Я влюбился в нее отчаянно и безнадежно, полностью сознавая, что она для меня — запретный плод.

Она была молода и красива, а я стар, разведен и отец двоих детей. Я не мог себе позволить даже помыслить о любви и поэтому никак не проявлял своих чувств.

Но она — потом уже — сказала: это было видно по твоим глазам.

Я — каирец, которого его родной город изгнал в ссылку, на Север. Она, как и я, иностранка в этой стране, однако же европейка, обладательница паспорта, который позволяет ей ездить по всей Европе, как по родному городу. Случайно встретившись в городе N, где я работал, мы стали друзьями.

Работал? Какая ложь! На самом деле я ничего не делал. Я числился корреспондентом одной каирской газеты, которую мои корреспонденции абсолютно не интересовали. Наоборот, в редакции скорее были заинтересованы в том, чтобы я ничего не писал.

В полдень, во время обеденного перерыва, разбивавшего рабочий день — для тех, кто работал, — на две половины, мы вместе пили кофе. Она рассказывала о себе, я — о себе. Но больше нас сближало молчание, те моменты, когда мы любовались через стекла кафе вытянувшейся на противоположном берегу реки изогнутой горой, похожей на крокодила с длинным хвостом.

Но, влюбившись, я сделался болтливым. Пытался укрыться за баррикадами слов, чтобы не выдать себя. Слова, пустые, трескучие, забавные тянулись из меня безостановочно, как нить из шелковичного червя, охваченного безумным порывом ткачества.

Быть может — теперь уж и не знаю, — я бессознательно плел вокруг нее словесную сеть. А она глядела на меня своими милыми глазами, улыбалась и спрашивала: откуда у тебя берется столько слов? Это моя профессия — говорить, но ты превзошел меня!

Но в тот полдень я не мог говорить, путался, запинался. Нить слов постоянно рвалась, тянулись долгие минуты молчания, я рассеянно смотрел на реку, она, наклонив голову, крутила на блюдечке пустую кофейную чашку. Я видел лишь ореол ее густых волос и ее прямой нос. Когда я молчал слишком долго, она вдруг поднимала голову и говорила: продолжай, продолжай. Но разговор не клеился.

Выйдя из кафе, мы направились к стоянке моей автомашины… Я довезу ее, как и каждый день, до учреждения, в котором она работает, распрощаюсь и сделаю вид, что тоже возвращаюсь на работу.

Возле машины она предложила: «Если не возражаешь, давай немного пройдемся пешком».

Она шла, вопреки обыкновению, медленным шагом, а пройдя немного, остановилась и решительно произнесла: «Слушай, я больше не хочу тебя видеть. Не сердись, но нам лучше не встречаться. Мне кажется, я полюбила тебя, а я этого не хочу. Не хочу после всего того, что мне довелось пережить».

Я знал, что ей довелось пережить. Помолчав, сказал: «Как хочешь». И долго смотрел ей вслед, когда она торопливо уходила от меня.

Но началось все не с этого.

Вначале все было совсем иначе. В тот день я долго колебался — идти или не идти на пресс-конференцию. Я заранее знал, что если повторю то, что на ней будет говориться, в своей корреспонденции, моя каирская газета ее не опубликует, а если и опубликует, то урежет и выхолостит, переставит абзацы так, что читатель не поймет, о чем в действительности шла речь и в чем суть дела. Об этом я размышлял по дороге на аэродром. В тот день прибывал рейс из Каира, которым могли неожиданно нагрянуть важные гости, любившие посещать этот город. Мог приехать какой-нибудь министр и сделать заявления, которые редактор моей газеты с радостью поместил бы на первой странице и был бы, наконец-то, доволен мной. «Министр… заявил: наша экономика выходит из кризиса… Мы рассчитываем на сотрудничество с Европой на этапе экономического роста». Я крутанул руль, направляя машину в сторону аэродрома. Редактор очень обрадуется этому «экономическому росту», он каждую неделю фигурирует в его статьях. Уже многие годы экономика у него то и дело выходит из кризиса и вступает в этап роста. Почему же не сделать ему приятное, если появится возможность?.. К чему мне ехать на эту скучную пресс-конференцию в такое прелестное летнее утро?.. Или я действительно любитель сам создавать себе трудности, как говаривала когда-то Манар? Но, с другой стороны, зачем мне и аэродром?.. Кто сказал, что министр прилетит или что редактор жаждет получить от меня статью? Не лучше ли замолкнуть окончательно? Тем самым я избавлю его от неприятных объяснений: клянусь Аллахом, твоя статья запоздала; или: мы напечатали ее, но в последний момент поступила информация из администрации президента и «съела» целую полосу; или: ты знаешь, я тут разбираюсь с парнем, который не доложил мне твой материал, я задал ему перцу… и т. д., и т. п. К чему ставить в неловкое положение редактора и самого себя? Зарплата ведь идет, а это главное. Так воспользуемся же этим чудесным днем.

Я свернул с шоссе на боковую дорогу, поднимающуюся через лес в гору, и, проехав немного, остановился под деревьями. В лесу было свежо и тихо. Молодая, только что распустившаяся, почти прозрачная листва нежно зеленела. Высокие кроны деревьев слабо покачивались под легким ветерком, пронизываемые солнечными лучами. Светлые волны одна за другой пробегали по траве и высвечивали маленькие желтые и белые цветочки, который так украшают землю ранним летом. Когда мы с Манар первый раз поехали в недельную туристическую поездку за границу, в Болгарию, мы оба были очарованы этой россыпью цветов на траве. В лесу Манар спросила: «Их нельзя рвать?» «Не думаю», — откликнулся я, и она стала собирать букет, подбирая цветовую гамму. А когда взглянула на готовый букет, в голосе ее прозвучало разочарование: «Они были так хороши на земле!» И впрямь, маленькие цветочки погибли сразу же, их лепестки склонились над круглыми желтыми сердечками, а тонкие стебли повисли в руках Манар. «Наверное, эти цветы не могут жить без земли», — сказал я, взял увядший букет и отшвырнул его подальше. Оставил лишь один желтый цветок, самый большой из всех, сохранивший свою свежесть. Я воткнул его в волосы Манар и восхитился: «Какая же ты красивая!» Она и вправду была очень хороша с желтым цветком в черных волосах, и я поцеловал ее, и мы засмеялись, счастливые. Потому что тогда мы были счастливы, впервые в жизни гуляя по зеленому необъятному лесу. Однако вечером, в гостинице, меня ожидала расплата. Где, в каком темном уголке памяти хранит Манар всякие нелепые мелочи из числа тех, о которых я забываю моментально? Каким образом рождаются у нее идеи, которые другому и в голову-то никогда не придут?.. Вдруг она спросила меня как бы в шутку:

— Уж не случалось ли тебе и раньше, еще до меня, бывать в Европе.

Я ответил ей в тон:

— Конечно, и много раз, с секретными заданиями. А почему ты спрашиваешь?

— А как иначе ты мог знать, что эти цветы живут только пока они в земле?

Я промолчал, но это меня не спасло. Уже с оттенком язвительности она продолжала:

— Почему ты так разговариваешь со здешними людьми?

— Как «так»?

— С такой преувеличенной вежливостью. И со всеми — в гостинице, на аэродроме, в магазинах. У тебя что, комплекс иностранца?

— Но, Манар, разве в Египте я разговариваю с людьми иначе?

Она поджала губы и покачала головой из стороны в сторону, словно раздумывая, прежде чем вынести приговор:

— Нет, но все же здесь ты добавляешь каплю меду. Думаю, это комплекс иностранца.

Я искал подходящий ответ, но раздумал и сказал просто:

— Возможно, ты права. Я буду следить за собой.

Я уже давно научился подлаживаться к ней в моменты, когда ею овладевало раздражение. Я был… Но хватит! Будь справедлив. Ведь и она тоже старалась приноравливаться к смене твоих настроений. Дело вовсе не в этих невинных цветах. А в чем же? Может быть, ошибка была допущена в самом начале? Но где и какая?.. Ведь я помню, как полюбил ее и как она сказала, что тоже любит меня. Наверняка она любила меня в то время. Иначе зачем же мы поженились? Я был самым бедным из немалого числа из редакторов, которые захотели жениться на ней, как только она пришла работать в нашу газету. Меня, как и всех, пленили ее приветливая улыбка и манера разговаривать, глядя прямо в глаза собеседнику. Я был пленен больше других, и мне приходилось делать над собой невероятное усилие, чтобы держаться с ней нормально, так же, как с другими сотрудницами редакции. Я всегда старался отводить глаза в сторону от того места в нашей просторной редакторской, где сидела она. Она первая начала подходить к моему столу — то посоветоваться с более опытным коллегой по поводу темы статьи, то показать написанное, прежде чем отдать в типографию. Потом стала делиться со мной своими домашними проблемами: они настаивают, чтобы она выходила замуж, и демонстрируют ее женихам словно товар. Она ни за что не выйдет замуж подобным образом. Она сама выберет себе мужа. Почему только мужчина имеет право на выбор?..

Эти разговоры меня напугали. Я подумал, что она не была бы со мною столь откровенна, если бы ее выбор пал на меня. Однако же я рискнул сделать ей предложение, и оно не было отвергнуто. Когда мы шли рука об руку по набережной Нила, она смеясь сказала:

— Мама говорит, неужели ты не нашла никого другого, кроме этого нищего журналиста? Ради него ты отказываешься от офицера и от врача! — И пожимая мне руку, с удивившей меня гордостью добавила:

— Это значит, что мама любит тебя и согласна на тебя!

Я уже успел понять, что мама — главная. В присутствии отца, простота и доброта которого понравились мне с первого знакомства, Манар испытывала некоторую неловкость. Она стеснялась, когда он появлялся в гостиной в пижаме или в галабее[1] и начинал с явным удовольствием рассказывать, как начальник похвалил его сегодня за составленный им документ. Как он по дороге со службы купил арбуз у торговца, поклявшегося, что арбуз «бесподобный», а арбуз оказался белее не бывает, и он тут же пошел и вернул его вралю-торговцу. Потому что он знает свои права и никому не позволит смеяться над собой.

Лицо Манар при этих рассказах покрывалось краской, а в глазах матери я читал молчаливый упрек. Но после того как мы поженились, мать уже не стеснялась выговаривать мужу в моем присутствии. А Манар прямо-таки плакала из-за того, что после выхода на пенсию отец привык выходить на улицу в галабее и часами сидеть то у парикмахера, то у бакалейщика или на лавочке рядом с баввабом.[2] Сквозь слезы она твердила: «Как тебе не стыдно, папа… Наша репутация, папа». А он смущенно оправдывался и обещал, что больше не будет. Однако, когда он умер, Манар горевала безутешно и оплакивала его долгие месяцы. Она разговаривала с ним как с живым, спрашивала, каково ему там, почему он нас покинул и скучает ли он по ней. Мне слышались в этих причитаниях, помимо искреннего горя, еще и отголоски угрызений совести, и дальнейшее подтвердило мои догадки. Манар все чаще стала вспоминать об отце как о высокопоставленном чиновнике и сильной личности, которого все сослуживцы боялись по причине его решительности и неподкупности, хотя лично он никому не причинял зла. С течением времени она и сама уверовала в это. Бывали случаи, когда она требовала от меня быть решительным как ее отец. Помню, когда меня отстранили от работы в газете, и мне нечем было заполнить образовавшееся пустое время, я задержался однажды в парикмахерской, вступив в какой-то незначительный разговор с уже подстригшим меня парикмахером, и вдруг испугался, поспешил вернуться домой и сразу сел к столу писать план моей будущей книги. С возрастом Манар стала все больше походить на свою мамашу. Она, например, упрекала меня в том, что я балую наших детей, но стоило мне наказать одного из них, как приходила в ярость и кидалась защищать его. Наказывать имела право только она сама, и чаще всего это происходило по пятницам, когда мы отправлялись на прогулку. Тут она начинала вспоминать все их прегрешения или проявления «невоспитанности», как она выражалась, за которые полагалось наказание в виде лишения карманных денег либо запрета пойти в гости к друзьям или родственникам. Увидев меня играющим в шахматы с Халидом, обвиняла меня в том, что я отвлекаю сына от занятий. А если я брал на руки Ханади и начинал кружиться с ней, отчего девочка заливалась смехом, Манар говорила, что именно из-за этой игры у ребенка на прошлой неделе болел живот. Когда я заметил, что Халид любит стихи, и стал поощрять его больше читать их, она заявила, что не следует «путать» мальчика, у которого явные способности к математике. А когда…

Нет, хватит! Еще раз остановись и подумай. Что ты хочешь этим доказать? Что она подчинила детей своей воле? Пусть так! Но где был ты? Почему не приложил больших усилий к тому, чтобы сблизиться с ними? Не в том ли дело, что тебя никогда не было дома, что ты пропадал либо в редакции, либо в Социалистическом Союзе[3], либо за границей?.. И в чем конкретно ты ее упрекаешь?.. И причем здесь история с парикмахером? Какое она имеет отношение ко всему этому? Ты ищешь причину, истоки случившегося, ошибки, допущенные тобой и ею. Но ведь дело-то совершенно в другом!

Неожиданно я увидел в лобовом зеркале свое лицо, мрачное, потерянное, и поспешил отвести глаза. Нет, хватит ворошить прошлое! Тем более здесь, в этом чудесном месте, таким светлым солнечным утром. Сегодня я не поддамся этим бесконечным воспоминаниям, которые тянутся одно за другим, и в каждом из них Манар, заслоняющая собой все остальное. Сегодня не хочу! А если даже тишина этого леса не спасает меня от них, то прочь отсюда!

И я включил мотор.

Я остановился у выхода, перебирая лежавшие там брошюры. На обложке одной из них был портрет Педро Ибаньеса, а рядом портрет юноши, очень похожего на него — его брата Фредди, как я догадался. Такой же большой рот, пышная шевелюра, черные глаза под густыми бровями. В белой рубашке с расстегнутыми на груди пуговицами, он явно старался выглядеть старше своих лет — губы плотно сомкнуты, во взгляде достоинство. Меня не удивило то, что большинство журналистов покидали зал, не взглянув на брошюры. Они спешили разойтись, словно убегая от всей этой истории. Я знал, что еще до обеда все мы позабудем и Педро, и Фредди, и Чили, а те, кто должен посылать корреспонденцию в свои газеты, постараются найти другие сюжеты. Вдруг чья-то рука легла на мое плечо, и голос произнес:

— Я искал тебя.

Я обернулся, удивленный: Ибрахим?!

Да, он самый, Ибрахим ал-Махлави, после стольких лет! Еще больше похудевший, с сединой в волосах, но не утративший с возрастом своей былой привлекательности. Изобразив на лице улыбку, я протянул ему руку. Но он неожиданно обхватил меня за плечи и крепко обнял. Я слегка удивился.

Ибрахим, почувствовав мою сдержанность, разомкнул объятия и отступил на шаг со словами:

— Последний раз мы виделись много лет назад, не так ли?

Взглянул на мое смущенное лицо и улыбнулся:

— У тебя ведь хорошая память на стихи, помнишь, что сказал эмир поэтов[4]: «Стерла смерть причины нашей вражды»? Смерть унесла многое за эти годы, дружище, и больше нет смысла враждовать.

— Конечно, конечно, — пробормотал я… — Ты по-прежнему работаешь в Бейруте?

— Да. Я здесь в командировке, только вчера приехал.

— К сожалению, я не заметил тебя на пресс-конференции, я бы…

Ибрахим, перебирая брошюры и кладя некоторые из них в кожаный кейс, ответил:

— И я тебя не заметил и вообще не ожидал встретить тебя здесь. Не думаю, чтобы твою газету интересовали чилийские дела.

Я положил на место брошюру с портретом Педро, которую все еще держал в руках, и спросил:

— А какую-нибудь газету они интересуют? Педро Ибаньесу повезет, если хоть одна газета в мире уделит его истории пять строк. Моя же газета, как тебе известно, самым важным мировым новостям отводит не более пяти строк. Мы стали очень продвинутыми.

Ибрахим усмехнулся:

— Да, никогда не забуду, как я удивился, впервые увидев твою газету в новом оформлении. Я был тогда в Багдаде, мне в руки случайно попал экземпляр, и я обратил внимание на большой заголовок на первой полосе, обведенный рамкой: «Правила очистки и руководство по снабжению». Я его долго разглядывал, думал, что тут какие-то типографские ошибки, и понял смысл лишь прочитав само сообщение — речь шла о таможенных пошлинах и о перемещениях чиновников, не помню уж, больших или маленьких. Я догадался об этом только из контекста. Могли ли мы вообразить, что наша революционная газета станет до такой степени «продвинутой»?

Я замахал руками:

— Умоляю, не затрагивай эту тему. У тебя есть время выпить кофе?

— Даже пообедать, если ты не возражаешь.

Все же его горячность продолжала меня в какой-то мере удивлять. Но я ничем не выразил своего удивления, и мы зашагали по тротуару, обмениваясь новостями о старых знакомых и друзьях. Мне не хотелось, чтобы он почувствовал с моей стороны хоть какой-нибудь холодок. Да я и вправду был рад увидеть его, хотя близкими друзьями мы никогда не были, даже когда вместе работали в отделе внешних новостей. Он, убежденный марксист, называл меня идеалистом и мечтателем. Я же считал его ортодоксом, далеким от понимания настроений людей. В те дни я зачитывался произведениями Сати ал-Хусри[5] и других арабских националистов и верил, вместе с Абд ан-Насером, что рождение нашего великого государства не за горами. Над своим местом в редакторской, под картой арабских стран, я повесил плакат со словами Насера из его знаменитой речи после объединения Египта и Сирии: «Великая держава охраняет, а не угрожает, объединяет, а не разделяет». Эту фразу вывел красивым куфийским почерком работавший в газете каллиграф. Ибрахим всегда иронически ухмылялся, разглядывая плакат и делая вид, что поглощен его чтением. Я, разумеется, вспыхивал, и мы начинали спорить, все больше накаляясь. И все же я тяжело переживал его арест в 1959 году, во время массовых арестов коммунистов. Мне его не хватало. После освобождения из лагеря и возвращения в газету между нами возникло нечто вроде дружбы, как это бывает между долго работающими вместе людьми. Пока не произошел, уже незадолго до его отъезда из Египта, один инцидент. А после катастрофы семидесятых, которая коснулась и меня, — я получил «повышение», став консультантом газеты, с которым никто не консультируется — он уже работал в Ираке, потом в Сирии и наконец обосновался в Бейруте, в одной газете, издаваемой Сопротивлением.

Мы шагали рядом по улицам чужого города, неожиданно сведшего нас вместе, и оба испытывали некоторое смущение, но старались держаться как старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки. Иногда в разговоре возникали неловкие паузы, поскольку ни ему, ни мне не хотелось заводить серьезный разговор о прошлом. Я показывал ему достопримечательности города — он был здесь впервые. По пути из гостиницы к берегу реки мы пересекли широкую площадь, окруженную домами в неороманском стиле с высокими порталами. В центре площади стоял памятник — лысый человек верхом на лошади горделиво указывал рукой вдаль. Я объяснял Ибрахиму: это музей, это университет, а этот всадник возглавлял в девятнадцатом веке борьбу за освобождение страны от французов. Старался рассказывать как можно подробнее, чтобы разговор не прерывался. А Ибрахим поддакивал: да, да, вот как?

Однако вскоре все было рассказано, и дальше мы шли молча. Когда мы наконец пришли, я извинился перед Ибрахимом за то, что заставил его проделать пешком такой путь, объяснил, что я очень люблю это кафе и всегда паркую машину поблизости от него. Задержавшись у входа, Ибрахим огляделся кругом и сказал, что он бы очень сожалел, если бы уехал из страны, не побывав в этом месте.

Не знаю, были ли эти слова простой любезностью, или место действительно ему понравилось. Я же был просто влюблен в это кафе: овальной формы, похожий на раковину домик стоял на каменистом мысу, вдававшемся в реку, и к нему вела дорожка, обсаженная цветами.

Посетителей внутри было немного, и мы без труда нашли столик у открытого окна с видом на широкую реку и на гору за ней, покрытую в это время года зеленью лесов и садов. Среди деревьев были разбросаны белые домики с красными крышами. Ближе к вершине виднелись лишь красные треугольники крыш, и все вместе напоминало ступенчатую пирамиду.

Когда мы уселись, Ибрахим шепотом восхитился:

— Какая тишина и покой!

Мне показалось, что в этот момент он вспомнил о Бейруте, но я не стал комментировать его слова, предоставив ему любоваться рекой, прозрачные воды которой стремительно неслись, закручиваясь в серебристые, пронизанные мягким светом волны, и белыми лебедями с гордо поднятыми головами, которые кругами плавали по воде и молча заглядывали в окна кафе. Коричневая утка с блестящей лиловой шеей, делавшая зигзаги под окнами, не ограничилась взглядами, она раскрыла клюв и громко закрякала. Ее призыв был услышан дамой, сидевшей недалеко от нас — она стала кидать в воду хлебные крошки.

Ибрахим долго переводил взгляд с реки на гору и обратно и наконец, сказал, словно продолжая свою мысль:

— Как тебе повезло, что ты живешь здесь!

— Да, мне здорово повезло.

Уловив что-то в моем тоне, Ибрахим бросил на меня извиняющийся взгляд:

— Я хотел сказать…

И оборвал фразу. Подошел гарсон, я спросил Ибрахима, не хочет ли он выпить пива.

— Не стоит в полдень. Договорились о кофе.

Мы заказали кофе. Я со смехом сказал:

— Не припомню, чтобы ты отказывался от пива в полдень или после полудня.

— Увы, возраст, — лаконично объяснил он. И, показав на мою голову, заметил:

— Кстати о возрасте, как это ты ухитрился сохранить черные волосы? Мы все давно поседели, а у тебя ни одного седого волоска.

— Я перестал расти, — усмехнулся я.

Ибрахим, в свою очередь, рассмеялся:

— Если бы остановка в росте уберегала от седины, то мои волосы не побелели бы, ведь мы все перестали расти, весь наш великий народ от океана до залива вернулся в детское состояние и радуется в своей колыбельке.

Я погрозил ему пальцем:

— Не гоже говорить такие слова оптимисту вроде тебя.

Он согласно кивнул головой, снова устремив взгляд на реку:

— Да, не стоит говорить об этом в таком прекрасном месте. Давай сменим тему. Как поживают твои дети, Насер и Ханади?

— Ты хочешь сказать, Халид и Ханади. Халид на третьем курсе инженерного факультета. Скоро приедет меня навестить, он будет представлять Египет на международных юношеских соревнованиях по шахматам в Лондоне и заедет ко мне. Ханади учится в средней школе. Но я не видел ее с прошлого лета. Я пишу им, и мы часто разговариваем по телефону.

Ибрахим слегка смутился:

— Да, я, конечно, слышал о том, что произошло между тобой и Манар. Я не хотел этого касаться, чтобы не пробуждать грустных воспоминаний, но должен тебе сказать, что был очень огорчен, узнав о вашем разводе. Я всегда уважал вас, тебя и Манар, несмотря на наши расхождения во взглядах. Мне нравилось, как смело она отстаивает права женщин.

— Я тоже ее очень уважаю, — подтвердил я с преувеличенной горячностью, — и считаю, что женская страница, которую она редактирует в нашей газете, осталась сейчас единственной, которую можно читать.

— Тогда в чем же дело?.. Ты иногда рассказывал мне о конфликтах, которые между вами возникали, и я всегда принимал ее сторону и возлагал вину на тебя. Мне казалось, что ссоры происходили из-за одного и того же — ты возражал, чтобы она брала на себя дополнительные обязанности в газете?

— Да, я считал, что дети важнее и что она должна уделять им больше времени.

Он неуверенно пожал плечами: «А почему ты не считал, что сам должен уделять им больше времени?.. Ты ведь редко бывал дома. То ты в редакции, то в Социалистическом Союзе, то ездишь по своим журналистским делам по стране или заграницей. Разве она не имела права делать то же, что и ты?»

Ну вот, началось, подумал я. Социалистический Союз, газета — о чем ты говоришь, Ибрахим, о Манар или о себе?.. Ты шаг за шагом втягиваешь меня в выяснение отношений, не правда ли? Но машинально ответил:

— Возможно, я не прав. Я был убежден, что материнские обязанности важнее всего, важнее даже, чем отцовские. Быть может, я ошибался. Но вообще-то причина не в этом.

— А в чем же?

— Уже несколько лет, — вздохнул я, — я задаю себе этот вопрос.

— Значит, ты не знаешь, почему развелся с Манар? — недоверчиво спросил Ибрахим.

— Нет, — отрицательно кивнул я, — мы ссорились, как всякие муж и жена, но все это не было подлинной причиной.

Ибрахим нахмурил лоб:

— Обычно подлинной причиной бывает другая женщина или другой мужчина, но ни о тебе, ни о Манар я ничего подобного не слыхал даже по прошествии стольких лет.

Он помолчал какое-то время, словно не решаясь сказать то, что хотел:

— Может быть, вы… — и запнулся.

С явно удивившим его нетерпением я переспросил:

— Что мы?

Он взглянул мне прямо в глаза:

— Я хочу сказать, что, может быть, вы, и ты, и Манар, искали какой-то идеальной и невозможной в этом мире любви. Потому и ссорились при малейшем разочаровании, удалявшем вас от идеала.

— Может быть.

Я отвернулся к окну, давая понять, что не хочу продолжать разговор на эту тему. А в мозгу моем настойчиво крутился вопрос: о ком ты говоришь, Ибрахим, обо мне и Манар или о себе самом?.. Не подобные ли поиски невозможного стали причиной того, что в молодости ты оставил Шадию и до сих пор не женился снова?.. Но мне ли судить об этом? Если я не могу разобраться в себе самом, как мне понять других? Но он спрашивает о причинах… Говорит, другой мужчина, другая женщина… Как бы это все было просто и понятно! Говорит, поиски идеала… Но мы прожили вместе много лет и принимали эту совместную жизнь такой, какой она была, не ожидая, что она преподнесет нам нечто, с чем мы не сможем совладать. И вместе с тем, когда я думаю о причинах подобного финала, в моих мозгах полный туман. Это, как бомбы, рвущиеся в ночи, — ежедневные ссоры, взаимные оскорбления, кратковременный мир, раскаяние, обещания на будущее… Снова взрывы, и все возвращается на крути своя, а из-за чего — никто не знает. Я думал — я многое передумал, — может быть, это каким-либо образом связано с тем, что случилось на работе? Мне оставалось совсем немного до назначения на должность главного редактора. Но пришел Садат, все перевернулось, и я стал советником, с которым никто не советуется. Однако Манар была не настолько слаба, чтобы отказаться от меня по этой причине. У нее были свои принципы, и деньги с самого начала не играли главной роли в ее жизни. Когда мы поженились, у нас не было ничего, и наших двух зарплат не хватало на то, чтобы жить и воспитывать детей. Благодаря Манар мы сумели пережить это трудное время. Она не жаловалась тогда, не изменилась и потом, когда доходы наши выросли, и мы уже могли позволить себе не только самое необходимое. Она ничего не требовала. Я сам стремился вознаградить ее за годы лишений. Почему же мы не сумели преодолеть кризис остановки моего служебного роста, приведший к тому, что мне пришлось довольствоваться небольшой еженедельной рубрикой на внутренней полосе, заполненной рекламными объявлениями? Неужели, несмотря на все наши принципы и убеждения, для нас, как и для других в газете и вне газеты, первостепенное значение имели также успех и карьера? Признайся же, что, потерпев поражение, ты обозлился, стал нервным и нетерпимым и готов был из-за любого пустяка скандалить с Манар или с кем угодно другим. Очевидно, и с ней происходило то же самое, разочарование сделало и ее нетерпимой. Понимала ли она, что это отдаляет ее от меня в то время, когда я особенно в ней нуждался? Кто знает. Вначале инициатива ссор исходила от нее, но она же и первая шла на примирение. Сейчас я осознал — с полной ясностью, — что моя приверженность насеровской мечте была не просто верой в принцип, ради которого стоило жить. Это была приверженность собственной мечте об успехе, славе, карьере. Сейчас я понимаю, что Манар, положение которой в редакции пошатнулось, как и мое, сочла Абд ан-Насера своим личным врагом. И когда женскую страницу сократили до четверти ее прежнего размера, вспомнила, что именно Насер несет ответственность за поражение, за лагеря и за все прочее, о чем так много говорили после его смерти. Она тут же забыла о слезах, которые проливала, когда он объявил о своей отставке, забыла свой истошный крик: «Только этого горя нам нехватало после Синая!» Забыла свою радость, когда он согласился остаться на посту, забыла свой обморок при известии о его смерти. Наши стычки, когда она нападала на Абд ан-Насера, а я отчаянно защищал его, просто давали выход нервному напряжению, в которым мы постоянно находились. Насер превратился в своего рода старую домашнюю туфлю, которой мы лупили друг друга во время ссор, а потом забрасывали в угол до следующей надобности. Когда я написал книгу об Абд ан-Насере и опубликовал ее за свой счет, я думал, что книга вызовет большой шум и мы, Насер и я, хотя бы частично, вернем себе утраченное. Я собрал документы и свидетельства современников, опровергавшие все предъявленные ему обвинения. Книга была издана, но одновременно были отданы тайные распоряжения всем киоскам и книжным магазинам о недопущении ее в продажу. Никто ее так и не увидел. И даже те мои коллеги-литераторы, которым я подарил ее в надежде, что они ею заинтересуются, никак на нее не откликнулись, ни словом поддержки, ни словом хулы — полное молчание! Нераспроданные экземпляры грудами лежали в квартире, ставшей их могилой. После этого нового поражения Манар, в отличие от прошлых раз, не проявила ко мне ни малейшего сочувствия. Брезгливо глядя на кучи книг в углах, она сокрушалась по поводу пыли и насекомых, которые тут неминуемо появятся. И все же, признайся, что история с книгой не была причиной. Как не была причиной и политика. Вспомни, как однажды мы дали друг другу слово не говорить ни о Насере, ни о Садате, ни о чем-либо другом, в чем наши взгляды расходились. И что же? Тогда мы еще не понимали, что политика неповинна во все возраставшем между нами отчуждении. Прекратив говорить о политике, мы продолжали ссориться так же часто, ожесточенно и по непонятным причинам. Я ли был виноват, она ли, но конфликт, возникавший по пустячному поводу, моментально разрастался в скандал — вновь всплывали прошлые обиды: что когда-то сказал я, что однажды сказала она, что я ей обещал, когда был женихом и мы гуляли по набережной… Словам не было конца, они превращались в какие-то непролазные дебри, колючие ветки ранили нас, и мы, истекая кровью, не знали, как из них выбраться. Выход был один — расстаться. Почему? По какой причине?

Я опомнился, почувствовав руку Ибрахима на своей руке, и сказал: «Нет, причина не в этом!»

— Причина чего?

Я не ответил. Ибрахим тихо сказал: «Извини, поверь, я не знал, что этот вопрос продолжает так мучать тебя».

— Какой вопрос? Ты ошибаешься! — запротестовал я.

— Твои мысли где-то далеко. Ты шевелишь губами и…

Он не договорил фразу. А моя душа кипела гневом на Манар, на Ибрахима, на весь мир.

— Знаешь, — сказал я, — давай вскроем этот нарыв и покончим с ним!

На его лице читалась растерянность:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду твое увольнение!.. Да! Это я, в силу моей ответственности, потребовал отстранить тебя от работы.

Продолжая держать свою руку на моей, Ибрагим проговорил:

— Забудь это. Я уже забыл. Разве я не сказал: стерла смерть причины..?

Но я стряхнул его руку со своей:

— Но я ничего не забыл. Я открою тебе кое-какие тайны, которых ты не знаешь…

Лицо Ибрахима покраснело, и он нетерпеливо отмахнулся от меня: «Какие тайны ты хочешь открыть мне в 1982-м году о вещах, происходивших в 1969-м? Какое это сейчас имеет значение? Я же сказал, я все забыл…»

— И все же ты должен знать, что та статья, которую ты написал о Хартии 30 марта[6] и в которой говорил, что правительство заблуждается, думая, что правые могут искренне сотрудничать с революцией и что реформы могут быть осуществлены…

Ибрахим снова отмахнулся от меня:

— Все это давно в прошлом. Хартия 30 марта, тоже мне документ! Выйди сейчас на каирскую улицу и спроси любого прохожего о Хартии 30 марта. Если найдешь во всем Египте десять человек, помнящих, что это такое, тогда и будет предмет для разговора!

Сделав попытку улыбнуться, он продолжал:

— Дружище, где сейчас то время! Верни его и отстраняй меня от работы сколько хочешь. Ты будешь удовлетворен, если я скажу, что ошибался, когда писал эту статью? Ты был прав во всем, что говорил тогда об Абд ан-Насере, а я заблуждался.

Он что-то вспомнил и улыбнулся уже во весь рот:

— Кстати, ты знаешь, как тебя называют сейчас в Каире? До нас, в Бейруте, дошло, что после твоей книги об Абд ан-Насере тебе дали прозвище «вдова покойного».

Я изобразил на лице улыбку:

— Да, слышал. Но уж тебе-то по крайней мере известно, что я защищал Насера и при его жизни и после смерти, позиции своей не менял, поддерживал его по убеждению.

— Верно. Однако верно и то, что в его время ты взлетел в газете со скоростью ракеты и без конца ездил в командировки за границу, когда за границу было попасть труднее, чем на луну.

Я возмутился:

— Что? Значит, я рос по службе потому, что лицемерил или благодаря чьей-то протекции?

— Я не это имел в виду.

— А что же ты имел в виду? Я-то считал себя толковым журналистом. Я первым приехал в Порт-Саид в 1956 году, когда над городом еще рвались бомбы. И о йеменской войне писал, не сидя в своем кабинете, а находясь с солдатами в горах. Но сейчас все это, естественно, не имеет значения.

Ибрахим умоляюще поднял руку:

— Я не сомневаюсь, что ты писал по убеждению. Вопрос в том…

Но я был не в силах остановиться, меня трясло:

— Объясни, пожалуйста, что значат твои слова. Разве многие журналисты не сменили кожу, чтобы остаться на своих должностях? Разве не соревновались в поношении политики Насера, которую раньше восхваляли, ради того лишь, чтобы ублажить Садата? И разве я поступал таким же образом?

— Конечно, нет. Прости, пожалуйста. Я же сказал, что не имел в виду…

— Нет, имел! И еще, ты помнишь, что происходило, когда ты и твои друзья заправляли в журналистике? Не вы ли выгнали меня из комитета по делам массовой культуры?

— Кто это сделал?

— Вы, коммунисты.

— Это бред!

Я отдавал себе отчет, что кричу во весь голос и, что глаза всех сидящих в кафе устремлены на меня, но мне было все равно:

— Это правда. Я любил этого человека и продолжаю любить. Он хотел изменить жизнь в нашей стране, а вы и другие боролись против него.

Ибрахим тоже вскипел и ударил ладонью об ладонь:

— Ну, нет! Это уж слишком! Как мы боролись против него и где мы боролись? В лагерях, в пустыне, или в тюрьме ал-Канатир? Или это мы воевали с ним в Йемене и на Синае?! Взгляни правде в глаза. Не мы виновны в том, что произошло. И мы защищаем его теперь несмотря на все, что нам довелось вынести.

— Теперь уже поздно.

— А кто виноват? Ибрахим не дал мне ответить. Протянув руку, он сказал:

— Давай, прекратим спорить. Я еще раз прошу прощения. Извини, если мои слова ранили тебя. Я признаю, что был неправ. Но все это в прошлом, в далеком прошлом, в прошлом, которое умерло. Неужели ты еще не понял?

Я заметил на столе перед собой чашку кофе. Взяв ее трясущейся рукой и, от пив глоток, обнаружил, что кофе совсем остыл. Уставился взглядом в окно и долго сидел, ничего не видя. Меня привели в чувство шум и переполох на реке: метя крыльями по волнам и оставляя за собой две полосы белой пены, по воде несся огромный лебедь. Серые утята, плывшие вереницей следом за матерью, испуганно кинулись врассыпную к каменистой насыпи под окнами кафе. Они кричали тонкими пронзительными голосами и трясли еще не отросшими хвостиками. Наконец лебедь успокоился и, гордо поворачивая голову то вправо, то влево, плавно заскользил по воде.

Я допил остатки холодного кофе и, прервав молчание, сказал:

— Послушай, Ибрахим. Я тоже очень сожалею и прошу простить меня, тем более, что ты мой гость… Ты еще не успел сказать мне, зачем приехал сюда.

— Пишу статью для газеты, в которой работаю. И, кстати, хочу тебя поблагодарить за то, что ты не повел себя, как те мои друзья-египтяне, которые, встречая меня за границей, начинают жадно расспрашивать, как дела в Бейруте. Можно подумать, что они не читают газет.

— Наверное, и я бы стал расспрашивать, если бы не эти твои слова. А ведь поэт уже давно предупредил нас о том, что происходит в Ливане в настоящее время.

— Поэт? — удивился Ибрахим.

— Да, предупредил много лет назад, когда сказал:

«Мы из несчастного Бейрута, появившиеся на свет со взятыми напрокат лицами и умами… Мысль рождается на рынке проституткой, а потом всю жизнь фабрикует себе невинность».

— Всю жизнь фабрикует себе невинность, — повторил Ибрахим, — какой точный образ! Сейчас все продажные мысли выдают себя за принципы и прелюбодействуют с истиной. Но, — он поднял вверх палец, — отнюдь не только в Бейруте. А кто этот поэт?

— Халил Хави. [7]

— Не знаю такого, — удивленно поднял брови Ибрахим. — Он родственник Жоржа Хави?

— Откуда мне знать? Все, что мне известно — он поэт, и я его люблю.

В прошлом, подумал я, арабы знали политиков благодаря поэтам. Знали Сайф ад-Даула и Кафура благодаря ал-Мутанабби[8], а не наоборот. А сегодня мы хотим знать, не родственник ли поэт известному политику. Мы убиваем наших поэтов молчанием, убиваем забвением. Мне хотелось спросить Ибрахима, правда ли, что поэты — совесть нации, и что ждет нацию, забывающую своих поэтов? Но вместо этого взглянул на часы и сказал:

— Однако мы должны решить другой важный вопрос: что мы будем есть на обед? Пошел уже третий час, а в два они закрывают кухни во всех городских ресторанах, в том числе и в этом кафе.

— Мы слишком поздно спохватились, — покачал головой Ибрахим.

Нам пришлось заказать сандвичи и десерт, и я пообещал Ибрахиму компенсировать свое упущение обильным ужином. Пока мы ели, разговор опять зашел о старых коллегах из нашей газеты и о том, что сталось с ними за прошедшие, полные потрясений годы. Одни неожиданно пошли в гору, другие были уволены без предупреждения — Садат любил шоковые методы в политике. Ибрахим спросил:

— Но как ты оказался здесь, в этой стране?

— Думаю, причина в моем кабинете, — ответил я со смехом.

— В каком кабинете? — удивился Ибрахим.

Я очертил рукой круг, обозначающий место, и повторил:

— Мой кабинет в редакции. Он был большой, как и положено главному редактору, и многие из получивших повышение зарились на него. А я для них был словно бревно в глазу, они не знали, как от меня избавиться. Я уверен, что вопрос о моем увольнении был решен в первый же день после садатовского переворота, но, к их удивлению, имя мое не числилось ни в списках тайной организации Социалистического Союза, ни в каких-либо других списках. В то время я был избранным членом профсоюзного комитета, и они были вынуждены терпеть меня через силу. Назначили меня на должность советника редакции, чтобы я ничего не делал, однако же я оставался на месте и действовал им на нервы. Когда открыли корпункт газеты в этом городе, мое назначение сюда всех устроило, в том числе и меня.

Я не сказал Ибрахиму, что обрадовался возможности сбежать из Египта после развода с Манар.

В течение всего нашего разговора о газете и о коллегах я думал о Шадии и о той загадке, которую ни я, ни другие так и не смогли разгадать. Изящная красавица Шадия, самая красивая изо всех наших женщин-редакторов. Они с Ибрахимом полюбили друг друга, и мне это казалось совершенно естественным, потому что Ибрахим также был очень привлекательным мужчиной: высокого роста, спортивный, с проницательными карими глазами, он сразу обращал на себя внимание, хотя одевался всегда скромно, считая заботу о своей внешности буржуазным предрассудком. Шадия сохраняла верность ему все годы, что он провел в заключении и решительно отвергала ухаживания многочисленных поклонников. Она стойко терпела придирки, которым подвергалась в редакции в качестве подруги одного из «врагов революции», как тогда принято было говорить. Но сразу по выходе Ибрахима из тюрьмы всякие отношения между ними прекратились. Я, как и другие коллеги, пытался играть роль посредника и миротворца, но все попытки оказались тщетными. Ни Шадия, ни Ибрахим ни словом не объяснили случившегося. А вскоре Шадия буквально огорошила всех нас, выйдя замуж за бухгалтера газеты, которого в редакции именовали дядюшкой Абд ал-Латифом — настолько он был преисполнен чувства собственного достоинства и медлителен в жестах и движениях. Ровно через год Шадия родила первого ребенка. А потом снова удивила всех, потребовав перевода из редакции в административный отдел газеты, в бухгалтерию. Куда девалась прежняя Шадия? Она расплылась, совсем перестала следить за собой. Зимой и летом носила поверх платья нечто вроде плаща с широкими рукавами и без пуговиц. Голову повязывала платком и со счастливым смехом объясняла сослуживцам, что делает это потому, что «си[9] Абд ал-Латиф» ужасно ревнует ее. Я всегда видел ее либо беременной, либо с животом, как у беременной. Она ходила по коридорам, останавливаясь у каждой двери, и расспрашивала всех редакторов и служащих о том, как идут дела, а потом разносила новости дальше. Звонко смеясь, что раньше ей было совершенно несвойственно, она признавалась, что «до смерти любит сплетни». Я глазам своим не верил: неужели это та самая Шадия, которая всегда спокойно сидела за своим редакторским столом, большую часть времени молчала, но загоралась, когда разговор заходил об освободительном движении в Африке, о наплыве иммигрантов в Израиль или о японском экономическом чуде. Казалось, она напрочь забыла обо всем этом. Неужели, спрашивал я себя, любовная катастрофа может до такой степени изменить человека?

Прежде я никогда не задавал Ибрахиму никаких вопросов на этот счет. Но теперь, когда мы сидели в кафе, в чужом городе, молча прихлебывая кофе после легкой трапезы и после того, как Ибрахим выразил желание посидеть еще немного в этом месте, я не мог сдержаться.

Я сказал, словно эта мысль только что пришла мне в голову:

— Кстати, раз уж ты задал мне вопрос о Манар, я тоже хочу выяснить кое-что, давно меня интересующее, — почему расстались вы с Шадией? Почему ты оставил ее или она оставила тебя?

Ибрахим отозвался, не отводя глаз от окна:

— Я отвечу тебе так же, как ты ответил мне: неужели ты думаешь, что знание причин может иметь сейчас какое-либо значение? — И, повернувшись ко мне, продолжил:

— Впрочем, как говорит один мой друг, человек, достигший пятидесяти, не должен ничего скрывать или утаивать. Да, я ее действительно любил, любил, как ни одну другую женщину. Из тюрьмы я писал ей, что она свободна от всяких обязательств по отношению ко мне. Более того — на лице Ибрахима отразилось внутреннее колебание, которое он, однако, быстро преодолел, — я даже написал ей, что, если она готова ждать меня столько лет, она вправе проводить время с любым мужчиной, который ей понравится…

Эти слова меня поразили.

— Ибрахим, — воскликнул я, — но в нашей стране мужчина не говорит женщине ничего подобного!

— И ни в одной другой стране, дружище. Тем не менее, все так и было. Если сейчас ты спросишь, как вышла из-под моего пера эта злосчастная фраза, то отвечу: не знаю. Хотел ли я действительно освободить ее от обязательств по отношению к человеку, не имеющему будущего? Возможно. Но, может быть, были и какие-то другие причины. В заключении человек меняется, пылкие чувства, обуревавшие его на воле, угасают в тюремных стенах. Ее письма ко мне, несмотря на их краткость, были полны любви и страсти. В моих же — только остывшая зола. Я выводил строки, словно исполняя тяжелый долг. Думаю, со временем Шадия поняла, что любовь моя умерла. Она честно и мужественно хранила мне верность многие годы, возможно надеясь, что, когда я выйду из тюрьмы, все станет на место. Она прощала меня. Но после долгого и терпеливого ожидания встретила не прежнего своего возлюбленного, а все того же автора холодных тюремных писем. А рядом был Абд ал-Латиф, который втайне любил ее, и она, как всякая женщина, чувствовала эту любовь и знала, что бухгалтер лелеет мечту о том, чтобы боготворимая им и недоступная, как звезды, талантливая редакторша ответила на его любовь. Думаю, что тогда ей нужна была именно такая любовь-поклонение, и ради нее она была готова пожертвовать всем остальным… Быть может, если бы она немного подождала…

Ибрахим не закончил мысль.

— Да, — пробормотал я, — и почему это мы сами разрушаем свою жизнь?

Казалось, он не услышал моих слов, лицо его выражало глубокую грусть. Но он тут же тряхнул головой, словно сбрасывая тяжесть с души, и с притворной небрежностью спросил:

— А почему, собственно, ты интересуешься только Шадией? С ней произошло то же, что и со многими другими. Я так и не остановился ни на одной женщине. Когда я знакомился с девушкой образованной и свободной, то, сам не зная почему, начинал тосковать по невинности и простоте. А встретив простушку, вскоре ощущал скуку и неудовлетворенность тем, что не могу беседовать с ней, как с равной. Так и потратил жизнь на поиски той единственной, которая сочетала бы в себе эти несовместимые качества, но она, видимо, еще не создана.

— Быть может, ты завышаешь свои требования?

— Может быть. Но, так или иначе, время ушло, В моем возрасте женщины уже не слишком меня интересуют. Давай лучше поговорим о деле. Я пробуду здесь недолго и должен выполнить работу, в которой рассчитываю на твою помощь.

Я наклонился к нему и понизил голос:

— Тогда я скажу тебе одну очень полезную для работы вещь. Ты видишь девушку, которая читает книгу, вон там, у окна?

Ибрахим взглянул на девушку, которая теребила прядь своих светлых коротко подстриженных волос и была полностью погружена в чтение. По одежде — джинсы и кроссовки — ее можно было принять за студентку.

— Слишком молода, — рассеянно произнес Ибрахим, отводя глаза.

— Я ведь сказал, что больше не интересуюсь женщинами.

— Но она, поверь мне, очень тобой интересуется. Я заметил ее еще в отеле, где происходила пресс-конференция, она сидела в зале и так же внимательно читала.

— Почему? — И вдруг, сообразив, рассмеялся:

— Неужели?! Даже здесь?

— Именно здесь! Ведь ты корреспондент палестинской, и к тому же левой, газеты. И ты думаешь, что демократия оставит тебя вне поля своего зрения?

— А за тобой тоже следят? — спросил Ибрахим, не переставая смеяться.

— Нет, я журналист из мирной и лояльной страны.

Еще раз скользнув взглядом по девушке, Ибрахим пренебрежительно пожал плечами:

— К подобным вещам мы уже привыкли в любой стране. А поскольку я не занимаюсь ничем другим, кроме журналистики, то мне наплевать. Лучше расскажи мне об этой стране и о людях.

Мне не хотелось развивать эту тему, чтобы снова не вступать в спор, и я сказал, что мало знаком со здешними людьми, потому что они не любят иностранцев и избегают общения с ними. Он с прежней непоколебимой убежденностью заявил:

— Ты не общаешься с народом. Если бы ты сблизился с кем-нибудь из левых, у тебя сложилось бы иное представление о жизни.

Он не поверил мне, когда я сказал, что не вижу разницы между местными левыми и правыми и что, во всяком случае, приходя к власти, и те и другие одинаково эксплуатируют бедные страны и грабят их с помощью кредитов. Он отрицательно мотал головой, повторяя, что я, живя в Европе, не знаю ее по-настоящему и что, как бы то ни было, именно она дает надежду на будущее.

— Я имею в виду даже не науку и не цивилизацию, запальчиво говорил Ибрахим, а человечность. Скажи мне, пожалуйста, дружище, сколько у нас врачей в возрасте доктора Мюллера или моложе его, которые добровольно включились в дело защиты прав человека в мире или хотя бы в собственной стране? Сколько таких инженеров, юристов, журналистов?.. Так вот… В Бейруте, в больницах и в лагерях, я встречал сестер милосердия из Швеции, Голландии, Англии и из многих других европейских стран. Они знали, что ожидает их в условиях гражданской войны и дикой бойни. Одна из них — ты, конечно, читал о ней — лишилась конечностей от пуль фалангистов[10] в Телль аз-Заатаре. Но ее коллеги не покинули лагерь.

— Очевидно, арабских медсестер там еще больше…

— Да, — утвердительно кивнул Ибрахим. — Есть и журналисты-арабы, вроде меня, которые поехали туда, потому что считают это своим долгом, а не заслугой. Мы поехали защищать самих себя. А некоторые из нас еще и служат и получают зарплату. Я говорю не о них, а о добровольцах, о тех, кто, не довольствуясь громкими словами, жертвует собой ради других. Я говорю о любви к человеку, которой ты не видишь здесь и которую я вижу там ежедневно. Я знаю, что там находится десять или двадцать, может быть, тридцать арабских врачей-добровольцев. Сто, двести или тысяча фидаев.[11] Но разве это то арабское единство, о котором ты мечтал всю жизнь?

— У меня хватает забот, Ибрахим, и я прошу тебя замолчать. Если ты спрашиваешь, где они, арабы, то я отвечу тебе вопросом: а где те пролетарии мира, которые должны были объединиться? Давай прекратим спор.

И, чтобы переменить тему, предложил:

— У меня возникла одна идея: что если нам поменяться местами? Ты переберешься в Европу и будешь жить здесь со своими левыми, которых так любишь, а я поеду в Бейрут…

— Почему ты не сделал это с самого начала? — угрюмо отозвался он. — Мне совсем не хочется жить здесь, но почему бы тебе, и вправду, не приехать в Бейрут?

— У меня не было возможности выбирать. Тебе же известно, что со времени заключения мира[12] у нашей газеты нет корпунктов ни в одной арабской стране. А мне нужна зарплата, чтобы воспитывать детей, других доходов я не имею.

Я почувствовал, что Ибрахим не слушает меня. Его взгляд был устремлен куда-то в угол кафе. Внезапно он воскликнул:

— Если ты действительно никого здесь не знаешь, то я познакомлю тебя с самой красивой женщиной.

Я проследил за направлением его взгляда — за столиком, недалеко от входа сидели Бриджит и доктор Мюллер.

— Не выдумывай, Ибрахим, ты же видел, чего ей стоил этот злосчастный перевод.

Он поднялся говоря:

— Извини, но я не имею права на подобную чувствительность. Я журналист, у меня здесь работа, и я хочу побеседовать с Мюллером и с этой красавицей.

Пока Ибрахим шел к столику Мюллера и Бриджит, пресловутая студентка следила за ним глазами, не поднимая голову от книги. Я отвернулся к окну. Небо покрылось легкими облачками, которые закрыли солнечный диск, отчего воды реки утратили свой блеск, и окрасились в свинцово-серый цвет. Лебеди и утки дремали возле берега. Всюду царил странный покой, всюду, но не в моей душе.

В ней смешалось все, о чем мы говорили с Ибрахимом. Ничто не прояснилось и не высветилось, все сбилось в кучу, и все вело в тупик. Мы воскресили прошлое, и оказалось, что ни один из вопросов по-прежнему не имеет ответа. Разве я узнал, почему он расстался с Шадией? Да, он допустил ошибку, но почему, выйдя на свободу, он не объяснил ей, что вовсе не хотел ее обидеть? Почему не попросил у нее прощения? И почему она должна была потерять себя после этого? Где та червоточина, которая разъедает и разрушает нас? А почему так безнадежно испортились отношения между мною и Манар? Я имею в виду существо отношений, а не те мелкие неурядицы, которые возникают между супругами много раз на дню. Я хорошо помню ту пустыню молчания, в которой жили мы с Манар долгие месяцы перед разводом. Избегали встречаться взглядами, избегали бывать в одном месте с Ханади и Халидом. Чувствовали себя, как солдаты, сдавшиеся в плен врагу и не осмеливающиеся, из чувства стыда, взглянуть в лицо друг другу. Но кто был этот враг?.. Что такое она открыла во мне, и что открыл в ней я? Вспоминаю, как однажды, еще до выхода в свет моей мертворожденной книги, мы были приглашены на ужин к одному из друзей. Я стоя ждал ее, пока она прихорашивалась перед зеркалом. Надев на шею цепочку с кулоном — золотым сердечком, подарок, когда-то привезенный мною из поездки, она оглядела себя и с досадой сказала:

— Наверное, моим приятельницам уже надоело видеть на мне это украшение. У них у всех — по гарнитуру к каждому платью, а у меня ничего, кроме этого кулона.

— Ответ вырвался у меня как-то непроизвольно:

— Инфитах[13] по всем ударил, — сказал я со вздохом.

Не знаю, она ли нарочно заговорила о кулоне, или в моем тоне, когда я упомянул об инфитахе, звучал какой-то подвох — думаю, что нет, — но она внезапно устремила на меня бешеный взгляд и трясущимися губами тихо произнесла:

— Пожалуйста, не говори об инфитахе, да еще с таким благородным негодованием. Ты сам его хотел, еще до того, как он начался. Я не просила ни «Мерседес», ни эту квартиру в Гарден-сити. Меня вполне удовлетворял наш маленький дом в Гизе, и я ничего не требовала.

— Но, — возразил я, — мне хотелось порадовать тебя, Манар, тебя и детей. Ты знаешь, что я потратил на машину и квартиру все, что накопил. Я ничего не украл!

— Верно, ты не крал, — сказала она дрожа от ярости, — но всю валюту, которую ты привозил из своих революционных журналистских командировок, ты обменивал на черном рынке и покупал, покупал…

— Я поступал, как все.

Срывая с шеи кулон, она закричала:

— Так, не просвещай меня насчет инфитаха и всего прочего. Не учи меня!

Я уже не сдерживал злости:

— Не помню, чтобы ты отказалась хоть от одной из моих покупок! Почему же ты молчала, принимая и машину и квартиру?

Тыча мне пальцем в лицо при каждом слове, она раздельно проговорила:

— Я не просила ничего. И не называла себя революционеркой. И не рассказывала историй о бедности в деревне, о страданиях крестьян и о справедливости, которую принесет с собой революция… И я не ругала инфитах!

Не помню уж, что я ей ответил, да это и не важно. Но не означала ли сама эта сцена, что Манар внутренне уже приняла какое-то решение? Очевидно, да, потому что вскоре она повела самостоятельную политику — начала сама копить деньги, покупать серебро на Хан ал-Халили[14] и перепродавать его, когда цены вырастали. Однажды она мимоходом известила меня, что купила «четверть такси». Тогда я впервые узнал, что можно покупать такси по частям. Со временем такси целиком стало ее собственностью, затем она приобрела в рассрочку, через профсоюз, участок земли, выставленный на продажу в районе ал-Гардака, и другой — в районе Пирамид.

И опять-таки, в чем можно ее упрекнуть? Манар ничем не запятнала себя. Ведь в то же самое время ее уважаемые коллеги-дамы прямо в редакционных помещениях торговали импортными шмотками, очками, электротоварами, а коллеги-мужчины ездили «челноками» между Каиром и Бейрутом. Упрекнуть ее не в чем, да я и не упрекаю, я лишь спрашиваю: как она пришла к этому, она, которая никогда раньше не стремилась ни к накопительству, ни к приобретательству? Быть может, желая отомстить мне? Но за что? Как бы то ни было, но ведь это я создал прецедент. Вслед за мной она стала лишь делать то, что делали другие. Я ведь тоже покупал и покупал… Почему? С каких пор слова начали становиться просто словами?.. Революция, арабское единство, социализм, справедливость?… Слова для статей, для выступлений, но не для жизни! Я лишь поступал так, как поступали другие! Словами убеждал других… в справедливости, равенстве, революции, необходимости жертв. Но жили мы при этом лучше других, обеспеченнее, и это питало вдохновение! Ни я, ни кто-то другой не видели в этом противоречия. Но Манар наблюдала за мной, и в глазах ее читалось осуждение, когда она слушала мои разговоры с друзьями, все эти громкие слова: «Ты видел демонстрации 18 и 19 января?.. Народ начинает поднимать голову… конец близок! Ты видел шаха и Садата в Асуане? Представляешь, Египет соглашается на захоронение европейских ядерных отходов в Сахаре!» Слова, слова! Мы произносили их, поправляя на шее дорогие галстуки и озираясь вокруг, словно боялись, что каждое наше слово записывается. Как будто словами можно свергнуть власть! А что было бы, если бы нам действительно довелось пережить революцию, о которой мы говорили? Если бы мы вернулись в свои деревни, к той прежней нищей жизни без речей и лозунгов? Неужели все умерло бы? А что делали мы в ночь визита Садата в Иерусалим? Мы полагали, что полностью выполнили свой долг, собравшись в кафе, обсуждая ситуацию, крича и проливая слезы. Тьфу ты! Какое отношение имеет это к революции? И что толку думать сейчас обо всем этом? Какая связь между господином, сидящим в кафе на берегу европейской реки, напротив зеленой горы, и бедным голодным мальчишкой, который ежедневно, в жару и в холод, в рваных башмаках два часа брел по пыли и грязи, чтобы добраться до школы, и всю дорогу мечтал о рае, потому что в нем очень много еды?.. И какой смысл продолжать эту лживую жизнь? Кто я такой? Почему бы мне не нырнуть сейчас в реку, чтобы снизу, из глубины поглядеть на брюшки скользящих по воде белых лебедей, перед тем как поток унесет меня далеко, далеко от лебедей и уток, от деревьев и людей — туда, где в скалах невидимая расселина. Я проскользну в нее и окажусь в полном одиночестве, покроюсь тиной, обрасту водяными травами и ракушками и исчезну навсегда.

Если б мне и вправду исчезнуть!

Ибрахим тронул меня за руку, и я вздрогнул.

— Что с тобой? — удивился он.

— Мне страшно, — ответил я машинально.

Ибрахим рассмеялся, решив, что я шучу.

— Так, присоединяйся к нам, — предложил он, — доктор Мюллер велел пригласить тебя.

Он представил меня Мюллеру и Бриджит, и мы обменялись несколькими фразами о моей работе, о жизни в этом городе и о впечатлениях от него. Я с трудом подбирал английские слова, как бывает всегда, когда я устал или рассеян. Поэтому предпочитал молчать.

Ибрахим и Мюллер возобновили начатый прежде разговор. Открывая атташе-кейс и доставая оттуда бумаги, Ибрахим говорил:

— Разумеется, я могу предоставить вам документы, подтверждающие конкретные случаи, — обернулся ко мне и пояснил:

— Речь идет о палестинцах и ливанцах, которых похитили израильские патрули на юге Ливана с помощью армии Саада Хаддада[15].

Он рассортировал документы и отдал часть их Мюллеру, продолжая говорить:

— Эти похищенные подверглись пыткам в Израиле, и некоторые из них исчезли без следа.

Мюллер просмотрел бумаги и утвердительно кивнул головой:

— Да, эти факты входят в нашу компетенцию, хотя и косвенно. Лучше, если бы вы ознакомили с ними Комитет по амнистии. Его голос более весом, чем нага.

— Мы уже передали документы в Комитет по амнистии, но нам важно ваше мнение, мнение врачей, именно о фактах пыток…

Я перестал следить за их разговором. Мы сидели далеко от окна, река отсюда не была видна, и я углубился в созерцание неба и далекой горы… Не знаю, почему я вспомнил об этом ребенке… Отчего вновь открылись раны? Или они не закрываются никогда, и я просто иногда забываю о них? Но есть и рана, которая болит постоянно, и ничто не в силах отвлечь меня от этой боли: я тоже принес мучения двум детям, в которых заключается — или заключался? — весь мой мир. Чем ты можешь оправдать себя, беглец? Действительно ли ты глубоко страдаешь или все-таки занят прежде всего самим собой? Тем обиженным ребенком, который живет внутри тебя уже сорок, а может, и пятьдесят лет. Если бы только знать, где таится ошибка, с чего все началось!

Бриджит наклонилась ко мне, тихо спросила:

— О чем вы думаете?

Не размышляя, я ответил:

— О том, что жизнь лжива.

Она отстранилась с несколько удивленным видом:

— Не думала, что проблема в этом. По-моему, жизнь реальна более, чем следовало бы.

И мы снова замолчали. Она курила, переводя взгляд с Мюллера на Ибрахима, по-прежнему занятых своим разговором. Я отметил про себя, что ее большие глаза все еще хранят выражение, появившееся в них к концу пресс-конференции с Педро Ибаньесом: зрачки беспокойно бегают, а веки то и дело вздрагивают. Она пыталась справиться с собой, непрерывно курила и улыбалась какой-то застывшей улыбкой. С близкого расстояния я разглядел, что черты ее лица несколько крупноваты — нос длинен, рот широк. Но все вместе необыкновенно пропорционально и прелестно. Особенно ее украшали широкий лоб и густые, блестящие золотистые волосы, разделенные прямым пробором и заплетенные в длинную косу, которая была аккуратно уложена на затылке и оставляла открытой высокую белую шею. Наблюдая за ней, я отметил также, что ее улыбка не нарочита, просто ее лицо от природы улыбчиво. Откуда взялось это ощущение, я так и не смог определить.

Мюллер тем временем говорил Ибрахиму:

— Мы должны послать комиссию для расследования. Дело в том, что мы бедная организация, существующая на пожертвования ее членов, а большинство из них — старики вроде меня… Значит, даже если мы соберем средства, останется проблема найти добровольцев для поездки, я имею в виду молодых добровольцев, способных работать.

— А вы не можете организовать это в сотрудничестве с какой-либо другой организацией? — спросил Ибрахим и начал перечислять организации и комитеты, имеющие представительства в Ливане. Видимо, он был настроен не отпускать Мюллера, пока не получит от него согласия. Нам с Бриджит явно не было места в их диалоге, и я вполголоса заговорил с ней:

— Из слов Мюллера в начале конференции я понял, что перевод — не ваша специальность?

Полушепотом, как и я, она ответила:

— Если бы было иначе, я не испортила бы конференцию.

И с извиняющейся улыбкой развела руками.

— Но ваша реакция, — возразил я, — была единственным проявлением человечности на этой конференции.

Улыбка исчезла с ее лица, выражение стало жестким:

— Нет, я не лучше других, это была просто минута слабости.

— Вам ни к чему извиняться!

— Все дело в том, — она пожала плечами, — что я не люблю притворства, не хочу, чтобы в моем поведении видели не то, что есть на самом деле. Ведь я вам говорила, что ненавижу ложь?

Я решил сменить тему и, указывая на ее синий костюм, спросил:

— Вы работаете стюардессой?

— Нет. Но у меня, можно сказать, смежная профессия, я — туристический гид.

Я хотел во что бы то ни стало продолжить разговор, чтобы не возвращаться к отчуждающему нас друг от друга молчанию, и поэтому спросил:

— Вы любите свою работу?

— Я ее не выбирала, — улыбнулась Бриджит, — но так случилось, что я знаю несколько языков, и в этой стране для меня как для иностранки работа гида оказалась самой подходящей.

Я искал, что бы еще сказать, но не нашел. Откинулся на спинку стула и умолк. Она какое-то время смотрела на меня выжидательно, потом отвела глаза и закурила новую сигарету.

Мюллер окончил свой разговор с Ибрахимом и сердито обернулся к ней:

— Хватит курить, Бриджит!

Она ласково потрепала его по руке:

— Не гневайтесь, доктор, во время работы я вообще не курю — и добавила со смехом: — вы же знаете, что в туристических автобусах курить запрещено.

Еще раз я отметил про себя, что когда она смеется или улыбается, или даже просто шевелит губами, на ее подбородке и возле глаз появляются тонкие параллельные морщинки. Может, это и создает впечатление постоянной улыбки на лице? Я внимательно разглядывал ее и думал: а откуда возникает то, другое выражение, которое я никак не могу определить?

Мюллер в это время обратился к ней по-немецки. Немецкий я немного понимаю и сумел разобрать заданный им вопрос:

— Что это, Бриджит, наказание? Это нехорошо.

Ибрахим непринужденно, словно обращаясь к старой знакомой, — это обычная манера журналистов, желающих завязать разговор, — спросил Бриджит:

— Вы немка или испанка?

— Ни то, ни другое. Я австрийка.

— Но вы свободно владеете испанским. Хотя Педро иногда говорил очень быстро и тихим голосом, вы превосходно справлялись с переводом. Где вы учили испанский?

— В университете, — и, помолчав, добавила — к тому же это язык моего мужа.

Мне показалось, что когда она произносила эти слова, голос ее слегка изменился. Мне показалось также, что на лице Ибрахима, когда Бриджит упомянула о муже, отразилось легкое удивление. Но он, как ни в чем ни бывало, задал следующий вопрос:

— Ваш муж испанец или из Латинской Америки?

— Ни то, ни другое. Он африканец из Экваториальной Гвинеи.

В голосе Бриджит прозвучал вызов.

— А там говорят по-испански? — развивал тему Ибрахим.

Я знал, что своими вопросами он не преследует другой цели, кроме как поддержать разговор. Однако Бриджит воспринимала каждое слово настороженно и ответила довольно резко:

— Вы журналист, и к тому же из Африки. Разве вам не известно, что там говорят по-испански? — но тут же спохватилась: — Простите, я не то хотела сказать. Экваториальная Гвинея — маленькая страна, и мне редко приходилось встречать людей, которые хоть что-то о ней знают.

Я вмешался в разговор, чтобы спасти Ибрахима, лицо которого уже начало покрываться краской:

— Расскажите же нам об этой стране, — предложил я Бриджит. — Признаюсь, я тоже ничего о ней не знаю. Вы там бывали?

Наморщенный лоб Бриджит выдавал ее колебания, которые она, однако, быстро преодолела, ответив:

— Я собиралась туда поехать, но не успела, так как развелась с мужем. — Смущенно засмеялась, и все снова замолчали. Я почувствовал неловкость и хотел уже подняться со стула, но тут нашелся Ибрахим:

— Вы работаете гидом, а я впервые в этом городе. Посоветуйте, что здесь стоит посмотреть.

Бриджит протянула руку к лежавшей на столе сумочке, вынула из нее визитную карточку и протянула Ибрахиму:

— Вы можете прийти в нашу компанию, вот по этому адресу, часы работы здесь тоже указаны. А можете заказать экскурсию по телефону. Если я окажусь вашим гидом, то с удовольствием покажу вам все достойное внимания.

Все вежливо посмеялись, а Мюллер с хитрым выражением в глазах проговорил:

— Думаю, господин Ибрахим предпочел бы, чтобы ты поводила его по городу без участия компании.

— Да, — подтвердил, продолжая смеяться, Ибрахим, — без компании и не по туристическим маршрутам.

Улыбка вдруг сошла с лица Бриджит. Обведя взглядом нас троих, она остановила его на Мюллере и сказала, пытаясь не выдать своего волнения:

— Видите, Мюллер? Я же говорила… Вот мы смеемся и шутим, как будто ничего не случилось — никто не издевался над Педро, никто не убивал его брата Фредди. К чему же делать вид?

Она обращалась к одному Мюллеру, словно забыв про нас. На лице ее снова появилось то выражение, которому я никак не мог подобрать определения: все черты застыли и лицо стало похоже на маску. Маску чего? Печали или жестокости? Нет, ни того, ни другого. Тогда, чего же? Бриджит опустила голову, подперев ее рукой, не желая, чтобы мы видели ее лицо. Я подумал, что маска вот-вот спадет. Сейчас она заплачет!

Мюллер, видимо, ожидал того же, он протянул к ней руку и в некотором замешательстве произнес:

— Бриджит!

Она подняла на нас глаза, покрасневшие, но без следов слез, и с вызовом сказала Мюллеру:

— Не волнуйтесь…

Потом, указывая в мою сторону, добавила:

— Просто я хотела убедить этого господина в том, что тот, кто страдает, страдает в одиночку. На пресс-конференции не страдала ни я, ни кто-либо еще из присутствовавших, кроме Педро… Вот так, доктор! Несмотря на все комитеты врачей и пресс-конференции.

— Значит, по вашему мнению, нам следует прекратить свою деятельность? — в голосе Мюллера звучало что-то вроде отчаяния.

Бриджит отвела от него глаза:

— Нет, я имела в виду другое… И совсем не имела в виду вас, простите, — эти слова были уже обращены к нам с Ибрахимом.

Всем было тяжело и неловко. Ибрахим, взглядом давая мне понять, что пора уходить, поспешил разрядить обстановку.

— Вам не за что просить прощения, — сказал он Бриджит, — это мы должны извиниться, и оперся руками на столик, готовясь встать: — мы с другом хотели бы попрощаться.

Однако она запротестовала:

— Давайте посидим еще немного, если можно.

Испытывая некоторое замешательство, мы остались на своих местах. Бриджит, только что настоявшая, чтобы мы не уходили, вновь опустила голову и молчала. На лице глядевшего на нее Мюллера читалось напряжение. Мне казалось, что Бриджит натянута как струна и прилагает огромные усилия, чтобы превозмочь слезы. «Почему бы тебе не поплакать?» — думал я. — Слезы принесли бы облегчение. Или ты, как и я, лишилась способности плакать? Я не помнил, когда плакал в последний раз. Много лет тому назад. Возможно, это было после развода, когда я, запершись в гостиничном номере, принялся перечитывать свидетельство о разводе, эти странные фразы, положившие конец всему, что было между мною и Манар: «Я, маазун[16] района… в присутствии господина… и его супруги… совершеннолетней, разведенной… первый официальный развод… он не имеет права возобновить сожительство с ней иначе, как при условии… № 10960». В тот момент слезы покатились сами собой, неудержимо. В памяти смешались минуты радости и муки. Наши тайные поцелуи до свадьбы… Ее бледное лицо на каталке в день, когда ее перевозили из родильного отделения в палату после рождения Халида… Слабое пожатие ее руки и торжествующая улыбка, когда она говорила мне: я знала, что ты хочешь мальчика! Прощальный взмах руки, когда она, уже на своих ногах, провожала меня до выхода из больницы, наказывая поспешить с покупками, но не слишком тратиться… И ее каменное лицо, когда она решительно объявила мне, что оставит детей себе: «Ведь ты никогда не интересовался их воспитанием». Все это пронеслось передо мной в единый миг, а слезы душили меня. Но тогда я оплакивал себя, свое положение и разлуку с детьми, Халидом и Ханади. Сейчас же речь идет о других слезах, об оплакивании какого-нибудь Педро или Альфредо. Помню, мальчиком я проливал слезы над судьбой героически погибшей Умм Сабир и полицейских, убитых англичанами в Исмаилийе. Плакал о Джамиле Бухиред, которую французы мучали в Алжире. О Патрисе Лумумбе, убитом в Конго. Его оплакивали многие люди. Все это ушло куда-то в далекое прошлое, словно случилось много веков тому назад. Когда же я утратил способность плакать над такими вещами? Но я-то старик, а что с тобой, Бриджит? Может быть, ты права — страдающий страдает в одиночку, и ни к чему делать вид?

Однако она уже улыбалась своей обычной улыбкой и доставала из пачки новую сигарету со словами:

— Разрешите, доктор?

Доктор пожал плечами, и они обменялись несколькими словами по-немецки. А потом он, повернувшись к нам, грустно сказал:

— Она знает, что я считаю себя ответственным за все, что происходит с ней в этом городе. Ее отец — мой лучший друг. В молодости мы вместе воевали в Испании и с тех пор не разлучались. Он хотел, чтобы Бриджит изучала, как и он, юриспруденцию, но она предпочитала литературу и попросила меня убедить отца. Кто знает, Бриджит, если бы ты стала юристом, то, может быть, жила бы сейчас дома, работала бы вместе с отцом или заняла бы его место после его ухода на пенсию.

— Но мне очень нравится моя работа в этом городе. Быть гидом в тысячу раз лучше, чем копаться в сводах законов и составлять документы. И я предпочитаю жить здесь, чем возвращаться домой.

Полушутливым тоном Ибрахим спросил, не испытывает ли она тоски по родине, на что Бриджит с улыбкой, но решительно ответила:

— Ничуть!

Ибрахим обернулся ко мне:

— А ты?

— Оставь меня в покое, — сказал я по-арабски, — только этого мне сейчас не хватало.

Ибрахим, который снова обрел всю свою жизнерадостность, не стал вступать со мной в пререкания и задал вопрос Мюллеру:

— Скажите, доктор, в Испании вы сражались на стороне республиканцев, не так ли?

Мюллер утвердительно кивнул головой, а Ибрахим просиял и взглянул на доктора так, словно впервые увидел его. Я готов был биться сам с собой об заклад, что сейчас он начнет расспрашивать его об этой закончившейся десятки лет назад войне, как будто она все еще в самом разгаре. В дни нашей юности война в Испании, которой мы не пережили и о которой знали только из книг, означала для нас очень многое: мечту о новом мире, объединившемся против диктатуры и угнетения. Мечта рухнула, но оставались ее символы — Хемингуэй и «По ком звонит колокол», Мальро с его романом «Надежда», «Герника» Пикассо, стихи Лорки. Эти символы воспламеняли наше воображение в дни юности, и я подумал, что Ибрахим, очевидно, спросит Мюллера, не встречался ли он в Испании с Хемингуэем. Но, к моему удивлению, Ибрахим, глядя на меня, сказал Мюллеру:

— Значит, вы можете обрисовать мне более верную картину обстановки здесь… Мой друг утверждает, что левое движение умерло не только в Европе, но и во всем мире. Так ли это?

Мюллер усмехнулся:

— Боюсь, что не смогу быть вам полезным в этих вопросах. Я уже давно утратил интерес к политике.

— Или решили, что лучше ею не заниматься, да, доктор? — уточнила Бриджит.

Не обратив внимания на ее реплику, Ибрахим протестующим тоном воскликнул:

— Но почему?! Наверняка вы тоже были марксистом, когда поехали воевать в Испанию?

Мюллер снова пожал плечами, похоже, не зная, что ответить. Я вмешался в разговор:

— Может быть, мне удастся кое-что пояснить. Я находился здесь, в Европе, в 1968 году, во время вторжения в Чехословакию и помню массовые выходы из коммунистических партий. Многие люди думали тогда…

Ибрахим прервал меня негодующим восклицанием:

— Вторжение в Чехословакию… Эти европейские товарищи очень чувствительны! Сколько людей погибло тогда? Единицы! А слышали ли вы, чтобы хоть один капиталист отказался от капитализма, когда пулеметы косили тысячи людей на стадионе и на улицах Сантьяго? Или еще раньше, когда реки Индонезии были красными от крови жертв резни? Вторжение в Чехословакию! Тоже мне!

— Вот видишь, спокойно сказал я, — в этом мы с тобой согласны. Кровь бедных наций никого не волнует, хотя бы гибли и миллионы. Чехословакия же — совсем другое дело…

Тут впервые разволновался Мюллер. Слушая Ибрахима, он хмурил седые брови, а после моих слов заявил:

— Я не был свидетелем вторжения в Чехословакию, но видел, еще раньше, вторжение в Венгрию. Я оказался там случайно, работал врачом-добровольцем еще до начала событий. Я видел танки, видел убитых. Бедные русские солдаты не знали, что они находятся в Будапеште. Их командиры обманули их, сказав, что они сражаются с английскими захватчиками в Порт-Саиде, на вашей родине.

Но я уже не следил за разговором. Все это меня больше не интересовало. Я видел, что Ибрахим, лишь недавно критиковавший меня за неуместную горячность, сам распалился, как в молодости, вспоминая события четвертьвековой давности. Говорил о Порт-Саиде, размахивая руками и с лицом, налившимся кровью. Можно было подумать, что английские корабли именно в этот момент осаждают город. Старый доктор с такой же запальчивостью вспоминал Будапешт, кричал и брызгал слюной. Слышались имена Насера, Сталина, Неру, Хрущева и многие другие. Упомянули даже Нкруму, уж не знаю, в какой связи.

Я смотрел на Бриджит. Вначале она не спускала внимательных глаз со спорящих, но постепенно взгляд ее становился все более рассеянным. Она непрерывно курила, словно хотела укрыться за сигаретным дымом, а когда время от времени бросала взгляд на Мюллера, в глазах ее было то самое застывшее выражение, которое я уже не раз пытался понять. Увлеченный спором доктор спиной чувствовал ее взгляд, и голос его едва заметно напрягался. Бриджит тоже чувствовала его реакцию и отводила глаза в сторону, словно раскаиваясь в том, что заставляет доктора волноваться. Что за отношения между ними? Почему она не хочет признавать отцовской опеки с его стороны? Но какое мне до этого дело? И почему на меня так действует эта странная атмосфера, причин которой я не знаю?

Внезапный вопрос Мюллера прервал мои размышления:

— Прошу прощения, не поймите меня неправильно, но ваш друг называет вас сторонником Насера. Я, несмотря ни на что, восхищался Насером как лидером революции. Но не думаете ли вы, что время национальных революций прошло?

О чем говорит этот старый доктор? И почему все они смотрят на меня с таким любопытством, как будто я сейчас разрешу судьбоносную проблему? Не все ли равно, что я скажу в этом чужом городе, двум чужим людям или Ибрахиму, который меня не любит? Да и есть ли мне что сказать? Может, они хотят, чтобы я рассказал им о Манар? Это единственное, что постоянно занимает мои мысли. Но и Манар, что я знаю о ней после всех прожитых нами вместе лет?

— Простите, доктор, — сказал я, — но я, как и вы, давно утратил интерес к политике, а возможно, и никогда в ней не разбирался, был дилетантом. Одно время мне казалось, что я что-то понимаю, но теперь знаю, что ошибался.

Ибрахим едва сдерживал гнев:

— А все эти теории, которые ты излагал мне долгими часами в нашей редакции?.. Сати ал-Хусри, национализм как движущая сила истории и прочее в том же духе? Ты много раз повторял мне, что сила Запада в созданных им национальных государствах, и что теперь они борются с нами, чтобы мы не стали такими же сильными, как они. Почему ты не хочешь повторить все, что говорил тогда, вместо того, чтобы бормотать не знаю… не понимаю… ошибался? Почему ты сейчас упиваешься самоуничижением? Или прикрываешь им свое обычное высокомерие? Неужели и впрямь ты считаешь себя покойником? А если так, то почему бы тебе не броситься головой в реку?

— Зачем так грубо, господин Ибрахим?! — в тоне Мюллера сквозило удивление, смешанное с ужасом. — Быть может, ваш друг не испытывает желания говорить, зачем же его принуждать?

— Не волнуйтесь, — успокоил я доктора, — мы уже давно привыкли спорить подобным образом, а Ибрахиму ответил: — все, что я сказал, неправда. Дело в том, что сегодня, благодаря Педро Ибаньесу или разговору с тобой, а возможно, благодаря Бриджит или Манар, я открыл одну очень важную вещь — обнаружил, что я лгун.

Ибрахим потерял терпение:

— Снова та же песня.

Но я больше не сердился на Ибрахима, и он не мог вывести меня из равновесия. Я был далек от разговора, от гнева, далек от этого места. Почувствовал вдруг страшное изнеможение.

— Я немного устал, — сказал я Ибрахиму, поднимаясь со стула, — и должен идти. Могу подвезти тебя куда ты хочешь.

Ибрахим был в замешательстве.

— Нет, спасибо, — пробормотал он, — я знаю дорогу в гостиницу. Но ты, почему ты уходишь? Я обидел тебя? Прошу, не думай, что я…

Я сделал попытку улыбнуться:

— И не думаю. Заеду к тебе в гостиницу завтра, как договорились, и продолжим этот спор. Завтра я буду в твоем распоряжении!

Мы попрощались за руку. Тут встала Бриджит и решительно произнесла:

— Возьмите меня с собой.

Забрала свою сумочку со стола, помахала рукой Ибрахиму и запечатлела быстрый поцелуй на лбу доктора Мюллера.

В юности, когда я учился на филологическом факультете и изучал зарубежную литературу, я часто задумывался над фразой, которой начинается «Анна Каренина»: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Почему, спрашивал я себя, Толстой открывает свой великий роман такой малозначащей сентенцией?

Теперь, на склоне лет, я понимаю, как он был прав. Мне не слишком много известно о счастливых семьях, действительно ли они похожи одна на другую в своем счастье, но я убедился, что несчастье — это травма души, и если ты получил ее в детстве, она не заживает всю жизнь. А одна травма не похожа на другую. Но тут возникает еще один вопрос: даже если травмы разные, не является ли тайная душевная боль некой приметой, по которой люди узнают друг друга? Не похожи ли и мы с Бриджит?

Почему она выбрала именно меня в качестве слушателя? Оказался ли я случайно встретившимся на ее пути незнакомцем, с которым ей захотелось поделиться своими тайнами, чтобы облегчить душу, или выбор был неслучайным? И почему история ее жизни, протекавшей в далеком от меня мире, так глубоко задела мое сердце?

Почему меня так опечалила судьба ее несчастного отца и самой Бриджит, и ее африканского мужа, которого я живо представил себе по ее рассказу? Я понял ее мир, столь далекий от моего. Очевидно, и она поняла бы меня, если бы я поведал ей свою жизнь, сумела бы проникнуть в мой мир. Маленькая деревня, ничем не похожая на ее городок. Бедная деревня в Верхнем Египте. В ней тоже жил единственный ребенок со своим отцом.

Но я знаю, что не расскажу ей этого. И точно знаю, что не скроюсь от глаз этого ребенка, образ которого преследует меня с сегодняшнего утра, несмотря на все события насыщенного впечатлениями и переживаниями дня. Напрасно я ворочаюсь в постели — сон не идет. Напрасно спрашиваю его: почему ты не отпускаешь меня даже на закате моей жизни? Какой в этом смысл? Время ушло, и поздно извлекать уроки из далекого прошлого. Или ты и не думаешь ничему меня учить, а предъявляешь какие-то права, но какие?

Я всегда вижу тебя одиноким ребенком, мать которого умерла от малярии, когда ему было четыре года. Хорошо помню ее бледное, восковое лицо в ту ночь, стекающие по нему ручейки пота, слышу стук ее зубов, ее непрерывные просьбы «пить, пить». Вижу, как отец приподымает ее голову, чтобы дать ей напиться, а голова вдруг бессильно сваливается с его руки. Зрачки глаз замирают в неподвижности, и желтое лицо кажется таким маленьким на фоне длинного черного платья. Отец выпрямляется, кладет руки на твои плечи и говорит: «Все, сынок». А ты смотришь на него с удивлением, и тебя охватывает страх, когда комнату заполняют голосящие женщины в черных покрывалах, и ты утыкаешься лицом в колени отца.

Потом я вижу тебя в твой первый школьный день. Как ты был горд тогда, впервые надев курточку и брюки и отправляясь в сопровождении отца в город, где находилась школа! Как ты радовался первое время, когда кто-либо из учителей велел тебе пойти разыскать отца и передать ему, чтобы он принес мел или чернила, или большую карту, которая вешается на классную доску! И еще больше радовался, когда в конце недели, когда в школе нет ни учителей, ни учеников, отец просил тебя помочь ему. И ты закатывал рукава рубахи и приносил ему ведро воды. Вы вместе обходили классы, и отец, опускаясь на корточки, мыл большой тряпкой полы. Когда ты начал испытывать стыд?.. Став немного старше? Или когда учитель однажды, взглянув на часы, крикнул тебе: «Почему твой обкурившийся отец не дал звонка о конце урока?.. Иди разбуди его!» Когда ученики дразнили тебя на переменке?.. В то время мы, бедняки, составляли в школе маленькую горстку, терявшуюся в толпе сыновей землевладельцев и городских чиновников. Удовольствие, которое они испытывали, унижая нас, перевешивало у этих мальчишек даже злость от наших успехов в учебе. Некоторым удавалось скрывать свою бедность. Но у меня не было такой возможности, как не было и возможности скрыть свои высокие отметки по всем предметам. Даже после того, как отец мой вышел на пенсию — я в то время еще не окончил начальную школу, — моя родословная передавалась по наследству от одного к другому из менявшихся учителей. Приходя в класс, каждый новый учитель начинал с того, что зачитывал фамилии учеников и задавал неизменный вопрос: «Кто твой отец?» Я никогда не успевал ответить, обязательно находилось несколько добровольцев, опережавших меня и сообщавших: «Он был школьным сторожем». И учитель уже знал, что может ругать и наказывать меня безбоязненно, чего он не мог позволить себе в отношении других учеников. Сколько раз я ссорился и дрался из-за отца! Сколько пролилось крови, и моей, и моих обидчиков! Но ни разу я не пожаловался отцу. А как я гордился им позже, в редакции газеты, в АСС, перед Манар, когда мы с ней познакомились! Я всем рассказывал об отце — школьном стороже, который экономил на себе, копя миллимы и пиастры, чтобы я мог учиться в университете. Однако залечили ли эти похвальбы детские раны, стерли из памяти обиды и унижения? Да, быть может, в какой-то степени, когда у нас был президент из детей бедняков, который поддерживал нас, и бедность не была в то время позором. Но разве не испытал я прежнее чувство стыда, когда Халид после окончания средней школы собирался поступать в военный колледж и, заполняя анкеты, должен был указать профессию отца и деда? Так к чему же притворяться и лгать? Рай для бедных закончился. Все это было обманом, о котором давно пора забыть.

Ты прав, Ибрахим, я упиваюсь самоуничижением! Как можно уснуть, вороша в голове подобные мысли? Почему бы не вспомнить что-то хорошее? Например, как я решился во всеуслышание заявить о своей бедности и преодолеть тем самым гложущее меня чувство унижения. Как не пытался, подобно другим, отгородиться от своей бедной родни, скрыть свое происхождение. Почему не вспомнить, как после изменения ситуации в газете не стал подстраиваться под новые веяния? Как ответил вежливым отказом на уговоры послать телеграмму поддержки новому президенту, написать передовую, осуждающую прежние порядки. Знал, что об этом будет доложено куда следует и хотел, чтобы об отказе стало известно. Действовал не сгоряча, а желая дать понять, что ты не продаешься. И это поняли, и ты поплатился. Почему не вспомнить, как боролся с отчаянием, когда ушла Манар, как выстоял перед лицом трагедии попранной любви? Не жаловался и не спекулировал своими страданиями, не напрашивался на сочувствие и во всех ситуациях старался не терять достоинства.

Зачтется мне все это, Ибрахим? Зачтутся мне мои старания? Но не все ли равно теперь? И когда, наконец, этот ребенок заключит со мной мир, оставит меня в покое?.. Хоть бы уснуть!

Но сна нет. Я забываюсь ненадолго под грузом тяжелых видений, а очнувшись в страхе, не могу вспомнить, что мне привиделось. Сажусь на постели, борясь с желанием встать и закурить. Вспоминаю предостережения врача, осматривавшего меня недавно, мрачное выражение его лица после измерения давления и его спокойным тоном произнесенные слова о том, чтобы я больше не обращался к нему, если не брошу курить. Вспоминаю страшные боли во время последнего криза, и желание закурить утихает. Но сон все не идет.

А что если призвать на помощь поэзию? Я уже пытался это делать в подобные ночи. Вспоминал все стихи, которые знаю, пока, наконец, не засыпал. Начнем, пожалуй, с джахилийской поэзии, с любимого мною Тарафы ибн ал-Абда[17]. «Следы становища возле Хаула вспышка молнии освещает, подобны они следам татуировки на тыльной стороне ладони.» На тыльной стороне или на ладони? Неважно. Продолжим… Пропустим описание верблюдицы, начнем с: «Если ты ищешь меня, то найдешь либо на сборище, либо в винной лавке…», как там дальше? «По-прежнему я упиваюсь вином и трачу на удовольствия унаследованное и приобретенное. Боится меня все племя и сторонится, словно чесоточного верблюда».

Именно так, господин чесоточный верблюд! Это ты и есть — племя сторонится тебя, хотя ты не посещал ни сборища, ни винные лавки. А может быть, поэтому и сторонится? Нет, с Тарафой мы ни к чему не придем не годится он для сегодняшней ночи. Оставим джахилийскую поэзию, чтобы не натолкнуться ненароком на стих «Разве не знала Нуввар, что я пленник ее сетей?» А где Нуввар, там и Манар! Перейдем к ал-Мутанабби. Но у него в каждом стихе бессонница, она мучала его, как и меня. Тогда, к ал-Бухтури? Очень уж громогласен, не годится для ночного времени. Салах Абд ас-Сабур?[18] «Протянула мне соседка с балкона шнурочек песни»? Но это уже утро, и она не улыбнулась, и все так грустно! Амал Дункул?[19] Он решительный противник примирения, и с ним я до утра не избавлюсь от своих мыслей. Мне нужен поэт спокойный. Кто? Зухейр? Омар ибн Аби Рабиа? Ас-Саййаб?[20] Ахмед Шауки? Я ищу веселого и доброго поэта, но оказываюсь в длинном коридоре, по обе стороны которого стоят люди с лысыми головами, с обнаженной грудью, с коварными улыбками на лицах. Мимо, мимо, скорей! Я должен сделать что-то очень важное, но не знаю, что именно. Взобраться на минарет или на башню. Я взбегаю наверх, но огромная рука тянет меня вниз. Я кричу, протестую — я должен спасти ее… спасти его! Среди высоких волн видна маленькая лодка, над ней летают белые птицы, словно предвестники чего-то. На высокой горе появляется человек в мундире, в руке он держит палку, напоминающую жезл. Повелительным жестом указывает палкой куда-то в сторону, кричит мне: «Поздно!». Я смотрю в ту сторону, слышу крики, вижу множество несущихся машин скорой помощи. И бегу, бегу, не зная, убегаю ли я от машин или догоняю их…

Открыв дверь своей квартиры, я тут же встретился взглядом с Абд ан-Насером, который улыбался мне с цветной фотографии на стене. В руках я держал корреспонденцию, найденную в почтовом ящике: номера газеты, присылаемые из Каира, и многочисленные рекламные объявления. Рассортировав газеты, я не нашел среди них номера за четверг с еженедельной колонкой Манар и положил новую стопку поверх старой на письменный стол.

Уселся за стол и стал дозваниваться в Каир. Сердце заколотилось, как всегда, когда я набираю номер, глядя на фотографию Халида и Ханади, стоящую в рамке на столе. Дозванивался долго. Прерывистый гудок раздавался еще до того, как я набирал последнюю цифру. Или, когда номер был уже набран, в трубке воцарялось глухое молчание и длилось так долго, что я был вынужден начинать все сначала. Я к этому давно привык и знал, что нет другого выхода, кроме как набирать и набирать номер. Я механически крутил пальцем диск, одновременно просматривая краешком глаза заголовки в газетах, как вдруг, без всякого предварительного звонка, услышал голос Ханади:

— Алло… Папа?

— Да, дорогая… Как поживаешь?

— Загибаюсь от зубрежки, да еще в такую жару!

— Ничего, держись, Ханади. Экзамен на следующей неделе?

— Да. Молись за меня, папа!

— Я все время молюсь за тебя. Надеюсь, ты наберешь хороший общий балл за среднюю школу.

— Хороший, это сколько, папуля?

— Сколько сможешь, скажем 90 из 100.

— Да-а?! 60 из 100 было бы прекрасно, и 50 тоже неплохо. Мне же не поступать в университет после средней школы!

— Ладно, ты занимайся и все! Не думай ни о балле, ни о чем другом.

— Я не думаю о балле, но думаю об одной очень важной вещи.

— О чем же?

— О подарке, папочка, по случаю окончания средней школы!

— И что же ты думаешь?

— Поройся хорошенько в своих карманах, потому что в этом году я хочу записаться в конноспортивный клуб, учиться верховой езде.

— А это дорого?

— Пятьсот как минимум, а может быть и тысяча.

— Тысяча? С ума сойти! Всего лишь за 60 из 100? Если бы было 90!

— Тогда бы я попросила у тебя машину!.. Папа, тут зубрилка Халид, отличник, у которого 90 из 100, хочет с тобой поговорить. Бай-бай, папа.

— Бай-бай, Ханади. Алло?

Я услышал низкий и важный голос Халида, приветствовавшего меня но всем правилам литературного арабского языка:

— Ас-салам алейком.

— Ва алейком ас-салам, Халид. Как ты, сынок?

— Слава Аллаху, папа. Как ты себя чувствуешь? Все в порядке, иншалла?[22]

— Все хорошо. Ты и вправду окончил с отличием?

— Не верь этой болтушке, результат еще не объявили.

— А когда объявят?

— На следующей неделе, иншалла.

— И ты сразу приедешь?

— Нет, понимаешь, папа… Я должен готовить задание на будущий учебный год. И еще…

— Когда ты приедешь, Халид? Я очень соскучился по тебе, сынок. Хочу, чтобы ты пожил у меня две-три недели до поездки на шахматный турнир.

— Я тоже скучаю по тебе, папа.

— Так на сколько ты задержишься?

— Откровенно говоря, папа, не знаю.

— В чем дело, мальчик?

После довольно длительной паузы Халид сказал:

— Я отказался от участия в турнире.

— Отказался? Почему? Ты не хочешь меня видеть?

— Ну что ты, папа! Просто, мне очень трудно сказать тебе, что я не приеду. Я действительно, соскучился. Но я не хочу лгать…

— Лгать? В чем дело? Ты болен? Что-то случилось?

— Нет, я, слава Аллаху, вполне здоров. Но я прочел фетву, в которой говорится, что шахматы харам[23]. И она меня убедила.

— Харам? Шахматы?

Халид помолчал, потом решительно ответил:

— Да, папа, харам.

После телефонного разговора я долго стоял, опершись рукой о стол. Потом пошел в кухню приготовить чашку кофе — я в ней очень нуждался, но вместо этого уселся на стул и тупо уставился взглядом в окно. Голова была пуста, мысли словно испарились. В конце концов я обнаружил, что напеваю про себя:

— Харам, харам, конечно же, харам…

Почему в тот день я так стремился увидеть ее? Почему отправился в наше кафе задолго до того времени, когда она обычно туда приходила, и не сводил глаз с входной двери? Почему сердце мое бешено заколотилось, как только я увидел ее идущей легкими шагами в своем синем костюме, с улыбкой, освещающей ее лицо и весь мир вокруг? Почему скрывал смущение и растерянность, ведя долгие разговоры о странах, в которых бывал, о людях, которых встречал, о чем угодно, только не о себе и не о ней? Почему так боялся, что ее проницательный взгляд прочтет за пустыми словами истину на моем лице?.. Почему потускнел призрак Манар, и образ Бриджит сделался спутником моих бессонных ночей?

Причиной была не только затаенная любовь, о которой догадался Ибрахим. Я — сам израненный — хотел еще защитить ее, словно во искупление какого-то мне самому неведомого греха. Я сознавал свое бессилие понимал, что не могу ни исправить прошлое, ни исцелить те раны, которые скрывались за ее постоянной улыбкой, ни заставить ее заплакать. Она, вероятно также почувствовала, что нас с ней связывает нечто другое — помимо влечения и любви. Поэтому и рассказала мне так откровенно в тот вечер свою историю. Я видел, как девочка Бриджит бьет кулачками в грудь доктора Мюллера, видел ее школьницей, еще не сформировавшейся, не по возрасту высокой и полной, в очках с толстыми стеклами — тогда еще не появились глазные линзы. Стесняющейся своей внешности, своего длинноватого носа. Прячущейся во внеучебное время в укромных уголках школы с книгой в руках. Она любила тех же писателей, что и ее отец — Хемингуэя, Лорку, Гете. Избегала мальчиков. Со смехом она рассказывала мне, что в то время не любила мужчин, а потом обнаружила, что не может без них жить. Однажды, когда она сидела в садике, читая книгу, пришел один ученик и бросил ей на колени записку. Она не поверила своим глазам — это был тот самый красавец Иоганн, за которым бегала половина школьниц, и ни одна из них не добилась успеха. Был ли он таким же стеснительным, как она сама? Или для него оказались притягательными ее необщительность, одиночество? Мы оба, — говорила Бриджит, — нуждались друг в друге, чтобы открыть себя и свое тело. И когда мы соединили наши руки, мы преодолели сковывавший нас страх, очутились в широком мире. А повзрослев, расстались. Но до сих пор остаемся близкими друзьями. После него я знала других. Они мне нравились, но ни один не запал в душу. В университете я познакомилась с иностранцами. Девушки в то время увлекались африканцами. У нас их было человек шесть или семь, и всех их очень любили девушки и ненавидели парни. Или мне казалось, что девушки их любили. Когда я познакомилась с Альбертом, я еще не догадывалась, что большинством девушек двигало простое любопытство, интерес к экзотике. Эти сумасшедшие танцы в клубе, это нескончаемое африканское веселье, а главное — потрясающий африканский секс, о котором ходило столько разговоров. После получения этого высшего удовольствия все вставало на свои места — девушка возвращалась к своему австрийскому другу, а африканец — в свои джунгли.

Альберт был другим. Он не блистал в танцах, но зато серьезнее всех относился к учебе. И у него была проблема — он не знал, когда сумеет вернуться на родину. Там он подвергался преследованиям и по этой причине эмигрировал. Неизвестно было, когда придет конец кошмару тамошнего диктаторского режима. Он рассказал мне о нем при первой же нашей встрече. Рассказал, что до прихода к власти сумасшедшего Масиаса[25], его страна была счастливым оазисом в этом регионе Африки, каждый человек имел работу, которая его кормила, и дом, служивший ему приютом. Каждый умел по крайней мере читать и писать, а те, кто хотел продолжить образование, могли поехать в университеты других стран. В основном ехали в бывшую метрополию — Испанию, оставившую в наследство свой язык. Население страны не превышало нескольких сот тысяч человек, которых не хватало, чтобы осваивать все ее богатства, и правительство привлекало рабочую силу из соседних стран — Нигерии, Камеруна — для работы на плантациях какао, на золотых и медных рудниках. А когда власть захватил этот безумец, иностранцы убежали, опасаясь за свою жизнь. Убежали и многие коренные жители. А из тысяч брошенных в тюрьмы мало кто остался в живых… В Австрии, как раз в нашем городке, находилась шоколадная фабрика, импортировавшая какао из Гвинеи — пока Гвинея не перестала вывозить даже какао. У нас поселились иммигранты из числа противников режима, которые публиковали свои статьи в европейских газетах. Я очень боялась за Альберта. Все время, пока мы жили с ним вместе, я боялась за него, особенно после бесследного исчезновения двух его товарищей.

Я познакомилась с Альбертом не на танцах, а в библиотеке. Он писал диссертацию о Лорке. Сначала он нуждался в моей помощи, чтобы научиться грамотно излагать свои мысли по-немецки. А он помогал мне в изучении испанского языка. Выходя из библиотеки, мы часами гуляли по берегу реки и разговаривали на странном, нами самими изобретенном языке — смеси немецкого и испанского с добавлением английских и французских слов. Мы говорили о Лорке и Шиллере, об африканских писателях, имен которых я до того не слышала — Ачебе, Сембене, Шойинке[26] и других. Он дал мне прочесть их книги, я их полюбила и до сих пор помню. Он открыл мне не просто новые книги, а новый мир, который меня околдовал. Если какая-то книга мне не нравилась, Альберт очень сердился и говорил, что я такая же белая, как и другие, смотрю на остальные народы свысока, хотя и пытаюсь это скрывать. Я спрашивала его, как же я могу понять все эти совершенно неизвестные мне африканские мифы и ритуалы. Он отвечал: «А как я, африканец, научился понимать ваши европейские мифы, как понял Эдипа и Фауста? Главное — стремиться понять. Это было нелегко, но я стремился и понял»… Мне тоже нелегко было убедить его в своей любви, но я стремилась… Любовь пришла сама собой, как умение ходить или разговаривать — когда я брала его за руку во время наших прогулок, когда дружески целовала в щеку при встрече. Но после того, как мы впервые поцеловались по-настоящему на берегу реки, он спросил, не желаю ли и я отведать африканского секса. Я тогда едва сдержалась, чтобы не дать ему пощечину, но обругала по-немецки самыми последними словами — я знала, что он их не понимает — и ушла, бросив его на берегу. Я решила ни за что не возвращаться к этому гордецу. Но, когда прошло несколько дней, а он не приходил мириться, и в моей жизни не осталось ничего, кроме тоски по нему, я сама разыскала его в библиотеке, молча села рядом и дрожащей рукой открыла книгу, а все мое существо тянулось к нему. Он неуверенно протянул мне руку, и я сжала ее обеими руками. Он повернул ко мне свое виноватое и грустное лицо, но не произнес ни слова… гордость не позволяла.

Вместе с тем Альберт не обращал внимания на те оскорбления в адрес африканцев и чернокожих, которые ему приходилось слышать в университете и за его стенами. Говорил, что люди, их произносящие, ни в коей мере его не интересуют.

— Меня интересуешь только ты, которую я люблю и за которую боюсь, потому что ты станешь одной из нас… Что же до остальных, то, когда я слышу, как кто-то называет африканцев обезьянами или возмущается присутствием в стране чернокожих, то я знаю, что он собой представляет и мне наплевать на него. Я не из тех африканцев, которые жаждут, чтобы другие их уважали. К черту других. Главное, чтобы я сам себя уважал. Я не собираюсь заниматься воспитанием этих недоумков. Главное, что меня волнует, это проблемы моей страны, проблема Масиаса…

Я полностью с ним соглашалась. Какое значение имеют другие и их слова, если он, и только он, весь мой мир? Если я даже не замечаю этих других, когда он рядом?

Но дядюшку Мюллера такое положение не устраивало. Альберт был нужен ему, чтобы продолжать свою личную войну. Уйдя на пенсию и закрыв свой врачебный кабинет, Мюллер начал заниматься правами человека. Альберт и его друзья навещали его в надежде, что он будет помогать им в борьбе против Масиаса… До сих пор не могу себе простить, что сама познакомила его с Мюллером. Доктор создал в нашем маленьком городке «Ассоциацию борьбы с расизмом», в которую вступили Альберт и другие африканцы, а также некоторые иностранные студенты университета. Мюллер вел агитацию среди своих немногочисленных друзей-австрицев, выступал с речами, организовывал антирасистские демонстрации на площадях. Устроил праздник в честь Дня Африки, конференцию на тему «За единый мир» и другие мероприятия. И обстановка в городке резко изменилась. Раньше все было более или менее нормально. Теперь население разделилось на сторонников ассоциации — из числа коренных жителей их было не более десяти — и ее противников — к ним принадлежали все остальные. Даже те, кто прежде скрывал свои расистские взгляды, стали открыто заявлять, что они против присутствия чернокожих в стране, и позволять себе враждебные выходки по отношению к цветным. Сонная атмосфера нашего городка наэлектризовалась. Проблема взволновала всех. Вспомнили времена арийской лихорадки и то, что Германия превыше всего, и прочее из той же оперы… Как раз в те дни мы с Альбертом оказались перед необходимостью срочно оформить наш брак. Мы уже довольно долго жили вместе и были счастливы. О как мы были счастливы! Ночью мы ощущали себя единым существом. Днем вместе читали, готовились к занятиям, разговаривали, танцевали. Все вместе. Если у одного возникало какое-либо желание, другой немедленно откликался. Мы договорились… нет, нет, вру, не было никакого уговора, но мы без слов понимали, что после того, как падет режим Масиаса, мы вместе поедем в его страну. И там поженимся, и я рожу ему и его племени десятерых детей — все они будут мальчики, девочек нельзя. Он говорил мне, что сыновья будут похожи на меня, а я отвечала, что они будут так же красивы, как он. Он думал, что я смеюсь над ним, и сердился, а я его целовала и искренне уверяла, что не знаю никого красивее его! Не видела красивее этих блестящих глаз, светящихся то любовью, то гневом. Не видела более совершенных полных губ. Он смеялся и спрашивал:

— Это стихи Рембо?

— Нет, — отвечала я, — это ты!

Куда ушло все это после нашей женитьбы? Куда все подевалось, когда в нашу жизнь вторгся Мюллер, а с ним и весь мир?

Мой отец не хотел, чтобы мы женились. Он сказал мне в своей манере выражаться:

— Ты ведь не работаешь в баре! Такой брак мог бы сойти, если бы ты работала в баре…

Он словно предвидел, советовал нам обождать, как мы и решили сначала, обождать, пока Альберт окончит университет, пока не станет Масиаса, а потом уехать. Он говорил нам — мы тогда не понимали его как следует, — что люди в городе закрывают глаза на наши отношения, думая, что это временная связь, та допустимая свобода поведения молодежи, которая имеет, однако, свои границы. Брак же — преступление, осквернение всей белой расы, его не простит ни один человек в нашем городе. Мы не поверили. Отец снова проиграл дело. Снова выиграл Мюллер, который твердил Альберту:

— Мы преподадим им урок! Мы покажем этим глупцам, что мир изменился… Они должны понять, что расизм унижает их человеческое достоинство!

Мюллер много чего говорил Альберту, повторяя то, что он писал в листовках своей фиктивной ассоциации, и в конце концов убедил. Я же не видела большой разницы в том, женаты мы официально или нет. Отцу я сказала, что даже если весь город будет меня бойкотировать, мне все равно. У меня есть Альберт, а больше мне никто не нужен.

Я говорила искренне. Но прав был отец.

После того как мы зарегистрировали свой брак, нас перестали посещать даже те, кто приходил к нам раньше. Мы не обращали внимания. В университете студенты обходили нас стороной. Они ничего не говорили, но смотрели на нас неприязненно. Мы не обращали внимания. Когда мы пошли в ресторан, в котором обычно обедали, официант встал перед дверью, скрестив руки на груди, и сказал, что все столики заняты. А мы видели, что большая их часть свободна. Но мы не обращали внимания. Мы даже смеялись. Мы ходили по улицам городка обнявшись. На свист тех, кто насмехался над нами, отвечали свистом. Когда в автобусе или в кинотеатре люди с оскорбленным видом поднимались с соседних мест, я демонстративно бросала на освободившиеся места свои пальто и сумку. Мы не обращали внимания.

Действительно не обращали внимания? Или не обращала внимания одна я? Я не обратила вовремя внимания на то, что Альберт стал все реже выходить из дому по вечерам. Не обратила внимания на то, что он проводит дни не в университете, а в нашей маленькой комнате. Не заметила, что он стал пить больше обычного. Значение всего этого я поняла потом. А в те дни меня занимало нечто более важное. В то время, когда менялся Альберт, во мне тоже происходили изменения — огромная радость заполняла все мое существо, и меня мало занимало то, что Альберт и его друзья-африканцы часто собираются у нас, сидят в углу комнаты, пьют и разговаривают на непонятном мне языке. Уже начавший шевелиться во мне ребенок Альберта занимал все мои помыслы. Я не думала даже о приближавшейся экзаменационной сессии. И лишь потом поняла значение этого холодного взгляда его глаз и его нервного смеха. Я была слишком погружена в себя.

Вместе с тем все могло бы продолжаться, спустя какое-то время мы могли бы внять голосу разума, и я догадалась бы, что происходит с Альбертом. Или он обрел бы свое прежнее презрение к людской глупости и стал бы относиться ко всему спокойнее. Все было возможно до того субботнего вечера, когда мы вышли, чтобы, как и прежде, вместе прогуляться по берегу реки.

Это был мирный вечер — его не посетил никто из друзей, и он не выпил ни рюмки. Мы шли и снова разговаривали о поэзии и о Лорке. В ответ на мою просьбу он начал вслух читать мне прекрасные строки из «Плача по Игнасио Санчесу». Я не знаю никого, кто так читал бы стихи, как Альберт. И ничто не трогало меня так, как голос Альберта, читающего проникновенную элегию Лорки его другу, тореадору. В его голосе не было пафоса, он звучал обычно, как если бы Альберт продолжал разговаривать со мной. Но постепенно тихие печальные звуки становились похожи на тоскливую африканскую песню, звуки удлиннялись и превращались в один глубокий вздох, выходящий из его уст. Он не смыкал губ, и страдание лилось прямо из его широкой груди, из его сердца. Постепенно исчезали деревья, аккуратно высаженные вдоль австрийской реки, растворялись в темноте прочные каменные дома, рядами тянущиеся по обеим ее берегам, и возникал в воображении девственный лес, жаркие африканские джунгли, укрывающие собой Разбросанные тут и там хижины, освещенные серебряным светом луны… Лорка внезапно снимал свою шляпу и свой испанский костюм, преображаясь в обнаженного чернокожего человека, горько оплакивающего Игцасио под доносящийся из чащи леса бой барабанов. И голубка вступала в единоборство с леопардом, в пятом часу пополудни… И тело человека — с рогом, в пятом часу пополудни… И одинокий бык гордо мычал, в пятом часу пополудни… И смерть откладывала свои яйца в раны, в пятом часу пополудни… И гроб на колесах — его постель, в пятом часу пополудни… И раны воспламенялись, как солнца, в пятом часу пополудни… И стрелки всех часов показывали пять часов пополудни… И тень эта — тень пяти часов пополудни…

Пять часов пополудни…

Пять часов пополудни.

И я в сердце джунглей — с барабанами, с Лоркой, с Игнасио, с Альбертом. Мир замер в пять часов пополудни. Альберт положил руку мне на плечо. Под звуки его голоса я перенеслась далеко-далеко, туда, где звучит этот грустный барабанный бой. Мы оба забыли о месте и времени — на мгновение, потому что мгновение спустя мы открыли бы великую тайну творчества, узнали бы, почему печаль по Игнасио вобрала в себя всю печаль мира, почему печаль рождает подобные слова, подобную музыку, уносящие сердца ввысь, туда, где нет ни земли, ни времени.

Но этого не произошло!!

Мы не обратили внимания на голоса позади нас. Только когда они раздались совсем близко, Альберт прекратил читать стихи.

Их было семь или восемь — в стельку пьяных парней, только что вышедших из ночного бара. Я различила среди них двоих знакомых студентов из университета. Они распевали модную в то время песенку, переиначивая ее слова. В их исполнении они звучали примерно так: «Она больше, чем женщина, больше, чем женщина. Она — целая куча проституток». Затем раздавался смех, и песня повторялась снова, все громче и громче… Я почувствовала, как все тело Альберта напряглось. Крепко сжала его руку и прошептала:

— Пошли отсюда… Они пьяны… Пошли скорей…

Я тянула его за руку. Но парни обогнали нас и выстроились перед нами полукругом, чтобы мы не могли ускользнуть. Они отплясывали на месте, задирая ноги, насколько хватало их пьяных сил, подражая танцам краснокожих индейцев и африканцев из фильмов. Альберт пытался настроить их на миролюбивый лад, похлопал в ладоши и сказал:

— Браво… завтра мы продолжим этот фильм, Тарзан.

Один из них посторонился, давая нам пройти, но остальные не двинулись с места. Парень, еле державшийся на ногах, подошел к нам, расстегнул брюки и спустил их до колен.

— Смотри, — сказал он мне, — разве этот африканец лучше? Зачем он тебе? Вот австрийская продукция высшего сорта! Давай сравним!

И протянул руку к брюкам Альберта. Его собственные брюки совсем сползли вниз. Он был так пьян, что Альберту было достаточно толкнуть его, и он повалился на землю, путаясь в своих брюках. Для остальных это стало сигналом к нападению. Они накинулись на Альберта и стали молотить его кулаками, грязно ругаясь. Альберт успел снять свой брючный ремень и стал размахивать им вокруг себя, обороняясь.

— Беги! — крикнул он мне. — Позови полицию или кого-нибудь на помощь!

Но в тот же момент кто-то из них так сильно толкнул меня в спину, что я упала с криком:

— Альберт, Альберт, они убили моего ребенка!

Едва услышав эти слова и увидев, как я корчусь на земле, обхватив руками живот, все замолкли и пустились наутек.

Ребенка я действительно потеряла.

Не только ребенка, но и Альберта.

Не только Альберта, но и себя тоже.

Это был мой пятый час пополудни.

После нескольких дней, проведенных в больнице, и после полицейских расследований я вернулась домой. Мюллер был занят организацией демонстрации — готовились плакаты с надписью «Убийцы» и с изображением рук, с которых капает кровь, и прочего в таком же роде. Я решила, что не пойду на эту демонстрацию, но Альберта он уговорил. Альберт рассказал мне потом, что это была самая многочисленная из мюллеровских демонстраций и что люди молча стояли на тротуарах, наблюдая за ней. Это меня не успокоило, а, наоборот, взбесило. Неужели я должна была потерять ребенка, чтобы они почувствовали себя виноватыми?! Я заявила Альберту:

— Довольно! Скажи Мюллеру, чтобы он прекратил заниматься ерундой. Скажи ему, пусть он умолкнет! Пусть он сдохнет!

Это был редкий случай, когда я заговорила. Вообще в те дни я почти все время молчала — лежала в постели молча, с открытыми глазами, а Альберт сидел на своем месте, в углу, пил и делал вид, что читает. Иногда мы за целый день не обменивались ни единим словом, ничего не ели и даже не вспоминали о том, что не ели. Отец приходил к нам почти каждый день, приносил еду, сам прибирался в комнате, мыл тарелки и чашки и выговаривал нам: «Почему вы не проветриваете комнату?». Мы бормотали какие-то извинения, оправдания, умоляли его не тратить силы понапрасну, мы сами как раз собирались навести порядок в доме и т. д. Он нас не слушал. Отец был единственным, кто не потерял самообладания. Человек, только что принявший решение выйти на пенсию, вновь превратился в сердитого молодого человека, бойца. Он намеревался разыскать тех парней и привлечь их к суду. Он взял на себя обязанности полицейского, следователя и адвоката. Однажды он потребовал, чтобы я пошла с ним в университет, чтобы опознать одного из нападавших на нас — он установил его но приметам, которые я описала. Я сказала, что не выйду из дома, и попросила его успокоиться и предоставить это дело полиции. Ведь ребенка все равно не вернуть. Отец дал мне пощечину, вытащил из постели, заставил одеться и вытолкал из дома. На этот раз он твердо решил выиграть дело, и действительно выиграл — впервые. Он разыскал всех нападавших и привлек к суду. Его речь на суде была очень сильной и доводы неопровержимыми. Дело завершилось тем, что троих посадили в тюрьму, и люди восприняли приговор с удовлетворением. Отец настоял также на том, чтобы мы возобновили учебу и сдали экзамены. Каждый вечер, закончив работу в своей конторе, он приходил к нам, желая удостовериться в том, что мы, по крайней мере, сидим над раскрытыми учебниками. Не знаю, каким образом мне удалось сдать сессию, но Альберт провалился.

Мне было стыдно за свой успех, за то, что у меня есть отец, готовый ради меня на все, в то время как Альберт один, и у него нет ни семьи, ни родственников в этом ненавидящем его городе. Я начала приходить в себя. Нет, окончательно я не пришла в себя до сих пор. С кровью, которая вытекла из меня в ту субботнюю ночь, ушло нечто, что уже никогда не вернется. Появилась другая Бриджит. Первое, что я заметила в себе, — поэзия перестала меня трогать. Я больше не просила Альберта, как постоянно делала это раньше, читать мне стихи. Да он и сам их не читал — ни стихи, ни что другое. Просто сидел дома и пил. Я испробовала все средства. Ходила к его друзьям-африканцам, просила их чаще приходить к нему, выманивать его из дома, заставлять писать, как и прежде, статьи против Масиаса. Я даже пошла к Мюллеру и попросила его занять Альберта работой в его ассоциации — проблемами африканцев, прав человека — в надежде, что Альберт все же придет в себя. Мюллер навещал нас, вел разговоры с Альбертом, но тот либо молчал, либо насмешливо улыбался, либо с притворной серьезностью вступал с ним в спор. Но однажды почти шепотом сказал:

— Послушайте, если я не смог защитить своего ребенка, то как я смогу защищать других людей?

— Защищая детей других людей, вы защитите своего будущего ребенка, — возразил Мюллер. — Мы не изменим мир за сутки, но нужно работать. Если вас оскорбили, почему вы должны мириться с этим?

Каждый раз, приходя к нам, Мюллер повторял свои высокопарные речи. В конце концов Альберт вставал и выходил вместе с ним, выходил, как я понимала, лишь для того, чтобы выпроводить его. А тот, другой, ребенок, о котором пророчествовал Мюллер, так и не появился. Скорее всего, ни Альберт, ни я и не желали его появления.

Потом Альберт прочно засел дома, прекратил ходить к Мюллеру и к кому бы то ни было. Африканские друзья также перестали нас навещать, очевидно, он им надоел. Он просто сидел и пил до потери сознания. Летом я устроилась на работу, чтобы заработать на жизнь и скопить денег на оплату следующего учебного года. Альберт не работал, он жил на средства, ежемесячно присылаемые ему родными, которые эмигрировали в Испанию после прихода к власти Масиаса и сумели вывезти часть своих капиталов. Из этих же средств он оплачивал учебу и всегда строго следил за тем, чтобы наши совместные расходы не превышали получаемой им суммы. Он не разрешал мне ничего тратить на хозяйство и не хотел, чтобы я обращалась за помощью к отцу. Теперь же своих денег ему едва хватало на неделю беспробудного пьянства, и он не стеснялся просить деньги у меня. Я пробовала отказывать, надеясь, что он бросит пить и вернет себе человеческий облик, но он плакал, умолял, обещал, что это в последний раз и что он завтра же начнет искать работу. Дальше обещаний дело не шло, и я даже стала замечать, что пропадают деньги из моей сумочки. Я спросила его, куда они деваются. Он все клятвенно отрицал и изображал оскорбленную гордость.

Однажды, возвращаясь с работы, я еще на лестнице услышала громкие голоса в нашей комнате, а войдя в нее, застала там всех его африканских друзей. Они стояли вокруг Альберта, совершенно пьяного и сидевшего с низко опущенной головой, как всегда в подобных случаях. Друзья ругали его на чем свет стоит и не обратили на меня никакого внимания. Один из них схватил его за шиворот и приподнял, говоря:

— Отвечай же!

Но Альберт молчал.

Я стала пробиваться к мужу, спрашивая, что случилось.

Кто-то гневно крикнул:

— Этот пес, этот предатель написал письмо Масиасу! Признавайся, ты сделал это?

Я, как и все, уставилась на него, ожидая ответа. Он долго молчал, переводя взгляд с одного на другого, потом, глядя на меня, медленно и спокойно, прежним голосом Альберта сказал:

— Я никого не предал.

Снова стал обводить всех нас взглядом больших покрасневших глаз и вдруг разразился смехом:

— Вы ведь счастливы здесь? Отвечайте! Вам здесь хорошо живется, и поэтому вы не хотите возвращаться туда?

Сказав это, он сплюнул, и тогда один из них ударил его по лицу. А другой, зло глядя на меня, крикнул:

— Эта европейка всему причиной!

Но его схватили и увели из комнаты. Все вышли, бормоча извинения. Но сама-то я знала, твердо знала, что он прав.

Да, всему причиной эта европейка.

И было то, что было.

Потом пришли тишина и покой. Потом черный кот гонялся за мышью, а мышь украла сыр. Кот подложил в сыр бомбу чтобы взорвать мышь, а мышь бросила сыр в кота. Сыр взорвался, и кот упал вверх лапами. Но у него только обгорели шерсть и хвост, он тут же снова стал прежним котом и погнался за мышью.

Потом пришел толстый клоун и стал бить худого клоуна, или наоборот, а после них появился Чарли и сказал, что завтра взойдет солнце, будут петь птицы и расцветут цветы. Проголодавшись, он начал есть свои ботинки. Я улыбнулся Чарли, а когда глаза мои устали, включил радио рядом с постелью, и из него полилась нежная музыка: спи, спи, спи. И я уснул.

Днем я немного ходил, даже выходил в холл смотреть телевизор, наблюдал за своими соседями по палате, а они — за мной. Мы обменивались улыбками и разговаривали. Телевизор в холле показывал то же, что и маленький аппарат, укрепленный над моей кроватью — никаких новостей или информационных программ, никакой связи с реальным миром, одни мультики и реклама лекарств и зубных паст. На экране сменяли одна другую молодые красотки, демонстрируя свои белые зубы и широкие улыбки. Это было отделение сердечно-сосудистых болезней. Мы часами сидели в холле в халатах, надетых поверх больничных белых рубах, и сонными глазами следили за приключениями Микки Мауса, дятла Вуди, ленивой собаки Гуффи, Лориеля и Харди. И все время смеялись. Пока, наконец, в шесть или семь часов к каждому из нас не подходила медсестра с успокоительными таблетками и стаканом воды и с успокоительной улыбкой на устах. После этого мы расходились по своим палатами и впадали в сладкий сон, чтобы, проснувшись утром, вновь увидеть кота, гоняющегося за мышью.

Доктор сказал мне, что я счастливчик и, что, если бы Бернар не доставил меня в срочном порядке в больницу, несколько минут спустя меня бы не стало. Потому что у меня был еще и тромб в одной из вен, который двигался к сердцу. Доктор разъяснил, что мне следует беречь себя — не волноваться, соблюдать умеренность в еде и питье, забыть о сигаретах. Когда я сказал, что уже давно бросил курить, он улыбнулся, смягчая улыбкой упрек, прозвучавший в его словах: «Но вы расплачиваетесь за прошлые годы!» Врач был Молод. Говорили, что он очень талантлив. Он никак меня не ободрял, не старался вселить надежду. Зато не скупился на транквилизаторы. Засыпать я стал быстрее и спал дольше. Черные мысли ушли, а с ними и всякие мысли вообще.

Бернар обычно навещал меня по пути в детский сад, куда он отвозил своего вьетнамского сына Жан-Батиста, малыша лет четырех-пяти. У него был круглый ротик и черные умные глазки, но он всегда крепко держал Бернара за полу и отказывался разговаривать с посторонними. По опыту я знал, что настойчивостью невозможно разговорить застенчивого ребенка, и не приставал к нему, надеясь, что со временем он ко мне привыкнет. Ограничивался тем, что каждый раз угощал его шоколадной конфеткой из коробки, принесенной египтянином Юсуфом в первый его визит ко мне. Я беседовал с Бернаром, благодарил его за спасение моей жизни. Бернар смеялся, утверждая, что на самом деле он спас самого себя, потому что, если бы со мной что-то случилось после той встречи с Марианной, он чувствовал бы себя безнадежно виноватым. Он тогда позвонил мне по телефону и не разобрал, что я ему говорю, но услышал крик и стук падения трубки на пол. Тут он понял, что случилось неладное. Эту историю я рассказывал в присутствии Бернара своим соседям по палате, повторяя, что обязан ему жизнью. Бернар мягко напоминал мне, что все это я рассказывал уже не раз, и утверждал, что он непременно должен попробовать эти таблетки, которые отшибают память и делают человека преувеличенно вежливым. Вместе с тем Бернар категорически отказывался принести мне хоть одну газету или сообщить о том, что происходит в Ливане. Врач дал всем посетителям строгие указания не волновать пациентов. А я был слишком слаб, чтобы настаивать на своей просьбе. Я просто слушал его, а он старался не затрагивать никаких серьезных тем и поэтому чаще всего говорил о Жан-Батисте — о всяких происшествиях с ним и о том, как он мучает его своими отказами вовремя ложиться в постель.

Однажды, — рассказал Бернар, — он пригрозил малышу наказать его, если тот не ляжет. Жан-Батист ответил, что не боится наказания, потому что может превратиться в птичку и улететь. Бернар призвал меня в свидетели того, что каждый человек, который засыпает в положенное время, просыпается утром бодрым и веселым. Я подтвердил его слова и добавил, специально для Жан-Батиста:

— Не только люди, но и все птички, кошки и собаки тоже должны ложиться спать вовремя.

К моему удивлению, мальчик, смело глядя мне в глаза своими черными глазенками, спросил:

— А рыбка тоже ложится спать вовремя?

— Конечно.

— А где она спит?

— У нее маленький домик под водой, в нем она и спит.

Жан-Батист насмешливо скривил губы:

— А желтая рыбка, которая плавает в нашем бассейне?

Я взглянул на Бернара, ища у него помощи. Бернар, уже теряя терпение, со смехом сказал:

— Она не спит. А если ты не будешь спать, то утром превратишься в маленькую желтую рыбку. Понял?

Только такие разговоры мне и были разрешены. Даже от Юсуфа, приходившего ко мне почти каждый день, я не мог добиться ни слова о том, что происходит в мире.

Первый раз он пришел вместе с женой. Она, едва войдя в палату, ухватилась обеими руками за мою руку и заговорила со мной, как с ребенком:

— Бедненький мой, вы же так следили за своим здоровьем! Пили только кофе без кофеина!

Юсуф смущенно одернул жену:

— Хватит, Элен, он в порядке.

Она взглянула на мужа так, словно это он сказал что-то неуместное, и воскликнула:

— Ну конечно же, он в порядке. Небольшое недомогание, ему нужно только немного отдохнуть, — и тут же зашептала мне, словно открывая тайну: — медсестры говорят, что вам уже намного, на-мно-го, лучше. Скоро совсем встанем на ноги и… домой. Не правда ли?

Муж одернул ее более решительно:

— Хватит, Элен!

После этого он стал приходить один и разговаривал со мной, как Бернар и как Микки Маус и Чарли Чаплин, о вещах смешных и несущественных. Излюбленными темами его рассказов были всякие случаи, приключившиеся с ним в первое время его пребывания в стране. Например, как он искал место для ночлега. Он приехал летом, поэтому особых проблем не возникало — устраивался на лавках, в городских садах, подальше от глаз полиции. Трудности начались с наступлением зимы. Сначала ему везло: он нашел в одном спокойном доме подвал, который жильцы использовали как склад. Там стояла старая кровать. Он пробирался туда поздним вечером и спал до утра. Но однажды ночью какой-то жилец обнаружил его, принял за вора и собирался уже вызвать полицию, однако Юсуф успел убежать. Ту ночь он провел съежившись в телефонной будке. Будку со всех сторон продувало, и к утру он закоченел так, что не мог разогнуть ноги. От погибели его спас один уже опытный египтянин, с котором он познакомился в городском саду. У Юсуфа не было ни работы, ни вида на жительство, кончились все деньги, и он уже подумывал о возращении в Египет, решив, что там, даже в тюрьме, ему будет легче, чем здесь. Но Маамун, который в Египте был рабочим, а здесь безработным, научил его, где есть и где спать. Сначала он привел его в благотворительную организацию, которая кормила бедняков бесплатным обедом и снабжала небольшой суммой денег, достаточной, чтобы поужинать, а вечером пригласил в свою личную опочивальню: они проникли в железнодорожные ангары, где стояли отцепленные закрытые вагоны. У Маамуна был свой ключ, с помощью которого он открыл спальный вагон первого класса с мягкими диванами и теплыми одеялами. Чтобы беспрепятственно пользоваться этой роскошью, требовалось одно — просыпаться до зари и покидать вагон до прихода рабочих. В этом вагоне Юсуф провел немало счастливых ночей. Но однажды утром, засидевшись накануне допоздна за выпивкой и разговорами, они проспали и, продрав глаза, обнаружили, что вагон движется на полной скорости в неизвестном направлении. Им пришлось перебираться из вагона в вагон, скрываясь от контролера, и удалось сойти незамеченными на первой же остановке. Но люди на перроне говорили на каком-то непонятном языке, и друзья долго слонялись в растерянности, пока не наткнулись на человека, похожего на араба, и не спросили его, где они находятся? Человек поначалу рассердился, решив, что над ним издеваются, но когда ему разъяснили в чем дело, сказал, что они, да будет им это известно, находятся в Милане. После того, как человек отошел, Маамун недоуменно спросил:

— А в какой стране этот чертов Милан?

— Как же вы сумели снова вернуться сюда? — поинтересовался я.

Оказалось, что вернулись они несколько дней спустя тем же путем и в том же самом спальном вагоне.

В рассказах Юсуфа все пережитые им трудности выглядели как анекдоты. Единственное, о чем он предпочитал умалчивать, это история его знакомства с Элен и женитьбы на ней. Слушая Юсуфа, я моментами вспоминал Педро Ибаньеса и думал, где он сейчас спит, в подвале или в поездном вагоне? И лучше ли ему, чем было в лагере для иммигрантов?

Время от времени Юсуф передавал мне приветы от эмира, спрашивавшего о моем здоровье. И каждый день я получал огромный, со вкусом подобранный букет цветов и визитную карточку, на которой значилось: «С приветом и пожеланиями скорейшего выздоровления от эмира Хамида бен…» В последний день перед выпиской я раздал дорогие, составленные из экзотических цветов букеты медсестрам, приведя их этим в полный восторг.

Я о многом забыл в те дни, в том числе и об эмире Хамиде. Выйдя из больницы, послал ему через Юсуфа благодарственное послание, после чего совершенно перестал думать и о нем, и о его издательском проекте. Однако спустя некоторое время Юсуф позвонил и сообщил, что эмир «будет счастлив» меня видеть. Я уловил в его тоне определенную настойчивость, и мы договорились о встрече.

Принц занимал целое крыло в отеле над рекой. Это было здание постройки девятнадцатого века с широкими и высокими окнами — летом их обвивали гирлянды цветов, укрепленные на металлическом бордюре в виде соединенных одно с другим сердечек. Когда мы с Юсуфом поднимались на третий этаж в старинном деревянном, тихо поскрипывавшем лифте, я высказал свое удивление:

— Этот эмир странный человек. Почему он не поселился в одном из современных отелей, которые так любят богатые арабы?

— Сейчас ты сам его увидишь и поймешь, каков он, — загадочно ответил Юсуф.

Нам открыл дверь огромный смуглый человек, по виду индиец. Он торжественно повел нас по длинному коридору мимо закрытых дверей в просторный салон с окнами на реку. Там мы сели, и другой слуга, тоже смуглый, в белой куртке и в белых перчатках, принес прохладительные напитки.

Я взглянул на свои часы. Они показывали ровно шесть, когда азиат, который нас встретил, открыл дверь нараспашку и встал возле нее, придерживая створку. Из двери появился мужчина, за ним шла молодая блондинка с блокнотом и ручкой в руке. Я понял, что это и есть эмир. Юсуф встал, а вошедший небрежно обронил:

— Здравствуй, Юсуф.

Я также приподнялся. Эмир направился ко мне с протянутой рукой и любезно произнес:

— Здравствуйте, господин… Добро пожаловать. Давно хотел с вами встретиться.

Я пробормотал слова благодарности. Эмир уселся на диван напротив нас и сделал знак рукой:

— Садитесь, пожалуйста.

Едва мы сели, блондинка спросила по-английски, что мы будем пить и приготовила блокнот. Эмир, глядя на Юсуфа, ответил ей также на безупречном английском:

— Полагаю, наш друг предпочитает твое выдержанное вино.

Юсуф согласно кивнул головой, и эмир обратил свой вопросительный взгляд ко мне.

— Кофе без кофеина, — сказал я.

— А ваше высочество? — задала вопрос блондинка.

Принц, не глядя на нее, махнул рукой, и я понял, что он не желает ничего. Блондинка тотчас удалилась, а следом за ней и слуга, закрыв за собой дверь салона.

Эмиру Хамиду было лет тридцать пять. Круглое лицо, бритый подбородок, кожа довольно светлая, но черты лица явно восточные, что подтверждали и густые черные волосы, и блестящие карие глаза. На нем был темно-синий костюм и галстук с мелким рисунком в спокойных голубых и желтых тонах. Он был скорее невысокого роста, но я моментально ощутил исходящую от него силу.

— Добро пожаловать, — повторил эмир, глядя на меня, — я действительно тревожился за вас. Спасибо Юсуфу, он постоянно приносил мне успокоительные вести.

Юсуф впервые открыл рот и с энтузиазмом произнес:

— Я все время передавал ему приветы от вашего высочества.

— Благодарю вас, ваше высочество, — вмешался я в разговор, — ваши чудесные цветы каждый день были для меня посланием надежды.

Эмир откинулся на спинку дивана с позолоченными подлокотниками и достал из кармана янтарные четки.

— Это такая малость, — сказал он. — Не знаю, говорил вам Юсуф или нет, но когда я учился в Египте, в колледже Виктории, я был вашим постоянным читателем. И потом, уже учась в Англии, не переставал следить за вашими публикациями, но…

— Но, — подхватил я, — публикаций было не так много!

Перебирая зерна четок, он продолжил:

— Мне очень жаль, что сейчас вы не занимаете того места, которого заслуживаете. Хотя все мы знаем нынешнюю обстановку. — Словно только, что вспомнив, он добавил: — Кстати, я хорошо знал редактора вашей газеты, еще с тех пор, когда он был ее корреспондентом в нашей стране. Неплохой журналист и человек… Да облегчит Аллах его жизнь, как говорят в Египте!

— Он мой давний коллега, — отозвался я. — Хотя мы и расходимся с ним во взглядах, но он действительно добрый человек и хорошо относился ко мне во время моей болезни и после.

В этот момент индиец открыл дверь и впустил слугу в белых перчатках. Тот поставил перед нами напитки и удалился, пятясь спиной к двери. Эмир Хамид сказал:

— Моя идея, как я уже объяснял Юсуфу, наладить издание небольшой арабской газеты, в которой сотрудничали бы лучшие арабские журналисты. Мне, конечно, известны ваши пронасеровские взгляды. Но ошибается тот, кто считает, что мы были противниками покойного. Напротив, мы, во всяком случае я, убеждены, что он единственный, кто пытался что-то сделать для нашего региона. До него никому в мире не было до нас дела, а благодаря ему с нашими странами стали считаться. И он учился на своих ошибках. Перед своей смертью он уже твердо знал, что Советский Союз его обманывал и, что не в наших интересах ссориться с Америкой. Он уже готов был изменить политику, но… — Эмир на секунду задумался, рассмеялся и продолжал: — Он, да упокоит его Аллах, понял наконец душу народа. Вы ведь знаете о наших разногласиях в вопросе о посещении гробниц мусульманских святых… Но я проникся оптимизмом, когда, после поражения 1967 г., он посетил гробницу Святой Зейнаб. Увы, у него уже не оставалось времени.

Эмир вздохнул, глядя на свои четки, словно обращался именно к ним:

— Посмотрите, до чего мы дошли, что сейчас творится в Ливане.

У меня невольно вырвалось:

— По правде говоря, мне не известно, что происходит сейчас в Ливане и вообще. Врач…

— Знаю, знаю, — прервал эмир, — врач запретил вам волноваться. Я, естественно, тревожусь за вас еще больше. Упаси Аллах от рецидива. Убежден, что вам нужно еще повременить, отдохнуть. Все, чего я хочу от вас в данный момент — я уже говорил об этом Юсуфу, — чтобы вы поучаствовали вместе с нами в разработке проекта. Спокойно, не торопясь, подумали бы о том, какой должна быть в настоящих условиях национальная газета. Чтобы она не повторяла собой уже выходящие в Европе арабские газеты. Какие рубрики она должна содержать? Кто из журналистов способен содействовать выработке обновленной национальной идеи? Что это будет за издание — ежедневное, еженедельное, или она будет выходить два раза в месяц? И прочее, и прочее…

— Но вашему высочеству известно, — осторожно заметил я, — что издание газеты требует, прежде всего, и в первую очередь постоянного вложения гигантских средств. Поэтому сначала нам следует подумать о том, сколько читателей будет у этой газеты. А также о рекламных публикациях — главном источнике финансирования.

— Об этом не беспокойтесь, — решительно заявил эмир, — я поручил специалистам изучить финансовую сторону проекта и определить точную сумму расходов на издание и распространение в случае, если газета будет еженедельной — к чему я лично склоняюсь — или ежедневной. Я осилю любые расходы. К прибыли не стремлюсь и предвижу убытки. Разве Юсуф вам об этом не говорил?

Юсуф сидел все это время не раскрывая рта и внимательно следил за разговором, он даже не притронулся к стоявшему перед ним бокалу с вином. Но тут он встрепенулся:

— Я думал, будет лучше, если ваше высочество сами изложите проект во всех деталях.

— Значит, — в голосе эмира послышались ноты недовольства, — ты не сказал ему самого главного, а именно, что он поедет на какое-то время отдохнуть с тем, чтобы, вернувшись, хорошенько все обдумать? Разве я не поручил тебе сделать это?

Я стал благодарить эмира, но он прервал меня:

— Я делаю это не для того, чтобы вас расположить. Я глубоко убежден, что писатели, настоящие писатели — самый дорогой наш капитал. Именно они формируют сознание и совесть нации. Думаете, оказались бы мы в нынешнем положении, если бы нравственное здоровье нации не было подорвано? Поэтому я убежден в том, что беречь писателей — наш главнейший долг. Поэтому и позволил себе настойчиво требовать от Юсуфа, чтобы он уговорил вас поехать в любое место по вашему выбору, где вы могли бы полностью восстановить свои силы, и позволил себе передать с ним небольшую сумму, необходимую для этого. Считаю это своим долгом, не более.

Он укоризненно взглянул на Юсуфа:

— Что все это значит? Я был удивлен, узнав, что господин все еще здесь, поэтому и пригласил вас обоих. Ты не выполнил мое поручение, Юсуф?

Кровь ударила мне в голову, я взглянул на Юсуфа — он сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул длинный конверт и положил его на столик со словами:

— Вот, ваше высочество, чек, который вы мне дали. Я не передал его господину и не использовал сам.

— Я очень благодарен, — довольно резко сказал я, — но не возьму, я хотел сказать, не нуждаюсь сейчас ни в поездке, ни в отдыхе.

— Вот почему, — Юсуф махнул рукой в мою сторону, — я и не выполнил поручение вашего высочества, не был уверен, что господин возьмет это от меня, подумал, что лучше будет, если ваше высочество сами ему передадите.

Эмир перестал перебирать свои четки и сверлил меня испытующим взглядом, в котором сквозил холодок.

— Прежде всего положи это в карман, — приказал он Юсуфу, кивая на конверт.

Лицо эмира быстро приняло прежнее дружелюбное выражение, и с Юсуфом он разговаривал почти шутливо: «Как же ты хочешь стать журналистом? Журналист, господин Юсуф, точно передает мысли людей. Ты должен был сказать господину, что это даже не подарок, а аванс за его участие в разработке проекта издания. А участвовать он начнет, разумеется, когда позволит здоровье.

Юсуф жалко улыбнулся:

— Я только проект журналиста, ваше высочество.

Я решил сменить тему:

— Знаете, мне только что пришла в голову мысль. Ведь газета не должна быть похожа на то, что уже издается в Европе? Не так ли?

— Так, — подтвердил эмир, — зачем нам повторять опыт прессы, выходящей в Лондоне и Париже?

— Сейчас в Европе выходит уйма арабоязычных газет. А что бы вы сказали, ваше высочество, об арабской газете на английском или на французском языке, которая доводила бы нашу точку зрения до европейцев? В подобной газете мы действительно нуждаемся. Недавно здесь побывал один коллега из Ливана, и у него возникли непреодолимые трудности с публикацией даже небольшой статьи.

— Очень хорошая мысль, — сказал эмир. Но тон, которым это было сказано, не оставлял сомнений в том, что думает он иначе. Помолчав, эмир вновь начал перебирать четки и, как бы размышляя вслух, продолжал: — Дело, конечно, трудное. Во-первых, где взять арабских журналистов, хорошо пишущих на европейских языках? Можно, разумеется, привлечь переводчиков, но будут ли тогда статьи звучать так же сильно, как в оригинале? И кто будет читать эту газету? Она заинтересует очень немногих из живущих здесь арабов и вряд ли — хоть одного европейца. Кроме того, нам потребуется два состава редакторов: арабские и иностранные, а это многовато… с точки зрения расходов.

— Вы, ваше высочество, очень точно обрисовали ситуацию и назвали главные проблемы, — совершенно искренне сказал я.

Он никак не отреагировал на мои слова и продолжал размышлять вслух:

— Вместе с тем, мысль сама по себе очень хорошая. Время от времени у нас будет возникать необходимость прямого обращения к западному читателю. Но начнем все же с арабской газеты, а когда дело пойдет, мы сможем выпускать ежемесячно или два раз в месяц приложение к ней на европейском языке.

Закончив говорить, он взглянул на часы. Юсуф тут же встал, и я последовал его примеру. Эмир тоже поднялся с дивана:

— Я надеюсь, что подумаете об этом деле, но, конечно, не в ущерб вашему здоровью. Когда полностью восстановите силы, как договорились.

— Обещаю вам это.

Он крепко пожал мне руку:

— Знаю, что вы человек слова. В следующий раз встретимся у меня дома. Я не очень уютно чувствую себя в отелях, а мой здешний дом станет, разумеется, и вашим домом. А ты, — повернулся он к Юсуфу, — обязан следить за тем, чтобы у господина все было в порядке. Линда свяжется с тобой, если мне что-либо от тебя потребуется. Всего хорошего.

На ней был плащ на случай возможного дождя. От меня не укрылось выражение тревоги на ее лице.

Возле окна, у которого мы обычно сидели, я помог ей снять плащ, под которым оказался не синий костюм, а синий вязаный пуловер, надетый поверх белой блузки. Заплетенные в косу волосы она подняла вверх, заколов над затылком. Выбившиеся из прически золотые прядки обрамляли лицо, казавшееся менее округлым.

— Ты не была на работе? — спросил я, когда мы усаживались друг напротив друга.

Она указала рукой на тучи, застилавшие небо:

— Экскурсия в такую погоду? Утром мне позвонили из офиса и предупредили, что туристов сегодня нет.

— Что же делать?

— Молиться, чтобы выглянуло солнце! Хотя это не поможет, туристический сезон так и так подошел к концу. Нужно думать о будущем…

Я знал, что она с трудом перебивается на ничтожную зарплату, получаемую в туристической компании. Она не имела официального разрешения на работу и работала в компании не по договору. Владелец регулярно продлевал ей срок работы, учитывая ее знание нескольких языков и нетребовательность. Его очень устраивало то, что она иностранка, не имеющая прав ни на страхование, ни на пенсию, и он держался за нее, тогда как своих соотечественниц старался уволить раньше, чем они проработают шесть месяцев — срок, необходимый для приобретения полагающихся по закону прав. Бриджит с тех пор, как я с ней познакомился, жила только на зарплату и не могла себе позволить ничего лишнего. От меня она тоже ничего не принимала. Если я приглашал ее на обед, на следующий день она непременно приглашала меня. Однажды вечером она заняла у меня небольшую сумму. На следующее утро я нашел в почтовом ящике конверт с деньгами — она не стала дожидаться полудня, чтобы вернуть их при встрече. В конце концов я перестал приглашать ее в рестораны и дарить маленькие подарки, чтобы она не чувствовала себя обязанной. Я был уверен, что она не примет от меня никакой помощи, даже если потеряет работу. Что будет с нею и с нами обоими?

К моему удивлению, Бриджит погладила меня по руке и засмеялась:

— Не волнуйся, ты от меня так легко не отделаешься! Найдем другой выход или другую работу. Директор компании говорил сегодня, что есть человек, желающий брать уроки французского языка. Думаю, что я смогу обучать начинающих и иностранцев.

Я не знал, говорила ли она правду или хотела просто успокоить меня. Она продолжала гладить меня по руке, словно убаюкивая, и смотрела в окно, за которым уже начинался дождь. Крупные капли падали в реку, и волны поглощали их.

Лукаво взглянув на меня, Бриджит произнесла:

— Видишь, небо и река любят друг друга, и от этой любви родятся новые волны. — Похлопала по моей руке: — Эй, где ты? О чем думаешь?

— Думаю о том, что ты сказала сейчас, и о том, что произошло сегодня, и о том, что случится завтра.

Она надула губки и отдернула свою руку:

— Значит, ты ничуть не переменился. Сколько раз я тебе запрещала волноваться из-за того, что происходит и что произойдет. В нашем распоряжении только мгновение — здесь и сейчас.

— Я вдвое старше тебя, а ты даешь мне уроки, — пошутил я.

— Я же не виновата, что ты всю жизнь не учил уроки!

Она права! Но что делать, если перед глазами у меня стоит Элен, тщетно пытающаяся не утратить остатки своей гордости, умоляя меня о помощи? Чем все это закончится?

Бриджит снова молча смотрела в окно, по лицу ее блуждала неясная улыбка. Дождь все усиливался, и черные тучи в небе наползали одна на другую.

— Мне кажется, что мы с тобой — семья сумасшедших, — проговорила она.

— Ты первая это сказала! Но почему тебе пришло это на ум сейчас?

— Из-за дождя. Я вспомнила такой же день, пережитый в детстве. Утро было солнечным. Мы сидели с отцом в его кабинете, и я, по обыкновению молча, наблюдала, как он работает. Вдруг он обернулся ко мне и спросил: «Бриджит, ты знаешь названия деревьев?» Я не знала. Он сказал: «Какой позор! Ну-ка, воспользуемся хорошей погодой и проведем день с пользой, я научу тебя названиям деревьев.» На окраине городка был большой, как лес, ботанический сад. Но когда мы туда пришли, тучи закрыли солнце, и в саду стало темно, а потом пошел проливной дождь. Все это, однако, не остановило моего отца — он водил меня от дерева к дереву, срывал с каждого листок, сравнивал их и был полностью увлечен этим занятием. Выкладывал мне все свои познания, а я слушала, боясь пропустить хоть слово. У нас с собой не было даже зонта, чтобы прикрыть головы, и мы перебегали от одного дерева к другому, он не переставал объяснять, а я — слушать. Когда мы вернулись домой, мама пришла в ужас, закричала отцу, чтобы он скорее переоделся, а сама кинулась снимать с меня мокрое платье и выжимать мои волосы. Она плакала и говорила: девочка умрет, у нее будет воспаление легких, и она наверняка умрет. Отец не пошел переодеваться, а стоял, как вкопанный и смотрел на меня со страхом, как будто вдруг понял, что произошло. С него капала вода. Я подмигнула ему, чтобы успокоить. И знаешь, этот урок не забылся. В любой стране у меня есть деревья-друзья, я делюсь с ними своими радостями и печалями. Думаю, что деревья понимают, когда я обращаюсь к ним, даже уверена в этом. Как ты смотришь на то, чтобы нам завести ребенка?

Вопрос дошел до меня не сразу. Но на лице Бриджит, возле глаз и на подбородке, появились морщинки, глаза ее блестели и выражали нетерпение.

— Ты шутишь?

— Нет. Я до сих пор вообще не думала о ребенке после того, как потеряла первого.

— Ребенок? В моем возрасте?

— Что такое возраст? Никогда не поздно преподнести жизни подарок. Ребенок — это ты и я. Мы будем жить в нем и с ним. Где-нибудь далеко… на острове или на горе. Научим его любить деревья, цветы, стихи, научим дружить с деревьями, понимать шелест их ветвей и шорох падающих листьев. Научим его не забывать их осенью, говорить деревьям: я с вами в муках смерти и рождения. И он будет возрождаться вместе с ними, когда они вновь оденутся зеленой листвой. Но он будет помнить о них и зимой, когда они стоят голые, он будет согревать их своей любовью. Давай родим такого ребенка!

Щеки ее горели, она дрожала от волнения и возбужденно размахивала руками.

Помолчав, я спросил:

— А что с ним будет, когда он однажды спустится с этой горы или покинет этот остров? Люди отнесутся к нему столь же участливо, как деревья?

— Я еще не сказала тебе, что прежде всего мы научим его любви. Он спасется любовью, так же, как спаслись мы, правда? Всегда, всегда будет спасаться любовью.

Но в голосе ее, когда она произносила это «всегда, всегда», уже звучали ноты сомнения. Голос понизился до шепота, ей хотелось убедить саму себя и убедить меня в том, что все это может быть правдой. Но при виде ее дрожащих губ, мне показалось, что она с трудом сдерживает слезы и готова признаться в том, что погналась за миражом.

Как мне защитить ее, ту, которая подарила мне такую любовь, а теперь сидит передо мною подавленная, мечтая о невозможном ребенке в невозможном мире?! Я нежно погладил ее руку, желая без слов дать ей понять, что я здесь, рядом в этот трудный момент. Это она, Бриджит, сказала, что мы спаслись любовью, она сказала, давай жить мгновением, которое у нас есть. Почему ей захотелось большего?.. Она сжала пальцы, поднесла их к моим губам, и я прошептал этим длинным белым пальцам, которые так люблю:

— Пусть продлится этот день. Я не гонюсь за несбыточными мечтами. Пусть только продлится этот день. Это все, чего я желаю.

Вдруг меня пронзила мысль. Я отпустил ее руку и воскликнул:

— Бриджит, ты…?

— Нет.

— Я еще ни о чем тебя не спросил.

Она медленно покачала головой:

— Я знаю, о чем ты хочешь спросить, друг мой. Нет, я не беременна. Я ничего не сделаю за твоей спиной, если ты этого боишься.

Я замолчал и отвернулся к окну. Водяная пыль, затуманившая стекло, не позволяла ясно видеть реку и гору. В кафе было темно, как после захода солнца. Когда я вновь взглянул на Бриджит, она сидела склонив голову, и лицо, обрамленное прядями волос, тоже казалось затуманенным.

Сумрак и безмолвие. Мгновенная вспышка, и все погасло. Я не стал ничего ни объяснять, ни доказывать. И все попытки, и мои и ее, развеять уныние, охватившее нас после того, как она ответила на мой невысказанный вопрос, ни к чему не привели. Мы о чем-то говорили, стараясь забыть о ребенке, родившемся на мгновение, любившем деревья и умершем, едва лишь о нем спросили. Но мы знали, что он тут, в ее и в моих мыслях. Эго мучало ее, потому что она его любила, и мучало меня, потому что я похоронил его до рождения.

Мы сидели недолго. Я предложил ей поехать ко мне, но она отказалась, сославшись на головную боль. Попросила подвезти ее до дома, а выйдя из машины, сказала:

— Я позвоню тебе насчет встречи вечером.

Я тоже чувствовал себя разбитым. Внизу забрал свою почту, поднявшись в квартиру, бросил ее на письменный стол, бормоча:

— Пусть так, Бриджит. Пусть так, Элен. Пусть будет что будет!

Я до такой степени устал, что мне было все равно.

Отложил телефонный разговор с Халидом и Ханади. Был не готов к нему. Еще не освободился от мыслей об этом неродившемся ребенке, чтобы общаться со своими взрослыми детьми. Бродил по комнате, бессмысленно перекладывая вещи с места на место. Передвигал стулья, переставлял книги на полках — то по размеру, то по тематике. На одной из полок нашел фотографию Абд ан-Насера с треснутым стеклом — она тогда упала на пол вместе со мной. Трещина проходила по его рту и искажала улыбку, лицо выглядело грустным. Я, в который раз, подумал, что надо вставить фотографию в новую рамку. Стал посреди комнаты, поглядел налево и направо — делать больше было нечего! И вообще, делать было нечего. Я сдался. Уселся к письменному столу и начал разбирать почту.

Нашел несколько номеров моей каирской газеты, просмотрел заголовки и отложил в сторону, оставив лишь номер за четверг. Развернул его на восьмой странице, где Манар печатает свою еженедельную статью. Статьи не было. Ее место занимала статья на религиозную тему «Между шариатом и историей». Положил номер поверх других и стал набирать на телефонном диске код Каира. Рассеянно взглянул на фотографию автора религиозной статьи. Это была женщина, снятая в полупрофиль. Головной платок закрывал волосы, оставляя открытым только лицо. Продолжая автоматически набирать номер, я подумал, что знаю эту женщину, ее лицо мне знакомо.

Положил трубку и схватил газету.

Да! Конечно же, это Манар! Это женская страница и на ней имя Манар! А под напечатанным крупными буквами заголовком «Между шариатом и историей» подзаголовок мелким шрифтом: «Что произошло с правами женщины?» Я пробежал глазами по строчкам, поняв, уже по названию статьи, ее главную мысль: шариат обеспечил женщине ее материальные и моральные права, но мужчины в ходе истории все больше урезали их. В статье приводилось множество свидетельств и цитат из религиозных источников. Написана она была не в обычном стиле Манар. Выпады против мужчин заметно смягчились. В прошлых статьях она палила по ним фразами типа «историческое засилье мужчин», «адвокаты невежества и лжи», «те, кто сворачивает шеи законам» и тому подобное. На этот раз самое сильное из высказанных обвинений сводилось к тому, что если бы мужчины поняли шариат должным образом, то равноправие женщин давно стало бы реальностью, потому что шариат предусматривает для женщин права, равные их обязанностям. А если мужчины обладают дополнительными правами, то потому, что на них возлагаются и дополнительные обязанности.

Я положил газету перед собой и принялся разглядывать фотографию.

Еще на прошлой неделе на женской странице красовалась обычная фотография Манар десятилетней давности: улыбающееся лицо в ореоле черных, разделенных пробором и спадающих на плечи волос. На новой фотографии лицо было серьезным, а взгляд устремлен вдаль. Я вспомнил прозвище, которое дали Манар в редакции сразу же, как она пришла туда на работу. Посмеиваясь над ее энтузиазмом, ее прозвали «Манар Шафик» — по имени Дарийи Шафик, основательницы женской партии, распущенной после революции Абд ан-Насером. Вспомнил и наши споры с ней, в которых она отстаивала свое право выбирать любую работу по своему вкусу, одеваться так, как ей нравится, и делать все то же, что делаю я. В те времена она не признавала разницы между мужчинами и женщинами.

А теперь? Что ты на это скажешь?

А что делал бы ты сам, если бы, как она, тридцать лет подряд твердил: надо освободить женщину, надо освободить женщину, и вдруг выяснилось бы, что женщина не хочет освобождаться? Что бы ты делал в таком случае? Как говорится, если ты не можешь их одолеть, то присоединяйся к ним!

Но есть и более простой ответ: Манар встала на путь добродетели, а ты погряз в пороке!

Очень просто!

Я потянулся к телефонной трубке и стал вновь набирать номер, но опять положил ее на рычажок. А как же с Халидом? Тоже очень простое объяснение? Сын порочного праведник?

Посмотрим в лицо правде. Порой я стыжусь самого себя, потому что он так молод и так чист, а я, старик, цепляюсь за последние радости жизни. Я хорошо помню, что говорил Ибрахим об обстоятельствах, которые нас формируют. В силу каких же обстоятельств наше поколение не стыдилось жить? Почему мы сознавали себя людьми во плоти и крови — ошибающимися и попадающими в цель, бунтующими и раскаивающимися, надеющимися на милость Аллаха и верящими в то, что раскаяние не будет отвергнуто? И почему Халид желает быть ангелом, чистота которого не запятнана даже партией в шахматы? Если он будет и дальше жить, как начал, он не узнает того смятения, которое пережили мы, ему не придется переоценивать свое прошлое, как это пытается сейчас делать Манар на свой манер и как пытаюсь я на свой. В жизни его не будет борьбы, а в душе — раскола. Все будет просто и ясно. Но что-то во мне твердит, что это невозможно, Халид! Еще не случалось такого, чтобы у людей отрастали крылья ангелов. Если бы ты был здесь, со мной, мы поговорили бы, как раньше, по-дружески. Я постарался бы объяснить тебе все про себя и выслушал бы твое мнение. Но хватит! Не упивайся самоуничижением!

Я свернул газету с фотографией Манар и принялся набирать номер. После нескольких попыток услышал в трубке голос Халида:

— Ас-салам алейком.

— Ва алейком ас-салам, Халид. А где же Ханади? Почему не она взяла трубку первой, как обычно?

— Она тут, рядом со мной, сейчас поговорит с тобой. Она злится, — в трубке раздался смешок.

— Злится на меня?

— Нет, на меня.

— Чем ты ее обидел, Халид?.. Все из-за телевизора?

— Нет, по телевизору она смотрит то, что хочет. Дело в том… — голос его немного отдалился, — подожди, Ханади, не вырывай трубку.

Но в трубке уже звучал плачущий голос Ханади:

— Послушай, папа, скажи Халиду, чтобы он ко мне не приставал, или я убегу из дома!

— Упаси господь! Так сразу и убежишь? В чем дело?

— Он каждый день ко мне придирается и выдумывает всякие истории! Запретил мне ходить в клуб. Даже мама сказала, чтобы он оставил меня в покое, но он ее не слушает, не хочет, чтобы я выходила из дома…

В трубке раздались рыдания.

— Успокойся, Ханади. Успокойся и дай мне Халида. Ходи себе в клуб, если тебе хочется, только не плачь. Не расстраивай папу, дорогая, прошу тебя…

Но она все рыдала и говорила:

— Скажи ему, папа, скажи…

— Хорошо, дай Халида.

Спокойный голос Халида произнес:

— Ас-салам алейком.

— Мы уже здоровались, Халид! Чего ты хочешь от сестры?

— Видишь ли, папа, в клубе всякие развлечения и много испорченной молодежи, поэтому я…

— Везде есть люди хорошие и люди испорченные. Пусть она сама научится разбираться в них и сохранять себя.

Голос Халида стал жестким:

— Если я, мужчина, перестал ходить в клуб, то почему она должна ходить? Ты балуешь ее, как и мама. Стоит ей пустить слезу, как ты все ей позволяешь. Ханади уже не маленькая. А я здесь отвечаю за нее!

— Ты поднимаешь на меня голос, Халид? Ты за нее отвечаешь? Я еще не умер, сын мой!

— Что ты, папа?! Я совсем не то имел в виду, я…

Я тоже поднял голос:

— Я не желаю знать, что ты имел в виду! Я сказал, не цепляйся к ней, оставь ее в покое! Понял? Я никогда в жизни не навязывал тебе своего мнения, не говорил, поступай так или не делай того-то. Я предоставил тебе возможность думать самостоятельно и вести себя, как ты сам считаешь нужным. Так?

— Да.

— Почему же ты навязываешь свое мнение другому? Это странно! Предоставь Ханади свободу выходить из дома, посещать клуб и делать то, что ей нравится. Понятно?

После некоторого колебания, Халид тихо сказал:

— Слушаюсь. Раз ты не разделяешь моей точки зрения… Но я хотел поговорить с тобой совсем о другом.

— Хорошо, но сначала дай мне Ханади.

— Да, папа.

— Слушай, Ханади, я объяснил Халиду, что ты можешь выходить из дома и посещать клуб, когда захочешь. Но, конечно, с разрешения мамы. И она должна знать, в котором часу ты уйдешь и когда вернешься.

Ханади все еще всхлипывала:

— Но я… я так и делаю, папа. Спасибо, папа.

— И еще, Ханади, я не хочу, чтобы ты сердила брата.

— А кто его сердит?! — снова взорвалась Ханади. — Он всех критикует, а сам сидит, как султан и говорит тебе: ас-салам алейком.

Она очень точно передала интонации брата, и я невольно улыбнулся, но сказал:

— Как не стыдно, Ханади! Так и я на тебя рассержусь. Он твой старший брат, и ты должна его уважать.

— Как прикажешь, папа. Бай-бай! Я уважаю тебя, господин Халид, ты доволен? Возьми трубку, поговори с папой.

— Минуточку, Ханади!

— Да, папа.

— Я вот что хочу тебе сказать. Прошу тебя, оставайся такой, как ты есть. Не меняйся!

— А что меня может изменить, папа? — удивилась дочь.

— Не знаю. Многое меняет людей, и внешнее и внутреннее.

— Хотя я, конечно, не понимаю, о чем ты говоришь, папа, но, иншалла, все будет хорошо! Ты только не бери в голову, успокойся.

Она в первый раз засмеялась своим звонким смехом и повторила:

— Бай-бай. Даю тебе Халида.

Я расслышал, как Халид сказал сестре:

— Выйди, пожалуйста. Я хочу обсудить с папой один вопрос. — И потом, уже мне: — Слушаю, папа.

Я старался говорить как можно спокойнее:

— Все в порядке, Халид?

— Слава Аллаху, в порядке. Будем надеяться на Господа. Я хотел поговорить с тобой о маме.

— В чем дело?

— Как ты знаешь…

— Я ничего не знаю, Халид, говори скорее, что случилось?

— Я хотел сказать, что, как ты знаешь, самый больший грех перед Аллахом это развод.

— Это не тема для телефонного разговора! — воскликнул я.

— Ничего, прости меня. Я чувствую, что мама в последнее время очень переменилась.

— Это ты?.. Она переменилась с твоей помощью?

— О, если бы! Я бы считал, что сделал доброе дело. Но она, клянусь Аллахом, сама стала на этот путь. Смотрела религиозные программы по телевидению. Потом попросила у меня книги, чтобы Аллах укрепил ее в ее начинании. Мне кажется, если бы я сейчас заговорил с ней о примирении, она проявила бы готовность…

— Не продолжай, Халид, не по телефону!

— Почему? Разве мы говорим о чем-то стыдном? Выслушай меня, папа. Я хочу попытаться поговорить с ней, прощупать почву…

Я еле сдержался, чтобы не закричать снова.

— Не пытайся ничего делать, Халид. Я благодарен тебе за то, что ты переживаешь за нас, но не будем обсуждать этот вопрос по телефону. Я напишу тебе письмо.

Но он продолжал настаивать:

— Ты приучил меня к откровенности, папа, и мы с тобой говорим как друзья. Не сердись на то, что я высказываю тебе свое мнение. Откровенно говоря, ты неправ. Это самый большой грех, и ты неправ.

— Спасибо, сынок. Ты высказал свое мнение, я его выслушал. Но больше не поднимай эту тему. Я уверен, что то же самое скажет тебе и мама, если ты начнешь с ней разговор. До свидания.

— Ва алейком ас-салам ва рахматулла.

Когда я положил трубку, меня трясло.

Я снова принялся мерить шагами комнату. Чем ты кончишь, Халид? Да, мы всегда были друзьями, как ты сказал. Но мы всегда обсуждали вопрос, прежде чем ты высказывал свое мнение. Теперь же ты хочешь сам принимать решения и сам их исполнять. Ты хочешь командовать Ханади, матерью и мной.

Скажешь ли ты мне когда-нибудь, как Юсуф, что ты искал меня и не нашел? Нет, в данном случае я себя не упрекаю. Ты сам сделал выбор. И уже в сознательном возрасте. Мне вспомнился один спор, произошедший между нами однажды за игрой в шахматы. Ты учился тогда в средней школе и читал «Макбета». Ты спросил меня:

— Но в чем его вина, папа? Колдуньи соблазнили его троном и предсказали, что он обязательно на него взойдет. Он действовал не по своей воле, убивая. В чем же его грех?

Я тогда сказал тебе, что Макбет сам создал колдуний ради удовлетворения своего честолюбия. Колдуньи — плод его воображения, не более того. Но каков смысл этой истории? Почему она пришла мне на ум сейчас? Да, вспомнил! Как ты был добр и чуток, Халид! Даже Макбета-убийцу тебе трудно было осудить! И куда девалась эта доброта, эта чуткость? Почему ты говоришь так уверенно, заявляешь так категорически: «Ты неправ»? Что ты знаешь о пережитом мною, о пережитом твоей матерью, чтобы выносить столь суровый приговор? Я сам до сих пор пытаюсь разобраться в наших отношениях и ни в чем ее не обвиняю. Как же ты можешь обвинять меня с такой легкостью? Почему монополизировал право на истину?

Мне известно, что с некоторых пор ты перестал читать «Макбета» и художественную литературу вообще. Читаешь только книги, удостоверяющие, что ты прав, а все остальные заблуждаются. Но будь осторожен, Халид! Будь осторожен! Потому что все зло, с которым я сталкивался в мире, вышло из этой мрачной пещеры. Начинается с мысли, а кончается злом: я прав, и моя точка зрения самая верная. Я, следовательно, самый лучший, а другие идут по неверному пути. Я лучший, потому что принадлежу к богоизбранному народу, а другие не ведают истины. Лучший потому, что грехи мои прощены Господом, а другие — еретики. Лучший потому, что шиит, а другие сунниты, или наоборот, лучший потому, что суннит, а другие шииты. Лучший потому, что белый, а другие цветные, или потому, что прогрессивный, а другие реакционеры. И так до бесконечности. Взгляни, Халид, на то, что творится в мире сейчас: на эту войну между Ираком и Ираном, в которой правы обе стороны, и ключи от рая раздаются в бессчетном количестве, и кровь течет рекой. Взгляни на эту бойню в Ливане, где избранный богом народ истребляет другой, не избранный, и командующий армией заявляет: «Хороший араб — это мертвый араб!» Все эти смертоубийства происходят оттого, что убийца всегда лучше, всегда выше. Колесо войны крутится без остановки, изничтожая других — неправых: врагов Бога, врагов истинной веры, врагов белого человека, врагов прогресса. Всегда и всюду враги, хотя на самом деле справедливой может быть только та война, в которой ты защищаешь свой дом, своих родных, свою землю. Всякая другая война — трусливое убийство.

Ты скажешь, Халид, но ведь я ничего подобного не делал! Я только говорил о разводе, о клубе, о шахматах! Да, но опасайся, сынок, встать на этот путь! Он начинается с «ты неправ», а приводит к «ты заслуживаешь смерти»!

Во власти этих мыслей я вернулся к письменному столу. Все это я напишу ему. Напишу, чтобы предостеречь, пока не поздно. Приготовил бумагу и ручку.

Но, постой!

Во всем этом недостает одного! Ты хочешь открыть ему истину, какой сам ее видишь. Хочешь быть, как всегда, честным с ним. Но ты ни словом не обмолвился о Бриджит.

Ты не сказал ему, что у тебя есть любовница!

Осмелишься ли на это?

Ты ведь признавался, что чувствуешь себя грешником, когда думаешь о Халиде и его чистоте. Но сам знаешь, что не можешь жить без Бриджит. И чувство греховности и любовь — искренние. Вина не отменяет любви, как и любовь не отменяет вины.

Об этом ты тоже напишешь?

Да, он должен знать все! Знать, чтобы думать, а потом уже прощать или осуждать. Главное, чтобы он думал!

Главное — знать, как это ему написать.

Меня терзало желание узнать, чего же хочет эмир от Бриджит или от меня. Я вспомнил, что в последнее время нередко замечал в кафе, где мы встречались с Бриджит, одного и того же индийца. Он же попадался мне и возле моего дома. Я не придал этому значения, посчитал за случайность. Кому надо следить за мной?

В течение нескольких дней я пытался связаться с эмиром по телефону, номер которого взял у Бриджит, но бравшая трубку Линда неизменно отвечала, что его высочество отсутствует.

Не удалось мне дозвониться и до Юсуфа, чтобы узнать, есть ли у него какие-либо новости об эмире. Его все время не было на месте. Наконец, несмотря не нежелание лишний раз встречаться с Элен, я пошел в кафе. Там, в своем обычном углу сидел перед кружкой пива Бернар. Он помахал мне рукой, но Элен, которая как раз несла заказ клиенту, тоже сделала знак, что хочет со мной поговорить. Она быстро освободилась и подошла ко мне.

Вид у нее был хмурый.

— Прошу прощения, месье, — произнесла она, — но что такое вы сказали Юсуфу в тот день, когда мы с вами разговаривали? Что с ним случилось?

— А с ним что-то случилось? Извините, Элен, но я не знаю. Мне в тот раз не представилась возможность поговорить о вас. Разговор касался газеты, я сказал ему, что не могу участвовать в этом проекте.

Опершись рукой о стол, Элен недоверчиво смотрела на меня и с сомнением в голосе спросила:

— Это все?

— В общем, да. Еще мы говорили об эмире.

— Вы сказали Юсуфу, чтобы он вернулся к эмиру?

— Наоборот. Хотя я не властен приказывать ему. Юсуф сам решает, возвращаться или не возвращаться.

— После этого вы еще раз встречались?

— Ни разу. Я пришел сегодня увидеть его. У меня к нему серьезный разговор.

— Серьезный? — иронически хмыкнула Элен. — В таком случае, месье, ищите его у эмира!

Она хотела отойти, но я удержал ее за руку:

— Прошу вас, Элен, скажите, что произошло? Клянусь, я не видел Юсуфа с того дня, как приходил сюда. И он со мной не связывался. Но по вашему тону я понимаю, что случилось неладное. Что именно?

Элен посмотрела в сторону Бернара, потом долго глядела мне в глаза и наконец сказала:

— Я не знаю, месье, о чем вы беседовали с Юсуфом. Но после вашего ухода он покинул кухню и весь остальной день провел в своей комнате. А утром заявил, что идет к эмиру. С тех пор я его почти не вижу. По утрам он сразу же уходит к эмиру и возвращается поздно вечером.

Она снова насмешливо хмыкнула:

— А не можете ли вы объяснить мне, почему он перестал бриться?

Но тут ее позвал кто-то из посетителей, и я пошел к столику ожидавшего меня Бернара.

— Она говорила с вами о Юсуфе? — спросил Бернар, как только я сел рядом с ним.

— Да, но я ничего не понял. Она, кажется, в чем-то меня обвиняет.

— Она ничего не понимает, — небрежно обронил Бернар.

— Значит, вам что-то известно?

— И я ничего не понимаю. И никто в мире ничего не понимает. — Бернар говорил прежним небрежным тоном. Я догадался, что он в одном из тех плохих настроений, которые иногда у него случались. Глаза были краснее обычного. Он допил остатки пива и сделал Элен знак принести еще кружку. Подперев голову рукой, некоторое время разглядывал картину, на которой была изображена толстая девица с птичьим пером, потом вдруг хохотнул и спросил: — Как зовут врача, который порекомендовал вам оставить профессию журналиста? Я бы тоже хотел его навестить.

— Вы можете оставить ее без разрешения врача, если хотите.

— Увы, не могу. Профессия — оковы. Страховки, пенсии и прочие сложности. В моем возрасте уже нельзя сменить профессию без уважительной причины.

— Вы говорите серьезно? А не вы ли однажды, когда здесь был Ибрахим, утверждали, что журналист должен дистанцироваться от своей работы?

— Я часто говорю не то, что думаю. Как и моя газета.

Желая подбодрить его, я сказал:

— Последнее время ваша газета проявляет себя с положительной стороны. По-моему, это единственная из газет, которая осуждает применение Израилем запрещенных международным законодательством бомб против гражданского населения в Ливане.

Бернар молчал, наклонив голову.

Небольшую газету «Прогресс», в которой работал Бернар, я получал по почте ежедневно вместе с главной газетой страны. Обычно быстро просматривал заголовки, но даже они действовали мне на нервы, и, свернув газету, я откладывал ее в сторону. Однако в последние дни обратил внимание на регулярно появляющиеся в газете протесты многих гуманитарных организаций в связи с бомбардировками жилых домов, больниц и других гражданских объектов в Бейруте, а также против применения Израилем фосфорных бомб, вызывающих у жертв ожоги, от которых они умирают в страшных мучениях, бомб-ловушек в виде игрушек для детей и вакуумных бомб, которые, разрежая воздух вокруг зданий, в считанные мгновения обрушивают их на головы тех, кто находится внутри. Гуманитарные организации заявляли протесты против использования этого страшного оружия, запрещенного международными законами. Но центральная утренняя газета, которую я получал, ни словом не упоминала ни о самом этом оружии, но и о протестах. В публикациях газеты «Прогресс» не хватало одного — не поднимался вопрос о том, откуда поступает это оружие, не говорилось, что оружие поставляют Израилю Соединенные Штаты с тем, чтобы он испытывал его в Ливане.

Я сказал об этом Бернару, на что он иронически отозвался:

— Вы хотите, чтобы мы еще и Америку упомянули?.. Или, того больше, опубликовали протест со стороны самой Америки? Хотите, чтобы газету закрыли? — Подумав, добавил: — Хотя для меня это был бы хороший выход. Если бы закрыли газету, мне не потребовалось бы медицинское заключение!

— Эти публикации редактируете вы, Бернар?

Он ответил не сразу. Поднес к губам кружку с пивом, обнаружил, что она пуста, поставил на стол и лишь тогда торжественно произнес:

— Газета «Прогресс»! Аванти, аванти! Вперед! Видите, какие великие дела мы совершаем? Гневно бичуем расизм в Южной Африке! Горячо отстаиваем права женщин во всем мире! Публикуем статьи, исполненные сочувствия к странам третьего мира! Мы воистину прогрессивная газета. Но попробуйте хоть раз поместить серьезную статью о нашей роли в решении проблем этого мира, над которым мы проливаем слезы! Попробуйте дать тому, что происходит в Ливане, название, которого оно заслуживает! Как можно называть эту бойню войной? Какая может быть война между огромной армией, вооруженной самыми современными самолетами, и обстреливаемым с воздуха и с моря осажденным городом, у которого нет ни единого самолета, нет ни армии, ни флота? Какая война, если город защищают несколько тысяч людей, вооруженных винтовками и пулеметами или, пусть даже артиллерией и танками? Это не война, а побоище!

— Вы не можете задать этот вопрос в газете?

— Нет, — отрезал Бернар. — Я не могу задать этот вопрос. Известен ли вам хоть один журналист, который его задал?

Я не стал ему говорить, что даже среди арабских журналистов не знаю ни одного, кто задал бы этот вопрос.

В нашей прессе тоже писали о перипетиях «войны», о «мирных» переговорах, о героизме защитников Бейрута. Писали и в прозе и в стихах, но так, словно речь шла действительно о войне между двумя странами или двумя армиями.

Элен молча поставила перед Бернаром новую кружку пива и равнодушно спросила меня, что я желаю выпить. Я попросил кофе, и она удалилась, не сказав ни слова. Бернар проводил ее взглядом:

— Бедняжка! Муж ее переживает душевный кризис!

— И вы тоже, Бернар, насколько я могу судить! И я тоже!

— Я переживаю этот кризис вот уже лет сорок, — заметил Бернар.

— Сорок лет? Вы что, участвовали в испанской войне?

— Нет, в то время я был еще мальчишкой. Но война в Испании докатилась и до меня.

Я взглянул на него вопросительно, и он пояснил:

— Мой отец был рабочим и членом революционной рабочей партии. Они организовали в нашем городе лагерь для испанских беженцев, и отец добровольно вызвался работать в этом лагере. Иногда и я с ним туда ходил. В моей памяти сохранились слышанные там рассказы о зверствах, которые творили и монархисты и республиканцы. Может быть, именно по этой причине я и не вступил ни в одну партию. Возможно, это же повлияло на мое решение стать журналистом. Я думал, что, говоря правду, смогу чему-то помочь, смогу научить людей пониманию.

Отпил большой глоток из кружки и торжественно провозгласил:

— Говори правду! Никто тебе не запретит. Мы живем в свободной стране! Но посмотри, что с тобой происходит! Всю жизнь ты переходишь из «Прогресса» в «Прогресс» — из маленькой газеты в еще более маленькую. На тебя взваливают всю работу и выражают тебе сочувствие. Но ты знаешь при этом, что не должен переступать грань, — он предупреждающе погрозил пальцем, — должен чувствовать, где следует остановиться.

— Значит, всюду одно и то же, — грустно констатировал я.

— Про «всюду» не знаю, знаю только про самого себя. Помню, с какими большими надеждами начинал, и вижу, к чему пришел. Знаю, что мой собственный сын, которому я с детства пытался привить любовь к правде, передать свое понимание мира, сейчас торгует оружием, продает его африканцам, чтобы они убивали друг друга, и наживает на этом сотни тысяч, а возможно, и миллионы. А когда я пытался убедить его отказаться от этого бизнеса, он лишь посмеялся и обвинил меня в том, что я хочу превратить его в такого же неудачника, каков сам. Только что идиотом не обозвал! Он не присылает мне даже поздравительной открытки в день моего рождения! А Жан-Батист! Кто знает, что с ним станет, когда он вырастет?

Рассказ Бернара нагнал на меня тоску, мне захотелось уйти. Но он, заметив мое движение, сказал:

— Посидите, вы еще не выпили кофе.

В этот момент Элен с хмурым лицом поставила передо мной чашку кофе, а Бернар спокойно сообщил ей:

— Этот месье, Элен, не имеет никакого отношения к тому, что произошло с вашим мужем.

Элен пристально на него посмотрела, и он уверенно подтвердил:

— Абсолютно никакого!

— Почему вы это сказали? — спросил я, когда Элен, не произнеся ни слова, отошла.

— Потому что знаю, что вы здесь ни при чем!

К нему уже вернулась его обычная живость, и он, посмеиваясь, заметил:

— Она должна бы радоваться. Ведь постоянно жаловалась, что Юсуф, едва продерет глаза, начинает прикладываться к рюмке и уже не останавливается до самого вечера. А теперь он не пьет ни капли. Полная духовная трансформация.

Я ждал продолжения, но он сказал:

— Не смотрите на меня такими глазами! Мне ничего не известно ни о Юсуфе, ни о состоянии его духа. Но зато известно об эмире.

Я насторожился. После некоторого колебания Бернар продолжил:

— Вы должны знать, что я считаю себя ответственным за то, что познакомил вас с Юсуфом и предложил помочь ему с этой газетой. И сказал вам, что эмир прогрессивный человек.

— Что же в этом нового? Разве он не действительно прогрессивный?

— Это зависит от того, как понимать данное слово. В любом случае, прошу вас, пусть этот разговор останется между нами. Если мои источники достоверны, в вашем регионе затевается большая игра, и то, что происходит в Ливане — только начало. Расклад полностью меняется, и сейчас идут секретные переговоры между всеми заинтересованными сторонами: государствами, учреждениями, организациями. Его высочество — приводной ремень всей операции.

— Вы меня не удивили, — сказал я.

— До вас уже что-то дошло?

— Нет, я не знаю никаких деталей и не располагаю такими осведомленными источниками, как ваши. Но у меня с самого начала возникли подозрения относительно эмира и его связей, и я предупредил об этом Юсуфа.

— Тут вы допустили ошибку, дружище. Люди подобного рода не любят, чтобы кто-то раскрывал их тайны. А тому, кто раскрыл, лучше всего молчать!

Я записал все, что рассказал мне Ибрахим.

Я поклялся ему, что напишу об этом. Напишу, даже если это будет последнее, что я напишу в своей жизни. Даже если оно будет написано на плакате, который мне придется носить по улицам.

Но первое, что я сделал утром, — отправился в представительство Красного Креста в городе.

Многие думали, как я, и в представительстве было полно арабов. Все толпились вокруг единственного служащего отдела информации. Из угла комнаты слышался какой-то непрерывный не то плач, не то стон, но самого плачущего или стонущего загораживала толпа. К сидевшему за столом чиновнику тянулись руки с фотографиями женщин и детей, все в один голос что-то говорили, объясняли, а он записывал и кричал:

— Имена! Называйте имена!

В другом углу я увидел еще одного служащего, также окруженного толпой одновременно говорящих людей с фотографиями и конвертами в руках. Он все время указывал рукой на висящее за ним объявление на нескольких языках, в том числе на арабском, на котором было написано: «Телефонная и почтовая связь с Бейрутом прервана. Оставьте ваш запрос и номер телефона. Мы свяжемся с вами сразу же по получении информации». Я стал проталкиваться сквозь толпу и, добравшись наконец до служащего, подал ему свое журналистское удостоверение. Сомневаюсь, чтобы он что-то понял среди этого шума и гама. Вернув мне удостоверение, он лишь кивнул на объявление и занялся другими людьми. Но я взял его за локоть:

— Пожалуйста, выслушайте меня! Я журналист. Вчера мне звонил из вашего представительства в Бейруте человек по имени Сами…

Но другие тоже тянули его за руку, задавали вопросы, и он только повторял:

— Сейчас, сейчас…

С настойчивостью отчаяния я спросил:

— Как я могу связаться с Сами в Бейруте? Там мой коллега-журналист!

— Я вас понял, — сказал он, — но повторяю, что все виды связи с Бейрутом прерваны уже в течение пяти дней. Наше представительство добивается через ООН и другие организации восстановления связи. Вы журналист и можете сами проверить это. Не знаю, как пробился к вам наш сотрудник в Бейруте. Оставьте его имя и номер вашего телефона.

Он отвернулся от меня. Молча стоявшая возле меня, опираясь на костыль, полная женщина, голова которой была повязана цветным платком, спросила:

— Сынок, что он сказал тебе?

Я объяснил. Она сняла со своей шеи кожаный мешочек, достала из него порванную фотографию и протянула мне. С фотографии смотрел красивый юноша лет двадцати с аккуратно подстриженными усиками.

— Это мой сын. Он в Сабре. Спроси, и да будет доволен тобой Аллах, есть ли у них известия о нем. Он единственный у меня, кто остался в живых. Остальные погибли на войне.

Я повторил ей слова служащего и не удержался от вопроса:

— А вы? Как вы оказались здесь?

— Меня привезли сюда на лечение. Горе мне! Горе если мне суждено было остаться в живых, а мой последний сын погиб.

Она не плакала. Смотрела на меня, дрожащей рукой держала передо мной фотографию и повторяла:

— Горе мне!

В этот момент раздался голос женщины, не видимой за толпой, не плач, а просто слегка охрипший голос, в котором слышалось нечто вроде удивления:

— Сынок! И вся молодежь!

Толпа внезапно замолкла, лица обернулись в угол, из которого доносился голос. По моему телу пробежала дрожь. Моя полная соседка наклонила голову, вглядываясь в фотографию. Слезы потекли по ее щекам, едва слышным голосом она повторила:

— Сынок! И вся молодежь!

Прислонившись спиной к стене, чтобы справиться с головокружением, я глядел в лицо соседки и в другие окружающие меня лица. Но тут же выпрямился, подал женщине руку и подвел ее к столу. Продиктовал служащему ее имя и адрес больницы, в которой она находилась на лечении. Оставил свое имя и имя Ибрахима и вышел из представительства.

В тот и в последующие дни я читал все газеты. Израильтяне вначале заявляли, что им не было известно о происходившем в Сабре и Шатиле. Но даже израильская печать высмеяла это нелепое утверждение, и тогда премьер-министр Бегин заявил: «Они убивают друг друга, а обвиняют израильтян!» Всю ответственность он переложил на фалангистов, сказав, что они проникли в лагеря за спиной израильтян и отомстили палестинцам за убийство своего лидера Башира Жмайеля. Притом, что никому не известно, кто именно его убил. Заявление Бегина не было воспринято всерьез, и министр обороны Израиля признался на заседании парламента, что это он впустил фалангистов в лагеря с целью очистки их от «террористов». Сказал, что не хотел вводить туда израильскую армию во избежание человеческих потерь, имея, конечно, в виду потери среди самих израильтян! Но он не приказывал устраивать резню и не слышал о ней.

Этому также никто не поверил. Правда раскрывалась день за днем, и ужас всего произошедшего в лагерях заставил прессу отбросить осторожность — газеты публиковали прямые обвинения в адрес Израиля. Выбивалась из общего ряда только антиарабская газета «Родина», которая преуменьшала масштабы преступления и число жертв и квалифицировала события как часть постоянно идущей в Ливане войны между мусульманами и христианами. Газета защищала Израиль более яростно, чем сам Бегин. Все другие газеты в передовых статьях сравнивали произошедшее в Сабре и Шатиле с преступлениями нацистов.

Я каждый день ездил на аэродром. Журналисты организовали там своего рода полевой штаб: мы встречали каждый самолет, прибывающий из Дамаска, с Кипра или из Афин, перехватывали каждого журналиста, дипломата, любого человека, который мог побывать в Сабре и Шатиле после резни или знать подробности от непосредственных очевидцев этого трехдневного кошмара. Была забыта даже традиционная журналистская конкуренция. Каждый, кто узнавал что-то новое или находил новый источник сведений, немедленно сообщал остальным. Всеми в те дни владело чувство какого-то стыда, словно они сами были участниками преступлений или несли за них ответственность и должны были смыть с себя грех, высказав, наконец всю известную им правду. Свидетельства, которые мы выслушивали, раскрывали ужасающие, не поддающиеся описанию факты. Но корреспонденты, не сговариваясь, решили на этот раз не щадить чувства читателей. И даже редакторы в большинстве случаев не смягчали написанное.

Каждый день я посылал информацию обо всем, что становилось известно, в свою каирскую газету. Сообщал также об откликах на события в европейской печати. Начал, впервые, писать статьи и для арабских газет, выходящих в Европе. Не следил за тем, печатают их или нет. Главным для меня было написать как можно больше — что-нибудь да опубликуют.

В импровизированном журналистском штабе я встретил председателя ассоциации дружбы с палестинцами Антуана, высокого молодого человека, постоянно носящего на шее крапчатый палестинский платок. Он сообщил, что через несколько дней они, совместно с несколькими левыми партиями, организуют в городе демонстрацию, и спросил, могу ли я чем-нибудь помочь. Подобные демонстрации собирают обычно не более нескольких десятков участников, но он надеется, что в этот раз народу будет больше.

Я обещал Антуану помочь, чем смогу. Как аккредитованный корреспондент газеты я не имел права организовывать демонстрации и участвовать в политической деятельности в стране пребывания, но я знал одного человека, у которого был соответствующий опыт.

Но Юсуф сказал мне с вызовом:

— Сначала я должен спросить эмира!

К зданию Комитета я подошел ровно в восемь тридцать утра, за полчаса до назначенного времени. Найти комнату для собеседования было нетрудно — ее дверь выходила в тихий, мягко освещенный коридор. Здесь одиноко стоял единственный стул, на котором нахохлился старик в желтом пиджаке. Такое отрешенно-спокойное лицо бывает только в конце отпущенного срока, когда, признав полное поражение, человек выходит из шумной и суетной игры, называемой жизнью.

Старик (по-видимому, охранник) вяло промямлил, что Комитет не собирается раньше десяти. Сообщение не столько удивило, сколько огорчило — оказывается, была возможность как следует выспаться. Я остановился возле стула, поставил «дипломат» на пол и попытался завязать разговор. Самым естественным поводом для него могла стать предложенная сигарета. Старик молча взял ее и так же молча выкурил. Я дымил рядом.

Сердце отчаянно стучало. Попытки успокоить себя рассуждениями о том, что для волнения нет причин, ни к чему не приводили. Между тем, именно сейчас самообладание было просто необходимо, иначе во время собеседования я не смогу сосредоточиться и провалюсь.

Охранник по-прежнему был неподвижен и безучастен. Устав стоять, я начал ходить по коридору туда и обратно, то и дело поглядывая на часы. При каждом повороте меня встречал погасший взгляд старика, а его голые десны беззвучно пережевывали какие-то слова. Около половины одиннадцатого он вдруг встал, аккуратно положил сигарету на краешек стула и бесшумно скользнул в комнату. Сердце замерло. Одним прыжком подскочив к двери, я одернул пиджак, ожидая приглашения войти. Ничего подобного! Старик неслышно вынырнул обратно, поднял сигарету и, усевшись удобнее как ни в чем не бывало, продолжил курить. Наконец я решился и, откровенно заискивая, спросил, собрался ли Комитет? — Один из них уже здесь.

Я страшно удивился, ведь мимо меня никто не проходил. — У Комитета другой вход.

Следующие полчаса бессмысленного стояния перед дверью были оживлены редкими неясными звуками за ней; похоже, члены Комитета, действительно, проникали в комнату через другой вход.

Охранник как будто проснулся и все время бегал в буфет за кофе для вновь пришедших, при этом я каждый раз пытался заглянуть в приоткрывающуюся дверь, но нет — старик ловко протискивался в узкую щель и тут же захлопывал ее за собой, так что мне ничего не удавалось разглядеть. В какой-то раз он вышел из комнаты с грязными ботинками в руках, позвал из дальнего конца коридора расположившегося на полу чистильщика и, вручив обувь, бдительно отогнал его от двери на прежнее место. Больше ничего не происходило, и я снова зашагал туда-обратно с оттягивающим руку «дипломатом». Ночью, несмотря на принятое снотворное, заснуть не удалось, наверное, поэтому голова казалась тяжелой, а в затылке появилась тупая боль.

Этого только не хватало!

На подготовку к сегодняшнему собеседованию был убит целый год, и на всем его протяжении я не занимался ничем другим, даже из дома не выходил надолго, боясь пропустить посыльного из Комитета. Почему же все сегодня идет не так, как мне представлялось?

Я остановился возле чистильщика и некоторое время восхищался рвением, с которым чистятся «комитетские» ботинки — когда зеркально заиграл верх, щетка проворно заскользила по подошве.

Медленно вернувшись к неподвижной фигуре на стуле, я опустил «дипломат» на пол и еще раз предложил старику сигарету. Курили молча. Через несколько минут, чистильщик вернул сверкающие ботинки охраннику, и тот торжественно внес их внутрь. Обратно он выбежал с подносом, на котором позвякивали пустые кофейные чашки, отнес его в буфет и вновь окаменел на стуле.

Судя по всему, я единственный, кому собеседование назначено на сегодня.

Вот сейчас за закрытой дверью ОНИ изучают мое дело. От этой мысли стало жарко, и настроение испортилось. Материалов на меня у НИХ достаточно, так что предварительное впечатление может быть только неблагоприятным.

Зачем мне все это понадобилось?

По правде говоря, я никогда не ощущал внутренней потребности встретиться с НИМИ, но многие убеждали меня, что без этого не обойтись.

Ровно в полдень охранник бодро встал, быстро вошел в комнату, сразу же вышел, осведомился о моем имени и жестом пригласил войти.

Подхватив одной рукой «дипломат», а другой проверив, на месте ли галстук, я сделал уверенную улыбку, повернул белую ручку из слоновой кости и вошел.

Мною были сделаны сразу две ошибки. Я страшно волновался и второпях забыл закрыть за собой дверь.

Мягкий женский голос рядом со мной попросил:

— Закройте, пожалуйста, дверь.

Залившись краской, я повернулся к Комитету спиной, взялся левой рукой за ручку и потянул ее, но старый замок не поддавался.

Правая рука была занята «дипломатом» и, окончательно смешавшись, я попытался помочь себе коленкой.

Пот просто бежал по лицу.

Тот же женский голос прекратил мои нелепые попытки:

— Поставьте «дипломат» на пол, тогда обе руки будут у вас свободны.

Первый раунд был проигран.

Мне было известно, что Комитет проводит собеседование не только для выяснения степени эрудированности и даже не столько для определения интеллектуального потенциала, сколько для распознавания быстроты и качества реакции на заданные вопросы.

В этом свете незакрывающаяся дверь — просто ловко расставленная ловушка, и теперь ИМ понятны и моя растерянность, и моя неуверенность в себе.

Первая неудача, конечно же, обескуражила, но где-то в глубине я был даже рад, словно боялся легкой победы.

Мною уже упоминалось, что подготовка к сегодняшнему дню едва уместилась в год напряженной работы.

Во-первых, необходимо было освоить язык Комитета, ведь собеседования проходят только на нем. Кроме того, мне казались совершенно обязательными познания в фундаментальных науках, потому я читал книги по философии, химии, экономике, искусству. Проверяя начитанность в разных областях, задавал себе невероятное количество хитроумных вопросов, после чего просиживал над книгами уйму времени в поисках ответа. С этой же целью смотрел все конкурсы и викторины по телевидению, решал кроссворды и шарады во всех газетах, что попадались на глаза. Мне крупно повезло, когда в доме старшего брата я обнаружил аккуратно перевязанную стопку вырезок — полную подборку рубрики «Хочешь — верь, хочешь — не верь» за все тридцать лет с начала ее публикации.

Во-вторых, я старался составить представление о методах и формах работы Комитета, для чего начал разыскивать людей, уже встречавшихся с ним.

Можно было не сомневаться, что таких очень много, но отыскать удалось лишь нескольких, да и от них не было никакого проку. Большинство отрицало, что вообще когда-либо имело дело с Комитетом или даже знало о его существовании. Другие заявляли, что подробности общения ими начисто забыты. Все они говорили туманно, но сходились в одном: методы работы Комитета необыкновенно многообразны. Тогда я стал собирать сведения о его членах, чтобы выяснить их склонности и пристрастия, но сразу же понял безнадежность такого предприятия: имена и профессии были засекречены настолько, что, услышав вопросы на эту тему, люди буквально шарахались от меня.

Несмотря на замешательство, я страстно хотел понравиться тем, кто сидел сейчас передо мной за длинным столом. Их было очень много, и, даже сосредоточившись, я не смог сосчитать всех.

ОНИ шепотом переговаривались о чем-то постороннем или сосредоточенно перелистывали бумаги.

Лица одних, и таких большинство, были закрыты большими темными очками, лица других — хорошо знакомы по фотографиям в газетах и журналах.

Тут я узнал обладательницу мягкого голоса — это Анис. Мы познакомились у кого-то в гостях. Почему я не обратил тогда на нее внимания!

Анис с улыбкой смотрела в мою сторону, и я изо всех сил пытался уловить в ней хотя бы намек на дружеское расположение.

Присутствие трех военных казалось вполне естественным, причем красные с золотом погоны говорили о высоком чине.

В центре сидел совсем дряхлый старик в очень толстых очках. Он поднес вплотную к лицу какую-то бумагу, пытаясь ее прочесть, — документ, несомненно, имел прямое отношение ко мне. Я не мог оторвать глаз от бледной неподвижной физиономии старика, его восковых мертвенных губ и не находил в жутковатом облике хотя бы слабых признаков жизни.

Дочитав или отчаявшись прочесть, старец положил бумагу на стол, повернул череп сначала в одну, потом в другую сторону.

Разговоры мигом прекратились, и все уставились на меня.

Заседание началось.

Старец обратился ко мне:

— В начале нашей встречи я хочу от имени всех коллег и от себя лично выразить Вам признательность за то, что Вы приняли столь разумное решение встретиться с нами. Факт обращения к нам сам по себе не означает, что мы обязательно согласимся с Вашей точкой зрения на всевозможные события и процессы. Наше мнение о Вас, а чтобы составить его, мы сегодня и собрались, будет зависеть от множества факторов.

Я лишь хочу еще раз напомнить Вам о том, что всем хорошо известно: Комитет никого не принуждает к встрече, так как в наше время каждый человек обладает полной свободой выбора. Ваш выбор свидетельствует о здравомыслии и прозорливости, — это будет учтено при составлении нами впечатления.

Тем не менее, нам хотелось бы услышать о причинах, приведших Вас сюда.

Из разных источников мне было известно, что Комитет требует от обратившихся к нему объяснения мотивов столь принципиального шага. Вполне понятно, что ответ был многократно обдуман и заучен наизусть задолго до нынешнего дня. Однако я сделал вид, что вопрос застиг меня врасплох, и, стараясь как можно искренней изобразить глубокую задумчивость, надолго замолчал.

Вряд ли мне удастся привлечь ИХ внимание затасканными словами, являющимися, по сути, бессовестной лестью. Хочется выделиться, понравиться чем-то особенным, но незамысловатым, будто это и есть бесхитростный ответ на неожиданный вопрос. Мои слова должны вызвать доверие своим чистосердечием и в то же время затушевать подлинные мотивы некоторых поступков. Сами же поступки следует упомянуть так, будто я к ним, в общем-то, непричастен, совершены они помимо моей воли, а потому никакой ответственности за очерняющие меня, в глазах Комитета, обстоятельства я не должен нести.

Я надеялся заслужить ИХ доверие и лояльность, но задача до крайности осложнялась имеющимися в ИХ распоряжении средствами знать обо мне решительно все.

Проглотив несколько раз слюну, я заговорил так тихо, что едва разбирал собственные слова.

Старец приложил руку к черепу, наклонился вперед и проскрипел:

— Извините, я туг на правое ухо. Не могли бы Вы говорить громче?

Запинаясь и путая заготовленные слова, я послушно прокричал о полученном в детстве воспитании, об опрометчивом выборе жизненного пути, поскольку какое-либо призвание было мне неведомо, о постоянном и неудовлетворенном желании приносить пользу на выбранном поприще.

Особо были упомянуты идеалы и руководившие мною нравственные принципы, а также то, что успеху они никак не содействовали. Из-за постоянного разрыва между стремлениями и невозможностью их осуществить я перестал верить в свои силы, опустил руки и, в конце концов, заболел! Именно болезнь поставила меня перед необходимостью в корне изменить жизнь… Вот тогда я обратился за помощью в Комитет!

Заключительные слова сопровождались театральным жестом, тщательно разученным дома перед зеркалом. Для подтверждения сказанного из «дипломата» были поспешно извлечена куча аттестатов и справок, выданных массой учреждений и инстанций. За небольшим исключением все документы были написаны по-арабски, поэтому некоторое время пришлось напрягаться, переводя их на язык Комитета. Большинство его членов внимательно слушало, шелестя выложенными бумагами, но… не все.

Блондин с темными глазами, сидевший слева от старца, не проявлял решительно никакого интереса к дипломам, а продолжал сосредоточенно перелистывать досье.

Коротышка с неприятным лицом, занимавший, по-видимому, почетное место справа от председателя, вдруг резко поднял голову от бумаг и враждебно спросил:

— Я не могу Вас понять. Вы уже далеко не молоды и, тем не менее, хотите начать все заново. Вам не кажется, что время упущено?

Пожалуй, я возражал слишком горячо и поспешно. — Многие изменяют свою жизнь после сорока. Кроме того, я не собираюсь начинать в полном смысле с нуля. Скорее, это будет не начало, а продолжение долгого пути в благоприятном для меня направлении, позволяющем раскрыть все мои способности.

С откровенной неприязнью Коротышка мрачно буркнул что-то, и я догадался, какое нестерпимое раздражение вызвали в нем бесчисленные свидетельства моих способностей и успехов, выданные престижными организациями. Обычная зависть. Вполне возможно, что в юности он был в моем положении, прошел собеседование, но не смог использовать полученный шанс и добиться чего-нибудь значительного, да так и осел среди функционеров Комитета. Как ни странно, в такой вездесущей и влиятельной организации работало много посредственностей, которые в других местах себя ничем особенным не зарекомендовали. В каком-то смысле, уже одно членство в Комитете означало полную никчёмность.

Ко мне обратилась солидная пожилая дама, сидевшая последней слева, рядом с мужчиной в белом костюме:

— А танцевать вы умеете?

— Конечно.

Коротышка рвался в бой:

— Продемонстрируйте нам свое мастерство.

Я озадаченно спросил:

— Какой танец вам исполнить?

Спросил и тут же понял, что совершил еще одну ошибку: если здесь просят станцевать, то уж это должен быть…

Сообразив, что от меня требуется, я начал действовать быстро и решительно.

В поисках кушака несколько раз оглянулся по сторонам, но, не найдя ничего, чем можно было бы подпоясаться, сдернул с шеи галстук и повязал его пониже талии узлом сбоку, как это делают профессиональные танцовщицы. Оказалось, в таком одеянии масса преимуществ, во всяком случае, верхняя и нижняя половины туловища могут двигаться совершенно автономно. Никогда раньше мне не приходилось исполнять танец живота, что для мужчины совершенно естественно, однако сейчас я энергично крутил тазом, слегка отрывая пятки от пола и бросая на НИХ взгляды поверх плеча, затем скрестил над головой руки и даже попытался щелкать пальцами. Воодушевление помешало мне увидеть произведенное впечатление, но сам я был доволен.

Глухой и слепой председатель внезапно взмахнул рукой и крикнул:

— Довольно!

Один из военных (его лицо было полностью закрыто огромными черными очками) решительно выпрямился на стуле и отчеканил: — Из документов, которыми мы располагаем, о вас известно практически все. Остается выяснить только один момент — где вы были в течение этого года? Расскажите.

Повязывая на шею снятый с талии галстук, я лихорадочно соображал, о каком годе идет речь. На «комитетском» языке указательное местоимение «этот» совершенно не обязательно означает «нынешний». Нелепо думать, что ИМ неизвестен не то, что год — хотя бы день моей жизни. Ясно, что он не назван умышленно, стало быть, если я попрошу указать время конкретнее, попаду в ловушку. Я должен самостоятельно и быстро дать нейтральный ответ. Как? Самое разумное — сразу же исключить годы, которые не могли интересовать Комитет. Итак, ввиду малости моего возраста отпадает период с 1948 по 1952, но как быть с тем временем, о котором здесь просто нельзя упоминать: 1956, 1958, 1961 и 1967? С кошмарной скоростью перебирая ответы, я, наконец, замер — нашел! Предельно короткий, предельно достоверный и предельно расплывчатый:

— В тюрьме.

Никаких вопросов не последовало, и мне показалось, будто атмосфера враждебности слегка рассеялась; но по жесткой насмешке в темном взгляде блондина я понял, что ошибся.

Блондин подчеркнул что-то красным карандашом в лежавшей перед ним бумаге, наклонился к председателю и зашептал в его здоровое ухо, одновременно передавая бумагу Коротышке. Старец строго заскрипел:

— Вы прочли нам долгую лекцию о своих способностях. А вот в бумагах прямо написано, что у вас ничего не получилось с некоей госпожой. Факт установлен точно, так как имеется заявление самой госпожи. Как увязать этот случай с вашей саморекламой?

Вопрос был настолько неожиданным, что я растерялся. Такое случалось со мной не раз по разным причинам и с разными женщинами. Комитету не нужен точный и конкретный ответ, который я просто не в состоянии дать, пока не узнаю имени злополучной госпожи.

Коротышка, не сдержав раздражения, завопил:

— Да он, наверное, импотент!

У блондина было другое мнение. Он вновь наклонился к председателю:

— Скорее всего, он…

Конца фразы я не разобрал, но смысл не оставлял сомнений. Блондин кивком подозвал меня, поставил прямо перед собой и приказал снять штаны. Я с готовностью подчинился, снял брюки и аккуратно повесил их на спинку свободного стула, оставшись в носках, трусах и ботинках.

Комитет выжидающе смотрел на меня.

— Трусы тоже снимать?

Блондин утвердительно кивнул головой, и эта часть одежды так же аккуратно легла на брюки. Теперь все уставились на обнажившуюся часть тела — ее молча изучали. По следующей команде я наклонился и тут же почувствовал палец в заднем проходе, а после его извлечения и торжественного предъявления присутствующим, блондин с гордостью произнес:

— Я же вам говорил!

Первый раз за время заседания старик просиял, а все остальные страшно возбудились, принялись громко переговариваться и размахивать руками. В этом гвалте я не мог понять ни слова. Шум затих лишь после того, как председатель стукнул по столу кулаком и в напряженной тишине обратился ко мне:

— Наш век, бесспорно, является величайшей эпохой в истории человечества как по многочисленности и масштабам происходящих событий, так и по открывшимся для цивилизации перспективам. По какому же событию из всех войн, революций и открытий потомки будут вспоминать это время? Не могли бы вы изложить свое мнение но этому поводу?

Вопрос был достаточно скользким, но меня он обрадовал хотя бы возможностью использовать свои мозги и, наконец-то, произвести желаемое впечатление.

Для начала надо определить главное условие задачи:

— Это очень серьезный вопрос, и я мог бы перечислить многие важные события…

Блондин оборвал меня:

— Ты должен выбрать что-то одно. Это должно быть всемирное явление по сути, и по форме, отражающее основные идеалы современной цивилизации.

Облегченно улыбнувшись, я начал рассуждать вслух — накопленное за год подготовки требовало выхода. Мне хотелось блеснуть.

— Задача сложная. Рассмотрим, к примеру, феномен Мэрилин Монро, ведь известно, что американская красавица стала всемирно-историческим явлением нашей эпохи. Пришла, сверкнула и ушла… Канула в вечность. Усилиями гениев стандартизированной красоты Диора и Кардена эталон красоты меняется чуть ли не каждый день. Впрочем, смертен ведь и сам человек. По причине недолговечности нет смысла говорить об арабской нефти, ибо ее запасы должны скоро истощиться.

Покорение космоса? Но пока что человечество не получило какой-нибудь отдачи от безумных трат. По причине таких же неубедительных результатов отбраковываем и большинство революций. Разбор Вьетнама как явления повлечет за собой такую пропасть идеологических осложнений, что просто не следует в это лезть.

Итак, по условию нашей задачи, все перечисленное не подходит, ибо не может сохраниться в будущем. Стало быть, нам надо открыть поиск в совершенно другом направлении. Путь, к которому мы обращаемся, забит рекламными щитами и плакатами, на нем шум и давка, как на дороге в аэропорт. Масса известных имен: «Филипс», «Тошиба», «Мишлен», «Шелл», «Кодак», «Вестингауз», «Форд», «Нестле», «Мальборо».

Второй путь направляет нас к успехам научно-технического прогресса, основным достижением которого я считаю гигантские концерны. Господствуя в мире, концерны давно превратили рабочих в машины, потребителей — в цифры, страны — в рынки.

До тех пор, пока все мы пользуемся их продукцией (а так будет всегда, пока существуют люди), им не грозит гибель и исчезновение, они появились раз и навсегда.

— Так какой же путь вы выбираете для ответа?

Я выдержал паузу и с пафосом воскликнул:

— Ни один!

Все зажужжали, а я театрально развел руками:

— Прошу прощения, господа. Мой ответ не означает, что мне трудно сделать выбор. Просто-напросто явление, которое я имею в виду, еще не названо.

Еще одна пауза, чтобы перевести дух и вытереть пот с мокрого лица.

— Господа, на ваш сложный вопрос у меня может быть только один короткий и точный ответ — «Кока-кола».

Я остановился, ожидая любой реакции на такие слова. Все, как но команде, вытаращили глаза и оцепенели.

— Во многих достижениях нашего века материализовано его будущее, однако, господа, вряд ли найдется что-нибудь более символичное для эпохи технологического бума, чем эта изящная бутылка с тонким горлышком, которое можно засунуть в любую задницу.

Я фамильярно улыбнулся, ожидая услышать ответный смех, однако все изумленно безмолвствовали. Стояла гробовая тишина.

— Ареал «Кока-колы» — практически весь мир от Финляндии и Аляски на Севере до Австралии и Южно-Африканской республики на Юге. Не является исключением и Китай, вернувший ее после тридцатилетнего изгнания. Различно звучит на разных языках: «Бог», «любовь», «счастье», а вот «Кока-кола» едина во всех странах, и люди, произнося это слово, имеют в виду эту изящную бутылку и только ее. Запасы сырья Кока-колы неистощимы, так как растение неприхотливо наподобие сорняка и приживается практически везде. Что касается спроса, то прохладительный напиток привязывает к себе не меньше наркотика, а потому у него прочное будущее. История его во многом отражает историю самих Соединенных Штатов. Стараниями фармацевта Памбертона «Кока-Кола» родилась в 1886 году, том же году, что и известный символ «свободного мира» — Статуя свободы. Произошло это в столице штата Джорджия — Атланте. Надо сказать, что кроме напитка Джорджия подарила миру президента Картера и банды Ку-клукс-клана.

После блистательной победы Соединенных Штатов над своими краснокожими гражданами-индейцами, началась первая освободительная война за пределами страны на Кубе против Испании. Кампания закончилась в 1899 году объявлением долгожданной независимости Кубы, Пуэрто-Рико и Филиппин. В это время на Кубе служил американский солдат Бенджамин Франклин (прошу не путать с великим мыслителем 19-го века). Так вот, солдату Франклину чем-то понравилась бутылка из-под газированной «банановой» воды. Вернувшись после войны, этот вояка-делец добился монопольного права на разлив недавно изобретенного напитка в облюбованную им посуду. С годами менялись вкусы монополистов, а в соответствии с этим и форма бутылки, пока она не обрела современный силуэт «женщины в узкой юбке».

Именно «Кока-кола» заставила рекламу рекламировать, а не описывать товар, как это делалось прежде. Во всяком случае, с распространенным и прочным заблуждением, что жажда может быть только в жару, было навсегда покончено. Был предложен альтернативный лозунг: «Мы готовы чувствовать жажду в любое время года!», который вскоре стал весьма популярен, несмотря на свою очевидную нелепость. По части рекламы «Кока-кола» была неистощимой изобретательницей, привлекая радио, телевидение, кино, неоновые и световые табло. Ей же принадлежит ведущая роль в эксплуатации популярности звезд и идолов века — актеров, «Битлз», исполнителей рока, твиста, попа.

Как мы теперь видим, монументальнейшее здание современной рекламы обязано напитку своим фундаментом.

«Кока-кола» не отставала от грандиозных событий века и сопровождала Соединенные Штаты в двух мировых войнах. Оба раза она победила, продав за семь лет пять миллионов бутылок. Позднее по хитроумному плану Маршалла долларовый дефицит в Европе покрывался американскими товарами, так могла ли «женщина в узкой юбке» упустить такую возможность?

На крыльях плана Маршалла она перелетает через океан.

Привлекательная бутылка прочно утвердилась на самой вершине пирамиды общества, деля это место только с машиной «Форд», ручкой «Паркер» и зажигалкой «Ронсон», однако «жизнь наверху» заставляет ее постоянно следить за всеми новациями.

Как только наступила эпоха продажи в кредит и соревнования между самыми большими автомобилями с самыми вместительными багажниками, «Кока-кола» тут же поставила в такой багажник семейную «макси-бутылку».

Во время новых освободительных войн США сначала в Корее, а потом во Вьетнаме приятный напиток сбрасывался солдатам с парашютами в жестяных банках прямо на поля сражения. Именно эта, ничего собой не представляющая жестянка открыла эру «отбросов» в стремительном развитии общества потребления — эпоху предельно упрощенного отношения к упаковке, которая выбрасывалась сразу же после употребления содержимого.

Тараном для разрушения слабосильной обороны местных рынков служат самостоятельные компании в каждой из стран во главе с влиятельным тамошним дельцом.

Сама бутылка во множестве стран видоизменилась в угоду национальному колориту, так что населению и в голову не приходит связывать любимый напиток с янки.

Позвольте в качестве примера привести анекдотический случай, о котором, впрочем, вы уже могли слышать.

Одному японцу в парижском ресторане предложили «Кока-колу», а тот вдруг растрогался до слез и почтительно поклонился хозяину. Наивный, он решил, что специально для него из Токио доставили японский национальный напиток.

Может быть, кому-то неизвестно настоящее значение всеми любимой бутылки для современного мира?

В одном из ноябрьских номеров газеты «Монд дипломатик» за 1976 год прямо говорится, что президент компании «Кока-кола» вместе с руководителями нескольких других американских концернов сделал Картера кандидатом в президенты США.

Или, к примеру, банкир Дэвид Рокфеллер в 1973 году создал «трехстороннюю комиссию» — неформальное объединение дельцов и политиков Америки, Западной Европы и Японии для противодействия третьему миру и левым в Западной Европе (к слову, ее возглавил известный антикоммунист Збигнев Бжезинский). Так вот, уже упомянутые деловые люди с многомиллионными состояниями назначили американскую часть комиссии, включая президента США и вице-президента. Итак, «Кока-кола», в числе немногих прочих, сделала, создала, назначила.

И если так велико влияние ее на политику и экономику самой богатой страны мира, то представьте, сколь неограниченна эта власть в странах третьего мира, в том числе, в нашем маленьком и бедном уголке.

Мы должны признать за изящной бутылкой решающее слово в определении нашего образа жизни, вкусов, нравственных ценностей, лидеров и руководителей, в выборе договоров, которые мы подписываем, и войн, в которых мы участвуем.

Я осекся. Комитет угрюмо молчал. Воодушевленный общим вниманием, я говорил слишком долго и, по-видимому, утомил отвыкшую от рассуждений публику. Хуже того — явно сказал лишнее, наступив ИМ на любимую мозоль.

Трусы и брюки все еще висели на стуле, но в эту минуту я почувствовал себя голым не только в буквальном смысле — их власть надо мной была полной. И тут же на мгновение во мне приподнялось злорадное торжество: униженный, я все же могу нанести укол, ответить ударом на удар, заставить их своими словами пережить неприятные минуты.

Коротышка переглянулся с председателем и, откашлявшись, начал притворно мягко:

— Ваш исчерпывающий ответ показал нам вашу исключительную осведомленность в современных проблемах. Мы надеемся, что вы столь же сильны в вопросах истории.

Слащавая мина на его лице была так натужна, что я не выдержал и улыбнулся. Блондин недобро блеснул темными глазами:

— Позвольте мне.

Потом повернулся в мою сторону. — Расскажите, что вы думаете по поводу самой большой пирамиды. Наверняка каждому хотелось бы оказаться на ее вершине, но вы свободны в выборе угла, с которого рассмотрите этот феномен.

Я просто задохнулся от радости — это же моя тема! Судьба сложилась так, что одно время мне пришлось вплотную заниматься пирамидами, так что и говорить о них могу сколько угодно. Кажущаяся простота вопроса сразу же навела на мысль об очередной западне. Что же им сказать?

Я взмолился, и Аллах услышал мольбу. Собственный голос показался мне уверенным и спокойным:

— Архитектурный комплекс, состоящий из трех пирамид и сфинкса, создан около 5 тысяч лет назад, но и по сей день является инженерной загадкой, свидетельствуя о гениальности древних зодчих. Совсем недавно весь арабский мир следил за американскими специалистами, пытавшимися исследовать эти сооружения с помощью электронной техники. И эта попытка не принесла ничего нового. Ученые до сих пор не знают, кто и зачем построил эти громадины. Некоторые считают их обсерваториями или гигантскими солнечными часами, по которым определяли время сева или сбора урожая. Это предположение основано на свойстве граней отражать свет. Большинство же уверено в том, что основное назначение пирамид — сохранение тел и увековечение имен фараонов. Самый великий из царей — Хеопс — создал хитроумную систему коридоров и тайников, но уберечь свое тело не смог. Мумия исчезла бесследно.

От Геродота до нас дошло, что гигантские здания возводились из огромных каменных глыб. Для их доставки ста тысячами рабов была проложена специальная дорога, на постройку которой ушло 10 лет! При помощи коротких рычагов многотонные фрагменты поднимались с этажа на этаж.

Никаких упоминаний о каких-то иных приспособлениях кроме блока, наклонной плоскости и уже названного рычага вообще нет. Наши современники сомневаются в вероятности постройки громадин без специальных технических средств, секрет которых, по-видимому, утерян.

Интересен вопрос о национальности зодчих и роли израильтян в столь беспрецедентном деле. По одной версии Хеопс был израильтянином, но скрывал свое происхождение, следуя обычаю этого угнетаемого народа делать свои дела тайно. В пользу такого предположения говорит дошедшее до нас имя одного из архитекторов, руководивших строительством. Его звали Хаам-Йоше и, будто бы, он приходился Хеопсу дядей.

Согласно другому предположению, Хеопс — чистокровный египтянин, умело использовавший еврейский гений для создания архитектурного чуда. Инженерные аспекты большой пирамиды неопровержимо доказывают фундаментальные знания, поразительную находчивость и изобретательность создателей.

Увы, египтяне не обладали ни тем, ни другим, поэтому понятна необходимость привлечения иностранных специалистов, в данном случае, израильских. Кое-кто, правда, утверждает, что тиран силой вынуждал подданных-израильтян творить одно из чудес света.

Но можно ли представить, что вдохновенная красота явилась всего лишь плодом подневольного труда? Нет, создатели каменного совершенства, по-видимому, свято верили в величие фараона — венца мироздания.

Как бы там ни было, для сооружения исполина понадобилось два миллиона триста тысяч глыб, в каждой из которых строители просверлили отверстия цилиндрическими сверлами. Теперь, спустя 5 тысяч лет, мы не сможем повторить точность и чистоту их обработки.

Я еще говорил, а давившая меня густая враждебность внезапно начала слабеть. Аудитория напряженно вслушивалась и почти не шевелилась. Размякший толстяк, сидевший с краю, впервые за время собеседования оторвал взгляд от потолка и как будто заинтересовался мною, другой, военный, одобрительно покачивал головой.

Речь завершилась приподнятой нотой, и все заскрипели, зашуршали, зашептали. Я был под впечатлением собственного пафоса, и вдруг вспомнил, что трусов на мне по-прежнему нет. Неуверенное движение в их сторону осталось незамеченным, и я тихонько оделся.

В конце концов, обсуждение закончилось, и блондин сообщил в ухо председателя мнение Комитетчиков.

Череп тут же обратился ко мне:

— Наши вопросы исчерпаны. Можете забрать бумаги. После принятия окончательного решения мы сообщим вам о нем.

Как во сне я собрал со стола бумажки, затолкал их в «дипломат», аккуратно закрыл его и через силу изобразил беззаботную улыбку. Мой вид должен был говорить, что я и минуты не сомневаюсь в положительном решении.

Колени дрожали. В последний момент я вспомнил свои бессмысленные упражнения с дверью, взял кейс в левую руку, молча поклонился и направился к выходу. На этот раз удалось справиться с препятствием легко и бесшумно. Жадно затягиваясь сигаретой в коридоре, я уже знал, что не смогу спокойно прожить ни минуты, пока не узнаю ожидающей меня судьбы.

Прошло несколько месяцев.

Все это время я метался от надежды к отчаянию, ожидая решения, как безнадежный больной — окончательного диагноза. Утреннее пробуждение обычно совпадало с твердой уверенностью в самом благоприятном исходе, но в течение дня досадные промахи вспоминались столько раз, что к вечеру я просто цепенел от тяжелого предчувствия. Тогда мысли двигались примерно так: будущее больше не зависит от меня, узнать об ожидающей участи не у кого. Разве что Анис… Надо сказать, что до последнего времени мне не приходило в голову добиваться близости с женщиной из корыстных побуждений, но теперь останавливали меня, увы, вовсе не принципы. Во время собеседования я в раболепном усердии принял столько унижений, что одним больше, одним меньше — какая разница? Я взвешивал.

Во-первых, Анис не глупа и без всякого труда вычислит настоящую причину свидания. Представляю, как надо стараться, чтобы она хоть что-нибудь рассказала! Да, я дорос до неразборчивости в средствах ради важной цели, но совершенно не уверен, что мой организм будет со мной заодно в интимной ситуации с этой бесцветной женщиной. Как только вспомню ее унылое лицо… Уж лучше ждать, тем более, что постыдные прецеденты известны даже Комитету.

Я не выходил из дома, вернее, выходил только в крайних случаях и совсем ненадолго — со дня на день ждал решения. В один из вечеров во время ужина принесли телеграмму необычного содержания.

Вместо короткого сообщения о результатах собеседования в ней значилось:

— Ждем от вас работы о самой блестящей личности в современном арабском мире.

Странно… Из немногих сведений, которые мне удалось собрать о порядке работы Комитета следовало, что произошло нечто беспрецедентное, ибо для вынесения решения ИМ, как правило, достаточно собеседования. Что же случилось?

В итоге поспешных и, в общем-то, нехитрых рассуждений мною были определены возможные причины такого послания. Их оказалось три.

Первая и самая обнадеживающая — я хорошо показал себя на собеседовании, но для окончательного убеждения оппонентов (в первую очередь, Коротышки) мне предоставили дополнительную возможность показать свои способности.

Вторая — много хуже. Я потерпел полный провал, однако малочисленные сочувствующие, которые оказались у меня каким-то чудом, нуждаются в еще одном подтверждении моей никчемности.

Третья (никакая) — Комитет просто перестроил свою работу. Вполне вероятно, что с некоторых пор испытуемые обязаны показать высокий уровень владения бюрократическим языком и образом мысли. Само собой, подобные знания легче всего проверить Реферативной работой.

Даже при беглом прочтении телеграммы стала очевидна прорва ловушек. Например, не определен объем работы, срок подачи. Что требуется: газетный репортаж на скорую руку или академическое исследование на пару томов? И вообще, что Комитет понимает под блеском? Известность? Если достижения, то в какой области? Очередная задача со всеми неизвестными!

На языке Комитета «блеск» имеет только одно значение: способность отражать свет, а вот арабы обозначают им молнию, свечение, называют им также «лов на блесну» или, попросту, кражу. Они же говорят, что женщина начинает «блестеть», когда становится видной ее беременность. В обществе умные и сообразительные люди именуются «блестящими», а выражение: «блестит ярче всех» означает: «лжет как никто». На моем месте растерялся бы кто угодно, но я быстро взял себя в руки и решил составить список известных в наших краях людей, независимо от характера их деятельности, а затем исключить не «самых блестящих». Забегая вперед, скажу, что это было безрадостное занятие.

В начале реестра, естественно, оказались политические и государственные деятели. По своему влиянию на общество они примерно равны и шумиху вокруг себя поднимают одинаковую. Стоило только подумать, что из этого длинного перечня надо выбрать кого-то одного и представить его более «блестящим», чем прочие, как мой энтузиазм сразу таял. Во-первых, общеизвестно, что очень многие пытались сделать это без всякого успеха, а, во-вторых, мое мнение может и не совпасть с мнением Комитета.

Уж лучше держаться подальше от «великих». Перейдем к «выдающимся». Итак, военачальники. Как ни напрягался, не смог вспомнить ни одного имени, связанного с триумфальными победами. Исключил.

Та же участь постигла поэтов за неестественный язык и гуманный смысл их произведений.

Дальше по списку шли прозаики. Выяснилось, что все их прогрессивные идеи были прогрессивными когда-то давно, а теперь они стихийно образовали два лагеря. Одни прекрасно понимают, что, на самом деле, происходит вокруг, поэтому молчат из страха или безнадежности. Другие, конечно, тоже многое понимают, но легко отказываются от прежних идеалов, ниспровергают их в своих произведениях и весьма преуспевают на литературном поприще. И те, и другие были исключены без сожалений.

Тщетно я пытался найти хотя бы одного юриста, открыто выступившего в защиту справедливости и закона.

По той же причине постепенно был исчерпан список журналистов, профсоюзных функционеров и народных депутатов. Вообще, в ходе анализа выяснилось, что подавляющее (если не абсолютное) большинство ученых, артистов, художников, врачей, учителей, университетских преподавателей занято единственно собственным продвижением и добыванием материальных благ. Выбор такой цели не оставляет времени и сил на создание «вечного», что могло бы принести славу и «блеск».

Периодически начинаются разговоры, что кто-то из уехавших в другие страны, создал нечто особенное, хотя лично я считаю, что это всего лишь пропагандистская шумиха. Но предположим, что сказанное — правда. Тогда все достижения и открытия «бывших наших», поставленные на службу чужим странам, неизбежно разрывают их связь с родиной, вырастившей и выучившей неблагодарных детей.

Над списком имен певцов и эстрадных кумиров пришлось помучиться. Кто-кто, а они популярны среди всех арабов — и в городах, и в пустыне, и в горах.

Но пошлые слова, но примитивные мелодии…

Знаменитый певец, кумир вот уже почти полвека трогает сердца слушателей своим мягким и проникновенным голосом, благополучно пережив все бури, опустошившие страну.

Мои друзья из музыкального мира рассказывали, кто является настоящим автором его хитов. От них я знал, кому и сколько отстегивается за рекламу «необычайного» и «редкого» дарования, знал, как безжалостно был раздавлен один «подающий большие надежды» молодой певец — возможный соперник на эстраде.

Кино- и телеэкраны забиты толпой размалеванных и жеманных кукол. На то, чтобы разобраться с ними, ушло всего несколько минут, но и этого времени жалко.

В списке остались только танцовщицы. Лично меня они всем устраивали.

Во-первых, они известны. Фотографии красавиц печатают любые газеты, и поглазеть на своих любимиц собираются тысячи страстных поклонников со всего арабского мира.

Во-вторых, промысел их так далек от политики и идеологии, что конфликта с Комитетом просто не может быть.

В голове ожила и начала танцевать та, о которой газеты писали особенно восторженно. Я видел ее собственными глазами, когда однажды зашел в кабаре, и до сих пор не могу забыть стройное прекрасное тело. Блестящий полупрозрачный наряд при каждом повороте то открывал, то скрывал его, хотя сами движения, по правде говоря, показались мне несколько карикатурными. Зрители пришли в неистовство и осыпали ее подарками, в основном, в виде больших десятифунтовых купюр. Возникла проблема, как уместить подношения между пышными грудями, стянутыми узким блестящим лифчиком. Вскоре, впрочем, эта небольшая неувязка была устранена правительством, выпустившим в оборот стофунтовые банкноты малого формата.

Да, эту женщину трудно забыть. Достойный выбор, тем более, что под предлогом задания Комитета можно поближе познакомиться с ней… Тут, как раз вовремя, я вспомнил о «прекрасных» представительницах прекрасного пола, что восседали передо мной на собеседовании. Вряд ли эти дамы одобрят мой выбор, а их не так уж мало.

Прискорбно, но и от последнего кандидата приходится отказываться. Список исчерпан. Ни одного реального лидера, ни одной яркой звезды в том мире, где мы живем!

Зачем, ну зачем я связался с Комитетом? Прозябал бы и дальше, так нет, возомнил о себе неизвестно что! Аллаху известно, чем теперь кончатся заигрывания с НИМИ!

Как-то утром в уже привычном дурном настроении я просматривал газеты. На последней странице внимание привлекла большая фотография учредителей только что открывшегося, нового арабо-американского банка.

Наверняка, люди все известные и выдающиеся, хотя лиц разобрать невозможно. Вот только блестящий костюм одного из них получился превосходно. Кто же он? Так-так, это… Полное имя было непривычным, ибо вся страна называла его просто: «Доктор». Надо сказать, что тысячи людей носят такое же ученое звание, причем среди них множество достойных, однако, говоря о докторе без всякого добавления, все подразумевают только его, просто Доктора.

Весь день меня тревожило неясное предчувствие. Вспомнился единственный случай, когда я видел нашу знаменитость воочию. Это было пять лет назад. Мое такси остановилось в числе прочих машин перед светофором на площади Рамзеса, и все сидящие в них увидели его, непринужденно развалившегося на заднем сидении роскошного «Мерседеса» последней марки. Самым потрясающим в этой картине было даже не то, что к уху героя была прижата телефонная трубка, а то, что телефон работал! И это почти сразу после Октябрьской войны, когда «двери еще были закрыты», а большинство даже стационарных аппаратов то и дело ломалось.

Спустя год мне по делам пришлось ехать в Ирак, в Багдад. Я шел со своим приятелем из местных по одной из центральных улиц, когда заметил на противоположной стороне двухэтажный особняк посреди небольшого тихого сада. Дом бдительно охраняли солдаты в маскировочных костюмах с автоматами. Довольно громко спросив имя хозяина виллы, я был поражен поведением спутника. Не поднимая глаз от земли и втянув голову в плечи, он прибавил шагу и свистящим шепотом одернул меня: «Смотри прямо перед собой. Не оборачивайся», а когда злополучный дом остался позади, пояснил: «Ты сошел с ума! Тебе жить надоело? Это же дом Доктора!!!»

До сих пор не знаю, о каком из «докторов» шла речь, — о нашем, египетском, или их, иракском, но, похоже, в каждой стране имеется свой Доктор. Необходимость таких персонажей для общества не только не умаляет их величия, но даже подчеркивает его. Конечно, Доктор не пользуется той громкой славой, какой окружены имена популярных певцов или танцовщиц, однако телевидение и пресса не дадут вам соскучиться без вестей об этом, «поистине славном», гражданине. Может ли кто-нибудь блестеть сильнее. Теперь я не сомневался, кто нужен мне для исследования.

Воодушевленный наконец-таки найденным решением, я бодро размышлял о плане работы.

Во-первых, необходимо заполучить все, что о нем напечатано, будь то книги, журнальные или газетные статьи. Работа титаническая, если учесть, как любят шуметь о Докторе.

Во-вторых, неплохо бы встретиться со своим героем лично, чтобы задать вопросы, на которые нет ответа в уже опубликованных материалах.

Тем прекрасным днем мне виделся блестящий итог всей работы — подробное и глубокое освещение феномена Деятеля, в данном случае, Доктора.

Я вообще склонен заблуждаться.

Встреча с реальностью в самом начале поисков изумила и заставила пересмотреть первоначальный план. Странно, но о таком незаурядном человеке вообще не было написано ни одной книги. Что это — непонимание его масштабности и выжидание смерти, после которой гораздо легче описать жизненный путь и дать ему подходящую оценку?

Как бы то ни было, я почувствовал себя открывателем интереснейшей темы.

Начну с интервью.

Я надел свой лучший костюм, положил в «Самсонайт» портативный японский магнитофон, блокнот, несколько ручек, листок с планом беседы и отправился на поиски Доктора.

В первой же конторе, носящей его имя, дежурный клерк коротко сообщил, что у патрона нет установленных присутственных дней.

Я настаивал. Невозмутимо обыскав кейс (оружия и взрывчатки там не нашлось), он пропустил меня к одной из секретарш. Дама сухо объяснила, что Доктора в ближайшее время увидеть никак невозможно, так как неотложные дела вынуждают его постоянно разъезжать по столицам арабских стран, а, кроме того, существует длинная очередь записавшихся на прием много-много времени тому назад. Но, разумеется, если меня не останавливает сказанное, я могу подать отпечатанное на машинке прошение, в котором подробно и, главное, понятно изложу суть своего дела. В дальнейшем документ будет рассмотрен начальником канцелярии господином таким-то (мне показалось, что я ослышался), а уж потом вынесено решение о возможности аудиенции.

Кто бы мог подумать, что известный университетский профессор, предлагавший в 60-е годы проекты индустриализации, служит начальником канцелярии! Опять осечка — ссылаться на Комитет не принято, ибо многоликая и могущественная организация как бы и не существует вовсе. По крайней мере, официально. Разговаривая с Доктором наедине можно, конечно, намекнуть на настоящую причину моего интереса, но указывать ее в прошении — просто смешно. Еще глупее представить себя безвестным журналистом-одиночкой. Таких влечет к выдающимся современникам надежда получить деньги, место, известность.

Что же, придется снова изменить план и собрать то, что есть в прессе.

Скоро я входил в огромное здание самой популярной ежедневной газеты. В читальном зале я получил пыльные горы подшивок за последние 25 лет.

Мне открылся забытый мир воодушевлявших нас высоких целей и прекрасных планов, допотопных сенсаций и ушедших знаменитостей.

Перелистывая номера, я с трудом заставил себя торопиться, не в силах оторвать взгляда от потемневшей бумаги, то и дело забывая о цели поисков.

А фотографии тех лет! Ведь это мои детство и юность, мои мечты, мои надежды. До чего мерзко на душе, когда подумаю, что со всем этим сделали!

От мелькания страниц, заголовков, фотографий, от пыли, наконец, разболелась голова. Попробовал прикинуть: всего мне надо просмотреть по 365 газет за каждый год из 25 лет, а это 9125 номеров.

При самых благоприятных условиях (если я ни разу не заболею, не опоздаю, буду без отставания выполнять ежедневную норму) на одну только газету понадобится около трех лет. В этом флагмане официоза печатают, конечно же, все основные события политической жизни, но светскую и скандальную хронику лучше поискать в других местах, да еще не забыть издания остальных арабских стран. Итого, по самым приблизительным подсчетам, для выуживания сведений нужно не меньше 4-х лет, а сколько еще для анализа, для самого изложения и выводов! Похоже, я не рассчитал силы.

Библиотекарь выручил меня, объявив о конце рабочего дня. Подавленный, я вяло вышел.

У задачи должно быть решение — надо только сосредоточиться… Почему бы мне, например, не обратиться в одну ежедневную газету, которая страшно гордится своим архивом. По слухам, в нем имеются досье на всех более-менее «блестящих» арабов. Одно время поговаривали, что сам Комитет получал оттуда необходимые сведения. Вот бы попасть в это прекрасное местечко!

Только несведущему в архивной практике может показаться, что получить допуск к документам — дело пустяковое. После долгих поисков я, наконец, нашел ход к человеку, рекомендовавшему меня заведующему архивом.

Заветная папка в руках! Почему-то совсем не толстая, хотя на обложке выведено именно его имя, имя Доктора. Фу, как дрожат руки.

Я открыл ее. Чистый лист. И следующий тоже чистый, и все остальные. Больше ничего. Только даты в верхнем углу каждого и следы клея. Значит, вырезки были. Что же это творится? Вместе с запыхавшимся заведующим мы потрясенно уставились в пустую обложку.

Стоп, остались даты. По ним я могу просмотреть указанные издания и таким способом восстановить досье. Кинувшись в соседний зал, я взял номера всех журналов и газет за нужные мне годы и числа.

Опять горы слежавшихся бумаг, и ни в одной из них ни слова о Докторе. Уму не постижимо!

Жутковатая реальность исчезновения материалов заставила меня просмотреть газеты по второму разу с тщательностью криминалиста — везде следы бритвы, аккуратно вырезавшей фрагменты страниц.

Большинство изъятий относилось как раз к разделам полицейской хроники и новостей кино.

Следующим утром меня поразил очередной сюрприз: читальный зал почему-то закрылся для посещения, так что воспользоваться его сокровищами больше не пришлось. В других редакциях и библиотеках все повторилось, начиная с бритвы и кончая приказами о запрещении работы в архивах, причем так однообразно, точно разыгрывался популярный в этом сезоне сценарий.

В публичной библиотеке меня просто-таки развеселили отказом выдать нужные номера под тем предлогом, что они находятся в переплете. Да-да, именно нужные мне номера и именно сейчас!

Сомнений не оставалось. Азарт влек меня вперед, как собаку, взявшую след. Неудачи только подстегивали и толкали к дальнейшим поискам. Я искал возможность решить задачу и, наконец, нашел.

В редакции женского журнала я затребовал номера, вышедшие неделей-двумя позже, чем мне было нужно (этот журнал обычно давал сводку событий за минувшую неделю). Библиотекарь вполне удовлетворился моим интересом к «самым нашумевшим» преступлениям в арабских странах за последние годы.

Подгоняемый страхом очередного запрета, я работал как проклятый. Наконец-то удача! Из номера, хронологически совпадающего с первой датой, на меня смотрел юный Доктор — актер комедийного жанра. Не большая статья была посвящена успеху фильма, в котором он дебютировал.

Через несколько дней после второй из записанных дат был опубликован материал о странном преступлении.

Некий «молодой человек» напал на «известного деятеля искусства», имевшего «большие заслуги перед родиной». Из туманного содержания все же неминуемо выходило, что «деятель» сожительствовал с сестрой «преступника», которая вдруг взяла и умерла при неясных обстоятельствах. Брат обвинил «деятеля» в причастности к смерти и кинулся к правосудию, но представленные им многочисленные доказательства решительно никого из стражей закона не взволновали. Вот тогда ему не оставалось ничего другого, как совершить возмездие самому. «К счастью», ранение оказалось легким.

Необычность этого обычного дела состояла в странном поведении персонажей. Пострадавший вдруг обвинил юношу в принадлежности к левым организациям и покушении по политическим мотивам, а потом они и вовсе помирились, словно забыв о несчастной девушке.

Совсем скоро бывшему преступнику было найдено неплохое место в компании, где директором процветала бывшая жертва. Вычислить имя «деятеля» оказалось совсем несложным, тем более, что в статье упоминались известные любому школьнику факты из его славной жизни. Дело в том, что до революции наш герой состоял в радикальной патриотической организации, немало сделавшей для победы над британскими колонизаторами. Героический эпизод биографии никогда не замалчивался, равно как и личное участие Доктора в боях 1947 года против «сионистских банд» на территории Палестины, да еще в качестве руководителя добровольческого отряда. Само собой разумеется, сражения шли не на жизнь, а на смерть.

Двух этих упоминаний достаточно для ясного представления, о ком идет речь.

После революции неустрашимый боец завершил образование и посвятил себя сугубо мирному поприщу кинопроизводства.

Впрочем, дальнейшие раскопки дали массу сведений об усилиях Доктора, никак не связанных с кинобизнесом.

К примеру, на совещании в Дамаске непосредственно перед сирийско-египетским объединением, он призвал всех арабов бороться за самую великую цель — арабское единство. Коммунисты, признавшие на территории Палестины два государства: еврейское и арабское, объявлялись предателями.

Спустя некоторое время, в женском клубе в Алжире им прочитана лекция «Об арабском понимании социализма». В маленькой заметке на эту тему в рубрике новостей культуры впервые перед примелькавшимся именем я увидел титул доктора.

А через несколько месяцев подрядная строительная компания напечатала поздравительную телеграмму величиной ровно в газетную полосу президенту республики по случаю одержанных побед. Подписано пышное послание все тем же Доктором, но уже президентом компании.

Потом, правда, о нем что-то долго не было никаких упоминаний, и только летом 1967 года наш «деятель» вдруг разродился целой серией статей о причинах поражения. Понятно, что во всем был виноват Советский Союз.

Приблизительно в это время уже немолодой человек женится в третий раз и с того дня на долгие месяцы исчезает со страниц женского журнала, вытесненный описанием туалетов, сумасбродств и непредсказуемых выходок его новой жены — дочери какого-то нефтяного короля. Если в последующие годы что-то и появлялось, то это были скучные сообщения о предприятиях и компаниях по всему арабскому миру. Особенно густо такие сообщения посыпались после Октябрьской войны, когда расторопный делец отвоевал себе право посредничества между иностранными банками и нашими промышленниками.

Женский журнал, увы, был исчерпан, и предстояли поиски другого источника.

Уходя в тот вечер из редакции, я поблагодарил библиотекаря за помощь и, слово за слово, разговорился с ним. Оказалось, что бумажную рухлядь выдавал не кто-нибудь, а известнейший в одно время журналист, работа над биографией «деятеля» научила не удивляться многому, но участь недавней знаменитости, приговоренной к прозябанию на пыльных газетных задворках, меня ужаснула:

— Как же это случилось?

Похоже, вопрос был неприятен, поэтому собеседник холодно отчеканил:

— Спросите того, кто Вас интересует.

Я дрогнул, но быстро и беззаботно переспросил:

— А кого, собственно, Вы имеете в виду?

Бывший журналист пристально посмотрел мне в лицо и вдруг улыбнулся:

— Не бойтесь, я не выдам Вас.

— Я и не боюсь; дело, видите ли, в том, что за мной стоят чрезвычайно влиятельные силы; их просто нельзя упоминать…

Его невеселый смех прервал многозначительные объяснения:

— Если Вы боитесь, мне понятен Ваш страх.

Он помедлил:

— Когда просидишь на моем месте несколько лет, то уже с одного взгляда угадываешь, что ищет посетитель в газетном мусоре. Раз за разом Вы все больше отличались от обычных читателей, и я пересмотрел интересовавшие Вас номера. Цель Ваших поисков мне ясна.

Настала моя очередь спрашивать:

— Вы так и не объяснили мне причину Вашего заточения здесь, в этой крохотной библиотеке. За что? — Я напечатал статью, правда, имя назвать не решился… Впрочем, вы можете прочитать ее сами.

— С удовольствием, но вряд ли мне это удастся.

И я поведал своему случайно отыскавшемуся единомышленнику о бесчисленных злоключениях с «докторской» темой. — На этот раз никаких трудностей не будет.

Он напомнил мне о заштатных вечерних газетенках с игрушечными тиражами — именно в такой газете напечатана его статья. Судя по всему, их вообще никто не читает, кроме, разумеется, редакторов.

Через несколько минут я уже направлялся по указанному адресу. Никому ничего не объясняя, нашел нужный номер и отыскал драматический заголовок «Кто срубил деревья?».

Автор статьи сокрушался из-за вырубки деревьев на пыльных каирских улицах и в последних чахлых городских садах. В это время внезапно в государственной торговле пропали лесоматериалы, зато на черном рынке они появились в огромных количествах и по бешеным ценам. По предположению журналиста, планомерную вырубку и игру в «дефицит» направляли одни могущественные руки, к которым в результате всех этих махинаций прилип неплохой куш.

Я законспектировал статью и собрался было уходить, но по укоренившейся привычке взялся методично просматривать небольшие листки в опять-таки привычной последовательности: реклама, некрологи, торговые объяснения.

О таком сказочном многообразии полезных сведений в убогой газетенке я и не мечтал.

Во-первых, из множества поздравительных телеграмм Доктору и только одной ответной — самому президенту республики, я понял, что достойный гражданин баллотировался в депутаты парламента и был избран.

Во-вторых, из пространного сообщения о смерти одной знатной госпожи вытекало, что Доктор находился в родстве не только с этой госпожой, но и почти со всеми самыми богатыми и известными семействами, а, кроме того, с самыми влиятельными людьми в суде, полиции, армии, финансах, торговле, промышленности и административных органах.

И, наконец, благодаря эффективному средству общения моих современников — рекламе, было сделано еще одно любопытное открытие. На первой странице газеты вот уже несколько месяцев практически постоянно шла реклама иностранных товаров: французских духов, американских сигарет, японских магнитофонов.

Обычно под подобными объявлениями указывается имя местного дилера, но тут, сколько не искал, так и не нашел.

Ощущение, что иду по верному следу, вывело меня на заведующего отделом рекламы этой газеты. Пришлось представиться корреспондентом иностранного экономического журнала, собирающим в арабской прессе материал о популяризации импортных товаров.

Придя в немой восторг от такого внимания зарубежной печати, легковерные сотрудники напрочь забыли проверить, тот ли я, за кого себя выдаю, а мое искреннее восхищение их удачными, броскими текстами объявлений окончательно превратило нас в лучших друзей, и теперь я мог узнать у них что угодно.

Итак, посредничеством при продаже иностранных товаров повышенного спроса занимается компания, во главе которой стоит старший сын Доктора от первого брака. Я ожидал чего-нибудь в этом роде и не удивился.

Поразил и рассмешил меня эскиз очередного рекламного объявления, готовящегося в ближайший номер: Наконец-то к египтянам возвращается настоящая «Кока-Кола»!

Месяцы подгоняли друг друга, а я по-прежнему дышал библиотечной пылью.

Подстегивали открытия, одно поразительней другого, и страх снова столкнуться с запретами. Сведения заполнили множество толстых тетрадей. Правда, не все имели прямое отношение к Доктору, но косвенными путями они все же были с ним связаны.

Я старался увидеть незримые нити, соединяющие казалось, совершенно разрозненные факты. Работа над темой неизбежно уводила от событий частной жизни «деятеля» к общим вопросам. Я пока не все понимал, но многое уже видел в другом свете.

Домой возвращался в полном изнеможении. Последнее время стала мучить одышка, головокружение. Едва-едва добирался до своего седьмого, последнего этажа, останавливаясь на каждой площадке.

Умывшись и поужинав, я вновь садился к столу и переносил все выловленное за день в картотеку (карточками меня обеспечил сердобольный приятель).

В верхнем углу надо было пометить дату публикации, источник и тему. По моим представлениям, такая классификация поможет при обработке материала и написании самого трактата. Копошение заканчивалось далеко за полночь, и, дотащившись до постели, я без сил валился спать. Всю ночь мучили мелькающие заголовки. Иногда газетные впечатления прошедшего дня баловали приятным подарком — во сне являлись полуголые красотки, чьи фотографии у нас любят печатать.

Утро начиналось с плохого настроения и унылых мыслей о том, как трудно встать, как мало сил, как постыла дорога до редакции в час пик.

Время от времени изнутри приходило смутное ощущение близкой опасности. Тогда становилось страшно, но размышления о чуть-чуть приоткрывшемся загадочном, непривычном мире заставляли перебарывать дурное настроение и физическую слабость. Я поднимался, чтобы снова ехать…

Эти несколько месяцев разбудили во мне самом нечто новое, что можно назвать интересом к жизни. До недавних пор все происходящее, — что бы ни происходило, — не вызывало ни любопытства, ни оживления. И обращение в Комитет было, по сути, попыткой разрушить застарелую безучастность.

И вот теперь, когда жизнь Доктора захватила меня, я вдруг стал бояться смерти и часто молился, чтобы Бог уберег меня от сердечных приступов или дорожных катастроф, пока не закончу работу и не найду истину.

Переутомление накапливалось, и, в конце концов, в одно утро я не смог выйти из дома.

Попусту терять время не хотелось, тем более что расставленные в коробке из-под обуви карточки давно требовали разбора. Я долго возился с ними — перебирал, раскладывал, пока окончательно не уяснил, что большинство собранных фактов остается за границами моего понимания, ибо скрытый механизм и предыстория их до сих пор неизвестны. Искать разъяснения в египетской или вообще арабской прессе бессмысленно — политические режимы и существующие традиции не позволяют углубиться в события настолько, чтобы стала видна их суть. Легко догадаться, что ответы надо искать в иностранных журналах. Но где такие достать?

Приятель (тот, что дал карточки) посоветовал обратиться в библиотеку американского посольства. Когда-то, после убийства конголезского национального лидера Патриса Лумумбы, возмущенный народ сжег здание, в котором размещалось посольство, протестуя против поддержки Соединенными Штатами президента Заира (в прошлом — Конго) Мобуту. Впрочем, уже с 1965 года американское представительство расположилось в новом офисе, куда мне, как раз, и пришлось зайти.

В библиотеке меня ждала удача — в виде разрозненных, зачитанных номеров самых известных журналов «Тайм» и «Ньюсвик». Я принялся перелистывать красочные страницы, обращая внимание только на сообщения о Ближнем Востоке. Все остальное, в том числе яркие обложки, было мне неинтересно, поэтому большая фотография Доктора на одной из них попала в поле зрения случайно и не сразу. Номер был за прошлый год. Я прочел статью залпом, не переводя дыхания, словно боялся, что ее отнимут. Поводом для подробного многостраничного репортажа стала свадьба дочери Доктора и главы некоего арабского государства. Странно, что в своей стране мы ничего об этом событии не слыхали, ибо газеты о нем молчали — наверное, боялись пересудов и недоброжелательных откликов из-за разницы в возрасте молодоженов более чем в тридцать лет, а также возможных экономических и политических последствий.

Журнал не упустил случая и дал очерк биографии «блестящей личности». Родился в бедной семье. После революции у власти оказался один из родственников — долгожданная улыбка судьбы! Похлопотав за знакомого кинорежиссера и добившись для него (только благодаря связям) права на производство трех комедийных фильмов об армии, авиации и флоте, начинающий «деятель» извлек свою долю прибыли от этих фильмов. Полученный таким путем начальный капитал вкладывался на редкость толково и быстро умножался.

Судите сами — разве Доктор виноват в том, что руководители экономики слишком увлеклись социалистическими идеями и сковали ее совершенно фантастическими ограничениями? Конечно же нет, просто Доктор, имея приличный частный капитал, эти ограничения преодолевал. Правда, за хорошую цену. Если он и богател, смягчая экономические трудности, то в выигрыше была, прежде всего, национальная экономика.

Пример тому — деятельность Доктора на посту директора одной подрядной фирмы государственного сектора. Будучи совладельцем нескольких частных компаний, он раздавал наиболее выгодные подряды только им. Конечно, самому подрядчику доставался немалый куш, однако бесспорно и то, что благодаря участию этих компаний удалось осуществить многие проекты в социальной сфере, что силами одного государственного сектора сделать было бы просто невозможно.

В делах помогали широчайшие родственные связи, которые постепенно налаживались за счет череды выгодных браков.

Судьба не была ровной и для «деятеля» — вскоре он был арестован и даже посажен в тюрьму. За что точно, никто не знал, но всплывало разное: то ли за участие в подготовке государственного переворота, то ли за слишком назойливую пропаганду социалистических идей, то ли за некое незаконное, но прибыльное финансовое предприятие.

По мнению журнала, подобные слухи неизбежно окружают имя человека на вершине славы. Ну, хотя бы сплетня о том, что Доктор присутствовал в числе прочих на печально известном выступлении знаменитой танцовщицы на одной из египетских военно-воздушных баз. Скандал состоял в том, что оно было устроено вечером накануне израильской агрессии. Но при чем здесь Доктор? Ведь на вечере было большинство египетских руководителей.

Или попытки очернить его имя причастностью к сдаче Голанских высот — на этот счет нет никаких доказательств. Так…. домыслы. А вот свидетельства патриотизма есть! Во время «затяжной войны» Доктор взял подряд на строительство огромных укреплений стоимостью в несколько миллионов долларов. Но и тут беспощадные слухи не пощадили патриота.

В семидесятые годы, когда Египет «освободился от советского засилья», «деятель» переключился на баснословно прибыльные поставки военной техники и обеспечил себе новый этап процветания. Вполне вероятно, что своим оружием он способствовал победе в Октябрьской войне. Увы, главные призы этой победы, а именно нефть со стремительным ростом цен на нее, уплыли от Доктора. Получить свою долю он и пытался браком дочери, поскольку три его собственных недолговечных брака не принесли желаемого результата. Долгое время Доктор был широко известен как поставщик оружия для «ограниченных конфликтов» на Ближнем Востоке и в Африке, не стеснялся заявлять, что готов за хорошие деньги сколотить банду наемников любому, но с недавних пор он вдруг стал выступать в качестве поборника и радетеля мира.

Благостная перемена совпала с началом политики «открытых дверей», которая давала возможность прекрасно заработать на поставках продовольствия, автомашин, гражданских самолетов. По этому поводу журнал приводит едкую фразу, известную во всем арабском мире «Если Доктор не участвует в заключение какой-то сделки, то наверняка участвует в дележе прибылей от нее».

Автор статьи пересказал историю, которая казалась ему совершенно фантастической. Суть ее заключалась в том, что, будто бы, американская армия после вьетнамской войны безвозмездно передала в помощь неимущим египетским крестьянам миллион комплектов солдатского обмундирования. Одежда осела на складах «деятеля», откуда перекочевала к торговцам за несколько миллионов египетских фунтов. Статья заканчивалась на восторженной ноте:

«Нельзя не восхищаться жизненной силой и деловой хваткой, присущими этому арабскому миллиардеру. Можно с уверенностью сказать, что эта сила иссякнет еще не скоро, несмотря на то, что экстремисты уже объявили цену за голову Доктора после известия о контактах с израильскими партнерами.

И если подтяжки уже не могут скрыть возраст, а желание почувствовать себя мужчиной во время частых, но коротких поездок по арабскому миру заставляет прибегать к помощи стимуляторов, то в закулисном политическом лавировании или в заключении выгодных сделок ему может позавидовать любой молодой делец.

Как бы ни оценивать моральные устои Доктора, никто не может отрицать, что именно он и ему подобные несут факел прогресса, стабильности и мира в разоренные экстремизмом страны».

На кропотливое дословное переписывание статьи ушло несколько часов. Невиданная удача! Я примчался домой и, не раздеваясь, кинулся разносить факты из статьи но карточкам.

Вот теперь материала вполне достаточно и можно спокойно поразмышлять. Сначала в голову пришел традиционный и, кстати, неинтересный метод формальной периодизации: сначала — детство, семья, потом взросление — ученичество, юность, наконец — «патриотическая деятельность».

Главные события последнего периода совпадают с тремя войнами: тройственной агрессией 1956 года, израильской агрессией 1967 года, Октябрьской войной 1973 года.

Завершением опуса станет характеристика его места в современном мире.

Я задумался… Что известно о ранних годах? Почти ничего.

Кстати, как быть с отсутствием сведений о докторском дипломе, если он вообще существует? И все-таки, главное препятствие не в этом.

Работа по такому плану никак не может привести к объяснению «блеска» Доктора.

Вот он на вершине, но «блестящая» личность не может быть завершением чего-то. Как я уже объяснял, арабы понимают под «блеском» завязку, исток, например, беременность как начало жизни ребенка.

Вопрос был необычайно важен, и я мог гордиться, что после стольких дней работы над феноменом «деятеля» ответ был почти готов.

Незаметно стемнело. Я встал, зажег лампу и в это время позвонили в дверь.

Да, я упоминал, что живу на седьмом этаже в доме без лифта. Наверное, вам это кажется совершенно невозможным? Все мы знаем о существовании закона, по которому в домах выше пяти этажей должны быть лифты. Наш хозяин легко обошел этот закон, отодвинув при строительстве два верхних этажа в глубь двора, так что с улицы они стали почти незаметны. А чего закон не видит, за то он не карает. Сколько бы раз мы, жильцы, не писали в разные инстанции, все наши попытки восстановить справедливость неизменно оканчивались неудачей. Отсутствие лифта отпугивало гостей, и ходить ко мне не любили.

Неприятное это обстоятельство никогда меня не огорчало, а теперь, когда я был по горло занят, даже радовало. Если все же кто-нибудь решался на визит, тонкие стены (еще одна удачная попытка домовладельца сэкономить) позволяли услышать карабканье гостя задолго до того, как он позвонит в дверь, причем шаги его с каждым этажом становились медленнее и тяжелее. По-видимому, шарканье многих ног было хорошо слышно и в этот раз, но ускользнуло от моего внимания, сконцентрированного в эти минуты на Докторе. Я открыл входную дверь.

На лестнице стояла кромешная тьма — недавно хозяин отключил электричество в ответ на очередную жалобу жильцов. С трудом удалось различить толпу каких-то мужчин и женщин, битком набивших площадку и верхний пролет лестницы, а когда глаза привыкли к темноте, я едва не упал от изумления.

Это были те самые люди, что сидели за столом Комитета без малого год назад. Сердце заколотилось в горле, я бессильно привалился к косяку. — Прошу вас… Проходите. Я не предполагал… Не смел даже надеяться…

Вот уж точно, даже в голову не могло придти, что ОНИ надумают заявиться ко мне домой.

Тут до меня дошло, что работа сама по себе захватила меня полностью, и я благополучно забыл о первоначальной цели своего исследования, как и вообще о существовании Комитета.

Дважды повторять приглашение не пришлось. Мои странные гости неслышно и проворно просочились через узкую дверь и немедленно растеклись но всем углам, по пути рассматривая и ощупывая мебель, проверяя содержимое шкафов. Заглядывали даже под диван. Единственным объектом, не вызывающим у них никакого интереса, был я.

Анис и престарелая дама проследовали на кухню, двое из трех высокопоставленных военных занялись старым холодильником отечественного производства — не сводили с него изучающих взглядов, деловито перебрасывались короткими замечаниями, сравнивая с современными импортными моделями.

В полной растерянности я закрыл входную дверь и неподвижно замер возле нее, пытаясь найти взглядом слепо-глухого председателя. Его не было, стало быть, он вообще не пришел, либо пришел, но не доплелся до верхнего этажа.

А вот Коротышка и его белокурый коллега с разноцветными глазами вошли первыми и держались особняком. Общество пребывало в постоянном движении, хаотично перемещалось, и я снова не смог ИХ сосчитать; впрочем, сейчас меня интересовало другое.

Зачем они пришли?

Я взял себя в руки и, громко и беспечно, как положено радушному хозяину, обратился ко всем сразу:

— Чай или кофе?

Никто не ответил. Меня не слышали. Комитетская команда накинулась на стопки книг, стоящие в коридоре на полу и принялись их алчно листать. Возможность показать широту эрудиции выпадает нечасто, поэтому я молчал, втайне упиваясь тем прекрасным впечатлением, какое может произвести человек, читающий на многих иностранных языках, причем по самым широким вопросам.

Неожиданно Коротышка и Блондин отделились от остальных и решительно направились в кабинет. Я — за ними. Комнатка была буквально завалена книгами, газетами, бумагами, но эта парочка свободно ориентировалась в моей квартире и подошла прямо к рабочему столу. На нем громоздились папки с вырезками, книги, два толстенных словаря. Посередине лежала открытая тетрадь, которой я только что занимался, и стояла замечательная коробка — причина особой гордости. В ней в самом строгом порядке стояли подробнейше заполненные карточки.

Коротышка обошел вокруг стола, сел на стул и принялся рыться в картотеке. Блондин бесстрастно перелистывал папки и, наткнувшись на какой-то лист, вдруг громко воскликнул: «Что это?»

На листе, образуя некий сюжет, в определенном порядке были наклеены газетные фотографии. В центре американский президент Картер смотрел прямо в нашу сторону, но поверх голов, что вполне соответствует его высокому положению. Лицом к нему полукругом расположились коленопреклоненные в молитве наиболее известные арабы: президенты, короли, мыслители, бизнесмены. Рядом с Картером была наклеена маленькая фотография израильского премьер-министра Бегина, у которого я отрезал брюки и вместо них приклеил короткие ученические штанишки.

Пришлось улыбнуться. — Это мое хобби. Если вырезать из журналов фотографии известных личностей и наклеить их на лист бумаги, выбрав каждому подходящее место, удается изобразить определенный сюжет. Пустоты заполняются другими фотографиями так, чтобы составилось цельное полотно. Знаете ли, я иногда развлекаюсь этим.

Блондин продолжал недоуменно вертеть картину в руках. Молчание затягивалось, и я добавил:

— Как известно, подобными принципами руководствуется целое художественное направление. Новичку такое творчество может показаться слишком незатейливым, однако, что-нибудь стоящее может получиться только при правильном подборе фрагментов. Согласитесь, художнику без фантазии и свежего взгляда трудно добиться успеха.

Блондин молча и как-то нерешительно отложил картинку, будто собирался к ней вернуться, и все также безмолвно продолжал копаться в бумагах.

Коротышка, не отрывая глаз от карточек, одобрительно заметил:

— Мы и не предполагали, что вам удалось собрать столько сведений. Я восхищен! Мне… мне жаль вашего труда.

Я насторожился. Ясно, что Комитет постоянно шпионил за мной и прекрасно знает направление исследований. Почти не удивило и то, что Коротышка обратился ко мне по-арабски; в конце концов, ОНИ должны же знать свой родной язык. Встревожили последние слова. Я застыл, ожидая продолжения.

Коротышка важно поднял глаза, и я еще раз поразился его безобразию. Отвратительное впечатление усиливалось заметным косоглазием.

— Мы думали, что постоянно возникавшие препятствия заставят вас обратиться к другой теме. Мы очень рассчитывали на это, поскольку… поскольку некоторые из моих уважаемых коллег возлагали на вас большие надежды.

Я заставил себя посмотреть ему прямо в глаза. Развалившись на стуле и небрежно откинув карточки, Коротышка фамильярно произнес:

— Теперь тебе надо решать, будешь ли ты дальше заниматься своей темой или отыщешь что-нибудь другое. Тебе ведь известно, что мы никогда никого не застав…

Я не узнал своего, сиплого от волнения голоса:

— Но на нее ушло столько времени… Целый год!

Коротышка, не повышая голоса, отчеканил:

— Это не имеет никакого значения. Комитет может дать столько времени, сколько тебе потребуется.

Сжав кулаки и подавляя физическое отвращение к этому уроду, я взмолился:

— Так много сделано! Работа почти закончена!

Один из трех военных, который зашел в это время в кабинет, сурово сказал:

— А вы не думали о смысле того, что делаете? О возможных последствиях?

Сбитый с толку его тоном, я вдруг начал оправдываться:

— Мое исследование построено на строжайшей объективности и опирается только на факты и логику научного анализа. К нынешнему дню закончены сбор и классификация материала. Осталось только сделать выводы и построить целостную концепцию.

Коротышка резко встал:

— Мы затем и пришли к вам, чтобы дать на этот счет необходимые указания.

Незаметно и бесшумно компания перетекла в комнату. Дамы непринужденно уселись на постели, с ними — один из военных. Другой бухнулся в кресло. Большая группа комитетчиков во главе с третьим военным облепила стол. Остальные стояли, облокотившись на ручки кресла, подпирали стены, дверь, шкаф.

Коротышка выхватил из коробки несколько карточек и молча пустил по кругу. Именно в них были разнесены выписки из американского журнала. Получив картонный квадратик, каждый неодобрительно покачивал головой или хмурил брови, и, не издав ни звука, передавал его следующему. Едва карточки вернулись в коробку, на меня в полной тишине уставилось множество недобрых глаз.

Стараясь унять дрожь в голосе, я заискивающе залепетал:

— Мой выбор пал на Доктора после долгих поисков и размышлений. Найти самую блестящую личность во всем арабском мире чрезвычайно сложно, ведь стран много, образованных людей — большинство, мощные средства массовой информации работают во всю силу и поэтому…

Коротышка зло оборвал:

— Правильно ли мы поняли, что блестящих личностей полным-полно, и вы сами это подтверждаете?

Я почти закричал, боясь, что меня опять перебьют:

— Я выяснил, что нет никого более блестящего и вездесущего в пределах Ближнего Востока, чем Доктор. Хотя бы потому, что он был в числе первых сторонников и пропагандистов арабского единства. Факт известный, но мало кто знает о верности Доктора своему детищу даже теперь, в последнее десятилетие, когда в него почти никто не верит. Поразительно, что неосуществленное во времена популярности лозунга единство успешно укрепляется теперь, при полной дискредитации идеи. С первого взгляда это незаметно из-за бесконечных разногласий между правительствами, но пристальному наблюдателю виден несокрушимый монолит — единство импортных товаров массового спроса. Эту твердыню создал Доктор. Именно он стал посредником гигантских транснациональных корпораций, а уж те наводнили наш рынок совершенными механизмами и новейшими изобретениями от «дипломатов» марки «Самсонайт» и транзисторов до компьютеров и реактивных самолетов, от зубной пасты и крема для бритья до дамских дезодорантов и мужских стимуляторов. Таким образом, благодаря им все мы поднялись до уровня мировой цивилизации. Наши ученые, университетские профессора и экономисты (арабские страны старательно готовили их сотнями и тысячами, не давая потом никакой работы по специальности) нашли хоть какое-то поле деятельности.

Если вы не возражаете, я изложу и другие причины, побудившие выбрать именно его. В работе над расшифровкой многосторонней личности Доктора у меня самого появилась выгодная возможность продемонстрировать вам свои лучшие качества и дарования и сделать, в конце концов, полноценное, значимое исследование. Хочу подчеркнуть еще раз, что все собранные мной документы неопровержимо подтверждают его причастность ко всем крупным событиям в регионе за последние тридцать лет. Сейчас он силен, как никогда, и нет другого человека, от которого почти полностью зависит наше будущее. Как раз перед вашим, столь лестным для меня, приходом я размышлял о необходимости замены традиционного хронологического подхода на новаторский многоаспектный подход. Сложный объект, в данном случае Доктор, будет рассматриваться с разных сторон и методами различных наук.

К примеру, эстетика поможет уловить связь между патриотическим экстремизмом и вырубкой деревьев. Политэкономия определит роль спроса и предложения в жизни целых наций и отдельных субъектов. Этика укажет причины падения идеалов верности, честности, достоинства. Психология разглядит мотивы беспокойства, заставляющие лидеров шарахаться из стороны в сторону, а психоанализ разъяснят нам многие важные обстоятельства детства и даже младенчества Доктора. Социология вскроет механизм формирования общественного сознания, унификацию и полное обезличивание убеждений и вкусов народа таким хитрым образом, что время от времени устаревшие убеждения и вкусы можно совершенно бескровно и безболезненно заменять на противоположные.

Я горжусь тем, что читал абсолютно бездарные стихи Доктора, слышал его высказывания о музыке, театре, кино. Все это можно использовать в качестве основы для изучения проблемы упадка литературы и искусства в наше время.

Отдельная глава должна быть посвящена развитию арабского языка — я имею в виду исчезновение некоторых слов и появление новых, по сути, чистых неологизмов, не имеющих корней в нашем языке. Появляются и новообразования от привычных слов — «диверсификация», «нормализация», «инициация».

Особо значима личность Доктора для педагогики как пример для воспитания подрастающего поколения, что объясняется удивительной гибкостью его мышления и уникальной способностью менять принципы, если они требуют хотя бы малейших жертв. Последнее утверждение легко подкрепить массой доказательств. Позвольте сослаться на уже упоминавшийся пример «Кока-колы».

Как всем хорошо известно, изящная бутылка появилась в нашей стране в конце сороковых — начале пятидесятых годов и молниеносно завоевала ее, умудрившись проникнуть в самые глухие углы. Помогла небывалая по масштабу реклама. Все только и твердили: «Кока-кола», «Кола-кола». После революции Доктор выступил с идеей производства своего, отечественного напитка, и позиции «Кока-колы» слегка пошатнулись. В начале шестидесятых, в самый разгар антиизраильского бойкота, Кока попала в черный список. Дело в том, что американцы отдали право разлива израильтянам, отчего ввоз напитка в арабские страны стал невозможен.

Пустой рынок жадно поглощал «докторский» товар.

Однако все течет… Через несколько лет крах предприятия стал близкой реальностью, а бойкот стал необязательным. Тогда Доктор в темпе переосмыслил свое отношение к некогда изгнанному американскому напитку и начал всячески содействовать его возвращению на египетский рынок. Головная компания «Кока-кола» незамедлительно узнала (с помощью самого Доктора) о стараниях нового друга и наградила его монопольным правом разлива напитка в национальные бутылки. Такого царского подарка от компании-мультимиллионера может добиться только самый «блестящий» делец, — надеюсь, вы со мной согласны.

Прошу прощения, господа, хочется напомнить еще об одном аспекте этой незаурядной личности. Я имею в виду сексуальные отношения. Многие аспекты представляют интерес. Уже изучение уникальной плодовитости может дать практические результаты. Вполне возможно, что повышенная сексуальность является всего лишь компенсацией скрытой гомосексуальной ориентации.

И, наконец, постоянная потребность самоутверждения и проявляющееся в деловых связях чувство тревоги проливают свет на его отношения с матерью.

Горло пересохло, и слова застревали в нем. Я говорил все тише. Потом замолчал. Медленно обвел глазами комнату. Застывшие лица совершенно бесстрастны. Глубоко вздохнув, как перед прыжком в воду, облизал губы и сделал последнюю попытку:

— Господа, мне необходимо сообщить вам нечто важное. Проделанная работа подвела к открытию тайных связей между самыми несопоставимыми и чрезвычайно важными для всех нас явлениями. Хочу заверить вас, что в ближайшее время мне удастся эти связи раскрыть.

Слушатели разом напряглись, поедая меня глазами, поэтому я постарался высказать просьбу как можно смиренней и мягче:

— Надеюсь, что ваше великодушие позволит мне закончить работу.

Блондин отрывисто бросил:

— Мы ни на чем не настаиваем. Решайте сами.

Потом, задумчиво посмотрев на часы, добавил:

— Наше время истекло; пора уходить. Коллега (он кивнул в сторону Коротышки) останется здесь до принятия вами какого-нибудь решения.

Коротышка собрал карточки с росписью статьи из американского журнала, тетрадь с переписанной статьей и отдал Блондину. Тот молча взял все, потом протянул руку и сгреб картинку с президентом Картером.

Я не осмелился возражать…

Компания с Блондином во главе потянулась к двери. Я сделал попытку проводить зловещих гостей, но тут же был остановлен резким жестом Коротышки. Похоже, ему было вполне удобно за моим столом. — Вы же видели, что на лестнице нет света. Господа могут споткнуться в темноте и упасть с лестницы. Я только посвечу им фонариком…

Урод грубо буркнул:

— У них есть свои фонари. И вообще, в вашей помощи никто не нуждается.

Последний раз недобро блеснули глаза. Я слышал шаги по ступенькам вниз, стук двери подъезда. Все затихло.

Я поднял глаза на отвратительное лицо и только тогда понял, что это — арест. Защемило предчувствие, что добром нам уже не разойтись.

Я присел на край кровати и закурил, пытаясь осмыслить, что произошло.

Сигарета прыгала в дрожащих пальцах. Было непонятно, в каком именно положении я оказался, и что меня ожидает. Вот это и надо выяснить в первую очередь. Я повернулся к уютно расположившемуся за моим столом Коротышке:

— Добро пожаловать в мой дом. Я счастлив видеть в нем и вас, и других членов Комитета, однако, мне необходимо кое-что уточнить. Дело, видите ли, в том, что обдумывание решения может затянуться на некоторое время… — Я не спешу. Решайте, решайте…

Я продолжал нащупывать почву под ногами:

— А если я буду выбирать несколько дней?

Он резко бросил:

— Поймите, я останусь здесь до тех пор, пока вы не скажете своего решения. Даже если вам для этого потребуется год!

Потом чуть мягче:

— Скажу честно, в ваших интересах как можно быстрее преодолеть сомнения.

В наступившей тишине я силился понять жестокий смысл безобидных, вроде бы, слов.

Мой страж великодушно продолжал:

— Я не имею права вмешиваться, но по-человечески хочется вам помочь.

В моем положении любой ухватился бы за эту соломинку. — Как я вам благодарен за участие! Что бы вы мне посоветовали? — Мы предложили заменить Доктора кем-нибудь на ваше усмотрение, но Комитет не ограничивает вас в выборе. Возможно, вы сможете найти вариант, который позволит продолжить работу над той же темой.

Не все потеряно, какая радость! — О, такой выход меня вполне устраивает, но как его осуществить практически?

Коротышка многозначительно протянул:

— Это ваша забота. Думайте.

Вот как раз думать мне сейчас, увы, не удавалось. В присутствии этого субъекта я не мог сосредоточиться, растерялся и занервничал. Во рту пересохло. — А не выпить ли нам чаю?

Он ухмыльнулся:

— Ну, если чай поможет вам думать, не возражаю.

Я встал и пошел к двери, он мигом проделал то же самое — гуськом мы проследовали в кухню.

То время, что я наполнял чайник водой и зажигал газ, он молча простоял в дверях, внимательно следя за каждым движением.

Беспредельность своей зависимости я понял быстро, а именно, когда пошел в туалет. Он коротенькой тенью двинулся следом, выставив вперед ногу, помешал мне закрыть дверь и все время, пока справлялась нужда, проторчал за спиной.

Я открыл кран над раковиной. — Неужели вы думаете, что я сбегу?

Он обозлился. — Не ваше дело, о чем я думаю.

Главное сейчас — успокоиться, вымыть руки и лицо, не спеша вытереться. Прежним порядком — друг за другом — мы вернулись в кухню. Я заварил чай, разлил его по стаканам, взял свой и пошел в комнату.

Выбежав вдруг из-за спины, уродец поспешил занять удобное место за рабочим столом. И это ничтожество меня стережет! — Не могли бы вы сделать одолжение?

Он подозрительно прищурился:

— Какое?

С трудом удалось погасить раздражение. — Не пересядете ли вы во-о-он в то кресло? Я хотел бы сесть за свой стол.

Некоторое время он в упор, не мигая, смотрел мне в лицо, потом медленно обвел взглядом комнату, будто ища подвоха, пожал плечами и сухо бросил:

— Не возражаю.

Казалось, что здесь, на привычном месте, за рабочим столом ко мне вернутся уверенность и спокойствие.

Я попытался вникнуть в ситуацию и невольно посмотрел вперед, через стол. Прямо передо мной, удобно развалясь в кресле, осклабился Коротышка. Какое уж тут спокойствие!

Может быть, господин хочет сигарету? Нет, он не курит. Я поспешно затянулся, боясь, что радетель собственного здоровья запретит и мне курить. Коротышке в это время было не до моих сигарет — во все глаза он разглядывал изображение обнаженной женщины. Пришлось быть любезным!

— Вы, конечно же, догадались, что это картина Махмуда Саида. Ее красота не только в мастерстве рисовальщика и превосходных красках. Нельзя не заметить загадочного взгляда и многозначительного жеста натурщицы. Она чем-то напоминает Мону Лизу, вы согласны?

Он сально ухмыльнулся и неожиданно подмигнул:

— А нет ли у вас еще таких картинок?

— Я понял ваш вопрос, но вынужден огорчить — порнографических открыток в моем доме нет. Есть книги такого рода; если не возражаете, могу их предложить.

Коротышка проворчал:

— Потом. Видно, времени у вас предостаточно. Кстати, почему вам не нравятся порнографические открытки? — Они изображают только застывшее мгновение. В таком эпизоде нет глубины. Объяснить поведение человека может только книга. Какой бы пошлой, дешевой и неправдоподобной она ни была, автор все-таки исходит из своего опыта, а потому, хочет он или нет, его произведение раскрывает область бессознательного в человеке вообще через раскрытие бессознательного в авторе.

Коротышка был явно разочарован таким поворотом беседы на интересующую его тему. Он изумленно уставился на меня, потом принялся прихлебывать чай, мрачно разглядывая полки на противоположной стене, до отказа заполненные книгами и пластинками.

Теперь, наконец-то, можно попытаться привести мысли в порядок.

Страшно представить, что расследование придется бросить и начать другую тему. Заново! А где я возьму второго Доктора — такого же блестящего и хваткого обладателя стольких незаурядных качеств? Заинтересует ли он меня? И кто даст гарантию, что через несколько месяцев Комитет не потребует замены и этого кандидата любым другим «без ограничений»?

Все же странно, что я цепляюсь за Доктора, будто наши судьбы непостижимо, но накрепко связаны. Почему? Причина, мне кажется, в том, что непредвиденные сложности в работе и сам собранный материал, благодаря которому я понял многое, чего раньше не мог, да и не стремился понять, — все это подтолкнуло к новой, осмысленной жизни. Только теперь я окончательно осознал, что не хочу отказаться от Доктора из-за страха снова провалиться в пустоту прежнего бесцельного существования.

С другой стороны, у меня нет выбора, и тема «деятеля» должна быть закрыта — Коротышка намекнул на это…

Странное поведение Комитета и двусмысленные интонации в голосе моего надзирателя, когда он говорил о смене темы, оставили какую-то тревогу, ощущение недоговоренности, загадки, отгадать которую я пока не мог.

Похоже, им удалось загнать меня в угол, ибо, попав под стражу, я потерял возможность передвигаться и действовать. Мысль о полной беспомощности в собственной квартире вызывала такую ярость, что думать о чем-то другом, я был просто не в состоянии.

Единственное средство успокоиться — сон. Он выручал меня с детства, давая надежное убежище от дневных горестей и нерешенных проблем.

Забыть о них! Провалиться в глухую темноту, побыстрее заснуть!

После долгой паузы я все же предложил Коротышке поужинать и, — какая радость:

— Нет, я поел до прихода к вам. Ужинайте, если хотите.

Слава Аллаху! Скоро я смогу отдохнуть от опостылевшего урода.

— Что-то не хочется. Вообще, пора спать. Где вам постелить?

Он недоуменно кивнул на кровать:

— Разве это не ваша постель?

— Моя. Но я охотно вам ее уступлю, а сам лягу в гостиной. Или наоборот, если вас чем-то не устраивает моя постель…

Коротышка резко оборвал:

— Ни то, ни другое. Мы оба будем спать в вашей постели.

Я хорошо, во всех подробностях помнил первую встречу с Комитетом и испугался. Несмотря на малый Рост, этот мужчина жилист и силен и, если что, мне с ним не справиться…

Незваный гость спокойно, будто у себя дома, открыл свой «Самсонайт», достал оттуда дорожный несессер, полотенце, матерчатую варежку. Кейс при этом он повернул так, чтобы я не мог увидеть его содержимого, и сразу же запер. После всех приготовлений Коротышка подтолкнул меня к ванной и, перекинув полотенце через плечо, направился следом. Там из несессера появились заграничная зубная паста и душистое французское мыло.

Я быстро ополоснул лицо и предоставил раковину гостю. Тот не торопясь, с наслаждением плескался, а мне в это время удалось безнадзорно помочиться и наполнить из душевого крана пластмассовые ведра. Вода доходит до наших последних этажей только ночью, поэтому приходится запасаться ею на весь следующий день.

Это привычное для меня дело страшно удивило Коротышку, а когда налитая в ведра вода прямо на глазах стала желтеть, рыжеть, а потом и чернеть, он изумился еще больше.

По всему видно, что в его доме никогда такой воды не бывает.

— У вас, наверное, стоит очиститель?

— Да, а как вы узнали?

Вот, наконец, наполнено последнее ведро. Закрывая кран, я снисходительно улыбнулся:

— Я вообще многое узнал за последнее время.

Гуськом: я, как всегда, впереди, он — следом, мы перешли в кухню и здесь занялись каждый своим делом. Мне предстояло заполнить питьевой водой свободные бутылки и кувшины, ему — зорко следить за этим с облюбованной позиции от дверного косяка.

Далее по ежевечернему распорядку полагалось плотное завинчивание вентиля газовой плиты и запирание дверных и оконных запоров, но сегодня я пренебрег бессмысленными предосторожностями. Увы, опасность в живом облике реального человека ночевала под одной со мной крышей. Друг за другом вернулись в комнату и принялись готовиться ко сну.

Он вытащил из кейса вышитую шелковую пижаму, собираясь переодеваться. Маловероятно, чтобы это зрелище доставило кому-нибудь удовольствие, мне — во всяком случае. — Может быть, я вам мешаю? Могу предложить ванную или, если хотите, на несколько минут выйду из комнаты.

Разумеется, ни о чем подобном не могло быть и речи.

Необходимость раздеться перед Коротышкой меня нисколько не смущала, ибо делать это перед мужчинами приходилось нередко. Кроме того, он достаточно насмотрелся на интимные места моего тела, так что стесняться теперь совсем глупо. Я пожал плечами, начал снимать одежду и, уже стоя перед ним в одном нижнем белье, почувствовал вдруг сковывающую робость, а, посмотрев украдкой на своего полуголого надзирателя, был потрясен невероятными размерами бугра, возвышавшегося между ляжками. Что это — застарелая мошоночная грыжа или необыкновенно щедрый дар природы?

Мне стало не по себе. Я сделал последнюю попытку избавиться от двусмысленной, полной неясных угроз, перспективы провести ночь в одной постели с незнакомым мужчиной и резко сказал:

— Если вы хотите почитать перед сном, я лягу в соседней комнате. Свет раздражает меня. — Не беспокойтесь. Я тоже хочу спать, поэтому читать не собираюсь.

На ватных ногах я поплелся к кровати и послушно вытянулся, как велел Коротышка, у стенки. Сам он спокойно выключил свет и лег с краю.

Я затаил дыхание.

Прошедший день страшно утомил и поставил неожиданную задачу с непонятным условием. Завтра я обязан ее решить, а для этого нужна хотя бы светлая голова. Увы, сон не шел.

Что же, в конце концов, нужно Коротышке? Я напряженно вслушивался в ночные звуки. Вначале их заглушал громкий стук собственного сердца, потом стали различимы хрип и гудение водопроводных труб, детский плач, звон капель о железное ведро в квартире подо мной, лай соседских собак. Малоприятные шумы обычно мешали спать и тем приводили в бешенство, но сегодня радовали и успокаивали своей обыденностью. Я почувствовал себя уверенней и даже начал дремать, но тут же вздрогнул от гулкого хлопка.

Началась охота на бездомных собак.

Большинство облезлых, исхудавших животных было мне хорошо знакомо — пугливой стаей они кочевали по кварталу, останавливаясь, в основном, у мусорных куч. Жалкие, забитые существа никому не могли причинить ни малейшего зла и лишь иногда, когда люди расходились на покой и улицы пустели, подавали голос. Именно этот лай, особенно слышный в ночной тишине, надоел кому-то из блестящих жителей нашего квартала, и тот отплатил истребление несчастных. Теперь почти каждую ночь я просыпался от выстрелов и визга умирающих животных. Тревожные и тоскливые звуки постепенно удалялись, пока не смолкли совсем, чтобы через день-два появиться снова.

Мой сосед по кровати, по-видимому, шума не слышал и продолжал преспокойно спать. Через некоторое время он повернулся на левый бок лицом ко мне, продолжая дышать глубоко и равномерно.

Меня едва не стошнило от приторного запаха лосьона, но успокоенный его крепким сном, я осмелел, неслышно повернул голову и посмотрел в ненавистное лицо.

Широко открытыми глазами Коротышка пристально смотрел на меня.

Вздрогнув, я сразу же опустил веки и притворился спящим. Теперь мне приходилось следить за ним сквозь ресницы — не слишком удобно, зато безопасно.

Вот он шевельнул рукой, и у меня от страха перехватило дыхание — вдруг ему пришло в голову что-нибудь со мной сделать! Но ничего особенного не произошло, вновь послышалось ровное дыхание, и даже показалось, что урод, наконец-то, закрыл глаза.

Ну нет, теперь я был осторожен, ибо точно знал, что он не спит и ловит каждое мое движение.

Как два зверя, мы стерегли друг друга.

Забыв о сне, я снова метался в кольце дневных проблем. Унылое хождение по кругу. Неужели нет выхода?

Чтобы отвлечься, я разрешил себе вспомнить прежнюю жизнь и тем самым открыл накрепко запертую дверь. Давние радости и обиды словно ждали где-то невдалеке, а теперь ринулись в голову и болью заполнили сердце.

Словно чужому, беспристрастному взгляду стали хорошо видны мои слабости и недостатки. Один за другим всплывали из памяти случаи, когда я оказывался посмешищем для других или игрушкой в чьих-то руках, все окольные пути, по которым соглашался идти, убогие удовольствия, которым предавался, позволяя им властвовать над собой. Сейчас я остро чувствовал свою ничтожность. Довольно, хватит!

Прекратить изнуряющее самобичевание помогли хранившиеся там же, в памяти, яркие впечатления и маленькие сексуальные радости — украшения прошлых лет. Стало тепло, зловещая безысходность как будто потеряла реальность. И уже перед рассветом мне удалось забытья коротким, спокойным сном.

Проснулся я от прикосновения какого-то твердого предмета к моему бедру и, как ужаленный, отскочил к стене. В слабом свете занимающегося утра Коротышка, по-прежнему, пристально наблюдал за мной, но лежал он довольно далеко, на самом краю кровати, и я успокоился, решив, что это мне приснилось.

Заснуть снова, конечно же, не удалось, и с появлением первых солнечных лучей пришлось встать. Он мигом вскочил, и мы вместе прошли в ванную, помочились, помылись. Коротышка достал из кожаного несессера бритвенные принадлежности и, чтобы скоротать время (выйти из ванной в одиночку все равно нельзя), мне тоже пришлось бриться. Стоя рядом, мы смотрели в одно, висящее на стене, зеркало. Когда я поднял к нему свои покрасневшие, тусклые глаза, из блестящей глубины меня встретил энергичный и твердый взгляд хорошо отдохнувшего человека. Бритва дрогнула, и на подбородке появилась крошечная ранка. Обычно я не переношу вида своей крови, как и мыслей о боли, но сегодня красная капля на коже оставила меня совершенно равнодушным. Коротышка засуетился, вынул из несессера маленький флакон туалетной воды, чтобы смазать порез, но я, поблагодарив, вяло отказался и подставил под кран всю голову.

Потом мы переоделись, причем я ограничился рубашкой и брюками, а он оделся полностью. Даже галстук не забыл повязать! Друг за другом в известной последовательности перешли в кухню.

Холодильник был почти пуст; в нем оказалось всего три яйца. Я залил их водой и поставил на огонь, потом заварил чай.

Поиски продовольственных запасов принесли кусок сыра, немного халвы и горстку маслин.

Наконец, мы сели за мой маленький стол, словно добрые друзья, друг против друга.

Я отдал ему два из трех сваренных яиц, и несправедливость дележа не вызвала у него никакого протеста. С отменным аппетитом коротышка проглотил оба яйца и принялся за чай с халвой.

Мне же кусок не лез в горло. Не чувствуя вкуса, я давился яйцом, потом встал и пошел к входной двери. За ней, как обычно, лежали оставленные разносчиком утренние газеты. Одну взял себе, другую отдал своему надзирателю.

Необходимо пояснить, что в последние месяцы у меня появилась привычка делать после завтрака четыре дела одновременно: пить чай, курить первую сигарету, читать утренние газеты и справлять большую нужду.

Сложилась эта привычка в период работы над «докторской» темой, когда я всячески старался сократить время от пробуждения до выхода из квартиры, чтобы провести с пользой сэкономленные минуты в какой-нибудь библиотеке. Правда, мне и раньше смутно казалось, что для чтения отечественной прессы более всего подходит именно это место. Так или иначе, привычка сформировалась и, как любая другая, много значила для душевного равновесия. Опыт показывал, что пренебрежение ею вело к бессмысленной суете и нарушению порядка во всех дневных делах. В это утро я не видел никаких причин для отказа от столь важного ритуала, тем более, что можно было хоть немного побыть одному и собраться с мыслями.

Сигареты и спички в кармане, газета под мышкой, стакан в руке. Коротышка, как пришитый, потащился следом. Пришлось поставить стакан на край раковины и подробно объяснить, что именно мне необходимо сделать за закрытой дверью.

Он глумливо ухмыльнулся:

— Вы не забыли, что я видел вашу голую задницу в менее достойной ситуации?

— Нет, не забыл. Однако это интимное дело люди совершают наедине с собой.

Коротышка высокопарно пропыхтел:

— Тот, кто ставит свои интересы выше общественных, теряет право на всякую личную жизнь.

Спорить бесполезно. Пришлось спустить штаны и сесть на пластмассовое сиденье прямо перед ним. Стараясь не замечать злых, пристальных глаз, я взял стакан, сделал два глотка, потом поставил его на пол рядом с ногой, достал сигарету и закурил. Развернул газету, просмотрел все заголовки. Ничего интересного. Привычной утренней гармонии не было, как не было удовольствия от чая и сигареты. Невозможно сосредоточиться на чтении под неотступным взглядом, но это не самое неприятное. Перестал работать кишечник, что, на мой взгляд, было гораздо хуже. В конце концов, я понял, что ничего не выйдет, встал с унитаза, натянул штаны и пошел в комнату, вяло переставляя ноги. Подавленный и злой, я сел за стол. Коротышка удобно устроился в кресле.

Итак, мне необходимо изловчиться и преподнести хотя бы часть собранного материала о Докторе таким образом, чтобы Комитет одобрил работу. Возможно ли это?

Я закурил новую сигарету и, чувствуя на себе тяжелый взгляд, начал перебирать карточки в коробке.

Может быть, стоит отказаться от описания некоторых сторон жизни «деятеля»? Или вообще ограничиться какой-то одной гранью его, безусловно, многогранной личности? Какой?

Жаль, что комитетчики не оценили оригинальный план, который мне самому показался весьма интересным. Теперь его придется отбросить и наспех склеить безопасное традиционное жизнеописание. Чем дольше я над этим думал, тем тоскливей становилось.

Сейчас, когда мне понятна тесная и однозначная связь личных качеств Доктора и, якобы, чудесных поворотов его биографии, попытки разорвать эту связь просто немыслимы. Разве можно всерьез говорить о богатстве, не указав источник и методы, использовавшиеся для его получения? Наивно опровергать закон, известный всем современным исследователям и выведенный еще Бальзаком: «За каждым большим состоянием стоит большое преступление».

Я могу не скрывать скромное происхождение Доктора, его патриотические настроения и связь с революцией, его призывы к арабскому единству и социализму, его многообразную экономическую деятельность — все это хорошо известно и без меня. Если же я попробую утаить связи Доктора с иностранными компаниями, подкармливающими своего египетского партнера подачками в виде международных премий, его постоянное стремление урвать больше от барышей, получаемых на добыче арабской нефти ее настоящими хозяевами в Западной Европе и Соединенных Штатах, то разрушу стержень, скрепляющий образ «деятеля» в единое целое.

Неожиданно Коротышка подал голос и безмятежно проговорил:

— Кстати. Вчера вы говорили о важных открытиях, которые сделали в ходе своей работы над биографией Доктора. Если верить вашим словам, эти открытия пролили свет на многие загадки. Интересно, что вы имели в виду?

Я почувствовал опасность и попытался обойти западню.

— В сущности, ничего определенного пока обнаружить не удалось. Вчера я был несколько растерян из-за столь лестного для меня визита и неудачно выразился. Я имел в виду, что стою на пороге понимания взаимосвязи между многими, с виду, обособленными явлениями.

— Например?

Я задумался, потом небрежно бросил:

— Да всего и не счесть. Даже трудно выбрать что-то конкретное… Распространение неврозов, импотенции, апатии, или религиозный фанатизм, или деградация египетских сигарет, или возвращение «Кока-колы». Эти явления повсюду, куда ни посмотришь…

Беспечно улыбнувшись, добавил:

— Сам Доктор представляет собой одно из наиболее интересных и загадочных явлений. Я имею в виду тип людей, созданных по одному образу и подобию. Они есть во всех странах, при любых режимах, идеологиях и правителях.

Коротышка сделал вид, что не расслышал упоминаний о Докторе и, презрительно поморщившись, покачал головой:

— Ну и в чем же эта предполагаемая связь между названными явлениями?

Я увлекся своей ролью и, кажется, слегка переигрывал. Изобразив на лице растерянность, обескуражено пробормотал:

— Вы не поняли меня… Эта связь предполагается, однако обнаружить ее пока не удалось.

Подавив досаду и отчеканивая слова, он бросил:

— Вы — заурядный фантазер. Выдумываете что-то такое, чего на самом деле просто нет! Как может обыкновенный репортаж вскрыть столь сложные связи?

Я провел рукой по столу и неуверенно протянул:

— Мне и самому так кажется, но с собой поделать ничего не могу… Не хотите ли выпить кофе?

Неожиданная смена темы застала его врасплох лишь на секунду.

Через мгновение Коротышка спокойно посмотрел мне в глаза:

— Не возражаю.

Потом взглянул на часы и развел руками:

— Впрочем, не стоит. Скоро обед.

Обед! Впервые за многие часы заточения в этой квартире появилась возможность вырваться из плена. Я встал и, стараясь говорить как можно спокойнее, направился в кухню:

— К сожалению, ваш неожиданный визит застиг меня врасплох — я не готов к приему гостей. Из продуктов есть только рис, а в холодильнике, по-моему, должна быть половина курицы, но этого надолго не хватит. Надо бы сварить суп, приготовить какое-нибудь мясное или рыбное блюдо. Сами видите, надо выйти в магазин хотя бы за овощами и фруктами. Сладкое тоже не помешает.

Он холодно отрезал:

— Это — лишнее. Вполне хватит того, что есть.

Я развел руками, как бы снимая с себя всякую ответственность, и занялся обедом. Достал из холодильника окаменевшую половинку куриной тушки и положил ее оттаивать. Поставил на плиту кастрюлю с водой. Когда вода закипела, отлил немного в джезву, только на одну чашку кофе. Оставшейся водой залил вымытый рис. Кофе остывал, но пить что-то не хотелось.

Бездумно, как автомат, еще раз промыл рис горячей водой, потом слил ее и положил в кастрюлю масло, соль. Снова добавил воды. Вынул из холодильника помидоры, огурцы, несколько стручков зеленого перца.

Куда мог деться нож для овощей?

Открыл ящик с кухонными принадлежностями, тот, что под плитой, но в нем оказался только большой тесак для рубки мяса с остро отточенным лезвием. Задвинув ящик, отпил пару глотков из кофейной чашки. Надзиратель, по-прежнему, торчал у дверного косяка, вертя головой то в мою сторону, то в сторону книжных полок, тянувшихся вдоль всей стены до самой ванной.

Вот он, маленький нож. Лежит в куче грязной посуды. Я попросил Коротышку полить из кувшина, а сам в это время отмывал тусклую сталь под тонкой струйкой воды.

Пока мы возились с ножом, он продолжал разглядывать книги. Потом, оживившись, кивнул на ближайший ряд:

— Ага, и вы — любитель полицейских романов.

Я промолчал.

— Почему же здесь нет ни одного романа Агаты Кристи?

Вытерев нож, я неспешно начал резать овощи. Немного подумав, ответил:

— Я не люблю детективы, построенные на сплошных сюжетных поворотах, игре обстоятельств. Гораздо интереснее те, где герой преследует гангстеров и бандитов, раскрывая их хитроумные планы. Чаще всего он противостоит обществу и, защищая слабых и бедных от сильных мира сего, не останавливается ни перед чем.

Коротышка язвительно улыбнулся:

— Да вы еще и гуманист!

Не спеша, я взял чашку, сделал несколько глотков и так же неторопливо поставил ее на стол.

— Вряд ли… Некоторые думают, будто во мне до сих пор не изжит подростковый инфантилизм. Это предположение основывается на мнении, что в каждом взрослом человеке сохраняются некоторые элементы обостренного детского восприятия, разумеется, в разной степени. В моем случае причина, видимо, иная.

Сам я не способен на героические поступки, поэтому, сочувствуя угнетенным, сопереживая добру, подспудно желаю победы справедливости и наказания зла. Впрочем, такие мечты свойственны всем людям.

Торопиться решительно некуда, почему бы не порассуждать на нейтральную тему? — Те детективы, что я предпочитаю, не требуют ни капли умственных усилий. Достаточно следить за действием и, в конце концов, все прояснится. Не подумайте, что романы Агаты Кристи нелюбимы мной из-за их необыкновенно высокого интеллектуального уровня. Они построены на наивных загадках и надуманных коллизиях. Жалко на это тратить мозги в то время, когда реальная жизнь полным полна настоящих тайн. Даже напрягая все силы, многие из них так и не удается разгадать.

Коротышка только и ждал случая возобновить прерванный разговор. — Ну вот мы и вернулись к теме странных загадок и непонятных явлений. Мне кажется, у вас маниакальное состояние — вы просто свихнулись на тайнах.

Я прекрасно понимал, что он грубо провоцирует меня в расчете услышать нечто важное, но не смог справиться с накопившимся раздражением и, возбужденно размахивая ножом, выпалил:

— Вы смеетесь надо мной? Ладно, но как объяснить черную воду, что течет из крана? Вот вам первая загадка!

Коротышка фальшиво удивился:

— Неужели есть еще?

Меня понесло:

— Да сколько угодно. Возьмите, например, отношение Доктора к войне и миру. Если сопоставить немногие высказывания на эту тему, просочившиеся в прессу, то в одних он утверждает, будто единственным способом восстановления попранных прав является война, а в других, что единственный путь к этому — мир.

Он спокойно спросил:

— Ну и в чем противоречие?

— В том, что разговоры о войне он вел, осуществляя проекты сугубо мирного назначения, а призывы к миру сопутствовали созданию им армии наемников для любой войны, лишь бы заплатили. Загадка заключается в постоянном противостоянии слов и дел.

Я сделал паузу, чтобы попробовать рис. Убавил под ним огонь.

— Если угодно, приведу еще один пример — третий. Инструкции, прилагаемые к импортным лекарствам в наших аптеках, рекомендуют бо́льшие дозировки, чем принято в тех странах, где они производятся. А почему?

Сковорода для обжаривания курицы уже на огне, теперь в нее надо налить оливкового масла и постараться отскочить от раскаленных, дымящихся брызг.

И кто меня тянул за язык! — Почему карта, висящая в израильском Кнессете, включает в границы Великого Израиля только половину Египта, ту, что на восточном берегу Нила, хотя пирамиды, построенные предками современных евреев, возвышаются как раз на западном берегу?

Сидя за столом вполоборота ко мне и напряженно вслушиваясь, Коротышка не проронил ни звука. Я посмотрел на него и осекся, поняв по жестокой радости в косящих глазах, что безнадежно выдал себя и до конца размотал веревку, которой ОНИ меня удавят. Мне хватило самообладания спокойно, как ни в чем не бывало, накрыть на стол. За обедом тему удалось сменить:

— Полагаю, Вы заметили на полках множество книг бельгийского писателя Жоржа Сименона. Вот кого я ценю, а главного героя — комиссара Мегрэ, просто люблю. В таких детективах мало действия. По существу, это — романы-загадки, настолько превосходящие детективы Агаты Кристи по психологической глубине и социальной значимости, что их невозможно сравнивать. Когда стараешься разгадать предложенные Сименоном загадки, понимаешь, что все неожиданные поступки в поведении обыкновенного смертного объясняются его подсознанием. Когда чаша подсознания переполняется, то последняя, может быть, пустячная капля (говорят, достаточно соломинки, чтобы сломать спину верблюду) преображает человека, и он совершает нечто, идущее вразрез со всей его прошлой жизнью. Скромный тихоня, не способный и мухи обидеть, решается вдруг на зверское, изощренное по жестокости, преднамеренное убийство.

Коротышка промолчал и, похоже, не слышал последних слов, поглощая обед с обычной для него жадностью. Он был занят только едой. Я опустил вилку и, не в силах отвести взгляд, с завистью наблюдал трапезу хозяина жизни.

Вот он крепко зажал в кулаке куриную ножку, твердой рукой подносит ее ко рту, потом аппетитно обгладывает, отрывая куски мяса крупными зубами, пережевывает неторопливо и тщательно, полностью сосредоточившись на этом важном деле.

Я никогда не умел есть так, как едят решительные, уверенные в себе люди, способные уничтожить любые помехи на своем пути. Именно этого мне всегда не хватало.

Мы молча доели. Я снял со стола и поставил в мойку посуду. Молча пошли в ванную и умылись. Молча вернулись в комнату — каждый на свое место.

Я закурил, но едва сделал пару затяжек, как почувствовал непреодолимую слабость, возвещающую о приближении дневного сна. Со мной это происходит ежедневно, вскоре после обеда. Зная, что сопротивление бесполезно, простодушно предложил Коротышке немного вздремнуть. — Я не привык терять время зря, да и вам этого делать не советую.

Он удобно раскинулся в моем кресле и застыл, уставившись в какую-то точку на потолке.

Понятно, что от меня требуется…

Где же ящик с карточками? Вот он.

Я начал бессмысленно копаться в бумажках, изо всех сил пытаясь разлепить веки.

Голова сама собой легла на стол.

Меня, как будто тающего, понесли теплые волны…

От резкого окрика я подпрыгнул над столом.

— Попрошу вас пройти со мной.

Сердце оборвалось, спина стала мокрой.

Напряженно выпрямившись, мой мучитель шел впереди. Я, ничего не понимая, плелся следом. Подойдя к туалету, он решительно распорядился:

— Стойте здесь!

И направился к унитазу. Дверь в туалет осталась открытой. Не спуская с меня глаз, Коротышка снял штаны и уселся на пластиковое сиденье.

Как хорошо, что в коридоре много книг.

Я повернулся спиной к туалету и принялся их разглядывать. Почти все были куплены сравнительно недавно, в процессе подготовки к первой встрече с Комитетом, и сгруппированы по темам.

Отдельно стояли книги по политике и экономике, причем среди прочих было и несколько редких, касающихся иностранных интересов в арабском регионе или милитаризма в странах третьего мира. Именно в монографии на последнюю тему я прочел интересное исследование о корнях садизма, заметного в действиях лидеров этих стран. Собственно говоря, указанные общие корни проливают свет и на жестокость арабских руководителей.

Литературные шедевры с трудом поместились, заняв целый угол. Великие имена, начиная с Шекспира, Пушкина, Сервантеса и кончая Гарсия Маркесом и Нагибом Махфузом.

Еще на одной полке были собраны биографии великих деятелей мировой истории, которые своими идеями, делами, жертвами определили высшие ориентиры человечества. Пророк Мухаммад, Абу Зарр ал-Гифари, Абу Саид ал-Джаннаби, Ибн Рушд, ал-Маарри, Карл Маркс, Фрейд, Ленин, Джамал ад-Дин ал-Афгани, Таха Хусейн, мадам Кюри, Альберт Швейцер, Фучик, Хо Ши Мин, Кастро, Че Гевара, Лумумба, Бен Барка, Бен Белла, Фараджаллах ал-Хилу, Шухди Атиййа, Гамаль Абдель Насер.

Я задумался. Тяжелый металлический звон заставил резко обернуться. В нелепой позе со спущенными до колен штанами, Коротышка пытался поднять с пола огромный черный пистолет. Ему это быстро удалось, и оружие исчезло в молниеносно натянутых брюках. Он поднял голову, но я успел отвести взгляд. Стало быть, упиравшийся в бедро твердый предмет не был сном, только от ночных страхов я вывернул наизнанку знаменитый фрейдистский символ, когда мужской орган сравнивается с пистолетом. Смешно!

Да, все это было бы смешно…

Опять под ложечкой ожило ощущение близкой опасности.

Мы вернулись в комнату и сели, как прежде, друг перед другом.

Итак, что все это значит и как мне теперь быть?

Только сейчас я впервые подумал о том, о чем раньше — из страха или упрямства — не допускал мысли. А если… если отказаться? Этот простой выход показался теперь таким естественным и разумным, что я едва не подпрыгнул от радости. На секунду стало легко, будто упал, наконец, камень, висевший на шее.

На самом деле, что случится, если я заявлю Коротышке об отказе сменить тему и о намерении довести до конца исследование феномена Доктора, пусть даже ценой полного провала в Комитете?

Я пристально посмотрел в косящие глаза, обдумывая появившуюся возможность, и, словно угадав мои мысли, Коротышка недобро ухмыльнулся. Отвратительная гримаса окончательно сбила с толку — так ли все просто, как мне показалось?

ОНИ утверждают, будто мне предоставлена полная свобода выбора. Захочу — соглашусь, захочу — откажусь. Предположим, я отказываюсь. Мой гость говорит: «Жаль, конечно, но вам видней. Мы расстаемся. Не думаю, чтобы Комитет когда-нибудь снова заинтересовался вами. Прощайте». Я провожаю его до двери: «Счастливого пути». И все, конец.

Конец кошмару!

Тогда зачем пистолет?

В тот же миг стало ясно — зачем. Ясно, что мне уже не выйти отсюда.

Дрожащими непослушными пальцами размял сигарету. Закрыл глаза и попытался перебрать ушедшие годы, ища в них какой-нибудь смысл и силы для сегодняшнего сопротивления.

Идеалы. Как много они значили в юности!

Трудно поверить, но по мере взросления мне ни разу не пришло в голову усомниться хотя бы в какой-то их части. С течением лет самые наивные и нежизнеспособные тихо отмирали, но за оставшиеся я цепко держался, пытаясь как-то совместить их с законами реальной жизни.

Сколько нужно было сил, чтобы вопреки здравому смыслу все время превозносить их, постоянно утверждать эти якобы незыблемые представления, когда события меняющегося мира, то и дело, давали наглядные уроки несостоятельности заученных в детстве догм!

Я избегал споров на подобные темы, искренне думая, будто сомнениями предаю их — мои идеалы. И что они мне, в конце концов, дали? Неверие и опустошенность.

Но должна быть хотя бы капля смысла в бурной и, вроде бы, наполненной важными делами прошлой жизни!

Похоже, смысл остался только в одном — в работе над тайной Доктора.

Я открыл глаза.

Коротышка в упор сверлил меня сходящимся взглядом.

Пришлось улыбнуться как можно беззаботнее. — Никак не проснусь! Не желаете ли выпить для бодрости кофе? — Как вам угодно.

Мы направились в кухню. Коридорное зеркало, мимо которого я проходил, на секунду показало мое несвежее, измученное лицо с красными глазами и воспаленными веками.

Начались привычные кухонные хлопоты.

— Вы не возражаете против кофе по-турецки?

Он угрюмо промолчал, уткнувшись в книжные полки.

Меня это мало смутило; как известно, молчание может означать согласие.

Главное — найти подходящую джезву. Пожалуй, вот это, среднего размера.

— Сколько сахара?

Беспорядочно листая первую попавшуюся книгу, Коротышка настороженно сверлил меня взглядом.

— Немного.

Маленькой ложки на кухонном столе не оказалось — она нашлась все в том же ящике. Рядом с тесаком.

Сердце подпрыгнуло… Я вынул ложечку, спокойно задвинул ящик, насыпал сахар и кофе, залил водой и поставил джезву на огонь. Сразу же вымыл и вытер ложечку. Открыл ящик, положил ее на прежнее место рядом с ножом, быстрым внимательным взглядом осмотрел блестящее лезвие. Не спеша, задвинул ящик, стараясь не закрывать слишком плотно.

В джезве перемещались слабые, крошечные течения. Они становились все злее и хаотичнее и, стремясь вырваться наружу, вдруг подняли в яростном кипении толстую лепешку пористой пены.

Я чуть не упустил кофе.

Быстро снял джезве с огня, выключил газ. Расставил чашечки. Впервые за долгое время мне было легко и спокойно — я знал, что делать дальше.

Сегодня Комитет пригласил меня во второй раз.

К назначенному времени ОНИ были в сборе, и старик-охранник без всяких вопросов сразу же впустил в комнату.

В ней царила скорбь невосполнимой утраты.

Знакомые персонажи (кроме, разумеется, Коротышки) сидели за длинным столом в прежнем порядке — во главе с ничего не видящим и почти ничего не слышащим, но все еще живым председателем.

На лацканах пиджаков мужчин топорщились траурные банты, вдоль стен теснилось невообразимое множество венков с блестящими черными лентами и большими карточками, на которых крупными буквами было написано имя приславшего венок. Все это производило большое впечатление.

Комитетчики, по своему обыкновению, сразу же зашуршали бумажками, с озабоченными лицами, передавая их друг другу, открывая и закрывая какие-то папки. Иногда они ненадолго отрывались от своего важного дела, минуту-другую разглядывали меня и снова углублялись в работу.

От нечего делать я принялся читать на венках имена скорбящих.

Никогда бы не подумал, что причинил горе такой массе знаменитых современников. Шутка ли, среди них президент США Картер и первая леди, вице-президент Уолтер Мондейл, советник по национальной безопасности Бжезинский, бывший государственный секретарь Киссинджер, несколько бывших президентов, в том числе Никсон, Форд, президент международного банка Макнамара, Рокфеллер, Ротшильд, члены правления компании «Кока-кола», директора международных банков, военных концернов, компаний по производству жевательной резинки, сигарет, лекарств, электронной техники и электрооборудования, нефтяных компаний, правительств Франции, Западной Германии, Англии, Бельгии, Италии, Австрии, директора компаний «Мерседес», «Пежо», «Фиат», «Форд», «Боинг» и, наконец, император Японии. Но это еще не все. Израильский премьер-министр Бегин, его министры Даян и Вейцман, главы военных режимов Чили, Турции, Пакистана, Индонезии, Боливии, Филиппин, президент Заира Мобуту, арабские короли и президенты, члены семьи бывшего иранского шаха, «Мама Док» с Гаити, руководители КНР, Румынии, Южной Кореи, правительство Австралии.

Сдвинутые в огромную кучу, маялись венки с карточками от самых блестящих деятелей арабского мира. Руководители правящих партий, ответственные работники в области идеологии, государственной безопасности, обороны, планирования, строительства, «доктора» всех мастей, включая, разумеется, и моего соотечественника — самого «блестящего» из всех. Мне надоело напрягать зрение, разбирая имена в дальнем углу, и я повернулся к столу.

Большинство сидевших за ним было мне знакомо по предыдущим встречам и, хотя их лица закрывали зловещие черные очки, многих удалось опознать. Все были угрюмы и замкнуты.

До сегодняшнего дня я дважды имел счастье видеть беспросветную мрачность этих лиц, привык к ней и даже перестал замечать. Но сейчас ОНИ выглядели необычно, и, поначалу до меня не доходила суть такой перемены.

Помогла Анис, и даже не она сама, а ее наряд — военная форма с красно-золотыми знаками отличия. Ого, вот так Анис! Кроме нее в мундирах были двое мужчин, но не те, кто носил их раньше, а совсем другие — прежние штатские. Поискав глазами, я нашел бывших военных в обычной гражданской одежде, причем одного из них — с большим трудом, настолько изменил его деловой костюм.

Боже, что значит это массовое переодевание? Еще вчера я был уверен, что Комитет состоит из военных и штатских, а теперь не могу понять, с кем имею дело: с военными, иногда переодевающимися в гражданскую одежду, или со штатскими, почему-то вдруг напялившими на себя мундир? И что лучше?

С одной стороны, если ОНИ — военные, отказавшиеся от своей формы, то можно надеяться на смягчение их бескомпромиссности и суровости.

С другой, если все штатские, но даже Анис, будучи женщиной (хотя совершенно неженственной), надела мундир, то вряд ли можно найти более убедительное свидетельство того, что по отношению ко мне Комитет занял предельно жесткую позицию.

Председатель прервал тревожные размышления.

Когда-то хорошо поставленным, а теперь уже слабым и дребезжащим «комитетским» голосом и на чисто «комитетском» языке он произнес:

— В начале сегодняшнего заседания прошу почтить память павшего пятью минутами молчания.

Разом двинув креслами но полу, все встали.

Кроме меня. Я не пошевелился, поскольку и так стоял (Комитет никому не позволяет сидеть в его присутствии), и таким образом невольно оказался в числе скорбящих.

На стене за председателем висел портрет в траурной рамке, и, пытаясь заполнить бесконечные пять минут нашей общей печали, я смотрел покойному прямо в глаза. Как странно они двигались, каждый сам по себе…

Пока Коротышка был жив, разумеется.

Председатель немощно откашлялся, как бы подзаряжая батарейки, питающие голос, и заскрипел.

Свою речь он адресовал комитетчикам, но почему-то при этом смотрел только на венки, так что казалось, будто он обращается к тем, кто их прислал. — «Уважаемые коллеги! Нам редко приходилось собираться по чрезвычайным поводам, выходящим за рамки привычных ситуаций. Сегодня — именно такой случай.

Что касается нашего погибшего товарища, то на теперешнем заседании мы говорим о нем в третий раз.

Впервые разговор о нем зашел, если мне не изменяет память, в середине пятидесятых. Тогда мы приняли решение ввести в Комитет этого полного сил и жизни юношу.

Второй случай представился в позапрошлом году, когда он принимал поздравления по случаю присуждению премии „Золотой Орел“ за неустанное служение целям организации, которую мы представляем.

И вот сегодня…

Наш коллега играл видную роль не только в подготовке впечатляющих перемен, происходящих в окружающей нас действительности, но и в придании этим переменам наиболее удачной формы, я бы сказал, формы свершений. Благодаря его усилиям сегодня уже отчетливо видны горизонты, едва видневшиеся в пятидесятых и полностью скрытые в шестидесятых и начале семидесятых годов, горизонты исполнения самых дерзновенных надежд и чаяний человечества, горизонты, свободные от опасностей, угрожающих ныне цивилизации. Мы имеем в виду, прежде всего, древнюю как мир мечту о единстве народов или, другими словами, о Соединенных Штатах Земли, когда люди, населяющие нашу планету, объединятся в государстве, строящем для них прекрасное будущее всеобщего процветания.

И вот мы потеряли его…

Велика наша потеря, огромен ущерб, причиненный делу прогресса, интересам мира, демократии, социализма!»

Старец остановился, давая слушателям возможность осмыслить трагический вывод, потом продолжал:

— Надо особо подчеркнуть, что в своей многоплановой деятельности Комитет выступает как самостоятельная организация, не связанная с официальными властями или их исполнительными органами.

Слухи о наших связях с ними абсолютно беспочвенны. Редкие примеры, когда такие контакты действительно были, лишь внешне нарушают этот принцип, а в действительности подтверждают его незыблемость.

К числу подобных исключительных ситуаций относится и дело, которое мы сегодня рассматриваем. Оно настолько опасно для общества, что мы будем вынуждены…

Надеюсь, все вы отчетливо представляете себе, какое значение для будущего будет иметь ваше решение.

Разбор этого, и без того трудного случая, отягчен нашей горечью и возмущением, ибо имеет самое прямое отношение к гибели прекрасного гражданина, достойного члена нашей организации.

Комитетчики, на протяжении всей речи не сводившие с меня неподвижных, настороженных взглядов, глухо загудели. Я попытался воспользоваться тяжелой паузой для того, чтобы сказать ИМ все, но… Голос предательски дрогнул, а обличительная речь вылетела из головы. Я как будто слышал себя со стороны и не узнавал. Неужели это мои слова? — Прошу дать мне возможность высказаться по затронутому вопросу и объяснить свое поведение.

Надеюсь, вы будете столь великодушны, что разрешите мне говорить по-арабски, так как изложить непростую ситуацию, пользуясь родным языком, будет значительно легче.

Примите мои глубочайшие соболезнования, ибо постигшая вас утрата — горе для всех.

Не повернув головы, Блондин цыкнул на меня:

— Вас никто не спрашивает.

Председатель отпил глоток воды из стоящего перед ним стакана и, мучаясь старческой одышкой, продолжал: «Комитет был создан для служения целям революции, идеалам религии и морали. Его члены неослабно поддерживали устои общества и укрепляли демократию.

Вполне понятно, что подобные усилия сделали нас объектом злобных нападок со стороны подрывных элементов всех мастей, пытающихся противостоять Комитету. Это они спровоцировали шумиху по поводу методов, применяемых в нашей работе, обвинили в садизме и демагогии.

Враждебные голоса трезвонят о якобы тесной связи между нашей деятельностью и политическими переворотами, межобщинной резней, локальными войнами, которых в арабском мире хоть пруд пруди. Они приписывают нам загадочные самоубийства и бесследные исчезновения, падения с крыш и гибель в дорожных катастрофах.

Нападение на члена Комитета является свидетельством эскалации агрессии против нас и требует особых мер пресечения.

Преступник сознался в содеянном и сейчас находится здесь, перед нами, что создает обманчивое впечатление простоты задачи. Не поддавайтесь ему. Ваш долг — разобраться в этом деле до конца!»

Чуть живой старик окончательно выдохся и сел, немощно откинувшись на спинку стула.

Офицер Анис повернулась ко мне:

— Теперь можете говорить вы.

Все время я внимательно следил за комитетчиками, ловя каждый взгляд, кивок, жест, интонацию, — словом все, что могло указать на ожидавшую меня участь. Увы, обычно мягкий голос Анис сейчас был суров.

Я не рассчитывал на доброжелательный прием и, еще по пути сюда, приготовился к худшему. Отпираться бессмысленно, каяться нелепо. Впрочем, сожаление о совершенном ни разу не потревожило меня, и это окончательно убедило в неотвратимости кошмарной развязки.

Произошло то, что и должно было произойти. Я, конечно же, понимал, что новая встреча с Комитетом неизбежна и, готовясь к ней, построил свою защиту на обвинениях в его адрес. Для этого была собрана масса обличающих фактов. Таким выступлением мне хотелось показать врагу свое мужество и несгибаемость перед лицом приближающейся расплаты.

Стоило, однако, увидеть перед собой эти злобные маски вместо человеческих лиц и услышать хрип трупообразного председателя, как собранная дома твердость мигом улетучилась.

Слабым, дрожащим голосом я жалко залепетал на языке Комитета:

— Прежде всего, позвольте поблагодарить за оказанную мне высокую честь побеседовать с вами. Еще раз хочу заверить вас в том, что понимаю и разделяю горечь невосполнимой утраты, ибо не каждый день Комитет теряет своих членов.

Тут я невольно улыбнулся, но ответной улыбки ни от кого, естественно, не увидел.

— Я признаю свою вину и готов понести наказание, но все же надеюсь, что при вынесении приговора вы учтете мою честно прожитую жизнь, незапятнанную репутацию и условия, вынудившие на отчаянный поступок.

Вам хорошо известно, что, будучи самым обыкновенным человеком, я ни разу не был причастен ни к каким актам насилия и встречался с ними только в детективных романах.

Готовясь к собеседованию, я много работал, чтобы глубокими знаниями и широкой эрудицией заслужить ваше доверие, а в дальнейшем сотрудничестве — признание и поддержку, какими пользуются лучшие творческие силы страны (всем известно, что своими успехами они обязаны вам).

Но мне не повезло…

Вы превратно поняли обычную любознательность, а угроза собственной жизни потребовала от меня крайних мер для ее спасения.

Председатель одернул меня:

— Сразу после совершения преступления вы заявили, что он не предпринимал попыток насилия по отношению к вам, не угрожал и на вас не нападал. Ведь это ваши слова?

— Да, мои. Однако ваш коллега был вооружен пистолетом, а, значит, насилие по отношению ко мне было задумано с самого начала. И, не опереди я его, это насилие было бы совершено!

Кроме того, прошу принять во внимание мое душевное состояние и нервное перенапряжение, ведь из-за постоянной слежки мне ни на секунду не удалось сомкнуть глаз.

Блондин резко подался вперед, хищно блестя разноцветными глазами:

— Вы хотите навязать нам образ невинной жертвы, полной добрых намерений?

Я замечал, что он всегда старался говорить особым «комитетским» языком, считая его, по-видимому, образцом совершенства.

— Я вам ничего не навязываю и не пытаюсь «продать», хотя исследование о Докторе доказывает, что все на свете покупается и продается. Я говорю правду.

Блондин издевательски ухмыльнулся:

— Не думайте, что можете обвести нас, как простачков, вокруг пальца.

Уже при первой встрече мы заподозрили, что вы совсем не тот, за кого себя выдаете, — ваши ответы были слишком правильными и гладкими. И если среди нас были сомневающимися на этот счет, то упорное копание в жизни Доктора, вопреки предупреждениям и запретам Комитета, всем показало вашу коварную суть.

Он повернулся к остальным:

— Факты доказывают, что мы имеем дело с чрезвычайно опасным, заранее разработанным и тщательно подготовленным заговором. Нападение на нашего коллегу было всего лишь одним его звеном.

Да, я ожидал именно такой, враждебной встречи и был готов к самой худшей, самой негативной оценке того, что совершил, но поворот дела в сторону какого-то там заговора резко менял мои перспективы.

Положение становилось настолько скверным, что ни о каких обвинениях в адрес Комитета не могло быть и речи. Надо спасаться!

Я развел руками и принужденно засмеялся, как бы подчеркивая, что речь идет об очевидном недоразумении.

— О, я завидую вашему богатому воображению. Это, конечно же, шутка?

Блондин жестко пообещал:

— Уловки вам больше не помогут.

— Уверяю вас, я невиновен!

— Вы отказываетесь от своих первоначальных показаний?

— Я имею в виду совсем другое… Дело в том, что если и был план какого-то заговора, то мне о нем ничего не известно.

Как он обрадовался!

— Итак, вы признаетесь в существовании плана!

Я понимал крайнюю нелепость происходящего, но поделать с собой ничего не мог — мне было страшно.

— Ни в коем случае! Хочу еще раз подчеркнуть, что…

Он кивнул мужчине, сидевшему с краю, тот немедленно извлек из-под стола магнитофон и важно водрузил его перед собой на суконную поверхность.

Блондин в это время пояснял коллегам:

— Господа, сейчас вы сами услышите упоминание злоумышленника о своих сообщниках.

Комитетчик включил магнитофон и послышался странный звук — я сразу узнал звон воды, падающей в железную посуду. Затем неприятный мужской голос выразил удивление цветом воды. О, боже, да ведь это — Коротышка!

Мой голос сказал:

— У вас, наверное, стоит очиститель?

Голос Коротышки:

— Да, а как вы узнали?

Снова мой:

— Я вообще многое узнал за последнее время.

Блондин дал знак выключить магнитофон и, развалясь в кресле, насмешливо спросил:

— Это ваш голос?

— Мой, но это совсем не значит…

Он не дал договорить и вдруг заорал:

— Откуда у тебя сведения о нашем сотруднике, какими не располагаем даже мы? Назови сообщников, передавших тебе эту информацию!

Тут вмешалась Анис и заворковала своим обычным мягким голосом, словно вразумляя упрямого малыша:

— Совершенно необязательно предполагать существование заговора с самого начала — он мог возникнуть позднее, что подтверждается словами, будто вы многое узнали именно в последнее время. Из этого следует, что под влияние злонамеренных деструктивных элементов вы попали совсем недавно — такая версия участия в заговоре наиболее благоприятна для вас. Согласны?

Будьте благоразумны и назовите своих сообщников — это облегчит вашу участь.

Сжимая кулаки от отчаяния, я почти кричал:

— Поверьте мне. Я невиновен. Все произошло случайно!

Не отрывая от окна сосредоточенного взгляда, один из военных вдруг спросил:

— Кто дал нож, которым вы убили нашего коллегу?

— Никто. Я уже говорил, что нашел его в ящике на кухне.

Другой:

— Здесь сейчас упоминалась секретная информация. Где вы ее взяли?

— В прессе.

Он захохотал, остальные зашумели, будто не верили, что в газетах вообще о чем-нибудь можно прочитать.

Я старался перекричать всех:

— Поймите, исследование о Докторе заставило меня просмотреть подшивки всех газет и журналов почти за четверть века! Напечатанные там материалы и дали возможность увидеть события в их взаимосвязи, а потом — сделать правильные выводы.

Едва я назвал имя Доктора, как моментально установилась полная тишина.

Военный наконец-таки отвернулся от окна, резко подался вперед и, не сводя тусклых глаз с пуговиц на моей сорочке, отрывисто спросил:

— Не могли бы вы пояснить, какие «события» имелись в виду?

Я устало прислонился к стене:

— Этот вопрос мне задавал покойный и ответ, я думаю, зафиксирован в деле — у вас надежная техника.

Бормоча, он принялся ворошить бумаги.

— Да… Да… Кое-что тут есть… Душевные болезни… Египетские сигареты… Иностранные лекарства… «Кока-кола»…

Однако вы не пояснили, почему именно названные явления заслуживают внимания.

— Я этого не говорил, а упомянул их просто в качестве примера. На самом деле число подобных феноменов бесконечно…

— Нет, постойте… постойте… Вы явно избегали говорить, почему обратили внимание именно на них. И в чем суть взаимосвязи между этими, совершенно разнородными явлениями? Мы хотим услышать ваше объяснение.

Я лихорадочно соображал, как выкрутиться, чтобы ОНИ не догадались о настоящих выводах исследования.

Тоном человека, понявшего, наконец, бессмысленность запирательств и решившего говорить правду, начал издалека:

— В моих намерениях не было ничего дурного, и, чтобы доказать вам это, я расскажу все.

«Я — жертва собственного тщеславия. И не только его. В большей степени я — жертва вечной любознательности.

Если бы не постоянное стремление к выяснению сути явлений, мне не пришлось бы сейчас стоять перед вами».

Военный поморщился:

— Без предисловий… Говорите сразу о деле!

— «Прежде всего, необходимо объяснить, как я пришел к мысли связать все перечисленные явления воедино по определенной системе, ибо только такой подход гарантирует понимание их основ.

Попытки разобраться в единичном феномене или их совокупности не давали никакого результата, пока не был найден подходящий метод».

Вытянув шеи и напряженно ловя каждое слово, комитетчики искали подвох в моих рассуждениях. «В поисках связующего начала я размышлял следующим образом: все эти явления совершенно разнородны и присущи не одной, а многим, едва ли не всем сферам жизни. Следовательно, главными их свойствами являются „плюрализм“ — множественность и „диверсификация“ — разнообразие.

Тут уместно вспомнить о заслугах Доктора в области развития арабского языка. Именно ему принадлежит изобретение множества неологизмов на основе обыденных слов, в том числе, и термина „разноображивание“ — „плюрализация“. Совершенно очевидно, что под „разноображиванием“ можно понимать и множественность и разнообразие».

Первым заговорил толстяк в красном бархатном пиджаке. В прошлый раз этот щеголь привлек мое внимание роскошным белым костюмом, с трудом вмещавшим мощные телеса.

— Туманно… Поясните свой тезис примерами.

— Именно это я и собирался сейчас сделать. Предлагаю рассмотреть уже знакомый феномен «Кока-колы» с точки зрения плюрализма и диверсификации.

«Существует множество загадочных обстоятельств, помогавших росту популярности напитка и процветанию его производителей.

Так, в 1970 году в печать Соединенных Штатов просочились сведения о бесчеловечном обращении с сезонными рабочими на фермах, принадлежащих компании „Кока-кола“. Подчеркиваю: на фермах, а не на заводах, а численность этих рабочих составляла что-то около четверти миллиона. Разыгрался скандал… Из газет тема попала на телевидение, а оттуда — в Конгресс к члену комиссии по проблемам сезонных рабочих Уолтеру Мондейлу. Спустя три года президент „Кока-колы“ поддержал этого самого Мондейла на выборах в международный комитет, а потом и на президентских выборах, когда тот стал вице-президентом.

Еще пример: в свое время компанию обвинили в присвоении некоторой части заработка рабочих, правда, небольшой, в несколько долларов. В разгар шумихи выяснилось, что „Кока-кола“ выделяет огромные средства на благотворительные и культурные цели, содержит целый университет, учреждает премии в области литературы и искусства, а в 1977 году перевела фантастическую сумму в фонд Бруклинского музея на спасение памятников культуры в Египте.

И, наконец, по данным 1978 года в мире ежедневно реализуется 200 миллионов бутылок „Кока-колы“. Судя по этим сведениям, напиток имеет на сегодняшний день только одного конкурента — водопроводную воду.

Но и такой размах недостаточен „Кока-коле“. В 1970 году она купила компанию „Аквахим“ и с ее помощью выступает инициатором проекта опреснения морской воды.

Предполагаю, что перечисленные противоречивые сведения вызвали у вас недоумение — моя реакция на них была такой же. Дальнейшее выяснение их причин показало, что компания „Кока-кола“ долгие годы следовала двум основополагающим принципам. Первый из них — всякий, кто предан делу компании, должен быть богат и счастлив. Второй — деятельность „Кока-колы“ всегда будет ограничиваться одним-единственным товаром, знаменитой бутылкой.

Ветры перемен, подувшие в начале шестидесятых, вынудили компанию сделать выбор между этими принципами.

Понятно, что об отходе от первого принципа не могло быть и речи, поэтому „Кока-кола“ пошла на „разноображивание“; в данном случае, диверсификацию производства. Она начала выпускать другие газированные напитки, выращивать свежие фрукты, цитрусовые, чай, кофе.

В ходе начавшейся перестройки появились обширные плантации в родном штате „Кока-колы“ — Джорджии, рядом с владениями президента Картера.

Вполне возможно, что именно такое соседство вывело компанию на новый виток диверсификации, но теперь уже в сфере социальных проблем Соединенных Штатов и других государств.

В итоге целенаправленных усилий, а также благодаря мужеству и принципиальности истинных патриотов Египта и Китая, почтенная бутылка вернулась, наконец, в эти страны.

Дальнейшие успехи породили странное явление.

За счет использования современной техники и дешевого труда сезонных рабочих „Кока-кола“ умудрялась производить столько фруктов, что неизбежно затопила бы ими мировой рынок, не найди она мудрого решения — выбрасывать большую часть выращенного в море.

Само собой понятно, что единственным выходом из тупика перепроизводства может быть только диверсификация, на этот раз в международном масштабе.

И вот все свои огромные возможности и опыт сельскохозяйственного производства компания направила на поддержку проектов выполнения продовольственных программ самых разных стран. В этот ряд попал план выращивания овощей в Абу Даби, а осуществить его взялась упомянутая, теперь уже дочерняя компания „Аквахим“.

Немалые средства „Кока-кола“ выделила и на разработку нового напитка, богатого белками и другими питательными веществами. Создается впечатление, что этим изобретением она надеется восполнить потребителям выброшенные в море фрукты.»

Я остановился, облизал пересохшие губы.

Жуткая тишина…

«Интересно, ОНИ что-нибудь поняли? — Итак, господа, вы сами убедились, что применительно к „Кока-коле“ плюрализм и диверсификация являются ключом для понимания почти всех связанных с ней явлений. Не надо искать другие способы для разгадывания прочих загадок; этот — самый надежный.

Достаточно одного взгляда на арабский мир, чтобы убедиться в справедливости моего утверждения.

Первое, что вы сразу же заметите в политике, лозунгах, целях правящих режимов, — это „разноображивание“.

Было время, когда правительства многих стран использовали для вразумления своих народов одно-единственное средство — пытки в тюрьмах. Совсем иное — сейчас. Плюрализм и диверсификация обогатили арсенал усмирения множеством средств, начиная с телевидения и парламента и кончая физическим уничтожением.

Ушли в невозвратимое прошлое времена, когда власти постоянно выдвигали одни и те же неизменные лозунги. Важность их периодического чередования, равно как и смены сторонников и противников, теперь ни у кого не вызывает сомнений.

Благодаря политике диверсификации связи нашей страны значительно расширились. Если раньше они ограничивались только арабскими соседями, то теперь охватывают даже дружественный австралийский народ!

Необходимо подчеркнуть благотворность для нас перемен, случившихся в этой области.

Во-первых, египтяне наконец-то получили американское, английское, французское, итальянское, немецкое оружие, которого были лишены долгое время.

Во-вторых, вместо собранной на местных заводах одной-единственной машины „Наср“ („Фиат“), сегодня на улицах можно увидеть иностранные автомобили любой марки, доставленные прямо с конвейеров головных предприятий.

Совсем недавно жилищное строительство удовлетворяло, в основном, запросы малообеспеченных слоев, возводя для них совершенно одинаковые по размерам и планировке, типовые многоэтажные коробки. Сейчас оно ориентируется на все слои и достигло впечатляющего разнообразия своих объектов, будь то надгробия или роскошные замки.

Для своего поступательного движения диверсификация, обычно использует явление, именуемое дефицитом. В качестве наглядного примера приведу египетские сигареты.

Вы, конечно же, хорошо знаете, что такое сила привычки. Привязанность наших курильщиков к сигаретам отечественного производства формировалась издавна, а в шестидесятые годы граничила с проявлением национального фанатизма, ибо продажа импортных была запрещена. Все марки сигарет, производимые внутри страны, удалось привести к некоему единообразию, а затем объединить в одну, известную всем под названием „Бельмонт“.

Качество табака вполне устраивало курильщиков, и, вскоре, египтяне к нему привыкли.

Вот эта-то привычка и оказалась для диверсификации препятствием в табачном деле.

Началась разнообразная и напряженная работа во многих направлениях, которая довольно скоро принесла достойные плоды: время от времени с прилавков магазинов стал исчезать „Бельмонт“. Потребителям табака не оставалось ничего другого, как искать замену среди импортных сигарет. Через какое-то время дефицит ослабевал, затем возникал снова. Это, всегда внезапное, принудительное, многократное переключение с одних сигарет на другие вполне могло послужить причиной роста психических заболеваний среди курильщиков, тем более, что иностранные сигареты вдвое дороже отечественных.

В одних странах табака потребляют больше, в других, где запрещена его реклама и ведется разъяснительная работа о связи курения с раковыми заболеваниями, — меньше.

Вместо сигарет предлагают другие, самые разнообразные удовольствия, которые с помощью все того же механизма ведут к еще большему числу психических расстройств.

Растущий спрос заставляет иностранные фармацевтические компании поставлять психотропные средства во все возрастающих количествах, и это, в свою очередь, рождает проблему привыкания, теперь уже не к сигаретам, а к лекарствам. Диверсификация замечательна тем, что не только создает проблему, но и решает ее. И вот врач заменяет знакомый, хорошо переносимый препарат на другой, якобы, совершенно аналогичный, потом на третий и так далее на протяжении всего лечения.

И стрессы, и душевные болезни оказываются для многих чем-то вроде развилки дорог, миновав которую, одни доходят до импотенции, другие — до религиозного фанатизма, третьи — до отупения и полного равнодушия.

Итак, господа, вы видите, что диверсификация способна объяснить многие явления современной жизни и связать их в единую цепь».

Я замолчал.

Скрип стульев, какой-то шелест.

И ни слова…

Наконец, то и дело поглядывая на Блондина, один из комитетчиков неуверенно проговорил:

— Вы изложили свою точку зрения достаточно доходчиво и подробно, однако, один момент все же упустили. Речь идет о воде из крана…

Я старался отвечать быстро, как бы не задумываясь; при этом в голосе отчетливо прозвучали нотки правдоподобного восхищения:

— Надо отдать должное вашей прозорливости, ибо поднятая сейчас проблема имеет особое значение для исследователей-социологов. Как никакая другая, она дает классический пример одной из вероятных и частотных ошибок.

Дело в том, что египтяне привыкли употреблять для питья воду из-под крана (в отличие от большинства цивилизованных народов), и, учитывая размеры реализации «Кока-колы» на мировом рынке, я заподозрил наличие связи между изменением цвета водопроводной воды и возвращением бутылочки в нашу страну.

Скоро, однако, выяснилось, что странная черная жижа заменила прозрачную влагу несколькими годами раньше, когда диверсификация предложила Египту импортные минеральные воды.

За короткое время чистая, водопроводная вода разделила участь отечественных сигарет.

Хочу предостеречь исследователей от опасности ограничиться выяснением одного факта и, тем самым, остановиться на полпути. Я, например, продолжил изучение обширного материала и выяснил новые взаимосвязи.

Интересно, что разрабатывавшиеся компанией «Кока-кола» проекты орошения пустынь долгое время касались только проблемы опреснения морской воды и лишь после Октябрьской войны — при помощи диверсификации — направление этих изысканий резко изменилось. Теперь по огромным туннелям, прорытым под Суэцким каналом, в пустыню перебрасываются воды Нила.

Вполне понятно, что результатом диверсификации явилось опустошение резервуаров, уменьшение уровня воды и, в конце концов, изменение цвета из-за примесей.

Блондин победно рассмеялся, потом резко оборвал смех, и, сделав каменное лицо, обратился ко мне:

— Неужели вы рассчитываете убедить нас, будто все это прочитали в газетах?

— Да.

Тут впервые открыл рот военно-штатский или штатско-военный (не знаю, как лучше его назвать), по виду — типичный везунчик и выскочка и сказал то, чего я так боялся услышать:

— В ваших интересах немедленно информировать нас о подробностях заговора и назвать имена сообщников. Если не сделаете этого сами, мы будем вынуждены силой заставить вас рассказать все.

Мы способны развязать язык любому, однако, будучи гуманным учреждением в цивилизованной стране, стараемся прибегать к таким методам только в крайних случаях.

Я похолодел. Анис повернулась ко мне и мягко пропела:

— Вряд ли это потребуется. Как только он поймет, что добровольное признание облегчит его участь, сразу все расскажет. Ведь так?

— Я наслышан об упомянутых вами методах. Они, безусловно, могут заставить любого признаться в чем угодно, но вряд ли в этих показаниях будет хоть слово правды.

— Таким способом вы все равно не узнаете истину обо мне.

Мои слова повисли в напряженной тишине без всякого ответа, но но многозначительным взглядам, которыми ОНИ обменивались, я понял, что добился, как говорят комитетчики на своем языке, попадания точно в цель.

Блондин наклонился к желтому черепу председателя и что-то долго шептал в его высохшее ухо.

Наконец, старец поднял неподвижное лицо. — Мы даем вам возможность оценить ситуацию наедине с собой. Можете выйти и некоторое время подумать о своем будущем.

Ясно, они выставляют меня за дверь, чтобы посовещаться.

Я вышел и встал рядом со сторожем. Предложил ему сигарету. Старик молча взял ее, засунул за ухо и отвернулся.

Пустой коридор освещало единственное окно.

Я подошел, взял зажигалку, с наслаждением затянулся, посмотрел вниз. Безлюдный двор, глухой забор.

Повернулся к сторожу и снова увидел застывшее лицо. По нему пробегали, как у слабоумного, тени далеких образов.

И вдруг меня обожгла острая зависть. Я хотел оказаться теперь на его месте, на этом стуле, чтобы наслаждаться тишиной и покоем, пусть даже ценой капитуляции!

Впрочем, старик выглядит отрешено, так что умиротворение наверняка добыто им с помощью наркотиков.

Попробовал разговорить его замечанием о сегодняшней жаре — безнадежно. Скорее всего, мои слова вообще не долетели до тихого мира, в котором он сейчас жил. Впрочем, вполне вероятно, что хитрый старикашка старается держаться подальше от человека, попавшего в немилость к Комитету.

Я докурил сигарету, бросил окурок в медную пепельницу рядом с дверью.

Прислонился к стене. Думать не мог — в голове ни одной мысли.

Повернулся к окну и стал смотреть, понимая, что смотрю в пустоту.

Прошло, наверное, около получаса.

Неожиданно сторож вскочил, будто услышал тайную команду, скрылся за дверью, сейчас же выскользнул обратно и пригласил меня зайти.

Я вошел, осторожно переставляя непослушные ноги.

Меня в упор расстреливали десятки беспощадных глаз.

Анис мягко произнесла:

— Что вы решили?

— Мне нечего добавить. Еще раз прошу учесть нечеловеческие условия, в которые я был поставлен.

И вдруг она грубо рявкнула:

— Ну, так пеняйте на себя!

Председатель отложил в сторону какие-то бумаги и медленно заговорил:

— Ваше упорное запирательство не дает нам возможности смягчить приговор. Вы заслужили высшую меру наказания. Это — наше единогласное решение.

Он встал, за ним — остальные. Комитетчики молча сложили бумаги в папки, задвинули стулья и, один за другим, исчезли за дверью.

Я тупо смотрел на все это, пока не скрылся последний.

В зале остались только я, портрет безобразного Коротышки и венки.

Из оцепенения меня вывел голос за спиной — это был сторож.

Гремя связкой ключей, он пришел закрыть зал.

Я обессилено стоял перед дверью, пока сторож закрывал окна и прибирался в зале. Едва он появился в коридоре, я кинулся навстречу.

Следуя установившейся традиции, предложил сигарету, поднес огонь и только потом спросил, стараясь скрыть растерянность:

— Вы не можете сказать, какова высшая мера наказания у Комитета?

Старик покачал головой:

— Комитет — не суд.

— Знаю. Меня интересует, что ОН считает высшей мерой наказания.

Старик задумчиво уставился в пол под ногами.

— Это зависит от многих обстоятельств.

— Да-да, разумеется…

Он со значением прошамкал:

— Каждое дело — особое!

— О, несомненно…

— В вашем деле, за которым я внимательно следил, речь может идти только о съедении.

Сначала показалось, что это — шутка и надо рассмеяться, но в горле пересохло, и смеха не получилось. Я растерянно молчал.

Тем временем сторож взял свой продавленный стул и направился с ним к двери в зал.

— Кто съест? Кого съест?

Он внимательно посмотрел мне в лицо неожиданно цепким взглядом и ответил, твердо выговаривая слова:

— Вы съедите сами себя.

Дверь за ним захлопнулась, а через миг погас звук шагов. Все.

Я долго стоял в темном коридоре, но странного старика не дождался. Гулкое эхо собственных шагов катилось за мной по пустому зданию до самого выхода.

Спешить было некуда и незачем.

Я брел, равнодушно скользя глазами по витринам магазинов, подъездам домов, встречным прохожим. Большинство из них страшно торопилось, по-видимому, в погоне за счастьем и богатством. Повсюду торговали «Кока-колой», и к ее продавцам выстраивались длинные очереди. Кого только в них не было: торговцы, дворники, даже аптекари. Хотелось пить, поэтому пришлось пристроиться в один такой хвост, тянувшийся к лавке, битком набитой ящиками. Вынесенный из помещения большой холодильник со снятой верхней крышкой перегораживал тротуар. Импровизированный бассейн был доверху заполнен водой, в которой покачивались и кувыркались бутылки.

Торговец легко сновал вдоль прилавка, не глядя запускал руку в холодильник, вылавливая очередную бутылку, едва заметным движением другой руки с зажатой в ней открывалкой отбрасывал крышечку и быстро вкладывал бутылку в протянутую руку.

Наконец, подошла моя очередь. Прежде чем продавец успел откупорить мокрую бутылку, я выкрикнул:

— Холодная?

Он на секунду замер, глядя исподлобья, потом ухмыльнулся:

— Как лед.

Уже через секунду рука ощутила теплое стекло.

— Нет, я хочу холодную.

Продавца это желание нисколько не заинтересовало; оттесненный следующими, я отошел к холодильнику и долго копался в мутной, тепловатой жиже, пытаясь отыскать бутылочку похолоднее. Увы, такой не нашлось, как, впрочем, и льда.

Торговец окончательно забыл обо мне, бойко рассовывая «Кока-колу» тяжело дышавшим, изнывающим от жажды людям.

Мне было хорошо видно, как все они пробуют «волшебный напиток», потом недоуменно ощупывают бутылку, словно не понимая, холодная она или теплая. В конце концов, не желая ввязываться в скандал и махнув рукой, залпом выпивают ее и платят двойную цену за якобы существующий в холодильнике лед. Платят покорно и торопливо, тупо глядя перед собой.

Зато торговец… Какие ловкие, быстрые, уверенные движения!

Не сомневаюсь, что этот хищник быстро добьется своего. Скоро в его лавчонке появятся импортные сигареты, шоколад, потом другие товары получше — магнитофоны, кейсы.

Очередь не уменьшалась.

Я задумчиво поднес ко рту липкое горлышко, отхлебнул. Молча заплатил ту же цену, что все, и побрел к автобусной остановке. Здесь — другая очередь. Простоял в ней до прихода «Картера». Автобус этой модели прозвали именем американского президента не за форму большого червя, не за непомерную длину, не за оглушительный шум, сопровождавший его движение, не за неслыханную цену билета (в пять раз выше, чем в обычном), не даже за то, что он прибыл из Соединенных Штатов. Странная кличка приросла к нему из-за яркого рисунка на боку рядом с передней дверью — на фоне американского флага две руки, соединенные в рукопожатии, символизировали дружбу. Два или три года назад, в самый разгар ожидания добрых перемен, «Картеры» появились на наших улицах. О, как радовались мы этим первым ласточкам обещанного благоденствия!

Люди охотно прощали издаваемый автобусами страшный лязг, поскольку шум и грохот привычны в нашей отсталой стране.

Стоимость проезда, по легко установившемуся общему мнению, была не вопиюще высокой, а всего лишь на уровне мировых стандартов.

Что касается густого вонючего дыма, валившего из выхлопной трубы, то отравление окружающей среды должно беспокоить только развитые страны. И, наконец, пассажиры, будто исполнявшие во время езды некий бесшабашный танец из-за полного отсутствия поручней и стояков, подбадривали друг друга замечаниями о скучной, монотонной обыденности, скрашиваемой, разве что, такими поездками.

Спустя неделю автобусы странно переменились — подпорки, части обшивки и гвозди из стен выпали, куда-то навсегда пропали передние панели, так что любопытные могли подробно рассматривать внутренности.

Газеты единодушно молчали по поводу творившихся с «Картерами» чудес, зато народ привычно бранил наше халатное отношение к технике, никудышные отечественные дороги и низкую квалификацию египетских водителей.

Правда, другим автобусам, включая и те, что собраны на местных конвейерах, удавалось сохранять приличный вид в течение нескольких лет, хотя тряслись они на одних маршрутах с «Картером».

Согласитесь, этот факт заставляет усомниться в правильности адреса, выбранного для упреков. Так или иначе, но по вечной привычке простого люда искажать имена и приспосабливать их к своим ограниченным понятиям и убогим представлениям, автобусы сменили свое громкое имя на «Тыртыр».

Все последнее время мне приходилось вникать в суть событий и находить им объяснение, поэтому можно понять мой интерес к феномену «Картера»-«Тыртыра». Я стал умышленно часто ездить на этих развалюхах, пытаясь разобраться в их устройстве.

В итоге нескольких малоприятных поездок обнаружилось, что изготовлены они из самых дешевых и некачественных материалов, начиная с металла корпуса и кончая гвоздями для крепления пола.

Невозможно представить такую уродину на улицах Нью-Йорка, даже в Гарлеме, где живут только негры.

Смехотворно предположение, что эти автобусы изготовлены специально для нас (как и в случае с лекарствами). Вообще невероятно, что промышленность самой богатой и могучей державы мира может, хотя бы даже преднамеренно, производить таких чудовищ.

Если допустить, что Штаты поставили только моторы, а остальное собрано уже здесь, у нас, то результат все равно должен быть иным — чему-чему, а сборке мы научились хорошо.

До сих пор многие счастливчики гоняют на прочных и сильных машинах, собранных у нас еще в шестидесятые годы.

Дойдя в размышлениях до этой точки, я сделал стойку, как хорошая легавая, тренированная на газетную дичь, однако несложившиеся отношения с Комитетом пресекли возможность докопаться до корня загадки «Тыртыра». Ситуация с ним осталась непонятой. Все это я вспоминал, толкаясь с другими пассажирами у двери автобуса. Нас было слишком много.

С трудом нашлось место на подножке только для одной ноги, а пухлая дама передо мной втискивала себя внутрь так медленно и неловко, что найти опору для второй я не успел — автобус вдруг резко тронулся. Мы потеряли равновесие. Все та же госпожа (которая, повторяю, худой не была) ухватилась за железный стояк, который тут же прогнулся от тяжести. Она качнулась, чуть не упала и повисла на мне. Широко расставив ноги, я выдержал этот вес.

Госпожа с трудом восстановила равновесие и немного продвинулась вперед. О, что она вытворяла на движущемся в разные стороны полу — против своей воли отплясывала нечто невероятное вслед за колебанием его разболтанных частей. Да это и не удивительно, ведь большая часть заклепок выпала.

Последние недели затворнической жизни лишили меня удовольствия поездок на «Тыртыре», поэтому, едва попав в него, я сразу заметил перемену в настроении попутчиков. В те времена, когда яркие автобусы были новинкой, дикие телодвижения людей, пытавшихся сохранить вертикальное положение, вызывали неловкость и смущенные улыбки и у тех, кто плясал, и у тех, кто сидел и наблюдал.

Теперь, когда усложнившиеся условия езды в полуразвалившихся салонах требовали от пассажиров почти акробатического мастерства, это уже никого не развлекало, — юмор иссяк.

Мне показалось, что мысли людей заняты другим. Все мрачно поглядывали на нарядные рекламы, празднично оживлявшие улицы. Нам предлагали самые последние изобретения человеческой мысли во всех областях, в том числе автомобили новейших моделей с приспособлениями для защиты от шума, грязи, жары, холода, посторонних взглядов — в сущности, миниатюрные танки.

Я рассматривал бледные, усталые лица. Полностью ушедший в невеселые думы мужчина. Молодой человек с прилизанными волосами и золотой цепочкой на шее. Еще один, прижимающий к себе заграничный паспорт. Женщина в фиолетовых очках в тон платья и часами в форме ракеты на запястье. Рядом с ней мужчина с неопрятным пакетом на коленях. От свертка резко пахнет рыбой — наверняка, купил по дешевке в лавочке на окраине. За ним клюет носом щеголь, украшенный атрибутами современной моды: очками-хамелеонами, атташе-кейсом, часами с калькулятором, календарем и будильником. В самом углу две черные фигурки, закутанные, — чтобы полностью отгородиться от нашего пошлого мира, — с головы до ног в широкие одеяния с прорезями для глаз. То ли совы, то ли космические пришельцы. Степень их униженности и обездоленности известна, терпение — просто невероятно.

Я задумался и долго не замечал, что творилось, буквально, под боком, пока мне не отдавили ногу.

К приятной даме средних лет прилип верзила в расстегнутой рубашке, с деланным безразличием уставившийся в окно. Женщина всячески пыталась отодвинуться от него, но при каждом движении натыкалась на меня. Я, насколько позволяла толкучка, освободил ей некое пространство и вместе со всеми, кто стоял рядом, посмотрел на узкую щель между ее задом и его ногой. Великан тут же выставил колено вперед и снова приплюснулся к даме.

Хочу сразу пояснить, что являюсь почитателем прекрасной части женского тела и высоко ценю подобные приятные мгновения, случающиеся во время давки. Многие считают такое поведение распущенностью, но мне кажется, что это лишь арабский эквивалент западных танцев, соответствующий национальной самобытности.

В других странах люди делают то же самое, стоя лицом друг к другу. Наш вариант многофункционален: он и средство удовлетворения подавляемых желаний, и способ борьбы со скукой и усталостью во время долгих, частых остановок на забитых транспортом улицах. Кроме того, он, по крайней мере, для меня, способ познания, хотя и сопряженный с неудобствами. Женщина загадочна всегда, мысли ее скрыты привычной надменной или отчужденной миной. И это непонятное существо раскрывается как книга, стоит лишь слегка дотронуться до нее коленом. Либо покорность и готовность, либо яростная враждебность. В дорожных развлечениях я всегда придерживался одного из давно установленных правил — не причинять зла. Достаточно одного-двух прикосновений к любому заду, особенно, если речь идет об опытном мужчине, вроде меня, чтобы точно понять, разделяет ли дама это удовольствие. Если нет, я немедленно прекращал всякие попытки и тут же забывал о ее существовании.

В поведении верзилы меня возмутила грубая настойчивость в приставании к женщине, которой он был явно неприятен. Ясно, что нравственные принципы этого субъекта существенно отличались от моих, ибо тупое прижимание продолжалось. В конце концов, она повернулась и громко сказала:

— Может быть, хватит?!

На секунду верзила растерялся, потом заорал:

— О чем ты говоришь, женщина?

Дама раздраженно отрезала:

— Вы отлично знаете, о чем.

Моментально все замолчали и повернулись на крик. Случай становился интересным.

Оказавшись в центре напряженного внимания, мужчина поднял руку и с криком «Шлюха!» отвесил женщине тяжелую пощечину. Бедняжка едва не упала на головы сидевших перед ней, закрыла лицо руками и громко заплакала.

Пассажиры продолжали свое невозмутимое наблюдение. Гигант бросил в пространство:

— «Не остается ничего другого».

Я трезво оцениваю свои физические возможности и поэтому стараюсь не ввязываться в подобные приключения, но сегодня был особенный день.

Трусость, заткнувшая мне рот перед Комитетом и не давшая сказать все, что я о нем думаю, постыдные попытки оправдаться перед ним, покорность, с которой я позволил оборвать себя наглому продавцу «Кока-колы», жара, давка.

Скорее всего, моя смелость объяснялась присутствием только одного противника — верзилы вместо привычной толпы Комитета, возможно, я рассчитывал на поддержку людей, видевших происшедшее с самого начала и, как мне представлялось, сочувствовавших беззащитной женщине. Совершенно неожиданно для себя я вдруг сказал гиганту:

— Госпожа вам ничего не сделала.

Он озадаченно уставился на меня, не веря своим глазам, и лениво прорычал:

— Что вы имеете в виду?

Я твердо и грозно продолжал:

— Все видели, как вы приставали к женщине. Она отвергла ваши приставания, и вы должны были оставить ее в покое.

Верзила злобно рявкнул:

— Ложь! Вы сговорились!

Одна половина пассажиров, как по команде, увидела вдруг что-то необычайно интересное у себя под ногами, другая — за окнами автобуса.

Мой неприятель не собирался выслушивать мнение других свидетелей, если такие нашлись бы, и, перейдя в решительное наступление, ударом огромной лапы по лицу свалил меня на сидящих. В голове стоял тонкий звон, вокруг в бешеном кружении вертелись сидевшие и стоявшие люди. Напряжением дрожащих ног почти удалось встать, тогда он рывком притянул меня к себе, а потом отбросил. Я ударился плечом о стояк, почувствовал, что пол ушел из-под ног и полетел головой вперед. В последний момент удалось выставить перед собой левую руку, так что на нее пришлась вся тяжесть моего рухнувшего тела. Локоть прошила нестерпимая боль.

Распалившийся верзила решительно двинулся в мою сторону, рассыпая по пути грязную брань и, скорее всего, добил бы; слава Богу, двое мужчин удержали его и тем меня спасли.

Не веря своим ушам, я слышал, как все наперебой принялись успокаивать хама, якобы обиженного мною.

— Не нервничайте из-за пустяков. Подумаешь, потаскуха и педераст клюнули на ваши мужские достоинства. Плюньте на них и не портите себе кровь!

Автобус остановился. Кто-то из пассажиров помог мне встать и подтолкнул к двери.

— Хватит скандалить. Проваливай, пока цел.

На мягких ногах, как во сне, я вышел. Помятый, испачканный костюм. Попытка стряхнуть с него хотя бы пыль вызвала острейшую боль в локте. Я посмотрел на него — сустав вывернут в обратную сторону, кости непривычно торчат вперед.

Некоторое время ушло на поиски ближайшей больницы, где в приемном покое можно получить врачебную помощь за сравнительно небольшую плату. Наконец, нашел. Хирурга на месте почему-то не оказалось. Ждать пришлось долго. Несколько раз решал плюнуть на все и уйти, но сверлившая при каждом движении боль возвращала на место.

Приблизительно через час появился санитар и бесстрастно предположил, что если врач до сих пор не пришел, то уже сегодня не придет вовсе, поскольку в это самое время принимает в своем частном кабинете. Отсюда недалеко, почти рядом. Заплатив за дельный совет, я тотчас отправился в приемную хирурга, где отдал еще пять фунтов за вход.

Уютная комната с кондиционером, откуда-то из-под потолка тихая европейская музыка.

После беглого осмотра доктор успокоил меня, сказав, что это обычный вывих. Резко дернул руку, отчего я заскрипел зубами, и вправил поврежденный сустав. С прописанным им обезболивающим я вышел на улицу. Вот и мой седьмой этаж; как трудно было добраться до него сегодня!

Прижимая к себе больной локоть, я скрючился на кровати и мгновенно провалился в тяжелый сон. Разбудила боль.

Выпил таблетку, потом еще — не помогли. Боль была терпимой, но постоянной и оттого изнуряла.

Передо мной стояло несколько неотложных проблем. Чтобы быстро решить их, нужна была ясная голова, а я не мог думать ни о чем, кроме боли.

На следующий день лучше не стало, и я снова поехал к врачу.

Ассистент врача, сидевший у входа в приемную доктора, потребовал с меня фунт.

— Вчера я отдал вам целых пять фунтов.

— Вчера вы заплатили за осмотр, а сегодня оплачиваете беседу с врачом.

Вот это новость! — «В первый раз слышу, что беседа с врачом стоит денег».

Он молча уткнулся в стол и, не повернув головы, указал пальцем на табличку. Объявление на стене было хорошо видно, но я почему-то не обратил на него внимания.

В нем говорилось, что больной имеет право один раз в течение недели после осмотра посетить врача за дополнительную плату в один фунт.

На мой возмущенный выкрик: «Это же просто грабеж!», он равнодушно бросил:

— У нас такой порядок. Если не хотите, никто вас не заставляет.

Другие больные и их родственники с каменными лицами слушали перебранку и молчали. Все те же тупые, покорные лица. Мне стало неловко из-за спора по поводу ничтожной, на их взгляд, суммы, да и боль усилилась.

Я вынул требуемый фунт.

Сегодня мне осмотр не полагался, поэтому очередь подошла быстро.

Первое, что бросилось в глаза в кабинете врача, было его, бледное от гнева, лицо. Стараясь держаться твердо, я прошел и сел на стул рядом со столом.

Доктор не выдержал первым:

— Итак, уважаемый, вы считаете меня грабителем и эксплуататором?

Отступать было некуда.

— А разве то, что вы делаете, не грабеж?

— До сих пор мне казалось, что я осуществляю высокую гуманистическую миссию — лечу людей.

— Послушайте, доктор. Вы взяли с меня пять фунтов за то же самое, что в государственной больнице (где вы в это время и должны были находиться) стоит всего несколько пиастров. О какой гуманистической миссии вы говорите?

Хирург перешел на тон, которым взрослые вразумляют непонятливых детей:

— Разве можно сравнить уровень лечения в государственной больнице и у частного врача? Такой приемный кабинет стоит недешево.

Эти рассуждения взбесили меня окончательно.

— Ради выколачивания денег в своих частных лавочках вы и вам подобные разорили государственные больницы. Это же заговор против больных, которые, попав в беду, вынуждены вам платить.

Он выпрямился и надменно бросил:

— Я имею право назначать любую цену за оказываемые услуги.

— А я один из тех, кто имеет право на бесплатное обслуживание.

Доктор поднял брови:

— Как это?

Перегнувшись через стол, я обвел здоровой рукой широкий круг, в который, по моему понятию, вошли и кабинет с кондиционером и музыкой, и сам врач, и вообще медицина. — «Все это — результат не вашей исключительной гениальности. Вы пользуетесь наследственными привилегиями, которых у меня нет, потому что их не было у моего отца и деда. Таких, как я, много. Кроме того, ваше поколение имело возможность учиться бесплатно, чего мы были лишены.

Таким образом, все ваши блага получены за мой счет и за счет подобных мне!»

Доктор вскочил, задыхаясь от ярости.

— Хватит. Я не желаю с вами спорить. Прошу немедленно освободить кабинет. Такие как вы не имеют права пользоваться моей помощью.

Он нажал кнопку звонка на стуле. О руке мы так и не говорили.

— Признаюсь, что ошибся, обратившись за помощью именно к вам. Верните фунт, и я уйду.

Хирург брезгливо поморщился.

— Я никому ничего не должен. Вы отняли у меня массу времени, а оно стоит дорого. Если не уберетесь немедленно, ассистент просто вышвырнет вас на улицу.

В эту минуту в дверях вырос широкоплечий крепкий молодец. Посещение врача грозило закончиться тем же, что и стычка в автобусе.

Я тяжело поднялся.

— Ухожу. Но не думайте, что на вас управы нет. Мои права защитят полиция и суд!

Разумеется, мысль обратиться за помощью туда, где меня никто не собирался защищать, ни на миг не приходила в голову, но сказав это доктору, я прибег к самому распространенному способу бесправных людей сохранить свое лицо — способу пустых угроз. Это помогло мне пройти через переднюю под насмешливыми взглядами маявшихся в ожидании пациентов и градом отборной ругани, исторгаемой дюжим парнем.

Я шел неизвестно куда, бурля от ярости и не видя ничего вокруг. Неловкий прохожий задел в толпе — из-за острой боли в локте перехватило дыхание. Пришлось повернуть к дому, с трудом пробираясь между лотками с импортными товарами и забившими тротуар ящиками «Кока-колы», оступаясь и обходя кучи мусора, которые давно никто не убирал, потому что это никому не было нужно. Шумела жизнь. Люди толпились на улицах, азартно торговались, щелкали орехи, слушали песни.

В какой-то момент до меня дошло, насколько пусты переживания по поводу позорного эпизода у врача в свете того, что ожидало меня впереди.

Я купил еды на несколько дней, предупредил привратника никого ко мне не пускать под предлогом отъезда, потом поднялся к себе.

Было необходимо быстро, не медля ни дня, закончить кое-какие дела, хотя боль в локте при каждом движении мешала этому. Сначала перебрал и привел в порядок старые документы, испытывая при этом странное, смешанное с горечью удовольствие, вспомнил все свои успехи. Сколько было вокруг них когда-то шума! Дипломы, анкеты, билеты, письма, чеки, расписки — мелкие вехи пути, пройденного с тех пор, как я встал на ноги.

Задумался над фотографией отца… Вот кто оставил тоскливое наследство из обид, недостатков, пустых мечтаний, бессмысленных упований на мое блестящее будущее! Им так и не пришлось сбыться. Слава Аллаху, что отец не дожил до сегодняшнего дня и не видит моего ужасного положения.

Весь день я просидел, перебирая фотографии людей, с кем был когда-то близок, вглядывался в лица женщин, которых любил в своей прошлой жизни и с которыми связывал большие надежды, всякий раз терпя неудачу. Неудачи, неудачи… Мне хотелось, размышляя об этом в последний раз, понять, наконец, в чем же состояла многократно повторенная ошибка. Как-то незаметно печальные воспоминания о женщинах повернули мои мысли в другую сторону. Я достал все имевшиеся книги «для взрослых», полистал их, напряг память и воображение, чтобы еще раз пережить короткие мгновения чудесного напряжения, когда в каждой клеточке тела пульсирует жизнь, а наслаждение кажется бесконечным.

Следующий день был отдан разбору старых записных книжек — куч бумаги, на которых увековечено нечто, когда-то давно казавшееся важным. Теперь почти все забыто, едва различимо. Грустный след… С тусклых страниц вставали сочиненные в припадке молодого энтузиазма грандиозные проекты; за каждым неизбежно следовало закономерное поражение.

Или вот разнообразные выписки из прочитанных книг, в основном, об идеальном: гармоничном и правильном образе жизни. Несколько часов не мог оторваться от строк Маяковского, написанных, скорее всего, незадолго до смерти: