сад, все, что возле дома и за ним. Но теперь он все это себе представляет не так, как до сих пор. А со своей теперешней высоты, с высоты человека на коленях. Сидящий человек — больше, чем курица, и побольше, чем собака. И в том смысле, что выше их, и еще в другом смысле — намного, намного больше. У него есть сердце, есть опыт, только ног нет. А это не так уж страшно. У ребенка есть ноги, а он падает. Человек без ног не может бегать, зато он и не падает.

Вспомнил Мишик старого безногого цыгана, который когда-то просил милостыню у городской церкви, и приуныл. Но лишь на минуту: он знает, что сделает, вернувшись домой. Сам сделает, один, без посторонней помощи.

Через два дня после возвращения на руках и обрубках, из которых правый еще побаливал, добрался Мишик до дровяного сарая. Он не обращает внимания на жужжащие вокруг него разговоры, из которых следует, что его надо отложить в сторону, как мешок с картошкой. К колоде, на которой рубят дрова, он снес обрезок узкой доски, пилку, долото, бурав и рубанок и принялся за работу. Самое трудное — просверлить восемь дырок в двух дощечках.

— А все-таки бедняга я... — вздыхает он, но продолжает возиться. Пообедал тут же, и около трех часов обе подставки для рук были готовы.

У них низенькие, в несколько сантиметров, ножки, а сами дощечки суживаются к середине, чтобы было удобно обхватить их руками.

— Не буду ладони обдирать, — сказал он жене, когда, опираясь на них, доковылял до кухни. Это было объяснение, но в нем звучала и гордость: смотрите, я еще гожусь кое на что. Кто может сказать, что я совсем уж ничего не стою?

Пришла дочь и предложила раздобыть ему инвалидную коляску. Можно будет его возить, и сам он сможет ездить куда захочет, и не надо ему будет волочиться по земле.

— Не нужна мне ваша коляска! — отказался он. — Кто это будет возить меня, как малое дитя в колясочке? Я буду ходить куда хочу и никому не буду в тягость.

Подставка в правой, подставка в левой руке. Руки вместо ног, обопрешься на них, подтянешь туловище вперед.

И вот Мишик уже у колоды, маленьким топориком натесал щепы из полена. Сделал метлу, в саду наломал свекольной ботвы для свиней, нарвал травы кроликам. Хуже, когда дождь. Это его враг, к которому он испытывает глухую ненависть. Мишик не ругает дождь, не кощунствует против природы — просто тяжело ему сидеть дома, мотаться по комнате да по кухне. В бессилье смотрит он, как за окном падают с крыши большие капли, и чудится ему, что с теми каплями к нему приближается смерть. Часто в такие минуты он думает о ней и осознает ее превосходство. Не может он от нее уйти, смерть — это ястреб, и он для нее — легкая добыча. Но день ото дня он все меньше ее боится.

Что она может у него взять, чего лишить?

Смерть отнимает жизнь, да, единственную жизнь, которая есть у человека. Но на самом ли деле жизнь только одна и единственная?

И чем чаще задумывался над этим Юрай Мишик, тем больше ему казалось, что это не так. Отнимет смерть его безногую жизнь, да и ту не целиком: только ту заберет она, которая будет у него в тот момент, когда она придет за ним. Конечно, смерть отнимет у него и то, что еще могло бы быть, — но не может она лишить его того, что было раньше...

Не возьмет смерть того Юрая Мишика, что тысячи работ переделал. Пусть попробует слепая взять того человека, что в третьем часу утра шагал, как кошка, по темной деревне с косою на плечах, чтобы первым начать косить под Буковой рощей!

— Попробуй, ну, попробуй! — мысленно подначивает Мишик свою смерть в те дни, когда нельзя было выйти во двор. — Все ты можешь — и так мало можешь! Ты один только раз выигрываешь, а я сколько раз! Дождь, этот мокрый разбойник, мешает мне ходить и работать — ладно, тогда буду хвастаться. Не перед людьми, они меня хорошо знают, а перед тобой!

Смотрит Мишик в окно, и глаза его смеются тяжелым падающим каплям. Тяжелым и глупым, которые только и умеют, что падать и лететь смерти в объятия, расплескиваясь по земле.

Засветит солнышко, и Мишик выходит из дому. Он не сидит без дела, не лентяйничает, глаза его теперь так близко от земли, как никогда раньше. Он открывает мир трав, камешков, почвы с пестрой жизнью, у которой необъяснимое очарование. Там живут и копошатся муравьи, дождевые черви, маленькие и большие жучки, божьи коровки и мушки. Он подумал, что будет с ними, когда земля замерзнет и покроется снегом, и представил себе это так живо и ясно, как никогда прежде. Куда они деваются, что делают? Сколько из них доживет до весны? Достойно восхищения, как много они способны выдержать.

Он тоже выдержит — в доме, в тепле, в разговорах, у телевизора и радио. Его интересует мир, и теперь для этого у него больше времени. Но никогда раньше он так жадно не ждал весны и сухой земли. Он так упорно стремился к этой цели, что почти не замечал болезни, все сильнее пожирающей его обрубки и все тело.

Перед тем как выйти во двор, он аккуратно прибил к ножкам своих подставок круглые кусочки резины. Теперь они мягко ступают по завалинке: Мишик осматривает двор, всюду заглянет, все заметит.

Подошел к амбару в конце сада и увидел: канавку под водостоком надо почистить и углубить. Обрадовался, что есть работа. Сделает он ее бережно, тщательно, чисто, чтобы никто не мог сказать: мол, работал тут какой-то растяпа.

Он взял в кухне совок для земли, в чулане — маленькую тяпку. Потом подтащил себя к навесу. Перво-наперво надо наточить орудия.

— Зря стараешься... — охлаждает его пыл жена, когда он рассказал, что хочет сделать. — На что он теперь, этот амбар? Кооперативу он не нужен, да и нам нечего туда складывать. Лучше бы тебе полежать, а не то простудишься, еще хуже будет...

— А я этого так не оставлю! — вдруг закричал Мишик срывающимся голосом. — Пока я жив, дома будет порядок! Еще належусь в земле!

Сгорбившись, руки на подставках, злобно смотрит он вниз. Жена отвернулась. Мишик видит только уходящие ноги и юбку, но не видит он, как вытирает она фартуком глаза.

Наточил совок, тяпку, медленно спустился к амбару. И успокоился только тогда, когда увидел за собой метра два чистой и аккуратной работы.

Люди останавливаются около него. Он их будто не видит, внимательно следит за тем, чтобы дно канавки было ровное, а края гладкие, словно их острым ножиком обрезали.

Это были последние люди, видевшие Юрая Мишика за работой.

Никто никогда не видел, чтобы он бездельничал, если не считать бездельем отдых по воскресеньям или после еды.

— Так-то, господа! Сколько людей лодырничает, ковыряется в работе, как малые дети в еде, и все-то у них уик-энды да отпуска!

Гроб у Мишика был обычной длины, об этом, в общем-то, и говорить нечего. Ниже колен приложили ему сапоги, прикрыли брюками, а жена Мишика, когда ее никто не видел, подсунула под каждую штанину подставку. Она не задумывалась над тем, что делает, но Мишик порадовался бы, если бы мог видеть.

Как бы там ни было, говорите, что хотите, господа, но...

Смерть берет лишь то, что застает в минуту своего прихода. Это понимаешь, когда у тебя много свободного времени и можно привести в порядок свои мысли. Взяла смерть подставки Юрая Мишика, его безногую жизнь — над остальным она не властна!

А та канавка, ровно и чисто выкопанная возле амбара, осталась. Такая хорошая, что, увидев ее, каждый должен был задуматься и над пустующим амбаром, да и согласиться, что жаль оставлять его так, хотя бы ради той канавки...

ЕСХК — единый сельскохозяйственный кооператив.