Когда наступает тьма и силы Зла царят безраздельно, когда рядовому магу по улицам пройти небезопасно, тут же попадешь в историю — можешь встретиться с оборотнем в поросячьем облике, плотоядными помидорами и прочей нечистью, Сила которой велика. Но Договор, заключенный между Светлыми и Темными, Холодными и Теплыми и прочими силами, стерегут бравые оперативные маги. Но иногда и они попадают впросак.
1.0 — создание файла из отсканированной копии бумажного издания (BookFan)
Вот ну не люблю я четверги, хоть плачь.
Ненужный день, ошибка судьбы, прореха в карме.
Как заведено, что ни четверг — то наказание. Или инспекция вдруг нагрянет контроль текущий осуществлять, или трубу в санузле прорвет, или жесткий диск полетит на компьютере, или у Крошки Лили прекратятся вдруг всякие месячные, и шеф начнет подозрительно поглядывать в мою сторону, только знай уворачивайся.
Это я не шутки ради так говорю — на глаза шефу, когда он не в духе, лучше не попадаться, проклянет и не заметит. Случались уже прецеденты. Ходи потом, упрашивай, чтоб порчу снял. Такого, бывало, наобещаешь: и окна в коридоре вымыть, и зачет на следующую волшебную категорию досрочно сдать, и машинопись освоить, и человеком наконец сделаться, и пьянки эти безобразные на рабочем месте прекратить — «…и терпения моего на тебя уже не хватает, обормот, ладно, изыди, прощаю…»
Только что вы, кстати, прослушали краткую выдержку из перечня взятых мной на себя в этом месяце обязательств. Кое-что из обещанного я, конечно, исполню, потому что надо и меру знать, окна, например, немытые меня и самого раздражают, но увлекаться с этим делом никак не следует.
Мои размышления прервало появление Крошки Лили, вернее, ее стройных ног, не очень старательно укрываемых обладательницей от посторонних взглядов.
Так происходило каждый день. Когда Крошка Лили появлялась на работе, сперва я замечал ее ноги, затем, не торопясь, поднимался выше, к остальным частям тела, пока не доходил до самого верха, с которым и здоровался.
Сегодняшнее утро выдалось на удивление ясным. Солнечные лучи тугими желтыми снопами пробивались сквозь грязные стекла. Они оживили даже ссохшийся серый кактус на подоконнике. Все в комнате: и я, и Крошка Лили, и пожелтевший от времени монитор на столе казались жизнерадостными и обновленными, как после генеральной уборки.
Не то чтобы я был без ума от Крошки Лили. Мне, многоопытному и тертому жизнью чародею, не пристало терять голову от первой попавшейся секретарши. Тем более что шеф лично пообещал проклясть меня вплоть до потери всякого либидо, если я осмелюсь… осмелюсь…
Да и что мне, баб мало, что ли? Или я зря обучение психическим воздействиям проходил? Правда, еле-еле на проходной балл вытянул по этой дисциплине, но в том виновата ведьма-преподавательница. Причем ведьмой она является как в прямом, так и в переносном смысле.
У, гадюка, сколько мне нервов попортила. Вообразите, сидит этакое страшилище, волосы ржавые, изо рта воняет, духи, блин, чуть ли не «Красная Москва Питьевая Особая», и я, молодой, цветущий, обаятельный парняга, должен путем особых психологических приемов заставить ее по собственному желанию поставить мне зачет.
Привязанности мне неведомы. И вообще я по натуре страшный индивидуалист и едкий циник, так что испытывать какую бы то ни было влюбленность просто не в состоянии. Это скорее так, влечение…
Ну, сидит себе сослуживица за соседним столом, ноги аккуратненько в проход выставив, кофе пьет, журнал рассматривает, а я из-за этих ног, может, взгляд обратно на экран перевести не могу, хотя меня там уже злодеи двадцать раз убили… Это разве любовь?
Да что я все о бабах да о бабах? Тем более что скоро, а именно, когда солнечный луч коснется трещины в штукатурке, придет шеф, точный, как ртутный термометр. Ни снеговые заносы, ни обильные дожди не способны повлиять на его появление в конторе. Видимо, ка-кое-то не известное мне колдовство.
Мы услышали знакомую пошаркивающую походку, и возник он, великий и могучий, чародей средней руки по имени Гэндальф, для своих просто Гоня. То есть для своих, изредка, за глаза, да и то лишь в мыслях, не дай боже вслух, и в тех случаях, когда меня с шефом разделяют тридцать шесть сантиметров железобетона. Тут еще можно надеяться, что не учует.
Шеф не подвел, явившись с обычной своей пунктуальностью. Стоило ему коснуться дверной ручки, как Крошка Лили тут же заняла свою рабочую позицию, выставив в проход ноги, а я принялся старательно ковырять отверткой сгоревшую три месяца назад материнскую плату.
Гоня… Тьфу-тьфу-тьфу, Гэндальф провел пальцем по толстому слою пыли, покрывавшему предмет моей работы, и не говоря ни слова прошел в свой кабинет. Крошка Лили, глубоко вздохнув, спрятала ноги обратно под стол. А я выбросил несчастную «маму» в мусорную корзину и приготовился к исполнению своих непосредственных рабочих обязанностей, а именно к пинанию на протяжении следующих восьми часов сами знаете чего.
Теперь, наверное, настало самое время прояснить немного ситуацию. Я являюсь непосредственным помощником, советником и ассистентом колдуна Гэндальфа Калиостровича Хайзенпфеффера, по вполне понятным причинам склонного скрывать от общественности две трети своего имени.
Наша контора расположена едва ли не в самом центре города Мокрорецка, в высотном здании какого-то бывшего НИИ. Сам институт в связи с экономическим кризисом вынужден был потесниться и освободить комнаты под свободную коммерцию, вроде нас, например.
Основными достопримечательностями Мокрорецка являются трубы заводов, фабрик и комбинатов, «помимо высоких экономических показателей обеспечивающих также снижение продолжительности жизни в среднем на двадцать процентов каждые пятнадцать лет…» Это я недавно статью прочитал в газете, не обращайте внимания.
Теперь об интересном. Гоня — практикующий чародей — в наше время не такая большая редкость. И было бы их еще больше, когда бы не некоторая причина, речь о которой пойдет далее.
Пока я отдыхаю, чтобы вам не было скучно, поведаю некоторые интересные вещи, а заодно и внесу некоторую ясность, ибо происходящее в этом откровенно нуждается.
Так уж оно вышло, что живут на свете помимо обычных людей еще и необычные. Например, колдуны. А также прочая чисть и нечисть, счету которой нет. Земля наша богата не только природными ископаемыми.
Откуда взялись мы на свете, никто сказать точно не может, даже знаменитый дельфийский оракул, говорят, в свое время с ответом не нашелся. Царю Крезу вот ответ дал, а нам — нет.
Популяция волшебных существ до сих пор не вытеснила человечество лишь потому, что все мы по натуре жуткие скандалисты, а потому между собой договориться никак не можем вот уже сколько тысячелетий. Однажды, правда, построили государство Атлантиду, но все знают, чем это кончилось.
Есть среди нас свои заводилы и заправлялы, правда, выдвигаются они отнюдь не демократическим путем, а скорее, как у первобытного племени. Кто сильней, тот и главней, ясное дело. Подобно тому как ударял в древние времена охотник Угрюм Бугрюм вождя Ворлопа Морлопа деревянной дуборясиной, добиваясь таким образом права голоса, так же и сегодня чародей Авнапризолон в страшной схватке испепеляет верховного чародея Тукунахуса, доказывая тем самым свое неоспоримое над ним превосходство.
Так, о чем я? Ага, маги. Мир наш полон потустороннего. Легко может статься, что ваши соседи сверху — вампиры, колдуны или оборотни. Обычно люди, по счастью, об этом не догадываются. Думаете, это мы таимся? Аж бегом. Есть тому, как я говорил уже, причина.
В давние времена мудрые, а скорее просто очень могучие силы решили поделить между собой власть. Чтобы дойти до этой непростой мысли, им пришлось пережить такую войну, что едва не сгубила на корню весь род человеческий. Потом, правда, сообразили, что надо бы и совесть иметь, и договорились на время помириться, а кто старое помянет, тому печень вон. Потому что без глаза существовать еще можно, а без печени — никак.
Однако просто так сидеть оказалось очень скучно. К тому же ресурсы требовали пополнения. И тут кому-то в голову пришла замечательная мысль. А что это всякая мелкая шушера там себе внизу ползает, чудеса творит по пустякам, никакой заинтересованностью интересами высших сил не выражая?
«Довольно!» — вскричали могучие маги и разослали по всему свету особые Предписания.
Отныне всякий, кто слабже, обязан был слушаться и вообще вести себя хорошо, а также платить налоги. На повседневное колдовство были наложены жесточайшие ограничения, ибо того требовало дело сохранения Равновесия.
Смысл этого равновесия заключается в следующем. Человечеству жить на Земле должно быть ни слишком хорошо, ни слишком хреново, а так — где-то посерединке. Ибо только от такой жизни человек начнет строить прогресс, а колдунам прогресс необходим. Есть у нас свои потаенные цели, за разглашение которых положено весьма и весьма суровое наказание.
Для более сильных колдунов тоже нашлась работа. Должен же кто-то за выполнением Предписаний следить? Так и был создан Контроль Всему. Контролеры наделены властью и полномочиями. Их прямая обязанность — бдить за сохранением секретности, закона и порядка. Они же заняты, помимо мздоимства и вымогательства, постоянной грызней друг с другом, от чего нам, рядовым чародеям, дополнительные неприятности.
Так вот. Я выбросил микросхему в корзину для бумаг, плюхнулся в жалобно затрещавшее кресло, полез в карман, нащупывая остатки мелочи.
Выбор был непрост. То ли пива, покрепче и подешевле, уж извините, если что кому не нравится. Даже Крошка Лили привыкла, хотя поначалу тоже была недовольна, перегар ей, видите ли, помещение отравлял. Или перекусить, например, двинуть — в ларьке за углом очень славные французские булки готовят, хотя и дорогие, заразы.
Не то чтобы я алкоголик какой-нибудь, просто вчера того… Пере это… Подлечиться бы…
Вроде есть мне еще куда деваться?! А как еще быть молодому человеку без связей и обеспеченных родителей? Обычными способами себе на жизнь зарабатывать не осилю, а применишь без лицензии для самообогащения некоторые средства — тут же появляются эти святоши из Контроля и суют бланк с такой пеней, что хоть вешайся.
Вот и приходится вкалывать в никому ненужной фирме с невнятным названием и еще более невнятной специализацией. За тот месяц, что я служу на благо и во славу Гониного предприятия, лично мне не пришлось совершить ни единого телодвижения, которое можно было бы напрямую связать с производственным процессом. Или я здесь просто для интерьера? Для контраста, скажем, с Крошкой Лили… Типа, дом до ремонта…
А вот сейчас возьму и забухаю, и хрен что мне шеф сделает. Сперва монитор этот древний со стола спихну, затем ухвачу Крошку Лили за задницу, а после…
Я потянулся, подмигнул девице с настенного календаря и простеньким заклинанием выжег очередную дату, отметив приближение Нового года очередной подпалиной на обоях.
Город уже начинал готовиться к празднику, и даже свершившийся где-то переворот не повлиял на предновогоднюю суматоху.
Лично мне было глубоко накласть на политику, однако некоторую обеспокоенность я все же испытывал. Рвущийся всеми неправдами к власти кандидат в случае победы легко мог бы испортить всей стране праздничный стол своим новогодним обращением. Зрелище не для слабонервных, как бы электорат не вытошнило.
Фонарные столбы украшали гирлянды, в витрине магазина бытовой техники торчал пластмассовый Санта-Клаус корейского производства, конвульсивно дергавшийся под воздействием электропривода. Находясь вблизи, я это знал, можно было услышать еще и дикий писк, по всей видимости, сходящий для невзыскательного азиатского уха за рождественскую песенку. Олени в упряжке скалились, как дикие леопарды. Эльф на облучке походил на безносого сифилитика.
Через улицу располагался большой универсам, из новых, по западному образцу, с тележками, камерами и очень смешной охраной. Я там частенько подворовываю, таскаю шоколадные батончики, исключительно из спортивного интереса, конечно. Прямо на стоянке для машин установили елку, явно соперничающую с кремлевской. Самого дерева, правда, особенно было и не видать, все закрывали разноцветные лампочки. Нужно будет вечером обязательно поглядеть, как оно все сверкает.
— Любуешься? — Шеф подкрался сзади незаметно, так что я даже вздрогнул от его голоса.— У меня для тебя, кстати, поручение.
Пожалуй, больше меня поразило бы только предложение поменяться с Гоней местами.
Я так привык ничего не делать, что даже расстроился.
— Нашему офису не хватает праздника. Достань елку и украшений каких-нибудь…
Я задумался. Стоит ли сообщать Гоне, что большую блажь мне доводилось слышать лишь во время трансляции заседаний Верховного Совета. Ну какой праздник согласится прийти в эти обшарпанные стены?
— Елку? Елки в наше время стоят…
— Возьмешь у Крошки Лили денег, спишете как расходы на общественные нужды. Или на помощь бедным. Я после затвержд… затверд… затвержу.
Вот это я понимаю, деловой разговор. Я быстро составил заявление, указав сумму, по моим подсчетам, достаточную для приобретения небольшой еловой рощицы.
Крошка Лили долго гремела ключами от несгораемого шкафа, стараясь не повредить маникюр, и выдала мне несколько купюр, хрустящих, как счастливое детство.
Совершенно непредвиденные деньги, оказавшись на руках, вскружат голову человеку куда более морально устойчивому. Сперва я честно намеревался купить елку и пару дешевых игрушек из ядовитой пластмассы. Оставшиеся деньги были бы честно заработанными комиссионными. Но — благими намерениями…
Мм… Мм… Мр?
Ой!..
Так примерно, если опустить некоторые недопустимые для приличной книги выражения, я поприветствовал мир по пробуждении.
Часы показывали половину десятого вечера. Я скатился с кровати, ушибив при этом свое тело сразу в нескольких местах, и по частям восстал с пола.
Где можно было так нажраться, спрашивается? Помню: ночь, улица, фонарь, аптека…
Нет, это где-то в другом месте было.
Едва придя в сознание, я бросился лихорадочно ощупывать карманы. Самое страшное, что могло произойти… Да что там, что обязано было произойти — случилось. Денег не было, они исчезли, растворились, подхваченные водоворотом разгульных событий. Точнее, не растворились, а претерпели интереснейшую пертурбацию. В карманах брюк я обнаружил женский чулок, выигрышную пивную крышечку и презерватив в надорванной упаковке.
Спустя полчаса я сидел на кухне, кое-как вымытый и побритый, чесал взъерошенную голову и подводил итоги. Денег нет, занять негде, а появиться завтра в конторе без елки будет равнозначно этому, как его…
Короче, выгонят с позором.
Нужно было срочно действовать. Роману и так уже не хватает динамики, пора оживлять события, вносить действие, интригу, напряжение, поток.
Вот я и взялся. С немалым интересом осмотрев след от чьего-то ботинка на своей куртке, я удалил его мокрой тряпкой и вышел на улицу, подумать и проветриться.
Снежинки искрились в оранжевом фонарном свете. Холодный декабрьский воздух выдул из головы остатки алкогольной интоксикации. Постепенно я отметал различные, совершенно феерические варианты, вроде выпросить у продавца елку для детского приюта или заработать денег на разгрузке вагонов. Оставалось одно, наиболее приемлемое решение.
Кража. Как еще на Руси предприимчивый человек может достать что-нибудь среди ночи?
Проспект, невзирая на позднее время, был весьма оживлен. Я остановился у невысокого ограждения. Деревца были свалены в кучу. Легко было бы утащить одно, но как убежишь с ним от неминуемой погони? Небольшое волшебство, конечно, позволит решить проблему, но тут другая опасность, того и гляди, нагрянет Контроль. Чем такие штрафы, лучше по морде получить.
Решимость в подобных делах — первая штука. Дождавшись, пока скучающий сторож отвернется, я ухватил ближайшую ко мне елку и потянул на себя. Где-то в конце улицы истошно завопили. Сработала автомобильная сигнализация. Пути назад уже не было.
Я перебросил добычу через плечо и бросился бежать. Сзади заметался сторож. Подстегиваемый здоровым энтузиазмом, я несся со страшной скоростью, почти не касаясь ногами земли. Бедняга сторож некоторое время преследовал меня, но вскоре отстал, не решаясь оставить товар.
Елка похлопывала меня сзади по ногам и тому, что выше. Вроде бы мелочь, подумаешь, похищение века, однако грудь мою так и распирало от дикого, неконтролируемого веселья. Хотелось дать кому-нибудь в рыло или заорать на всю улицу, или стекла бить. Я казался себе сильным и ловким, как пантера. Сердце бешено билось, ледяной воздух жег горло, но я не обращал на такие пустяки ни малейшего внимания.
Вдруг за спиной послышался быстро приближавшийся топот. Кто-то крикнул: «А ну, стоять!»
Я обернулся и увидел милицейский патруль, быстро меня настигающий. Озабоченный опасностью попасться Контролю магическому, я совершенно позабыл о простых, человеческих стражах порядка. Черт! Я попытался скрыться, резко свернув в проулок, но милиционеры не отставали. Я уже слышал их шумное дыхание. В голове возникали образы задержания, протокола и прочих связанных с законом неприятных вещей.
В отчаянии я бросил елку и свернул в какой-то двор, проломившись сквозь кусты, оказался на широкой площадке, раскатанной детьми и активными пенсионерами под каток. Я чудом удержался на ногах, сохранил равновесие, взмахивая руками, но остановиться уже не сумел.
Тщетно пытаясь затормозить, я рухнул на задницу. Инерция несла мое тело вперед, прямо к какому-то оврагу. Несло меня с такой скоростью, что когда каток кончился, я на секунду завис в воздухе и полетел вниз, обламывая торчащие камыши, несколько раз перевернулся и замер, пытаясь унять световерчение перед глазами.
Я лежал лицом в снегу, приходя в себя после падения. Покряхтывая и отплевываясь, я перевернулся на живот и попытался сесть. Фигуры патрульных маячили где-то наверху. Я ясно слышал их голоса. Однако спускаться ко мне милиционеры не торопились.
— Слышь, брат, вылазь оттуда! — крикнули мне.— Утонешь!
Опомнившись наконец, я поднялся на ноги и огляделся. Совсем недалеко от меня поднимался крутой, усеянный камышами склон. В высоте проходил шумный мост, весь в огнях, по которому непрерывным потоком двигались машины. Под ногами потрескивал некрепкий лед. Сообразив, где оказался, я грязно выругался и с хрустом ушел под воду.
Несколько минут спустя я вошел в магазин на противоположном берегу погреться и застыл у молочной витрины. Блаженное, мать его, тепло разливалось по организму. Сейчас бы еще чайку… Или чего покрепче.
Заклинания высушили одежду, но обогреть всего себя я не осилил. Побродив мимо различных вкусных вещей, я внял настойчивым просьбам охраны, которой не понравилась почему-то моя внешность, и покинул помещение.
На улице меня поджидал сюрприз.
— Контроль Всему, предъявите документы! — произнесли контролеры ритуальную фразу.— Всему бывает контроль!
— Ничего не знаю, ни в чем таком не замечен, и вообще, что вам нужно, дяденька? — затараторил я, бочком отступая на удобную для бегства позицию.
Заметив этот маневр, контролеры мягко подхватили меня под руки и провели к затюннингованной вплоть до потери всякого вкуса «шестерке».
Меня устроили на заднем сиденьи и, видимо, чтобы я чувствовал себя раскованнее, тесно обсели с двух сторон.
— Вы обвиняетесь в несанкционированном использовании волшебства в личных интересах, молодой человек! — торжественно объявил колдун с матерыми залысинами. Наверное, правонарушения доставляли ему такое же удовольствие, как другим — футбол. Карающая должность развращает.
Но сегодня, впервые, пожалуй, за всю мою карьеру, правда была на моей стороне.
— И ничего подобного, молодой человек,— не без издевки ответил я.— Согласно статье… Этой… Ну вы сами, наверное, номер помните, я имею права применять волшебство от двадцати одного до двадцати трех часов для спасения собственной жизни в присутствии не более чем трех обыкновенных людей, если температура окружающей среды не превышает пяти градусов по Цельсию, а положение светил соответствует последней декаде декабря месяца. Как вы сами легко можете убедиться, все перечисленные в законе условия соблюдены.
Контролеры переглянулись, затем один из них принялся щелкать клавишами переносного компьютера.
— Не врет,— с искренним сожалением, доложил он.— Есть такое правило.
Верно говорят, закон суров, но глуп.
— Отменим,— успокаивающе сказал другой.— А в связи с чем вы, молодой человек, оказались среди ночи на речке?
— Гулял,— бодро ответил я.— Свежий воздух, моцион, знаете ли. Собираюсь вступить в федерацию зимних видов спорта. Мои прогулки входят в компетенцию Контроля?
Вот если бы не бодун и купание в проруби, в жизни бы такими словами не заговорил. До чего обстоятельства меняют человека!
— Не входят,— согласился пожилой контролер.
— Так я свободен?
— Свободен. На квитанции только распишись.
С некоторым даже сожалением покинув теплый салон, я вновь оказался на улице.
Что же делать?
Идея похищения елки у торговцев меня более не вдохновляла. Спасибо, наворовался. Чудом, можно сказать, уцелел. Хорошо еще, заклинание сумел выговорить, а то плавал бы сейчас в проруби подобно непотопляемой катяшулине. Хотя нет, я бы сразу камнем на дно ушел: у меня на совести грехов много.
Может, может… Мой хищный взгляд без устали шарил по оборзи… обозримым окрестностям. Или, наоборот, хищно обшаривал?.. Нет, лучше — зорко всматривался.
Итак, мой хищный взгляд зорко всматривался в обозримые окрестности. По широкому бульвару неслись машины, светя нарядными рубиновыми огоньками. Я смотрел на спины людей, согнутые морозом, и буквально чувствовал, как меня посещает озарение.
Вот она, идея!
Троллейбус высадил меня в районе, настолько отдаленном, что трудно было даже сразу вспомнить его название. Казалось, будто я попал в иное географическое пространство.
Форсировав покосившийся бетонный забор, я рухнул в сугроб. Отплевавшись и прочистив воротник, я выбрался из снега и огляделся. Стеклянные крыши оранжерей, тронутые голубым инеем, подпирали сетчатые листья пальм, пачулей, и других секвой африканского народного хозяйства.
Можно было бы пробраться внутрь и нарвать халявных бананов, но мой замысел требовал немедленного исполнения.
Сторожей пока видно не было, так что я особенно не таился. Потратив в ботаническом саду на поиски елок вдвое больше времени, чем это заняло бы у обыкновенного, не отмеченного роком и судьбой человека, я отыскал наконец проклятые деревца, укрывшиеся, должно быть, в предчувствии опасности, за могучими стволами этих, как его… Сейчас, разберу, подождите… Ага, азалий пятнистых чешуйчатых многоцветных.
Издав торжествующий рык, сошедший, правда, скорее за сипение, все же купаться в такую погоду даже Минздрав рекомендовать остерегается, я быстрым шагом направился к елкам, выбирая подходящую жертву.
Тут я оказался перед проблемой, разрешить которую в данном конкретном случае не осилил бы даже Гоня, мой непосредственный, если кто запамятовал, шеф и руководитель. Как отделить от земли несчастное дерево? Я же не Раскольников, топор за пазухой таскать не привычен.
Что здесь поделаешь? Волшебством, иначе никак, блин. И как я не догадался топор захватить? Хотя у меня его, топора, и нету…
Я набрал полную грудь воздуха и тревожно прислушался. Кругом стояла первозданная тишина, так что даже уши с непривычки заворачивались. Или это от мороза? Шапку еще угораздило в машине у контролеров оставить, чтоб с ними все в порядке было… Даже душу за глаза не отведешь, контролеры такое сразу же чуют и налагают на произнесшего высокий штраф. За оскорбление государственной инстанции…
Надежда была одна. В связи с удаленностью от центра поблизости вполне могло не оказаться ни одного из наших досточтимых надзирателей. Не всякое колдовство запретно, а лишь то, о котором кто-то прознал.
Я взвесил, что в данный момент страшит меня больше — угроза вылететь с работы или возможность влететь на бабки. А то я свой месячный лимит еще неделю назад израсходовал, когда у соседей сверху трубу прорвало и мне с потолка в борщ капало. Бытовую магию, на мой взгляд, ограничивать было сущим свинством.
В конце концов, была не была.
Для данного случая у меня было два подходящих заклинания. Первое гарантировало, что ствол елки будет перерублен, однако в тех ли масштабах — в этом уверенности не было. Груда опилок мне, в общем, тоже ни к чему.
Второе, теоретически, позволяло на некоторое время получить в свои руки некий, опять же теоретически, предмет. То есть его свойства определялись конкретным желанием заказчика, но что за предмет я получу, здесь возможны варианты. Заклинашка, конечно, чудная, но для личного обогащения совершенно непригодная. Природа не терпит не только пустоты, ей и лишнее совершенно без надобности, так что из ниоткуда взятая вещь вскорости подвергнется полной энтропии. Или так нельзя говорить?
Наконец определившись, я зажмурился и произвел несколько операций, вам, думаю, совершенно неинтересных. В нескольких шагах от меня на снег упало что-то тяжелое. Удовлетворенно хмыкнув, я присел рядом с образовавшейся ямкой.
Ну, с первого раза никогда ничего не получается. Издержки производства, если позволите.
Повторим… Ага. Еще разок.
Со временем я осмелел. Убедившись, что рядом не торопится материализовываться никто из контролеров, я принялся творить предметы направо и налево, так что скоро оказался словно посреди скобяной лавки.
Что только не сыпалось в снег! И стамески, и лобзики, и молотки, и крышка от кастрюли, и даже круг от циркулярной пилы, но ничего подходящего для лесоповального промысла, к сожалению, не попадалось.
С легким хлопаньем предметы исчезали, оставляя за собой соответствующей формы ямки.
Я совсем отчаялся, и составленный мной образ несколько помутнел. Может быть, благодаря этому последняя попытка оказалась более или менее успешной.
Воткнувшийся в сугроб меч замер. Драгоценный камень на эфесе сверкал, отражая свет фонарей. Это, конечно, не совсем то, что ожидалось, но вполне, вполне… Я взял оружие за рукоятку и потянул вверх. Рукоять была подозрительно теплой, а лезвие слегка окрасило снег в красное. Или это мне показалось? Темно все-таки.
Да и какая разница?
Времени у меня было немного, нужно было поторапливаться. Я подмигнул облюбованной мною елке и, размахнувшись, рубанул ее у самого основания. Никто ведь не говорил, что сделать это будет просто. Проклятая железяка оказалась отвратительно заточена, и вообще, деревья рубить — это вам не человеков распанахивать. Инструмент для каждого дела свой нужен.
Видимо, сегодня мне по случайности или чьему-то недосмотру выпал счастливый день. Нерадивые сторожа спали, громкий стук и жуткие проклятия разносились по округе совершенно безнаказанно, никого не тревожа.
Я уже ощущал себя частью природы, диким зверем, всерьез борющимся за свои звериные идеалы. Ель представлялась мне никак не меньше чем полноправным соперником на пути к эволюции. Над ней во что бы то ни стало надо было одержать верх. Первобытные страсти взыграли во мне. Я ухватил деревце за верхушку и, зарычав, в несколько движений оторвал его от корневища.
Теперь оставалось лишь благополучно покинуть вместе с добычей заповедную территорию. Я перебросил деревце через плечо и волоком… Стойте, если через плечо — это значит волоком тащить я его никоим образом уже не мог. Эх, такая фраза пропала! Ладно, идем дальше: …и быстрым шагом двинулся к дорожке.
Спустя пятнадцать минут мне открылась безоговорочная истина, что я окончательно заблудился.
Хм, говорят, если все время сворачивать налево…
Ой, а лево у нас с какой стороны?
Черт, хоть бы звезды было видно или луну. И снег опять пошел, как бы не простудиться без шапки. Может, если бы не густой снегопад, я никогда не ввязался бы в последующие события. Действительно, объяснить случившееся можно лишь нулевой видимостью. Как бы еще я умудрился не заметить…
Дорогие автомобили и сам вид собравшихся свидетельствовали о серьезности мероприятия. Теперь ясно, куда подевалась вся ботаническая охрана. Причем бандиты на этом сборище были не простые. Мы, существа высшего порядка, легко различаем равных себе… Неплохо завернул, верно? Словом, всякий чародей способен выделить сородича из толпы даже на рок-концерте или дискотеке.
Сходка, видимо, началась совсем недавно, иначе меня бы засекли и, в зависимости от секретности… Я дернулся было назад, спеша укрыться среди деревьев, пока не приметили, но поздно. Подходы были уже перекрыты, район оцеплен, мосты подорваны, все огневые рубежи нанесены на карту.
Замешкавшись буквально на секунду, я бросился в ближайший сугроб, воткнув в него для пущей убедительности свою елку. Слившись таким образом с местностью, я осторожно приподнял голову, с достойным лучшего применения любопытством всматриваясь в темноту. Поземка наметала надо мной снежный холмик, который постепенно увеличивался. Чувствую, останусь я здесь зимовать.
В лесу родилась елочка, в лесу она…
Деревце мое покосилось и задумало валиться на сторону, чего я ему, конечно, не позволил.
Если лежать в сугробе очень тихо, то в конце концов можно услыхать особый тихий перезвон. Это снежинки сталкиваются между собой.
Еще до меня доносилось шумное дыхание залегших по соседству молодцев, поминавших морозы самыми недобрыми выражениями. Это еще что, они бы с мое попробовали здесь проторчать. Салаги.
О чем говорили между собой серьезные, не чета мне, товарищи, выбравшие такое удивительное место для своей встречи, слышно было лишь отчасти. То и дело в воздухе зависали обрывки фраз.
— Ты че так базаришь? Где беспредел?! Где беспредел? !
— Туфтовая возня, пацаны…
Или это мне показалось?
Серьезные люди, и разговоры у них должны быть, соответственно, серьезными. Чего только не вытворит мороз со словами! Говоришь вроде бы одно, слышится совсем другое, а если еще и записать попытаться, так и вовсе получается что-то третье…
Поэтому, открою вам страшную тайну, всякого рода выборы и революции происходят в холодное время года, чтобы врать можно было без запинки и залихватски. Иначе ведь народ разве расшевелишь? Да и отвертеться всегда можно…
На самом деле, конечно, работало особое маскировочное заклятие, чтобы кому попало, вроде меня, например, важных вещей не подслушать. Заклятие так себе, взломать его несложно, только покажите дурака, который сейчас будет этим заниматься. Все равно что фейерверк устроить или флагом оранжевым помахать, внимания привлечет не меньше. Охрана кругом!
Будто специально дождавшись этих моих благоразумных размышлений, из сугроба совсем неподалеку от меня высунулась рука в белой варежке и принялась на языке глухонемых творить заклятия. Половину жестов я разобрал, так и я умею, а вот некоторым, пожалуй, в школе не обучают. А может, это я их просто прощелкал, что тоже вероятно.
Невнятные бормотания тут же превратились во вполне отчетливую речь.
— Могучий Фуфел, ты повинен в убийстве сильномогучего Муфела. Отрицать будешь или добьемся полного непротивления сторон?
Там, похоже, творился суд. Обожаю юриспруденцию. Это такое мудреное слово.
— Ничего не знаю! Сильномогучий Муфел сам, видимо, в ванне утоп, не выдержало старое сердце тепловой нагрузки. Угробило джакузи старика. А я в тот момент находился за сорок километров от города, на даче, что могут подтвердить старцы Никанор, Аграфен и сантехник Серега Иванов.
— Пускай лучше досточтимый обвинитель ответит нам,— вклинился в разговор третий голос, противный и скрипучий,— куда в возглавляемом им отделе подевались выделенные из бюджета на восстановление ауры помещения средства? Гувжики съели?
— Вы бы лучше, уважаемый Потихон, прежде чем поднимать перед соратниками такие щекотливые моменты, разобрались с собственным хозяйством,— быстро сказал еще кто-то,— что, например, вы можете сказать о засилье в отделе Выдачи Разрешений мелкого взяточничества? У меня имеется ворох составленных протоколов…
Нет, я ошибся. Это не суд. Видимо, я случайно оказался свидетелем легендарного пленума. Контроль — организация большая, солидная, отделов и подразделений в себя включает множество. Надо же их руководителям между собой иногда встречаться, держать друг с другом брифинг и добиваться консолидации? Вот вам отчего и грызня.
Необычное место сбора можно объяснить, скажем, важностью обсуждаемого вопроса. Мало ли какие тайны могли вынудить главных колдунов области покинуть уютные кабинеты.
— …Ладно, ладно, товарищи, что мы, в самом деле? Пленум пленумом, но отношения мы всегда успеем испортить,— заявил новый голос, тихий и спокойный.— Может, уважаемый Ухол поведает нам, с какой целью собрал столь почтенное общество в этом месте?
— Да уж, поведаю,— согласился уважаемый Ухол.
Мороз крепчал. Больше всего на свете я мечтал оказаться сейчас в теплом, уютном помещении, вдали от государственных тайн и прочих глупостей. Ну зачем мне слышать сейчас всю эту дребедень? Ведь если поймают, то все, неизвестно, как еще выпутаешься и выпутаешься ли вообще.
Я подумал даже, что стоит заткнуть уши, но это не помогло, слышно все равно было очень отчетливо.
— Дело в том, товарищи, что мы с вами оказались перед лицом невиданной опасности…— начал было уважаемый Ухол, но вдруг завопил дурным голосом.— Держи его!..
Над моей головой пронеслось несколько огненных шаров, пахнуло теплым воздухом. Шары упали в сугробы, в мгновение испарив их, но никого не задели. Прятавшийся неподалеку от меня злоумышленник в варежках вскочил, отряхиваясь, и растворился в воздухе. Оставив меня отвечать за последствия.
Ну что здесь прикажете делать?
Бежать, мля! Спасайся, кто может.
Елку я, к чести своей, не бросил. Несмотря даже на носящиеся вокруг заклинания, одно смертоноснее другого. Видимо, пригревшееся в снегах оцепление среагировало с небольшим запозданием, что дало мне несколько драгоценных секунд форы.
Вторично за этот вечер мне приходилось спасаться бегством. Правда, шансов на столь же благополучный исход погони было удручающе мало. Ладно, чего уж там. Шансов спастись у меня изначально не было вообще никаких. Путь впереди был отрезан. В отчаянии я бросился в ботаническую чащу. Снег под ногами таял, быстро замерзая. Я поскользнулся, замахал руками, и тут же тело мое спеленало метко брошенное заклятие. Наложено оно было столь тщательно, что охватило даже елку, прижимавшуюся теперь ко мне не хуже пылкой возлюбленной.
Рухнув мор… лицом в снег, я замер, не в силах пошевелиться.
— …Утверждает, что находился в описываемой местности исключительно с целью воровства, в скобках: кражи, прилагаемого к протоколу дерева, относящегося к охраняемому законом семейству голосеменных…
— Да я это! Товарищ начальник, может, договоримся? — хныкал я.— Я больше не буду!
— Все так говорят,— успокоил меня молодой контролер Кирюха, который старался очень внушительно выглядеть: морщил брови, говорил басом и даже пытался дать мне затрещину, но от чего-то передумал.
Может, кто-то из охранников и заметил вовремя сбежавшего шпиона. Но по вполне понятным причинам докладывать о нем начальству не стал. Как это, упустили? Вот же он! С елкой еще, затейник, маскироваться, что ли, вздумал…
Так что оказалось вдруг, что ваш покорный слуга стал не только елкокрадом и браконьером, но также и опасным международным суперагентом, засланным разведать важные тайны в Мокрорецком отделении Контроля Всему…
Меня строго предупредили, что отпираться бесполезно. Я и не отпирался. Назвал Гонин адрес, телефон его дал и приготовился к самому худшему. До поры нас с елкой усадили в жарко натопленную комнату. С меня тут же начали стекать по-весеннему грязные ручейки, происходившие от налипшего на одежду снега. Явилась бабка-уборщица с тряпкой. Этой тряпкой она принялась размазывать лужи по полу, кроя меня распоследними словами.
Сразу после бабки пришел следователь Кирюха в компании самого бандитского вида типуги. Впрочем, типуга, почесав покрытые ссадинами от зуботычин ладони, раскрыл ноутбук и скромно сел в уголке, приготовившись записывать мои показания.
— Говори, кто тебя послал! — сердито кричал Кирюха.
— Да оставь ты человека в покое,— успокаивал его из своего угла похожий на уголовника детинушка.— Получит правдивый укол в задницу — сам все расскажет.
Я согласен был уже и на укол, но Кирюха все никак не желал угомониться.
— На кого работаешь, гнида?
Я немного демонстративно отерся, слюной, мол, меньше брызгать надо, и отвечал:
— Ни на кого я не работаю. Так, сам по себе в парке оказался. Думал добыть украшение для новогоднего стола. Может, я и не знал вовсе, что они законом охраняются. Готов понести административный штраф.
Наконец я услышал за дверью знакомый, родной Гонин голос.
Дверь комнатки распахнулась, и мой любимейший, драгоценнейший на свете шеф явился во всей своей красе и великолепии.
Его сопровождал старец в пальто с каракулевым воротником. То есть если вот эта именно штука называется каракуль… ем? Каракулем? Ох, и слово… Так вот, сопровождал Гоню зловещий дедуган в пальто и особой шапке пирожком, как у Андропова.
А может, это он самый и есть? Ушел себе в подполье и…
Да нет, не может быть. Слухи бы уже ходили.
— Ваш? — спросил зловещий старичок, глядя почему-то на покрасневшую от мороза Гонину лысину.
Шеф поглядел на меня через очки, устало прищурив глаза, и кивнул:
— Мое. Мой. Что натворил?
Старик обнял Гоню за плечи и увел в коридор, наверное, обрисовывать ситуацию.
Скоро они вернулись.
— Спасибо, Александр Иваныч,— поблагодарил Гоня старичка и совсем другим тоном обратился ко мне.
— Значит так, друг любезный,— сердито сказал Гоня,— радуйся, что ничего не слышал. Иначе…
Тут он замер, принюхался, забавно наморщив нос, и спросил:
— А что это воняет?
Все принялись нюхать воздух. В самом деле, запах, вначале почти не ощутимый, становился все отчетливее. Я бы даже сказал, все сильнее. И омерзительнее. Закашлявшись, Кирюха с типугой выскочили вон из комнаты, бросив на столе раскрытый ноутбук.
Александр Иваныч был тертым магом. Подобными пустяками смутить его было невозможно. Закрыв лицо платком, он быстро оглядел помещение на предмет источника зловония.
— Значит так! — задыхаясь то ли от смеха, то ли от удушающего запаха, закричал он мне.— Чтобы через двенадцать секунд! Ни тебя! Ни твоей елки! Здесь НЕ БЫЛО!
— Подумаешь,— утешал я Гэндальфа,— с кем не случается? Я в новостях недавно смотрел, забыл просто. Мера городских властей против браконьерства. Перед праздниками елки опрыскивают специальным составом, который в тепле начинает интенсивно пахнуть. Первым дождем химикат с дерева полностью удаляется… Действенно и остроумно.
— Я тебе сейчас покажу, остроумно,— бурчал Гоня.— Я тебе таких действенных мер устрою, мало не покажется! Уволю к чертям!
— Я же как лучше хотел! — оправдывался я.— Просто малость не сложилось. Бывают же в жизни метаморфозы.
— Что?
— Ну эти… Парафразы?.. Э-э-э… Коллизии?
— Дурак ты,— усмехнулся Гэндальф.— Ладно, чего уж там, прощаю. Можешь пока оставаться. На испытательном сроке.
— Можно еще вопрос? — Одна мысль все не давала мне покоя.— А что за опасность, которая на нас на всех надвигается? Я кое-что услышал ненароком, теперь спать не буду.
— Опасность? — Гоня махнул рукой,— Пустяки. Без нас разберутся.
Елка вышла просто загляденье. Мои незаурядные художественные способности в полной мере отразились…
— Сними сейчас же!..
А это Гоня пришел.
Некоторые люди ничего не смыслят в современном искусстве. Нарядить елку — это вам не в лифте матерное накалякать. Тут талант нужен.
Я вздохнул и принялся снимать украшения. Не все одобряют нестандартность решений. Всякий новый подход в дизайнерском деле должен выдержать испытания в горнилах нездоровой критики.
— Чтобы через полчаса — гирлянды, шарики, игрушки! — рявкнул Гоня, хватаясь почему-то за сердце.— Это же надо было такое додуматься нацепить!.. Хорошо еще, с улицы не видно! Я что просил? Новый год!
— Да будет, будет, будет Новый год! — успокаивающе говорил я.— Все будет. И Дед Мороз, и Крошку Лили Снегурочкой оденем…
— И чтобы я больше такого!..
— Как скажете, шеф.
Эх, а ведь я старался.
День сегодняшний не уставал радовать сюрпризами.
Например, Крошка Лили вдруг явилась позже шефа, что с ней происходило на моей памяти впервые.
А немного погодя и вовсе случилось то, что лично я в рейтинге наиболее вероятных событий расположил бы где-то между визитом королевы Елизаветы и наступлением в нашей республике светлого будущего.
К нам зашел посетитель. То-то шеф обрадуется…
Честно говоря, я лично принял бы вошедшего за пожилого гомосексуалиста. И шапочка эта дурацкая… Однако в серьезности его сомневаться никак не приходилось. Простые люди на метро не ездиют… То есть со свитой не ходиют… Или не ходют? А, один хрен.
Пара мордоворотов за спиной посетителя выглядела весьма внушительно.
Я лично противник повального увлечения Голливудом, но, по-моему, именно после его к нам прорыва крутые парни и девчата из Контроля повадились вести себя, как фотомодели. Вы бы видели эти красивые жесты, дорогие одежды, прямые спины, черные очки и прочие дешевые навороты.
У них, мне кажется, ни одна драка не обходится без эффектных поз и замедленных прыжков по стенам. Вот я, например, будь у меня такое положение, выглядел бы куда проще, и в то же время… Тут уметь надо. Словом, не всякому дано, ага.
Даже не взглянув на Крошку Лили (про меня и говорить нечего), посетитель прошел к кабинету шефа. Дверь услужливо распахнулась ему навстречу, скрипнув от усердия несмазанными петлями.
Проявив недюжинную сообразительность, я даже не рыпнулся спросить у вошедших «Чегонада?», хотя надо бы, потому как в связи со скудностью персонала я у нас записан еще и в охранники.
Мордовороты в черном остались с нами, сложив руки подобно футболистам перед штрафным ударом. Вот на что хотите спорим, эти двое нужны хозяину исключительно для понту. Такой дядя, поди, и без охраны с кем хочешь управится.
Я с неудовольствием посмотрел на Крошку Лили, не отрывавшую зачарованного взгляда от статных пришельцев, и попытался сделать вид, что погружен в работу. Щелкать клавишами выключенного компьютера — очень глупое занятие, но я приложил все усилия, чтобы придать значимости своим действиям.
Тут у меня на столе заверещал телефон. Звонок себе я выбрал до того яростный, что одно время с непривычки даже сам подпрыгивал.
— Да, малыш,— сказал я в трубку, не дожидаясь слов с того конца линии.— Буду в семь. И я тебя тоже…
— Прекрати паясничать, идиот, дубина! — закричала трубка Гониным голосом. Мне показалось, что на непроницаемой роже одного из телохранителей промелькнула ухмылка, но когда я поднял глаза, он по-прежнему пялился куда-то в пространство.— Зайдешь ко мне через пять минут.
Мужик в глупой шапочке уже покидал кабинет шефа. Так и не почтив нас с Крошкой Лили своим вниманием, он и свита удалились восвояси.
Я не стал дожидаться, пока пройдет пять минут, и бросился к шефу.
— Заправься, оболтус,— поприветствовал он меня.— Что за вид? Я когда выдал тебе деньги на обмундирование? Можно было три костюма купить…
Черт, я думал, он забудет. Невезение, а то можно было еще попросить.
— Это знаешь, кто был? — продолжил Гоня, разрисовывая замысловатыми узорами листок из настольного календаря.
Всем своим видом я выразил неведение, незаинтересованность и на всякий случай полную невиновность. Можно было изобразить еще и невменяемость, но это, пожалуй, побережем для другого случая.
— Нас своим визитом почтил начальник оперативного отдела, могучий Закидон.
— Как?
— Имя у него такое, Закидон,— пояснил Гоня.— Это с древнего языка как-то еще художественно переводится.
Неудивительно, что я впервые слышу. Выходит, Гоне еще повезло с фамилией.
— Ты долго еще будешь меня отвлекать? — вспылил шеф.— Я ему дело рассказываю, а он…
Честно говоря, это не то, что я мечтал услышать. Нет чтоб о повышении зарплаты поговорить. Пенсии вот недавно тоже подняли, хотя и временно, поговаривают… В самый раз бы и мне зря… простите, зарплату довести хотя бы до прожиточного минимума.
Однако в глазах начальства всегда лучше изображать служебное рвение. Так я и поступил: глазами захлопал, задышал, выражая заинтересованность производственным процессом, и даже подался вперед от усердия.
Гоня хмыкнул отчего-то и продолжил вводить меня в курс:
— Если я спрошу, чем занимается наше предприятие ты, конечно, ответишь…
Он, наверное, ожидал, что я продолжу. В контракте у меня было написано о всестороннем способствовании и оказании безусловного содействия делу… делу… Ну забыл я, чего там подписывал, не до того было. А потом и вовсе посадили меня перед компьютером и велели приобщаться. Я и приобщился. Кофеваркой научился пользоваться, на ноги Крошки Лили незаметно глядеть, в Интернете ковыряться, сливу так изредка заливать, когда шеф в отсутствии. А то он водку живо чует, через двойную дверь. Пиво — не всегда еще, а водку чует.
Я замялся, и Гоня, не дожидаясь, пока я что-то из себя выдавлю, объявил:
— Ты, дружок, работаешь в Агентстве Нестандартных Разрешений Различных Ситуаций. С твоими оценками и дисциплинированностью нечего было и мечтать об этом месте. На твое счастье, нам… Мне помощник требовался для мелких поручений, а твое имя стояло первым в справочнике…
— Погодите!— Я поспешил уйти от неприятной для себя темы. Кого волнуют мои оценки? Дела былые…— этот дед выходит, что, заказ делать приходил? А я думал, они с проверкой…
— Станет Закидон нас с тобой лично проверять. Помощь им требуется специфическая.
Вот ни за что не поверю, что Контроль с его сверхмощным аппаратом способен вляпаться до такой степени, что ему придется обращаться в… то есть к нам.
— Ага! — обрадовался я.— Понял. Только ваш бессистемно аналитический ум способен разобраться в задаче…
— Нет,— вздохнул Гоня,— боюсь, задание будет совсем иного свойства. Завтра явишься в Контроль и там…
Я запахнул куртку и зябко переступил с ноги на ногу. Новый циклон принес в город волну холодного арктического воздуха и, не удовлетворившись этим, теперь норовил бросить мне в лицо подхваченный с земли кусок полиэтилена. Помимо этого ветер гонял по улице грязные пакеты, обрывки газет, пустые пивные банки и прочую дребедень, которая своим шорохом напоминала о забастовке коммунальщиков.
Еще раз посмотрев на часы, я в сердцах плюнул на тротуар и попытался сотворить согревающее заклятие. От холода, видимо, у меня ничего не выходило. Добившись наконец дыры в рукаве, будто сигаретой пропалили, я оставил попытки согреться и от скуки принялся повторять инструкции.
Подчиняться приказам.
Делать только то, что скажут.
Никуда не совать нос.
Не нарываться на неприятности.
Не порочить наше честное имя.
Не…
Ну и так далее. Гоня временами, как мне кажется, перегибает палку. Неужели я сам не понимаю, что когда работаешь с такими серьезными ребятами, как мои новые друзья из Контроля, следует дважды думать, трижды взвешивать и лишь потом — раскрывать рот. Не то живо базу под понятия подведут. Народ суровый…
Вот ведь удивительно, колдун, двести лет живет, с Ахматовой был знаком, а по-новому трет, ну чисто соловей, мля, вроде только с зоны откинулся. Хотя с отсидками контролеры тоже есть, что поделаешь, мы народ такой, темные мы, волшебники.
Наконец я услышал далекий шум мотора, и в другом конце проулка появился автомобиль. Ведомственная «Волга» не без наворотов мягко тормознула рядом, фырча мерседесовским двигателем. Внутри сидели мои добрые знакомцы, славные парни, чудесные, общительные ребята, слегка обремененные железобетонной мускулатурой, боевые волшебники, костоломы, мордовороты и мизантропы, Утка и Рыбка. Это прозвища у них такие, отчего — не знаю пока, спрашивать же опасаюсь за свое здоровье.
Я забрался внутрь и с удовольствием вытянул ноги на заднем сиденьи. Колхозанство — торчать рядом с водителем. Пережиток совковой эпохи. Серьезные люди располагаются исключительно позади, на роскошных креслах… Вот как я, например.
Стойте-ка. Вы, наверное, немного не успели за стремительным течением событий. С теми темпами, что навязывает нам сегодняшняя жизнь, вы легко могли пропустить головокружительное начало моей карьеры… Или наоборот, начало моей головокружительной карьеры?
Вышло так, что меня зачислили в Контроль Всему кем-то вроде младшенького. Сын полка, можно сказать, или ординарец. Просто нашлось наконец применение моим незаурядным талантам.
То, что по окончании школы первой-третьей ступени я оказался вдруг никому не нужен, следует списывать никак не на внешнее раздолбайство и, гм, не самые лучшие оценки в аттестате. В университет не удалось поступить — так это связей не хватило и денег. Знаете, как оно бывает. Зря шеф меня все двоечником обзывает — то все непреодолимая сила внешних обстоятельств.
Ладно, душу излить я всегда успею, теперь ближе к теме. Принят я, конечно, временно, правда, с жалованьем, подъемными, все как надо, и даже ксиву дали, хоть сейчас иди с малолеток лавандос сбивай за неправомерное колдовство. Ауру живо обшмонаю, не хрен от правосудия свои нарушения укрывать! Подобные фокусы, конечно, весьма распространены среди контролеров младшего звена, но мне ими увлекаться не следует. Заработок пустяковый, а влететь можно очень даже серьезно, если кто в вышестоящие инстанции настучит.
Между тем наша «Волга» вырулила на широкий бульвар и теперь понеслась в плотном потоке машин.
Я был приставлен к двум опытным оперативникам с целью стажировки и дальнейшего профессионального роста. Обычное дело, процедура дежурная и нисколько не подозрительная. В том и состоит все коварство плана.
Закидон… То есть Шовенгас Анатольевич, как его принято называть, занят в принципе лишь одним.
Видимо, осознание собственного неизмеримого могущества как-то по-особенному влияет на психику. Нам, обыкновенным раздолбаям, никогда не понять побуждений, движущих верховными магами. Мне бы таких умений — день-деньской ковырял бы в носу, по-всякому наслаждаясь жизнью. Это сперва. А затем, утомившись праздненствовать, насаждал бы культуру, творил повсеместно справедливость, и вообще, всячески способствовал бы процветанию человечества. Вот я какой, благородный, ага.
Что-то я постоянно отвлекаюсь. Сбиваюсь с курса, ухожу в сторону, теряю нить, наконец. На чем мы с вами остановились? Создается у меня впечатление, что Шовенгас Анатольевич по жизни мечтает лишь об одном, а именно, сжить со свету как можно больше своих соперников, подсидеть их и уничтожить.
Это только снаружи Контроль Всему выглядит порядочной организацией. За конспиративными стенами Мокрорецкого трамвайно-троллейбусного управления разгораются порой такие страсти, что даже тараканы разбегаются. Глава любого отдела только и думает, как бы сжить со свету одного-другого коллегу.
Мой достопамятный поход за елкой не остался незамеченным. Впоследствии соответствующие органы обследовали место происшествия, восстановили по деталям события и пришли к выводу, что за сходкой наблюдал незаурядных способностей колдун. Все указывало на меня, и быть бы добру молодцу задержану да допрошену с пристрастием, однако мои более чем скромные баллы, а также благожелательные отзывы работавших со мной преподавателей заставили усомниться, а уж я ли это был.
Масла в огонь подливало еще и то, что досточтимый Ухол, так и не сообщив по причине переполоха своей важной вести, неожиданно скончался при весьма странных обстоятельствах.
— Что ты видел? — сурово спрашивал меня Закидон.
Заикаясь и бледнея, не от страха, а скорее по необходимости, я промычал что-то невразумительное.
— Варежка, говоришь? Вспоминай, вспоминай!
Шовенгас Анатольевич ведал в Контроле силовыми структурами. Манеры обращения у него были соответствующие: кресло, чтобы посетитель чувствовал себя уютнее, нежно обхватывало его поперек груди и потихоньку стискивало, если хозяин кабинета оказывался вдруг чем-то недоволен.
Мои ответы Закидона, ясное дело, не радовали.
— Не-не-знаю! — сипел я, пытаясь высвободиться.— Отпустите!..
— Рано, рано,— спокойно говорил Закидон.— Не время еще. Потом надышишься.
Руководитель Особого Отдела встал из-за стола и заходил по толстому восточному ковру.
— Ну хоть что-то ты запомнил? Тут, ты пойми, какая закавыка. Сильномогучий Ухол хотел предупредить нас о чем-то важном, но вдруг позволил себе безответственно скончаться, придавленный рухнувшими антресолями.
— А зачем могучий Уход вдруг на антресоли полез? Что ему там было надо?
— Не твое дело,— Закидон поджал губы.— Ладно. Неведомый твой шпион меня беспокоит. Если не врешь, а врать тебе вроде как незачем, объявился в городе никому не известный колдун высокой категории. Нам такие темные лошадки ни к чему. Сомневаюсь я, что шпион этот из гастролеров. Скорее всего, свой кто-то, только кто и с какими целями… Словом, вот что мне от тебя, дружок, нужно. Зачисляю тебя в Контроль Всему. Поброди, познакомься с людьми. Нет, благодарить пока рано. Я хочу, чтобы ты опознал среди наших этого таинственного незнакомца, понял? Шансов мало, правда, однако чем черт не шутит…
Так я и сделался контролером, хранителем, ревнителем, попечителем, поручителем… расточителем, э-э-э… и увеличителем. Всего на свете. Вот.
Вычислить предполагаемого преступника среди массы моих новых знакомых оказалось, как и предполагал Шовенгас Анатольевич, не так-то просто. Конечно, сразу же отпали слишком толстые, худые, длинные, низкорослые, одноногие, горбатые и безрукие. Однако помимо них в Контроле оказалось столько народу, что в пору было повеситься. Но я не терял надежды и даже, как было условлено, подготовил для Закидона доклад на основании первых впечатлений.
Краткость и емкость представленных в нем оборотов никоим образом не повлияла на решение моего сурового начальника, который свое отношение к проделанной работе выразил не менее лаконично:
— Вон! — и запустил чернильницей в мою сторону.
Чем хороша служба в Контроле — это возможность использовать мелкое колдовство без всякого ограничения. Хочешь — телекинезом шапки с прохожих сбивай, хочешь — сквозь стены смотри, хотя от этого голова болит сильно, но все равно много можно увидать интересного и поучительного. Эх, стояла бы другая погода, я бы еще один фокус попробовал, знаете, когда ветром, значит, снизу так под юбку девчонке как дунешь, а она ка-ак…
Впрочем, такое вам скорее всего неинтересно. Кому нужны мои шкодничания, кроме милиции?
Сегодня нашей боевой бригаде предстояло первое боевое крещение обновленного состава.
Каково выразился? Обновленный состав — это я.
Об одном жалею — пистолета мне не дали. А то был бы совсем как Джеймс Бонд.
«Волга» под управлением Рыбки бодро неслась по слегка заснеженному шоссе. Я смотрел на засеянные озимыми поля и думал о безусловном преимуществе городского образа жизни.
Сегодня на повестке была жалоба от семейства вампиров. Мы ехали разбираться.
— Выбывалло Александр Павлович, место жительства поселок Едальцево,— пояснял мне Утка, повернувшись боком на сиденьи.— В обычной жизни вампир вынужден маскироваться свинотехником. Женат, имеет детей.
— И что за че пе? — Спросил я.— Соседи прознали?
— Отнюдь,— вздохнул Утка. Манера изъясняться у него удивительным образом не соответствовала телосложению.— На месте посмотришь. Приедем скоро?
— Это как выйдет,— Рыбка вертел головой, высматривая, очевидно, приметы местности, и бормотал: — …так, у колонки направо… И где у них водонапорка… Сто лет этой дорогой не ездил…
Машина запрыгала по ухабам. Дорога была слегка сглажена снежным покровом, раскатанным многочисленными проезжающими, но швыряло все равно сильно.
Мы миновали остов громадной поливалки, разбросавшей свои длинные легкие члены над белым полем. Около поливалки стоял покосившийся трактор без колеса. Стекла в тракторе были выбиты, на крыше свили свое гнездо аисты или какие колхозные птицы.
Колеса мягко шуршали. Было так тихо, как бывает только в деревнях, отстоящих не менее чем на сто километров от какой бы то ни было урбанизации.
Мы приблизились к железнодорожной насыпи. Около переезда стоял беленый домик с шиферной крышей, такой милый и трогательный, что мне вдруг захотелось бросить все к херам и поселиться здесь, поднимать флажки, дышать воздухом и засыпать под биение проходящих мимо поездов. Домик этот построили не меньше пятидесяти лет назад, из трубы его валил дым. В будке у крыльца торчала голова собаки.
Сразу за переездом Рыбка свернул с дороги, полагаясь, видимо, на внедорожные свойства нашей машины.
— Срежем,— кратко пояснил он.
«Волга» продралась сквозь снега, немного оцарапав крыло, и вскорости опять выскочила на вольный простор.
— Здесь, помню, в сорок третьем, танки немецкие останавливал,— проговорил сквозь зубы, как настоящий мужик, Рыбка.— Дорога эта и тогда была. А железку мы каждую ночь взрывали…
Если вам кажется, что я потратил на описание этого путешествия большее количество времени, чем следовало, знайте, ехали мы куда дольше.
В дороге мальчики разговорились и принялись производить на меня впечатление, делясь страшными воспоминаниями из своей богатой событиями жизни.
Утка, как мне показалось, был старше Рыбки едва ли не на столетие, однако разницы между ними не ощущалось совершенно. Сущие дети.
— Совсем неподалеку я однажды на такую тварь нарвался,— как бы между прочим начал Рыбка,— а в ходу у нас тогда были, чтоб ты знал, обыкновенные ножи и сабли, никакого огнестрела. Рожа у той твари была страшная, словно в оспе вся, лапы, что твои бревна, и зубы здоровенные. Обслюнявила мне весь кафтан, сука, и ухо отгрызла. Потом сорок лет новое отращивал.
Напарник тут же подверг его слова сомнению и потребовал предъявить ухо. Рыбка отбросил волосы, явив свету обсуждаемый орган, ничем с виду не примечательный. Разве что оттопыренный слегка.
— Я, кстати, тоже неподалеку здесь в тридцать шестом здорово вляпался,— Утка забросил руки за голову, откинувшись на сиденьи.— Нас тогда как раз ЧК накрыла, я из теплушки выскочил, охранников убить пришлось. Потом замаскировался…
— …Сорок или восемьдесят? — Я проснулся, вздрогнув от очередного толчка. Оперативники продолжали увлеченно рассказывать.
Остаток путешествия для меня прошел в полусонном состоянии. Я то засыпал, то ненадолго пробуждался, покачиваясь под ровный шум голосов и мотора.— …И командарм тогда мне говорит: ты пойдешь, мол, на что я ему отвечаю …летят кругом, шум, крики, ничего не слышно, и только голосок сквозь это все такой тоненький…
— Вылазь, приехали!
Я ступил на землю, с хрустом расправляя затекшие члены.
Часы показывали половину двенадцатого. Два часа! Неплохо доехали, а ведь еще и назад.
Мне никогда не приходилось пересекаться с вампирами, потому хотя бы, что все они нас, рядовых мелких волшебников, всегда сторонились и вообще проявляли известную склонность к шовинизму.
Наша машина остановилась у обыкновенного подворья. На заборе сидел кот. Где-то вдали гавкали. В корыте с горячей водой лежала мертвая курица. Ее наполовину ощипанная тушка дымилась на холоде.
Птицу забили специально для нас, дорогих гостей, сами хозяева предпочитали иную пищу.
Рыбка (при посторонних он предпочитал, чтобы его называли просто Р) вертел в руках официальный документ — заявление Александра Павловича Выбывалло о постигшем его несчастье.
— Я чего ведь больше всего опасаюсь,— вампир переступал ногами в громадных ботинках, немытых, наверное, еще с прошлого десятилетия,— как бы она мне остальных свиней не перекусала, ведь может же вернуться, отомстить, зараза.
Свиньи на лестнице эволюции стоят куда ближе к людям, чем, например, те же обезьяны. Факт давно известный. Причем близость эта, скажу вам по секрету, состоит не только в анатомическом строении тела. Биохимические показатели, ферменты, гормоны — все это роднит нас с обладателями пятачков, копытец и закрученных хвостиков куда крепче, чем культурные связи соединяют иные народности.
Именно поэтому мы так любим свинину. Нет лучшей пищи, чем родственная по белковому строению. Свиную кровь можно переливать человеку. Тем более она подходит для питания сами понимаете каких существ. Если бы вампиры употребляли только человечину, то давно бы уже вымерли. На такую ораву прожорливую никаких бы людей не хватило.
Судьба сыграла с вампиром Выбывалло роковую шутку. Каким-то образом он, будучи пьяным, преобразовал лучшую кормовую свинью, хряка Анатолия, в вурдалака.
Вы, наверное, слышали распространенную версию, будто бы всякий укушенный…
В целом верно, есть такая опасность.
Как написано в особой инструкции, распространенной среди посвященных Отделом Сохранения Гомеостаза: «…Не позволяйте кусать себя кому попало, а если укушение все же происходит, постарайтесь производить его в стерильных условиях и через латексную салфетку, чтобы слюна вампира не попала в ваше кровеносное русло…»
Свиньи в этом отношении нас полностью превосходят. У них в организме содержится какой-то неоткрытый пока антиген, препятствующий заражению вампирьей болезнью.
Хряк же Анатолий, двух с половиной лет от роду, будучи укушенным в какую-то свою поросячью артерию, начал проявлять вдруг все признаки перерождения.
— Гляжу утром, а у него клыки из пасти лезут! — жаловался Александр Павлович, смешно округляя глаза.— И на других свиней он как-то подозрительно поглядывает…
— Что же вы, товарищ,— строго сказал Р,— технику безопасности не соблюли?
— Соблю… Что? — не понял вампир.
— Не соблюли! — с нажимом повторил Рыбка.
Нам вовсе не улыбалось застрять здесь в преддверии новогодних праздников, и хитрый карась задумал отвертеться от выполнения своих непосредственных обязанностей.
Вампир это понял и пошел в наступление.
— Вы мне тут демагогию не разводите! — строго прикрикнул он.— Я, между прочим, глава районного комитета альтернативных форм жизни! Если что, и на Шовенгаса Анатольича выход найду!
Утка с Рыбкой переглянулись и, судя по всему, убоялись. В самом деле, Закидон в подчиненных головотяпства не терпел и за халатное отношение к работе карал сурово. Рыбка безнадежно взмахнул руками и заявил:
— Ладно, показывайте место происшествия. Вот у нас как раз стажер, пускай приобщается, не все же ему дурака валять.
Решив, видимо, вкусить всех радостей от загородной командировки, Утка и Рыбка отвели хозяина в сторону и принялись с ним шушукаться. Мне же предстояло увлекательнейшее разбирательство с возжелавшей чужой крови свиньею.
Вот так всегда. Одним — баня, самогон, рулет из той же поросятины, а другие пускай пашут. Государственное устройство в миниатюре.
— Я его сразу изолировал, чтоб остальных не перекусал,— говорил Александр Павлович. Через плечо у него висело ружье.— Думал, зарежу, от греха, а после сожгу к такой-то матери. Но свинья-то умная оказалась, слышь, сумела как-то дверцу открыть и сбежала.
— А от меня вы чего хотите? — на всякий случай уточнил я.
— Неужели не ясно? Разве можно ей позволить на воле бегать! А если она на людей бросаться начнет? Кого Контроль в первую очередь заподозрит? У меня семья…
Свинарник стоял на отшибе. Вернее, не свинарник, а целый свинокомбинат. Я-то полагал, что увижу обыкновенную сараюшку с двумя-тремя весело похрюкивающими обитателями, и, когда вампир подвел меня к длинному строению, сверкающему кафельными стенами, что отражали яростный свет ртутных ламп, даже не понял сперва, где оказался. По обе стороны центрального прохода, крытого резиновыми дорожками, тянулись длинные ряды свиных рыл. Рыла лезли сквозь никелированные решетки. Решетки блестели, как серебро.
Александр Палыч оценил мое удивление и не без гордости пояснил:
— Пищу содержим в чистоте. Как там у вас, людей, говорится: «Не плюй в колодец…»
В отдельном помещении свиную кровь собирали и консервировали сосредоточенные девушки в белых халатах и валенках сорок восьмого размера.
— На весь район работаем,— сказал Александр Палыч.— Самая свежая и чистая кровь, без посторонних добавок, антикоагулянтов и консервантов.
— Ладно, ладно, давайте скорее к делу,— меня все эти подробности начинали уже нервировать.— Где обитал наш пострадавший?
— Да какой он пострадавший? Скорее преступник. Вон, в самом углу, видите, место пустует.
— А куда ваши свинарки смотрели? Неужели не заметили, как свинья через ограждение перелазит?
— Ночью это было. Я сторожа заклятием усыпил. Захотелось вдруг свежей крови, чувствую, на пустой желудок все равно не усну, вот и решил… Поужинать.
Осмотр свинарника никаких новых подробностей в дело не добавил.
На всякий случай мы заглянули в пасти нескольким соседним со сбежавшим кабаном свиньям: не режутся ли у них клыки. Вроде пока все было в порядке.
Тут меня осенило.
— А следы, следы должны ведь были остаться! Снег как никак.
— Есть следы,— меланхолично ответил Александр Палыч.— Что я, зря, что ли, ружье взял? По следам и пойдем охотиться…
Я переобулся в более подходящие к данным условиям сапоги, в просторечии именуемые валенками. Почему-то вся обувь в поселке Едальцево была только одного размера, зато — сорок восьмого. Ходьба в таких громадинах требовала особой сноровки. Сперва я делал шаг внутри валенка, затем усилием ноги перебрасывал его на несколько сантиметров вперед и вновь переступал в гулкой пустоте.
Перед трудной и продолжительной прогулкой по морозу следовало обезопасить свой организм от переохлаждения, запасшись как следует теплом внутренним.
— Она что у вас, на машинном масле? — морщась, спросил я.
— Почему же,— ответил Палыч, наливая еще по одной,— нормальный самогон, из патоки гоним. На отходах сахарного производства…
Выпив и закусив как следует, так, что я начал уже ощущать ко всему сущему самую искреннюю и чистую любовь, мы решили наконец двигать на проклятого хряка.
— Ты только ружье не забудь. А то вдруг он бросится,— строго говорил я, натягивая ушанку.— Эх…
И мы грянули, вероятно, для устрашения укрывшегося где-то в лесах порося бодрую и разудалую песню.
— Двенадцать-восемьдесят пять ноль-a! Двенадцать-восемьдесят пять ноль-бэ! — кричал Палыч. Его пошатывало.
— Из-за острова на стрежень, на простор морской волны…— тянул я немного заунывно. Луна над деревней хитро мигала в облаках.
Только выйдя на улицу, я понял, что совершенно непонятным образом уже наступила ночь. Время пролетело незаметно…
Весело переговариваясь, мы отыскали следы беглеца. Палыч светил фонариком, я двигался следом. Вой собак, днем звучавший вполне обыкновенно, сейчас казался каким-то зловещим и даже страшным, но меня это особо не беспокоило. Разве смутишь отважного охотника и следопыта такими глупостями?
Погода вздумала вдруг резко перемениться. Ветер усилился, начал срываться мелкий, сухой и колючий снег.
— Как бы нам следы не замело,— сказал Палыч.
Лично я был бы вовсе и не прочь, чтоб замело. Вернулись бы тогда обратно, и дело с концом. А завтра пускай Утка и Рыбка со свиньей разбираются. Я свой служебный долг и так уже, поди, выполнил.
Но снег, как на зло, не торопился заносить четкие отпечатки острых копытец.
— А что мы с ним делать будем? — спросил у меня Палыч.— Сразу уничтожим или поймаем для науки?
Похоже, его вера в могущество некоторого присутствующего здесь контролера была самую малость завышена.
— Как выйдет,— подумав немного, ответил я.— В зависимости от конкретных обстоятельств.
Хряк, видимо, тоже не дурак был по сугробам лазить и четко держался тропинки.
Пешая прогулка по свежему воздуху делала свое дело, и я не без грусти отметил, что постепенно трезвею. Между тем наша экспедиция ступила под своды древнего и таинственного леса… Или, если быть уж совсем точным, достигли мы обыкновенной посадки. Какие леса в нашей губернии? Тут же испокон веков степь одна.
По дороге Палыч, очевидно, стремясь укрепить во мне боевой дух, рассказывал, почему кабан считается у охотников едва ли не самым опасным и хитрым зверем.
— Лучше на медведя-шатуна нарваться,— говорил он суровым белым стихом,— чем с разъяренным вепрем повстречаться.
— Ну, у нас, по крайней мере, ружье…— неуверенно произнес я.
— Да что ему такой калибр? Разве что раззадорить. Дробь мелкая, заряд слабый. Нет, здесь ваши штучки нужны, боевые приемы, атакующая магия. Может, еще по одной?
— Есть? — удивился (читай: обрадовался) я.
— А то как же.
Вампир вынул из-за пазухи изрядно потасканную пластиковую бутылку из-под лимонада.
Эх, молодость. Вот как стану старый, буду перед внуками хвастать. Мол, молодежь, жизни не нюхали. Вот попробовали бы вы ночью, в лесу, из горла, рукавом занюхивая…
Тут мы услышали какой-то звук.
— Он! — обрадовался Палыч и принялся звать:
— То-о-оля!.. Анатолий! То-ля-толя-толя-толя!..
Из-за деревьев донеслось бодрое хрюканье. Хряк ломился к хозяину, ломая кустарник. И не в лом ему бегать… Эх, Толя, вломить бы тебе ломом промежду глаз, да лома под рукой нет.
Спустя несколько секунд беглая свинья выскочила на поляну. В призрачном лунном свете облик ее был страшен. Из пасти торчали белые клыки, морда была окровавлена. Не иначе, отыскала себе в лесу какую-то жертву.
Кабан замер, настороженно нас оглядывая. Маленькие, сверкающие в темноте глазки уставились сперва на меня, затем — на Палыча. Свинья недоверчиво поглядела на торчащую из-за спины вампира двустволку и начала медленно пятиться к деревьям.
— Толян! Да ты что! — воскликнул Палыч и попытался сбросить ружье на землю.
Хряк понял его движение совершенно по-своему и бросился бежать. Видимо, не знал, что ружье не тем патроном заряжено.
Вот точно, что-то они такое особенное в этот самогон добавляют.
Увидав те места жертвы, из которых готовится так горячо любимый всеми порядочными людьми окорок, я утратил вдруг всякое чувство страха, взамен ощутив ярость настоящей погони.
— Ату его! Ату! — возопил… Так можно говорить? А, хрен с ним,— возопил я и в огромном прыжке попробовал накрыть беглеца сверху.
У меня почти получилось. Укутанное в многочисленные тулупы мое тело рухнуло на свиной круп, то есть зад, я обхватил хряка обеими руками [1] за талию и весело крикнул:
— Попался!
Услышав над своим ухом мой немного надсадный, пожалуй, вопль, свинья пришла в совершеннейший ужас.
Она завизжала как резаная и ринулась спасать свою жизнь, воображая, должно быть, что на хвосте ее повисли все демоны ада.
— Врешь! Не уйдешь! — сказал я хряку, не разжимая захвата. Несчастное животное неслось вперед, обезумев от страха.
Я честно пытался удержать его, но надолго даже меня не хватило. Как назло, в голову не приходило ни одного подходящего случаю заклинания.
Кабан резко остановился, и могучая сила инерции, в полном соответствии с законом сохранения энергии, перебросила меня через него. Я рухнул на спину. Теперь розовый от мороза пятачок, из которого вырывались струйки горячего пара, смотрел прямо мне в переносицу. Тяжело дыша, мы уставились друг на друга. Где-то вдали замирали крики Палыча.
— Контроль Всему,— сказал я свинье.— Всему бывает контроль… Сдавайся!
Эту фразу я долго отрабатывал перед зеркалом.
Свинья помотала головой, будто давая понять, что без боя не уступит.
— Ну ладно. Тогда держись,— удивительно опасным голосом сказал я.— Контроль никого за здорово живешь не отпустит. Иначе что это за контроль?
Хряк попробовал было совершить коварный маневр, резко метнувшись в сторону, однако от меня разве ж за так уйдешь?
Мы на равных сражались около получаса. Со стороны все это можно было принять за детскую игру в салки. Но постепенно стороны начали уставать, выдыхаться и замедлять ход. Спокойная жизнь в свинарнике изнежила кабана, и выдержать взятый вначале темп он смог недолго. Впрочем, я тоже вовсе не блистаю физической подготовкой, и скоро как преследуемый, так и сам преследователь могли лишь еле-еле передвигать ногами. Но отступаться от своего никто не собирался.
Я совершенно не заметил, как мы углубились в немыслимую в наших широтах чащу. Я задумался о возвращении, лишь когда наткнулся на оставшееся еще с войны полевое орудие, задравшее к небу длинный ствол.
Во время головокружительной погони Палыч совсем потерялся, и теперь единственным для меня шансом выбраться из леса было неотрывно держаться свиньи, у которой ориентирование на местности заложено в генах.
На следующее утро, часов этак через семь, мы с кабаном, пошатываясь, брели по дороге. Я не чувствовал больше ни тепла, ни холода.
Все в мире утратило значение, остались лишь ноги, равномерно переступающие по свежему снегу, и плывущий в нескольких метрах спереди закрученный свиной хвостик.
Рядом медленно ехала «Волга» с довольными и румяными контролерами. Позади сидел еще не протрезвевший вампир Александр Палыч. Видимо, бутылка у него была заначена далеко не одна.
— Измором берет,— говорил Утка, не без уважения поглядывая то на меня, то на хряка.— Ты глянь, какая техника. Спортивная ходьба! Всем бы нам такое горячее отношение к делу.
— Настоящий оперативник,— соглашался Рыбка.— Надо его представить к похвальной грамоте. Только вот успеть бы нам в город до Нового года…
Хряк Анатолий оказался впоследствии обаятельнейшим существом. В Контроле он прижился и долго еще бегал по коридорам, выпрашивая лакомства. Кормили Толика столовскими помоями и донорской кровью. Правда, в некоторые фазы лунного цикла клыки начинали особенно выпирать из его пасти, и тогда девушки из бухгалтерии предпочитали Анатолию поодиночке не попадаться.
— Ну сущая свинья,— жаловались они,— уляжется поперек прохода и смотрит, смотрит…
Конец свой славный кабан встретил, нарвавшись на делегацию голодных политических демонстрантов. Демонстранты были из какой-то сельской области и с кабаном управились очень быстро.
Вот так.
Автомат дернулся у меня в руках, очередь ушла в небо. Несколько пуль, впрочем, оказались ближе к цели, взрыв песок у самых Уткиных ног. Оперативник вздохнул, отобрал у меня «Калашникова», и, приложив деревянный приклад к плечу, повторил:
— На стрельбе по малоудаленным целям прицел должен быть опущен в нулевое положение. Располагаем ствол так, чтобы мушка и прорезь прицела находились на одной линии с мишенью. Задерживаем дыхание на выдохе и плавно нажимаем курок.
Утка плавно нажал на курок, и в живот невесть как оказавшегося в этих широтах пластмассового клоуна впилось несколько пуль.
Кучность стрельбы у оперативника была подходящая.
— Очередь из такого автомата человека может перерезать пополам,— заявил Утка.— Помню, на Севере, году в пятидесятом, стоял у нас один парень на посту, охранял стратегический аэродром. Ну, пьяный прапор и поперся прямо через летное поле, путь срезал, значит. Солдат первогодок был, впечатлительный. Заорал: «Стой! Стрелять буду!» — как полагается. Прапор с перепугу давай убегать. Тот дал очередь в воздух, прапор еще припустил, от страха, видно, совсем голову потерял.
Наш солдатик тогда его прицельным огнем и сбил на поражение. Не поверишь, ноги от остального туловища метрах в пяти лежали. А солдата потом еще полтора года судили. Заразился туберкулезом в тюрьме, пока следствие тянулось, исковеркали жизнь пацану. И если бы экспертиза не показала, что он действительно очередь в воздух дал, по остатку оружейных масел на тех пулях, что в теле прапорщика засели, так бы срок и впаяли…
— Ты-то откуда всю историю знаешь?
— А я как раз в тот момент у самолета некоторую деталь отвинчивал. На нем плохой, несознательный человек собирался за границу слинять. Его наши мнемотехники вычислили. Политического убежища в обмен на секреты Родины просить хотел, мудила. Разбился над Японским морем.
Тут Утка заметил, что за нами из окон столовой украдкой наблюдают юные красотки с пронзительными глазами.
Оперативник перезарядил оружие и провел серию образцово-показательных стрельб из нескольких положений: лежа, сидя, от бедра, перекатываясь, мостиком, через голову, в немыслимой позе, в прыжке, на бегу, в кувырке и в полете. Выглядело все очень впечатляюще, но для меня эффект оказался несколько смазан из-за богатырского пыхтения. Все-таки вчерашняя пьянка не прошла даром даже для нашего несгибаемого оперативника. Что еще раз доказывает…
М-м-м… Но что-то же это должно еще раз доказывать!
Я вновь взял автомат и, глядя на клоуна сквозь прорезь прицела, попытался пробудить в себе искреннюю к нему ненависть. Навязчивая реклама! Олимпийские игры в Афинах! Когда я в первый раз укусил знаменитый гамбургер, честное слово, показалось, что я отхватил ненароком кусок салфетки. А что произошло, когда я, движимый академическим интересом, разломил его надвое? Что я увидел? Меня оскорбили в лучших моих чувствах. Для любого жителя бывших советских просторов не было в девяносто третьем году более обетованной земли, чем СыШыА. Известная сеть ресторанов для нас была вовсе не пошлым островком заморского общепита, нет, наряду с соса-солой она была символом недоступной красивой жизни, глянцевой, как обложка журнала. И что же? Внутри у воспетого доверчивыми глупцами-диссидентами бутерброда находилась та самая клейкая котлета, что на протяжении поколений встречала любого посетителя совдеповской тошниловки каждый, кроме четверга, рабочий день. Но самым болезненным ударом со стороны гамбургера было другое. Прямо из его разверзнутого нутра на меня нагло пялился, как глаз циклопа, знакомый еще с детского сада желтый маринованный огурец, неизменный атрибут витаминной добавки к овсяной каше и до синевы уваренному яичному желтку. Ни подкупающие улыбки персонала, ни чистый пол, ни сверкающий туалет, где всякому совершенно на халяву предлагались шампунь и сушилка для рук, не смогли оправдать преступления, совершенного перед нашим народом. Настоящий американский бутерброд, жирный, полный канцерогенов и холестерина, заменили какой-то подделкой, суррогатом, эрзац-пищей, вредоносной как для духа, так и для тела рискнувшего вкусить ее человека.
Именно с этих гамбургеров и начался процесс разочарования в демократии и западном образе жизни, в последнее время вылившийся в настоящую ненависть. У Америки не будет ни единого шанса заграбастать нас, пока к нам не завезут настоящие, созданные по лучшему американскому стандарту бутерброды. Только на таких бутербродах население может превратиться в тупых животных, столь милых сердцу любого правительства. Без гамбургеров всякая попытка создать тоталитарное государство обречена на гибель.
Я ощутил во рту мерзкий привкус пережаренного маргарина, смыть который можно исключительно водкой, соса-солой, или, по выбору, черной вражьей кровью. Безобразный клоун в двадцати метрах от меня сделался вдруг проклятым символом, олицетворением всего ненавистного в жизни.
— Сдохни, гнида! — процедил я сквозь зубы и расстрелял в него всю обойму.
Гм…
«…Безупречных Изольде Тихоновне выдается месячное разрешение на использование бытовой магии в особо мелких масштабах, не выходя из квартиры…»
Черт, как же эта карточка заполняется?
Может, лучше таким образом:
«…выдать разрешение на применение магии в работе и быту, но не покидая установленных пределов помещения…»
Высунув язык от усердия, я выводил на официальном бланке различные словесные нагромождения, одно краше другого.
Нет, за применение волшебства для личного обогащения — отдельная такса! Вот, еще бланк испортил.
Я вычеркнул «работу», затем, подумав, скомкал бумажку и взял другую.
Старушка-просительница терпеливо ждала, сложив руки на заготовленном кошельке.
Так, давайте сначала попробуем.
«…в соответствии с установленными нормами оплаты за колдовство выдается дозволение… Вычеркиваем дозволение… Выдается форма на получение разрешения на использование в бытовых условиях мелкого колдовства, оплаченного заранее по прилагаемому тарифу в соответствии с законодательством…»
Фух, осилил. Ай да я!
А то посадили, понимаешь, и говорят: получай. То есть, выдавай. Короче, разрешай, а разрешая — властвуй… А как властвовать, не объяснили.
Сколько сам, бывало, приходил вот так, счета оплачивать на содержание этих дармоедов, и сидит через стол против тебя неторопливая рожа, карандаш слюнявит, так что буквы потом на разрешении выходят мутные и размусоленные, и страшно охота по роже этой чем потяжелее съездить, а нельзя.
За нарушение внутреннего распорядка в помещении Контроля карают весьма сурово, так что приходится сдерживаться.
Я послюнил карандаш и затейливо расписался.
Тихая старушка с ненавистью посмотрела на меня и отправилась дальше, по инстанциям. Мою справку предстояло еще завизировать, проштамповать тремя мокрыми печатями, погасить пеню, выставить дату, про-перфорировать в установленных местах и оторвать корешок по пунктирной линии.
— Следующий!
Мне пришлось расстаться со своими друзьями и компаньонами Уткой и Рыбкой. Закидон желал, чтобы я смог проработать во всех отделах Контроля и охватить своим негласным оком… А такое бывает? …и охватить своим негласным оком как можно большее количество народу.
Зовите меня Бонд, просто Бонд.
В кабинет вошел солидного вида мужчина в дорогом костюме. Во вздрагивающих слегка руках он сжимал толстую пачку справок. По недостаточной толщине ее я убедился, что ко мне посетитель зашел преждевременно.
— Вы побывали в комнате номер восемь? — сразу спросил я.— В этом месяце у нас нововведение. Сперва нужно зайти в кабинет девятнадцать, что на втором этаже, где вам выдадут чистые бланки. Затем,— я сверился с планом,— лифтом вы поднимаетесь до этажа семнадцатого, где в удобном, специально отведенном для этого помещении заполняете бумаги в трех экземплярах, проходите небольшой психологический тест для проверки лояльности нашей организации и сдаете обязательный экзамен на знание фактов из биографии Шовенгаса Анатольевича, у него в этом квартале день рождения. Мы должны помнить своих героев. После, опустившись на минус третий уровень, вы должны будете отыскать кабинет номер тринадцать, руководствуясь специально для этого нарисованными на стенах доступными и простыми указателями. Запомните, что нужные вам указатели синего цвета и расчерчены поперечными зелеными и красными полосками. Очень важно не спутать их с указателями, ведущими к пожарной лестнице, на них полоски чередуются согласно солнечному спектру, сперва красный, потом зеленый, а на нужных вам стрелках зеленый стоит впереди красного.
Мужчина почему-то побледнел и попятился к выходу, пухлыми пальцами пытаясь распустить галстук.
— Погодите, товарищ! Я же еще не объяснил! В кабинете номер тринадцать вам объяснят, как попасть к кабинету номер сто сорок восемь. В сто сорок восьмом кабинете вы предъявите документы, которые должны быть заполнены очень тщательно, иначе весь путь придется повторить сначала! Затем вы спуститесь по лестнице этажом ниже, где свернете направо, и будете идти по коридору до третьего по счету фикуса. А оттуда вам совсем легко будет… Эй! Стойте! Куда вы!
Ну вот, еще один убежал.
И что во мне такого ужасного?
Вот так, стараешься, рассказываешь им все подробно, и никто ж не ценит!
В следующий раз просто выдам официальную схему, пускай сами по бумажке попробуют разобраться. Это вам не московский метрополитен.
У моей новой работы, впрочем, есть и свои положительные стороны. Конечно, людская неблагодарность ранит сердце, зато некоторые сознательные граждане с успехом компенсировали мою личностную травму.
— У-у-у… М-м-м… З-з-з… Ц-ц-ц… Т-т-т… А есть ли возможность как-то избежать этих утомительных процедур? — медовым голосом спрашивали они.
Я возводил глаза к паутине на потолке и насвистывал известную песенку популярного когда-то шведского ансамбля «АББА», которая про деньги.
Некоторые, правда, не сразу въезжали, но здесь следует сделать скидку на мои музыкальные способности. Зато под конец дня я до того навострился, что даже вариации пытался выводить, разнообразя таким образом репертуар к вящей и пущей радости трудящихся.
В ящик стола ложился очередной конверт, и тогда я дышал на печать и нежно прикладывал ее к бланку.
На этом, собственно, мои обязанности исчерпывались. Контролю слава!
Конец рабочего дня меня, правда, разочаровал. В кабинет вломились Утка, Рыбка а также с десяток моих новых сослуживцев.
— Что завещал нам великий вождь мирового пролетариата? — спросил Утка. Тон его мне сразу не понравился.
— Ничего не знаю,— заявил я.— Вам чего нужно, товарищи?
— Ленин, как известно, завещал делиться,— со вздохом сказал Утка, видимо, расстроенный низким уровнем современного образования.
Сердце мое замерло, похолодело и рухнуло куда-то в подвздошную область, что в районе малого таза.
— Не отдам,— тихо произнес я, обнимая стол.— Не заставите! Это бабушке на лечение!
— Видел я твое личное дело, нету у тебя никакой хворой бабушки…— сказал Рыбка, нехорошо улыбаясь.— А мы его еще к похвальному листу хотели представить,— добавил он, обращаясь к остальным.
— А за похвальный лист премия полагается? — воспрянул я.
— Нет.
— Тогда и не надо.
Временами нам приходится подчиняться жестокой воле превозмогающих обстоятельств. Как ни жаль мне было расставаться с честно нажитым, попробовал бы я не отстегнуть львиную долю дорогим сослуживцам. Тем более что был это, как я позже узнал, вполне узаконенный на негласном уровне обычай, такая себе круговая порука. Сегодня ты кому-то на лапу, завтра тебе кто-то на лапу, и все довольны.
После шумных разбирательств и препирательств, посвященных преимущественно вопросу, какую суму я могу выделить в общественные фонды, к моему столу выстроилась длинная очередь.
Казалось, вереница Петь, Саш, Зин, Ань, Юль, Коль, Оль, Толь, Леш, Гош, Тош, Сереж, Вась, Стась и прочих иждивенцев будет бесконечной.
Наконец я отсчитал последнюю стопку банкнот, вручив ее голубоглазому созданию в короткой юбке. Наметив себе в будущем обязательно уделить этому созданию больше внимания, я затейливо сложил остатки своих заработков и красивым движением сунул их в карман.
Наше отделение Контроля Всему расположилось в целях конспирации в здании Мокрорецкого трамвайно-троллейбусного управления. Строителям, правда, пришлось малость поработать в четвертом измерении, расширить со всех сторон, добавить пару десятков этажей сверху, углубить подвальные помещения.
Примечательно, что больше всего жизненного пространства занимал именно отдел бухучета и спецаудита. Остальные, даже влиятельные оперативники и отдел разносторонней разработки, и отдел нестандартных подходов, ютились на жалких квадратах площади.
Должен признать, я проявил известную самонадеянность, вздумав выбраться из корпуса самостоятельно. Просто до этого мне и в голову не могло прийти, что в нем можно так легко заблудиться.
Не случайно более опытные сотрудники Контроля избегают появляться на рабочем месте по ночам. Четвертое измерение шуток с собой не любит, и за использование его в жилищном строительстве приходится расплачиваться.
Вечно у нас не уделяют достаточного внимания биосфере. Всякое расширенное за пределы возможного строение стремится вернуться к нормальным формам. Четвертое измерение попросту выпихивает в наш мир втиснутую в него материю, поэтому построенный таким образом дом необходимо постоянно сдерживать. Не удивлюсь, если однажды по чьей-то халатности стабилизирующие силы на миг ослабнут, и здание взорвут изнутри тонны бетона. То-то будет шуму… Хотя нет, все спишут на хищения при строительстве, а поскольку строили наши, концов все равно не найдут.
На стабилизацию уходит весьма много сил и средств, вот и придумали чьи-то светлые головы на ночь ее немного послаблять. Тогда с корпусом начинают твориться странные вещи. Появляются дополнительные коридоры, проходы, лестницы, курилки и другие места общественного пользования. Поговаривают, что даже привидения попадались, но это уже из области фантастики, привидения у нас все по спискам, не зря же мы контроль всему.
А вот на непонятных личностей, неизвестно откуда взявшихся, нарваться очень даже просто.
Замешкавшемуся на работе бедолаге даются самые разные рекомендации. Кто советует сидеть на месте и ждать наступления утра, когда, по идее, зданию положено прийти в нормальный вид. Кто — вернуться в свой кабинет и там опять же отсидеться. Все сходятся лишь на одном. Бродить по коридорам Контроля в ночное время никоим образом не рекомендуется.
А я пошел, потому что еще ничего этого не знал тогда. Хоть бы какая зараза предупредила!
Есть лишь одна, совершенно особая порода людей, которой не страшны никакие ловушки бурлящего по ночам здания.
Технички, уборщицы, вахтерши, ночные повелительницы госучреждений. Вещие старушки в синих халатах, счастье, что вы не осознаете собственного могущества!
Ни министр, ни даже сам президент не способны сопротивляться вашей гипнотической силе. Кто из нас не втягивал голову в плечи, осторожно ступая на цыпочках по смоченному грязной тряпкой кафелю, кому не приходилось, засидевшись на работе, с видом униженного просителя умолять сонную вахтершу, чтобы она открыла запертые на ночь двери и выпустила на волю?
Страх перед уборщицей воспитывается в нас с детства. Такова система.
Кого в школе боятся даже самые отпетые хулиганы? Кто не стесняется входить в мужской туалет, веником изгоняя курящих там старшеклассников?
Технички неподконтрольны никакому начальству. Самые строгие директора и завы теряются, наталкиваясь на их сгорбленные фигурки, и растерянно поднимают ноги, уступая тыканьям длинной, хищно бросающейся швабры.
Они держат в своих руках ключи от тысяч жизней. Кто запирает ходы на пожарные лестницы, загромождает их инвентарем и старыми плакатами?
В здании Контроля единственным спасением для бедняги, которого ночь застала где-то на половине пути между родным кабинетом и выходом, было найти бабушку-уборщицу. Почему-то они совершенно беспрепятственно проходили по пустынным коридорам, особыми маячками отмечая найденные скелеты тех, кому в этом путешествии повезло меньше. Скелетов этих обыкновенно бывало множество.
Некоторые усматривали даже особые закономерности, мол, у этой бабки найденышей немного, а у той пачками обнаруживаются.
Может быть, старушки специально заманивали несчастных навстречу гибели? Такая у них с этим зданием договоренность, оно их не трогает, а они взамен…
Бр-р-р… Чего только человек себе не напридумывает с перепугу!
Я шел, опасливо вздрагивая при каждом шорохе.
Ничего необычного пока не происходило, но я уже задницей чувствовал: что-то не в порядке. Будто смотрит кто-то, наблюдает из-за угла, прячется за пожарными щитами, за пыльными пальмами в кадках, таится в темноте плохо освещаемых переходов.
Приключения мои только начинались.
Цветные стрелочки на стенах в наступившем полумраке нисколько не помогали. Отопительный сезон был в самом разгаре. Экономия электроэнергии входила в нашей стране в решающую фазу.
Я начинал беспокоиться. Пора бы уже и к выходу выйти, а он все никак.
Может, где-то свернул не туда?
Пока еще не особенно переживая, я попробовал вернуться обратно и повторить весь путь сначала. Не тут-то было.
Огромные размеры здания позволили чьему-то инженерному гению развернуться со всей присущей нашей ментальности широтой и необузданностью размаха, и даже запутанная конструкция этого предложения вряд ли в полной мере отражает вычурность планировки.
Такая роскошь, как окна, доступна была только редким счастливчикам. Большинство помещений имели глухие стены и с внешней средой сообщались исключительно посредством вентиляции.
Поэтому я страшно удивился, когда коридор вывел меня к окну, подоконник которого был густо уставлен пустыми банками из-под кофе. В банки служащие запихивали окурки. Вони от этого безобразия было на несколько метров.
Я немного полюбовался видами ночного города, вдохнул через форточку свежий зимний воздух и пошел обратно, проклиная собственную рассеянность.
Мне показалось, что на другом конце коридора мелькнуло какое-то движение. Не раздумывая, я бросился вперед, догонять случайного попутчика. Вот до чего доводит служебное рвение. А то сам я здесь и затеряться могу! Будут потом останки показывать в назидание посетителям.
Однако впереди идущий шаги тоже ускорил и на мои возгласы никак не отреагировал. В конце концов, не вытерпев, я побежал, но он с удивительным постоянством удерживал разделяющее нас расстояние, переходя на бег и останавливаясь вместе со мной. При этом таинственный незнакомец ни разу не оглянулся.
Постепенно до меня начинало доходить.
Неужели… Одет в точности как… Е-о-о… То есть, я хотел сказать, нифига себе!
Ощутив прилив внезапного ужаса, черной волной затопившего мое сознание, я развернулся и бросился прочь, в обратную сторону.
Сзади меня окликнули. Этот, второй, в точности воспроизводил мои недавние слова, требовал остановиться, взывая к моему человеколюбию и гражданскому долгу. Теперь ситуация повторялась в зеркальном своем отражении. На секунду мне почудилось, что я угодил в какой-то хроновыверт, в межвременную дырку, в круговорот, мать его, времени и пространства. Вот так и буду теперь до скончания веков бегать, сначала туда, а потом обратно, и все мне будет казаться…
Я толкнул первую попавшуюся дверь, оказавшуюся, к счастью, незапертой, и буквально влетел в нее, поскуливая от страха. Сердце мое бешено колотилось, задыхаясь, я привалился спиной к двери, напряженно прислушиваясь..
Если я еще раз, когда-нибудь…
Впрочем, ломиться с той стороны вроде бы пока никто не собирался, смертоносные лезвия насквозь дверь тоже не пронзали, и вообще, было тихо-тихо.
Я вытер лоб и осмотрелся.
Просторный холл, каких в нашем здании десятки, если не сотни, с низкими диванчиками, журнальным столиком и радиосистемой.
Допотопные радиоточки, пластмассовые корпуса которых своими корнями восходили ко временам освоения нашей легкой промышленностью производства электробритв «Харьков» и первых полетов в космос, транслировали самые разные станции. Иногда они передавали «Маяк», иногда — «Голос Албании», иногда — какие-то эф эм каналы, а совсем редко — даже радио «Свободная Чечня».
Традиционная пальма в кадке своими резными листьями склонялась к чьим-то ботинкам, очень хорошим, жаль только не моего размера. Ботинки стояли прямо на журнальном столике.
Из радиоточки лилась народная песня «Ой та пиду я у хлив» в исполнении, как позже признался диктор, Селидовского ансамбля народных певцов-передвижников.
Очень осторожно я отошел от двери, всякую секунду ожидая, что она распахнется и…
Лампа дневного света, почему-то очень тусклая, еле освещала центр комнаты. Через холл проходило сразу несколько коридоров, но пока последовать по какому-то из них было выше моих сил.
Я присел на диванчик. Сидеть и ждать неизвестно чего — очень скучное, противное и неинтересное занятие. Хороший, смелый и веселый человек никогда не станет тратить на него время. Сначала я вытянулся поперек диванчика, затем повернулся на бок. Сон сморил меня. Веки сомкнулись, и я провалился в убаюкивающую, теплую черноту.
…Уберите, пока он все здесь не заделал.
Мясоедов! Выбросите мусор в окно и возвращайтесь к своим непосредственным обязанностям…
Я рывком сел и протер глаза. От резкой перемены положения тела в голове на мгновение помутилось.
Диванчики исчезли, я оказался в помещении, напоминающем зал суда.
Что за…
Ага.
Да это и есть зал суда.
Длинные деревянные скамейки занимали самого разнообразного вида люди. Мне выпало сидеть в третьем ряду, то есть почти там, где разворачивались главные события.
Президиум, или как оно называется — длинная трибуна, неприступная, надежная, высилась над нами незыблемой твердыней.
Окружавшие меня люди сидели здесь, похоже, очень давно. Кто-то спал, кто-то осторожно брился в карманное зеркальце, прижимая локти к бокам, чтоб не задеть ненароком соседа. Некоторые перекусывали, развернув на коленях газету. От сидящего рядом со мной гражданина нестерпимо воняло котлетами.
С подоблачной высоты трибуны вниз сурово взирали странные люди, казалось, сросшиеся с массивными креслами.
— Мясоедов,— еще раз повторил один из них,— избавьте нас от виновного.
Тут же на сцене появился и Мясоедов. Массивный седоволосый дядя с торчащими из мясистого носа волосами, крутым затылком и тремя подбородками.
Он схватил томившегося за деревянным ограждением бедолагу, буквально выдернув того из-за бортика, и потащил к окну.
— Не имеете права! — кричал подсудимый.— Я буду оспаривать!
— Какие права? Здесь тебе не Лига Наций,— почти интимно говорил Мясоедов, подавляя вялые попытки сопротивления.— Не пинайтесь, товарищ, вы мне брюки испачкаете.
Наконец виновный был выдворен в окно. Он мелькнул на фоне звездного неба и пропал, не издав при этом ни единого звука.
Тогда главный, что сидел в центре, раскрыл следующую папку, для чего потребовалось убрать с нее подстаканник.
— Виктор Андреевич Продающев! Будьте добры, выйдите на обозрение широкой общественности,— очень вежливо сказал он.
Взоры всех присутствующих дружно нацелились на обвиняемого. Тот вздрогнул, поспешно вытер рот, поднялся, оставив на скамейке недоеденный тормозок.
— Да здравствует наш суд, самый справедливый суд в мире,— объявил Мясоедов, и зрители послушно зааплодировали.
— Общественность обвиняет вас, Виктор Андреевич, в грубом нарушении законов действительности. Зачем вы перекрутили народное самосознание?
— Я на ваши выпады отвечать не намерен, товарищ народный заседатель,— ответил, улыбаясь, Продающев.— Вы не хуже меня знаете, что это все махинации начальства, направленные против моих забот о мелком служащем.
Дальнейшая беседа Продающева с судьей показалась мне совершенно лишенной смысла. Судья обвинял его в каких-то подрывах стабильности, захватах власти, нарушениях договоров и откровенной лжи.
Продающев удивительным образом игнорировал аргументы и доводы обвинителей, отвечая на все разбрызгиванием слюны и однообразными воплями про преступную власть, сговор, коррупцию и бандитизм.
Впрочем, судья не стал тратить на Продающева много времени.
Я думал, что Продающеву с его скверным характером и нежеланием идти на компромиссы одна дорога — в окно, но Мясоедов, повинуясь знаку, схватил обвиняемого за шиворот и выволок в коридор, держа так, что Продающеву приходилось следовать за ним на цыпочках.
Выглядел обвиняемый при этом очень несолидно.
Подсудимые возмущенно зашушукались.
— В четвертый раз выкручивается. Говорят, в раю за него уже подписи собирают…
— Мудила, всех вокруг пальца обвел.
— Ничего, найдется и на него…
— Да что там на него найдется! Такие всегда на плаву будут, отыщет, к кому сунуться…
— И что пообещать.
— А пострадаем мы! Опять пайки урежут…
Судья между тем уже вызывал нового подсудимого.
Отвлекшись от разбирательства, я вежливо пихнул локтем своего соседа и тихонько спросил:
— Слышьте, а мы где?
Сосед недоуменно посмотрел на меня.
— Что здесь вообще творится? — Я решил изменить на всякий случай вопрос, а то мало ли что подумают.
— Ты что, братишка! — усмехнулся сосед, обнажая сидящий глубоко во рту золотой зуб.— Это же Страшный суд!
Бывают в жизни моменты, когда действовать нужно, полагаясь исключительно на минутные порывы. Я понял, что оставаться здесь чревато неизвестными, но в любом случае вредными последствиями.
Со стороны, наверное, показалось, что я резко осел на пол.
Соскользнув с лавочки, я быстро сориентировался в густом лесу елозивших по полу ног и ползком двинулся в направлении выхода.
Подсудимые, когда я на кого-то из них натыкался, подскакивали, глядели вниз и приветствовали мой отчаянный поступок сочувственными возгласами.
Бдительный Мясоедов скоро заметил мое бегство.
— Товарищ подсудимый! Вернитесь на отведенное вам законом место до вынесения приговора! — взволнованно закричал он.— Ваше поведение недостойно высокого звания врага народа!
— Да иди ты,— тихо буркнул я, энергично работая локтями.
Ползьба… Ползатье… Ползание по-пластунски — очень хорошее физическое упражнение, тренирующее мышцы и закаляющее волю.
Пол, правда, был очень пыльный, но с этим пришлось мириться как с непреодолимой действительностью.
Я быстро преодолел ряды лавок и выбрался на широкий проход, деливший зал суда точно пополам. Мясоедов, видимо, не привыкший к подобному поведению, тяжело топал ко мне из другого конца зала. Руки он разбросал в стороны, будто собираясь сердечно меня обнять.
Тоже мне, золотая рота. Лихо перекувыркнувшись, я бросился Мясоедову в ноги. Гигант споткнулся о мое тело и рухнул, совсем как тот колосс на глиняных ногах.
— Мочи мильтона! — заорал я, надеясь устроить всеобщую потасовку.
Никто из подсудимых не сдвинулся с места. До чего народ у нас ленивый! Раздумывая, почему мой пламенный призыв не встретил отклика в сердцах собратьев по несчастью, я вскочил, пнув поверженного Мясоедова в ляжку, и шустро побежал к выходу.
Эх, и куда сегодня смотрит моя счастливая звезда? Я несколько раз дернул бронзовую ручку, но безрезультатно.
Мясоедов между тем тоже поднялся и взлетел, выпростав откуда-то из-под пиджака смятые белые крылья.
Судья, решив внести свой вклад в мое задержание, что было силы колотил молотком по трибуне.
— Не поддаваться хаосу! — вопил он.
Наконец Мясоедов настиг меня, ухватил за талию и зажал под мышкой. Напрасно я вырывался и размахивал ногами, норовя пяткой угодить ему в рожу. Могучие ручищи стискивали меня железным хватом.
— Его дела нет в списках! — доложил один из членов комиссии после секундной паузы. В зале висела совершеннейшая тишина, нарушаемая моим сопением: я старательно высвобождался.
— Товарищ Мясоедов! Удалите этого человека из зала суда,— сказал судья.
Я обрадовался, но преждевременно.
Вместо того чтобы выставить за одну из дверей, Мясоедов с глухим «хых» прямо с места швырнул меня в окно.
Я закрыл глаза и приготовился к немедленной гибели.
— Хорошо пошел…— было последним, что услышал я, пролетая над аудиторией.
Мое тело врезалось в стекло, но со звоном протаранило его и рухнуло на желтый рваный линолеум. Линолеум был мокрый, и от него пахло тряпкой.
— Подымайтесь, молодой человек, нечего здесь валяться! А то ишь разлегся!
Я, кряхтя, отделил себя от пола. Жуткого вида бабка пихала меня длинной шваброй. В руках она держала веник, с которого капало.
— А мы, простите, где?
— Упился опять, Васек? — с негодованием сказала старуха.— На восьмом этаже ты, в отделе специальных ресурсов. И что вы все здесь бухать повадились?
Я решил, что о последних моих приключениях уборщице говорить никак не стоит. Сочтет еще за белую горячку.
И так вон уже косится, будто на алкоголика.
— Да никакой я вам не Васек,— осторожно ответил я.— Меня зовут…
— Никому не интересно, как тебя зовут! — вспылила бабка.— Иди вон лучше ведро мне помогай таскать!
— Не буду я вам ничего таскать. Мне домой надо. Лучше скажите, как отсюда…
— Чего захотел,— опять перебила меня старуха и заговорила злым шепотом, приблизив ко мне свое лицо. Стали видны седые усики, бородавки, кривые зубы и прочие интересные детали.— Нечего было ночью по коридорам шастать!
— Так я не шастал! — возмутился я.— Я с работы возвращался. Имею я, в конце концов, право…
— Какое право! Право у тебя будет в другом месте! А здесь делай, что велят, иначе вообще сгною.
— Где?
— Потом узнаешь.
— Так вы что, знаете про…
— Тут про это все знают. Только дурак будет здесь в такое время шляться. А ты уже попал и никуда отсюдова не денешься.
С этими словами бабка повернулась ко мне спиной и спокойно двинулась прочь, забросив швабру на плечо, как когда-то носили алебарды.
— Эй, вы куда! — крикнул я, но было поздно. Стены вдруг начали сдвигаться, очевидно собираясь раздавить меня в лепешку.
Я бросился вслед за бабкой по стремительно суживающемуся коридору, но проклятое здание не пускало. Казалось, я бежал на одном месте, в то время как старуха удалялась от меня с завидной скоростью.
Тут позади себя я услышал звук, в данных обстоятельствах показавшийся мне родным и близким.
Хряк Анатолий, верный своей привычке, опять удрал из выделенного для него вольера и теперь глядел на меня умными глазками. Вампирьи клыки в его пасти отсвечивали желтым.
— Толя, выручай! — заорал я, опасаясь, что свинья еще чего доброго не расслышит или вообще отморозится.
— А ну брысь! — испугалась бабка.
Стены, тоже видимо почувствовав присутствие свиньи, перестали съезжаться, коридор обрел свой нормальный вид.
Толик всхрапнул, совсем как жеребец, и с независимым видом прошелся взад-вперед по коридору. Когда хряк проходил мимо меня, я почесал его за ухом. Толик довольно зажмурился и потерся о мое бедро щетинчатым боком.
Штаны за семьдесят баксов!
И откуда в этих свиньях столько шерсти?
Видимо, у кабана с уборщицей были какие-то свои старые счеты. Он пихнул копытцем ведро, расплескав на пол грязную воду, и сделал лужу прямо у бабкиного валенка.
Такого хамства старуха вынести уже не смогла и что было силы огрела кабана веником по загривку.
— Сгинь, проклятый! — верещала она, пятясь.
Толик вновь хрюкнул, как мне показалось, насмешливо, и зацокал прочь. Я старался держаться рядом.
— Чтоб ты пропал, скотина! — кричала бабка. Она попыталась попасть в кабана шваброй, но промазала, угодив вместо этого в меня.
Прихрамывая, я торопился за Толиком. Старуха продолжала бесноваться, но свинья совершенно не обращала на нее внимания. Здесь была какая-то тайна. Почему страшная власть этого здания оказалась бессильна перед обладателем пятачка и тугого закрученного хвостика?
Может, кому-то и интересно ломать над этим голову, но не мне.
Скоро уборщица отстала, а я начал потихоньку узнавать окрестности.
— Анатолий, к выходу! К выходу!
Впереди лежала свобода, целый мир, прекрасный, полный чудесных вещей.
Так мне тогда, по крайней мере, казалось.
«…жизни, а также моральному и психическому здоровью, в связи с чем… Ага. Компенсацию? Хм».
Закидон держал бумажку двумя пальцами, отстранив ее от себя на расстояние вытянутой руки. Могучий колдун, по всей видимости, страдал дальнозоркостью.
— Это как понимать? — спросил он, окончив чтение.
— Это… Моя… Жалоба,— несмело проговорил я.— Заявление на получение возмещения.
Однако работа в канцелярии пошла мне на пользу. Нормальный человек подобную словесную конструкцию вот так с ходу ни за что не соорудил бы. Каково: «заявление… на получение… возмещения». Класс!
— И в чем же, по-твоему, заключается повод? — поднял брови волшебник.
— В связи с прямой угрозой остаться непонятно в каком измерении навеки,— твердо сказал я.— И психика у меня еще неустойчивая. Вы Ремарка читали? Рано мне еще, молодому, такие потрясения переживать.
— Не знаю, как Ремарк,— очень мягко сказал Закидон, и я понял, что дело не выгорело,— а вот тебе, прежде чем подписывать контракт, следовало бы ознакомиться с его содержанием. Черным по белому указано, что с двадцати часов вечера магам нижних уровней аккредитации в здании Контроля находиться крайне не рекомендуется…
— Ага! — Я еще пытался хорохориться, наивный.— Знаем мы эти фокусы! Впишете чего-то мелкими буквами, а человеку потом…
Закидон, не дожидаясь пока я договорю, нажал кнопку коммутатора.
— Лидочка,— сказал он,— вызовите сюда, пожалуйста, Утку, Рыбку или, на худой конец, товарища Маузера. У меня здесь человек сидит, который по всем этажам развешанных плакатов не замечает. Вот пускай они его в каждый из этих плакатов носом-то и ткнут…
В самом деле, плакатов, транспарантов, уголков безопасности, памяток и напоминаний в нашем здании оказалось с избытком. К концу экзекуции нос мой распух от постоянного тыканья, и я начал гундосить.
Пока проклятый Утка с несвойственной ему добросовестностью исполнял приказание начальства, я успел основательно ознакомиться с их содержанием, а также изучить принятую на сегодняшний день теорию четвертого измерения и отыскать в ней четыре погрешности.
Видимо, энергичные сотрясения временами идут на пользу застоявшемуся без дела головному мозгу.
А Утка еще познает всю глубину и неотвратимость моей карающей мести.
Так и не разглядев шпиона среди сотрудников отдела всестороннего бухучета и аудита, я перешел в отдел сохранения гомеостаза, в подразделение по борьбе с инфекциями и возбудителями.
Новая работа, может, и не сулила таких барышей, как бюрократия, или таких приключений, как оперативное дело, зато носила оттенок некоторого даже благородства.
Отдел по борьбе с возбудителями был, пожалуй, единственным во всем Контроле, где действительно занимались чем-то полезным.
Борьба с инфекциями и возбудителями на высокой должности старшего санитара раскрыла передо мной целую кучу новых горизонтов.
На древнем лабораторном столе, сверху покрытом розовым кафелем, шипел и плевался огнем настоящий примус. На примусе готовился кофе, который помешивал ложечкой толстенький лаборант в белом халате.
— Вы что, товарищ! — закричал он, стоило мне только появиться. Акцент у лаборанта был необычный.— У нас стерильность! Возьмите вон халат в шкафу.
Халат был размера на полтора больше, чем нужно, и эта самая пресловутая стерильность его тоже вызывала сомнения. Но — правила.
Закон суров, зато бессмыслен… ннен?..
Я представился и предъявил справки, что: стафилококки у меня не высеиваются, яйцеглист отрицательный, кислотность стабильная, нервно-психическое состояние в норме, на общение иду охотно, на вопросы реагирую адекватно, наследственные, инфекционные и венерические заболевания отрицаю, данных о перенесенных в детстве заболеваниях нет, диабетом в семье никто не страдал, с некоторых пор замечаю у себя онемение кончика носа по утрам, половая функция в порядке, тройничный нерв процессом не затронут, синдромы Брудзинского отрицательные, от пальпации простаты категорически отказался, противный, в общественных и политических кружках не состою, алкоголь и вредные привычки в пределах нормы, материальнобытовые условия так себе, можно и получше, рефлексы живые, отмечается легкий тремор верхних конечностей, связанный, по словам пациента, с употреблением накануне умеренного количества спиртных напитков, что подтверждается объективным осмотром по наличию перегара в области ротовой полости, положение в постели активное, вопросов задает много и не по делу, замечен за приставанием к среднему медицинскому персоналу — медсестричке Леночке, которая и сама, кстати, была не прочь.
Лаборант походил на медвежонка.
— Фамилия моя Денискинас, я из Латвии,— представился он.— Кофе хочешь? Работа у нас непростая. Вот недавно вызывают, нужно ехать скорее: вампир-парикмахер подхватил гонорею… А у нас опять все антибиотики старший провизор в аптеке на спирт сэкономил. Я, правда, не растерялся, взял два градусника, накалил кирпич на керогазе, знаешь, красный такой, с дырочками, и ртуть в эти дырочки заложил, а после велел вампиру вместе с этим кирпичом, пока не остыл, с головой одеялом укрыться и считать до сотни. Потом, правда, вспомнил, что таким образом в старину сифилис лечили, а триппер марганцовкой надо было изгонять, однако знаешь, помогло, выздоровел вампир.
— Так чего он в обычную больницу не обратился? — обалдев немного от этой истории, спросил я.
— А мы тогда на что? — оскорбился Денискинас.— Если все начнут в нормальных больницах лечиться…
Я задумался над сложностями борьбы за здравоохранение в нашей организации.
Телефон на стене, древний, из черной литой пластмассы, затарахтел глухо и сердито.
Денискинас приложил трубку к уху и принялся слушать, что говорят на том конце провода. Затем, не говоря ни слова, он нажал рычажок и повернулся ко мне.
— Ты у нас кто? Практикант? Вот тебе тогда две пробирки, я тебя опыты сейчас делать научу.
Денискинас напустил в пробирку воды из крана и показал мне, как следует переливать жидкость из одной пробирки в другую.
— Запомнил? Сначала из этой в ту, а затем из той — в эту. Только смотри не перепутай, а то взорвется, все, чего доброго…
Затем Денискинас набросил поверх халата куртку и убежал, оставив меня преисполненным уважения к современной науке.
Надо же, сперва из этой — в ту, а затем из той — в эту…
Пробирки мне скоро надоели, я сунул их в специальную штуковину с дырочками, отстаиваться.
В лаборатории было много интересного. Центрифуга, альтинометр, термостат, в котором можно было разогревать пищу. В доказательство этой моей догадки весь он изнутри был уделан объедками.
Я полистал толстый справочник «Дифференциальная диагностика внутренних болезней потусторонних существ» Д. Ум и В. Заразум, Москва, 1967 год.
Ой! Ого! Передается воздушно-капельным путем, это, значит, как грипп?
Ближе чем на тридцать метров к оборотням больше приближаться не буду, так и знайте. А то мало ли…
«Кожные и венерические заболевания у человекоподобных» меня заинтересовали куда больше. Особенно цветные иллюстрации и фотографии на вкладке.
Жуть! И этим можно заразиться при рукопожатии?
По рассмотрении некоторых особо наглядных снимков развития грибковой инфекции я обнаружил у себя зуд и покраснение на различных участках кожи.
А-а-а!
Нет, эту книжицу мы лучше закроем.
Третий попавшийся мне том оказался наиболее интересным. На как попало валявшейся книге стояла печать «совершенно для внутреннего пользования», предупреждение о запрещении выноса за пределы территории и чья-то роспись о получении в комплекте одной единицы.
Тщательно засекреченный справочник поведал мне интереснейшие вещи.
В самом деле. Всем известна нечисть, внешне страшно похожая на человека (вот-вот, страшно похожая, лучше слова и не придумаешь). Реже встречаются свиньи-вампиры, овцы-оборотни, клопы-некроманты и тушканчики-кровососы. Отчего же тогда не обладать магическими свойствами существам с более простой природой?
Уровень клеточной организации никоим образом не отражается на волшебном потенциале.
Всевозможнейшие грибки, простейшие, всякие вирусы и бактерии тоже могут быть не простыми, а волшебными.
И вот если эти колдовские хвори вдруг набрасываются на обыкновенных граждан, тогда-то ими и занимается наш, особый, здравооборонительный отдел по борьбе с инфекциями и возбудителями за сохранение гомеостаза.
Процесс неудержимого самообразования был прерван появлением еще одного из моих новых сослуживцев, небритого и в телогрейке.
— Андрей. Андрейка-в-телогрейке.— Назвался он.— У тебя выпить случайно ничего нету?
— Нету,— вздохнул я и добавил, решив проявить сближающую всех солидарность,— сам страдаю.
— Тогда надо что-то соображать,— сказал Андрейка. Мы принялись рыться по карманам, честно выкладывая на розовый кафель смятые бумажки и мелочь.
— О! — обрадовался Андрейка.— Как раз хватит на…
Тут опять зазвонил телефон.
— Подними,— велел Андрей.— Если вызов, скажи, все в подвале, на ликвидации последствий устранения прорыва инфернальных стоков.
Я взял трубку.
— Это Тромбоцит Трихофитихович,— сухо сказали оттуда.— Срочный вызов, на проспекте Павших Коммунаров…
— А никого нету,— поспешно сказал я.— Все на последствиях ликвидации…
— Ты что, новенький? — сразу догадался голос.— Андрею передай, что я лично ему яйца поотрываю, если сейчас же не выедете.
Я прикрыл динамик ладонью.
— Говорят, яйца тебе вырвут.
Андрейка сам подошел к телефону, жестом отстранив меня.
— У аппарата,— казенным басом произнес он.— Так точно. Выезжаем. Как скажете, Тромбоцит Трихофитихович. Конечно. Лично прослежу. Сам, сам себе все отрежу! Только вы не переживайте… Да, исполним. Так точно, введу. Выполняю. Служу и помню!
Переговорив с начальством, Андрей спросил:
— Ты что, Макрофага не узнал?
— Кого?
— Кличка у нашего шефа такая. Жрет живьем потому что любого и даже на кусочки не режет, целиком заглатывает. Потому и Макрофаг.
Я, если честно, юмора не понял. Видимо, что-то специфическое. Особая медицинская шутка, не для дебилов, вроде меня.
— Что стоишь, собирайся. Фитихыч велел и тебе заодно яйки отхватить, если задание провалим. Что-то ответственное намечается…
На улице нас дожидался старенький троллейбус с надписью «Технический» по обшарпанному боку.
Мы с Андрейкой уместились в кабине рядом с водителем, небритым и с виду чрезвычайно усталым после вчерашнего.
— Это Леха,— сказал Андрей,— после познакомитесь, он сейчас беседы вести не в состоянии, слова с перепою разучился выговаривать.
— А как же он машину тогда…— начал было я, но остаток предложения застрял у меня в горле.
Поначалу я боялся, когда за руль садился Утка. После привык, но все равно временами сердце замирало на поворотах.
Сейчас я понял, что то были детские забавы.
Почти не открывая глаз, Леха утопил педаль в пол, нас вжало в сиденья, и троллейбус, взревев, ринулся вперед. Двигатель у него был старый, надсаженный, так что шуму вышло очень много. Покинув территорию депо, мы своротили какой-то знак и выскочили на дорогу.
Водители обгоняемых машин сигналили, то ли протестуя, то ли, наоборот, приветствуя отважные действия спящего за рулем Лехи.
Андрейка упирался руками в переднюю панель и говорил, подбадривая меня:
— Это хорошо еще, что он быстро ехать боится! Реакция сейчас не та!
На площади Леха сделал крут, видимо, выбирая поворот. Колеса с моей стороны то и дело отрывались от земли, и троллейбус потряхивало.
— У светофора свернешь! — крикнул сверявшийся с картой Андрейка.
Леха, как мне показалось, кивнул, а может, просто уронил голову и круто заложил руль вправо, одновременно нажимая на тормоз.
Страшно завизжав шинами, троллейбус развернулся на месте, оставляя на асфальте черные полосы. Рожки его чудом удерживались на проводах. Леха сплюнул через открытую треугольную форточку и вновь вдавил педаль газа, чтобы не отпускать ее до самого конца поездки.
— Машину трижды в месяц на капремонт ставим! — то ли похвастался, то ли просто, наоборот, с неодобрением сказал Андрей.— А если вызовов много, то и все четырежды!
Я икнул.
Чудом избежав около пятнадцати раз верной гибели, проскочив под носом у трех трамваев, спровоцировав не меньше полусотни аварийных ситуаций на дороге и едва не отправив на тот свет колонну пеших демонстрантов, мы добрались-таки до места.
Отсоединившись от линии, по инерции, наш троллейбус вкатил во двор, где и замер. В кабине ощутимо начинало вонять горелой проводкой.
Я буквально вывалился наружу, преодолевая в себе желание прильнуть к земле в горячем поцелуе.
И икота эта еще прицепилась.
— Ничего,— похлопал меня по спине Андрей,— ты еще нормально для первого раза держался. Одну девушку у нас так вообще вырвало, она сейчас в отделе кадров работает. Я ее церукалом накормил. Ты подыши, постой, скоро попустит.
Я подышал, следуя совету. В самом деле, легче стало, но ненамного.
Машина остановилась во дворе какого-то старого, еще сороковых годов постройки дома. Сталинский ампир, если позволите, высокие потолки, толстые стены, башенки, стреловидные торчалины на крыше, придающие всему архитектурному замыслу завершенность и четкую осмысленность.
А вы что хотели? После такого стресса я как еще должен разговаривать?
Андрейка обошел троллейбус кругом и полез в салон.
Оборудован наш троллейбус был для каких-то технических целей. Окна давно заделали фанерой, так что внутри было темно и пахло смазочными материалами.
Когда Андрейка зажег лампочку, троллейбус оказался похожим на обжитый рабочими вагончик с далекой северной стройки.
Все было в наличии: и печка-буржуйка, и смятые тряпки, и банки из-под растворителя, и окурки, и кирзовые сапоги на полу, и даже сосновая ветка в водочной бутылке, видимо, укрепленной на столике заклинаниями, иначе как бы она не свалилась при движении.
Андрейка, в своем наряде как нельзя более гармонично вписывавшийся в обстановку, полез куда-то под топчан, вынул оттуда не слишком чистые стаканы и ноль пять сами догадываетесь чего.
— Чтобы рука не дрогнула,— сообщил он, наливая известно что по знаменитый Марусин поясок.
Спрятав бутылку с остатками водки обратно, Андрей установил у себя на коленях ноутбук с малость оплавленным корпусом.
Покуда компьютер выходил из стендбая, то бишь, просыпался, Андрей кратко ввел меня в курс дела.
— Бери тетрадь, будешь записывать. Вызов поступил от гражданки Гарцуковой, улица Павших и Вставших, дом двадцать дробь бе, квартира сорок два. На учете в Контроле проходит как мелкопрактикующая ведьма: привороты, отвороты, навороты и мордовороты. Вклад в сохранение финансового благополучия нашей организации вносит исправно и регулярно. Записал? Пока хватит, остальное по выяснении обстоятельств запишем. А теперь переодевайся, будем разбираться.
Толкаясь в тесной кабинке, мы напялили поверх одежды безразмерные плащи, которые специальными лямочками укрепили вокруг бедер, так что вышло подобие комбинезонов. Ноги пришлось сунуть в большущие бахилы, это вроде носков, только для слона. На руки мы надели особые рукавицы, содержавшие персональные норки для большого и указательного пальцев. Довершал одеяние противогаз, на натягивание которого у меня ушло больше времени, чем в свое время пришлось потратить на первый презерватив.
— Общевойсковой защитный комплект ОЗК-1! — прогудел Андрейка приглушенным противогазным голосом.— В самый раз предохраняет от всякой заразы.
— А может, я в первый раз лучше здесь подожду? — спросил я, несколько устрашенный приготовлениями.
— Не дрейфь, студент! — рявкнул Андрей, взваливая на спину здоровенный баллон, шланг от которого оканчивался чем-то вроде распылителя. Еще один шланг соединял баллон с насосом, который был вручен мне.— Качать будешь. Только хорошо качай, как следует. Давление спустишь — все погибло.
Я схватил насос и принялся качать. Эдакой процессией мы выбрались во двор.
Пенсионеры в страхе повскакивали с лавочек, приготовившись защищать последнее.
— Спокойно, граждане, не препятствуем работе органов! — гундосо кричал Андрей.— Идут учения!
Бдительные пенсионеры, однако, не верили и продолжали толпиться. Более того, к ним примкнули какие-то непонятные озлобленные люди под руководством бедно одетого прохожего. Кто-то уже кричал «Ганьба». Назревали массовые беспорядки. Неподалеку жгли американский флаг.
Молодой человек с застывшим взглядом потянулся стаскивать с меня противогаз, со странным акцентом крича «Провокация!»
Я, как мог, отбивался насосом и объяснял:
— Товарищи, ну что вы вытворяете? На пятом этаже прорвало канализацию. Санэпидемстанция, пустите!
Тут я вспомнил, что контролеры имеют право применять волшебство, когда заблагорассудится. И применил.
— Гемипарез! — произнес я волшебное слово, и ближайшие ко мне люди попадали, утратив власть над половиной тела.
— Ты что делаешь, дубина! — заорал Андрейка и принялся творить заклинания, поправляя ситуацию.
Толпа разом утратила к нам всякий интерес. Подозрительно долго полыхающий флаг затоптали. Люди взялись за руки и принялись водить хороводы.
— С Новым годом! — выкрикнул Андрей.
Все подхватили, восклицая почему-то «Ура!», «Слава!» и «Хэпи нью йир!» Видимо, заклинание не до конца подействовало.
— А ты что хотел? — говорил мне Андрейка, когда мы протискивались к подъезду.— Выборы, революция, обстановка нервозная. Вот народ малость и того.
Подниматься в противогазе по ступенькам — упражнение очень хорошее, дающее нагрузку на дыхательную, сосудистую и нервную системы. Если бы стекла не потели, я бы на пятый этаж в секунду взлетел, а так пришлось через каждый лестничный пролет останавливаться, поднимать резиновое рыло и дышать свежим воздухом.
Наверху Андрей сверился с планом и, поправив лямки своего аппарата, с трубным воплем высадил дверь. Мы ворвались в квартиру. Я качал, как остервенелый, а Андрейка, открыв клапан, распространял повсюду облака ядовитой жидкости.
— Отставить! — скомандовал вдруг Андрей.— Ошибочка! Простите, следственное недоразумение!
От хозяев квартиры спасаться пришлось едва ли не бегством. Две старушки, оторопев сперва от неожиданности, быстро пришли в себя и набросились на нас со сковородкой и той штукой, которой тесто раскатывают. Скалка, кажется, не помню.
— Ситуация четвертого уровня сложности! — орал Андрейка, уклоняясь от ударов.— Требуется подкрепление!
Не прошло и секунды, как в окна влетел магический десант в лице Утки и Рыбки. В респираторах сделавшиеся похожими на хрюшек мордовороты после краткого боя справились с бабушками и уложили их лицом в пол. Одна, правда, все время пыталась провести контрприем, и если бы не разница в весовых категориях у нее, пожалуй, вышло б.
Оставив оперативников успокаивать старушек и приносить им от лица органов всяческие извинения, мы покинули квартиру.
— Схему кверху ногами держал,— чуть виновато признался Андрей.— То-то я еще думаю, что за буквы такие странные…
— А они от этого газа не потравятся? — спросил я.
— Да какой там газ! — махнул рукой Андрей,— обыкновенная водица. Простому человеку — что колорадскому жуку химическая отрава. Этот состав на все волшебное рассчитан, вроде нас с тобой. Потому и респираторы. Напрочь всю способность к колдовству отбивает. Временно, конечно. Иначе как с этой дрянью еще бороться?
В следующую дверь мы предусмотрительно постучались, наученные опытом. От легкого толчка дверь распахнулась, и я сразу понял, что в квартире что-то не в порядке.
Мы замерли. В наступившей тишине было слышно, как работают клапаны противогазов. Сквозь мутные стеклышки все виделось, как в тумане.
Осторожно, словно по тонкому льду, мы прошли через темную прихожую. Андрейка рукой в перчатке повернул старинный выключатель, но свет не зажегся. Вход в комнату прикрывала затейливая занавеска, составленная из множества бус из цветной соломки. Бусы попытались захватить меня в плен, я некоторое время сражался с ними, но быстро управился и вырвался на волю.
На потолке с тихим скрипом покачивалась хрустальная люстра.
О мою ногу потерлась мурлычущая кошка, подкравшаяся так незаметно, что я даже подпрыгнул от неожиданности.
Андрей на всякий случай пшикнул пару раз по сторонам, напугав тут же давшую деру кошку.
— Балкон! — прошипел я. Что угодно готов прозакладывать… э-э-э… что на балконе тоже ничего не обнаружится.
Ну и ладно.
Гадость таилась на кухне.
Лук с шипением корчился в масле на дне почерневшей алюминиевой кастрюли. С негромким свистом работала газовая колонка.
Хозяйка, краснолицая тетка, крутила фарш на мясорубке.
— Явились? Я с утра жду!
— Извините, гражданочка, вы у нас не одни. С восьми часов по вызовам работаем,— соврал Андрей,— где локализуется причина вызова?
— В холодильнике локализуется! Я с утра как на рынок сходила, открываю, а там…
Не дослушав, Андрей распахнул старенький «Минск» и, не разбираясь, направил туда сопло распылителя.
Я принялся качать, и скоро вся кухня заполнилась зеленым туманом.
— Обрабатываем помещение дезактином! — весело кричал Андрей, заливая кастрюлю все тем же средством.— Не переживайте, хозяюшка! Весь ваш грибок повыведем!
— Вы что делаете, гады! — возмутилась женщина.— Какой грибок! У меня в холодильнике брынза заплесневела!
— Тем более! — не сдавался Андрейка.— Красная плесень, магический паразит, споры ее очень опасны — при вдыхании попадают в мозг, и человек после этого…
Тетка набросилась на Андрея и принялась отбирать у него распылитель.
Контролер так вот запросто с орудием, конечно, расставаться не торопился. Клапан Андрейка не закрыл, так что боролись они, подобно древним титанам, окутанные клубами пара.
— Вы чего приперлись, болваны! — сопела тетка.— Я же обыкновенную санстанцию вызывала! У меня какая-то гадость завелась в холодильнике, продукты портит.
— У нас, женщина, ошибок не происходит,— выключая аппарат, сказал Андрей,— раз мы приехали, значит, по нашей части. У вас, вероятно, потишонок мордатенький завелся, узнаю по почерку — его манера. А вы бы пока нам на стол накрыли.
— Как я теперь работать буду! — всхлипнула вдруг тетка.— Вы же меня своей дрянью опрыскали…
— Только не надо, гражданка, проливать слезы! А то я не знаю ваших методов! У вас за последний месяц в астрал ни одного выхода не зафиксировано. Как гадали по картам, так и будете дальше гадать.
Мы подождали, пока дезактин испарится, и с облегчением стянули противогазы.
— Подробности надо излагать по телефону! — вспомнил Андрей,— и не звонить ответственным товарищам по всякому поводу. У нас в связи с вашим вызовом знаете какое ЧП? Мне начальство таким взысканием грозило… Думали, у вас плесень красная по всей квартире, лучшие кадры отрядили, а тут… Тьфу!
Пока хозяйка, всхлипывая о пропавших котлетах, че-то там стряпала для дорогих работников охраны и здравоохранения, я сбегал к машине и принес зеленый ящичек с наклеенной на его крышке голой женщиной.
Андрей раскладывал на тряпочку разноцветные коробки и объяснял мне, как бороться с мелкой нечистью.
— Такая пакость у всякого в квартире, скорее всего, живет. Они знаешь какие плодючие? Когда у хозяев естественный защитный фон падает, тут они и проявляются. Посуду начинают бить, стоки засоряют, пакостят по мелочам, продукты портят, в последние годы вот еще пломбы на электросчетчиках срывать научились.
Закончив приготовления, Андрей проколол мембрану небольшого баллончика из переработанной пластмассы и вылил его содержимое на марлевую салфетку.
— Главное в нашем деле — определить характер проблемы,— продолжал он,— если не знаешь, какую нечисть изгонять, тогда хоть сто лет можно квартиру инсектицидами обрабатывать, все без толку. Вот в нашем случае, например, объект определился как потишонок мордатенький, домовой мелкий и практически безвредный. Значит, мы с ним ласково поступим, развоплощать не станем, потому что фауну беречь надо. Мы его маленько пуганем, он и сам на время утихомирится.
Андрей плеснул на марлю еще из нескольких бутылочек, старательно натер получившейся смесью вентиляционные решетки и, после минутного раздумья, ручку холодильника.
— Теперь не будет лазить. Ему и так от нашего раствора хреново, должно быть,— удовлетворенный проделанной работой, сказал Андрей,— потишонок, он хороший бес, легкий, хотя дезактин на него слабо действует, иммунитет, что ли. Приходится особые средства применять.
— А мы его ловить не будем? — удивился я.
— Куда ловить? Зачем? Во-первых, его попробуй еще выкури из вентиляции, на нас же жильцы жалобу подадут, а во-вторых, содержать где? Уход, кормежка, на это ассигнований никто не выделял. Пойдем лучше обедать. Благодарная подконтрольная уже на стол накрыла. Не все же нам работать не покладая рук!
Мы долго выбирались из костюмов, толкаясь в тесном салоне. Люди вокруг троллейбуса водили свои хороводы уже молча. Устали, наверное.
На полпути Андрей вспомнил, что позабыл снять с них чары, и пришлось возвращаться. Чуть проспавшийся за рулем Леха водил троллейбус совсем уже по-сумасшедшему. Кажется, по дороге мы даже кого-то сбили.
Больше в тот день никаких вызовов нашу железную бригаду не постигло.
А на Новый год нам с Андреем досталось ночное дежурство. Мне — как молодому, а Андрюхе просто выпала такая несчастливая участь. И семьи у него не было, и вообще, где еще алкоголику встречать Новый год, как не на работе?
Я после всех приключений на ночь оставаться в здании очень боялся. Однако прошло все очень мирно, почти по-домашнему. И елка у нас была, правда, страшненькая.
Последний в году выпуск новостей порадовал упоминанием о нашей нелегкой службе. Молоденькая дикторша зачитала сообщение, что в таком-то дворе из канализационного колодца вырвался вдруг неизвестный науке нервный газ, повредивший в уме всех, кто оказался поблизости. Отдельным бедолагам вообще не повезло, и их на время даже парализовало. На ликвидацию последствий аварии были брошены отборные отряды МЧС.
Затем показали знакомый двор и наш троллейбус, а также — двух каких-то уродов в зеленых скафандрах. Стойте, это ж мы!
Несколько пострадавших пенсионеров высказали предположение, что это были военные испытания. Кто-то уже собирался требовать себе льгот как натерпевшийся от сил стихии. Больше всего меня обрадовало, что о президентских выборах не прозвучало ни слова.
Пролетели Новый год, выходные, Рождество и прочие хорошие вещи. И понеслась моя служба в санитарном отделе…
Почему-то она оказалась не столь скоротечна, как предыдущие мои назначения. Может быть, Закидон попросту забыл о моем существовании, а может, я настолько хорошо проявил себя, гоняясь за полосатыми гавриками в подвале Дома Народов, что начальство решило не отрывать столь ценные кадры от неподнятой целины в деле борьбы за сохранение гомеостаза и подавление возбудителей…
Завершив наконец это длинное предложение, я перевел дух и с хрустом выпрямил спину.
Сколько нечисти довелось мне переловить за последние пару месяцев! На чердаке школы номер семнадцать я выслеживал потресканного мамвжика, в библиотеке завалил собранием сочинений шерстоухого мохноряха, хитростью сманил в трехлитровую бутыль дерябого мухоеда, разогнал на помойке гнездовище крылатых пытюг, на овощебазе обезвредил трескавшего государственную морковь ухвастика, в типографии малых и средних форматов уничтожил опасного и коварного междустрочного хватизуба.
Отправляясь утром на работу, я с полным на это моральным правом напевал:
— Ху ю гон кол? Гост бастырз! Ту-ду-ту-ту-ту ту-ду-ду…
Помимо ловли привидений работа в отделе сохранения и поддержания включала в себя санитарную оценку объектов. Выдумана эта оценка была специально для того, чтобы ни одно здание в городе не было построено без соблюдения норм волшебной безопасности, строго перпендикулярно току силовых линий, и не дай боже чтоб над разломом земной коры, из которого так и брызжет негативная энергия…
Как вы и сами, наверное, догадались, правил этих было такое количество, что всем им следовать было выше сил волшебных и человеческих. Тем более, что если очень нужно, подходящее предписание можно выдумать и самостоятельно. У меня работа какая — выдоить из человека штраф! А там с ним пускай оперативники разбираются.
После каждой оценки полагалось составлять мудреный отчет.
«…Площадь светопроемов,— высунув язык, писал я,— соответствует объему помещения. Окно ореинти… (закарлякаем) ориенте… (это просто зачеркнем) …ориентировано (ура!) на созвездие Вола и Овна, конкретно — на правое копыто последнего. От отрицательных токов светопроем защищается съемным светофильтром, в просторечии — шторой. Плотность материала шторы соответствует ГОСТу. Высота подоконника достаточна для предупреждения проникновения в дом вредоносных шурупогрызов. Пересечение силовых линий приходится на центр ванной комнаты, где не рекомендуется устанавливать детские кровати, подстилки домашних животных, бытовую технику и электронагревательные приборы…»
— Может, не надо?..— умоляюще спрашивал владелец квартиры. Бедолага вздумал разменять ее с одним из наших ведущих сотрудников. Сверху поступила директива сбить цену.
— Надо,— со вздохом сказал я.— Ваше обиталище больше не пригодно для жилья. То есть ваше жилье больше не пригодно для обитания… Короче, собирайте манатки. Я отклонения от норм выявил. Содержание свинца вон завышено… Десны у вас не темнеют?
Затурканный владелец бросился к зеркалу изучать свои десны.
Андрейка не без уважения пожал мне за его спиной руку, дескать, можешь!
Тут раздался леденящий душу вопль, от которого кровь стыла в жилах, волосы становились дыбом, сердце уходило в пятки… Что бы еще такого добавить…
Это мой мобильничек. Современная полифония творит чудеса.
— Але? — уже по звонку было ясно, что звонит начальство, Тромбоцит Трихофитихович.
— Почему у Андрея телефон не отвечает? — сварливо спросило начальство.
— Не могу знать, Макрофа… Тромбоцит Аскорбиныч. Видно, батарея села или аккумулятор сдох.
— Хватит дурака валять! Яйца оторву! — привело начальство свою дежурную угрозу.— Директива меняется. Квартиру оценивать по совести. Ясно? Повторяю, по совести.
— Вас понял, по совести.
Мы тепло попрощались и положили трубки, каждый опасаясь нажать на кнопку раньше другого, чтобы не создать таким образом у собеседника чувства морального дискомфорта…
Смешно? Мне смешно.
— Вам повезло,— сказал я владельцу,— с сегодняшнего дня вредоносное действие свинца на человеческий организм было отменено специальным постановлением правительства. Можете продолжать проживание на своей жилплощади.
— А силовые линии?
— А? — рассеянно спросил я.— Да нет вообще никаких силовых линий. Кругом сплошная гравитация.
— Вставай!
А? Чё? Кто здесь?
— Яйца оторву!
Ага, понятно. Это мой любимый шеф.
То есть Гоня, значит, самый любимый, Закидон тоже с ним соперничает, потому что не ясно пока, кого надо больше бояться, а Тромбоцит Триховитихович в этом почетном списке занимает твердую третью позицию.
И как я уснул на лабораторном столе?
Блин, щека теперь ноет от этого кафеля.
Ага, помню, заработался допоздна: проводил научные эксперименты. Если кто-то сомневается, вот, пожалуйста, пробирки, одна и вторая. Сначала берем, значит, и из одной… А теперь вот сюда…
Я показал Тромбоциту свой увлекательный опыт, перелив загадочную прозрачную жидкость из одной пробирки в другую.
Шеф здравоохранительного отдела, впрочем, не впечатлился последними достижениями в области прикладной химии и обозвал меня дармоедом и обормотом.
— Где остальные? Почему в восемь утра отдел охраны здоровья еще не приступил к работе? — строго спросил Тромбоцит Трихофитихович.
— Не могу знать, сам только проснулся. Я ведь младшенький…
Черт, в самом деле, как же я здесь оказался? Вроде вчера с Андрейкой пошли подарки к Восьмому марта выбирать…
Так, а где коллективные деньги?
Я принялся рыться в карманах. Тромбоцит Трихофитихович стоял рядом и серьезно наблюдал за моими манипуляциями, очевидно, ожидая, что в одном из карманов я отыщу вдруг весь наш благословенный здравоохранительный отдел.
Пропали… Да что такое, второй раз уже!
— А что вы здесь делаете? — я со свойственной мне непосредственностью решил уточнить, с чего это Тромбоцит вдруг приперся к нам в такую рань, да еще безо всякого предупреждения.
— Дело дрянь,— сказал Макрофаг,— че пе.
— А…— я разочарованно зевнул.— Так и знал. Это которое на текущей неделе?
Помнится, только позавчера мы ликвидировали распустившуюся нюню. До сих пор рыдать тянет, не поверите, по всякому поводу. Затем, три дня назад, я лично вместе с Денискинасом полтора часа охотился на оранжевого верблюда, чудом сбежавшего из зооуголка. Скотина сжевала все занавески на окнах, прежде чем ее бегство заметили.
А в меня верблюд и вовсе плюнул, чем доказал свою сволочную сущность, хотя я сделал ему только приятное, пощекотав перышком в носу.
— Ты давай, всех обзванивай,— высочайше соизволил приказать Тромбоцит Трихофитихович.— Чтоб через час были у меня в кабинете, раздолбай.
Вообще-то он другое слово употребил, тоже на «раз», но я не осмеливаюсь приводить его здесь ввиду явной непечатности.
Звонить утром домой простому служащему — дурная затея. Лучше бросить снежком в задницу белому медведю, облизнуть на морозе медный провод, сунуть палец между звездочкой и велосипедной цепью, пырнуть себя ножиком, тронуть кислородный баллон жирными руками, напиться уксусу, поцеловать гадюку (мужья, молчите!), искупаться в проруби, плюнуть на сковороду с горячим маслом, положить себе на мокрую ладонь кусок негашеной извести, подбить группу товарищей на совершение мелкого хулиганства, сунуть в банкомат телефонную карточку, скупить все акции Еледольского чулочно-швейного комбината, лечь ногами к взрыву или обзавестись вдруг гражданской сознательностью.
Как там, в известной шутке. Половина ответила «алле», половина затруднилась с ответом.
Медсестрица Людочка, правда, попыталась объявить себя негодной к службе по причине нежданной беременности, но я раскусил ее поползновения и пригрозил дисциплинарным взысканием.
Лишь Андрейка, здоровяк этакий, бодрым голосом доложил о полной готовности к несению возложенных на него государством обязанностей.
— В здоровом теле — здоровый дух! — провозгласил он, входя в нашу лабораторию.
Стремясь, очевидно, подкрепить это утверждение наглядным примером, он подхватил пыльную гирю и принялся ею размахивать.
Я опасливо отошел подальше.
— Смотри, в шкаф… попадешь,— предупредил я. Гиря со страшным звоном влетела в стеклянную дверцу белого медицинского шкафа, выходца из тех еще времен, когда доктор Борменталь помогал профессору Преображенскому подсаживать стареющим москвичкам яичники обезьяны.
Внутри таких шкафов содержались обычно сверкающие эмалью лотки, в которых лежали блестящие инструменты, темные баночки с йодом и раствором бриллиантового зеленого, в просторечии — зеленкой, свернутые бинтики, молоточки, катушки с шелковой нитью и особые щипцы, которыми хирурги держат свои согнутые дугой иглы. Шкафы источали особый аромат стерильности и неземной чистоты. Их страшно было касаться, не вымыв предварительно руки карболовым мылом.
Ныне ветеран хранил здесь пухлые папки с нашей санитарной документацией. Разве мог он предположить, что его почтенная жизнь, начатая в какой-нибудь уездной больнице, окончится именно таким трагическим образом?
Стекла брызнули во все стороны, как бриллианты. Разделавшись с дверцей, гиря продолжила свое разрушительное движение, ломая полочки, сминая картон папок. Хрустнули скоросшиватели, порвались знаменитые ботиночные тесемки.
— Ну вот,— грустно сказал я,— где теперь архив содержать? Разве что в ванную старую свалим.
— В этой ванне я иногда сплю,— отрезал Андрейка.— Ее изгибы соответствуют физиологическим потребностям моего позвоночника.
Физиологическим потребностям у нас всю жизнь другие изгибы соответствовали, женские, но я об этом решил не упоминать.
— Ладно, чего там Макрофагу понадобилось в такую рань? — Андрейка взглянул на часы, затем посмотрел в окно. Там ходили троллейбусы, пустые, так как абсолютное большинство горожан уже добралось до своих рабочих мест, нацепило робы, спустилось под землю, уселось за пульты, включило радио и возложило руки на замызганные клавиатуры своих компьютеров.
— Я почем знаю? Велели собирать контингент, как обычно, обещали поотрывать всем яйца. Интересно, чем он Людочке угрожает?
— Все собрались?
Тромбоцит Трихофитихович посербывал чай из высокого стакана с подстаканником. Начальник отдела сбережения остатков здорового образа жизни слегка притопывал ногой, выражая таким образом крайнюю степень своего нетерпения. Не вынутая из стакана ложка тихонько звенела.
— Тромбоцит Циклоферонович, а у вас в ухе не колет, когда вы чай пьете? — невинно поинтересовался я.
— Сколько раз говорил, меня зовут…— взорвался было Макрофаг, но осекся, сбитый с толку, и произнес:
— Вообще-то колет… В самом деле. А что?..
— Вы бы это,— я закусил губу, сдерживая приливы здорового смеха,— вы бы ложку из стакана вытаскивали, что ли… Иначе очень смешно получается.
Все так и грохнули.
Тромбоцит страшно выразительно посмотрел на меня, но обычной своей угрозой лишить первичных половых признаков стращать не стал.
— Вот повышу у тебя уровень гистамина да на хвостатом теле активность заблокирую, тебе все смешным казаться начнет,— пригрозил он.— И вести с полей, и программа передач на завтра.
— Как пожелаете, Тромбоцит Микроцефалович. Мне лишь одно дорого в жизни, ваше, Тромбоцит Лептоспирозович, душевное равновесие. Эти мои слова я прошу занести в стенограмму заседания и приобщить к истории нашего славного…
Тромбоцит махнул рукой, и у меня тут же свело в жесточайшей судороге жевательные мышцы.
На лице его явственно читалось сожаление, что мне по каким-то причинам покровительствует сам Закидон. Только это удерживало здравоохранительного колдуна от более решительных действий.
Коллеги по борьбе за общественный иммунитет непроницаемо молчали.
— Вот развели еще демократию,— проворчал Тромбоцит.— Лет триста назад попробовал бы кто юмором шутить. У нас разговор тогда короткий был. На кол, выкол или в подпол.
Понимать это следовало так: виновному предлагался выбор — либо глаз лишиться, либо на кол садиться, либо отправляться в подвал, на расправу к первым исследователям человеческой анатомии, палачам и живодерам.
Тромбоцит распахнул потертенькую папочку, о которой по отделу бродили слухи, будто сделана она из кожи предшественника Тромбоцита Трихофитиховича на ответственном посту заведующего отделом, волшебника и хирурга Афанасия Жирардовича Потрошителя.
— На повестку дня выношу, обормоты, вопрос первый,— огласил он.— Почему восемь человек не были привиты от почечухи дизентерийной?
Тут же руки нескольких несчастных захлестнули эластичные ремни, и в кабинет вбежали деловитые санитары в масках.
Следом ехал, поскрипывая колесиками, столик со специальными принадлежностями.
Далее на сцене появился совершенно невозможных размеров шприц с зазубренной иглой, которая по очереди вонзалась в левое плечо каждого из обреченных. Бедняга взвывал, а санитары, которых, чтобы управиться с чудовищным шприцем, требовалось аж два человека, принимались орудовать тугими поршнями, вдавливая коричневую жидкость в тело своей жертвы.
Все мужественно мычали, вскрикивая, когда наконечник иглы задевал кость.
— Ну вот,— удовлетворенно сказал Тромбоцит, когда последний из тех, кого наша медицина только что защитила от страшной болезни, скорчился на стуле, баюкая пострадавшую руку,— теперь можно приступать ко второстепенным вопросам. В дальнейшем я бы попросил избегать таких напоминаний со стороны администрации и проходить добровольную процедуру прививания в установленный государством срок.
Я, несмотря на сведенные скулы, счастливо улыбался.
Андрейка обучил меня, как вбить свое имя в базу данных. С некоторых пор там значилось, что я получил все прививки до конца текущего десятилетия. Моему здоровью ничего более не угрожало.
— Подведем итоги уходящего года,— объявил Тромбоцит. Фраза эта, учитывая, что на дворе давно уже стоял февраль, звучала как нельзя более ко времени.— Инспекторская проверка по городу выявила более полусотни крупных нарушений, зафиксированных на предприятиях города. Количество мелких нарушений превосходит количество крупных в десять и более раз…
Разбудило меня настойчивое пихание. Оно происходило от Андрейкиного локтя, которым товарищ пробуждал меня к жизни, чтобы я соизволил наконец вернуться из астральных странствий, осеняемых… осеняемых, значит… осеняемых чарами морфея.
— Совершенно недопустимый случай! — Тромбоцит ударял по столу своей знаменитой папочкой. Каждый раз от папочки отделялось небольшое облачко пыли [2].— Захожу в закусочную, заказываю гамбургер, и что мне приносят? Что мне приносят, я вас спрашиваю?
Тромбоцит Трихофитихович вынул из холодильника бумажный пакет с жирными пятнами и в сердцах швырнул его на стол.
Из пакета выкатился гамбургер, с виду совершенно обычный, разве что малость надкушенный.
Впрочем, астральным взором я без труда разглядел, в чем состояла причина Тромбоцитового недовольства.
Помимо привычных, частых в популярной иностранной продукции широкого потребления, такой, как напитки, сигареты и жевательная резинка, наговоров, призывающих покупать, тупеть и подчиняться, в гамбургере сидела совершенно недопустимая зараза.
Тот, кто наложил его, являет собой все худшее, что породил наш век, век погони за прибылями и удешевлением производства. Я затруднился бы приравнять этого человека к какому-нибудь из известных всем тиранов и душегубов. Преступление его перед обществом своей изощренностью и коварством переплюнуло даже малоизвестную в массах попытку снизить градусность водки с сорока до тридцати двух градусов, объясняя это экономической целесообразностью.
Вокруг гамбургера так и роились мелкие гипношки. Стоило кому-то взглянуть на него, как гипношки брались за дело и путем внушения улучшали вкусовые и органолептические качества бутерброда. Так что его сразу же хотелось сожрать целиком, даже не запивая животворящей колой…
Черт, и на меня подействовало!
— В обход всех нормативов! Без согласования! — ярился Тромбоцит. Видимо, больше всего ему в этой истории досаждало именно то, что проклятый нарушитель даже не озаботился согласовать свой проступок с ним, главой санитарного отдела.
Не дать на лапу, устраивая такую вредную для общественного здоровья пакость,— настоящее свинство. С этим было категорически согласно абсолютное большинство наших сотрудников и я в том числе. Тем более что хорошим тоном всегда считалось начинать давать взятки с самых, так сказать, низов нашей организации. Сначала инспектирующему, затем его непосредственному начальству, затем непосредственному начальству непосредственного начальства, затем непосредственному начальству непосредственного начальства непосредственного начальства, затем непосредственному начальству непосредственного начальства непосредственного начальства непосредственного начальства, и так, покуда не доберемся до самого верха.
— Чтобы они ко мне, сволочи, на брюхе приползли! — кричал Тромбоцит Трихофитихович. Видно было, как глубоко он оскорблен в лучших своих чувствах.— Чтобы на них больше актов было составлено, чем на Тукен-Чикен!
Что? Вы никогда не слышали о сети ресторанов быстрого питания Уткен-Чикен? Тукен-Чикен, конечно же. Еще бы. Сгубила жадность сеть ресторанов Тукен-Чикен. У них вследствие этой жадности столько заразы понаходили, что пришлось после закрытия спалить к чертовой матери. Для пресекновения распространения инфекции. А пепелища потом засыпали хлорной известью.
Прямо тут же, не выходя из кабинета, был составлен оперативный план борьбы с проклятым нарушетилем. Нарушытелем. Нарушителем.
Тьфу.
Отдел ожил, зашивелился. Зашевелился. Эта, может, кто-то поможет мне с грамматикой? А то что-то сложные слова в последнее время мне плохо удаются.
Итак, отдел ожил и зашевелился. Каждый народный контролер воспринял бессовестную выходку нарушителя как выпад против себя лично. В воздухе витал ощутимый запах вражьей крови.
Андрейка рассматривал перед зеркалом свою шевелюру.
Он подозвал меня и спросил:
— У меня седые волосы есть?
Я пригляделся. Сказал брезгливо:
— Перхоть есть. Седых волос нету.
— Будут,— уверенно ответил Андрейка.— Нас ждут великие бои. Сегодня пытались с ними договориться по-хорошему. Не поверишь, что было.
— Что?
— Отморозились.
— Это как еще?
— Просто. Притворились, будто нет никакого волшебства. И не знают ничего о нашей славной организации. Наши, как положено, вошли и кодовое слово сказали. А те — ни ухом ни брюхом. Будто в самом деле обычный ресторан, где о Контроле ничего не слышали.
— Как же так? — удивился я.— Если над гамбургерами гипношки летают, словно мухи. Они сами по себе не заводятся, разве что в телевизоре или там в трубке телефонного аппарата.
— Вот именно. Вот такой у нас временный тупик. Не знаем, как подступиться, не случалось еще такого в нашем отделе, чтоб состав нарушения был, а нарушителя за руку ухватить не удавалось. И Тромбоцит еще кипятится,— вздохнул Андрейка,— чуть ли не через слово яйца грозит оторвать. Мне велел лично разобраться. Ты обедал сегодня? Через десять минут пойдем.
— У меня бутерброд с собой! — попытался отвертеться я. Не хватало еще подписаться на это стремное дело. У меня своих забот по горло. Вот давно хотел с дистиллятором разобраться, можно ли его как самогонный аппарат использовать. Говорят, если…
— Ничего страшного. Не пропадет твой бутерброд. Лехе отдашь, он опять за рулем, не проспался и голодный. Ты не знаешь, там водку можно с собой приносить?..
Мое санитарно-гигиеническое сердце горячо протестовало против принятия пищи грязными руками. Я затащил упиравшегося Андрейку в туалетную комнату. Сделать это мне удалось исключительно под предлогом совместного распития там спиртных напитков.
— И из-за этого ты меня сюда выпер? — обиженно спросил Андрейка.— Да я столько мог бы прямо там выпить, через трубочку. Вылили бы в бумажный стакан из-под соса-солы.
Мы протолклись в закусочной около получаса, для отвода глаз пожирая отдающую крахмалом картошку фри. Андрейка вертел носом, старательно улавливая магические экзальтации.
— Все ясно,— сказал он наконец,— выжил из ума Макрофаг Клоферолыч. Приключился с ним рассеянный склероз. Сам, видимо, гамбургеры здесь околдовал, а теперь не помнит. Бывает в его возрасте, поди уже который век доживает…
В самом деле. Помимо вившихся над гамбургерами и соса-солой гипношек, в закусочной не к чему было придраться. Даже чакры у улыбавшихся за стойками работников были исправно прочищены.
На соса-сольных гипношек велено было не обращать внимания. Это нарушение давно и исправно оплачивалось.
— Понимаешь, какая заковыка,— жаловался Андрей,— если мы сейчас на это нарушение составим протокол, то жерт… юридическое лицо отделается не более чем легким испугом. Отопрется, скажет, не знаю, сами из астрала взялись. Попробуй тут чего докажи. Заплатит небольшой штраф, и дело с концом. Нам надо бы их за руку поймать. Как они на бутерброды заразу наводят. Или, на худой конец, неопровержимые улики предоставить.
Я глубокомысленно кивал, соглашаясь.
— Поэтому я вот что придумал,— продолжил Андрейка,— объявление на входе видел? Ты к ним работать устроишься. На ночь, полы мыть. И разведаешь, что к чему.
— He, мы так не договаривались,— замахал руками я,— какая из меня судомойка?
— Суды тебя отмывать никто и не просит,— заметил Андрей.— На то у нас другие внутренние органы положены. Я тебя прошу лишь денек-другой тряпкой повозить. Очень развивает, заодно и укрепишь характер…
Как оказалось, даже поломоем в эту закусочную попасть оказалось страшно трудно. Если бы не своевременная помощь оперативного отдела, повредившего тела всех без вычета моих конкурентов, вряд ли меня бы взяли на такую ответственную должность.
— Вы будете менеджером среднего звена, на,— говорили на мне, на, на собеседовании, на,— представлять, на, нашу компанию, на — великая честь, на…— Ладно, на, не буду, на, больше прикалываться, на,— ваш внешний вид и образ жизни должны соответствовать высшим идеалам человека и служащего. Только самые достойные могут надеяться получить эту работу.
Мне пришлось заполнить несколько анкет, некоторые вопросы из которых оказались более чем странными:
«К какому роду (племени) вы себя причисляете?»
«Способны ли вы отличить дружественного афганского воина от проклятого иракского террориста?»
«Что вы чувствуете по отношению к Джорджу Бушу?»
«Какой президент США изображен на пятидолларовой купюре?»
«В каком году произошло восстание Спартака?»
«Сколько медалей сборная США завоевала на зимних Олимпийских играх в Солт-Лейк-Сити?»
«Когда умер известный американский писатель Набокоу?»
«За какую роль Гвинет Пэлтроу получила премию «Оскар»?
И так далее…
Были вопросы провокационные. Например:
«Знаете ли вы, сколько штатов составляют США?»
И сразу после этого:
«А сколько регионов входит в Российскую Федерацию?»
Тут, ясное дело, требовалось отвечать с умом: «пятьдесят шесть» и «не знаю».
На следующий день я оказался принят в славные ряды работников организации общественного питания.
В торжественной обстановке, перед выстроившимся в каре батальоном… перед выстроившимися продавцами и кассирами я прошел посвящение.
Мне выдали бэйджик, где значилось, что я менеджер уборочного цеха, фирменную шапочку и красную тужурку.
Я схватил швабру и приступил к работе. Остекленевшие глаза и заученные движения новых товарищей по работе вызывали подозрение. Я расслабился и пригляделся в них астральным взором.
Система «бэйджик-шапочка» работала как замкнутая цепь. На каждом звене сидело по гипношке, славшему усиленные эманации корпоративного духа.
Моя форма была заражена таким же образом. Я прислушался. С бэйджика неслись сладкие песни о неслыханном карьерном росте, которого можно добиться, тщательно исполняя свою работу. От шапочки прямо на подкорку вписывались инструкции следовать приказам начальства и голосовать за… голосовать за…
Я сплюнул и быстро разогнал духов, чтоб меня чего доброго демократическими ценностями не прохватило.
Придется потом пройти сеанс глубокой ментальной очистки. Пронесет, конечно, как от незрелой сливы, но незамутненная аура дороже. Приходится идти даже на такие жертвы.
Вот вам, впрочем, и состав нарушения астральной гигиены. Но этого все же маловато будет. Тем более что в Америке, говорят, гипношки даже негласно узаконены.
Я вместе со своей шваброй обследовал территорию, разыскивая окопавшегося чародея. Впустую. Помимо выявленных гипношек, сновавших повсюду, в остальном ресторан был совершенно чист.
С тем я и явился к Андрейке.
— Ни за что не поверю,— отмахнулся он.— А если и поверю, то Тромбоцит Эпидидимусович упрется. Ты знаешь, какой он.
— У меня следующая смена в ночь,— сказал я.— Может, удастся чего разнюхать. Только мне бы это… Премиальные, за боевую обстановку.
— Попробуй. Подай прошение. Макрофаг казенные деньги обычно не слишком жалеет. Но это лучше по успешном завершении операции. Иначе можно и на начальственный гнев нарваться.
Я боязливо прошмыгнул сквозь автоматические двери закусочной.
Подобные приспособления всегда пугали меня. Особенно страшны те аппараты в метро, что своими створками способны переломить бедренную кость взрослому человеку. А она, кость эта, между прочим, выдерживает даже вес небольшого легкового автомобиля. Когда я миную такой аппарат, внутри у меня все замирает, а снаружи поджимается.
— Китчен-менеджер Саня заболел. За это мы снизим его в должности,— поприветствовал меня старший ночной менеджер Николай,— теперь,— голос его дрогнул,— в твоей жизни наступает ответственнейший момент. От того, как ты покажешь себя, будет зависеть дальнейшее твое продвижение по службе.
С этими словами он вручил мне новый бэйджик, на котором красовались два крошечных гамбургера.
— Отныне ты — младший китчен-менеджер.
На глаза мои наворачивались счастливые слезы, в горле клокотало. Хотелось только одного, оказаться достойным этого высокого…
Выругавшись, я отогнал навязчивых гипношек.
Старший китчен-менеджер, пузатый студент педвуза Василий, с некоторой надменностью, но вместе с тем просто, по-демократически общавшийся с низшими чинами, ввел меня в курс моих новых обязанностей. Нет, лучше пусть будет: осветил передо мной панораму грядущих работ.
Громадная, сверкающая краской и никелем печка высилась до самого потолка.
— Здесь жарятся котлеты для гамбургеров,— явно довольный впечатлением пояснил Василий,— у нас повсюду полная автоматизация. Видишь, конвейер для кетчупа и горчицы? А там мы заправляем салаты.— Он указал на автомат, разбросавший во все стороны многосуставные паучьи лапы. Автомат этот вполне сошел бы за порождение ночного кошмара.
Пузатый Василий потянул какой-то рычаг, и громадная печь со скрежетом распахнула свое отдающее нездоровым пережаренным маслом чрево.
Я заглянул внутрь и увидел целые наслоения застывшего жира. На потухших электрических спиралях блестели капли. Закопченные плафоны из толстого стекла, обрамленные массивными алюминиевыми кольцами, смотрели насмешливо и хитро.
Я живо представил, как в этом аду, корчась, шипят пузырящиеся котлеты, горячий жир которых так и хочется залить, кажется, шампанским. Или нет? Кто «Онегина» помнит?
Мое шустрое воображение, скооперировавшись с заключенными в каждом из нас потаенными страхами, быстро состряпало такую картину: дверца духовки закрывается, сам собой щелкает переключатель, и отчищающий изнутри холодные противни несчастный ощущает первые волны жара, исходящие от быстро краснеющих спиралей.
— Я туда не полезу,— предупредил я,— я тесноты боюсь. У меня даже справка имеется!..
Я монотонно скреб пластмассовой лопаткой, кривясь от ядовито-яблочного запаха моющего средства. Сверху капало. Между колен моих стоял тазик с грязной водой, в котором плавали поролоновые губки и растертые щеточки, щетинки у которых торчали во все стороны.
Размеры печи и степень ее загрязнения позволяли предположить, что возиться мне предстоит до самого рассвета. Хорошо повышение.
А тут еще гипношки, совсем здесь обнаглевшие, атакуют нещадно, только успевай отмахиваться.
Наконец я не выдержал, выбрался из печи на волю и принялся колдовать.
Эне-Бене-Раба, Квинтер-Финтер-Жаба.
Это такое особенное заклинание для выявления человеческой глупости. Хотите научу?
В лунную ночь езжайте за город, в лесополосу, найдите гнилой пень, трижды в него плюньте, облейте бензином и подожгите.
Убегая от лесника, не забудьте повторять: ой, не буду больше слушать первого попавшегося раздолбая, пускай даже и приятной, располагающей к себе наружности.
В селениях Вилларибба и Виллабаджо снова праздник… Я примерился и шарахнул в духовку зарядом молекулярного вакуума.
Тесная связь, не позволявшая молекулам жира и стали расстаться, оборвалась, и спустя секунду стенки духовки засияли первозданной чистотой.
Зато дно, только что мною опрометчиво отмытое, оказалось покрыто толстым, в несколько сантиметров, слоем.
Я почесал надбровье тыльной стороной запястья и принялся экспериментировать.
Лучше бы мне было попробовать свои силы в чем-то другом.
Скоро помещение наполнилось удушающей вонью. Это я попытался сменить структуру составляющих жир атомов, чтобы те, значит, как-то поменяли свойства.
Они и поменяли.
Моргая слезящимися глазами, я сумел запустить вытяжку. Воздух постепенно очистился, а я с тоской посмотрел на итоги своей работы. Пожалуй, закрою-ка я эту печку, пока никто не видит. Завтра меня уже здесь не будет. Сами пускай разбираются.
Главное — поставить перед собой цель и безостановочно к ней двигаться. Управившись с работой, я с наслаждением потянулся, и, пробормотав «кончил дело — гуляй смело», сбросил фартук.
Тут меня заметил студент педвуза, китчен-менеджер Василий.
— Освободился? — радостно спросил он.— Мусор теперь вынеси!
Мусор был заключен в специальные баки, разработанные капиталистическими инженерами специально для того, чтобы таскать их было как можно неудобнее.
Я перехватил бак, отчасти помогая себе телекинезом… Ладно, чего нет, того нет, схватил я бак и поволок, пользуясь исключительно скудной мышечной силой.
Как и вся западная цивилизация, наша закусочная была столь же грязна изнутри, сколь приветлива снаружи. Постерный глянец журнальной обложки сменился неприглядностью дешевой переработанной бумаги со следами от заворачиваемой в нее колбасы и рыбы.
Громыхая своим баком, я протиснулся сквозь тесный и темный проход, едва освещавшийся сороковаттной лампочкой. Стены были выкрашены тускло-зеленой краской, в лучших советских традициях. У меня в таких помещениях сразу возникают нехорошие ассоциации с казенным домом. Словно в каком-то изоляторе.
Закусочная представляла собой небольшую крепость, в центре которой прятался запакощенный внутренний дворик. Дворик главным образом служил для целей, наивному человеку могущих показаться несопоставимыми. Он использовался одновременно для отгрузки мусора и получения пищевых продуктов.
Я вывалил бак в мусороприемник, затейливый синий ящик с крышкой и колесиками, нововведение нашего коммунального хозяйства. В спине что-то хрустнуло, и я озабоченно принялся растирать поясницу. В моем возрасте пора уже начинать задумываться о своем здоровье.
В небе сияли звезды. Я поглядел на них и задумался, как же вышло, что я, такой молодой и перспективный, вожусь тут в куче мусора. Жизнь показалась мне ужасно несправедливой.
От занятных размышлений меня отвлек желтый свет фар, пробившийся в щель под воротами. Просигналила машина, и ворота со скрипом поползли в стороны.
Не иначе, котлеты привезли мороженые. Или еще какую дрянь. Я поспешно подхватил свой бак и шмыгнул с ним вместе за мусорный контейнер. А то, не дай бог, разгружать припрягут.
Во двор, перевалив через асфальтовый накат, въехал газик.
Повинуясь исключительно служебному долгу и уж никак не праздному любопытству, я осторожно выглянул. Какие-то люди, плохо различимые в темноте, выгружали из машины самого странного вида тару. Как только все они скрылись в здании, я с быстротой молодой серны бросился к машине, схватил одну… вот эту, штуку, значит, и вновь оказался на своем наблюдательном посту.
В самом деле, упаковка затейливая. Глиняный, кажется, сосуд, металлокерамика, прочнее не придумаешь, крышка восковая, печать еще какая-то… И форма, не то фаллос, не то экслибрис, а может, и вовсе капоэдр, простите за выражение.
Я, недолго думая, расковырял воск пальцем. Из отверстия с легким гулом, как если в бутылку пивную дунешь, вырвалась какая-то субстанция, тут же растворившаяся.
Ну конечно, гипношки, что же еще.
Теперь ясно, откуда они здесь берутся. Мы думали, их какой-то колдун специально прямо на месте заклинает, а они вон как придумали. Я, если честно, и не знал про такое, что духов можно в банках содержать.
Всем известный пример с лампой Аладдина — дешевая попсня, пиарные выдумки восточных волшебников. Все бы им свою контору нахваливать. Нет, чтоб признать наше окончательное и бесповоротное превосходство. До самодвижущейся печи еще ни одна другая культура не додумалась. На этом и следует строить программу националистическим партиям левого толка.
Значит, что я могу: слинять отседова к ибеням и доложить все как есть начальству. Пускай дальше само решает, как быть.
Но есть у этого плана один существенный недостаток. Если бы во всех книжках герои поступали именно так, как поступил бы сам автор в реальной ситуации, хрена бы кто стал такие книжки читать.
Поэтому исключительно ради вас, дорогие читатели, я сделал решительное лицо и решительно двинулся к машине, решительно чувствуя решительную решимость.
Взобраться в кузов оказалось делом нелегким. Зря я пренебрегал физподготовкой. Ать… А ведь звал же Утка в спортзал…
Сделав над собой усилие, я перевалился через бортик и поспешно пробрался к противоположной стенке, в темноту. И вовремя, уже слышались голоса возвращавшихся нарушителей.
К счастью, все сосуды с гипношками сразу выгрузили на землю, и в кузове было пусто. Створки кузова закрылись, погрузив меня в кромешную тьму. Чтобы убедиться в этом, я помахал пятерней прямо перед своим носом. Вот это я понимаю, всем выйти из сумрака. Интересно, а что у меня…
Угодив себе пальцем в глаз, я прекратил исследования окружающего пространства и сел на пол, спиной прижавшись к стенке. Снаружи еще повозились некоторое время, очевидно, занося в закусочную остатки груза. Я переживал, что хватятся похищенной мною банки, но, к счастью, обошлось, и пропажу никто не заметил.
Наконец дверцы кабины хлопнули, мотор завелся, и грузовик тронулся с места.
Сперва я попробовал считать повороты, но скоро понял, что не могу определить даже, в какую сторону движется автомобиль, и бросил эту затею.
Хороший из меня секретный агент получился, правда?
Будь на моем месте Утка, Рыбка, либо еще кто-нибудь из наших доблестных оперативников, он непременно бы разворотил отделявшую меня от водительского места стенку, захватил контроль над машиной и чёта еще бы такого геройского потом выкинул.
А ваш покорный слуга обнял руками колени и принялся терпеливо ждать, что же с ним будет дальше.
В приоткрытую дверцу были видны громоздящиеся до потолка ящики с рекламой какой-то банановой компании.
Я осторожно подобрался к выходу и провел краткую рекогносцировку.
Употребление такого сложного, красивого слова взбодрило мои мозги, помогло им размяться и собраться с мыслями.
Убедившись, что поблизости нет ни души, я выбрался из кузова, спрыгнув на холодный цементный пол. Может, сожрать десяток-другой бананов, пока никто не видит?..
Газик загнали в какой-то огромных размеров ангар, в котором когда-то что-то производили. Теперь станки вынесли, а ценную площадь отдали под складские помещения. Рыночные отношения, ничего не поделаешь.
Важно было разыскать проклятых злоумышленников. Где-то здесь, без всякого сомнения, содержались плененные в сосудах гипношки. Может, найти их и выпустить всех на волю?
А смысл? Новых наловят. Вон у них какое производство.
На самом деле мне страшно хотелось получить себе один такой сосуд. Гипношек можно будет натренировать, ну, например…
Я замечтался, представляя всю широту возможного применения этих полезных духов. Самостоятельно изловить их мне не под силу, а здесь, пожалуйста, в банке, с печатью, бери да пользуйся.
Я бы долго еще так стоял, испытывая ваше терпение, и предавался бы размышлениям. Но настала пора, как пишется в криминальных детективах о тюремной жизни, «от слов переходить к делу».
Сбросив проклятый фартук, я избавился от бэйджика и шапочки, наконец ощутив себя нормальным человеком, не испорченным новомодными корпоративными веяниями.
Нагромождения товаров образовывали целые коридоры. В конце одного такого прохода маячил тусклый свет. Так вот где окопались проклятые враги!
Прижавшись… Нет, распластавшись по фанерной стенке, я медленно приближался к ним, намереваясь тихонько подслушать что-то важное. Гвоздь. Гвоздь. Еще гвоздь… Всю куртку уже ободрал об эти ящики. Не могли упаковать по-человечески.
Темные фигуры отбрасывали в проход длинные тени.
Я осторожно подкрался и замер, весь обратившись в слух.
— …Да где они, эти йогурты? Где?
Говоривших было двое. Один высокий, крупненький, а второй низкий и маленький. Оба они, склонившись над бумагами, пытались друг другу что-то доказать.
— Зачем было молочные продукты, спрашивается, принимать? — маленький слегка подпрыгивал, стараясь оказаться с высоким на одном уровне.— Кого платить заставят, когда они испортятся? А если санстанция нагрянет?
— Никто не нагрянет,— успокаивал его высокий.— Разберемся. Зато платят хорошо. Ты бы лучше думал, что нам с ластами этими делать. Они посклеиваются скоро, сколько им лежать еще можно?
Я понял, что здесь вряд ли можно будет услышать что-то интересное и бесшумной тенью скользнул во мрак, оставив на каком-то контейнере со страшным треском оторвавшийся клок куртки.
— Эй! — крикнули мне.— А ну стой! Стоять, гля!
Я бросился прочь, натыкаясь в темноте на разбросанные как попало мешки.
Сзади тяжело топал высокий.
— Куда бежишь, дурак! — орал маленький.— Здесь все закрыто! Все равно не выберешься!
Я сосредоточенно пыхтел, не желая тратить дыхание на переговоры. Спустя несколько поворотов оторвавшись немного от преследователей, я заметался в оказавшимся тупиковым проходе и полез на штабель гипсокартонных плит, цепляясь за полиэтиленовую упаковку.
Преодолев двухметровую высоту, я осторожно поднялся на четвереньки и дальше пополз поверху. Высокий с маленьким были уже совсем рядом.
— Обходи справа! — кричал маленький. Как и все невысокие люди, он оказался чрезвычайно деятелен и энергичен.
Я замер. Шаги преследователей, кажется, удалялись.
Постаравшись устроиться поудобнее, я сел на пыльную упаковку с пластмассовыми столиками и почесал подбородок.
Сейчас они поутихнут малость, а я осторожно выберусь ко входу, дождусь, когда уедут, и выберусь себе спокойно на волю. Окна тут должны быть какие-нибудь, или дверь в крайнем случае сломаем. Справлюсь.
Скоро я до того осмелел, что поднялся во весь рост, ловко балансируя на опасно шатавшихся товарах, и бодрым шагом двинулся вперед.
Сверху хорошо было видно единственную лампочку, освещавшую грязное логово бандитов. Думая обойти его стороной, я ступил на зыбкую целлофановую гору подгузников.
Подгузники дрогнули и начали медленно рассыпаться. В последний момент мне удалось ухватиться за раскачивающийся штабель коробок с какой-то техникой.
Тут меня и поймали.
— Попался, родной,— немного меланхолично сказал высокий, сжимая мою лодыжку.
Надо же, выследили, гады.
Я принялся вырываться. Маленький, видя мои брыкания, попытался помочь своему другу. Последствия этого поступка оказались катастрофическими.
Я так отбрыкивался, что ящики не устояли и рухнули прямо на нас.
Соседние, подумав немного, решили последовать их примеру, и через несколько мгновений на складе началась самая настоящая цепная реакция.
Все вокруг рушилось со страшным грохотом, как во время землетрясения.
Высокий с маленьким переглянулись и бросились к выходу, уклоняясь от падающих товаров.
Я бежал за ними, стараясь не отстать.
Миновав несколько опасных завалов, мы добрались до машины. Бандиты запрыгнули в кабину и, не дожидаясь меня, задним ходом проломили складские двери. Я ринулся следом.
Сопровождаемый диким грохотом, в клубах пыли, я выкатился из склада, страшно напоминая себе героя американского боевика.
А на улице меня ждал сюрприз.
Газик, с задранными задними колесами, словно пытался разглядеть что-то прямо перед своим носом. Оба злоумышленника стояли рядом с грустными лицами.
А в нескольких шагах от бандитов стоял Утка.
— Контроль Всему,— сурово представился он.— Всему бывает контроль. Предъявите ваши документы.
Пока бандиты, размазывавшие по щетинистым мордасам детские слезы, давали показания, мы с Уткой осторожно приблизились к складу.
— И это ты такое натворил? — не без уважения спросил Утка.— Ну, зверь…
— Ага,— важно ответил я.— Хорошо еще, что эти от меня вовремя сбежали. А то не с кого было бы показания брать.
Оперативник щелкнул меня указательным пальцем по лбу и хмыкнул.
Вот так всегда, совершишь подвиг, и никто потом не верит.
Источник, поставлявший в закусочную науськанных гипношек, выявлен так и не был. Все концы обрывались на высоком и маленьком, которые, однако же, упорно отрицали всякую причастность. Мол, доставляли товар, и все тут. Думали, китайские приправы в оригинальной таре. И даже дефектоскопия лжи в их показаниях не выявила.
Зато закусочной, благодаря уличенному мной составу преступления, удалось выставить такой штраф, что они долго еще будут вспоминать нашу инспекцию.
— Особо отличившихся сотрудников предоставим к денежным премиям.— Говорил Тромбоцит Периосцитович, поглаживая свою папочку. Эти его слова грели мне душу.— А едва не сорвавшего всю операцию молодого сотрудника решено было в качестве наказания заставить работать по выходным в течение всего месяца… Испорченные и разбитые во время учиненного им погрома на каком-то складе товары пришлось компенсировать за счет организации.
Че? Да я… Да ну… Да иди ты.
Тьфу.
— Сам ты дурак!
— Это кто дурак? Это я дурак?
— Ты и дурак.
— Вот тебе!
— Ай! Только не за уши! Только не за уши! Ой-ой!
Утка скрутил мое ухо, положив таким образом конец нашему горячему спору.
Собственно причина нашего несогласия заключалась в том, кто виноват, что мы тут того. Оказались.
Как было дело. Я совершил, некоторым образом, ошибочку, понимаете? Утром, как водится, тихонечко штаны натянул, и в прихожую, на цыпочках… Ну, там, так сказать, табурет на пути некстати оказался… а она тут как заорет… Все домашние и сбежались. Шуму было! А я же не виноват, что она — дочка самого Путехвоста Перкалича! Словом, я пьяный был самую малость! И нечего на меня так смотреть, повод был, у младшего инженера-наладчика контактной сети приплод, между прочим, сын родился. Ну как я мог не поучаствовать? А потом и влип… Такие дела.
Так что, сами понимаете, скандал. Мне же нужно куда-то деваться, пока страсти не улягутся. Путехвост Перкалевич мужик мстительный, ему сейчас на глаза только попадись.
Вот я и примчался, чуть свет, на работу, умолять Макрофага выслать меня из города с ответственным поручением.
— Ух ты! — Обрадовался Тромбоцит Токоферолович, возлагая руки на потертую кожаную папочку.— Сколько лет руковожу отделом, впервые наблюдаю такое рвение. Ты часом, не обдолбался чем?
Начальство внимательно осмотрело мои зрачки, прощупало пульс и пожало плечами.
— Вроде трезв.
И послало меня в паре с оперативником Уткой ловить в лесах какого-то таинственного оборотня.
Откомандированный на сутки в наш отдел социального гомеостаза Утка страшно расстроился. Ровно за минуту до моего появления Макрофаг в связи с тем, что некого было отрядить с ним вместе на поиски этого оборотня, отпустил оперативника на все четыре стороны.
На месте мы, как положено, произвели опрос потерпевшего населения.
— А чо за зверь? Мы не знаем, чо за зверь,— жаловались потерпевшие колхозане.— Кровожадный. На улицу выходить боимся, ага.
Итак, наш отряд ступил под сень исполинских деревьев, в тревожную тишину ночного весеннего леса… Чтоб не сбрехать, на самом деле ночные джунгли шумят так, словно в каждом дупле лежит по полифоническому мобильному телефону. Но ради поэзии, романтики и пущего нагнетания ситуации, пускай наши джунгли будут тихи и молчаливы, как ядерный могильник.
И только тоненький писк изредка нарушал первозданную тишину:
— Га-а-аньба-а-а… Га-а-аньба-а-а…
Это хищные шишиги пожирали последнего демократического революционера.
— Может, мы забыли чего? — спрашивал я Утку, пока огни деревни окончательно не скрылись за деревьями.— Так я сбегаю…
— Ты что, кино не смотришь про чудовищ? Они всегда в первую очередь сжирают тех, кто от своих отбился.
Я покрепче сжал автомат. Утка поколдовал над пулями, говорил, что, может быть, если повезет, тьфу-тьфу-тьфу, скрестим пальцы, помогут. Но больше велел надеяться на одно заклятие, которому он меня обучил.
— Против людей магией воевать несподручно,— говорил оперативник.— Слишком громоздко, все равно, что гранатометом размахивать. И времени все требует, ты пока спеленающее заклятие выговоришь, тебе уже перо в бочину сунут. А с чудовищами все наоборот. Зря ты, пока возможность была, на курсы не ходил. Там много полезного узнать можно было…
Неожиданно Утка замер, жестом оборвав уже повисший у меня на языке вопрос.
Я прислушался. Вроде, шуршит что-то. Черт, да здесь все шуршит!
Оперативник медленно достал нож, перебросил его в ладони обратным хватом и принял замысловатую боевую стойку. Я прижался к дереву, вспотевшей рукой нащупывая курок автомата.
Наверху что-то зашумело, я поднял глаза, и в тот же миг из-под ног моих взвилась темная молния.
А! Змея! Гадюка!
Я отчаянно барахтался, ожидая смертельного укуса, от которого у меня кровь свернется в сосудах, потемнеет в глазах, а…
На самом деле змея оказалась вовсе не заинтересована в том, чтобы кусать меня. Вообще, она приложила все усилия, чтобы как можно быстрее от нас отделаться и скользнуть в кусты, прямо между ногами у покатывавшегося со смеху оперативника.
— Ты бы рожу свою видел! — сказал Утка.— Эта гадюка, поди, больше тебя испугалась. Надо же было так на нее наступить!
У меня краткое сражение с ядовитым шлангом из чистых мускулов никаких положительных эмоций не вызвало, о чем я и сообщил оперативнику.
— Меньше верь голливудским глупостям,— поучал меня Утка.— Мы, помню, в сорок восьмом на Амазонке пятидесятиметрового удава изловили. Он у индейцев свиней воровал. Так, чтобы его удержать, ровно пятьдесят человек понадобилось. По одному на погонный метр. Пресмыкающееся, его мышцам с твоими не сравниться… Хотя в одиночку такой твари лучше не попадаться.
Тьфу. Вот как встречусь в следующий раз с удавом, обязательно вступлю с ним в бесстрашную схватку и приволоку домой, пускай живет в аквариуме. А когда подрастет, спущу в охладительный пруд на металлургическом комбинате, будет рабочих со смены пугать.
Удачная битва со змеею наполнила мое сердце боевым духом. Совершенно забыв об опасностях, я живо представлял, как буду рассказывать всем желающим в подробностях, разумеется, о своем небывалом подвиге.
Как всегда, стоило только мне увлечься приятными мыслями, грубая действительность не замедлила о себе напомнить.
Утка опять уловил что-то, его насторожившее.
— Чую, бродит где-то неподалеку,— пробормотал он еле слышно,— проклятая тварь. Жалко, амулетов нет подходящих.
Тут на нас словно налетели все демоны ада. Громадный комок из перьев, яростно клокоча, ринулся на оперативника. Меня отшвырнуло, будто ураганом, я вновь стукнулся о дерево и с замиранием сердца принялся ждать падения очередного ползучего гада.
В этот раз, к счастью, обошлось. Я опомнился и подхватил автомат, ища, в чего бы прицелиться.
Утка с петухом катались между деревьями, разя друг друга чем попало. Оперативник пытался ухватить птицу за горло, та терзала его когтями, благодаря Уткиной ловкости не имея возможности воспользоваться клювом. Клюв этот был, нужно сказать, размером примерно с ботинок, и выглядел чрезвычайно опасно.
Я прижал приклад к плечу и выстрелил в воздух короткой очередью, оказывая таким образом сражавшимся психологическую поддержку.
— Не сметь! — истошно завопил Утка.— Не вздумай! Меня угробишь.
Да ладно, ладно, я же только подбодрить хотел.
Наконец оперативнику удалось совладать с хищной тварью, яростно кудахчущей и бьющейся у него в руках, и прижать петуха к земле.
— Давай! — крикнул Утка.
Я не понял сперва, что давать, но потом разобрался, подбежал к ним, приставил дуло к петуховому телу и нажал на спуск.
Большая часть магазина, учитывая близкое расстояние, точно попала в цель. Петух дернулся несколько раз и испустил клокочущий звук, словно забитая раковина.
Утка выждал еще немного и разжал хватку. Руки оперативника были изодраны. Он полез в аптечку и принялся лечить свои раны, пользуясь частично магией, частично традиционными средствами.
Потом мы присели на поваленное дерево и уставились на поверженного петуха.
— И что? — спросил я.
— Как что? Будем ждать. Здоровый, зараза… Боюсь, как бы он опять не ожил.
Мне в голову пришла интереснейшая мысль, которой я не преминул поделиться со старшим товарищем:
— Я вот что думаю. Если он оборотень, а напал на нас в образе петуха… Ему ведь положено в кого-то превращаться?
— Оборотень… Хуёборотень,— грубо сказал Утка.
Словно дожидаясь именно этих его слов, поверженный петух странно дрогнул, словно изнутри его рвала какая-то сила.
Петух быстро рос, на глазах перья втягивались в кожу, видоизменялись, с хрустом увеличивались суставы, менялись кости, в разрастающиеся легкие со свистом набирался воздух.
Утка мгновенно разобрался в ситуации.
— Бежим! — закричал он, схватил меня за руку и потащил через лес.
Такого марш-броска я даже представить себе не мог. По ногам били какие-то мелкие растения, кругом мелькали ветви и листья, еле видимые в темноте. От железного Уткиного захвата на моей руке потом остались синяки, совсем как после наручников.
— Арвлг?..— попытался сказать я.
— Дыхание береги! — бросил Утка.
Наконец он решил, что оторвались мы достаточно. Мы засели в каких-то кустах, распугав кучу притаившейся там мелкой живности.
Утка велел мне не рыпаться и начал готовиться к бою. Наряду с относительно знакомыми мне заклятиями оперативник поднял что-то настолько страшное, что даже близко знать не хотелось, что оно за хрень.
— Здоровый вырос, гад,— пробормотал Утка.— Как бы его без серебряных пуль утихомирить? Лежат же дома, на подоконнике…
С этими словами оперативник упруго вскочил, выбрался на открытое место и замер, дожидаясь оборотня.
Тот ломился к нам через чащу, видимо, четко чувствуя след. Серая шерсть в черных подпалинах, острые черные злые глазки и острые, как бритва, зубы. Гигантский хорек, двигавшийся резко, по-птичьему, на всех четырех лапах бежал прямо к Утке.
В последний момент оперативник отпрыгнул в сторону, а хорька словно опутало невидимыми веревками.
Оборотень упал на спину и яростно завозился, преодолевая сопротивление державшего его заклятия.
Утка быстро сотворил над хорьком небольшой огненный ливень, но тот, уже освободившись, успел извернуться с быстротой, не доступной обычному зверю.
Хорек припал на передние лапы. Атаковать с наскока он больше не пытался. Теперь Утка и оборотень медленно кружили по поляне, выбирая момент для броска.
У оперативника наверняка была в запасе не одна пакость, но я все равно волновался. Больше всего меня заботила мысль, что станет делать хорек, если расправится с Уткой. Я слышал, они когда на курей охотятся, то пока весь курятник не передушат, не останавливаются.
Ой-ёй-ёй.
Хорек зашипел и прыгнул. Его массивное пушистое тело погребло под собой оперативника. Я услышал, как клацнули острые зубы.
Но Утка, конечно, оказался не так-то прост. Страшные челюсти сомкнулись вхолостую.
Затем хорек заверещал от боли, и спустя мгновение Утка вновь был на ногах. Окровавленное лезвие ножа в лунном свете опасно поблескивало.
Из оборотня вовсю хлестала кровь. Видимо, оперативнику удалось повредить какую-то важную артерию. Однако хорек быстро регенерировал и скоро вновь был готов продолжать схватку.
Хитрый Утка решил изменить тактику. Он вдруг развернулся к хорьку спиной и побежал к ближайшему дереву, на которое и полез со всей возможной ловкостью.
Хорек последовал за ним, возбужденно подергивая ушами. Это правда, они у него в самом деле как-то хищно так… вздрагивали.
Охотник хренов.
Утка остановился в паре метров от земли, там, где хорьку до него было не добраться. Оперативник не торопился взбираться выше, туда, где он был бы в совершенной безопасности, наоборот, он вдруг сделал вид, что сорвался и падает.
Хорек в неистовстве носился у подножия, царапая кору дерева. Иногда он передними лапами опирался о ствол, пытаясь подняться повыше, но всякий раз темперамент подводил оборотня, ему трудно было оставаться в неподвижности, когда жертва была совсем рядом.
Утка ухватился за ветку обеими руками, стянул куртку и принялся размахивать ей, чем привел хорька в совершеннейшее неистовство. Затем оперативник свернул куртку тугим узлом и бросил ее прямо хорьку в пасть.
Тот схватил тряпку, яростно начал рвать ее и трепать по земле, видимо, полагая, что расправляется с какой-то важной частью своего противника.
Будь это человекооборотень, с какими Утке преимущественно приходилось иметь дело у себя на родине, такой фокус ни за что не сработал бы. Они сохраняют некоторую долю разума, и вряд ли станут гоняться за тряпками.
Хорек же ничего не заподозрил. Куртка взорвалась прямо у него в пасти. Видимо, в связке было несколько гранат. От взрыва у меня заложило уши, и я едва не умер в своих кустах от сердечного приступа. Предупреждать надо. Утка быстро соскочил на землю, к тому, что недавно было оборотнем. Оно уже пыталось восстановиться.
Дальше все было просто. Оперативник применил несколько заклинаний, единственным недостатком которых в борьбе с оборотнями было то, что они требовали времени и непосредственного физического контакта, что, как вы сами понимаете, в большинстве случаев чревато.
Останки гигантского хорька сперва развоплотились обратно в птицу, а вскоре и вовсе исчезли, поглощенные маленьким вихрем энтропии.
Утка потер руки, перепачканные землей и кровью, затем подобрал остатки своей куртки.
— Жалко, шкуры не удалось сохранить,— вздохнул он.— Как бы она у меня перед телевизором смотрелась…
Сегодня судьба снова занесла нас в сельскую местность.
Леха, по своему обыкновению, дремал в троллейбусе, под сладкую болтовню хозяев сбитой насмерть курицы. Мы с Денискинасом, тем самым, похожим на медвежонка, выслушали жалобу председателя колхоза, вернее, директора фермерского хозяйства.
Директор был из наших. Знакомство с потусторонним миром способствует развитию более широких взглядов на некоторые вещи, однако и здесь могут случаться крайности. Подобно тому, как некоторые научные материалисты готовы все объяснять болотным газом и метеозондами, так и многие колдуны закоснели в видении во всем необычайного.
Наш директор жил в постоянной уверенности, что его колхоз преследует нечистая сила. Совершенно необъяснимые исчезновения движимого и недвижимого имущества, чудесное обращение запасенной соляры в воду, пропажи прямо с полей урожая, наконец, постоянная утечка мозгов, все это будоражило разум несчастного директора, пока немножечко его не повредило. Контроль он вызывал едва ли не каждый месяц, всякий раз прося приехать новую службу, в надежде, что уж она-то точно разберется в происходящем.
— Везет же мне на сумасшедших,— бурчал Денискинас.— Вчера вот одна тетка в контору приперлась, требовала подписаться под какой-то петицией о передаче нашего здания молодежному движению «Ура». Неделю назад — дед с солнечным преобразователем, заставил записать свой адрес в Интернете, ждет инвесторов. У нас в Контроле, видимо, решили, что раз мы представляем медицину, то всех психов переправлять к нам. А однажды…
— А может, правда такое было? Может, ему не пригрезилось?
— Ты сказку про пастушонка слышал? Который про волков кричал, пока не докричался. Может, и не пригрезилось. Только мы проверять ничего не будем, а поедем домой. Мне еще отчет о проделанной работе писать, за две тысячи позапрошлый год.
— Так он когда еще закончился! — восхитился я. Особенности нашего делопроизводства оставляли для всяческих бездельников, вроде меня, например, множество возможностей для уклонения от всего на свете.
После каждой операции мы обязаны были сочинять подробный отчет о проделанной работе. Никто этим заниматься не хотел, так что ненаписанные отчеты копились, покуда не разражался вдруг гром небесный в лице ответственной комиссии, которая вставляла пистон всем, кто попадался под руку, и грозила разогнать весь отдел к чертям.
В этом случае Денискинас, как единственный, у кого было университетское образование, объявлялся, несмотря на сопротивление, батальонным историографом, и вынужден был сочинять летопись наших беспримерных геройств и рядовых свершений.
На меня вдруг напал бес подвижничества. Нет бы послушать разумные речи сослуживца и отправиться обратно, пока не стемнело, но меня припекло вдруг покрасоваться перед деревенскими девками в боевом облачении, с дозиметром наперевес и полной сумкой всяких интересных приборов.
— Надо бы разведать,— протянул я.— Тромбоцит Циклофенович грозился проверящера наслать.
Проверящер, это, чтоб вы знали, такая скользкая дрянь, обладающая двумя несравненными талантами: укрываться на местности, делаясь совершенно от нее неотличимой, и шпионить за отлынивающими от работы сотрудниками.
Денис немного испуганно завертел головой, словно ожидая увидеть притаившегося где-то под кустом проверящера. Ага, увидишь его. Он маскируется, лучше чем совесть у политика. Каково сказанул?
Мы развернули нашу полевую лабораторию.
— Что возьмем? — спросил я.— Чтоб не было как в прошлый раз, мордопень как выскочил, а у меня против него всего только сачок и лопатка из набора химической разведки. Пришлось заклинание тратить.
— Много твое заклинание помогло,— пробурчал Денис.— Только уделался по уши. Если бы мы не подоспели, была бы тебе, дружок, крышка.
— Вот именно! — не растерялся я.— А все почему? Потому что оборудование надлежащее не захватили.
— Тебя не переспоришь,— вздохнул Денис.— Ладно, бери что хочешь. Думаешь, здесь кому-то твои игрушки интересны? Местным бабам другого подавай. Им деньги нужны.
Вот так запросто меня и раскусили. Спрашивается, стоила ли вообще ввязываться.
В итоге я вынужден был тащить на себе едва ли не все составляющие нашего богатого арсенала.
Когда охотишься неясно на кого, а может быть, и просто имеешь дело с плодом чьего-то больного воображения, следует быть готовым к любой неожиданности.
Нечисть не признает унификаций и обобщений. Подход ко всякой твари нужен сугубо индивидуальный.
Некоторые бесы боятся, например, святой водицы, других не устрашишь и серной кислотой. Одних можно связать и сунуть в клетку, а другие и из герметичной камеры с тройной стенкой ускользнут.
Даже само присутствие нечисти выявить временами бывает не так просто. Иного гада носом учуять можно, а в другой раз без приборов не обойдешься.
Теперь вы видите, каким нелегким и ответственным делом я занимаюсь. Это не чародеев подконтрольных гонять, штрафы с них требуя, тут дело благородное и в какой-то степени даже возвышающее. Чувствуешь себя врачевателем, санитаром человеческих поселений. Очищая биосферу от астральных паразитов, сам делаешься как-то чище. Как говорит наш уважаемый шеф и начальник, Тромбоцит Дивертикулыч, у санитара должны быть горячее сердце, сухие теплые ноги, бритое лицо, приятная улыбка, отменный пищеварительный аппарат и высокое содержание гемоглобина.
С такими чистыми мыслями я ступил в целлофановые джунгли. В теплице росли помидоры. Вот с этими помидорами, по словам взбалмошного директора, происходили непонятнейшие вещи, трудно объяснимые даже с позиций вседопускающей и суеверной экзосхоластики.
Вот до чего может довести человека собственное, не в меру богатое воображение. Я выдумал якобы пущенного по нашему следу проверящера и сам тут же в него уверовал. Настолько, что даже мысли свои решил пока контролировать и в обычной хамской манере не думать.
Мы брели, то и дело вздрагивая от непонятных шорохов. В теплице стоял одуряющий помидорный запах, запах летней жары и горячего солнца.
Согласно, опять же, словам директора, неясная напасть, терзавшая его фермерское хозяйство, проявляла себя довольно необычным, на мой взгляд, образом.
Бывший колхоз «Ясный путь», а ныне, согласно духу времени, ЗАО «Фьючерз интерпрайзерз веджетэйблз Лтд» занимал когда-то ведущую позицию в области взращивания крупных ягод красного цвета, в просторечии именуемых помидорами. Директор, даром что волшебник, хорошо разбирался в агротехнике и к помидорам своим душой, что называется, прикипел. Поколдовывал, конечно, сверх правил, но наши глаза закрывали, жалели, тем более что дань, помимо официальных налогов, директор исправно платил, и помидоры на столе у Контрольного начальства даже зимой не переводились.
Словом, выращивал он себе помидоры, тайком от колхозников подпитывая их магией, и горя не знал, пока не случилась вдруг беда.
Все помидоры в одночасье принялись вдруг укрупняться. Это бы еще ладно, только рост сопровождался у них непонятной, порядочным овощам вовсе не свойственной двигательной активностью.
Работники поначалу пугались, вздрагивали и наотрез отказывались идти окучивать шевелящиеся растения, но директор прельстил их премиальными и придумал объяснение, что шевелятся растения от американских удобрений.
О необычайном поведении помидоров директор быстро доложил куда следует, но контролеры, приехав, ничего необычного не обнаружили, кроме очень хороших для этого времени года вкусовых показателей.
Директору сделали предупреждение по поводу неосторожного использования магии и велели меньше волноваться. Директор пожал плечами и смирился, тем более что затеявшие шевеления помидоры расти стали еще быстрее прежнего.
Так оно и длилось, пока не поступил очередной вызов.
— Боюсь я туда заходить,— твердил директор, когда мы вернулись к нему после производственного совещания.— Чувствую…
— Ничё, папаша, разберемся,— Я пребывал в благодушном после деревенского обеда настроении. Хорошо, когда все тебя боятся. В любое время в гости заходи, всегда рады. А если сами зовут, так вообще.
— Постарайтесь вспомнить, вы никаких действий по отношению к ним не предпринимали? — Денискинас разложил на столе ученическую тетрадку, намерившись усердно записать показания. Не иначе, хочет перед начальством выслужиться. Возжаждал поощрений, ханыга.
— Да в общем… — замялся директор.— Хотел…
— Что хотели?
— Хотел, понимаете, повысить. Я всегда мечтал наукой заняться, да только у нас ведь ничего подобного не исследуют, а я даже статью написал в один журнал о применении нетрадиционных подходов.
— Так, что за подходы? Под музыку помидоры выращивать? Или сказки им на ночь читать? — усмехнулся я.
— Какие сказки,— отмахнулся директор.— У меня серьезная работа. Я решил на растениях некоторые заклинания опробовать, которые обычно не применяются. Для повышения сознательности и ответственного отношения к делу.
— Да вы что! Эти заклинания даже на людях использовать запрещено! — воскликнул Денискинас.— Женевский конгресс в одна тысяча девятьсот двенадцатом году вступился за права рабочих, наложив вето… Забыл, как дальше.
— На людях запрещено, а про помидоры там ничего не написано,— резонно возразил директор.— Вот я и применил. Знаете, как трудно было подходящие заклинания отыскать?..
— Ладно, с вами потом разберемся. И с вашими заклинаниями. Идемте, покажете свои помидоры.
Таким вот образом я и оказался в этой теплице. А что, не плохо, чистенько, дорожки песком присыпаны.
Только что оно все шуршит?
— А разумными помидоры бывают? — спросил я.
— Нет, конечно,— твердо ответил Денискинас. В голосе его звучала уверенность обладателя университетского диплома.— Откуда, у них же мозгов нету.
— Может, они семяпочками думают. Или семядольками.
Меня не покидало чувство, что кто-то за нами постоянно наблюдает. Теплица была построена с советским размахом, то есть размерами вполне могла соперничать с футбольным полем. Густые пахучие заросли поднимались в человеческий рост, так что скоро мы почувствовал себя словно в каких-то джунглях.
Денискинасу тоже, видимо, было не по себе.
— Мы тут зачем? — сказал он.— Разведать на предмет паранормальных явлений. Так что давай, разведаем, и валим отсюда.
Мы достали приборы, принялись замерять шумы, вибрации и прочие поддающиеся измерению величины. В теории всякое потустороннее существо обязательно оставляет след в физическом мире, только надо этот след суметь отыскать. В действительности же я не помню ни одного случая, когда приборы сумели бы с точностью указать на присутствие волшебной нечисти.
— Пробы воздуха забрал? — спросил Денискинас.— Работа сделана, едем домой.
— Погоди. Может быть, пройдемся по ближайшим дорожкам? Не нравится мне эта оранжерея. А вдруг и правда что-то завелось? С кого потом Макрофаг спросит?
Денискинас сообразил, что начальником оперативной боевой единицы является он, а значит, и ответ в случае чего держать тоже ему.
— Ладно, уговорил,— вздохнул он.— Давай, прогуляемся, а вещи пока здесь, у входа оставим, чтоб не мешались.
Подумав немного, свой верный моноскоп я решил все же захватить, потому что штука тяжелая и из металла. Мало ли, помидоры… Еще как набросятся…
Осторожно ступая и поминутно оглядываясь, я крался между раскидистых помидоров.
Как положено в любом порядочном ужастике, мы с Дениской решили разделиться, чтобы предполагаемому монстру удобнее было нас скушать поодиночке.
Надо же придерживаться законов жанра.
Я потрогал большущий помидор, оказавшийся удивительно теплым. Его гладкий бочок на ощупь походил скорее на бок какого-то удивительного животного. Помидор зашевелился, будто сонный зверь, и тихонько заворчал. Я поспешно отдернул руку.
— Слышь, Деня,— сказал я в микрофон.— Ты «Раковые яйца» читал?
— Роковые,— поправил меня Денискинас и неуверенно добавил.— Это, брат, фантастика. Откуда здесь такие крайности?
— А ты помидоры трогал?
Пауза. В наушнике я слышал какой-то шорох, затем Денис, хихикнув, пробормотал:
— Ох ты мой маленький…
— Что у тебя там?
— Эй, ты знаешь, похоже, он думает, что я съедобен! — воскликнул Денис полным удивления голосом и замолк навсегда.
Напрасно я дул в микрофон, цепенея от ужаса. Рация молчала.
Трудно было поверить, что с Дениской что-то случилось. Может, батарейка у него села или контакт отошел? Вероятность трагического исхода в голове укладывалась плохо.
Я покрепче перехватил моноскоп. Его тяжесть придавала уверенности, однако в качестве оружия прибор годился не слишком, короткий, и вес распределен неважнецки.
Бросать напарника на произвол страшных растений не годилось. Как ни заманчиво было убежать вон из теплицы, поступить подобным образом значило бы… значило бы… Хрен его, что бы оно значило, не красиво, и все тут.
Я несколько раз громко крикнул, надеясь услышать ответный возглас, но было тихо, как в склепе. Даже подозрительные шорохи смолкли.
Ну и что, что я в склепе никогда не был, подумаешь. Здесь главное художественная обобщенность образа, а не какая-то там достоверность фактов.
Помидоры между тем начали вести себя и вовсе подозрительно.
Хищные зеленые стебли потянулись, хватая меня за одежду, по полу ползли более толстые, крепкие щупальца, стремившиеся оплести мои щиколотки.
Я понял, что дело дрянь. Пора было спасать собственную шкуру, чем я и занялся с немалым увлечением.
Размахнувшись, я врезал моноскопом по ближайшему налитому помидору, забрызгав все вокруг красным соком. Листья и щупальца дрогнули, словно от боли.
— Ага, не нравится? — обрадовался я.— Так вот тебе!
Этого точно не следовало делать. Воодушевленный первой победой, я разнес на ошметки еще несколько помидоров. Растения, а может быть, единый сплоченный организм, пришли в ярость и набросились на меня с утроенной энергией.
Поняв, что одним моноскопом здесь не отобьешься, я швырнул прибор в гущу врагов, чтобы освободить руки, и применил несколько популярных среди начинающих оперативников заклинашек.
С первым заклинанием у меня не вышло. Чего-то я там перемудрил и ближайшие ко мне помидоры, которым полагалось от него вроде бы лопнуть, затеяли обрастать жесткой степной колючкой. Новоявленные кактусы быстро освоились и поползли ко мне, чая, не иначе, заколоть до смерти. На кончиках игл уже блестели какие-то капельки, показавшиеся мне ядом.
От этих я отделался без труда, в секунду лишив их одного из измерений. Уплощившиеся помидоры пометались немного, и их выбросило в иную реальность, к черту на кулички. Хорошо бы, конечно, расправиться таким образом и с остальными, но сил не хватит. Я же всего-навсего скромный раздолбай и двоечник, куда мне…
Прорываться пришлось с боем. Я стрелял заклинаниями направо и налево, поражая врагов то хладом и ледяными стрелами, то наоборот, кипятком и жгучим паром, что когда выходило. Помидоры удивительно легко переносили все мои магические потуги. Что удивительно. Ломать — не строить, это вырастить столько добра я нипочем бы не осилил, а иссушить на корню всегда пожалуйста, любой управится. Врет директор, гнида, точно чем-то еще своих подопечных особенным снадбил… Снабдил?.. Как правильно?
Несчастного Денискинаса, видимо, застали врасплох. Каким образом одолели его проклятые помидоры, не знаю.
Я же, с великим трудом и ценой немалой крови, по счастью, в переносном смысле, вырвался на свободу.
Стеклянную дверь вышибло словно взрывом, и я, перепачканный томатным соком и зелеными ошметками, на карачках пополз от проклятой теплицы.
В теплице корчились, пораженные боевыми заклинахами, помидорные щупальца, однако за пределы своего обиталища помидоры вырываться пока не решались.
Я некоторое время полежал, глядя в пасмурное небо.
Лицо и волосы были липкими. Я облизнул губы. Вкус этот мне никогда забыть уже не удастся.
И чтобы я еще когда-то прикоснулся к томатному соку!
Картинно лежать в снегу мне довольно быстро надоело. Я встал, отерся и, пошатываясь, двинулся к директору. Разбираться, мля, а то хули?..
Пинком ноги придав своему появлению оттенок театрального драматизма, я разметал бумаги со стола и заорал:
— Ты че не договорил, сука?
Бледный директор вжался в кресло и попробовал задвинуться от меня подальше в его уютную глубину.
Ха, я сегодня злой, мне все можно. Я превратил стол в щепки, эффектно взорвав его изнутри. Переполнявшие меня эмоции требовали выхода, колдовать в таком состоянии очень легко, куда проще, чем обычно. После этого кто-то еще будет твердить о положительном настрое.
— Я не виноват! Не виноват! — кричал директор, всхлипывая, словно его били. Что, впрочем, было не исключено в ближайшем будущем.
Как я жалел, что природа не одарила меня более солидной комплекцией! Чтобы грудь широченная, плечи и кулаки, как булыжники. Не рука, а — орудие! Пролетариата…
— Колись, падла!— и где я таких слов нахватался?
— Все скажу! — верещал директор.— Было, было… Принес я жертву… плотника Семена…
— Чего? — не понял я.— Какую еще жертву?
Удивительно бодрый Леха вертел баранку, устремив против своего обыкновения взгляд на дорогу. Что ни говори, исключительность ситуации требовала исключительных действий.
Троллейбус со страшным ревом несся по шоссе, рога его, в среде профессионалов именуемые траллеями, беспорядочно метались сверху, с грохотом ударяя о железную крышу.
На моем обычном месте, поджав коленку, чтобы не задевать рычаг переключения передач (у нас троллейбус особенный), сидел дрожащий директор, а я устроился у окна.
Происходило нечто чрезвычайное. О том, чтобы разобраться самостоятельно, я даже не думал. Мы мчали в центр сообщить о случившемся ЧП и доставить пред суровые очи Контроля непосредственного виновника текущих событий.
— Я тебя для чего сюда взял? — рычал Закидон, как тигр, перескакивая из одного угла кабинета в другой.— У тебя какое первоочередное задание? Нам что нужно? Нам нужно шпиона найти! Нам нужно выяснить, о чем покойный Ухол предупредить собирался! А ты лезешь во что ни попадя…
— Не виновен, Шовегнас… Шовенгас Анатольевич! — оправдывался я, поворачивая голову в соответствии с перемещениями начальства.
— Да понимаю, что не виновен,— вздыхал Закидон.— Толку с твоей невиновности… Проблема назрела, а ты в нее влез. Хотя тебе лишний раз светиться, это меня подставлять.
— А че мне было,— ужасно блатным тоном рявкнул я.— Все пацаны наши там, а я, как крыса, должен за их спины ныкаться…
— Ты хайло не разевай, гопота подзаборная,— обрезал меня Закидон,— меня твои расклады не интересуют. Секи малину, не по делу не понтуйся, такова была директива. Аты, бык, в натуре, бока спорол, теперь стрелу желаешь на братву перекинуть. Попомни, кому ты всем обязан.
— Как скажешь, начальник…— сказал было я и прикусил язык. Вот так, вздумаешь слегка повыпендриваться, а тебя в твое же выпендривание носом и ткнут.
— Вы это, Шовенгас Анатольевич, извините, так оно просто получилось, я не хотел! Помидоры сами набросились. Денискинаса вот сожрали, аспиранта. Я сам еле ноги унес! Повезло, понимаете, они как…
— Это ты не мне рассказывать будешь,— отмахнулся Закидон.— Теперь слушай. Операция по этим помидорам развернута, сейчас там специалисты разбираются. Тебя я оттуда вырвать никак не могу, это вызовет подозрения. И так уже вокруг твоей особы слишком много лишнего внимания сосредоточено, а ты мне после еще пригодишься.
Так, интересненько, Шовенгас Анатольевич, для чего это вы меня решили приберечь?!
Точно, Закидон, мудила, какую-то свою игру затеял, и я в этой игре для чего-то ему понадобился. Ох, не нравится мне…
— …Окажешь содействие следствию, сам ни во что не лезь, веди себя тихо.
— Есть не высовываться, Шовенгас Анатольевич,— пролаял я.— Разрешите приступать?
— Ох, докривляешься ты. Свободен.
Я по-военному, через левую ногу, повернулся и строевым шагом двинулся к выходу: начиная с левой, ать-два! Левая рука, правая нога… Правая рука, левая нога, голову ровнее! Живот подобрать! Грудь вперед! Орел, молодчина!
Тут Закидон, видимо, слегка вспылил, и шпульнул мне пониже спины зарядом чистой положительной энергии. Я вылетел из кабинета, придерживаясь за пораженные области, пронесся через приемную и врезался в проходившего по коридору Рыбку, больно ушибившись головой о его железобетонную мускулатуру.
— Ты это чем качаешь? — спросил я, потирая шишку.— Слышал, что от химии страдает потенция?
— Я химию не жру,— соврал Рыбка.— Здоровый образ жизни, рациональное питание, упорные тренировки, упорядоченная половая жизнь…
Это он меня еще подкалывает! Подумаешь, что бабы у меня нету. Признался, понимаете, по пьяному делу, что ни одна мое общество дольше шестидесяти двух часов выдержать не смогла еще. Характер у меня такой, творческий. Так и убегали, бывало, среди ночи, одеялом обернувшись и обзывая меня всякими глупыми, неделикатными словами вроде «алкаш», «бабник», «козел» и «зануда».
В переводе на наш, человеческий язык это означает, что я иногда выпиваю, девушки на меня хорошо ведутся, однако совести во мне совсем нету и порядок я очень люблю, потому жить со мной рядом нет никаких сил.
— Семейная жизнь — для неудачников,— неуверенно сказал я.— В которых только одна и влюбилась, да и с той нельзя глаз спускать…
Рыбку это невинное изречение чем-то страшно оскорбило и он, чувствуя неспособность ответить словесно, решил отпустить мне плюху.
У этих мордоворотов на все один ответ. Нет бы заготовить аргументы, привести факты, подогнать философскую базу…
Прикрывая рукой свежий фонарь, чтобы не сильно сверкал в полумраке, я отправился в родимый отдел асептики и микробного дела.
Там полным ходом шли поминки Денискинаса, но я после всех душевных и физических травм был мало расположен пьянствовать, несмотря даже на настойчивые приглашения товарищей по оружию.
Завтра меня ожидал большой день.
После Лехиного вождения поездка в обыкновенной машине с обыкновенным водителем казалась бледным подобием настоящей езды.
После того как странную помидорную рощу не смог одолеть отряд опытных оперативников, верховные колдуны поняли, что дело пахнет керосином и решили самолично разобраться с происходящим.
Наш кортеж, конечно, не шел ни в какое сравнение с загородной прогулкой какого-нибудь народного депутата, но выглядел тоже очень внушительно, с флажками, мигалками и прочими облегчающими путешествие вещами.
Я сидел по старой памяти в одной машине с Уткой, Рыбкой и еще двумя магами, Сашей и Серюней. Серюня был весельчак и всю дорогу развлекал нас веселыми шутками, прибаутками и другими плодами своего остроумия.
Я только и мог, что кивать головой и в нужный момент улыбаться. У этих костоломов юмор какой-то…
— Объявление,— говорил Серюня внимательным слушателям.— Тридцать первого января спортзал не работает. Как будто я тридцать первого января в спортзал пойду! Я в гостях буду!
Произнес Серюня это с таким видом, что если бы не гости, то он обязательно отправился бы в тот день на тренировку.
Остальные, впрочем, дружно гахнули.
Эх, золотая рота…
Перед решительным боем с помидорами необходимо было занять плацдарм и вообще оттянуться по полной. Контролеры, похоже, воспринимали всю вылазку как пикник на лоне природы. Слышна была музыка, кто-то уже напился, тут и там летали бессвязные обрывки бессвязных заклинаний, носилась привлеченная ими мелкая нечисть.
Горстка неудачников была направлена обследовать злосчастную теплицу, в то время как остальные веселились, вкушая радостей молока и сена. Злосчастный директор, которого за экспериментирование сгоряча превратили в подстаканник, был временно расколдован и до вынесения решения по своему делу прикомандирован к ударной группе.
Меня тоже попытали немного, но, поскольку связно я ничего поведать не мог, отцепились, и теперь я от нечего делать таскался по деревне со своими приятелями.
Местным жителям для конспирации объяснили, что в их колхозе будет отпразднован день рождения известного в районе человека Петра Аскольдовича. Жители недоверчиво оглядели машины и прочее, для Петра Аскольдовича смотревшееся жидковато, но промолчали.
Мы с Уткой, Рыбкой и Серюней отправились искать себе место для ночлега.
Утка вежливо колотил в дверь первого попавшегося домика.
— Кто? — визгливо спросили с той стороны.
— Кто-кто… Селезень в пальто… — тихонько пробормотал остряк Серюня.
Мы с Рыбкой прыснули, а Утка, отчего-то рассвирепев, набросился на шутника с кулаками.
Между ними завязалась потасовка, из которой Утка вышел победителем. Серюня вздумал отыграться магией, но и здесь Утка оказался сильнее.
Выскочившая на шум бабка с дробовиком поглядела на извалявшегося в снегу оперативника и спросила участливо:
— Сынок, тебе не холодно?
— Не холодно,— ответил Утка с законной гордостью победителя.— Это Серюне, наверное, холодно.
В самом деле, закатанный в снежную бабу Серюня, когда мы извлекли его на свет божий, был совсем синий и лишь тихонько постукивал зубами. Утка спеленал его так, что даже пальцем оперативник пошевелить не мог, отчего и проморозился до самых косточек. С той поры он сделался куда серьезней и молчаливее. О чудесном преображении Серюни по Контролю ходили разнообразнейшие легенды, но только мы знали, куда подевалось его непревзойденное остроумие. Оно отморозилось.
Бойцы оперативного отдела показали себя отличнейшими постояльцами. В благодарность за самогон и вареную картошку они под самым носом у начальства сотворили три тонны угля, превысив таким образом лимит на добрые дела на целых сто восемнадцать процентов.
— Это что же мне теперь, себя штрафовать? — расслабленно говорил Утка, возлежа на печи. Бабке Марусе внушили, что уголь для нее выбили по регрессу.
— Хочешь, оштрафую? — предложил я.— Товарищ Утка, вы пойманы с поличным за…
— Не так,— поправил меня Рыбка.— Рано тебе еще в опера. Вот сперва школу милиции окончишь, затем в пэпээсниках годика три оттарабанишь и участковым свое отработаешь, вот тогда только и будет тебе оперативно уполномоченная служба, салага!
Пьяный боец, в жизни своей не одевавший милицейской формы, нес явную чушь. Скоро он, впрочем, перешел на международное положение нашей державы, коснулся мимоходом внутренней политики и принялся ругать Америку.
— Рыба, а ты, однако, большой пошляк,— икнул я,— в наше время говорить об Америке — большая пошлость…
— Ганьба! — рявкнул оперативник.— Геть! — И захрапел, уронив тяжелую голову на стол, не забыв прокричать напоследок:
— Хороший у тебя самогон, баб Марусь!
Мы устроились смотреть телевизор. Утка, проявляя широту души нашего народа, поколдовал и над ним, отчего старенький аппарат затеял вдруг показывать целую кучу каналов, наших и зарубежных.
Баба Маруся от такого изобилия пришла в ужас и потребовала вернуть ее любимые сериалы. Утка начал щелкать переключателем, но скоро утомился и канала после пятидесятого вернул все, как было.
— Делай после этого людям добро,— заключил он.
— Милок, ты бы мне лучше «Запорожец» отремонтировал! — не растерялась бабка.— Уже восьмой год стоит…
Пошли ремонтировать «Запорожец». Потрогав пальцем черные кишочки мотора, в которых он, как оказалось, разбирался слабо, Утка призвал на помощь чуть оклемавшегося Серюню, и вдвоем они обратили «Запорожец» из имущества недвижимого в движимое, понизив, таким образом, его стоимость на мировом рынке в десятки раз.
— Заправлять его не надо,— поучал бабку Серюня, потом спохватился.— А вы что, водить умеете?
— Зачем я? — удивилась баба Маруся.— Внук летом из города приедет, пускай он рулит.
Бойцы плюнули и отправились дальше праздновать. Как-никак в этом году на деревню они выбрались в первый раз, и нельзя было упускать такой знаменательный повод.
Подсвеченная изнутри теплица в темноте казалась чем-то инопланетным, плодом чужого мышления, порождением иного разума. Помидоры пошушукивались между собой, создавая жутковатое впечатление чьего-то назойливого присутствия.
Так вот. Комиссия высшего уровня в лице верховных колдунов Закидона, Тромбоцита, Алькобрифаса и Геронтофоба порешила — несмотря на игнорирование попыток найти общий язык, разум у помидорной плантации таки есть. Косит, зараза, под дурочку, с целью уклониться от ответственности.
Уничтожать так вот сразу новую форму жизни волшебники решили не торопиться. Каждый боялся упустить свою выгоду, пока не ясно, какую, но вдруг другой отдел перехватит?..
А отдуваться, как обычно, довелось нам, простым сотрудникам.
И как это я раньше считал всех контролеров сволочью?
Всегда и везде высшие будут понукать низшими на все лады. Так оно и вышло.
— Не пойду! — твердо сказал я.— Хоть режьте!
В мой стул, совсем неподалеку от самых важных в человеческом теле регионов, врезался неизвестно откуда материализовавшийся нож. У меня на такой фокус ушло бы никак не меньше часа.
— Резать? — осведомился Закидон с гадливой ухмылкой.
Утка, Рыбка и прочие бойцы захихикали. Закидон, позволив им немного повеселиться, восстановил статус-кво, вручив каждому по тому же сувениру.
Ножик был красивый и стоил, наверное, целую мою зарплату. Я попробовал его выдернуть, но не тут-то было, лезвие засело глубоко и крепко.
— Все равно не пойду! — набравшись смелости, сказал я.— Лучше здесь, чем в пасти у помидора…
Бойцы призадумались, а Закидон, встав со стула, нервно заходил по комнате.
— Пришибить-то тебя недолго,— вздохнул он наконец.— Да сердце мое бесконечно милосердное не позволяет. Шепчет так тихонечко: «Шовенгас Анатольич!.. Пощади дурака!..»
— Вот! — обрадовался я.— И отпустите!
Задание было такое. Мне под защитой Утки, Рыбки, Серюни, а также Петюни нужно было выйти на контакт с помидорами, отыскать с ними общий язык.
— Мы должны проявлять гуманизм,— решили колдуны, отправляя на гибель раз-два-три… пятерых людей.— Разбрасываться такими открытиями — не наша задача. Наша задача — беречь их на благо человека!
Тьфу!
Моя кандидатура показалась как нельзя более подходящей. Мол, однажды уже общались, и вообще… Теперь даже Закидон, круто сменив стратегию, начал пропихивать меня в герои, чтобы я, значит, того…
Тьфу! Тьфу! Тьфу! Сорок раз тьфу!
Глупость глупостью, а выполнять приказы все-таки приходится.
Телохранители, воодушевленные моими рассказами, выглядели ненамного увереннее охраняемого. Мощь помидорного царства с момента моего последнего посещения серьезно возросла. Помидоры с легкостью поглотили мелкую магию, разом разрядив все наши амулеты.
Впрочем, не зря говорится, что лучшее оружие — это голова. Если что, буду кусаться.
— Мы пришли с миром! — на всякий случай крикнул я, когда мы вступили под зеленые своды. Растения уже достигали потолка и грозили выдавить стеклянную крышу, прорвав проходивший под ней полиэтилен.
Зеленая масса никак не отреагировала на мои слова мира, любви и дружбы.
— И че дальше делать будем? — спросил Серюня.— Не нравится мне эта фазенда, мать ее.
— Я думаю, свою миссию мы уже выполнили, можно возвращаться! — внес предложение я.
— Нельзя,— сказал Утка.— Это как на войне было, если не раненый из-под обстрела раньше времени выбрался — ползи обратно, или…
Мы некоторое время постояли у входа, осматриваясь. Помидоры, казалось, не обращали на нас никакого внимания.
Ну и хрен с ними.
— Ладно, чего уж там. Пойдемте, только не врассыпную. А то нас с Денискинасом так в прошлый раз и…
— Сколько раз вам о ТБ твердить! Вот походили бы под пулями, живо о правилах бы вспомнили!
— Вы мне свою технику безопасности в нос не тычьте! Я как представитель санитарно-контролирующих органов сам к чему придраться найду. Что это вон у Утки гувжики по волосам бегают…
Утка несколько раз провел рукой по голове, бормоча «и когда прицепились, заразы…»
Гувжики, такие особые маленькие гаденыши, доступны к рассмотрению лишь астральным взором, и то не для всякого глаза. Лишь мы, колдуны санитарно-гигиенического профиля, способны оценить истинную степень зараженности для каждого конкретного подконтрольного.
Заводятся гувжики при неустановленных пока обстоятельствах, но выводятся зато очень тяжело и даже болезненно. Способ избавления от них подробно описан в трактате испанского врача Пулье Маркеса «Аминарилья лос паурилья», который всякий волен взять и прочесть на языке оригинала в архиве Ленинской библиотеки. На русский язык сей полезнейший медицинский труд пока, к сожалению, не переведен.
Мы совершенно не заметили, что забрались глубоко в помидорные джунгли.
— Мужики,— севшим голосом проговорил я, обрывая чрезвычайно злободневный разговор о безобразной политике Североамериканских Соединенных Штатов.— А что это оно кругом?
В самом деле, кругом было страшно.
Буйные джунгли разрослись до того, что уже не понятно было, где находится выход. Более того, мне показалось, что нам давно пора уже упереться в противоположную стену теплицы, но не тут-то было!
Не иначе, как завертело нас круговоротом времени и пространства, и выбраться из него нам теперь только через…
Утка оторвал листик и сунул в рот. Помидоры на этот акт вандализма никоим образом не отреагировали, хотя я приготовился к незамедлительной гибели.
— Хорошо! — вздохнул оперативник, зажмурив глаза.— Летом пахнет!..
— А по мне, так дерьмом,— пробурчал совершенно неромантичный Рыбка.— Навозом они их, что ли, удобряли…
— Куриным,— я вспомнил исповеди директора.— В нем аммиака много и селитры.
Интересно, на что похожа эта селитра? Никогда не видел. Из нее еще порох, говорят, делают.
Не буду приводить восторженные речи Утки и Рыбки, которые мы вынуждены были слушать. Мы — это я и Серюня с Петюней. В целом друзья пришли к выводу, что здесь каким-то образом аккумулируется волшебство. Помидоры сделались своего рода черной дырой, притягивающей на себя не только магию, но также время и в какой-то степени пространство.
— Взрывать надо это место на хрен,— говорил Утка.— Иначе оно скоро все в себя всосет и вывернет наизнанку на противоположной стороне бытия.
— Это как? — испугался я.
— Вообще-то теоретически мы даже не должны этого заметить, просто поменяется направление вращения орбит всех электронов, частицы полетят в обратном направлении, там, где было право, у нас станет лево, только мы этого опять-таки никак не сможем определить. Тебе так и будет казаться, что в радуге идет сперва фиолетовый, потом…
Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Верно?
Это как же теперь наоборот получится…
Фазан сражен горем, здесь живет охотник, который…
Фигня какая-то получается…
Ладно, порезвились, давайте дальше.
Никакого возложенного на меня контакта с помидорами не получилось. Вообще разум их был поставлен нашими учеными оперативниками под большое сомнение.
— А чего же они Денискинаса тогда сожрали? И меня пытались? — у меня никак не получалось относиться к растениям непредвзято.
— Что с Денискинасом произошло, не знаю, но с тобой все ясно. Ты на них напал? Сам говорил, как палкой размахивал. В любом живом существе, от инфузории до нас с тобой, инстинкт к самосохранению заложен от природы. Как обычно растение защищается? Колючками, ядом, как крапива. Помидоры ничем подобным не обладают, а магии вокруг полно, вот она им и помогла развить нужные качества, которые, с исчезновением раздражителя, тебя, если не понял, полностью исчезли.
— Так они что, вроде батарейки?
— Не вроде, а батарейки и есть. Думаю, если удастся с этими помидорами сладить, чтоб они по-дурному волшебство не копили, хорошие амулеты могут получиться.
Действительно, амулет славный. Чуть зазевался, не выпустил излишек магии, он тебе уже пространство берется выворачивать. Хотя… У меня еще проблем с излишками волшебства не возникало. Скорее наоборот. Это как деньги, или их очень мало, или столько, что начинается депрессия. Богатые ведь тоже плачут.
— Может, обратно давайте двинемся? — предложил я.— Задачу выполнили, чего нам здесь оставаться?
— Так мы и идем,— хмыкнул Рыбка.— Только что это я на свой окурок уже в третий раз натыкаюсь…
Все. Начала вселенная выворачиваться. Я сел на пол и приготовился к катаклизмам, но было пока что тихо.
— Не боись, молодой! Выведем! — с наигранной бодростью усмехнулся Рыбка.
— Точна! — поддержал его Серюня.— Вон как мы в семидесятом в джунглях ангольских заблудились, вот то заблудились, а здесь…
Рыбка поднял руку, призывая к молчанию.
— Слышите?
Шорох, не дававший мне покоя еще в первое посещение, усиливался, постепенно перерастая в гул. Теплица начала вдруг мелко дрожать, с потолка сыпались какая-то труха и листья.
— Это что оно такое? — закричал я, просто чтобы разрядить немного нервное напряжение.
Серюня с Петюней заметно волновались, Утка же старался держать марку непокобле… некопо… непоколебимого и неустрашимого супергероя.
Рыбка так вообще даже закурил. По мне, так дешевый понт, однако смотрится, нужно признать, весьма эффектно, среди всеобщих разрушений.
Пол вздыбился, мы упали и покатились под уклон. Утка, правда, на ногах сумел удержаться, но тоже нелепо подпрыгивал, сохраняя равновесие. Я врезался в самую гущу помидорных зарослей. С перепугу показалось, что растения вновь пытаются оплести меня своими щупальцами. Сквозь шум слышны были голоса товарищей, ругающихся на все лады.
Постепенно теплица выровнялась. Мы осторожно встали, отряхиваясь от обильно удобренной земли и раздавленных помидоров.
Видимо, потратив на этот непонятный пока выбрык часть накопленной энергии, помидоры перестали закручивать пространство в узел, и мы смогли наконец добраться до окон.
— Че за возня? — не поверил своим глазам Серюня.
— Летим,— Рыбка попробовал раскурить потухшую сигарету, потом плюнул и отбросил окурок в сторону.
Действительно, мы летели. Теплица поднималась ввысь, подобно космической ракете, распугивая воробушков.
— Это ее наш мир стабилизировать пытается,— пояснил Утка.— Видимо, верховные подмогли, разобрались, в чем дело. Отправляют теплицу в вечное плавание. Как копит волшебство, так его пускай и отдает, на продолжение движения.
— А с нами как?
— Мы, похоже, сделаемся первыми людьми, которые выберутся за пределы Солнечной системы,— сказал Рыбка.— С голоду не помрем, помидоры вон есть, да и волшебства вокруг сколько хочешь, колдовать можно хоть до усерачки.
— И ничего нельзя поделать?
— Можно. Парашюты наколдовать, у нас на это примерно час уйдет. К тому времени мы благополучно минуем пределы земной атмосферы. А если успеем, то представь, каково будет, когда сила равновесия твой парашют метрах в сорока от земли обратно выдернет?
— А может, скафандры попробовать?
— Ты его сам даже не наденешь. Это раз. А два, опять же, как ты в скафандре летать собрался? Сгоришь еще в стратосфере.
Я представил себе нашу жизнь на уютном планетоиде. Как мы его обживаем, колонизируем, высаживаемся на планеты, несем свет отсталым мирам. Серюня учится стряпать, я — ковыряю тяпкой огород, Рыбка латает щели в обшивке…
Тут мое шустрое воображение услужливо представило прочие, так сказать, аспекты и стороны мужского общежития.
Господи! Нет, верните меня обратно! А-а-а-а!
— Ты че орешь? — удивились бойцы.
— Надо мне, вот и ору,— насупился я.
А-а-а-а!..
— Спакойна, маладые,— сказал Утка.— Спасемся, папка с вами.
Он вышиб стекло, впустив к нам холодный ветер, потянулся, расправляя плечи, и с разбегу бросился в оконный проем.
Рыбка, похоже, сразу догадавшийся о намерениях друга, подскочил к окну и, придерживаясь за деревянные рамы, осторожно выглянул наружу.
— Прыгать всем! — заорал он и подал личный пример, выбросившись вслед за Уткой.
Петюня с Серюней, как настоящие бойцы, не привыкшие долго раздумывать, последовали за ним. Их силуэты мелькнули на фоне серого зимнего неба, и я остался один.
Совсем один!
А-а-а-а!
Сделав три глубоких вдоха, я приблизился к зиявшему проему. Теплица поднялась уже на порядочную высоту, почти вровень с облаками, как мне показалось. Был холодно, ветер пробирал до костей, небеса вокруг были пустынны.
То ли моими товарищами овладело массовое сумасшествие, подвигнувшее их к коллективному самоубийству, а может, перспектива бесконечного путешествия в компании со мной показалась им до того устрашающей, что они предпочли расстаться с жизнью?
Я раздумывал, не стоит ли и мне покончить со всем этим раз и навсегда, как положено настоящему мужчине.
Коим я, безо всякого сомнения, являюсь.
А что?
Сразу разве, не заметно?
Земля далеко внизу выглядела вовсе игрушечной. Мне вот с километровой высоты прыгнуть бывает куда легче, чем, например, со второго этажа. Но это уже кому как.
А-а-а-а!..
Ветер в ушах! Мои щеки трепали и хлопали, как паруса, пока я не догадался захлопнуть рот. Шапку сорвало и унесло, не иначе, в мировое пространство.
Я растопырился, замедляя таким образом падение, и принялся жалеть, что не изучил основ левитации. Штука полезная, но до того сложная, что владеющих ею колдунов еще меньше, чем…
Что-то с шумом налетело сверху, две громадные загнутые пластины попытались поймать меня, но промазали и со стуком захлопнулись рядом. Похоже наследующая попытка неизвестного чудища оказалась более удачной. Меня перехватили поперек туловища, и тут же громадная птица расправила крылья, замедляя падение.
Мой позвоночник хрустнул сразу в нескольких местах, голову резко дернуло, я прикусил себе язык и сразу после этого мир вокруг погрузился во тьму.
Ой. Ой-ей-ей.
Ладно, соврал, соврал.
Хм, отчего это голова не поворачивается? Ага, хреновина какая-то. Липучки, лямочки, пластмасса. Держит, одним словом. Хорошо, что не гипс, прорвались мы-таки в Европу. Я от штуковины попытался избавиться, но сделать это оказалось не так просто. Руки затекли и отказывались подчиняться.
— Вы проснулись, раненый? — приятный девичий голос еще раз заставил меня пожалеть о собственной скованности. Жаль только, рассмотреть обладательницу голоса у меня не было никакой возможности. Вместо нее я видел потресканный потолок.
Ой.
Мне все же удалось сесть в кровати, преодолев головокружение.
Стены палаты были разрисованы ежиками, зайчиками, гигантскими грибами и помидорами. Юмористы, мать их.
Угу, вот и наша медсестричка.
— Мадам,— сказал я, тяжело ворочая челюстью.— Что вы делаете после работы?
— Забираю ребенка из садика, кормлю кур, теленка и мужа-механизатора,— очевидно, пытаясь шокировать тертого-перетертого жизнью меня, заявила медсестра.
— Твой ребенок будет звать меня папой,— честно глядя на нее заплывшими малость, но такими ясными глазами, сказал я.— А кур мы зарежем и переедем жить в город.
— Потом к нам приедет мой муж, механизатор Василий, с топором, и оторвет тебе голову,— с печальным вздохом ответила девушка.
— Мои друзья защитят нашу любовь,— не сдавался я.— А с механизатором Василием я и сам поговорю. Я знаешь, чего умею?
— Лежите, больной, вам необходим режим,— усмехнулась медсестра, поворачиваясь, чтобы уходить. И враг бежит, бежит, бежит…
Хотя нет, здесь это звучит не очень уместно.
— В жопу режим,— твердо сказал я, сдирая с шеи вот эту… придерживалку.— Я сам работаю в санитарном отделе, хотя тебе об этом знать не положено. Где тут у вас ларек есть поблизости?..
— Ну как этот Василий потом за тобой с топором гонялся!..— восхищались оперативники.
— Главное — результат,— скромно отвечал я.— А Василий, это так… Последствия. Все лучше триппера.
Утка, как главный герой, скромно вел машину. Удивительные его способности сыграли решающую роль в нашем спасении. Нет, не так, лучше, оказали решающее влияние на вызволение нас из лап неминуемой беды.
Короче, славный боец, помимо остальных своих превосходных качеств, время от времени выступает еще и как колдун-превращенец.
Это значит, что он может обращаться в некоторое животное, просто так, сам по себе, без помощи заклинаний и ингредиентов, которые для этого потребовались бы даже такому монстру, как, например, Закидон.
А теперь быстро, на счет три, угадайте, в какую живность способен превращаться мой славный друг?
Для тех, кто на бронепоезде, повторяем. Остальные могут сразу перескочить к следующему эпизоду.
Имя: Утка. Специальность: колдун. Особенность: превращенец.
В этом логическом ряде заключается ответ на загадку.
Ясно? Поехали дальше.
Теперь те, кто сразу разгадал мой нехитрый вопрос, тоже могут подключаться к действу.
Верховные маги, с запозданием разобравшись в природе происходящей с помидорами аномалии, совместными усилиями смогли обратить процесс в созидательное русло, остановив образование энтропии, и отправили теплицу в вечное плавание.
Нас заставили подробно описать свои чувства, переживания и ощущения, которые были занесены в протокол и подшиты к делу.
Затем выездная комиссия Контроля снялась и уехала, оставив раненых бойцов долечиваться в местной больничке. Вот, собственно, и все.
Гигантская утка, летавшая над городом, породила массу слухов, но даже в районной малотиражке не появилось никакого сообщения, за что следует благодарить отдел сохранения секретности и обеспечения тайны вкладов… то есть организации.
— Ты бы еще дольше там торчал,— воспитывал меня Утка.— Я же не вертолет, в воздухе зависать не умею. Пока нашел тебя, где ты там кувыркался, да пока догнал… Эти еще за перья цепляются… Пассажиры.
— Жалко, ты снизу на нашу теплицу не посмотрел. Красиво летела, как космическое тело. Вечером на небосклоне еще сверкала, как звезда,— говорил немного романтичный Серюня.
Я ковырял обивку сиденья, намереваясь добраться до поролона. Мимо неслись поля и огороды, дымили трубы электростанций, химкомбинат, окруженный страшненькими деревьями, плодоносили которые, по слухам, похожими на красные апельсины ядовитыми топинамбурами.
Вечером, прощаясь, я подумал; если Утка у нас, сами понимаете, утка, то Рыбка, выходит… ага! Ух ты! Ни фига себе… Мхе-хе. Хе.
Я хлюпал носом, в то время как мой непосредственный начальник, покровитель и руководитель Гэндальф Калиострович Хайзенпфеффер страшным голосом орал на верховного колдуна, главу могущественного оперативного отдела Шовенгаса Анатольевича Закидона.
С шефом, когда он в гневе, лучше не спорить. Правда, впервые этот гнев был, что называется, в мою пользу, так что я во всю наслаждался моментом, зная, что вновь подобное случится очень не скоро.
— Вы мне не тычьте,— Закидон, бедняга, пытался еще хорохориться.
— Иди в жопу! — кричал Гоня, размахивая руками.— Не было никакой договоренности подвергать такой опасности моего человека!..
Такое говорить, пожалуй, не следовало, но все равно приятно. Давай, Гэндальф, всыпь ему.
— Вы сами, кажется, говорили, что за такие деньги я волен его на костре поджарить! — не сдавался Закидон. А вот это уже интересно, какой такой костер? Какие такие деньги?
— О костре — речь особо,— твердил Гоня.— А за высотные работы надбавка полагается особая!
— Э-э-э!..— Я попробовал привлечь к себе немного внимания. Как-никак обсуждалось мое непосредственное здоровье.
Маги дружно отмахнулись от меня, продолжая жарко спорить.
Я плюнул в горшок с цветами и ушел, негромко хлопнув дверью. Чувствую, моей работе в Контроле пришел конец. Все хорошее когда-нибудь обязательно кончается.
Даже эта глава.
Крошка Лили полировала свои ногти. Я с тоской вспоминал веселые будни контролерской работы: проверки, взятки, мелкие вымогательства и прочие славные вещи, без которых трудно представить себе жизнь крупного солидного предприятия.
То ли дело мы, мелочь пузатая.
Ну Гоня, ну мудак, в жизни не прощу. Как можно было так с Закидоном разругаться, чтоб тот меня прочь выставил? Даже без выходного пособия?
Закидон ему кричит, мол, мало того, я за него вам плачу, он еще и здесь одну за другой операции проваливает и основной задачи не выполняет.
Гоня говорит, как можно кого-то по руке опознать, если еще рука в варежке, когда в Контроле больше пяти тысяч душ?
Ну тут Закидонушка совсем вспылил и заявил, что раз я такой бесталанный, то могу выметаться прочь. А Гоня ему и выложил, что выметемся, с нас не облезет.
Это с него, может, не облезет, а с меня как раз очень даже облезло. Сиди тут опять, за мизерное жалованье…
Подумать только, каких-то пару месяцев назад я умереть готов был за это рабочее место! Вот что значит вкусить лучшей жизни. Жаль только, обратно в контролерский рай больше не пускают.
Рылом не вышел.
Я встал и прошелся по кабинету, упершись лбом в стекло. Так и не вымыл, надо же…
В парке напротив весна вступала в свои права. Показалась трава на проталинах, темнеющих на фоне грязного снега, черные мокрые деревья потихоньку оживали, стряхивая оковы зимней спячки, щебетали птицы, прилетевшие с помойки грачи ковыряли клювами обнажившуюся землю, надеясь, очевидно, отыскать там каких-нибудь витаминных червяков или личинок.
Первое время я на Гоню, конечно, дулся, но затем оттаял как-то, поддавшись очарованию весны и короткой юбки, которую Крошка Лили нацепила впервые после холодов, вроде как специально к моему возвращению.
Дни поползли, а потом полетели, слившись в однообразную череду. Поначалу трудно было вжиться в строгие рамки, налагаемые законом на простых подконтрольных. Ни тебе даже спичку колдовством зажечь сверх лимиту, изволь чиркать, как все люди.
Такая возня.
Теперь, спустя месяцы работы, в мою голову стали закрадываться первые подозрения относительно того, чем же в самом деле занимается наша контора. Функции Крошки Лили, специализировавшейся по части верчения задом, были вполне понятны, но зачем здесь я, например, сижу? Выполнять мелкие поручения, вроде бумагу для принтера купить, с инспектором из пожарной охраны, нормальной пожарной охраны, не магической, коньяка напиться, когда Гоне недосуг? Шеф мне ради такого случая заклинаниями даже внешность придал подходящую, лет на тридцать старше и вообще солиднее. Иначе инспектор на меня и внимания не обратил бы, будь я хоть сорок раз менеджер.
Гоня вечно носился куда-то, водил к себе в кабинет непонятных людей, подписывал с ними какие-то договоры и обязательства, но смысл этой бурной деятельности был тщательно укрываем от младших сотрудников предприятия.
Делиться своими невнятными подозрениями с Крошкой Лили я не решался. Временами я вообще сомневаюсь, способна ли она к нормальному разговору. Может, их там, на заводе, специально такими штампуют, с минимумом словарного запаса.
День тянулся нескончаемо. Единственный пряник, доступный на этой работе, халявный Интернет, смертельно надоел. Ну не моту я торчать там сутками, надоедают эти виртуальные общения. Же-же, в неглиже… Что за ссора, когда собеседнику даже в нос заехать нет никакой возможности. Сплошной вред для нервов.
Интересно человек устроен, бывает, ждешь, ждешь этого вечера, а потом и думаешь: а зачем? Та же тоска зеленая. Или пьянствовать идти куда-нибудь, или на девок охотиться. Все уж приелось… А вы что хотели? Весна, депрессия, недостаток витаминов.
Контору я всегда запираю последним. Это Гонина прихоть. Потому что к Крошке Лили доверия нет, у нее голова совсем для другого предназначена.
Шеф, по своему обыкновению, нервно выскочил из кабинета, набрасывая на шею шелковый шарф. Крошка Лили томно проводила его взглядом, неторопливо переобулась, перекрасилась, перепомадилась, перечесалась, перекурила, переломила пополам жвачку, для экономии, перецеловала на прощание обе мои щеки, перерыла сумочку в поисках проездного для троллейбуса, переколошматила мои любимые чашку и блюдечко с Симпсонами, перевернула корзину для бумаги и, переступая точеными ножками, направилась домой.
Я погасил свет, затем, подумав, полез в сейф и вынул оттуда нашу общую пачку чая. Попользуюсь, а завтра на место положу. Никто и не заметит. Что хотите, в стране финансовый кризис.
Было тепло, слякотно и пахло сыростью. Даже фонари, казалось, были заляпаны грязью. Зябко поеживаясь, я поднял воротник и заспешил к остановке. Когда уже метро построят… На революцию у них деньги есть, а на метро — нету. Мудозвоны.
— Простите, мужчина, а у вас будет зажигалка? — с упоительным украинским акцентом проговорили у меня за спиной. Няня эта из сериала просто отдыхает.
Я развернулся. В тени остановки мелко дрожала потертого вида девица в красной юбке и с голубыми волосами. Мальвина хренова.
— Че? (Не «шо»!) — переспросил я.
— Зажигалки не будет? — повторила девица.— Прикурить.
Голос у нее был хриплый, пропитый, наверное.
— Нету у меня зажигалки. Не курю. Спортсмен.
— Ух ты! — восхитилась девушка.— Тогда, спортсмен, может, угостишь даму чашечкой кофе?
Денег у меня было разве что на эту самую чашечку.
— Нет, родная, не сегодня. Плохой день, с финансами туго. Забыл в машине карточку для банкомата, не могу снять ничего с текущего счета.
— Тогда я тебя угощу,— сказала вдруг девушка.— Чай есть у тебя, я вижу. Пойдем ко мне, красавчик, попьем чайку.
— Это не мой…— заикнулся было я, но девица больше не слушала. Она подхватила меня под локоть, обдав запахом сигарет и дешевого дезодоранта, и поволокла к маячившим неподалеку пятиэтажкам.
Сам не знаю, зачем я за ней поперся. Вроде, и настроения не было. Хотя, когда так настойчиво приглашают, попробуй сумей отказаться. Врожденная интеллигентность и такт не позволяют.
Мы вошли в темный подъезд. Из подвала поднимался удушливый парной воздух, воняло мокрой стекловатой, тряпками, сырым кирпичом.
— На последний,— хрипло сказала девушка и добавила игриво.— Чайком побалуемся…
С тобой, пожалуй, побалуешься. Так набалуешься… Хоть бы заразы какой не подхватить. Надо повсюду таскать с собой контрацептивное средство. Иначе беды потом не оберешься.
Мы достигли наконец последнего этажа.
— Хоть зовут-то тебя как? — начал было я, но девица вдруг набросилась на меня, с неожиданной силой прижав к стенке, и впилась в мой рот в чересчур, пожалуй, страстном поцелуе.
Эх, подруга, был бы я щас пьяный, мы такого бы с тобой устроили. Надо это все прекращать, а то и в самом деле как увлекусь, так меня же потом не остановишь.
Неожиданно я ощутил языком что-то острое. Нижняя губа моя оказалась прокушена, а девица, продолжая одной рукой прижимать меня к стенке (в то время как другая заботилась, чтобы я ничего не заподозрил), как-то больно уж яростно присосалась к ранке.
Тьфу ты, чего еще не хватало!
Недюжинным усилием я отпихнул от себя красавицу.
— Да ты вампирка! Не, подруга, со мной такие шутки не проходят!
В лунном свете, едва прорывавшемся сквозь фанеру, которой было заделано окно, вампирка выглядела и вовсе потусторонне, глаза ее горели, рот скривился в хищном оскале.
— Из наших? — обескураженно спросила она, застегивая блузку.
— Ты тоже здорово придумала! Хороша ловушка, для дебилов. Черт, это сколько теперь заживать будет? — Укус никак не переставал кровоточить.
— Скажи спасибо, что сонную артерию не прокусила! — усмехнулась девица.— Или другой, обильно кровоснабжаемый орган.
Я представил себе такое и содрогнулся. Как я потом врачу бы показывался? Что бы врать пришлось? А сунься к былым сослуживцам из медицинского отдела — помогут, но засмеют.
— К этому месту я бы тебя не подпустил,— убеждая, главным образом, себя, заявил я.
— Подпустил бы,— с уверенностью многоопытной дамы сказала вампирка.
— Погоди-ка! — надо разговор поскорее увести в другом направлении.— А куда Контроль смотрит? С какой это радости ты на людей охотишься?
— Пусть отыщут сперва. Кусаю я не до смерти и всегда во время полового акта. Ты бы и не заметил ничего. Ну, головка бы покружилась денек, и все. Я раны всегда колдовством заживляю. Так многие наши делают. Человек потом и не догадывается даже, что его вампир укусил.
Ни фига себе! Вампиры нелегально промышляют, под самым нашим носом! Хотя, какая мне теперь…
— Жалко тебя,— вздохнула вампирша.
— Почему это? — не понял я.— Ты мне сделать ничего не осмелишься. За убийство тебя из-под земли выроют, у нас порядки строгие!
— Порядкам вашим скоро конец наступит,— туманно намекнула вампирка.— А я тебя убивать и не собираюсь. Но пойми, как можно, чтобы такая информация вдруг всплыла? Придется принять меры.
В следующее мгновение она с нечеловеческой быстротой извернулась и с размаху ударила меня в зубы. Следующий удар, последовавший в живот, заставил меня согнуться пополам и рухнуть на пол. Пачка чая упала и рассыпалась. Вот этого я ей ни за что не прощу.
Против вампиров, помимо всем известного осинового кола, неплохо помогает, если набить морду.
А какое у вас бы вышло предложение, если бы вам в живот так врезали?
Эх, Баффи бы сюда. Она бы живо… Уй!
Теперь точно синяк останется. Я попытался защититься, как Утка учил, и даже изловчился пнуть вампирку по коленке, что лишь еще больше ее раззадорило.
Она нанесла мне еще несколько весьма болезненных ударов и объявила:
— Теперь, вроде бы, нормально.
Я сплюнул и закашлялся, потом прохрипел:
— Для чего нормально?..
— Чтобы все поверили, что ты меня пытался изнасиловать. Ребята мимо проходили, спасли. И так тебя отделали, козла! Теперь что угодно можешь своим контролерам рассказывать, кто поверит отсидевшему?
— Что?
Ну и логика извращенная у этих баб. Особенно упырих. У них особенно.
Последним спасением была магия. Успей я сколдовать что-то подходящее…
— Помогите! Помогите! — заорала вдруг проклятая девка.
Черт! Я попытался сползти вниз по лестнице, понимая, что в таком состоянии мне все равно далеко не убраться.
Вот точно, как будут меня убивать в таком же подъезде, сколько не ори, никто даже в глазок не выглянет. А тут, надо же, сразу несколько дверей открылось. Площадку осветили желтые четырехугольники света, из квартир донесся шум работающих телевизоров.
Если позволите, не будем останавливаться на дальнейших событиях. Скажем лишь, что до явления желтого бобика с синей мигалкой мое тело получило несколько дополнительных повреждений. Ишь, защитники благородных девиц выискались.
Вампирка под шумок умудрилась куда-то смыться. Меня сгрузили в милицейскую машину, сковав руки, дверца с кастрюльным звоном захлопнулась, и бобик тронулся.
Ужас липкими пальцами сковал мое сердце. Тюрьма, блин! Я там не выдержу, у меня натура неподходящая! Это даже хуже армии.
А-а-а-а!
Машину качнуло на ухабе. Я подпрыгнул и ударился головой о жестяную стенку. Эта болезненная процедура удивительным образом прочистила мои мозги, мысли перестали носиться по черепной коробке, выстроившись в очередь, каждая согласно распорядку.
Я потряс наручниками, словно ожидая, что они спадут сами по себе. Нет, господа. Это вы лохов будете так задерживать. Меня простыми железяками не остановишь, ага. Кратковременная служба в оперативном отделе, помимо массы впечатлений, позволила мне приобщиться некоторых профессиональных приемов и тайн.
Как же нам показывали… Не надо было спать на занятиях! Так и дал бы себе в рыло за раздолбайство.
Я глубоко вздохнул, зажмурился и произвел несколько манипуляций, вполне доступных даже простому, не владеющему магическим талантом человеку… и ничего не получилось с первого раза. Так, еще разок… Ну вот, теперь лучше.
Я потер опухшие запястья. Почему от наручников руки болят?
Теперь нужно было разбираться с моими конвоирами. Я потер виски, задев ненароком свежую ссадину, и уставился немигающим взглядом в зарешеченное окошко. По статистике, более половины населения земного шара обладает повышенной внушаемостью. Голова, правда, болит от таких фокусов, но положение того требует. Приходится идти на жертвы.
— Слышь, Лех, че-то мне так вдруг жрать захотелось,— сказал один из милиционеров.— Давай остановимся, а?
Но второй был более морально устойчив.
— Да погоди ты! Отвезем этого, а там пожрем. Мне мама голубцов в банке завернула, еще теплые, может бьпъ.
Черт, кажется, я и себя ненароком загипнотизировал! Теперь меня этих голубцов призрак неотступно преследует. Таких душистых, вкусных, свежих, горячих…
Ладно, с голодом не вышло, попробуем с другими человеческими слабостями.
Первый милиционер, бедняга, в ближайшие несколько минут вынужден был ощутить наплывы внезапного сексуального чувства, дикое стремление выпить водки, желание побриться, вымыть ноги и, наконец, уснуть. Вот с последним я в самую точку попал. Как в «Приключениях Электроника» было, помните кино? У каждого есть своя кнопка.
Сидевший за рулем милиционер отчаянно зевнул, хрустнув челюстью, и уронил голову на руль. Кажется, я перестарался. Окажись мы на оживленной трассе, еще не известно, чем бы все закончилось. Бобик с мирно храпящими милиционерами мягко съехал с дороги, плавно прокатился по горкам и застрял в каких-то кустах.
После того как я сумел отделаться от наручников, защелку с той стороны открыть оказалось и вовсе детской забавой. Я отвернулся, заткнул уши и устроил небольшой, но страшно эффектный взрыв.
Как только милиционеры мои не попросыпались?
Дверку вышибло, она покрутилась немного в воздухе и упала в нескольких метрах от машины. Меня в этой консервной банке малость оглушило, но это уже издержки производства. Ч-черт. Я выбрался из бобика и поспешил прочь, увязая в свежей весенней грязи.
На трассе, конечно, машину никто для такого пассажира не остановит. Весь побитый, грязный, глаза поди безумные от выдавшихся переживаний…
Я вытер нос, всхлипнул от неописуемой к себе жалости и прихрамывающей трусцой побежал в город.
— Вы здесь что, товарищ, забыли? — строго спросил Утка. Оперативник вышел ко мне в трусах и майке. От него густо пахло воблой и пивом. Своим могучим телом Утка загораживал вход в квартиру, для пущей убедительности еще и выдвинув вперед плечо.
— Какой я тебе товарищ? — удивился я.
Утка сощурился и напряг астральный взор.
— Ух ты! И чем вызван маскарад? Хотя сработано, должен признать, весьма удачно. Даже я не сразу догадался.
— Какой еще маскарад? — не понял я.
Утка без слов схватил меня за шиворот и вволок в прихожую, предварительно бросив быстрый взгляд на площадку.
Из зеркала на меня пялился какой-то совершенно незнакомый хмырь за сорок, самого бандитского вида, оборванный и избитый.
Так это же Гоня, выходит, забыл личину снять! А я и не заметил…
— И кто тебя так отделал?
— Девка,— вздохнул я, прикасаясь к вздувшейся под глазом опухоли.
— Говорил тебе, пошли в спортзал! — развеселился Утка.— Я бы тебя в полгода поднатаскал, и никакая девка была бы уже не страшна.
— У тебя горячая вода есть? — мрачно спросил я. Обсуждать мою физическую форму на данный момент было, мягко говоря, бестактностью. Просто девка попалась могучая. А с простой я бы одной левой…
— Напор хреновый, не знаю, зажжется колонка или нет. Козлы в водоканале опять экономят.
Колонка зажглась. Утка затащил меня в ванную, и, не обращая внимания на попытки высвободиться, принялся по очереди окунать мое лицо в два тазика, с горячей и холодной водой.
Я шипел и ругался, пытаясь лягнуть его в какое-нибудь место поуязвимее.
— Терпи, коза. А то мамой будешь!..— говорил оперативник.
— Что?
— Терпи, казак, говорю! В руководители выберут! Да прекрати ты брыкаться, в конце концов. Для его же блага стараюсь! — пожаловался Утка непонятно кому.
— Я и так терплю.
— Плохо терпишь! Ты должен как мужик терпеть! С удовольствием.
— С удовольствием… знаешь кто терпит? — я еле успевал вворачивать фразы в перерывах между погружениями.
Утка после нескольких неудачных попыток сумел наконец избавить меня от личины. Потом мы долго сидели на кухне, и я рассказывал о своих сегодняшних злоключениях.
Временами оперативник громко смеялся, переспрашивая:
— Что, прям так и сказали? А потом в морду? Ну ты даешь, брат! В тебе талант наверное урыт, к неприятностям.
— Может, и укрыт,— буркнул я.— У тебя, кроме пива, больше ничего нету?
Утка полез в закрома и вернулся оттуда с бутылкой.
Я брезгливо сморщил нос.
— Это что еще за дрянь непатриотическая? А ну быстро мне полведра самогона, сала и лука!
— В начале войны, когда я партизанил, мы у немцев три цистерны спирта отвоевали,— поделился Утка, разливая по стаканам виски.— Спирт технический был, вонял страшно, его немцы в цистерны из-под бензина слили, чтоб собственная команда не перепилась. Немцы и не перепились, может, а нас разве запахом каким-то остановишь? Вот с той поры я, не поверишь, как на водку взгляну, так сразу тот спирт вспоминаю. А на бензин я даже смотреть не могу, так воротит.
— Хорошо еще, что спирт не метиловый был,— я решил блеснуть своими медицинскими познаниями.— От метилового человек сперва слепнет, а потом умирает. А вообще, как бывший медработник заявляю, всякую барбасянку пить недостойно высокого звания венца природы.
Тема эта была страшно близка моему сердцу, ведь мой уход из отдела по сохранению останков здравоохранения отмечался крашенным зеленкой денатуратом, отпущенным на наш отдел для дезинфекции и профилактики профзаболеваний. После того денатурата меня так обсыпало, что на люди было страшно показываться, а тошнило просто несказанно. Еле оклемался. Правда, на следующее утро все равно пришлось остатки допивать, чтоб начальство ничего не заподозрило.
К моему глубокому, должен сказать, удивлению, на сообщение о бесчинствах вампиров Утка отреагировал совершенно спокойно.
— Да знаю я о таком! — махнул рукой оперативник.— Давно уже слухи ходят. Пускай себе резвятся. Сам посуди, вред минимальный, а если разобраться, то многие мужики сами пол-литра крови за головокружительный секс с обворожительной красавицей отдали бы. Получается, так сказать, взаимовыгодный обмен. Симбиоз.
— Они знаешь, за что кусают? — страшным шепотом сказал я.
— Да за что бы ни кусали! Вампиры такие раны заживлять хорошо умеют, проблем с потенцией от этого не возникает, даже наоборот. Мой… знакомый один так даже излечился. Никакие врачи не помогали, а вампирке дал… пососать… крови. Так потом заработало, говорит, бывает даже среди дня, как в юности, приливы беспокоят.
Нет, на такое я все равно не согласен. Пусть хоть какая она будет, но кровью своей жертвовать, это как-то, знаете…
— Что застыл? — прикрикнул я на Утку.— Разливай!
«…Маньяк, уже более полугода разыскиваемый уголовными органами, вчера совершил попытку изнасилования очередной жертвы. По словам очевидцев составлен фоторобот преступника, милиция просит всех свидетелей сообщить о себе по телефону…»
На экране появилось изображение, удивительно непохожее на созданный Гоней облик.
Маленький черно-белый телевизор марки «Электрон», пристроенный Уткой рядом с заброшенным кухонным комбайном, мерцал экраном, вызывая переутомление аккомодационной мускулатуры.
От нечего делать я принялся моргать, пытаясь выловить зловредный двадцать пятый кадр.
Сонный Утка, пошатываясь, выбрался на кухню, помахал мне пятерней, в растопыренном виде приравнивающейся к среднего размера совковой лопате, и направился в ванную. Скоро оттуда донеслись шум льющейся воды, холодной, колонка-то выключена, и бодрое фырканье.
Я еще раз порадовался, до чего удачно все получилось. Пусть ищут своего ужасного маньяка.
Утка вышел, взбодренный после купания, и принялся носиться по кухне, напевая что-то из попсы.
— Ты мне вчера жаловался, что с деньгами туго стало,— сказал он, скорее заключая, чем спрашивая.
Жаловался? Что-то не припомню. Это до третьей бутылки было или после? Ах, мы же эту, третью, так и не допили, Утка же ее разбил, проклятый!
Я его потом еще обзывал почему-то неврастеником. Хотя кто сейчас врастеник?..
— Я тут подумал. Можно твоему горю помочь. Хочешь заработать?
— Ага,— ответил я и на всякий случай сделал глупое-преглупое лицо, как бы намекая: с меня, в случае чего, спросу мало.
— Это даже хорошо, что ты подвернулся! — мы втиснулись в переполненный троллейбус. Одной рукой я держался за мобильный телефон, другой — за какую-то гражданку.
— Тут как раз место случайно освободилось. Человек, понимаешь, пострадал.
— Как пострадал? — заинтересовался я. Хороша, блин, вакансия.
— Молодой человек, не могли бы вы подвинуть свою попу? — молодая, симпатичная девушка, а так говорит. Я почему-то даже смутился. Какая ей еще попа?
— Я бы с радостью,— говорю,— но вы так к ней все время прижимаетесь, что у меня сил нет лишать вас удовольствия.
Девушка почему-то обиделась и попыталась отодвинуться. Это с ее стороны было явной ошибкой, потому что какие-то тетки, ждавшие этой возможности еще со вчерашнего вечера, тут же принялись ругаться.
— Молодая, а толкается! — гневно вскричал пенсионер с галстуком.
— Развелось! — басом добавил кто-то с сиденья.
— Контролеры безбилетника поймали! — с наслаждением сказали в другом конце троллейбуса.
При упоминании о контролерах Утка улыбнулся, а я немного грустно вздохнул. Поскольку ТТУ было нашей крышей, все сотрудники Контроля имели негласное право на бесплатный проезд. Я, как изгнанный из рядов, был теперь его лишен.
— Запомнил? Сегодня вечером, в девять, у вокзала,— еще раз повторил Утка на прощанье.
Мы отправились каждый по своим делам.
Утка, видимо, применил-таки какое-то волшебное средство, или терапия горячей и холодной водой помогла, но синяки мои почти сошли, так что даже не слишком бросались в глаза.
Крошка Лили, впрочем, все равно заметила и всплеснула руками.
— А,— я сделал рукой неопределенный жест и добавил самым героическим своим тоном,— их было трое.
Только природная скромность и отвращение ко всякого рода украшательству помешали мне в полной мере проявить свой талант рассказчика.
Крошка Лили восхищенно слушала, подпиливая ногти. Жалко, Гони сегодня нету, я бы и ему о своих необычайных приключениях рассказал.
Хотя нет. Он принялся бы завидовать моей славе и попытался бы сжить меня со свету.
Утка ждал меня в условленном месте, на площади Великих Свершений, под аркадами. Оперативник был одет во все темное, чтобы легче было слиться в случае чего с покрывавшей город тьмой. В связи с прорехами в городском бюджете тьма эта покрывала улицы с заходом солнца: на фонари денег не было. Если бы не редкие машины и магазинчики, широкие окна которых светили чистым белым светом, можно было бы подумать, что город умер.
— Только гляди, никому ни слова! — строгим голосом сказал оперативник.— Если спросят, скажи, ничего не видел, ни в чем таком не замешан, жил честно-благородно.
Мы прошли сквозь пустынный рынок, железные ряды гудели на сквозняке, мимо дравшихся бомжей и стаек бездомных собак, терзавших окровавленные кульки, в которые недавно заворачивали мясо. Горе городу, где псы собираются в стаи… Кто помнит, откуда цитата?
Потом мы пересекли еще одну площадь, вкруговую обнесенную трамвайной колеей, и ступили под широкие своды построенного еще в пятидесятые годы вокзала.
На вокзале нами заинтересовалась милиция.
— Сержнт Прдрпрдр,— невнятно представился пузатый сержант. Он и его свита обступили нас с Уткой плотным кольцом.— Документы ваши можно, молодые люди?
Мы повынимали паспорта.
— А в чем дело, капитан? Мы с товарищем ждем пригородный поезд до Ухрупинки. Едем проведывать безвременно ушедшего от нас в запой друга.
Сержант недоверчиво покачал головой. Видимо, история про безвременно ушедшего в запой друга показалась ему подозрительной.
— А ну, дыхни,— попросил он Утку. Я напрягся. Мало ли, уже должно вроде за столько времени выветриться, но кто его знает…
Меня проверка сержантского пытливого носа, по счастью, миновала, потому что на другом конце зала, у касс, раздались вдруг какие-то вопли. Милиционеры, придерживая фуражки, поспешили туда.
— Ты че так напрягся? — Утка дружески хлопнул меня по плечу. Синяк, наверное, останется.— Мы пустые, милиции бояться нечего! Я тебе, когда бояться надо будет, отдельно скажу.
Утешил, блин.
— Ни о чем пока не спрашивай, после все расскажу,— сказал Утка.— Сперва постоишь, затем, как время придет, я тебе свистну, поможешь. Понял?
Понял, что ж тут не понять. Только стремно все это, ох как стремно!
Мы выбрались на перрон. Утка спрыгнул прямо на рельсы и в несколько прыжков преодолел расстояние, отделявшее нас от следующей платформы. Мне оставалось только последовать за ним, несмотря на то, что я все время боялся преследовавшего меня во сне поезда.
Ах, я об этом вам еще ничего не рассказывал? Слушайте: часто снится, замучило уже. Иду я, значит, вроде как по шпалам. Слева тянутся горные вершины, а слева низвергается водопад. А посреди всего этого великолепия…
— Ты что, совсем идиот? Тебя чему в детском саду учили! — орал на меня Утка. Его крепкая рука едва ли не в последний момент вытянула меня прямо из-под колес отчаянно гудевшего паровоза.— По сторонам смотреть, когда дорогу переходишь!
— Прости, замечтался,— сказал я.
— Смотри мне. А то потом придется еще в больницу тебя волочь с отрезанной ногой.
За этим веселым разговором мы и не заметили, как дошли до самых дальних запасных путей.
— А че делать-то надо будет? — вопрос я задал как нельзя более кстати, что вообще мне очень свойственно.
— Ничего страшного,— махнул рукой Утка.— Пойдем на небольшую сделку с врагом.
Я поперхнулся.
— Что? С каким еще врагом? Ты это, как хочешь, а я, пожалуй, того… Туда… Пойду, что ли…
— Не пойдешь,— убежденно сказал Утка.— Иначе я Закидону расскажу, как ты девкам хвастался, что он твой внебрачный папа.
Внутри у меня все похолодело. Об этой моей шалости, как я думал, никто не знает.
— Откуда? Как? Кто?
— Нашлись источники,— самодовольно надулся оперативник.— С этой дурой весь отдел спит.
Я с размаху хлопнул себя по лбу. Тоже мне, герой-любовник. От злости хотелось биться головой о шпалы. И я еще на эту… На нее! Потратил столько…
— Хватило бы трех бокалов пива,— словно прочитав мои мысли, заявил Утка. И, решив очевидно добить меня, добавил.— Хотя я обошелся пачкой стикеров.
— Что еще за стикеры?
— Потом покажу. Удивительная штука, а, главное…
Утка вдруг ухватил меня уже привычным движением за шиворот и мы залегли.
— Вот они, проклятые враги,— жарко прошептал оперативник мне в самое ухо.— Разворовывают народное достояние.
Я осторожно приподнял голову и разглядел каких-то волшебников, со страшными ругательствами перегружавших невнятного вида мешки из вагона в грузовую машину.
— Бандиты,— с отвращением проговорил Утка.— Все волшебники как волшебники. А эти не желают признавать над собой юрисдикции Контроля, требуют самоопределения и полной самоорганизации, будь они прокляты. Спрашивают, кому на Руси жить, а кому хорошо? Почему не нам? Почему кому-то?
— И что тут такого? — удивился я.— Я тоже время от времени…
— Не понимаешь ты еще всей глубины вопроса. Все дело в том, что они — плохие.
У-у-у…
— Так значит…
— Прекратить бубнить! Продолжать наблюдение!
Я и продолжил. Но Утка, забыв, что только что сам затыкал мне рот, сказал:
— У меня идея.
— Что?
— Идея, говорю, у меня. Погоди, сейчас я запасную морду надену…
Оперативник напрягся и начал менять свой облик. Затем, даже не предупредив, он за шиворот поднял меня и мы, упираясь и отнекиваясь… Вернее, это я упирался и отнекивался… Двинулись прямо к разгружавшим вагон бандитам.
Мафия бывает простая, а бывает и волшебная. Ну и что, что вы до сих пор о ней ничего не слышали. Я вот до вчерашнего дня понятия не имел о хирургической контрацепции, а она, оказывается, есть. Марадона себе делал.
Организованная преступность всегда оказывается организованней тех, кто с ней организованно борется.
Страшные слухи о деяниях Ночных Бандитов будоражили волшебную общественность. То там, то здесь время от времени всплывали трупы с перерезанными линиями жизни. О финансовых махинациях говорить вслух и вовсе не рекомендуется.
— Учти, я — свободный брокер,— шепнул мне Утка.— На товар их вывел, за что мне причитается процент.
— А я как же?
Но задавать вопросы было уже поздно.
Бандиты переносили народное достояние в «КамАЗ» с военными светофильтрами на фарах, очевидно, чтоб маскироваться от самолетов, вертушек и спутников наблюдения. За «КамАЗом» притаился злой широкий «БМВ».
Нас встретил какой-то парень, весь на изменах, еще почище меня, с потными ладонями и бегающим взглядом. Одет, правда, прилично.
— У нас готово,— сказал он Утке, с опаской поглядывая то на меня, то на оперативника.— Проверим подлинность, получите деньги.
Перепуганный парень отошел, а я шепотом спросил у оперативника:
— Это что вообще такое? Мы что здесь делаем?
— Как что? Нарушаем закон, входим в запрещенный контакт с подрывным элементом, раскрываем секретность, подрываем устои…
— Как? — удивился я. При всем моем раздолбайстве некоторые правила кажутся столь очевидными, незыблемыми даже, что нарушать их никогда не приходило мне в голову. Например, бандиты — это бандиты, а мы — это мы. Типа, Контроль… Защищает простых волшебников, значит, от…
— Вот смотри,— сказал Утка.— Это какие-то шестерки. Решили урвать добычу вперед солидных людей. Которые, кстати, тоже по моей наводке, скоро сюда подъедут. С государственным имуществом надо не зевать, тут кто первый украдет, тот и молодчина. Мы к тому времени заберем деньги и смоемся, а бандиты друг друга перестреляют. Стрельба начнется, шум… И появится наш оперативный отряд, который всех и заметет на горяченьком. Я доложу об успешно проведенной операции и сдам в казну тысчонку-другую, для отвода глаз. Тебе тридцать процентов.
— Вы там долго? — нервно окликнули нас из машины.
— Спокойно, юноши,— отозвался Утка.— Сейчас мы с коллегой…
— А мне че делать-то? — прошипел я.— Я тут причем?
— По поводу тебя тоже есть идея…
— Атас!— крикнул вдруг…
Ладно, сейчас так не говорят уже. Пусть будет, например…
— Pydaryasy! — крикнул кто-то по-английски.— Podstava!
Это, видать, подъехали те, серьезные ребята. Сейчас будет мочилово.
Со всех сторон нас осветили фары автомобилей. Я зажмурился, в нерешительности оглядываясь, куда бы смыться.
Опытный Утка среагировал быстрее. Он опять-таки, блин, ухватил меня за шиворот и поволок под «КамАЗ». Мы залегли.
— Где беспредел? Какой беспредел? Ты че так базаришь? — принялись выяснять отношения ребятушки.
Потом началась пальба. Утка хмыкнул:
— Ну кто ж так стреляет? Я бы с одной обоймой больше народу положил…
В его способностях, впрочем, я нисколько не сомневался.
— А теперь слушай,— сказал Утка.— Я хочу тебя своим секретным агентам назначить. Пойдешь в самую главную банду, вроде как шпионом.
— Раскроют! Раскроют и сунут мне паяльник в…
— Не понтуйся, молодой. Я сам кому хочешь паяльник в задницу засуну. Никто нас тебя не раскроет, если все по уму сделаем. Сейчас на счет три ты…
— А можно…
— Нельзя! Сейчас на счет три ты выскочишь и заорешь…
— А если…
— Если ты рот не закроешь, я тебе…
— Слушаю! — поспешно сказал я.
— Выскочишь и заорешь: ложитесь, гады, у меня граната!
— Не поведутся они на дешевый понт. Тем более что и гранаты-то у меня нет.
— Как нет? На, держи,— Утка вложил в мою руку холодную увесистую железячку.
— Главное, чеку ненароком не выдерни. Вот тебе другая, для устрашения. Будешь вести переговоры, а если кто-то вздумает тебя проверить, ты ему это колечко бросишь. А я тем временем…
Скоро стрелять ребяткам надоело, все стихло. Утка выпихнул меня из-под грузовика, и я, не помня себя от страха, крикнул:
— Разбегайся, гандольеры! Подорву всех на хер! К ибеням!
Возня за машинами стихла. Я каждой клеточкой своего тела ощутил направленные на меня смертоносные дула. Держа гранату высоко над головой, я замер, не зная, что делать дальше.
— Мужики,— сказал кто-то.— Это че у вас тут еще за чучело?
— Это не наше,— ответили ему из-за другой баррикады.— Может, местный? От сырости, например, завелся…
Тут все дружно заржали. Я от такого неуважительного к себе обращения рассвирепел. Сейчас кому-то придется раскаяться… По кончикам пальцев моей свободной руки пробежали искорки. Щас я им устрою, карнавал.
Абра-кадабра! Трах-тибидох!
Шутка.
Ну-ка, и-и-и р-раз!..
Груженый «КамАЗ», о котором все совершенно забыли, вдруг взревел, как раненый динозавр, и на второй передаче взрыл колесами покрывавший площадку щебень.
Повинуясь скорее инстинктам, чем разуму, я на ходу перепрыгнул откинутый задник фургона, вскарабкался по груде полиэтиленовых мешков, и, на секунду задумавшись, выдернул чеку и через плечо бросил гранату.
Ну, так я и знал. Ни за что Утка бы мне боевой гранаты не доверил. Так, пугало учебное…
От взрыва у меня что-то лопнуло в ухе. Несколько осколков прошило брезентовый тент, сверху по нему забарабанил щебень.
Ух ты.
«КамАЗ» проехал немного по грунтовке, затем Утка лихо заложил руль, и мы неуклюже перевалили через железнодорожную насыпь.
Я подпрыгивал на всех этих мешках, ежеминутно рискуя оказаться погребенным под ними. Зато мне видно было наших преследователей. Сперва они замешкались, не меньше меня пораженные случившимся взрывом. Хотя нет, пораженные — не то слово. Слишком буквально. Пусть лучше будет «удивленные». А то мало ли что можно подумать.
Потом ребятки опомнились, отряхнули кожаные куртки, уселись в «бэхи» и «мерины» и понеслись вдогонку за нами, позабыв о своих распрях.
Что-то я не понимаю. Я думал, мы будем дожидаться оперотряда, а тут…
Не случайно заводская команда регулярно побеждает в престижном состязании ралли Париж—Дакар в классе грузовиков. Выбери Утка обычную дорогу, нас догнали бы в два счета. Но хитрый оперативник попер прямо в поле, обыкновенное, незасеянное, на удивление, поле. Тряска стояла несусветная. Мешки падали мне на голову, ударяли в бока, прижимали к потолку. Больше всего я боялся ненароком вывалиться. Только покалечиться во цвете лет не хватало.
Зато благодаря тряске наши преследователи были лишены возможности открыть прицельный огонь, что меня несказанно радовало. Постепенно то одна, то другая машина увязали в грязи, и только наш бодро полз по пересеченной местности, презрительно подвывая на передачах.
Когда огни последней машины скрылись в темноте, Утка остановился. Я, пошатываясь, спрыгнул на землю и перебрался в кабину.
— А ты, однако, без башни пацан,— с некоторым уважением в голосе заметил оперативник.— Я бы и то, наверное, гранату не стал бросать. Вокзал все-таки, этот взрыв полгорода слышало!
Я не стал говорить ему, что был уверен в отсутствии у гранаты боевой начинки.
Утка принялся рассуждать, перебирая возможные варианты дальнейших действий.
— Обратно мы теперь не вернемся, машина больно приметная. Надо бы где-то спрятать…
— Мне завтра на работу.
— Мне тоже. Если дело выгорит, не придется работать до конца жизни. А живем мы долго, сам знаешь.
Я невольно задумался, прельщенный грядущими перспективами.
— Жалко, придется теперь всех этих ребят поубивать,— вздохнул Утка.— Еще чего разболтают. Я им всей правды не сказал, но что-то они подозревают, а это уже опасно.
— А что оно там, в мешках? — я, пока меня трясло в кузове, пытался расковырять полиэтилен, но не очень-то вышло, упаковка хорошая, в несколько слоев, проложена еще бумагой.
И ничего сверху не написано, ни сроков хранения, ни «беречь от прямых солнечных лучей», ни «вскрывать без противогаза — опасно для репродуктивной функции».
— Так,— Утка попытался принять страшно неопределенный вид,— груз Минобороны. Какая-то херня, еще с советских времен. Секретная разработка, такого нигде больше не делают.
Скрывает что-то наш доблестный оперативник, по роже видно, недоговаривает.
Но, как мне ни любопытно было, Утку разве проймешь? Оперативник сделал козью морду и заявил, что ему и самому-то ничего толком не известно, к тому же, во многая знания многа печали.
— Есть идея,— сказал наконец Утка.— Я знаю теперь, как ты в ихнее логово будешь втираться. Ты машину водить умеешь?
Я вертел руль, путаясь в педалях. Главное, сцепление не забывать… Газ… Тормоз… Газ… Тормоз… Газ… Газ… Ой! Простите-извините!
«КамАЗ» въехал своим зеленым рылом прямо в кованые ворота. Чугунная гроздь винограда пробила стекло и вдавилась в соседнее от меня сиденье.
Дробно затарахтела сигнализация. Ворота попробовали было открыться, но у них, конечно, ничего не вышло, электромотор надсадно взвыл и навсегда смолк.
А меня уже выволакивали из кабины и без всяких, по-простому, укладывали щекой на бетонную дорожку.
— Я к Василь Сергеичу! К Василь Сергеичу! — орал я, вырываясь.
Кто-то придавил мою шею дорогой кроссовкой. Ух ты, какие штучки. Интересно, где покупалось, в каком… Ой!
Конечно, так меня и поведут прям сейчас к Василь Сергеичу.
— Ладно, поднимите его! — это подошел кто-то из начальства.
Наш с Уткой план начал давать сбои еще на первом этапе своего воплощения.
Ломать ворота, я, конечно, не собирался, просто подвело управление. Я вообще танком рулить учился.
Меня встряхнули и вздернули за шиворот так высоко, что пришлось стоять на носочках. Значит, если маленький, то можно издеваться, да?
— Ты кто, уродец? — уважительно спросил меня начальник охраны.
Я просипел что-то насчет того, что воротником горло передавило, неплохо бы и отпустить.
— А? — не понял охранник.— Повтори.
— Шпшспсшп!
— По-моему, это он нас материт,— высказал предположение один из охранников.— Давайте замочим козла!
— Шшш пш пш! — возмутился я.— Спш пы пш сшсш!
Тут охранники наконец сообразили, и я рухнул на пол, потирая шею. Здесь они, надо сказать, немного поторопились, потому что я успел по инерции закончить фразу:
— Шсш шс шс, шс-дарасы…
— Какие дарасы? — насторожились охранники.
— Ладно, хватит. Говори, кто теракт заказал.
— Какой еще теракт? — удивился я.
— Дурака не строй! — начальник охраны сделал строгое лицо.— Знаем мы эти фокусы, въехать на машине со взрывчаткой к Василь Сергеичу, уважаемому члену общества, разнести дом, человеческие жертвы, резонанс… Пугнуть хотели… А ты ничего, смелый. Камикадзе.
— Это разве не грузинская фамилия? — невинно поинтересовался я.
Ну, Утка, ну, дарас, среди всех дарасов дарас! Подставил, ничего не скажешь. Ввек не прощу.
Теперь надо выворачиваться.
— Там не взрывчатка.
— А что?
— Не знаю,— искренне ответил я.— Самому интересно. Мне бы с Василь Сергеичем…
До выяснения «КамАЗ» загнали во двор, где обложили мешками с песком и автоматчиками.
Меня завели в мрачные застенки с евроремонтом и велели готовиться к пыткам.
У волшебной мафии все должно быть не как у людей.
Вместо втыкания паяльника в задницу и других страшных вещей мной занялся потертый жизнью колдун.
Он уставился в мои ясные очи и пробормотал:
— Покори-и-ись…
— А можно вопрос? — заторопился я.— Вы здесь кем работаете?
— Да специалистом, на три четвертых ставки,— пожаловался тертый маг.— Условия едва ли не хуже, чем в проклятом Контроле. Зарплата, может, и выше, но никакого социального страхования.
— Хреново вам,— согласился я.— Меня вот тоже… Выперли. А ведь какие были перспективы!..
Тут я развернул перед размякшим волшебником картину того, как меня после всех безусловных заслуг свергли с Олимпа интриги завистников и недруганов.
— Говоришь, один и целую ораву мамвжиков в мешок загнал? — качал лысенькой головой чародей.
— Будь они прокляты! Я их ненавижу! — кричал я, настолько уверовав в собственную враку, что начал испытывать к Контролю самую настоящую ненависть.
— Что еще за шум? — в комнату вошла волшебница, красивая, зараза, во всем обтягивающем и открытом.
— Да мы тут… Беседуем,— объявил я.— А вы, собственно, гражданочка, по какому вопросу?
— Я тебе сейчас покажу, по какому…— плотоядно ухмыляясь, сказала волшебница.— Аарон Поликарпыч, вы нас оставьте…
— Велено разобраться…— замялся тертый маг.— Может, вы бы попозже, Аполинария Ильинишна?
Вот это я понимаю, культура у бандитов! Не то что наши, сплошные кликухи и погремухи.
— Ну, разбирайтесь,— не стала спорить волшебница и вышла.
Тут и тертый маг вспомнил, по какому поводу мы, собственно, здесь находимся, и вновь предпринял попытку меня загипнотизировать.
— Может, не надо? — взмолился я.
Притаившийся под потолком динамик ожил, прокашлявшись пылью.
— Этот целый еще? Не прошелупенился? Наверх подайте.
— Подать? Сейчас сделаем…— потертый маг взмахнул руками, выкрикнул что-то малолитературное, меня закрутило и понесло.
— А пыли-то, пыли…
Прямо под потолком, в кресле из пошлого голубого бархата, покачивалась бодрая старушка с пылесосом марки «Ракета».
— Чакры надо лучше чистить, чтоб по астральным каналам в чистоте путешествовать! — назидательно произнесла она.— Дай-ка я тебя… пропылесосю!
Я вопил.
— Щекотно! Ой-ой-ой, вы что делаете!
— Терпи, казак, атаманов будешь,— сурово говорила колдунья.
Окончив неприятную для меня процедуру, она выключила пылесос, и тот мигом испарился.
— А теперь колись, ханыга.
— В чем колоться? Я готов! Дайте мне три бочки варенья! И три…
— Не выйдет из тебя Мальчиша-Плохиша,— вздохнула волшебница.— Ты и так уже испорченный, по морде видно.
Я на такое, конечно, обиделся, но виду не подал, чтоб не портить отношений с могущественной колдуньей.
— Это. Угнал я «КамАЗ», хочу продать. Ну, с ценным грузом. Для обороны.
— Какой еще обороны? Ты можешь по-человечески изъясняться? Чему вас там только учат! И ворота сломал…
— За ворота извините. Понимаете,— доверительно начал я.— Там такая штучка, которая всем нужна. Вот я ее вам и привез, в порядке доброй воли.
— Доброй воли, говоришь? Что-то я тебя не помню. У меня, вроде, все ханурики местные вот где… Недавно, что ли, в город приехал?
— Вроде того,— уклончиво ответил я.— Можно сказать, новое лицо. Я хочу у вас работать.
— Чтобы у нас работать, надо чего-то стоить,— объявила колдунья.— Чего ты стоишь?
— Да так… В кузове вон понакидано, столько и стою.
Запищал телефон. Колдунья, ухватив его обеими руками, принялась боязливо нажимать кнопки.
— Где трубка нарисована…— подсказал я.— Или на «йес».
— Сама знаю! Да. Але. Ага. Что? Сколько? Этого самого? Ну…
Волшебница отложила телефон и, ласково на меня глядя, медовым голосом произнесла:
— А скажи мне, нетте киндер. Ты знаешь, как меня зовут?
— Нет.
— Тетя Хильда, мой либерн. Василь Сергеич — развод для лохов. Можешь звать меня просто Хильда. Скажи, пожалуйста, в каком месте ты похитил те чудесные штучки, что привез нам?
— Да, в общем, это. Как было дело. Иду я поздно вечером с дискотеки…
Вот ведь как бывает. Хороший специалист никогда не останется невостребованным. И снова карьера моя стремительно взлетела…
Ибо онтыне… отныне я, никому до этого не нужный, состою в организованной преступности в качестве малоорганизованного работника самых широких профилей…
Или как еще.
«Хочу, говорю, у вас работать во имя свободного предпринимательства».
А она мне:
«Конечно, конечно, дорогуша!»
И все.
А потом мы еще чай пили.
С печеньями.
Не так все оказалось просто, конечно же. Чтоб стать примерным бандитом, нужно сперва пройти экзамен.
— Начнешь с низов,— объявила Василь Сергеич.— Среди молодняка потолчешься, лопухов пообрабатываешь. Понял?
Обрабатывать лопухов, это на нашем, воровском жаргоне значит совершать разбойные нападения с целью отбора личного имущества не способных постоять за себя граждан в темное время суток.
Мне дали бейсбольную биту и велели не возвращаться без улова.
— Сколько принесешь, на столько зарплату повысим,— сказала Василий Сергеевич.— И помни — здесь важен принцип.
Я забросил биту на плечо и, выпятив грудь, отправился на обход темных подворотен. Зорким глазом выискивая подходящую жертву, я мысленно репетировал слова, с которыми к ней, этой самой, значит, жертве, обращусь.
Как вы думаете, что лучше сказать: «Гони бабки, ханыга», «Дай закурить» или «Не подскажете, как пройти в библиотеку?»
Опыт показывает, что реакция у людей на эти фразы примерно одинаковая.
Я так замечтался, что чуть не налетел на согбенную жизнью старушку, боязливо жавшуюся к стенам.
Вот он, подходящий объект для моих бесчеловечных упражнений. Прости, бабуль, веришь, самому неприятно.
Я преградил старушке дорогу, эффектно откинул голову, постукивая себя по ладони битой, и самым устрашающим голосом произнес:
— Э-э-э… У-у-у… То есть, я хотел сказать…
— Держи его! — заорала вдруг бабка.
Тут же кто-то пнул меня в спину, так, что я полетел вперед. Бабка грамотно перехватила мою руку и затейливо ее вывернула.
— Пронация! Супинация! Рычаг! — кричала она.
Я попытался урезонить ее, воспользовавшись самым эффективным в истории оружием — словами.
— Ай! Что вы делаете! Больно!
— А будет еще больнее! — предупредила старуха.— Вяжи его!
Бита со стуком упала на мостовую, а на моих запястьях защелкнулись наручники.
— Предупреждаю, меня будут искать! — заявил я.— И не думайте, что за меня некому заступиться!
Пора положить конец этому произволу пенсионеров. В связи с тяжелым демографическим положением, их в нашей стране с каждым годом становится все больше. Пенсионеры, чувствуя свою силу, скоро совсем перестанут считаться с молодежью, низведя нас до положения бесправных рабов. Одна надежда — может, к тому времени я тоже успею состариться…
Меня усадили на заднее сиденье желтенького «москвича», наверное, из тех еще, что совершали исторический пробег по пустыне Сахара.
— Сиди тихо, не рыпайся, понял? — сказала скрутившая меня старушка. Ей помогал почтенный дед-велосипед, в смушковом пиджаке и шапке пирожком.
В кабине дед закурил жуткий «беломор», очевидно, намереваясь уморить меня или хотя бы довести до бронхиальной астмы.
— Ну что, голуба, обидел пенсионерку? — спросила бабка.— Деньги есть?
— Чего?
— Спрашиваю, деньги, телефон, кредитная карта? Часы, банковские билеты?
— В карманах,— сказал я, понимая, что все равно обречен.
— Ну не переживай ты так! Подумаешь… Эти средства пойдут в фонд тайного общества «Пенсионеры без границ»
— Может, отдадите на благотворительность?
— Будешь умничать — выбью зубы.— Предупредила бабка.— Где тебя высадить?..
— Да я здесь неподалеку живу. И правда, хоть подвезите, что ли…
Дома я принялся рыться в шкафу, отыскивая заветный носок с валютной нычкой.
Нужно было завтра предъявить свой богатый улов, мать его.
Будешь теперь бандитом,— подкалывал меня Утка.— Смотри, не увлекись. А то как станешь на кривую дорожку, потом назад не захочешь. Не разу еще не видел, чтоб к нам из преступников обратно работать возвращались.
Здорово! Не мог раньше предупредить, перед тем как меня на эту самую дорожку направлять?
Хотя, если не возвращаются, то здесь, наверное, очень хорошо. Тогда я, наверное, тоже лучше на кривой дорожке останусь. В бандитах.
— Ты, главное, не забывай, кому ты всем обязан,— твердил Утка.— И поставляй ценные сведения о готовящихся преступных акциях.
— Будет, будет…— отвечал я безразлично. Заботило меня в тот момент совсем другое.
Как бы мне так от этого Утки отделаться? Дружба с ним может повредить дальнейшему продвижению по карьерной лестнице.
Приняли меня в бандитской среде тепло, можно сказать, по-братски, не то что в проклятом Контроле. Сразу ощущался иной моральный уровень, мотивации, определяющие поведение людей, давали о себе знать. Свободная и честная конкуренция между сотрудниками не имела ничего общего с тем, что творилось на предыдущей моей работе. А о Гониной конторе я даже и не вспоминал.
В жопу прошлую жизнь! Буду теперь злым.
— Оставайся с нами, петит гарсон, будешь нашим ле эмпиратре,— сказала тетя Хильда.— Мы научим тебя плохому.
— Да, научите меня плохому!.. А это как это?
— Скоро узнаешь. Потребуется от тебя совсем немного: предавать друзей, клеветать, заботиться только о себе, не прощать обид…
А, ну это мы запросто. Я почему-то думал… Впрочем, ладно, об этом не надо. Об этом потом. Потом об этом.
Плохие волшебники отличаются от хорошим тем, что не стесняются проворачивать махинации, обогащаться, используя для этого…
Стоп, что-то у меня получается, если подумать, то хороших волшебников вообще нет, одни плохие.
Попробуем иначе. Плохие волшебники это те, у кого есть силы творить пакости, но нет для этого легальной ксивы, как у контролеров.
Сразу после развала Сесера в плохие тесались преимущественно двоешники, вроде меня, которым хотелось много, но в милицию… ну, вы поняли куда, не брали. Постепенно как-то само собой получилось, что совсем дураки отсеялись, сгинули, а кто поумнее решили организоваться и устроили Тайный Союз Плохих (ТАСОПЛОХ).
— Мы и оглянуться не успели,— жаловался Утка.— А эти уже тут как тут. Ночные, говорят, Бандиты. И ведь не подкопаешься. Удивительное дело. Вот надо кого-то убрать, обвинить, оклеветать, и никаких проблем. Уберем, обвиним, оклевещем. А с этих, что с гуся вода. Сколько уже пытались. А пробуем подвести законную базу — тоже не получается. С законностью у нас не очень, мы силы добра, мы не умеем закон соблюдать…
Тетя Хильда говорила примерно то же:
— Главное, чтобы никто не мог придраться.
Утка подложил мне свинью.
На следующий день после моего торжественного посвящения в бандиты «КамАЗ» с ценным грузом был дерзко угнан прямо со двора. Неизвестный похитил его под носом у охраны.
Меня спасло только то, что я в тот момент, во-первых, пил чай вместе с тетей Хильдой, а во-вторых, разве я не нудил (по Уткиному, кстати, совету), что груз ценный, надо его беречь, могут спи… спи… с это самое. На что мне отвечали, что легче с Кремля звезды свинтить, чем с этого двора что-то увести.
Вот и доотвечались.
Когда мы с Уткой, тем же вечером, тщательно законспирировавшись в камышах, обсуждали обстоятельства угона, оперативник в ответ на мои предположения лишь отмахивался:
— Какой еще в жопу левитацией! Кто ей вообще владеет? Кстати, скажешь кому, что за волшебная сила груз перетащила, вырву уши.
Сами понимаете, такой угрозой пренебречь я не могу, при всем желании раскрыть вам Уткину маленькую тайну. Способ он в самом деле избрал чрезвычайно остроумный, простой и доступный едва ли не всякому.
— Смотри, салага, и учись… Видишь, вон, чей-то труп по весне всплыл? Так мы его…
— Ух ты,— сказал я спустя пятнадцать минут, немного умаявшись.— А с деньгами так не выйдет? Я знаю, где инкассаторы загружаются, у меня банк есть рядом с домом…
— Не будь дитем,— ответил Утка.— В банках купюры по номерам проходят, ты эти деньги сбыть не сможешь. Я через все это проходил, еще когда ты шнурки завязывать учился.
— Или если…
— Потом,— оборвал меня Утка. И зря оборвал, между прочим. Мой пытливый ум принялся за работу, вдохновленный открывавшимися перспективами. Да с таким способом можно…
А незадолго перед этим произошло вот что.
Общество собралось — высший сорт.
И все чрезвычайно дружелюбно настроены. Я понял это, как только вошел в комнату.
— Мон петит ами, тебе лучше бы во всем сознаться. Это было подстроено Контролем? — ласково спросила тетя Хильда.— Говори, и тебе ничего не будет. Шер ступиде, мы могли бы уже выворотить твои мозги наизнанку, но лишь мое хорошее к тебе отношение и природная ла бонт препятствуют этому.
— Ну, это… Я, конечно, всегда готов оказать помощь следствию, и… Как бы… Оно…
Все с интересом слушали.
— Может, пятки ему припалить? — предложил потертый маг, мой знакомый.
— Лучше… — это какой-то громила попытался было внести свое предложение, но Тетя Хильда прикрикнула:
— А ну цыц! — и все замолчали.
— Тут на нем еще одно дело повисло,— задумчиво сказал потертый маг.— Помните, Василий Сергеевич (это так тетю Хильду официально звать положено), к нам заказ поступил на устранение угрозы? Вампиры, у них там охота какая-то нелегальная… Пустяки, вроде, кровь из кого-то пьют… Это он и есть, который тайну великую знает. Что вампиры на людей незаконно охотятся.
Василий Сергеевич всплеснула руками, как бы говоря: «Я сделала, что могла. Прости», а вслух заявила:
— Раз обещали убить, убьем. Иначе никак. Наш бизнес построен на доверии. А потом мозги посмертно вывернем, чтоб лишний раз не мучился.
— Нельзя мне мозги выворачивать! — крикнул я.
Василий Сергеевич болезненно поморщилась.
— Ну ты чего так орешь? Еще никто тебя не режет, а уже орешь.
— Нельзя меня резать! Я здесь полномочный представитель Контроля Всему, вечная ему почет и слава!
— На этот счет тебя проверяли. Нет тебя в списках, не значишься ты контролером.
— Списки разные бывают,— веско заметил я.— Иначе это у меня вот откуда?
Тут я явил свету корочку, так мной и не уничтоженную после увольнения.
Василий Сергеевич, а затем потертый маг тщательно осмотрели ее на предмет подделки.
— Надо же. Оперативный отдел. Ну-ну…
— У меня здесь спецзадание! — сказал я.— И попробуйте хоть пальцем тронуть!..
Василий Сергеевич почесала щеку.
— Сейчас проверим, что у тебя за спецзадание. И добавила, обращаясь уже к потертому магу:
— Соедините меня с Закидоном, или как его.
Спустя мгновение прямо на противоположной стене возникло изображение, немного смазанное. Искаженный Закидон с неудовольствием поглядел на нас троих.
— Знакомые все лица… Что надо, Вася?
— Это — твой? — никак не реагируя на фамильярный тон колдуна, спросила Василий Сергеевич.
Закидон замешкался лишь на мгновение. Конечно, он узнал меня, но никакой уверенности в том, что вредный старец захочет признать старого знакомого, не было.
— Мой. Наш.
— Аккуратнее работать надо, Шовенгас Анатольевич. Что же это вы такие проколы допускаете? Засылаете к нам не пойми кого, вроде мы бандиты? Нехорошо.
— Нехорошо,— как эхо, повторил вслед за ней потертый маг.
— Что хорошо, это я вам буду рассказывать,— сурово возразил Закидон.— На суде.
И отрубился.
Повисло напряженное молчание.
— Так я пойду? — внес предложение я.— А то мне еще…
— А как же вампиры? — некстати влез тертый маг.— Нехорошо их разочаровывать.
— Точно! — Василий Сергеевич, кажется, приняла решение.— Идея! Мы тебя отпустим и где-нибудь по дороге убьем! Как несчастный случай! Ты не обижайся, сам понимаешь, дорожим престижем фирмы…
Я вздрагивал от каждого резкого звука.
Троллейбус выглядел более чем подозрительно.
Поднявшись на заднюю площадку, я вжался в угол, чтоб меня было невидно снаружи, и задумался.
Утка меня в это втравил, он пускай и вытравливает. Надо же, мудила, жадный, не мог подождать со своим «КамАЗом»…
Дома оперативника не оказалось.
Я перебежками пересек его двор, залегая за каждым мусорным ящиком, и достиг остановки маршрутных такси.
Водитель с удивлением покосился на пассажира, забившегося под переднее сиденье, но ничего на сказал. Я протянул ему деньги и придирчиво пересчитал сдачу.
— Мне до станции Синегнойной, пожалуйста! — прошептал я.— И следите за дорогой!
Надо пробиться в наш родной Контроль. Там меня вряд ли осмелятся тронуть. Найду Утку, поговорю, выслушаю предложения…
— Не велено! — страшным голосом объявил охранник.— Не велено пускать!
— Это как это не велено! Я посетитель! Мне налоги заплатить!
— По личному распоряжению Шовенгаса Анатольевича,— охранник ткнул большим пальцем на мою страшненькую фотографию, висящую у него за спиной.— Не велено.
Тьфу.
Я схватил дребезжащий турникет и принялся яростно его трясти, громко при этом выкрикивая:
«Свободы и справедливости!»
Нет, это не то, что нужно.
«Защиты и правопорядка! Нет беспределу и беззакону! Долой коррупцию!»
Охранник в ужасе смотрел на меня. Вокруг собирались люди.
«Свободу политзаключенным! Выносите стулья — крушите мебель! Будем жечь костры из книг! Ура законам улиц! Да вздравствует… ой. Да здравствует мировой коспомолитизм! А-а-а! Куда! Сейчас же отпустите! Будьте вы прокляты! Требую повышения заработной платы и возврата льгот!»
Прибыла тяжелая артиллерия в лице Петюни с Серюни и они быстро заволокли меня вовнутрь.
— Нет, он не думает,— пожаловался Петюня неясно кому.— Его совсем не заботит, в этот сложный час, престиж нашей организации. Ему надо устраивать скандалы. Такой он человек.
— А чего меня по-хорошему не пускали? — возмутился я.— Пустили бы, не было бы никаких скандалов.
— Будь ты проклят! Я тебя ненавижу! — сказал Серюня.— Из-за твоих выходок у нас партия в морской бой знаешь на чем оборвалась? Я только-только его четырехпалубник обложил!
— Я тебя потом одному приему научу,— пообещал я.— Если вы меня сейчас головой кверху перевернете, а то неудобно вверх кармашками висеть.
— Какими еще кармашками?..
Оперативники приволокли меня прямо в кабинет к Закидону, пред его ясные очи.
— Колись.
— Говорить буду только в присутствии моего адвоката… Тьфу! Что за глупости лезут? Утку позовите, он в курсе. Это все он виноват! Его затея!
— Оперативный сотрудник Утка убыл в неизвестном направлении, и местоположение его в данный момент неизвестно,— Видно было, что Закидону страшно неприятно, когда ему что-то о ком-то неизвестно.
— Тогда слушайте,— и я, не стесняясь в выражениях, изложил Закидону всю нашу эпопею с «КамАЗом».
— Да… История. А сюда ты зачем приперся?
— Как это зачем? Защитите, Шовенгас Анатольевич. Вы меня породили, вы меня и это самое… Заботьтесь теперь, что ли. Батьку, чуешь ли ты мене?
— Чую, сынку, чую… — ответил было Закидон, но опомнился и заорал: — Да что ты, в самом деле, глупости тут свои распространяешь! Я уже от тебя заразился и почти дураком стал! Нельзя мне тебя брать под свою защиту. Сейчас обстановка неспокойная. Нехватало еще из-за таких пустяков разборок с Василий Сергеевичем поиметь. Я тебе и так помог, не разобравшись, сказал, что ты наш сотрудник, теперь отваливай.
Хороши пустяки! Моя драгоценная жизнь. Ну, еще встретимся мы на кривой дорожке…
— На счет того, кто там кого будет иметь, это ваше дело. Мне что делать?
— А что хочешь, то и делай.
— Спасибо на добром слове, Шовенгас Анатольевич. Век не забуду. Долгих вам лет жизни и крепкого душевного здоровья. Не болейте, пейте чай с липой. Соблюдайте режим. И не ешьте на ночь сырые помидоры, это вредит желудку!..
Последние слова я произнес, вылетая на мостовую. Оказывается, было у Закидона в арсенале еще и такое заклятие, чтоб неугодных посетителей сразу из кабинета прямо на улицу вышвыривать.
Я отряхнул свои штаны (сто баксов, между прочим, не хрен собачий) и призадумался.
Что же делать?
Я бросился к Гоне.
— Говоришь, убить тебя грозят? А кто чай из сейфа вынул и обратно не положил?
Вот же, сквалыга. Нашел, когда говорить.
— Верну. То все была довлеющая сила внешних обстоятельств.
— Я тебе помочь никак не сумею, уж извини. Есть, правда, вариант.
— Какой?
— Спрятать тебя можно. Хочешь, обращу в статуэтку и поставлю у себя на столе? Или, к примеру, в животное какое-нибудь мелкое. Карликовую виандотку из породы карцезарок я давно хотел завести…
— Лучше в кролика. Он хоть делом интересным занят. А карликовой виандотке из породы карцезарок, судя по названию, самку еще попробуй отыщи.
— Ну зачем, зачем тебе быть кроликом? Кролики живут мало, и сожрать тебя всякий может, если голод наступит. А виандотку попробуй сожри, у ней на морде написано, что птица редкая.
— Так она еще и птица? Не хочу, у птиц всех мозги куриные.
— Курица, чтоб ты знал, очень умное животное. У нее извилин даже больше, чем у кролика. Может, потом обратно и не захочешь. Как ощутишь себя в десять раз умнее прежнего, с куриными-то мозгами…
Я на Гоню тут же обиделся и заявил, что еще не известно, у кого какие мозги.
— Ладно. Придумал,— сказал шеф.— Сделаю тебя выдрой. У нас как раз в зоопарке новый выдрятник открылся. Поживешь, с товарищами познакомишься. И на счет этого дела, кстати, выдры тоже шустрые твари. Не успеешь оглянуться, как от потомства не будешь знать, куда хвост девать.
— А бобрятника случайно нету? — вспомнил я свою давнюю мечту.— Я бобром хочу быть! Построю плотину и затоплю город нахер!
— Вот! Точно! Бобром! — обрадовался Гоня и хлопнул в ладоши.
Я увлеченно грыз деревяхи, спаривался и сооружал потихоньку свою плотину. Чтоб вы знали, не такое простое это занятие, особенно в закрытом бассейне, где никакого течения.
Мне уже удалось провести среди народа агитработу, подготовить бобриное движение, направленное на захват соседнего ставка и порабощение глупых выдр. Ведь даже утконосу ясно, что историческая миссия выдрячьего племени состоит именно в служении нам, бобрам.
В этом можно легко убедиться, сделав соответствующие замеры выдриного черепа. Совершенно бесспорно, что выдра — существо низшей расы. Пресноводные млекопитающие давно ведут борьбу за мировое господство!
И это все, заметьте, за один день. А все дело в том, что для бобра время тянется куда медленнее нашего, поэтому он за меньший его отрезок успевает сделать гораздо больше.
Отсюда делаю смелый научный вывод: это только кажется, что кролики очень быстро делают свое кроличье дело. Для нас они, может, и потешно дрыгаются, но с точки зрения кролика все совершенно иначе. Не обходится без ухаживаний, грамотной прелюдии, совместных мечтаний о будущем потомстве (я хочу крольчат с белой шерсткой, а ты?), и все это ради технически выверенного, головокружительного, высшей пробы, горячего и сногсшибательного крольчачьего секса.
Вам только кажется, что они потерлись носиками. На самом деле между кролем и крольчихой разыгрывается роман, запутанностью, глубиной и искренностью отношений не уступающий тому, что вы пережили на прошлой неделе.
За те секунды, что кролики обнюхивают друг друга, они успевают не один раз сойтись, разойтись, договориться, обмануть друг друга и наконец сообразить, что они жить друг без друга не могут.
Эх вы, люди… Что вам до кроликов? Куда вам до них?
Действительность накатила на меня совершенно неожиданно. Я уже совершенно свыкся с бобрячьим обликом и даже начал подумывать о создании персональной подводной хатки, когда вдруг осознал себя совершенно голым посреди какого-то пруда.
Возвращение назад в человеческий облик из беспечальной звериной сущности породило в моей душе краткосрочную депрессию.
Гоня походил на грабителя. Он притаился под кустом и шепотом призывал меня.
— Прости, не вышло. Запрет поступил на превращения. В связи с ухудшившейся криминальной обстановкой. Я вот тебе одеться принес…
Тьфу. И вот я снова один, слаб и беззащитен.
— Никто иной как я тебя убью!
Ать! Напугал, дубина. Хотя, где-то я этот прикол уже слышал.
Прямо за моей спиной возник здоровенный джин с кавказским лицом и обвислым брюхом.
Все ясно, духа по моему следу пустили. Чтобы, значит, никак уже не выкрутился. Джинн — он еще хуже, чем терминатор, его даже в расплавленном металле не утопишь.
— Те че нада, фраер? — грубо спросил я.— Не видишь, люди вокруг бродят? Или будешь меня при всех мочить? Вы уже совсем зверье, беспредельщики, о конспирации позабыли?
Джинн потер подбородок и присел на бордюр со мной рядом.
— Не знаю, сказать по правде. Я, понимаешь, этот вопрос в школе мимо ушей пропустил. Я больше спортом увлекался и девками.
— Девки — это хорошо,— изрек я одну из вечных истин.
— Угу,— грустно согласился джинн и добавил,— я ведь, ты знаешь, вообще не убийца. Меня за неуспеваемость перевели с другого факультета. А я к убийствам душой не приспособлен.
— Да ну? — воодушевился я.— Что, совсем никого не можешь убить?
— Могу, конечно. Но, так сказать, через силу, без удовольствия.
— Так может, со мной, того?.. Не станем? — предложил я с надеждой.— Ну его в баню?
— Извини, друг, не могу. Слово дал. Не могу уронить честь и достоинство фирмы. Иначе папаша наследства лишит.
Что это все так в последнее время о своем престиже заботятся?
— За то,— повеселел джинн,— хочешь, я тебе по твоему выбору смерть устрою? На любой вкус! Самую экзотическую! Ну, хоть… Хоть…
— От старости, через девяносто лет!
— Нет. Время, понимаешь, ограничено. Должен я тебя до завтрашнего утра кокнуть.
Вот так так.
— Хочешь золота расплавленного напиться? — предложил джинн,— оно с виду на коньяк даже похоже! Так мало кто умирал. Или — героически кого-нибудь от бандитской пули закрыть? Такое тоже… В газете потом про тебя напишут, мол, умер как мужчина.
— Я жить хочу… Как умею. Хотя стой. Есть мысль! Есть. Слушай, если я тебя об одной штуке попрошу…
Джинн перенес меня в апартаменты Василь Сергеича.
— Ну чего там?
Выглядела Василий Сергеевич весьма недовольной. Видимо, от чего-то важного мы ее оторвали.
— Клиент привередничает. Может, выполним последнее желание? Просит свою смерть самостоятельно выбрать.
— Хорошо.
— А если не сможете по-моему исполнить, отпустите? — уточнил я.
Василий Сергеевич задумалась.
— Отпустим, что ли… В самом деле, думаешь, что-то такое сумеешь сочинить, чтоб я исполнить не смогла? Мальчишка! Да хоть золотом тебя засыпать, хоть в жемчужинах заживо похоронить!
Бедная у вас фантазия, Василь Сергеич. Скудная. И мыслите вы пошло. Как там, алекситемический сидром, что ли.
Я набрался духу и выкрикнул:
— Хочу от вас, Василь Сергеич, СПИДом заразиться!
Василий Сергеевич аж поперхнулась.
— Чего? Чего-чего?
— СПИДом, говорю, заразиться от вас желаю. Или любым другим смертельным, не излечимым никакими средствами заболеванием. Лишь бы от вас, о любовь всей моей жизни. И непременно половым путем.
Тут джинн захохотал.
— Уделал! Ой, уделал!
Однако Василий Сергеевич не разделяла его веселья.
— Удушу! — взревела она и бросилась на меня с кулаками.
Джинн скромно отошел в сторону.
— Прости, друг. Тут я тебе не помощник.
Мы принялись сражаться. Наконец я ловко пнул Василь Сергеича в коленку, она запрыгала на одной ноге, что при ее габаритах выглядело довольно потешно. Наконец Василь Сергеевич отошла немного от шока и тоже заулыбалась.
— Ладно,— сказала она.— Черт с ним, пускай живет! Изыдите оба, с глаз моих долой!
Что касается Утки, то он объявился спустя несколько дней после всей этой катавасии, когда страсти малость поулеглись. Я не знаю, удалось ли оперативнику продать таинственный товар, потому что при упоминании этого дела он вдруг делался злой и начинал бормотать что-то о проклятых латинских бандитах, которые маму родную готовы обуть.
Рыбка по секрету рассказал мне, что примерно через месяц он снова пропал куда-то и вернулся изрядно потрепанный, без денег и документов, матросом на чужом корабле.
Я ковырял резинку на карандаше, образовывавшимися кусочками терроризируя попугая.
Птица была крупная и противная. Откуда Гоня ее приволок и с какой целью, неясно. В одно прекрасное, если здесь применимо это слово, утро на холодильнике появилась старая клетка с пожилым, отчасти говорящим волнистым попугайчиком, так и не получившим в нашем сплоченном коллективе своего имени.
В ответ на мою невинную шалость — я сунул палец между прутьями, попка проявил себя сущим нигилистом, вцепившись в палец клювом. Клюв у него был острый, отваги и решимости тоже хватало. Мы некоторое время боролись, птица молча, а я со страшными ругательствами, от которых, видимо, попугай и тронулся впоследствии рассудком.
С тех пор я зарекся ухаживать за наглым пернатым, пригрозив однажды пустить его на суп. Попугай тоже затаил на меня крепкую обиду и при всяком случае, чуть только кормившая его Крошка Лили, замешкавшись, не успевала захлопнуть дверцу, выбирался на свободу и атаковал меня с воздуха.
Долго так продолжаться не могло.
У меня скоро тик нервный появится, я уже щуриться начал одним глазом (какова фраза?!) и голову в плечи втягивать, ожидая ежеминутного нападения.
Или он, или я.
На кого бы вы поставили?
Ага, нет чтоб мой боевой дух поддержать…
Способов избавления от паскудной птицы мой криминальный ум придумывал во множестве. Что я только не замышлял. И пожар в конторе устроить, вроде как случайно, и отравить птицу дихлофосом, и завести, на худой конец, кота…
Главной причиной, предохранявшей попку от гибели, было постоянное присутствие третьих лиц, в частности Гэндальфа и Крошки Лили. Мне почему-то казалось, что они ни за что не допустили бы убийства.
Да и вообще. Такие скользкие дела мы, прожженные жизнью парни, предпочитаем обделывать под покровом ночи.
Трепещи, пернатый!
Лето, лучшее время года, пора отпусков, липкого асфальта и жаркого солнца.
Особенно приход его чувствовался в тихом дворике под нашими окнами, заметно повеселевшем. Непролазная грязь превратилась в утоптанную землю с тут и там пробивавшейся сквозь нее растительностью, деревья оделись листьями и давали изумрудную приятную тень. На лавочках сидели старики, в песочнице среди окурков возились дети.
Ночка выдалась темная, как раз для задуманного мной черного дела. Хотя нет, дело у меня уже было, так напишу «плана».
Черный план, нормально звучит. Кто здесь по плану прется? Нужен такой, чтоб завтыкало. Колпака на четыре, нормально, на толпу расслабиться. Фольга у меня есть, бутылку пустую найдем, не проблема…
Мое чувствительное сердце не вынесло бы убийства клювастой скотины с горящими глазами и когтями, как у сокола или там орла.
Я решил, что довольно с попугая будет просто свободной жизни, пускай полетает малость на воле. Выкину его в окно. Если и вернется, то вернется присмирелый, отведав тягот суровой уличной жизни.
Поеживаясь, я перебежками двигался к нашему офису. Воспоминания о постигших меня в лабиринтах Контроля приключениях навеки засели в душе, оставив там неизгладимую психическую травму. Как ни увижу пустой коридор, все мне ужасы начинают мерещиться…
Ага, вот наша дверь.
Я нашарил замочную скважину и воткнул в нее ключ, но он не провернулся. Замок был открыт.
Так, здорово. Сейчас я еще вора героически обезврежу. Чем бы таким еще заняться, кроме как, рискуя жизнью, Гонино имущество охранять, даже не знаю.
Но это я так, бурчу, а проверить в самом деле надо. Тем более что скорее всего это я просто позабыл дверь закрыть. С кем не бывает?
Набравшись откуда-то решимости, я повернул ручку и заглянул внутрь. Над порогом шефового кабинета пробивалась тонкая полоска света.
Бесшумно, как тень, на цыпочках прокравшись через комнату, задев по дороге несколько кресел и опрокинув корзину для бумаг, я присел у самой двери на корточки и попытался разглядеть что-то в замочную скважину.
О последствиях этого поступка следовало бы подумать заранее. Наш человек, как известно, именно задним умом необычайно крепок. Это не значит, что думаем мы задницами, это в смысле, что только потом обычно приходит озарение, как именно нужно было…
Дверь распахнулась так быстро, что я не успел отпрыгнуть. Последнее, что я запомнил,— кроссовок тридцать шестого размера, по заранее намеченной траектории быстро сближающийся с моей переносицей.
Ба-бах!
Ой. Пора увольняться с этой работы.
Я издал неопределенный звук, горлом издал, если вы что-то не то подумали, и попытался сесть.
Больно-то как!
Гонин компьютер работал, а за столом шефа сидела Крошка Лили в облегающем, черном, как в кино, костюме. Крошка Лили увлеченно щелкала клавишами, не обращая на меня никакого внимания.
Самое время, чтобы овладеть ситуацией.
Я, кряхтя, потрогал опухший нос. Дадыбать будед дедедю. До ездь… То есть заживать будет неделю. Даже и не заживать вовсе, а просто опухоль пока спадет…
Ой, кажется, кровь капает! Уже голова закружилась… Может, обратно в обморок упасть?
Это кто нюня? Я — нюня? Да я, чтоб вы знали…
— Проснулся? — не оборачиваясь, произнесла Крошка Лили.
Я засопел, выражая таким образом горячий протест против применения в отношении себя грубой физической силы. Я натура нежная, художественная, со мной иначе надо. Это ясно даже из моей манеры изъясняться.
— Ты че, сдурела? Чуть без носа не оставила!
— Заткнись,— коротко бросила Крошка Лили.
Я сопоставил наши силы. Это у нее ствол рядом с клавиатурой лежит? Придется сменить подход.
— Может, расскажешь, чем я заслужил такое? — жалобно спросил я.
— Ты — ничем. Виновата вся ваша братия,— немного резче, как мне показалось, чем того требовала ситуация, сказала Крошка Лили. Видимо, этот вопрос она принимала очень близко к сердцу.
Раз уж все равно мне никуда отсюда не деться, надо хоть выведать, чего ей понадобилось здесь среди ночи. Какой бы вопрос такой похитрее задать?
Ага, придумал.
— Чего?
— Ты вообще дурак, наверное? Сколько уже тут торчишь, ничего не делаешь, зарплату получаешь, ничем не интересуешься?
— А на фига оно мне надо? Да и Гоня, вроде бы…
— Деньги здесь отмываются! Закидон через Гэндальфа дела свои прокручивает! Колдунам тоже жить на что-то надо! — закричала Крошка Лили. Нервное напряжение в комнате росло и грозило взрывом. Еще палить начнет во все стороны или головой о стену биться, а я потом отвечай.— Кое-кому эта информация тоже пригодится. Конкурирующая фирма. Бизнес.
— Хорошо, хорошо,— поспешил согласиться я.— Выражаю готовность горячо поддержать всем своим пылающим сердцем правое дело. Может, помочь чем? Давай, я сейчас сбегаю…
— Никуда я тебя не отпущу. Ну сам подумай, а еще расскажешь кому?
И что все так уверены, что мне ничего другого не надо, кроме как выдать их грязные тайны? Мне и так нормально.
— Все равно, ты пособник конкурентов. В Контроле работал? Значит, веры тебе уже быть не может.
— У тебя ус отклеился,— пробурчал я. Тоже мне, пособник. А кто сейчас не пособник?
— Какой ус? — не поняла Крошка Лили.
— Вот такой,— показал я, и в следующую секунду между нами будто взорвался громадный газовый пузырь.
Расчет мой был прост.
Бросаться на эту вооруженную психопатку — себе дороже. Контроль Всему неустанно бдит. Современный волшебник рождается и умирает с чувством постоянного внимания, заботы и участия к своей судьбе.
Вызывать контролеров в моем случае было несколько проблематично, сами понимаете. Поэтому я решил совершить нарушение, да такое, чтоб шуму было на полгорода.
Я незаметно сконцентрировал сколько сумел энергии, чтобы в подходящий момент высвободить ее, спровоцировав таким образом магический взрыв.
Возмущение нитей астрала, порожденное моим колдовством, взметнулось над зданием. Со стороны это, наверное, выглядело как гигантские огненные жгуты, неистово вздыбившиеся. Красиво, правда? Во все стороны ринулись отголоски от этого всплеска, сообщая о творящемся вопреки всех постановлений колдовстве.
Тут же встрепенулись, ожили находящиеся на боевом дежурстве контролеры, ринулись в направлении быстро угасавшего сигнала…
Экая, однако, патетика.
Крошка Лили, отброшенная взрывом к стенке, быстро пришла в себя. Возиться с компьютером она закончила и теперь быстро собирала провода, торопясь скрыться с места преступления.
— Еще увидимся! — закричала она и выбросилась в окно, не позаботившись даже распахнуть створки.
Еще не утих звон разбитого стекла, а в кабинет уже ворвались бойцы оперативного отдела. Они плотно прижали мое лицо к ковролину, заломили руки за спину и принялись снимать показания, причем кто-то, чтобы я чувствовал себя уютнее, придавил коленом мою шею.
Знаете, кажется я начал сочувствовать этой самой конкурирующей фирме… В самом деле, контролеры уже задолбали своими манерами. Бычье проклятое.
Меня до самого утра продержали под арестом. Я провел время, играя с Петюней на щелбаны в увлекательную игру «камень-ножницы-бумага». Игра эта развивает интеллект, способствует гибкости не только пальцевого аппарата кисти, но и мышления.
Явившееся днем начальство не замедлило меня выслушать. Однако Закидон не верил.
— Что еще такое. Все тайные организации у нас на учете и даже платят налоги и взносы. Вот, смотри,— он достал из стола папку и развернул на столе: «Организация Свободных Радикалов», основана, члены, задачи, руководство, все у нас под каблуком, все нам служат. Дальше, «Юные мстители Родине», то же. «Секта Последних Пней», «Свидетели со стороны защиты», «Разрушители Устоев», «Движение за отмену электрификации»… Их здесь десятки, и все у меня вот где,— Закидон показал сжатый кулак.
— То все наши,— не сдавался я.— А это новые. Наверное, Василий Сергеевич решила открыто боевые действия начать.
— Да ну… Зачем ей? И журналисты бы пронюхали… У нас все поделено, и все довольны.
— Может, мало им?
Приехавший Гоня внес свежее предложение: найти Крошку Лили. Удивительно, но эта простая мысль никому из нас в голову совсем не приходила.
Где искать девушку, толком никто не знал.
Крошки Лили дома не оказалось. Я вздохнул с облегчением. Скрывается, значит, есть что скрывать.
— А может, это он девку убил, в припадке ревности? — предположил Закидон.— А труп сжег, вот и взрыв чем объясняется.
К счастью, эту версию прорабатывать пока не стали. А то, зная исполнительность иных служащих, думаю, за уликами дело бы не стало.
Я решил не говорить пока, что мне известно о тайных махинациях Закидона, на пару с Гоней отмывающего через наше скромное предприятие свои грязные деньги. В моем изложении выходило, будто Крошка Лили вздумала добраться через наш компьютер до каких-то секретных сведений. Они, конечно, разберутся, в чем дело, но меня подозревать в излишней осведомленности тоже не будут. Меньше знаешь — лучше спишь.
Этим старым интриганам, погрязшим в… Ну, в чем-то они должны же были погрязнуть, так вот, этим погрязшим старым интриганам ничего не стоит отправить человека на тот свет исключительно из высших, корпоративных соображений. Все ради родной организации.
— Вспомнил! Вспомнил! — закричал вдруг я.
Закидон, нервно бродивший по кабинету, взглянул на меня так, как вы бы посмотрели на заговорившую человеческим голосом подставку для зонтиков.
— Варежку помните? Того, таинственного шпиона? Так вот я, кажется, знаю, кто это был.
Колдуны переглянулись.
— А что, пацан дело говорит. Может быть, может быть…
— Думаешь? Слабо верится.
Был ты всегда Закидон мудаком, мудаком и останешь…
Глаза хрустального орла с распростертыми крыльями, что стоял на подставке из человеческих костей, вдруг засветились малиновым огнем. Готов был поклясться, что глядела при этом птица в мою сторону.
— Ну вот,— печально сказал Закидон.— Опять кто-то из вас плохо про меня подумал.
— Это не я,— быстро сказал Гэндальф. Тоже мне, сразу в кусты.
— А что? Как я еще должен думать? — возмутился я.— Нахожусь в состоянии аффекта, мне можно. Это не вас вчера чуть без носа не оставили.
— Так, ладно. Ты пока иди…
— Куда?
— Как куда? Домой. И спасибо скажи, что за фокус этот с взрывом ничего тебе не будет.
Ах, вот как? Ах, вот как? Ну, я вам покажу… Вы меня еще узнаете… Обо мне заговорят!..
Где здесь трактор поблизости?
Сяду, заведу и разнесу к чертям всю малину!
Тьфу. Обидно, стараешься, целостностью здоровья рискуешь, а тебе за это даже спасибо не скажут.
Дома меня ждал сюрприз. Он занял мою ванную и сейчас оживленно там плескался, напевая.
Я, сами понимаете, пребывал в депрессии. Именно этим объясняется моя пошатывающаяся походка с легким креном влево. Э-э-эх… Летят перелетные птицы!
Сбросив ботинки, для чего мне пришлось энергично трясти сперва одной ногой, затем второй… затем третьей… четвертой… (шутка).
Сюрприз между тем выбрался из ванной и теперь стоял, обмотавшись едва прикрывавшим самое интересное полотенцем.
— Жзжз,— вот и все, что смог сказать я. Не то чтобы слов не хватало, язык плохо слушался.
— О-о-о… Как мы набрались,— протянула Крошка Лили.— Рыгать будешь?
Фу, какое грубое слово — «рыгать».
— Я на это дело выносливый,— попытался похвастаться я и неожиданно понял, что стою, упершись лбом в стену, издавая при этом какие-то нечленораздельные звуки. Подумать только, а ведь всего секунду назад мне казалось, что я веду с кем-то оживленнейший разговор.
Сильные руки ухватили меня за шиворот и куда-то поволокли. Сперва я отнесся к этому снисходительно, но когда на голову мне хлынула холодная вода, затеял сопротивляться. Неизвестный палач, впрочем, быстро пресек всякую попытку бунта, без стеснения дав почувствовать свое физическое превосходство.
А ну-ка, кто угадает, откуда я передрал последнюю фразу?
Буль-буль-буль…
Трезвость накатывала отвратительными, удушающими волнами.
Как я ненавижу этот переключатель! Почему он так нагло пялится на меня со стены? Как я ненавижу эту жизнь, это небо, это окно, это… эти тапочки, этот паркет… Что там еще? …Этот мокрый свитер, это правительство, эту сволочную жизнь… Или жизнь уже была?
Буф.
И эту Крошку Лили я тоже ненавижу!
— Очнулся, пьяница? — спросила она, вытирая полотенцем волосы.
Во-первых, я не пьяница. Во-вторых, хм, от чего это я без…
Я поднял одеяло и поглядел вниз. В самом деле, как интересно.
— Мы что…— несколько очумело, но с достоинством поинтересовался я.
— Милый, ты был великолепен,— заявила Крошка Лили, бросаясь сверху на мое одеяло.
— Ты мне ногу сломаешь…— пожаловался я.— Что, неужели?..
— Ты же сам хотел! — возмутилась Крошка Лили.— Кто кричал, что будет со мной навеки во имя мира на Земле? Ты так набросился на меня прямо в ванной…— игриво добавила она.— Кажется, мы сломали там какую-то полочку…
Черт, повесить эту самую какую-то полочку обошлось мне в три пораненных пальца, четыре часа времени и скандал с соседями. Не нравится им, видите ли, что я в полночь затеваю полочки цеплять…
Вот это да. Оказывается, я еще мужчина хоть куда. Только не помню ничего, совершенно, хоть убейте.
— Ты все время был такой неприступный… Я думала, что тебя совершенно не интересую,— продолжала Крошка Лили.
Еще бы. Меньше надо было шефу глазки строить.
— А что я тебе еще наобещал? — Страшные подозрения, охватившие меня внезапно и неожиданно, как приступ эпилепсии, нужно было срочно развеять. В своей способности трепать языком я нисколько не сомневался.
— Как? — удивилась Крошка Лили.— Ты сорок минут меня уговаривал взять тебя в бандиты! Обещал выдать все тайны и помочь справиться с Контролем!
Мое сердце остановилось, сжалось в комок и рухнуло куда-то в Дугласово пространство, что в области малого таза, придавив при этом мочевой пузырь.
Я вскочил с кровати и бросился в уборную.
Как говорит мой друг Андрейка из отдела по охране санитарного правопорядка, нужно было срочно восстановить электролитный баланс в организме.
От таких-то переживаний!..
— Куда же еще мне было податься? — удивилась Крошка Лили.— Дом наверняка проверят. Тем более что за мной могла быть слежка, и я не могла идти на конспиративную квартиру.
— Это что выходит, теперь в Контроле подумают, что я твой сообщник?..— ужаснулся я.
— А разве это не так? — Крошка Лили забавно вытаращила глаза, что сделало ее процентов на двадцать привлекательнее.
— Ну, понимаешь,— замялся я.
Не знаю, где она под полотенцем прятала пистолет, но он не замедлил появиться. Прелестные ручки держали смертоносное оружие направленным в мою сторону. Удивительно противное при этом возникает чувство.
Правда, вместе с пистолетом из-под опавшего полотенца показалось и кое-что другое, сразу же отвлекшее меня от трагизма ситуации.
— Конечно, я предан всей душой делу нашей борьбы! — быстро поправился я, стараясь не особенно пялиться на… Ну, вы понимаете, дело молодое… И тело, извините за каламбур, тоже ничего…— Просто нужно, понимаешь, сохранять конспирацию! Полная тайна вкладов! То есть, я хотел сказать, организации. Ведь у них длинные руки…
— Ничего, уже разработан план,— доверительно сообщила Крошка Лили. При этом пистолет исчез, к немалому моему облегчению, а полотенце было водворено на место. Тут уже, наоборот, могла бы и не поправлять.— Экономические войны ведутся по своим законам. Я думаю, ты сможешь помочь и неплохо при этом заработать…
Вот так всегда — ничего в жизни не происходит именно так, как нам хочется. На то она и жизнь.
А обнаженная девушка с пистолетом куда лучше, чем никакой девушки вообще.
В двенадцать ночи меня разбудили звуки национального гимна. Крошка Лили стояла в одной моей футболке, удивительно привлекательная на фоне ночного неба, приложив руку к сердцу. Радио орало едва ли не на половину дома. От таких верноподданнических чувств просто дух захватывало.
Это почему нельзя называться любящим свою страну патриотом? Хочу и буду. Ура!
Первым, что я ощутил, когда проснулся, был восхитительный запах жареных гренок. В последствии, правда, оказалось, что кроме гренок Крошка Лили готовить ничего больше не умеет, но тогда я готов был ощутить себя на верху блаженства.
Завтраков мне давно никто не готовил.
— Я познакомлю тебя с Аароном Поликарповичем,— сказала Крошка Лили.— Он изложит тебе все аспекты нашей борьбы.
Помня о пистолете, я соглашался со всеми ее планами. Хотя перспектива знакомства с Аароном Поликарповичем, нужно сказать, радовала меня очень мало.
— Хотя подожди. Какой еще Поликарпович? А как же Василий Сергеевич?
— Василий Сергеевич ушла на заслуженный покой. Ее Аарон Поликарпович живьем крокодилам скормил.
Столь быстрой смены руководителей не наблюдалось даже в нашем родном Контроле. Хотя методы оставались все те же, куда без них.
— Жаль, славная была баба. Помню, помню, как она меня пылесосила.
Крошка Лили странно посмотрела на меня, но ничего не сказала.
…— Ни фига себе,— спустя какое-то время говорил я.— Это вы здесь, что ли… Хороша штаб-квартира.
— Нас хорошо финансируют,— скромно сказала Крошка Лили.— Это еще что, ты бы видел, какая аппаратура! Столько шпионской техники даже… — Тут она прикусила язык. Высотное здание, настоящий небоскреб, украшенный эмблемой какого-то банка, может быть, доставало облака. Небоскреб казался настоящим исполином. Верхушка его представлялась мне облепленной врезавшимися спутниками, самолетами, летающими тарелками и прочей засоряющей воздушное пространство нашей родины дрянью.
Охранник на входе приветливо кивнул Крошке Лили. Меня же, сразу за зеркальной дверью, ухватили за шиворот, прижали к стенке и подвергли тщательному обыску.
Понимая, что протестами все равно ничего не добьешься, я молчаливо сносил издевательство, лишь тихо попискивая, когда лапа досмотрщика задевала наиболее чувствительные области.
Крошка Лили ворвалась в мою жизнь, круто повернув ее в неизвестную пока сторону. Одно было ясно, участи добровольного, кхе-кхе, участника боевых выступлений против Контроля избежать уже не удастся.
Я был уверен, что по пути нас несколько раз с диагностической целью облучили рентгеном и подвергли воздействию сильного электромагнитного поля, чтобы вырубить всю возможную электронику. Как еще объяснить громкий трансформаторный гул за стенами? Хорошо, что мобильник я дома забыл.
Крошка Лили уверенно прошла к лифту, который вознес нас на двадцатый этаж, вызвав у меня чувство мгновенной тяжести в желудке.
Там вовсю кипела работа. Куча каких-то молодых людей в одинаковых синих рубашках и с бэйджиками занималась, очевидно, какой-то очень важной деятельностью. Все они были страшно заняты, но чем конкретно, сказать трудно. Кто говорил по телефону, кто щелкал мышкой, всматриваясь в дисплей компьютера, кто с жаром что-то кому-то доказывал. Шума все это производило очень много.
Среди жутковатой толпы близнецов выделялся человек в белой рубашке с закатанными рукавами.
Приглядевшись, я понял, что мы знакомы. Это и был тот самый жизнью потертый маг из окружения Василь Сергеича. Надо же, как возвысился!
Крошка Лили увидела его, улыбнулась и помахала рукой.
Мы уединились, если можно так выразиться, в стеклянном кабинете, на дверях которого русскими буквами было написано: Мэнэджэр энд Мэрчандайзер, Аарон Поликарпович Дж. Кобылко.
— А что такое «Дж»? — поинтересовался я со свойственной мне непосредственностью.
— Дж — это значит «Джуниор», то есть младший,— не смущаясь, пояснил Аарон Поликарпович Дж.— Сейчас модно все по-иностранному писать, вот и я решил, для красоты…
Затем он перешел на официальный тон, стараясь, впрочем, держаться чрезвычайно дружеской ноты.
О нашей предыдущей встрече потертый маг то ли забыл, то ли намеренно не подавал виду.
— Мы очень рады, что вы согласились с нами работать. Ваши знания и опыт окажут нам неоценимую услугу.
— Мои знания и что, простите? — удивился я.
— Я так всем говорю,— отмахнулся Аарон Поликарпович.— Не обращайте внимания. Но ты действительно можешь оказаться для нас очень ценным сотрудником.
— Да ну? А платить сколько…
Но Аарон Поликарпович, словно не расслышав моего вопроса, повернулся к нам спиной и принялся чертить фломастером на особой доске какой-то план. Крошка Лили смотрела, как завороженная, на возникавшие черные линии. Подсохший фломастер елозил по доске с противным скрипом.
— Аналитики уже все просчитали,— Аарон Поликарпович закончил свой чертеж и повернулся к нам.— Наша организация уже слишком могущественна, чтобы терпеть рядом с собой каких-либо конкурентов. К чему Корпорации Вольных Волшебников подвергаться всяким там проверкам и наблюдениям? Боливар не может нести двоих. Кому-то придется потесниться. Кто выступит первым, тот и победит! Мы в открытую пойдем войной против контролеров. Конечная цель будет достигнута — мы Контроль или подчиним, или уничтожим.
И кто меня потянул за язык? Видимо, какой-то новый, неизвестный пока науке бес, иначе во время службы в санитарном отделе я обязательно бы с ним столкнулся и залил дезактином по самые уши.
Кроме как вмешательством потусторонней силы, последующие мои слова никак не объяснишь. Ну с чего бы такой умный, осторожный… как бы еще себя похвалить?.. вздумал вдруг лезть с советами к главарям мафии?
— Тут вы кое-что путаете,— не без торжества в голосе заметил я.— Закидон с товарищами, думаете, постесняются десяток-другой человек на тот свет отправить? Да им это… А вдруг они первые вас уничтожат? Война — дело серьезное.
Поликарпович здорово поменялся лицом. Глаза его забегали где-то под ногами.
— Наши аналитики, наверное, это предусмотрели,— неуверенно протянул он.— Сейчас гляну…
Хрена они чего предусмотрели, на что хотите спорю.
Поликарпович выскочил к своим аналитикам. Воцарилась мертвая тишина, после чего грянуло такое, что задрожали стекла. Несколько жалюзи не выдержали волнения и со стуком упали, скрыв от нас происходящее.
Крошка Лили с восхищением глядела на меня.
— Ты такой… Ты такой!..
— Умный? — подсказал я, потихоньку расцветая. Покажите мне того вруна, что утверждает, будто ему не нравится грубая лесть. Всем она нравится!
По ту сторону между тем разгоралось шумное разбирательство. Поликарпович, по-звериному оскалившись, таскал какого-то подчиненного за волосы.
Окончив разбор полетов, Поликарпович, вернулся к нам и объявил: — Вы были правы, у нас действительно не предусмотрено ничего подобного. Вы, юноша бодрый, стоите целого подразделения!..
Крошка Лили опять включила свой восхищенный взгляд, и всякая настороженность, возникшая было у меня, испарилась.
— Может, вы что-нибудь нам предложите?
— Предложу,— сказал я.— Хорошие идеи — это моя специализация. Как-то в детском саду мы никак не могли добраться до окна в женской раздевалке…
Я думаю, сейчас не время придаваться воспоминаниям,— с таким видом, будто он и впрямь страшно сожалел об этом, сказал Поликарпович.— Так что у вас за план?
— Очень просто. Вы никогда не задумывались…
Ну, вам-то я признаюсь.
На самом деле я давно задумывался не только о том, как несправедливо устроен мир, но и о различных способах его исправления. Почему вся власть принадлежит Контролю? Вот если бы у некоторого предприимчивого молодого человека набралось сил и средств для честной конкуренции… Мечты, конечно, но кто в моем возрасте не задумывался о преступной карьере? Сериал «Три Гада», простите, «Бригада», конечно же, я так и не поглядел, но сама романтика стремительного взлета путем окончательной размолвки с правоохранительными органами буквально витала в воздухе. Невозможность честно заработать на пристойную жизнь была столь же очевидна, как то, что солнце всходит на Востоке.
Отчего бы и не потрогать за вымя богатеньких волшебников? Одно дело, когда Контроль стоит на страже. Контролеры свято хранят свою привилегию вытрясать деньги из населения и уступать ее за здорово живешь не станут.
— Подумайте, что произойдет, если Контроль Всему перестанет справляться со своими обязанностями? — говорил я, размахивая для убедительности руками.— Они обещают защиту, но если кто-то вдруг займется, скажем, вымогательством, а Контроль не сможет этому противостоять? В конце концов, население станет платить более сильному, и контролеры попросту останутся без средств.
— Будет война,— сухо заметил Поликарпович.
— Будет,— согласился я.— Но это самая малая кровь. Все другие способы в итоге обернутся для вас куда большими тратами. Тем более что вы и так войны добиваетесь.
— Ах да, я забыл…— Аарон Поликарпович хлопнул себя по лбу.— В самом деле.
Я еще немного покупался в бездонных, полных восхищения глазах Крошки Лили. Затем девушка устала на меня пялиться и заморгала, потирая веки. Тут на меня словно вылили ведро прохладной воды. От досады я готов бил быться… был биться, так надо, головой о стенку.
Какой же я кретин! Боже мой! Стукните меня по макушке! Ущипните за нос! Оторвите все пуговицы с мундира, лишите наград и понизьте в звании!
Во что я ввязался? Зачем? Ладно, притащила меня сюда Крошка Лили, понукая прежде всего пистолетом, а отчасти и… Ну, вы понимаете.
Но зачем же было лезть на рожон? Теперь точно за так не выпустят. Готовься, братец, к долгой и плодотворной службе на благо мафии…
А-а-а-а!..
— Что с тобой? — испугалась Крошка Лили.
— Мозоль,— пожаловался я. Не сознаваться же, что меня испугала перспектива совместной с ней подпольной работы.
— Нет у тебя никаких мозолей, я знаю,— игриво сказала Крошка Лили.— Говори, в чем дело.
— Кишечная колика,— Я даже скорчился для пущего правдоподобия.— Не надо было есть вчера эти пельмени…
— Какие пельмени? — удивилась Крошка Лили.— Ты же…
От дальнейших расспросов меня избавил Поликарпович. Не раскрывая дверей, он помахал нам сквозь стекло, приглашая обратно в кабинет.
— Наш план одобрен! — с энтузиазмом сказал Аарон Поликарпович, мать его.— Должен вас поздравить, вы назначены главным, после меня, разумеется, координатором!
Крошка Лили завизжала, как сумасшедшая, и бросилась мне на шею, осыпая поцелуями. Так она выражала свою радость по поводу моего быстрого возвышения.
Вот с чего только я не счастлив?
У-у-у-у…
— Почему улыбка не по уставу? Отжиматься! — рявкнул я. Здоровенный верзила, огромный, со скалоподобным подбородком и двухсантиметровым лбом бросился выполнять приказание.
Некоторые приятные стороны в моем теперешнем положении, как ни верти, есть.
Мои новые товарищи по оружию были, может быть, несколько, э-э-э… недалеки, зато потрясающе исполнительны. Это вам не Утка с Рыбкой, которые начальство не просто не уважают, а еще и изощренно над ним измываются. Ни одного высочайшего постановления не пропустят, чтоб свое мнение о нем не высказать, причем мнение это обыкновенно очень ругательное.
Лишь ощутив себя в роли руководителя, я понял, до чего это непростое и ответственное поприще. Кого попало начальником, сами понимаете, не поставят.
Хотя у любого подчиненного на этот счет затаено свое, особое мнение.
Вид из окна на двадцать последнем этаже открывался изумительный. Окна тут мыли каждый день, причем как изнутри, так и снаружи.
Кстати, что-то рожа у мойщика сегодня больно знакомая…
— Агент Толя, я вычислил вражеского шпиона.
Агент Толя бросил отжиматься и открыл огонь на поражение прямо сквозь стекло.
Рыбка осуждающе посмотрел на меня и бросился через перильца.
Прости, друг. Теперь мы незнакомы. Алягер ком алягер.
— Куда смотрит служба охраны? — возмутился я.— Ответственным застрелиться в течение двадцати четырех часов. Семьям послать открытки с видом строительства Байкало-Амурской магистрали, пластиковые цветы и официальные соболезнования…
— Все работаете? — Мой треп был прерван появлением Поликарповича.
— Не покладая рук,— отрапортовал я.
Исполнительный агент Толя бросился выполнять приказание, и прежде, чем я, холодея от ужаса, смог его остановить, из соседней комнаты донеслись хлопки выстрелов.
— Правильно,— одобрил мои начинания Аарон Поликарпович.— Давно пора было призвать отдел безопасности к порядку. Не поверите, сегодня обнаружил вражеского «жучка» на кончике зубочистки.
— Я думал, это наши… — ужаснулся я.
— Наши не выносят высокой влажности, пришлось демонтировать,— вздохнул Поликарпович.— Проклятые китайцы, поставляют некачественные подделки. Теперь мы лишены возможности узнать, что происходит между коренными зубами у неприятеля.
Мы немного помолчали, раздумывая о коренных зубах, зубочистках и дешевом шпионском оборудовании. Все, перехожу на зубные нити. Говорят, очень гигиенично.
Или вообще пальцами в зубах ковырять буду! Хотя…
Я подозрительно уставился на собственные ногти. Кто знает, что туда успели насовать, пока я спал. Дома нужно будет первым делом проверить…
— Надеюсь, что компьютерные сети еще не взломаны,— продолжал Аарон Поликарпович.— Я подозреваю, что наши перемещения по Интернету уже отслеживаются.
Я почувствовал, что краснею. Сперва краснота залила мои щеки, потом покрыла уши и добралась до остальных участков.
Это что же выходит… Понимаете, я забрел по нечаянности на несколько сайтов… Разумеется, это вышло совершенно спонтанно… То есть, я, конечно, никоим образом…
А-а-а-а!
Занятые какой-то работой агенты подняли головы. Менявший стекло рабочий вздрогнул и уронил инструменты. Неужели и этот? Одни шпионы кругом мерещатся.
— Что такое? — испугался Аарон Поликарпович.
— Психоаналитик посоветовал таким образом избавляться от негативной энергии. Стрессы замучили…
Вы бы, наверное, удивились, если бы узнали, сколько кругом происходит вещей, о которых большинство людей не имеет ни малейшего представления.
Ваш сосед с лицом нездорового цвета и красными от недосыпания глазами по ночам вполне может промышлять охотой на одиноких прохожих. За такое в Контроле дерут три шкуры, как в финансовом, так и в самом что ни на есть прямом смысле.
Занятие, как бы сказать, волшебным бизнесом, штука весьма прибыльная, хотя, конечно, удивительно нервная. Не берем в расчет различных гадалок, прорицательниц и очистителей астрального тела.
Более или менее серьезные волшебники работают с серьезными людьми и за серьезные деньги. Секретность тоже оберегается весьма серьезно, иначе не продержаться бы нашему племени столько лет. Представьте, что произошло бы, если бы всенародно оглашено было о существовании волшебной палочки, или хотя бы ковра-самолета.
Да что там, за обыкновенную табуретку, у которой и свойств было необычайных всего одно — воспитывать в человеке усидчивость и любовь к занимаемой должности, в древности разгорались целые войны.
Что говорить о нынешних временах, когда народ и вовсе стал дурной. Не зря Поликарпович хочет уничтожить Контроль.
Контроль над волшебниками временами бывает выгоднее нефтяных промыслов.
Надо бы застолбить себе место там, где получше.
Ранним утром в главную контору некоего предприятия, называемую согласно последних веяний «офисом», вошли чрезвычайно серьезные молодые люди в одинаковых кожаных курточках.
Стараясь не особо щеголять провинциальным выговором, молодые люди в доходчивой форме объясняли управляющему, или, как сейчас следует называть его, менеджеру… На предмете этой беседы мы не будем заострять внимание, ладно?
Над составлением единого ультимативного письма я трудился никак не меньше пятнадцати минут. Текст его должен был привести в ужас как мелкого колдунишку, промышлявшего отводом гостей и приворотом тараканов, так и монстров, подобных Закидону.
«Чтобы не случилось с Вами большой беды или другого какого несчастья, размножьте это письмо и отошлите пяти знакомым…» Полностью послание я приводить не буду, так как опасаюсь за свои авторские права. В мире всегда найдутся люди, для которых чужое творчество будет лишь поводом для наживы. Мало ли какой полуграмотный вымогатель вздумает воспользоваться этаким шедевром.
Менеджер, выслушав угрозу, поступал обычно следующим образом.
Либо, меняясь лицом, хватался за сердце и просил обождать чуток, дать собраться с силами, потому что торговля в этом году плохо идет, а семью кормить надо…
Либо принимался брызгать слюной и призывал охрану, чтобы та выкинула наглых бандитов гэть. То есть вон.
Тут уже раз на раз, когда выкидывали, а когда и наоборот. Волшебники народ такой, если что, тоже всыпать могут будь здоров.
Пока Контроль Всему опомнился, организация Колдунов Без Закона уже набрала вес и силу. Основную ударную группу составляли маги-неудачники, не сумевшие удержаться в контролерах. Поликарпович сыграл на их жадности и амбициях, что привлекло на нашу сторону целую армию. Если раньше в Контроле с мафией считались, то теперь ее стали бояться.
Рассмотрев вблизи потертого мага Аарона Поликарповича и всех его сотоварищей, я не без ужаса понял, что с властью Контроля сражаются люди, которые сами этой власти во много раз опаснее и вреднее. Надо же, а когда-то я думал, что все крутом одинаковые.
— А вы не боитесь, что наши действия приведут к катастрофе? — спросил я Поликарпыча, но он лишь отмахнулся.
Скоро я понял… Хорошо, у меня и иллюзий никогда никаких не было насчет своей роли во всем этом.
Моя должность руководителя и организатора на самом деле является не более чем публичным прикрытием для действий Аарона Поликарповича и иже с ним. Когда ситуация при всей своей абсурдности приблизилась к взрыву, я попытался было внести ряд директив, мне недвусмысленно дали понять об истинном моем назначении.
— Сиди тихо, и не рыпайся, голуба,— сказал убийца, трогая мою шею.— И тогда будет все пучком.
— Иди в жопу,— прохрипел я, за что получил чувствительный тычок под ребра.
Мы с Крошкой Лили ради сохранения статус-кво (я это здесь к месту употребил?) продолжали работать у Гони.
Шеф день ото дня становился все раздражительнее.
— Совсем с ума посходили,— бормотал он.— К чему страну ведут?
Атмосфера повисла до того напряженная, что можно было смело вешать топор или другие тяжелые предметы.
Всякие попытки переговоров заходили в тупик в связи с полным нежеланием Джебодайи Смита идти на компромиссы. Он потирал руки и говорил:
— Зачем нам договариваться? Мы возьмем все сами.
Первоначально я развил удивительно бурную деятельность. Утром мы составляли разнарядки, где устроить очередные беспорядки, какую разворотить торговую точку и прочее.
Контроль Всему реагировал на наши действия удивительно вяло. Там спохватились, конечно, да слишком поздно, когда Корпорация Колдунов-Передвижников (ККП) утвердилась так прочно, что некоторые даже вовсе перестали платить налоги, целиком переключившись на дань мафии.
Другие, консервативно настроенные люди, впрочем, отнеслись к новым вымогателям весьма настороженно.
Общество жило в напряжении.
Назревала волшебная война, по своим последствиям близкая к ядерному взрыву.
Гоня с Закидоном заперлись в кабинете и пили горькую. Крошка Лили, бездумная преданность которой разнообразным идеалам личной наживы начинала меня всерьез беспокоить, полировала ногти.
Поликарпович Смит берег меня для каких-то своих планов. Личность фиктивного лидера, о существовании которого кричали на каждом углу, оберегалась не хуже государственной тайны, с какой-то чрезвычайно коварной целью.
Контроль трещал, распадаясь. Чуявшие кровь колдуны-неудачники грозили всем контролерам расправой. Многие верили, боялись и спешили уйти из Контроля, пока не поздно.
Я заметил, что начинаю бояться темных углов и вздрагиваю при каждом шорохе. Завладевшая умами волшебного мира нервозность странным образом отражалась на обычных людях. Им, наоборот, все было пофигу, им было хорошо. Лето шумело на улице, город преображался, казалось, что он живет в каком-то нескончаемом празднике.
Катастрофа была неотвратима.
Крошка Лили отправилась на какое-то задание.
Я смотрел телевизор, прихлебывая коньяк прямо из бутылки. Рядом в сметане плавали, посылая прямой вызов дешевому снобизму гурманов и эстетов от кулинарии, горячие пельмени.
Ломайте хоть все контроли на свете, а вкусно есть не запретишь.
Не, как-то не очень вышло у меня с афоризмом.
Читателя, вероятно, уже утомили пространные рассуждения, ему охота динамического развития сюжета. Не будем испытывать терпение самого взыскательного на свете критика.
Пахнуло горькой гарью, словно на застарелом пепелище.
Утка отобрал у меня коньяк и, присосавшись к горлышку, в несколько мгновений прикончил бутылку.
Такая сноровка, конечно, достойна уважения, но я все равно обиделся.
— С тобой что случилось?
Утка выглядел страшно. Композиция «Терминатор после драки».
Волосы на половине головы отсутствовали, щека была обожжена, кулаки сбиты, одежда в нескольких местах прогорела насквозь.
— А, нарвался на банду… Отморозки какие-то,— сказал оперативник, осторожно трогая щеку.— Вот черт, как я бриться теперь буду?.. Говорят, или с нами, или против нас. Я их и послал, а среди них штук десять сильных колдунов оказалось… Еле ушел.
— Погоня? — испугался я, ожидая услышать треск входной двери и жужжание смертоносных огненных заклятий.
— Эти уже ни за кем гоняться не будут,— осклабился Утка.— У тебя переодеться есть?
— Ага,— кивнул я.— Тебе мои штаны как раз сойдут за…
Недослушав, боец отправился в ванную. Я услышал удивленные возгласы по поводу плачевного состояния моей сантехники, затем громкий плеск и немелодичное пение.
«Халля-бабуле, халля-бабуле…» — напевал Утка, в то время как я осторожно, бочком, выглянул в окно.
Во дворе было тихо, но тишина эта была обманчива. Я ощущал приближающуюся опасность, но откуда она исходила, сказать не мог.
— У тебя полотенца чистые есть? — не без брезгливости спросил Утка.
Я принес ему полотенец. После душа боец долго излечивал себя заклинаниями перед зеркалом. Наконец ему удалось восстановить волосы, а щека обрела нормальный цвет.
Затем Утка вырядился в мою футболку, весьма эффектно обтянувшую могучие плечи, предмет вечной зависти некоторого чахлого раздолбая и бездельника. Штаны его, к счастью, пострадали не слишком, но сильно провоняли гарью. Оперативник отправился стирать их, я же решил наконец воздать должное своему ужину, и без того уже испорченному.
Я услышал скрип входной двери, и, прежде чем успел даже подумать о чем-либо, лежал на полу, укрывшись за креслом. Рядом пропадали стремительно остывающие пельмени.
— Ты дома? — ну, слава Доброму Дяде, не убийцы. Это Крошка Лили вернулась со своего задания. Бедная девушка в последнее время совсем спятила. Можно сказать, сама не своя, только и мечтает убить кого-нибудь. Вся эта бандитская романтика весьма вредна для психики.
— Где же мне еще быть…— Я осекся, увидев знакомый уже пистолет, направленный в мою сторону.
— Прости, милый.
— За что?
— Бизнес. Ничего личного, но мне придется тебя убить. Аарону Поликарповичу необходим фиктивный покойный лидер.
— Во! — обрадовался я.— Фиктивно покойный, это как раз самое оно! Я согласен, можно даже из страны уехать…
— Увы. Для закона все должно быть шито-крыто. (И откуда она такое словечко выцепила?) Нужно же впоследствии списать на кого-то все преступления.
— Какие преступления? На кого списать? — закричал, я.— Зачем? Мы же подпольная организация! Ты что…
Крошка Лили глубоко вздохнула, качнув грудью… грудями, будем точны, и нажала на спуск.
Тому, кто изобрел бетон, пущенный на строительство наших хрущевок, надо бы выдать государственную премию. Пуля несколько раз срикошетила от стены, которую берет далеко не всякое сверло, со страшным свистом пронесшись совсем рядом с моим драгоценным телом, и поразила Крошку Лили в голову.
Выскочивший из ванной Утка, без штанов и с руками в пене, осмотрел прекрасную убийцу.
— Вскользь череп задело,— сказал он.— Да вылазь, что ты там разлегся? Помоги девушку перевязать.
Мы подняли Крошку Лили и перенесли ее на диван, обвязав слегка кровоточащую рану тряпочкой.
— Надо бы скорую… — заикнулся я несмело, но боец отмахнулся, сотворил какое-то краткое заклинание и отправился достирывать свои джинсы.
Приходя в себя, Крошка Лили бормотала что-то о законах джунглей. Я наконец доел свои пельмени, совершенно холодные. Вечер был испоганен окончательно. И все благодаря кому? Лучшему другу и любимой девушке. Теперь за мной будут охотиться все бандиты города, а если всплывет правда о моем участии во всей этой заварухе, то и Контроль Всему тоже не замедлит внести свой вклад в общее дело.
Глядишь, на том и сойдутся, сплоченные общим желанием прервать мое скромное существование, помирятся и решат дальше жить дружно.
— Это что было? — Утка достирал штаны и теперь стоял, вытирая руки моим любимым полотенцем.
— Аугкхв,— неопределенно сказал я, пожав плечами. Я не торопился выкладывать ему все подчистую. Признаться, что это я едва ли не главный зачинщик всех беспорядков, духу не хватало.
— Молодой ты еще,— заключил Утка.— Не умеешь правильно расставаться с любовницами.
Тут Крошка Лили пошевелилась и тихонько застонала, избавив меня от необходимости ответа.
— Ты все равно умрешь!..— проговорила она, словно в забытьи.— Я не могу жертвовать своим добрым именем…
— Так,— Утка разложил на столе джинсы и принялся сушить их ладонями. Между его пальцев прорывались тонкие струйки пара, быстро растворявшиеся в воздухе.— Какое еще доброе имя?
Крошка Лили быстро моргнула, блеснув карим глазом, и опять притворилась мертвой, то есть бессознательной.
От Утки ее хитрость, впрочем, не ускользнула.
— Я все вижу,— предупредил он, не отрывая, казалось бы, взгляда от выглаживаемых брюк, и добавил сокрушенно.— Что за ткань, после первой стирки никакой формы. Колени вон уже продавлены…
Крошка Лили, нимало не смутившись, села.
— Мы вместе преступаем закон,— объявила она, включив самый трогательный взгляд из своего арсенала. Поскольку теперь он был направлен не на меня, а на Утку, я не потонул в потоке гормонов и сумел даже задуматься над тем, не благодаря ли Крошке Лили я позволил втянуть себя в это сумасшествие.
Однако железный оперативник не поддался всесокрушающим женским чарам. Даже если внутри у него что-то и дрогнуло, Утка, по крайней мере, не подал виду.
— Надо же. Интересно, зачем мой друг должен при этом погибать.
Договорить ему не позволил маленький взрыв, вышибивший двери.
Недоступным простому смертному движением Утка вскочил в недоглаженные штаны, одновременно переместив свое массивное тело к стенке.
Распластавшись по ней, почти слившись с обоями, Утка ждал незваных гостей, которые не замедлили появиться. Боец обезвредил первого вошедшего, второго хитрым приемом выбросил в прихожую и ринулся следом.
Полыхали огненные шары, сверкали молнии, грохотали поражающие нервную систему грохотуны, выворачивали наизнанку какого-то бедолагу смертельные вывороты, жужжали ультразвуковые осы.
Крошка Лили, совершенно оправившаяся, ринулась было в самую гущу боя.
— Стой, дура! — зашипел я на нее, хватая за щиколотку.— За кого драться будешь?..
Крошка Лили задумалась о том, что и впрямь не известно, за кого, и осталась.
— Где мой пистолет? — прокричала она, стараясь пересилить доносившийся из прихожей грохот. Теперь соседи точно не станут со мной разговаривать. Если только осталось еще хоть чего-нибудь от мощи Контроля, магическое сражение будет наверняка представлено в памяти простых людей чем-то вроде шумной молодежной гулянки, с вызовом милиции, выламыванием дверей и другими интересными вещами.
А пистолет я забрал, от греха.
Внезапно все стихло, и вернулся Утка, выглядевший так, будто и не было никаких молний с огненными шарами и всякой смертоносной ерундой.
— Сматываться надо,— бросил оперативник,— скоро еще придут. И на улице нас наверняка дожидаются, не может быть, чтоб группа шла без прикрытия.
— А ты куда? — удивился Утка. Я, уже одетый, кое-как прилаживал входную дверь на место, чтоб была хоть какая-то видимость порядка. Успеть бы исправить, пока хозяин не заявится, я и так ему за прошедший месяц задолжал.
Крошка Лили, выряженная, словно на праздник, прижимала к груди сумочку. От шрама на голове не осталось и следа, видимо, залечивать раны девушка умела не хуже Утки.
— С вами!
— Нам вражеских шпионов не надо,— отрезал Утка и без всякой логической связи добавил: — У нас своих дураков хоть отбавляй.
Отделаться от Крошки Лили ему, впрочем, все равно не удалось.
На лестнице нас ожидала засада, с которой оперативник управился безо всякого труда. Вытирая руки, Утка бормотал пренебрежительно: «Салабоны…»
Двор был темен, как деревенское кладбище. Я знаю, я видел. Стайка хулиганов, обыкновенных, простых, не обратила на нас никакого внимания.
— План такой,— оперативник быстро взял на себя руководящую роль.— На улице сейчас оставаться, сами понимаете. Тебе куда пойти есть? — это он у Крошки Лили спросил. Та отрицательно замотала головой, изображая перепуганную бедную девушку. Конечно, а то не знаю я этих фокусов. Хочет, подлая, рядом держаться, чтобы момент улучить. И что это некоторым неймется от желания оборвать нить моей молодой жизни? Тоже мне, Фанни Каплан.
— Нужно в Контроль прорваться,— решил Утка.— Там пока безопасно.
— Нельзя мне в Контроль,— спертым голосом проговорил я, млея от страха.
— Это еще почему?
— Потому что это я…
— Что?
— Я во всем виноват!..
И я стремительно, как на духу, выложил бывшему товарищу по оружию всю историю своего стремительного падения. Красивая фраза вышла.
Утка запрокинул голову и захохотал, так громогласно, что курившая коноплю компания в дальнем конце двора испуганно подорвалась с места и куда-то сбежала.
— Ох и чучело,— отсмеявшись, заключил оперативник, вытирая проступившие в уголках глаз слезы.— Надо же было так вляпаться.
— Ага,— с некоторым облегчением согласился я. Реакция Утки меня обрадовала. Слава богу, что властям не сдает, потому что Закидон точно знаю, как со мной поступит.
Бр-р-р!..
— Ко мне нельзя,— между тем рассуждал Утка.— Наверняка засада. Идет охота на опытных оперативников, хотят поодиночке нас перещелкать, заразы. Начали с нашего города, потом и всю страну под себя подомнут. Надо же, как бандиты распоясались. Куда бы податься…
— Из наших к кому-то? — несмело предложил я.
— Ты бы обрадовался, если бы тебя в такую историю втянули? — резонно спросил Утка.— Когда Рыбка из-за долга карточного в твоем подъезде окровавленный лежал, он к тебе не поперся, он в «скорую» с трубы позвонил.
Я об этой истории услышал впервые.
— Ну и дурак, что не поперся. А то я товарищу не помог бы,— неуверенно сказал я.
— Я теперь с тобой повязан, потому что к тебе без приглашения вломился,— продолжал объяснять Утка непростую мораль оперативников.— Потому мы теперь с тобой вместе. А приди ты ко мне просто так со своей историей, еще не известно, как бы я поступил.
Неожиданно, безо всяких предшествующих явлений, у меня возникла идея.
— Будут ждать…— бормотал я нервозно.— Будут ждать.
— Ну что ты ноешь? — Утка был спокоен.— Сам же захотел здесь прятаться.
— Место, где в последнюю очередь будут искать, самое надежное,— придать бы моему голосу хотя бы долю заключавшейся в этой фразе уверенности, может быть, на душе и полегчало бы.
А-а-а-а!
Утка, видимо, применяя одному ему известные психологические приемы, действенные в экстремальных ситуациях с потерявшими самообладание партнерами, отпустил мне подзатыльник.
И вправду, полегчало.
По пути Утка, путано объяснив, что время все равно военное, проник в торговый центр и выкрал оттуда комплект одежды, взамен своей, испорченной.
Оперативник оделся нарядно, но с большим понтом, словно сутенер из Подмосковья, заодно прихватив еще и дорогой мобильный телефон.
— Брать так брать,— сказал Утка.
Родная контора встретила нас новой железной дверью, неприступной, как вход в бомбоубежище, и замком, фиксировавшим ее по всем четырем направлениям.
Утка постучал ногтем по броне и присвистнул.
— Неплохо выложились.
Затем, с глухим «хэх», ударил кулаком в замочную скважину.
— Ну все,— грустно сказал я.— Теперь замок и ключом не откроешь.
Вмятина в металле пришлась как раз так, чтобы перекорежить все возможные механические внутренности.
Утка подул на ободранные костяшки и немного виновато сказал:
— Сплав хороший. Обычное железо я бы пробил.
— Ты и здесь неплохо постарался,— промурлыкала Крошка Лили.— Люблю сильных мужчин…
Гадюка! Это при живом-то му… При мне! А кто вчера… Впрочем, ладно, не будем об этом.
— Лучше бы отмычкой попробовал,— Утка, не ясно на что надеясь, поковырял в замке бесполезной теперь стальной загогулиной. Загогулина застряла, и оперативнику пришлось выковыривать ее позаимствованной у Крошки Лили шпилькой.
— Ниче, прорвемся!
Утка подбросил на ладони малюсенькое заклинаньице и бросил его в дверь.
Раздалось шипение, и на металле появилась стремительно расширяющаяся, плюющаяся огнем дыра.
В холодильнике было пусто, электричество, не иначе как по закону подлости, тоже отсутствовало.
Мы с Крошкой Лили не появлялись на работе уже почти месяц, шеф объявил, что пока все не утихнет, компания временно считается закрытой.
— Нужно придумать какой-то план,— сказал Утка. Мы расселись на офисных креслицах отечественного производства, легких и неустойчивых, как рыночная экономика.
— Какой еще план? — вздохнул я.— Лучше бы никогда не возникать этой проклятой…— я покосился на Крошку Лили.— Заварухе. Одни беды с ней.
— Не быть тебе разведчиком. Что ты ноешь постоянно?
— Я не ною, а изрекаю истину.
— Иди, поизрекай где-нибудь на улице.
— Ребята, может, прекратите ссориться?
Мы с Уткой дружно хрюкнули. Ребятами нас еще никто не называл, даже Закидон, хотя про него давно уже всякие нехорошие слухи ходят. И шапочка эта опять же…
— Ты бы вообще шла обратно к своему Поликарповичу.
— Нельзя мне,— вздохнула Крошка Лили.— Аарон Поликарпович мне доверять перестанет. Я же тебя не убила. А тех, кому у нас не доверяют…
Ну, тут еще не поздно все поправить. Я про убийство, если вы не поняли.
— В чем вся возня,— спросил Утка, и сам же ответил.— Если вдруг наступит между врагами мир и благоденствие, то, выходит, никто не будет охотиться по твою мятежную душу…
Крошка Лили, затеявшая возиться с Уткиным новым телефоном, сказала вдруг:
— Слушайте!
Эти современные телефоны — настоящее чудо техники. Крошка Лили сумела каким-то образом настроиться на частоту, в которой обменивались информацией бандиты. Конечно, всяким шестеркам никто не выдавал истинной информации, так что мордовороты, которые рассекали по улицам на своих «БМВ», зорко высматривая, с кого бы еще заработать, получали сейчас такие сведения.
Крошка Лили сделала звук громче, и из крошечного динамика донесся отчетливый голос:
— Организаторы недавнего побоища вампиров на площади Павших и Рухнувших, известные авантюристы, в натуре беспредельщики, неоднократно замеченные в преступных связях с правительством США…
Хотите страшную тайну? Если надо, чтоб наш народ искренне и всем сердцем кого-то возненавидел, достаточно только объявить, что этот кто-то связан с правительством Соединенных Штатов Америки.
Но самое интересное нас ждало, когда Крошка Лили влезла в Интернет, на особый, закрытый сайт http://www.Control_vsemy.com/, где тоже появилась про нас информация. На экранчике возникли, одна за другой, фотографии страшных террористов и авантюристов.
Рядом с Уткой, чуть ли не в обнимку, стоял Усама бен Ладен, будь неладен. Крошка Лили была сфотографирована на фоне сгоревших украинских хат, в эсэсовской форме, которая ей, надо сказать, несказанно шла.
Лишь изображение вашего покорного слуги, как и положено фотографии порядочного человека, было взято то ли из паспорта, то ли с другого какого удостоверения. Рожа у меня, правда, тоже была не очень, с перепою фотографировался, да и фотограф мудилой оказался, ракурс какой-то безобразный подобрал…
— Чего только не сделают, чтобы очернить достойного сотрудника,— быстро сказал Утка.
Крошка Лили как-то очень поспешно закивала, подтверждая его правоту.
Меня, впрочем, тоже ожидал сюрприз, потому что текст под фотографиями гласил, что последний является самым опасным из всей троицы и с ним надо всерьез. Оказывается, за показанное только что изображение реальный пацан заплатил жизнью, потому что я страшно не люблю попадать в объектив и в натуре подрезал человека из-за той фотки. Такой вот мокрушник без башни. Далее последовал краткий список моих преступлений и связей в террористическом мире, а также несколько интимных подробностей, тоже, безусловно, выдуманных черными пиар-технологами.
— А ты, братец, монстр,— иронично заметил Утка.
Я послал его во всем известном направлении, но оперативник нисколько не обиделся.
— Вот теперь мы точно повязаны единой и нерушимой цепью кровавых деяний,— заявил он.— В общем, нормально. Против всего преступного синдиката я уже выступал, было дело, в семьдесят восьмом, я тогда в Лос-Анджелесе должен был… Ладно, потом об этом. Видимо, наши тоже решили подлить масла в огонь. Закидон решил, видать, что мы с тобой врагу продались. Бывает. Но ничего, есть один метод со всеми справиться.
И Утка поведал нам одну из наиболее охраняемых и засекреченных историй в анналах нашего Контроля.
Много-много лет тому назад, в этом самом месте жил был царь, и звали его… звали его… Клаустрофоб.
Нет, глупость какая-то получается. Пусть лучше будет Дохлодрыг. Да, жил-был царь Дохлодрыг Запрокидович, и было у него три сына.
Но поскольку сыновья эти к делу не имеют никакого отношения, мы не будем более о них упоминать. Хотел царь Дохлодрыг Запрокидович сделаться самым могучим в мире, чтобы все земли были ему подвластны. Пошел он к гадалке, вещей старухе Последней Инстанции. Если кто не верит, что могло быть у гадалки такое имя, пускай захлопнет книжку и отожмется на кулаках тридцать четыре раза.
— Позолоти ручку, родимый,— сказала царю Последняя Инстанция.— Можно помочь твоему горю. Гадалка уколола царю зачем-то палец посеребренной, чтобы не случилось заражения крови, иглой, выдавила немного крови на стеклышко и принялась изучать через это стеклышко свечное пламя.
— Надо бы трех сыновей твоих зарезать,— противным голосом сказала Последняя Инстанция.
Или мы договорились уже, что сыновей в сказке не будет? Ладно.
— Найдешь трех невинных девственниц восемнадцати лет от роду и пустишь их под нож,— противным голосом сказала Последняя Инстанция.— А кровью их освятишь бревно, воткнутое в землю. Когда бревно это заколосится, пустит ветви, отломаешь из них самую красивую и получишь дубину великого знания. С ней…
Не дослушав, глупый царь Дохлодрыг бросился выполнять инструкции вещей гадалки. Однако верным холопам не удалось отыскать трех великовозрастных девственниц, ибо государство Дохлодрыгово до принятия христианства отличалось завидной свободой любви. Напрасно холопы оглашали указы, сулили зеркальца, бусики, цветные стеклышки, портфель премьер-министра и другие ценные подарки. Находились, правда, бесстыдные девицы, что выдвигали свои кандидатуры, но тех после осмотра бабками приходилось забраковывать, ибо с девственностью у них было не очень.
Тогда царь Дохлодрыг, которому очень уж хотелось получить дубину великого знания, придумал выход.
Он разослал по всем деревням указ отыскать трех любых животин женского полу, к восемнадцати годам не разу не знавших любви.
Спустя ровно три месяца холопы приволокли в царские чертоги едва живую кобылицу, свинью, такую толстую, что она даже не способна была самостоятельно передвигаться, и рогатую старую корову Всем животным было не менее восемнадцати лет от роду, и все они были невинны.
По исполнении обряда царь уселся возле священного бревна, что выступало, кстати, в духовной жизни его народа приапическим символом плодородия, и принялся ждать, пока оно заколосится и пустит ветви.
От долгого ожидания царь повредился в уме и подался в отшельники, сыновья же его, которых мы договорились не поминать более в этой истории, разодрали страну на три части и привели к упадку путем междоусобицы.
Утка поведал эту историю под видом большой тайны, еле слышным шепотом, чтоб не уловили даже самые чувствительные микрофоны.
— И че? — спросила Крошка Лили.
— Через плечо!— Оперативник встал, потянувшись, и прошелся по комнате.— Мы этой дубиной великого знания такого шороху понаведем, весь город вздрогнет. За мою страшно долгую жизнь мне открылась одна истина. Сила избавляет от любых неприятностей. Вот увидите, все обвинения как рукой снимет.
— Но бревно не заколосилось!
— Заколосилось. Только потом. Глупый царь не дослушал, как надо ускорить процесс. К тому же из-за неподходящей крови произошло непредвиденное. Много героев добивались обладания дубиной великого знания, но все же она каждый раз почему-то возвращалась на свое место.
— Почему?
— Не знаю,— вздохнул Утка.— Видимо, есть какая-то гадость. Потом узнаем.
Под утро нам пришлось покинуть оказавшуюся столь негостеприимной контору. Пустынный город был тих и сер, утренний воздух — чист и неподвижен.
Утка настороженно замер.
— Не нравится мне что-то эта машина,— сказал он.— Рановато еще для поливалок. Не сезон.
Поливальная машина с большой оранжевой цистерной и разбрызгивателями медленно приближалась к нам.
— Давайте отойдем, что ли,— предложил Утка, и в тот же миг поливальная машина взревела, резко ускорившись. Мы бросились врассыпную.
Вернее, врассыпную бросились Утка и Крошка Лили, а наиболее шустрая часть нашей команды стояла столбом и испуганно моргала. Утка выругался, схватил меня за шиворот и выдернул буквально из-под машины. Поливалка, взвизгнув шинами, резко повернула, едва не опрокинувшись. Утка оттолкнул меня к деревьям, сделал мужественное лицо и расставил ноги, готовясь встретить удар.
Я ясно представлял себе, как усмехнулся невидимый водитель, разгоняя свой смертоносный снаряд с эмблемой жилуправления на капоте.
В самый последний миг Утка легко прыгнул, красиво сложился в воздухе и обеими ногами пробил лобовое стекло.
Машина вильнула и перевернулась, с искрами проехав на боку несколько метров.
Утка, проклиная все на свете, осматривал нанесенный его новым штанам урон. Оранжевый бак для воды пересекала голубая надпись «Городу — чистоту!»
Это чисто которую?
Я несмело заглянул в кабину. Она была пуста.
— Со стороны управляли,— сказал Утка.— Надо бы нам убраться отсюда, а то мы тут как на ладони. Обширная охота началась.
То, с какой легкостью их предали, ни Утку, ни Крошку Лили, похоже, нисколько не заботило. Ладно Поликарпович Смит, но от Закидона я такого все же не ожидал. Тем более что с Уткой у него были едва ли не приятельские отношения.
— Не бери в голову,— словно угадав мои мысли, произнес оперативник.— Ради дела они, эти старые колдуны, готовы убить родную маму. Ты бы тоже так поступил на его месте. Он же уверен, что мы предатели.
Ну, то еще не известно. Чувство человечности во мне не убить даже деньгами, не то что какими-то там властью и влиянием.
— Мы вообще куда идем? — Я вдруг понял, что совершенно забыл поинтересоваться о дальнейшем распорядке наших действий. Утка выглядел настолько уверенно, что против воли хотелось во всем на него положиться.
— Сейчас? В кафе.
— А-а-а…
— Нужно держаться людных мест. Война войной, а на глазах у обычных людей они нас тронуть не посмеют,— пояснила Крошка Лили.
— А-а-а…— этот звук, пожалуй, высекут на моем надгробии.
Мы отыскали круглосуточное заведение, где заспанные официанты убирали следы ночного дебоша. Подумать только, в меня стреляют, а жизнь продолжается. В этом есть свой, потаенный мистицизм. Или наоборот, никакого мистицизма тут нету.
Утка вынул толстую пачку денег и барским тоном велел, чтоб все было по первому разряду. Некоторые будут форсить даже под дулом пистолета.
— Если я верно понял, наш дальнейший план — отыскать эту, как ее…
— Дубину великого знания? — подсказал Утка.
Большей глупости, признаться, я в жизни не слыхивал, но говорить об этом, конечно, не стал. Тут бы залечь, окопаться, нет, надо лезть на рожон. Никогда не пойму этих суперменов. И супербабов. Это я о Крошке Лили.
— Далеко эта дубина залегает? В степях Башкирии? Или в болотах Амазонки?
— Ближе,— усмехнулся Утка.— Электричкой доберемся. Это только в кино сокровища надо за границей искать, а они на самом деле тут, под боком.
— Да хоть в жопе,— грубовато сказал я.
Крошка Лили вздохнула и отобрала у меня рюмку.
— Еще шести утра нет, а он уже успел надраться,— пожаловалась она Утке.— И с этим человеком я прожила лучшие шесть недель своей жизни.
— Вот видишь! — обрадовался я.— Лучшие шесть недель! Сама признала.
Утка потребовал телефон.
Он набрал справочную, затем железнодорожный вокзал, где узнал расписание движения поездов.
— Отлично! — обрадованно известил нас оперативник.— В двенадцать электрон до Феноловки.
— Чего?
— Поселок так называется, Феноловка-Бензольное. Производство там такое, специфическое. Приедем, поймете.
Моя рука, совершенно неожиданно даже для хозяина, ущипнула Крошку Лили за коленку. Эта грубоватая ласка, однако, не произвела на девушку должного впечатления.
— Не здесь,— прошептала она, пока Утка расплачивался.
Я, впрочем, не оставил своих посягательств, за что пришлось поплатиться пребольно вывернутым пальцем.
— Ай-яй-яй! — сказал я Крошке Лили, намекая тем самым, что неплохо бы меня и отпустить, больно же!
— Алкаш,— коротко бросила девушка. Глаза ее при этом были устремлены на нашего доблестного оперативника. И что она в нем нашла? Ведь я же лучше…
Остаток дня мы решили… Утка решил скоротать в парке развлечений.
— Всегда на виду,— пояснил он.— Это значит, пасти нас будут, но благодаря толпе активно нападать постесняются. В случае надобности легко затеряться, народу куча. Заодно и развлечемся.
Я лично считаю, что развлекаться, когда в тебя кто-то целится, это все равно, что справлять малую нужду в прямом эфире. Вряд ли что получится, да и то, даже если выйдет, то без всякого, простите, удовольствия, ага.
Эх, качели-карусели. И какая сволочь выдумала эти американские горки. Хотя, если судить по названию, и здесь проклятые янкели поработали. А все чтобы досадить русскому человеку!
Взявшись за руки, чтобы не потеряться, как матросы в чужом порту, мы бродили среди огромного сонмища людей, с самого утра затопивших парк, прости господи, культуры и отдыха. Какая там культура! Какой там отдых!
— Может, на лодках покатаемся?
— Во-первых, холодно,— сказал Утка.— А во-вторых, посреди пруда этого нас утопить будет проще некуда. Взялись-то всерьез, я сперва думал, они живьем думают захватывать, а тут видишь, какое дело.
Однако бродить просто так среди потных отдыхающих оказалось необычайно скучно. Даже каменный Утка начал нетерпеливо поглядывать на часы.
— Может, в самом деле,— наконец произнес он немного нерешительно.
Мы с Крошкой Лили, тоже поддавшейся очарованию духа массовых развлечений, принялись его уговаривать.
— Смотрите,— сказал Утка.— Надо же, вместе работают. Пасут нас сразу несколько групп. Видите, вон, тетка с шариками? Это Алина, пятнадцать лет назад провалила последний экзамен, а то была бы оперативницей. Сейчас служит революционному комитету. Подростки с пивом — наши, Павлик и Равлик, молодое пополнение рядов. Ветеранов посылать побоялись, видимо, опасаются дружеских чувств. Ни за что не поверю, чтобы Рыбка меня сдал или Серюня.
Контролеры с бандитами упорно не замечали нас и друг друга, сохраняя конспирацию.
— А давайте прокатимся! — без всякой связи с Уткиными рассуждениями заявила вдруг Крошка Лили и добавила.
Привлекшие ее тележки стояли на рельсах, уходивших в темную дыру, прорубленную в разукрашенной чудищами фанере.
— Не нравятся мне эти карусели,— сказал Утка.— На таких точно в тридцать седьмом наш лучший агент погиб в Штатах. До сих пор не ясно, как. Сел живой, выехал мертвый, группа прикрытия, конечно, ничего не заметила.
— Зато очередь самая маленькая,— у Крошки Лили на все найдется весомый контраргумент.
Впрочем, с очередью-то проблем никаких не возникло. И даже колдовство не понадобилось, просто оперативник сделал вдруг такую казенную морду, что люди в страхе перед ним расступились, словно хулиганы перед участковым милиционером.
Мы купили три билетика и расселись по тележкам, я — с Крошкой Лили, а Утка позади нас, чтобы не терять из виду, мало ли что может случится. Нужно сказать, что со своими габаритами на крошечном сиденьи выглядел боец довольно потешно.
Аттракционы в Луна-парке обслуживал малоговорящий по-нашему небритый персонал в засаленных спецовках.
Загудели электромоторы, из спрятанных в картонных джунглях динамиков полилась леденящая душу музыка, младшеклассники, разместившиеся помимо нас в этом поезде кошмаров, взвыли, и под их бодрый аккомпанемент тележки двинулись в царство страха, подгоняемые… подгоняемые… Чем бы их таким подогнать? М-м-м… Подгоняемые всепобеждающей электродвижущей силой. Вот.
Пыльные своды ужасного аттракциона встретили нас загробным воем вылепленных из папье-маше чудищ.
Крошка Лили вздрагивала при каждом шорохе, цепляясь за мою руку. Утка сохранял ледяное спокойствие, забавно влияя на примостившегося рядом с ним малыша. Ребенок, видимо, боялся возвышавшегося над ним мордоворота куда больше бумажных кошмариков, несмотря на то, что Утка отчаянно старался выглядеть дружелюбным и безобидным.
Постепенно наш поезд набирал скорость. Снаружи аттракцион вовсе не казался таким обширным, между тем, как мне казалось, мы должны были бы уже проехать полный круг.
Тележки разгонялись. Теперь мы неслись над пропастью, эффектно воссозданной при помощи правильного освещения и черной бумаги.
Утка у меня за спиной как-то подозрительно завозился. Тележки накренились, я даже испугался, что мы сейчас опрокинемся.
Оперативник свесился со своего борта, внимательно изучая уходящую из-под рельсов черноту.
— Попались! — закричал он. Колеса из тугой резины с шумом поглощали метры железного полотна, моторы гудели. Дети начинали хныкать.
— В петлю нас взяли! — Утка перегнулся через сочленение, чтобы удобнее было с нами разговаривать,— Пространство вывернули. Нужно прыгать!
— Куда? — испугался я.
— Чтобы дети не пострадали! — Утка встал во весь свой немалый рост, расставив руки, и, технично извернувшись, вывалился из тележки.
Крошка Лили, нимало не задумавшись, последовала его примеру.
В последующую секунду мой мозг обработал миллионы килобайт информации, относившейся к единственному вопросу: что страшнее, добровольно шагнуть в неизвестность, рискуя покалечиться, или оставаться в заполненном перепутанными детьми поезде, дожидаясь появления ударного отряда.
Прежде чем я успел принять какое-то решение, мозг взял на себя управление телом и выбросил его, меня, то есть, прочь.
Я зажмурился, ожидая удара. Спустя несколько мгновений свободного падения, показавшихся мне вечностью, я рухнул на поразительно твердый бетонный пол. Удар вышиб весь воздух из моих легких. Вспомнив Уткины наставления, я несколько раз присел, восстанавливая дыхание.
Вокруг была кромешная тьма, воздух был неподвижен, кроме моего шумного сопения, не слышно было ни единого звука.
Шестым или двадцать пятым, как хотите называйте, чувством, я ощущал клубящуюся вокруг магию. Атмосфера была насыщена волшебством, словно грозовое облако электричеством. Нас поймали-таки, несмотря на всю Уткину осторожность, в западню.
Я похрустел пальцами и попытался сотворить небольшой светящийся шарик. После нескольких снопов искр мне удалось наконец добиться более-менее стойкой шаровой молнии. Света от нее было вполне достаточно, однако молния, видимо, повинуясь каким-то неведомым мне физическим законам, принялась вдруг преследовать своего создателя. Заряды у нас, что ли, притягивались.
Я пустился бежать со всех ног. Это кого там из изобретателей молнией убило?
Я заплутал в каком-то непонятном лабиринте, среди больших ящиков, каких-то щитов, декораций и решеток. Молния неотступно следовала за мной, ловко входя в повороты. Посылать ради меня каких-то специальных убийц, видимо, совершенно без надобности. Я и сам неплохо управлюсь… Ай-яй-яй!
Молния врезалась в торчащий из стены арматурный штырь, но вместо того, чтобы благополучно исчезнуть, с хлопком разделилась надвое.
Запахло озоном. Благодаря взрыву молнии получили дополнительное ускорение. В последний момент я благодаря скорее своей неуклюжести упал на пол, и два шипящих голубых шарика пронеслись сверху.
Ч-черт. Я вскочил и бросился бежать в противоположном направлении. Необходимо было срочно найти какой-нибудь громоотвод, или, на худой конец, батарею, чтоб заряд ушел в землю.
Лучше бы я наколдовал фонарик.
Заклинаниями нас забросили в какое-то подпространство, кусочек мира, что-то вроде серого отпечатка с реального времени. Теория сопутствующих миров, чахлых и блеклых, подробно изложена в популярной брошюре доцента Самурахина-Питекантропцева, изданной скромным тиражом на спонсорские средства. Всякий желающий может ознакомиться с ней…
Я еле увернулся от налетевших шариков. От их близости мои волосы и одежда наэлектризовались. По крайней мере, перед смертью надышусь как следует благотворными отрицательными ионами. Шаровую молнию — в каждый дом.
Вечно эта беготня продолжаться, конечно же, не могла. Я или нашел бы способ отделаться от назойливых электрических шариков, или, сами понимаете. Но жизнь распорядилась иначе.
Из светящегося круга, в эффектных клубах пара возник незнакомый мне чародей. Намереваясь перехватить меня, он, не осмотревшись, бросился наперерез, сохраняя между расставленными ладонями гибкий энергетический жгут.
Молнии волшебник заметил слишком поздно. Он инстинктивно поднял руки, пытаясь защититься. Молнии столкнулись со светящимся жгутом из перекрученной энергии. Видимо, у них заряды оказались одноименные. Взрывом меня отбросило не только на груду каких-то картонных ящиков, но и в иную реальность. С диким шелестом вокруг осыпались хрустящие пакетики с растворимыми супами. На потолке возникла тусклая лампочка, осветившая Утку, рассматривавшего обугленные ботинки чародея.
— Эк ты его,— сказал оперативник.— Может, тебе в боевые колдуны надо?
Я подумал немного и решил присвоить себе случайную славу. Мало ли когда еще доведется.
— Я пока заблокировался,— продолжал Утка.— Надо с силами собраться. Но скоро они мой блок сломают, и тогда на нас посыплется.
— Что посыплется?
— А все и посыплется. Ты бы спрятался куда.
В подвале, а теперь ясно было, что это был какой-то подвал, к тому же, не слишком обширный, прятаться особо было негде. С умом ловушку подбирали, сволочи. Как в мышеловке.
— Сбежать никак нельзя?
— Можно. Вниз по реальности,— Утка показал зачем-то в пол, словно там эти нижние слои реальности и располагались.— Пока не доберемся туда, где и самой реальности не будет, а так, сплошная умозрительность.
Внезапно возникшим вихрем нас разбросало в разные стороны. Утка, кажется, успел сгруппироваться, я же шмякнулся о стену, как жаба.
В следующие несколько мгновений мне довелось стать свидетелем настоящего волшебного поединка. Как в старых вестернах, все решилось буквально за секунды.
Сверкающий разноцветными огнями проход в нормальный мир появился прямо на полу, и оттуда медленно, как на платформе, поднялся высокий чародей в длинном широкополом плаще из свиной кожи — известном наряде американских и не только гомосексуалистов.
Утка, не дожидаясь, пока маг окончательно утвердится в нашем мире, запустил в него волну необычайно сжатого воздуха. Чужого чародея согнуло пополам, от страшного удара затрещали ребра, изо рта пошла кровь, но он успел отплатить Утке, наслав на того дождь из напалма.
Это обыкновенное оружие эволюционирует, не уставая поражать нас изобретательностью своих создателей. В волшебном мире до сих пор не придумали ничего оригинальнее использования всем известных четырех стихий.
Пистолеты — для лохов и неудачников. Серьезные ребята сотрут вас в порошок без помощи свинца и пороха. Хотя стволы оперативникам все равно выдают, но то больше для понта.
Утка сумел уберечься, но потратил время на сооружение вокруг себя защитного поля. Его противник уже оправился и готовил новый удар.
Яркая вспышка света ослепила меня, и когда я наконец проморгался, все было уже почти кончено.
Поверженный чародей пытался добраться до спасительного выхода, сотворенного им из последних сил.
Мы с Уткой приняли решение одновременно, не сговариваясь, и даже стукнулись лбами, вместе бросившись к спасительному выходу.
Нас выбросило в какую-то комнатушку, прямо среди опешивших колдунов. Я узнал несколько лиц, но большинство было незнакомые. Похоже, Закидон и Аарон Поликарпович решили объединить усилия на низшем уровне.
В общем, мне страшно повезло, что лучший на свете оперативник оказался вдруг по мою сторону. Утка бросил на пол ослепляющую гранату, оказавшуюся куда действенней заклинаний. Моя сетчатка, вторично подвергшаяся воздействию яркого света, на время решила взять отгул. Утка схватил меня за руку и буквально потащил, расталкивая опешивших волшебников. По пути боец вызвал в комнате несколько мелких катаклизмов. С потолка сыпалась штукатурка, стекла вылетели, грохот стоял, как на натовских учениях во имя мира, паника завладела всеми, в том числе и мной.
Утка, впрочем, не терял самообладания.
Мы выскочили наружу, сквозь плавающие перед глазами пятна я различил деревья и лавочки. Видимо, мы все еще были в парке. В оставленном позади домике, в котором обычно, видимо, располагалась администрация или что-то в этом роде, грохот и крики продолжались уже без нашего участия. Видимо, кто-то с перепугу затеял творить заклинания. А чей-то отчаянный вопль показал, что смертоносная магия достигла цели. Полу-ослепленные колдуны решили, что враг все еще находится среди них. Битва вышла нешуточная, ветхий домик дрожал, грозя развалиться.
Несколько сосредоточенных колдунов, оставшихся снаружи, следили, чтобы никто из простых людей не увидел происходящего. Они были настолько поглощены своим занятием, что нас даже не заметили.
Впрочем, радоваться было рано. На перехват опасным преступникам уже спешили волшебники из оцепления. Видимо, даже такой вариант развития событий был кем-то предусмотрен. Закидон, не иначе. Он об Уткиных способностях всегда хорошо отзывался.
По-прежнему не выпуская моей руки, Утка круто свернул с дорожки и перепрыгнул через живую изгородь. Я в ней, конечно, запутался. Мы кубарем скатились по склону, ударяясь о деревья, и вылетели на потрескавшийся асфальт заброшенной дорожки.
Далее последовал такой забег, которого у меня не случалось еще в жизни, и никогда, хочется верить, не случится.
Утка рванул со своей правой толчковой, взяв такую скорость, что скоро его уже почти не было видно. Впрочем, несколько прожужжавших рядом зарядов, пущенных далекими пока преследователями, подстегнули меня не хуже всякого допинга.
Мы добежали до паркового пруда. На лодочной станции было малолюдно. Здесь мы все еще были в опасности. В огромной толпе трудно скрыть взрывы и прочие спецэффекты, обязательные при магическом поединке, потому нам нужно было во что бы то ни стало оказаться там, где людно.
Утка швырнул сторожу несколько смятых бумажек, запрыгнул в лодку, нетерпеливо дождался меня, и мы отчалили.
Нисколько не запыхавшись, он с такой силой отталкивался от воды веслами, что я несколько раз чуть не вывалился из лодки.
Когда мы отплыли от пристани на несколько метров, Утка повел открытой ладонью в сторону оставшихся лодок и катамаранов. Все, на чем можно было плавать, выбросило на берег и волоком протащило по асфальту, безжалостно куроча. Под лодками словно взрывались мины, выбрасывая вверх прямо сквозь днища фонтаны пара и щепок.
Если среди гнавшихся за нами магов не затесалась пара-другая водоходцев, мы сможем опередить их на целый корпус.
— Теперь будут пасти до самой электрички,— сказал Утка.— Но меня беспокоит девка. Могла выдать.
— Могла,— согласился я. Подумать только, строить глазки этому мордовороту. Да у него же, кроме мускулов, ничего нет! То ли дело я, дохлый, но обаятельный…
— Придется план изменить. Рисковать нельзя. Я знаю одно местечко, где можно отсидеться.
Мы быстро переплыли озерце и бросили лодку на другой его стороне. Здесь отдыхающих было столько, что можно было ни о чем не беспокоиться. Рассевшись на грязных, несмотря на только открывшийся сезон, пластмассовых стульях, мы ели отвратительный, совершенно жлобский шашлык и строили глазки окружившим нас волшебникам.
— До вокзала доберемся общественным транспортом,— продолжал рассуждать Утка.— Главное, оторваться от них, когда будем садиться в поезд. Нельзя, чтоб знали, куда мы едем. Придется взять билеты по нескольким направлениям…
— Так в электричку же билеты заранее не нужны!
— Вот именно. Ощущаешь, салага, тонкости оперативной работы? Тут головой думать надо, не жопой!
Терпеть не могу эти грубоватые поучения о правде жизни. Хотя некоторая полезная нагрузка в них, безусловно, присутствует.
Нет на свете более скучного поезда, чем пригородная электричка. Это я вам говорю как человек, ни разу в жизни не покидавший пределы своей провинциальной области.
Шесть с половиной часов на жестком деревянном сиденьи, скорость, соперничающая со скоростью хорошего пешехода, остановки у каждого коровника, и это все… это все… какой бы еще ужас вам живописать, чтоб проняло.
…А чтобы оторваться от преследования, нам пришлось проскочить под набирающим скорость составом. Иначе потерявшие было след колдуны неминуемо бы нас заметили. Если кто-то хочет сказать, что совершить подобное невозможно, пускай разбирается с Уткой. Когда он пихнул меня прямо под громыхающие колеса, со мной чуть было не случилась медвежья болезнь.
Потом пришлось лежать, умирая от страха, пока все триста сорок вагонов пронесутся в пятнадцати сантиметрах от моего носа, чувствовать затылком успокаивающую подошву сохранявшего ледяное спокойствие оперативника.
Орал я при этом так, что даже грохот вагонов перекрикивал, наверное.
К вокзалу мы подбирались окольными путями, после того, как Утку чуть было не подрезали прямо в троллейбусе.
Боец сломал неудачливому убийце руку, и мы сбежали до прихода милиции.
— Решили тактику сменить. Взять не смогли, теперь будут на тихую убивать,— рассудил Утка.
Мы спустились с дороги в посадку и, проблуждав по кустам и балкам около получаса, выбрались к рельсам. Здесь погоня снова нас настигла, тогда-то и пришлось скакать под колесами, на зависть всем суперменам. Я об этом буду еще внукам своим рассказывать, небрежно, как бы между прочим…
Меня беспокоила дальнейшая судьба Крошки Лили. Как поступили с ней проклятые враги и бывшие соратники?
Когда поезд кончился, «Нива» с разыскивавшими нас колдунами уже проехала. Я на некоторое время оглох, ослеп к окружающему миру. Я неподвижно лежал между рельсами, вдыхая горький запах железнодорожного полотна: запах мастики, железа, щебенки, смолы и бетона.
Утка достал из заднего кармана плоскую фляжку. Коньяк вернул меня к жизни, жаль только, мало было.
— Ничего, молодец, хорошо держался.
— Да иди ты…
По путям мы добрались до вокзала, чудом успев на электричку, так что Уткин план с билетами по разным направлениям осуществлен не был. Ободранных и грязных, вокзальные милиционеры приняли нас едва ли не за бомжей. К счастью, документы были в порядке, деньги тоже у оперативника оставались, так что Утке удалось с ними договориться.
— Ничего,— утешался оперативник.— Добудем дубину великого знания, все поправим. А то где это видано, почти десять долларов содрали!
Я хотел напомнить товарищу, как мы сами однажды решили срубить немножечко капусты на ресторан и трясли попадавшихся по дороге мелких волшебников за выдуманные нами же правонарушения. Но потом передумал. То ведь были, ясное дело, совершенно иные обстоятельства.
— Скоро они нас вычислят?
— Это как повезет,— Утка безмятежно закрыл глаза.— А пока отдохнуть надо. Переждем немного, может, страсти поулягутся. Тогда и продолжим путешествие.
Мы выскочили на следующей станции и быстро покинули вокзал, старинное здание которого было построено еще до революции и теперь страшно облупилось.
Утка велел мне подождать и скоро подъехал на оранжевом автобусе.
«Осторожно, дети»,— прочитал я вслух.
— Ты где автобус украл?
— Не украл, а одолжил,— строго поправил меня оперативник.— Так надо. Садись давай.
Для меня заставить себя не нервничать — все равно что научиться дышать через задницу. Никакие ухищрения, вроде глубоких самовнушений и положительного настроя, не помогали.
Утка спокойно храпел на задних сиденьях, я же с черепашьей скоростью вел автобус по краю дороги и боялся гаишников.
Управлять этакой здоровенной дурой, в каждом движении которой ощущалась мощь и неповоротливость, было по-своему приятно, но только с передачами я что-то не разобрался, как ни дергал этот проклятый рычаг, машина или еле двигалась, или бешено ревела на холостых оборотах.
Нам преодолеть-то надо было каких-то полсотни километров.
Дождавшись обещанного знака — съехавшего в кювет бензовоза, я остановился и принялся будить оперативника.
Мы с Уткой выбрались из кабины, спрыгнув на влажный асфальт. Я с интересом посмотрел на указатель «Полигон завода химических испытаний «Колосок». Старая надпись была зачеркнута, и поверх нее кто-то недрогнувшей рукой вывел «Свалка».
Ниже было еще два указателя, один в сторону какого-то детского оздоровительного лагеря, другой — к источнику минеральных вод.
Кругом из-под черной земли перли малюсенькие ростки озимой пшеницы.
— Тут неподалеку,— поделился оперативник.— есть стратегический склад. Там один мой знакомый прапор хозяйничает. Химического оружия, кстати, завались, он его колхозникам для борьбы с жуками колорадскими продает.
— Да иди ты! — не поверил я.
— А то. Я, кстати, дома у себя от тараканов, думаешь, как избавился? Зарину с бизетом по вентиляции чуток пустил. Таракан — животное высокоорганизованное, для него нейротоксические яды страшно губительны!
— А соседи?
— Что соседи? Соседи живы. С нашей экологией это химическое оружие так, на хлеб мажем. Тут один коксохим под окнами как пыхнет… Или реактор химический, тоже от меня неподалеку. Слышал, позавчера цистерна с азотной кислотой с рельсов сошла? Ее народ бидонами собирал, ванны чистить!
Стратегический склад с химическим оружием встретил нас ржавым забором, порванными рядами колючей проволоки и гавкучим пожилым псом на привязи.
Утка посигналил.
— Михалыч! Открывай ворота! К тебе гости!
Спустя какое-то время в сторожке зажегся свет, и на крылечко вышел толстый мужик во всем военном.
— О! Кого я вижу! Накручинас! — заорал он и бросился обнимать Утку. Они троекратно облобызались (тьфу!), похлопывая друг друга по плечам. Хорошо еще, что по плечам. И так крутом сплошные педерасты.
— Учти, здесь меня зовут товарищем Накручинасом,— шепнул мне украдкой Утка.— Если что, мы вместе приехали из Эстонии. Нечего ему знать, что я тут, рядом живу, старому борову.
При ближайшем рассмотрении прапорщик Михалыч оказался человеком весьма пожилым, что, впрочем, нисколько не сказывалось на его жизнерадостном характере.
— Я что? Я склад стерегу, описи составляю… Паек, зарплата, и то ладно.
— Прибедняйся, прибедняйся,— хитро подмигнул ему Утка.— А то я не знаю, как ты тут добро охраняешь.
— Да ладно тебе, Накручинас,— Михалыч грустно подпер ладонью небритую щеку и взглянул на меня налитым кровью глазом.— В последний раз еще в начале осени приезжали эти, с акцентом. Набрали четыре литра диоксина, заплатили, правда, хорошо и шарфик подарили, хороший, шерстяной.
Михалыч показал шарфик, в самом деле весьма добротный.
Утка взглянул на шарфик и покачал головой: — Только ты смотри, в город поедешь, шарфик не одевай. Этот цвет нынче у нас не в моде. Больно яркий. Разве на Западе…
— Я им говорю,— продолжал Михалыч,— Куда столько, что у вас, тараканы, как свиньи, что ли, огромные?
— А у них один таракан. Рыжий. Как морковка,— усмехнулся Утка.
— Во-во, а с виду сущий боров и есть,— хихикнул я.
Оперативник отпустил мне подзатыльник.
— Думай, что говоришь,— прошептал он.— Уши есть повсюду. Время нынче нервное, а ты человек маленький. Затравят.
Я вздохнул. И что за народ такой агрессивный? Прямо угар какой-то чувствуется.
— Мы к тебе, Михалыч, с просьбой.
— Ясно, что не навестить старика приехали. Надо чего? Порошок от клопов? Или другие материалы интересуют?
— Нет пока. Нам бы пожить пару деньков, вдали, понимаешь, от цивилизации, отдохнуть, подышать.
— Живите, мне жалко, что ли,— обрадовался Михалыч. Я вам ангар открою, только самолет придется откатить… Раскладушки…
— Какой самолет? — удивился я.
— Их два у меня…— Михалыч запнулся.— Осталось. Стратегический бомбардировщик, «тушка», и «сухой». Устаревшие уже, но…
— А можно…
— Нельзя,— сказал Утка.— У них даже двигатели пускать опасно. Это тебе не «Запорожец» в гараже… Сколько лет техники не смотрели.
— Ну хоть в кабине посидеть?
— В кабине посиди. Только как ты в нее залезешь?
— А я стремянку дам,— Михалыч толкнул Утку локтем в бок.— А то ты сам у меня сорок лет назад на кнопку понажимать не просился?
— Какую кнопку? — Я навострил уши.
— Такую кнопку,— перекривлял Михалыча оперативник.— Красную. Мы тогда в Казахстане на одном объекте…
Тут Михалыч принялся кашлять и стучать ладонью по столу. Утка опомнился и, собравшись, проговорил:
— Ладно, идем, покажешь пацану самолет. А я автобус в стойло загоню, что ему на трассе светиться…
Я сумел, после некоторого замешательства, отодвинуть фонарь кабины и влезть в кресло пилота. Даже мне оно показалось немного тесноватым. Интересно, каково Утке было бы?
Сколько кнопочек интересненьких! Я по всем правилам пристегнулся, пошевелил переключателями, затем ухватился за штурвал и с удовольствием принялся его вертеть, одновременно нажимая педали.
Заходим на атаку! Первый, я прикрою! У-у-у-ж-дж-дж-дж… Тра-та-та-та-та! Туда ему и дорога. Где здесь ракеты запускать?
— Наигрался? — спросил Михалыч.— Пойдем, я тебе еще одну штуку…
Неожиданно двери ангара прошила автоматная очередь. Михалыч упал.
Я попытался выбраться из самолета, но стремянка свалилась от моего неловкого движения. Оставалось одно — прыгать на бетонный пол, рискуя сломать лодыжку. Однако я слишком замешкался. Несколько машин, как в кино, проломили ангарные ворота и въехали внутрь, с визгом затормозив на скользком бетоне.
Ни на что уже особо не надеясь, я нажал гашетку. Пулеметы, конечно, оказались не заряжены. В отчаянии я заметался, если можно так выразиться, руками по приборной доске, нажимая и дергая все подряд рычажки и кнопки. Может, хоть выхлоп какой удастся пустить.
К великому счастью, мне этого не удалось. Да и горючего в баках, наверняка, не было. К каким последствиям привел бы запуск реактивного двигателя в тесном ангаре, думаю, говорить не стоит.
Вместо этого я привел в действие механизм катапультирования.
Если вдруг окажетесь в реактивном истребителе, ни за что не дергайте без нужды рычаг под креслом.
Послышался негромкий хлопок, будто вынули пробку из шампанского, и я с потрясающей медлительностью вознесся ввысь.
Позвоночник сдавило, будто гармошку. Мелькнули изумленные лица повыскакивавших из машин ребятушек. Медленно вращаясь, мое кресло возносилось к потолку, в который ему предстояло в ближайшие мгновения врезаться.
Этим и объясняется интерес, с которым я изучал его устройство. На железные балки были брошены шиферные листы, черные от времени. Если повезет трахнуться в один из них — считайте, я…
Тут кто-то на небесах убрал палец с кнопки замедленной перемотки, время взбрыкнуло и понеслось вперед, наверстывая упущенное.
Мы вместе с креслом врезались в шиферину, пробили ее, даже не заметив препятствия, и на секунду зависли на фоне звездного неба. Я полюбовался открывшимся видом, луной, услышал далекий лай собак.
Кресло решило, что пришла пора расставаться.
Оно улетело прочь, я покувыркался в воздухе и упал на пологую крышу соседней постройки. Запутавшись в накрывших меня сверху шелковых нитях, я покатился вниз, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь. Мои усилия привели к тому, что когда крыша кончилась, я не слетел с нее по пологой параболе, а свалился, как мешок с мукой.
Наглядность этого сравнения оставляет желать лучшего, но учтите, что мне пришлось выдумывать его, покачиваясь метрах в трех от земли на зацепившихся за что-то парашютных стропах. Я висел, несколько ошеломленный падением, но, главное, целый и невредимый.
Пару синяков и ушибов — то не в счет. Разве мы, настоящие мужчины, обращаем на такие пустяки внимание?
Да будь это в кино, я бы еще стропы перегрыз и побежал проклятого врага мочить в сортире, как завещал нам великий… великий…
С крыши как нельзя лучше было видать с таким эффектом покинутый мною ангар. Оттуда слышались выстрелы и отчаянные вопли. Похоже, наши преследователи наконец добрались до Утки.
Или наоборот, Утка наконец добрался до наших преследователей.
Время покажет.
Я болтался под крышей уже третий час, откровенно замерзая. Незадолго перед рассветом начал срываться дождь. Я воспринял это как последнее издевательство, которое природа может позволить себе над человеком в моем положении.
Чем закончилось сражение в ангаре, до сих пор неизвестно. Потому что с того момента, когда стихло эхо последнего выстрела, я не слышал вообще ни звука и не видел ни единого живого человека.
Здорово будет, если все полегли. Как мне тогда прикажете выбираться из этой передряги?
Сперва я предпринимал попытки к спасению, пытаясь ухватиться за стропы и влезть по ним обратно на крышу.
Мои усилия привели к тому, что наверху со скрежетом прогнулась какая-то железячка, и натяжение строп с одной стороны ослабло.
Я взглянул вниз и понял, чем это может мне грозить. Внизу была погибель. Там был твердый асфальт и пустая бочка из-под солярки.
А-а-а-а!
— Ты че орешь?
Утка! Вот кого я всегда рад видеть! Особенно когда под крышей как следует повишу. Повисю.
— Ты где был? Я тут… Я тут…
— Тебя искал,— отозвался оперативник. Голос его доносился сверху. Утка бродил по крыше, гулко топая по гудящим железным балкам. Он ухватился за парашют и в несколько резких рывков выдернул меня к себе.— Все окрестности обегал. Пока вопли твои не услыхал дикие…
Какие еще вопли? Это я пел, чтобы согреться.
Бэлдэ-бэлдэ, ахмубэй…
Я отсоединился от парашюта и осторожно слез с крыши. Утка, лихач хренов, просто сиганул вниз.
— Что произошло?
— Что… Через плечто. Нет больше Михалыча, убили его проклятые. Мир праху… И как они нас выследили, ума не приложу,— Утка набрал в ладони чистого снега и принялся им умываться.
— Может, в автобусе «жучок» был спрятан?
— Да какой жучок… — отмахнулся Утка.— Кино насмотрелись. Будут тебе бандиты еще с жучками возиться. Им проще менту на трассе денег дать, чтобы он за автомобилями следил. Вот тебе и вся аппаратура.
— И что теперь?
— А что теперь? Теперь — как раньше. Действуем по плану.
По плану? По какому еще плану? Почему я об этом узнаю в последнюю очередь?
— Автомобиль у нас есть. Вон, сколько, хоть «Мерседес», хоть Баварского Моторостроительного. Даже и поцарапаны не сильно. Даже хорошо, что они сами сюда приперлись. Не придется их теперь по одиночке отлавливать…
— Зачем отлавливать? — ужаснулся я.
— За Михалыча,— серьезно ответил Утка.— Хороший был мужик.
С душой сказано, не то слово, но я все же против такой жестокости.
Временами мне кажется, что как-то слишком у нас увлекаются этими высшими целями. Не помню случая, чтобы цель когда-то действительно оправдала средства. Хотя… Все бывает.
Я с удовольствием развалился в кресле, поковырял ногтем покрытие на приборной панели, проверяя, качественный ли материал? Не всучили ли хитрые немцы какой халтуры?
Утка, небрежно бросивший свои грязные ботинки на заднее сиденье, вел машину.
Только ее нам пришлось бросить в том самом городке, где мы встали с электрички. Утка сказал, что опасно, автомобиль приметный и наверняка краденый, и уж точно его уже в розыск подали. Так что лучше и дальше двигаться электроном, хлопот меньше.
Мы купили по бутерброду и дождались поезда.
Я на каждой остановке пригибался, чтобы меня не видно было в окно, и подозрительно осматривал всех входящих, ожидая каждый раз появления убийц с горящими глазами.
Путешествие, однако, прошло спокойно, мы даже сумели наесться сомнительной воблой и кукурузными палочками. Мне открылся удивительный мир, о существовании которого даже не догадываются обычные люди, коротающие жизнь в дымных мегаполисах. Лишь дачники да бодрые туристы с обкусанными гнусом голенями и носами, облезающими От постоянного пребывания на солнце, лишь они из всего городского населения знают, что электрический поезд ближнего сообщения скрывает под своими бронированными боками кипение страстей, какое не всегда встретишь даже в современных российских сериалах про любовь.
Какая там ундина! Еще Лермонтов показал, какая бездна отделяет романтические представления о морской девке от реального ее душевного облика.
Толстые цыганки в цветастых платках, словно соскочившие с картин этого, как его… Ну, был же!.. Не Репин, а…
Цыганки толкают перед собой огромные тележки, заставленные грязными картонными коробками со следами от скотча. В коробках этих скрыты залежи мелкого товару, от пальчиковых батареек, презервативов и консервных ножей до столовых приправ, рыболовных крючков и специальных шурупчиков, которыми крепятся противомоскитные сетки.
Плевать, что все это более чем сомнительного китайского производства. Пассажир сам тянется за кошельком, поддаваясь очаровательному великолепию ширпотреба. Даже я, не удержавшись, отоварился полиэтиленовым кульком с эмблемой Министерства внутренних дел. Как уверяла торговка, кулек этот обладает десятикратным запасом прочности и иммунитетом против грабителей — ну какой карманник рискнет сунуть в него загребущую лапу?
У железной дороги, как воробьи, перебиваясь выпадающими из окон крошками, обретается масса самого разного народу.
Помимо цыганок есть еще подозрительной внешности великовозрастные юноши в неопрятной одежде, с неизменной бутылкой светлого пива, трехдневной щетиной и толстой серебряной цепью на шее. Цепь в нескольких местах протерлась и сверкает теперь каким-то неопределенным металлом, что, впрочем, нисколько не смущает обладателя. Юноши эти постоянно торчат в тамбуре, где курят в обход установленных железной дорогой правил. Создается впечатление, что весь смысл их существования состоит в том, чтобы кататься без какой-то осмысленной цели туда-сюда, приставать к беззащитно выглядящим пассажирам и прятаться от милиции.
В проходе между сиденьями снуют старушки, торгующие преимущественно пивом, газетами, рыбой и пирожками, и старички, с более солидным, мужским товаром: точильными камнями, зажигалками, рыболовной снастью и крошечными компасами.
Поезд медленно полз среди невысоких холмов, проезжал мимо деревень, угрюмых коров и обломков былой колхозной мощи нашей великой державы.
Удивительно, что все это еще не растащили на металлолом. Тут же немалые деньги можно поднять… Кстати, мысль. Останусь жив, арендую грузовик, загружу железяками, один вон трактор за сколько можно сплавить… Главное в решении жизненных вопросов — практический подход.
Пиво в поезде можно пить совершенно открыто, водку — если прятать бутылку под сиденье. Милиция смотрела на все сквозь пальцы, лишь бы был порядок.
Скоро и я, утомленный злоключениями, придремал на жесткой лавке. Кому могла прийти в голову мысль оснастить электрички деревянными скамейками, к тому же, скользкими? Вообще, как мне кажется, проектировщик этих вагонов сделал все, чтобы они оказались как можно более неудобными для человека. Кто трясся пять часов на еле трюхающем электроне, тот поймет меня. Да еще солнце, блин, сквозь окна запыленные прямо в глаз светит. Я уже и так, и так пересаживался, но дорога, согласно известному всем закону мироздания, осуществляла очередной поворот, и солнце вновь оказывалось как раз напротив моего окна.
— Хочешь, я тебя вырублю? — предложил Утка, которому мои ерзанья мешали придаваться бессовестнейшему расслабону. И это когда товарищ рядом задремать не может! — Сперва ничего даже и не почувствуешь, а когда проснешься, голова малость поболит, может, тошнить будет, но немного…
Я от такой услуги, понятно, отказался.
Мы проехали упоительно заброшенную Лососиху, историческое Ханженково, забавную станцию Карандашную, призрачную Миклухо-Маклаевку, похмельную Сардинку, памятное мне Едальцево, страшный Сто Первый Километр, за которым, по слухам, кончается мир, чудесные Такие Края, целебный Горячий Ключ и известную производством консервированного зеленого горошка Сатанеевку, пока не добрались наконец до укрывшейся в заповедных сосновых лесах, воспетых Чеховым, станции Фенольной.
Пассажиры принялись закрывать поднятые по случаю первой жары окна. Пока поезд, высоко взвизгивая тормозами, замедлял ход, я успел рассмотреть ржавую цистерну с откинутым лючком. Из лючка вовсю валил самого подозрительного вида желтый пар.
— Че, говоришь, за город? — спросил я, принюхиваясь.
— Фенольная-Бензольная,— сказал Утка.— Здесь в былые времена на всю страну нафталин разливали. Помню, нам тут пришлось сумасшедшего вампира отлавливать. Он, бедняга, состоял в гражданском браке с бригадиршей цеха бензольных соединений. Укусил ее в порыве страсти, и видимо чем-то таким из крови своей возлюбленной угостился, что сделался от этого зависим, и повадился подкарауливать юных работниц фабрики после смены, у самой проходной. У меня, кстати, роман с одной из спасенных жертв приключился. Я ее недавно встретил, волосы выпали, зубов нет… Опасное производство. А еще ведь и тридцати лет не прошло!
— То-то я смотрю, деревья тут какие-то перекрученные.
— А ты как думал? Сплошной мутаген крутом,— блеснул ученым словом Утка.— Ты еще детей здешних не видел.
— Хорош городишко. Я б тут не жил.
— Жил бы. Куда б девался? Но плохо и недолго,— подбодрил меня оперативник.— Радуйся еще, что нам в Артемьевск не пришлось наведаться. Там вообще, в соляных пещерах, где раньше курорт был, и шампанское, помнишь, какое разливали? Один из лучших сортов, в мире. Любил я это шампанское из горла подряд по три бутылки выпивать, а потом…
— Так что с шахтами?
— С учетом экономического кризиса, там недавно могильник для атомного топлива устроили. Со всего мира к нам отходы везут.
— Откуда ты такой грамотный? — удивился я.— С виду вроде ду… э-э-э… человек человеком, а ты вон, оказывается, какой умный!
Черт, чуть было не ляпнул, что я про товарища думаю. Прищепку что ли себе на языке оборудовать?
Мы перешли железнодорожные пути по гулкому мостику — виадуку или акведуку; ровно в два раза превосходящий меня познаниями человек легко сможет выбрать подходящее слово, и оказались в каких-то нездоровых зарослях, после зимы еще не обросших чахлой листвой. К вездесущему химическому запаху, который жег гортань и горчил слюну, вызывая навязчивое желание плеваться, мы быстро притерпелись, он сделался как бы частью окружающего пейзажа, такой же, как изогнутые коленцами трубы с остроконечными шапочками поверху, и зловещего вида серые строения, в недрах которых происходили страшные химические процессы.
— А далеко?
— Да за городом тут. Хорошо, что мы днем приехали, засветло доберемся.
Я с трудом представлял себе хранилище могучего артефакта, древнего, как, например… ну я не знаю.
— Одного не понимаю. Почему эта дубина все время на место возвращалась?
— Никто не знает.
— А мы узнаем?
— Мы узнаем.
Славный ПГТ, именуемый согласно градообразующему предприятию Феноловкой, Бензоловкой, а также Мориловкой, это неофициально, среди местных жителей, вызвал у меня приступ мгновенной ностальгии. Аккуратные двухэтажные домики из серого от времени кирпича, с деревянными лестницами и толстыми стенами, аккуратно подбеленные бордюры, памятник Ленину на площади перед дворцом культуры, колонны которого показывают ржавую арматуру под осыпавшейся известкой… В точно таком же городишке прошло мое безоблачное советское детство. Вместо вездесущего запаха в родном моем Камнемольске был грохот от взрывов на горных выработках. От взрывов этих дрожала земля и валилась посуда с полок.
Дома на моей малой родине были газофицированы…
В детстве я никак не мог понять, почему взрослые так противятся нашему ребяческому увлечению жечь костры прямо рядом с этими решетками. Лишь теперь я в некоторой степени разделяю чувства гонявшегося за мной с ремнем соседа. В самом деле, жахнуло бы так, что полгорода снесло бы, а то и больше. Эх, золотое время…
Автостанция была такой же, как и весь городок, не тронутой временем, словно только вчера отгремело ее торжественное открытие, освященное клятвенным обещанием выполнить пятилетку за четыре года.
Мы уселись в старенький «ЛАЗик», автобус Львовского производства, что-то вроде «Запорожца» среди крупного пассажирского автотранспорта. Автобус ехал на фазенды, забирать первых весенних огородников с принадлежащих им участков. В маленьком городке фазенда — это не дача, а необходимое продовольственное подспорье.
Утка с трудом уместил свои ноги, незаметно оторвав переднее сиденье от пола и сдвинув его вперед. Надо бы и себе, что ли, в спортзал с ним походить. Пускай научит тягать железо и правильно уклоняться от ударов.
— Уже скоро,— сказал мне оперативник.
Скоро двухэтажные домики кончились, и началась какая-то и вовсе деревня, с тряскими щебенчатыми дорогами. Видимо, щебенки здесь было с избытком, автобус увязал в ней колесами, ревел мотором и медленно пробирался вперед.
Утка попросил остановиться у колодца. Не без облегчения покидая пыльный салон, я протиснулся через узкую дверь и спрыгнул на старый, проросший травой асфальт.
— Хорошо-то как! — воскликнул оперативник, вдыхая полной грудью. Видимо, мы достаточно далеко отдалились от проклятого предприятия, и воздух был по-деревенски чист и приятен.
Утка, пленившись романтикой, рявкнул в шахту колодца что-то нецензурное, с удовольствием прислушиваясь к эху, после чего столкнул ведро вниз и, покрутив ручку ворота, поднял его обратно. Оперативник заставил меня полюбоваться, как красиво играет на цинковом дне прозрачная вода.
Затем мы сделали по глотку, у меня заныли зубы, и вообще, от всего этого пропахшего курятником очарования, присущего молоку и сену, мне всегда хотелось материться.
— Сейчас будет самое опасное место,— сказал Утка, когда мы ступили на заповедную землю дачных участков.— Если примут за грабителей, что картошку пришли воровать, пристрелят без разговоров. Народ нынче агрессивный пошел, пальбу открыть готов по любому поводу.
— Не мы такие. Жизнь такая,— прочитал я надпись, оставленную кем-то в стене автобусной остановки, возведение которой было приурочено к Московской олимпиаде восьмидесятого года. Крыша остановки была покрыта смолой, внутри все загажено.— Это они что хотели этим сказать? Что ввиду социальной нестабильности можно делать где попало?
— Наверное,— согласился Утка и без всякой связи добавил: — Когда я в последний раз здесь был, такая грязь стояла, что танки вязли. А теперь видишь, щебнем засыпали. Чувствуется какой-то прогресс по сравнению с сорок вторым годом.
Какой еще прогресс? У меня, между прочим, одни туфли сотню баксов стоили. А я, в отличие от нашего доблестного оперативника, универмаги по выходным не граблю. Я эти туфли, чтоб вы знали, покупал и плакал. А теперь в них вот по щебенке…
Мы долго шли между возделанных огородов. Я начал ощущать первые приступы голода и ругал Утку, который, будучи руководителем экспедиции по добыче артефакта, не позаботился должным образом снабдить ее съестными припасами.
— Я, что ли, должен обо всем помнить? — огрызался оперативник, но как-то неуверенно. Что ни говори, а его безупречной до этого репутации всепредусмотрительного супермена только что был нанесен значительный урон.
Пришлось перебиваться подножным кормом: Утка убежал куда-то в поля и вернулся, сжимая в руке теплый кривой огурец, оказавшийся на вкус отвратительно горьким, кусок лежалого хлеба и круглятину домашней колбасы.
Криминальный талант в нем был выражен куда более, чем это казалось с первого взгляда.
— Это чтобы силы были перед решающим испытанием,— сказал Утка.— Трудно будет не столько до хранилища добраться, сколько его благополучно отпереть. Тут, знаешь…
Нашу мирную трапезу прервало бабаханье ружейного выстрела.
Мы залегли. Утка, по всем правилам укрываясь в складках местности, осторожно обозрел, что там и как крутом происходит.
Я тоже приподнялся на локтях и увидел знакомую «Ниву». Из окна ее высовывался какой-то тип с двустволкой, водивший стволом из стороны в сторону. Нас они не заметили, к счастью, и палили, похоже, просто для острастки.
— Быстро вычислили, сволочи,— проговорил с набитым ртом Утка.— Видно, девка твоя нас сдала. Теперь знают, куда идем, и будут ждать.
— Зачем тогда ловят? Устроили бы засаду прямо на месте.
— Дури больно много. Людские ресурсы подняты, силы задействованы, надо это все куда-то растрачивать, здесь ведь работает механизм агрессивной пропаганды, так что приходится соблюдать законы и правила. Тем более что девке они до конца все равно не доверяют.
Утка решил, несмотря ни на что, пробираться к заветной цели. На мои вопросы о том, что мы будем делать с добрым десятком боевых волшебников, только и ждущих нашего появления, оперативник с самым хитрым видом отмалчивался.
— Спакойна, малый! — наконец сказал он.— Не ссы, прарвемся!
От греха мы решили сойти с дороги и теперь пробирались, затаптывая грядки, по чужим огородам. Усталые и перемазанные, мы добрались до самого настоящего кладбища.
— Непорядок,— пробормотал я, вспомнив о своей бытности санитарным надзирателем в отделе по соблюдению чистоты генетического кода.— Расстояние между огородом и ближайшим захоронением человеческих останков не должно быть не менее… должно быть не менее трехсот метров. Иначе мертвяки будут по ночам таскать овощи, или дохлуша учечуйчатый помидоры портить навадится…
После кладбища мы форсировали небольшую речку, для чего пришлось воспользоваться подвесным мостиком, гулким и шатким. Поплутав немного в приречных зарослях, под аккомпанемент Уткиных уверений, что таким образом мы ну очень существенно срезаем путь, отважные исследователи вышли наконец на край старого футбольного поля.
— Ну, здесь уже совсем чуть-чуть,— выдохнул Утка. Даже он выглядел несколько умаявшимся от прогулки. На все про все, с момента выхода из электрички, у нас ушло почти три часа. Солнце укрылось за горизонтом, оставив мир заботам чахлой луны.
— Вон, видишь? — Утка показал на едва заметную кочку на другом конце поля.— Оно.
— Это? — не поверил я. Мне, по правде, казалось, что следует ждать каких-то скифских захоронений или древних курганов, насыпанных кочевниками.
— Там когда-то бомбоубежище было,— объяснил Утка.— Потом немцы его под особый бункер перестроить затеяли для своих каких-то целей. Только копнули глубже, на древнюю могилу наткнулись, в которой дубина наша заветная и лежала. Немцы не разобрались сперва, но трогать находку не стали, аккуратная нация, вызвали из Вены группу археологов, которая и принялась доказывать, что следы древней кладки являются не чем иным, как свидетельством превосходства арийской расы над всеми прочими народностями…
— Откуда ты-то об этом прознал?
— Так я же эти места в сорок втором году от немцев освобождал, в составе…— тут Утка осекся.— Был тогда в чине капитана. Мои этих археологов и захватили, я их начальника допрашивал, Рихард фон Зибелверц его звали. Очень мне тогда хотелось находочке больше внимания уделить, но — война, сам понимаешь…
— Это мне кажется или там народ какой-то толпится?
— Не народ, а наши с тобой преследователи. Видишь, даже прятаться не стали, уроды. Хорошо, что мы в двери ломиться не будем.
— А куда мы будем ломиться?
Мы обползли поле по периметру, затем, добравшись до раскопанной давным-давно траншеи, спустились в нее, вызвав небольшой обвал сырой земли, комья которой тут же набились в мои чудесные туфли.
— Вот за что я люблю наш народ,— удовлетворенно заявил оперативник,— так это за его непререкаемое раздолбайство. Еще пять лет назад случайно в этих краях оказался, видел, как эту яму копали. Мы тогда еще с коллегой из далекого зарубежья поспорили, что ее и через десять лет не зароют. Видишь, пока не зарыли. Значит, бутылка водки уже наполовину моя.
— Вы что, на водку спорили?
— На что же еще культурные люди об заклад бьются? Не на деньги же.
Тоже мне. Я бы как раз с иностранцем на деньги и спорил только. Особенно если выигрыш такой гарантированный.
Дальше двигаться пришлось по наполовину засыпанным землей трубам. Скоро совсем стемнело, а в яме и подавно стояла тьма кромешная. К тому же было очень тихо, кроме нашего сосредоточенного пыхтения тишина не нарушалась ни единым звуком. Лишь изредка, словно с другой стороны реальности, слышны были голоса и смех караулящих вход волшебников.
— Вот она, родимая! — обрадовался Утка. Заскрежетал металл, упал земли завал, и наш отряд попал в полуподвал.
Еще рифма есть у кого-нибудь?
— Что за поколение пошло. Даже бункер обложить как следует не могут. А все потому, что трудностей в жизни не ведали. Лошье, блин.
— Однако давно здесь никого не было.
— Лет шестьдесят.
— Удивительно, что бомжи такое место не облюбовали.
— Какие здесь бомжи? Городишко маленький. Бомжи все у нас, в центр перебираются. Урбанизация, мать ее.
По вентиляционному люку пришлось ползти на карачках. Я старался не думать о загубленных джинсах, чудесных тянущихся джинсах, ради которых я поднял на ноги едва ли не весь магазин, тот, с красной витриной, на площади Ленина, вы знаете, наверное.
С этими приключениями никакой одежды не напасешься.
Утка вновь принялся со скрежетом ломать решетку. Управившись, оперативник бесшумно соскользнул вниз. Я подождал немного и последовал за ним.
Прямо под отверстием для вентиляции находилась панцирная кровать с истлевшей постелью. Утка, конечно, не удосужился меня предупредить, так что я пережил несколько весьма неприятных мгновений, натолкнувшись в этой кровати на загнивающий скелет.
— Запомни,— сказал оперативник.— Мертвые не кусаются. Не мертвых бояться надо, а живых. Понял?
— Причем здесь бояться? — соврал я.— Ничего я не испугался. Просто воняет, и вообще, Неожиданно.
— Красностуков, мудила. Ведь приказал же я трупы повыносить,— проворчал Утка.— Правильно я его потом расстрелять велел, как врага народа.
— А фонарик у нас есть? — Тьма вокруг стояла кромешная. Даже собственных рук нельзя было разобрать. Ущипни я себя за нос — для зрительного анализатора это оказалось бы полной неожиданностью.
— У нас все есть,— Утка вынул свой чудо-телефон и, поковырявшись некоторое время в непривычном меню, добыл свет. В торце телефона действительно оказалась спрятана маленькая лампочка.
Мне даже обидно стало за своего верного малыша, марку которого указывать здесь мы не будем, потому что это будет уже информация на правах рекламы. Доказывай потом, что тебе фирма «Алькатель» денег не платила… Ой!..
Впрочем, подсветка экранчика давала вполне достаточное освещение. Выбравшись наконец из объятий скелета, я поводил телефоном из стороны в сторону. Мы оказались в комнате, служившей чем-то вроде, как это называется, где дежурный сидит. На столе до сих пор стоял черный телефон, над ним висел какой-то график, рядом располагалась кнопка тревоги.
Утка поколдовал немного над небольшим генератором.
— Соляра, по-моему, выдохлась,— пожаловался он.— Не могли укупорить как следует, козлы.
Только находясь здесь, внутри, я смог оценить размах, с которым немцы строили это подземное сооружение. Видимо, тут хотели спрятать какой-то подземный завод, очередную страшную выдумку обезумевших фашистов. И чтобы я еще когда в стратегичку затеял играть на стороне Германии! Не дождетесь, проклятые враги. Только нашими.
Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой! С фашисткой силой темною, с проклятою ордой!
— Ты че воешь? С ума сошел? — зашипел Утка.
— Отстань. У меня здоровый патриотизм взыграл в некотором месте.
— А-а-а… Бывает.
Маленький генератор, видимо, снабжал электричеством небольшую часть бункера. Мы прошли несколько коридоров. Утка, похоже, сам не очень уверен был в выборе направления. Мы заглянули в несколько комнат, воздух в которых был затхлый и какой-то слежавшийся. Везде мы находили лишь мрак и запустение.
Или лучше было сказать «мрак и разорение»? Хотя нет, как-то оно… Словом, что вы, бункеров не видели секретных, чтоб я еще вам рассказывал.
Наконец мы наткнулись на какой-то план, исчерченный стрелочками. Судя по тому, что висел он рядом с противопожарным щитом, то был план эвакуации.
— Вот, гляди, мы здесь,— Утка водил пальцем по запыленному стеклу.— Нам вот сюда, где лестница. Нужно на самый нижний уровень спуститься.
Мы поблуждали еще немного, план все же рисовали немцы, попробуй, разбери, что оно там.
Наконец лестница отыскалась. Гулкие железные ступеньки под крутым углом уходили куда-то вниз, в полную темноту. Видимо, нижние этажи должны были питаться от отдельного генератора. Утка вновь вынул свой чудо-телефон, освещая себе дорогу.
— Скоро еще один скелет увидишь, не пугайся,— вспомнил Утка.— Он нам, кстати, еще пригодится.
— Как?
— Скоро.
Мы добрались наконец до самого нижнего уровня. Бетонный пол был снят, земля расчищена, в большую яму вела аккуратная лесенка.
А прямо напротив входа, на подстилке, лежал прикованный цепями к пулемету немецкий пехотинец, вернее, его остатки. Останки то есть, я хотел сказать. Рядом валялись пустые консервные банки, какие-то бутыли и обертки из-под шоколада.
— От голода умер, бедняга,— сказал Утка.— Видишь, в стены палил, пытался внимание к себе привлечь. Сволочи все-таки эти нацисты.
— А что же вы его не отковали?
— Не дался. Попробуй к нему подберись, когда он с пулеметом. Проход узкий, а мне людей терять неизвестно ради какого хрена совершенно ни к чему. Это он потом опомнился, когда жратва к концу подошла…
Я представил, каково было этому несчастному лежать здесь, в темноте, и содрогнулся.
— Мы вот как поступим. Пока я дубину великого знания добывать буду, ты должен вход охранять. Эти древние захоронения штука такая, шуму не оберемся, когда растревожим. Охотники наши живо поймут, что их одурачили, и бросятся внутрь. Тогда ты из пулемета и пальнешь пару раз. Я механизм осмотрел, вроде все в порядке. Только вот смажем сейчас чуток…
— Это что же, мне рядом с ним лежать?
— А ты как думал? Или хочешь, чтобы я цепи перегрыз? Попробовал бы ты в болотах Белоруссии, в братской могиле, которую минометами разворотило, окоп вырыть и в том окопе месяц отсидеть. После тех окопов мы так озверели, что на танки с голыми руками перли. Правда, я столько сил истратил, чтобы вспышку болезней предотвратить, что еле ноги тянул.
Ай да Утка, оказывается. Только рядом с этим я все равно укладываться не буду. Пусть что хочет, то и делает.
В конце концов, этот, прикованный, наверное, той еще был сволочью. Хороших людей на цепь с пулеметом не сажают. Вот без пулемета, это пожалуйста, на каждом шагу. А если пулемет в руки дали, значит, не человек ты более, а зверь цепной.
Р-р-р-р!..
Утка спустился в неведомую яму. Я вежливо попросил скелет посторониться и, поскольку тот не отреагировал, спихнул кости в сторону, примериваясь к оружию.
— Хорошая машинка,— сказал Утка.— Надежная. Только ствол разъезженный, много из него постреляли, так что на кучность не надейся. С другой стороны, прицеливаться особо не надо, все равно пули как попало полетят.
Жалко, света мало. Эх, пальнуть бы разок… Боюсь только, услышат. К тому же кругом бетон, помещение маленькое. Как бы рикошеты делов не понаделали, Крошка Лили вон уже однажды попалась.
Мне почудилось, или действительно земля вздрогнула? И у этого вон цепи тоже как-то зазвенели… Тут толчок повторился, на этот раз уже ощутимее. Сопровождал его какой-то тектонический грохот.
Я представил, как колдуны наверху засуетятся, примутся спрашивать друг друга, что происходит. Затем, толкаясь, ринутся ко входу в подземелье, откуда льются страшные звуки. Конечно, начальство о форс-мажоре будет извещено в первую очередь. Интересно, которых там больше, наших или ихних?
Закидон припрется, конечно, старый хрен просто не может не догадываться, что с подземельем этим что-то нечисто. И Гоня за ним хвостом. И…
— Эй! Есть кто?..— Огненный шар, ударившийся в стену, сразу показал серьезность, с которой мои собеседники подходили к вопросу о переговорах.— Выходите с поднятыми руками.
— Мы умираем, но не сдаемся! — заорал я и дал короткую очередь, добавив фразу, которую мне давно хотелось сказать:
— Закидон — г…гм…андон! Так и передайте.
— Не надо мне ничего передавать,— тихо сказал Закидон, показываясь в проходе.— Сам все слышу. Стрелять будешь?
— Ой, здрасьте, Шовенгас Анатольевич! Чего только не скажешь в запальчивости!
— Ты лапшу здесь по стенам не развешивай. Тоже мне, Анка-пулеметчица.
— Вы, чем оскорблять, лучше бы изложили свой ультиматум и убирались с линии огня,— сказал я твердо.— Весь обзор мне загораживаете, а там сейчас ваши архаровцы, не иначе, подлость готовят какую-нибудь. Всех перестреляю, к чертям собачьим!
— Дураком будешь, такая возможность тебе обязательно представится,— спокойно заметил верховный маг.— Только стоит ли зарываться? Тебя же отсюда выкурить ничего не стоит. Вихрь огненный пустим, сам выскочишь, хвост поджав.
— Вихрь ваш здесь все уничтожит. Так что не пустите, любопытство не позволит. Как же иначе узнаете, чего нам с Уткой здесь понадобилось?
Тут землю сотряс очередной, не виданный по силе удар. С потолка посыпались пауки и штукатурка. С этого момента грохот уже не затихал, лишь нарастая какими-то синкопами.
— Все я знаю! — закричал Закидон.— Это ты не понимаешь, пацан, что друг твой тебя попросту использует. Он артефакт свой добудет, думаешь, за тобой вернется? Ты ему нужен, чтобы жопу его прикрывать!
— Фу, как некультурно, Шовенгас Анатольевич! Кстати, о жопах, которые прикрывать надо. Правду говорят, что к вам этим местом лучше вообще не поворачиваться, особенно в бане?..
Закидон, впрочем, сделал вид что последних моих слов попросту не расслышал.
Конечно, мысль, что Утка может меня покинуть на произвол судьбы, приходила мне в голову. Однако подумайте, если он за столько лет не удосужился добыть эту дубину, значит, она ему не так нужна на самом деле. Так что в товарище своем я не сомневался.
Ну почти.
— Как хочешь,— грустно сказал Закидон, развернулся и ушел себе за угол.
В самом деле, где этот хренов селезень. Зеленая шейка, блин. Лапки перепончатые! Лазит там себе, а человек здесь лежит, со скелетом в обнимку.
Колдуны выждали еще немного и пошли на приступ.
Из-за угла полезли какие-то щупальца, потянулись, клубясь [3] и извиваясь, ко мне.
Я аккуратно нажал курок. Пулемет запрыгал и задергался, плюя [4] огнем, пули со страшным визгом били в стены, несколько, похоже, отскочило как раз туда, где укрывались обложившие меня волшебники.
Я испугался и прекратил стрельбу. Кто-то, как мне показалось, громко ойкнул.
И поделом. Нечего тянуть загребущие хваталки к нежному телу нашей Родины.
Воцарилась длительная пауза. Перемирие было столь же шатким, как мир на Ближнем Востоке. Только и жди, гад какой-нибудь провокацию устроит.
— Может, уйдете? — предложил я, сам не веря в успех, как только стихло эхо выстрелов.— Я не желаю больше крови!
— Не хочешь крови, сдавайся! — ответили мне.
— Не могу,— честно ответил я.— И рад бы да не могу, я другу слово дал. К тому же, какая вам может быть вера, все равно потом зарежете.
Я попотел немного и применил заклятие дальнего уха, улучшающее, как вы понимаете, слух.
— Умный, скотина,— это Поликарпович Смит объявился, не иначе.
— Моя школа,— вот ведь зараза! Гоня, надо же, брехло! Какая там школа! Кроме тяжелой работы по сорок часов в неделю, мизерной платы и полностью отсутствующего социального страхования, ничего я не видел на службе. А тут, видите ли, «его школа». Пусть только лысую голову свою высунет, пристрелю на фиг. И не посмотрю, что шеф.
— Давайте я его,— голос юный, незнакомый. Видимо, молодой какой-то выслуживается. Скорей бы уж Утка, что ли, объявлялся, а то я здесь долго не продержусь с такими энтузиастами.
— Не сметь, Тукин! — зашипел Поликарпович.— Убивать рано!
— Да я с таким одной левой! — самоуверенно сказал Тукин и, не обращая внимания на прямой приказ начальства, ринулся в бой.
Я поскорее развеял заклинание, чтоб от собственной стрельбы не оглохнуть, и поплотнее перехватил рукоятку пулемета.
Как говорят наши братья-американцы, кам хиар энд айлл кик йор эсс, мазе факе.
То бишь, подь сюды, я тебе задницу перцем-то понашпигую, хвать твою.
Молодой оперативник серой тенью метнулся по коридору, так быстро, что я даже не успел поймать его в прицел. Что, впрочем, учитывая узость прохода, вовсе даже и не требовалось.
Чтобы не задеть дурака, не хватает мне еще для смертоубийства хладнокровия, я поднял ствол кверху и принялся палить в потолок, думая охладить таким образом его пыл.
Не тут-то было! Ничуть не растерявшись, боец залег в середине коридора и ответил таким заклинанием, что должно было неминуемо стереть меня в порошок, распылить на атомы, развеять по ветру, раз… раз…
Взрыв сотряс старый бункер от верхних этажей до самого основания. Ударная волна мягко подхватила меня, едва не вытряхнув из штанов, и сбросила в яму. Я рухнул на дощатую лесенку и покатился по ней вниз, больно ударяясь обо все, что попадалось на пути. Наверху бушевало пламя. Я скатился на дно ямы и влетел в прорытый в земле тоннельчик. Как раз вовремя, иначе меня засыпало бы несколькими центнерами земли. Ямы, открывавшей путь к заветной дубине великого знания, больше не существовало.
Путь наверх для меня тоже был отрезан. Можно, конечно, попробовать прокопаться, но я же не граф Монте-Кристо. Могу и околеть по дороге.
Я полежал немного, приходя в себя. Потом догадался вновь пустить в ход заклинаньице.
— Ты что натворил, кретин! — кричал Закидон.— Он же тут до костей изжарился!
Это они, очевидно, скелет нашли! И за мои бренные останки приняли. Приятель, выходит, сослужил мне неплохую службу. Теперь охота эта навязчивая прекратится. Можно будет из страны слинять. Если, конечно, живьем отсюда выберусь, что тоже пока под вопросом.
— Он первый стрелять начал! — попытался оправдаться несчастный боец.
— Еще бы не начал, когда ты попер! В жабу его! — рявкнул Закидон.
— В жабу! — подтвердил Поликарпович Смит, потертый волшебник. Я услышал булькающие, клокочущие звуки, сдавленное сипение. Бедолага кряхтел, стонал, голос его делался все тише, пока не превратился в откровенное кваканье.
— Пускай поймают и усадят в террариум на пять лет,— безжалостно сказал Аарон Поликарпович.— Потом дело будет пересмотрено в соответствии с законом того колхоза, где он родился. Унести!
Надо убраться отсюда, пока они землю не догадались просканировать. Энергично работая локтями, я пополз вглубь по туннельчику, ощущая себя землеройкой.
Впереди лежала дубина великого знания.
Тектонические процессы, вызванные неведомыми Уткиными действиями, утихли. Я двигался на далекое пятно света, стараясь не поддаваться приступам клаустрофобии.
Скоро воздух, до этого затхлый, стал чуть свежее. Это обнадеживало, значит, двигаюсь в верном направлении, какое-то сообщение с внешним миром есть.
Интересно, на что эта дубина похожа. И вообще, она большая?
Или как у милиции, маленькая, но страшно эффективная?
Я наконец выкарабкался на волю, ругаясь, на чем свет стоит. Блин, где я нос успел поцарапать? Еще инфекция какая прицепится… Обнесет все лицо. Зато всегда можно будет сказать, что против меня пытались применить биологическое оружие.
Я оказался в просторной пещерке. Оказывается, здесь проходил меловой пласт, в котором древние люди выдолбили хранилище для дубины великого знания. Свет получался от вечного огня [5] — из аккуратно продолбленной в стене дыры било голубое пламя.
Стены были покрыты затейливыми карляками, изображавшими различные сцены из быта трипольцев. Это я вспомнил, как наша древнейшая культура называется. В новостях показывали.
Я очутился в чем-то вроде предбанника. Битые глиняные горшки, костяные штучки с остренькими носиками, каменные лезвия были свалены по углам. Надо будет сюда ученых направить, пускай доказывают, что тут была самая древняя на Земле цивилизация.
Вот только камешек возьму в доказательство, покрасивее… Я нагнулся за приглянувшимся мне экспонатом. Тут раздался очередной толчок, от которого я упал в груду старинного барахла. Так, этому горшку, можно сказать, не повезло. Не стоять ему на музейной полке, не красоваться перед глупыми туристами.
Ух ты, золото!
В самом деле, на дне треснувшего горшка обнаружилось украшеньице, по-моему, вполне драгоценное. Я поспешно сунул его в карман, для сохранности, после чего обследовал остальную посуду, но там было пусто. Видимо, поработал кто-то до меня. Ничего святого для людей нет, вроде не понимают, что здесь ничего лапать нельзя, все должно быть в неприкосновенности во имя науки.
В противоположной стене был вырублен проход с остатками деревянной переборки. Может, даже дверь была. В соседней комнате, подрагивая, полыхало синее пламя. Видимо, вентиляция осуществлялась каким-то неведомым образом, сквозняка я никакого не чувствовал. Вот что интересно, эти факелы здесь вечно горели или Утка постарался? Хотя нет, тогда тут бы газа накопилось и все на воздух вознеслось к херам.
В соседней комнате оперативник сидел на корточках рядом со стопкой тоненьких деревянных пластинок. Пластинки были ветхие, и обращаться с ними приходилось чрезвычайно бережно.
— А, ты…— обрадовался Утка.— Ну, заходи, присаживайся.
Я схватил одну из пластиночек, повертел ее в руках, понюхал, приблизил к глазам, рассмотрел на свет.
— И че эта?
— Документ. Думаешь, к дубине великого знания просто так допустят? Анкету надо заполнить, в ведомости расписаться, в журнале сдачи-приемки галочку поставить…
— Какие еще, в задницу, галочки? Пошли так!
— Нельзя. Бумаги составлены на языке древнего царства Хапанамачахарахии и имеют страшную юридическую силу даже на том свете. Знаешь, перед кем потом отвечать придется? Садись давай и расписывайся.
Язык древнего царства Хапанамачахарахии оказался на диво понятен даже мне, который и в английском-то не то чтобы очень.
Только к буквам незнакомым привыкнуть надо, а так нормально. Все равно, что «Властелин колец» в украинском переводе. Не поверите, такая прелесть! «Володар Килэць, частына друга, Дви Фортэци. Гоббиты, Фродо та Сэм, у супроводи Бурлума…»
Кто пришлет мне сто рублей и верный перевод этой фразы, получит в награду ценный приз — пачку стикеров. Участвуйте в розыгрыше, хотя бы чтоб посмотреть, что это такое, стикеры.
Средства от лотереи пойдут на благотворительность.
Я уселся рядом с Уткой прямо на пол, мне терять нечего, штанам уже жопа. Так, что у нас тут.
Ага. Вроде анкеты. Да… Да… Да… Хм, нет! Нет…. Нет… Нет… Да… Да… Да… Отнюдь. Ну, если все равно никто не узнает… Мог бы. Временами. А кто сейчас не это? Ого! Здесь пускай будет нет. Вы ведь никому не скажете? А на такие вопросы, знаете ли!
И всех делов-то. С чего Утке было столько возиться? Верно говорят, что чрезмерное развитие мускулатуры дурно влияет на синапсы.
— Что дальше? Какие еще испытания приготовили нам древние мудрецы? Нужно отгадать три загадки? Решить вечную дилемму? Прикоснуться Непреходящих Истин?
— Если кто-то не заткнется, то я сейчас к нему сам прикоснусь,— прозрачно намекнул оперативник.— Я тут думаю, что лучше написать, «не пытался» или «случая не было»?
— Какого еще случая? Мне только галочки поставить надо было…— вспомнив о некоторых вопросах, я покраснел.
— Это же древний язык Хапанамачахарахии! Анкеты-то волшебные, к каждому у них свой подход. Меня вот все пытают, отчего я старшего Буша не замочил, когда возможность была. Мы с ним вместе от немцев тут неподалеку у одного деда прятались…
— А что старший Буш у нас делал?
— В составе союзнических войск воевал,— пробормотал Утка.— Помню, все никак не мог портянки освоить…— И добавил изречение, в истинности которого твердо уверено девяносто девять процентов нашего русскоязычного населения.— Все они тупые.
Связь умственного развития с неумением завязывать портянки настолько очевидна, что я бы на месте американцев тут же с позором вычеркнул имя этого президента из своей истории.
Наконец Утка осилил анкету и, несколько волнуясь, просунул наши листики в узкую широкую… То есть узкую и длинную щель в стене.
Мы замерли, ожидая решения неведомого экзаменатора.
В недрах земли что-то грохнуло, пол задрожал.
— Наверное! — заорал я, причем крик этот был внутренней потребностью.— Наверное, ему наши ответы не понравились!
— А кому твои ответы могут вообще понравиться? — Утка махнул рукой и шире расставил ноги, чтобы стоять устойчивее.
Я со страхом смотрел то на стены, то на потолок пещеры, ожидая, что из них в первую очередь обрушится. Неожиданно одну из стен перечертила длинная трещина, прямая, будто ее прочертили под линейку.
Я закрыл голову руками и приготовился к множественным травмам, одна из которых повлечет за собою смерть. Но грохот, достигнув пределов слышимости, вдруг стих. Я открыл глаза и в тучах меловой пыли увидел открывшийся проход.
Если кто еще не сообразил, мы запустили в действие какой-то древний механизм, отодвинувший целую стену.
— Не бзди, квакуха,— сказал я себе.— Прарвемся.
— Теперь хоть есть, куда прорываться,— ответил приободрившийся оперативник.
Он расправил плечи и двинулся по новоявленному коридору.
— Не удивлюсь, если мы сейчас выберемся где-нибудь в пирамиде Хеопса, на нижнем этаже.
— Запомни,— наставительно сказал оперативник.— Главная гадость всегда под боком. Ни в каких пирамидах ее искать не надо.
Отблески света из покинутой нами комнатушки быстро скрылись за поворотом. Я пережил несколько неприятных мгновений, когда в кромешной тьме вдруг осознал, что давно уже не слышу обнадеживающего Уткиного сопения.
— Ты че орешь как резаный? — зашипел на меня оперативник.— Не потеряю я тебя, еще пригодишься. Да и теряться здесь, в общем, негде…
— Я найду,— уверенно заявил я.— Мне, чтоб потеряться, много места не надо.
Занятый мыслями о том, как страшно будет бродить по этим переходам в полном одиночестве, я и не заметил, как коридор кончился, и мы добрались наконец до главного алтаря, на котором и лежала сокрытая парчовыми тряпками дубина великого знания.
Я огляделся, ища развалов древнего оружия, останков рабов и животных, кухонной утвари и других непременных предметов культа.
Но вокруг было пусто и голо, как в Зимнем дворце после взятия его революционными матросами.
Лишь рядом с алтарем — тремя сложенными буквой «пы» камнями — скрючился чей-то скелет.
— А это, наверное, повредившийся в уме царь Дохлодрыг,— выдвинул научную гипотезу я, с интересом глядя на обтянутый ссохшейся кожей череп.
— Да кто бы ни был. Нам-то какая разница? — Утка потянулся к дубинке, но тут произошло невероятное: скелет, до того совершенно мертвый, с неожиданной для него прытью вскочил и обнял оперативника за талию.
— Не уйдешь! — трубно протянул скелет, с трудом ворочая лежалой челюстью.— Не уйдешь ты от меня, мое сокровище!
— Товарищ, вы забываетесь,— пробормотал оперативник.— Прекратите обниматься!
Но скелет упрямствовал, и Утка, воспользовавшись превосходством в весовой категории, применил боевой прием.
От этого приема скелет улетел в угол, где и рассыпался на мелкие косточки. Ну и на крупные, конечно, тоже. Словом, на все, какие только были в нем кости.
Рука по-паучьи подползла к черепу и соединила его с нижней челюстью.
Этого, видимо, оказалось достаточно, чтобы к скелету вернулся дар речи.
— Нет мне покоя ни днем ни ночью! — возопил он, обличающе указуя на нас перстом.— Пока не возвратится украденный реликт!
Ишь, какие слова знает. Реликт, надо же.
— Отстань, дедуля! — жестко ответил ему Утка.— А не то сдам на костяную фабрику! На собачий корм пойдешь, или костяной уголь из тебя сделают.
— Нет мне покоя!..— повторил скелет не без театральщинки и затих, очевидно боясь обещанных репрессий.
Утка сдернул покрывало с артефакта. Дубина великого знания предстала перед нами во всей своей красе, поблескивая полировкой в тусклом свете газовых светильников.
— У-у-у…— протянул я, глядя то на дубину, то на изменившегося лицом оперативника.— Это и есть обещанный амулет?
И стоило, спрашивается, ради такого-то! Их ведь в любом, извините, магазине, данной направленности, разумеется, завались! Всех форм и расцветок!
Утка нерешительно тронул дубину великого знания, словно ожидая от нее какой-то пакости, и взял ее за основание, как раз у двух шароподобной формы образований.
— А ты что хотел? — усмехнулся он.— Я, признаться, тоже не ожидал, но в принципе ничего необычайного. Фаллическая символика в древнем мире очень была популярна. Малость преувеличено, конечно, но от религии вообще не стоит ждать объективности.
— То есть этому еще и поклонялись?
— Ну да. Ничего страшного. Обыкновенный …й.
Утка полюбовался немного на свой только обретенный …й, затем, подумав немного, завернул его в тряпицу и сунул за пояс.
— Ни к чему народ травмировать,— пояснил он.— Не всякий еще готов такое увидеть.
Это точно подметил. Ох не всякий, далеко не всякий!
— А твой …й нам дорогу случайно отсюда не откроет?
— Мой …й,— осклабился Утка,— мне дорогу повсюду откроет, где не перевелся женский пол. Но только мне, на то он и мой. А артефакт давай лучше по-прежнему называть дубиной великого знания, а то как бы посторонние чего не подумали. Представляешь, в троллейбусе кто-нибудь разговор услышит?
— Ты думай, как выбираться будем. А то найдут нас через тысячи две лет точно такими же скелетами.
Услышав о себе, скелет в углу заворочался, но Утка шикнул на него, и наш приятный во всех отношениях сосед затих.
— Есть шансы с Закидоном связаться по астральной связи,— протянул неуверенно оперативник.— С такой мощью в руках нам его бояться нечего, сможем условия диктовать. А для того чтоб толщу земли над нашими головами разверзнуть, дубинка может и не сгодиться. Присыпет нас тут, как мышат.
Мы присели на алтарь и принялись думать.
Думалось плохо, с трудом, очевидно от потери сил и подступавшей все ближе голодной смерти. Спустя примерно тридцать секунд таких размышлений я почувствовал, что умираю.
Воды…
Силы покинули меня. Я соскользнул на пол и тихим голосом из последних сил произнес… произнес…
— Прекрати дурачиться! — прикрикнул на меня Утка.— У тебя батончик шоколадный еще остался?
Вот черт, я думал, он забудет…
Мы молча сжевали шоколадку.
Мне тут же захотелось пить. Может, добыть воды из источника? Если как следует прокопаться вглубь, можно достичь каких-то там слоев…
— Тише! — закричал вдруг Утка.
— Я и так молчу.
— Ну и молчи!
— Я и…
Оперативник пихнул меня в грудь, отчего я кубарем полетел с алтаря.
— Больно же! Думай, когда пихаешься!..
Шум нарастал, пока одна из стен позади алтаря не проломилась, в этот раз по-настоящему. Из дыры посыпались глыбы, затем показался бешено вращающийся строенный бур, больше похожий на какой-то агрегат из фантастического романа.
Горный комбайн! — заорал Утка.— Ложись, ложись!
Мы залегли. Но бур, наткнувшись на пустоту, выключился, и вращающиеся алмазные наконечники замерли. С них капала вода.
Мы услышали голоса, шум, в комнатку пахнуло горячим воздухом, принесшим черную липкую пыль.
— Мужики! — закричал Утка, укрывая нашу находку под рубашку.— Мужики! Эй! Сюда!..
Через час мы с Уткой уже ехали в клети на поверхность. Какие эти шахты изнутри, оказывается, огромные! Сперва ползком, потом выпрямился, и пеше, бредешь, бредешь, бредешь… Бредешь, бредешь, бредешь… Бредешь, бредешь, бредешь, бредешь, бредешь, бредешь, бредешь, бредешь еще немного, и, наконец, лифт!
Нет, это я рано обрадовался, пришлось еще в вагончиках долго трястись, и только потом до лифта добрались.
Шахтерам Утка сказал, что мы спелеологи, исследовали меловые пещеры Святогорья, а нас обвалом от своих отрезало. В доказательство мы предъявили целые куски мела и свежие царапины на лицах.
На выходе из шахты дул сильный сквозняк, едва не сбивавший с ног. Мы с группой шахтеров наткнулись на какую-то правительственную комиссию, в сопровождении журналистов и шахтного руководства.
Комиссия была в касках, едва прикрывавших выпиравшие с обеих сторон щеки.
Я услышал, как один чиновник, пихнув соседа в бок, прошептал:
— Прикинь, Васек, все из шахты черные лезут, а двое — белых, чисто ангелы!
Оба чиновника заливисто заржали.
Шахтное руководство посмотрело на нас подозрительно, но в присутствии гостей вопросов задавать не стало и попыталось увести журналистов прочь.
Но те, на беду, уже приметили нас и теперь спешили с вопросами.
— Спокойно, граждане, спокойно! Что за нездоровый ажиотаж? Не устраиваем паники! — кричал Утка.— Вот мой молодой коллега сейчас вам все объяснит.
Ну, спасибо, друг. Я тебе это еще припомню. Будешь ты меня еще упрашивать, чтоб я Закидону сказал, будто мы вчера весь вечер вместе пили.
— Что такое? А вы еще не знаете? — Я похлопал себя по меловому плечу, вызвав облачко белой пыли.— В нашей стране открыты залежи особого белого антрацита, по своим полезным свойствам приближающегося к лучшим сортам антрацита черного. Мы вот исследуем, берем пробы. Согласно утвержденному плану, новое топливо начнет поставляться на электростанции уже в две тысячи сорок восьмом году…
— А как будет с экологической проблемой? — спросила черноволосая журналистка с дорогим диктофоном.
Иди ко мне, моя рыбка, и ты забудешь обо всех экологических вопросах…
— С экологическим вопросом никаких проблем не возникнет. Наша промышленность уже движется к созданию установки, что будет улавливать все на свете вредные выбросы и превращать их в котлеты для гамбургеров!
Дались мне эти гамбургеры…
Утка так посмотрел на меня, что я понял: в этот раз мне удалось превзойти даже самого себя.
— То есть, хотел сказать, друзья, в брикеты для… для… Да что я, в самом деле! Вон Алексей Васильич вам все сейчас объяснит! Он у нас главный специалист по этой сфере!
По этой сфере… Разве так можно говорить?
Мы с Уткой сбежали, воспользовавшись тем, что толпа журналистов хлынула к Алексей Васильичу, который, совершенно растерявшись, пытался объяснить, что он не только не Алексей, но даже никакой не специалист и тем более не Васильевич, но журналисты его не слушали, один за другим выкрикивая вопросы.
Покинуть территорию шахты нам удалось, захватив одну из министерских машин с флажочком. Утка усыпил охрану особыми чарами, я влез в скромный «Лексус» и присвистнул, обнаружив внутри целую ораву девок. Очевидно, чиновники сразу после инспекции намеревались ехать куда-то кутить и развлекаться.
Утка вытолкал несчастных бедняжек из салона, несмотря на жаркие мои протесты, затем сел за руль, и мы покатили обратно в город.
Все еще только начиналось.
Теперь, когда мы официально считались пропавшими без вести в той пещере, можно было не слишком таиться. Но дома показываться все же не стоило, и Утка решил поселиться временно на квартире у своего дрейфующего на льдине у берегов далекого Свазиленда друга. Друг оставил оперативнику ключи и пустой холодильник.
В прихожей, должно быть, для устрашения покусившихся на пустующее жилье, красовался человеческий скелет, все суставы которого были укреплены специальными проволочными крючочками.
Скелет этот, видимо, много повидал на своем веку. Некоторые кости у него были туго перебинтованы синей изолентой, нижняя челюсть подвязана тряпочкой, а прямо во лбу зияла большая дыра.
— Наш сосед, однако, из старичков,— заметил Утка, рассматривая железные коронки на зубах скелета.— Я однажды тоже череп домой приволок, нужно было для некоторого дела. Так мой кот им знаешь как заинтересовался? Все норовил понюхать, ходил вокруг и время от времени даже облизывал.
Дубина великого знания красовалась на неработающем телевизоре. Утка установил ее, так сказать, в самое что ни на есть боевое положение, этим самым концом к потолку. Вид у дубины от того получился такой задорный, что хотелось украсить ее какой-нибудь подходящей надписью, для пущего эффекта.
— Какой дальше план? — спросил я.
— Первый ход должен сделать противник. Я думаю, они теперь окончательно перегрызутся. Надо подождать, поглядеть, как оно выйдет. В самый ответственный момент мы вмешаемся и наведем порядок.
Последнее утверждение прозвучало бы несколько самоуверенно, но Утка, ясное дело, на ветер словами бросаться не станет.
А нам правда стоит с этим связываться? — неуверенно спрашивал я бодрого оперативника.
Утка, выбритый и пахнущий одеколоном, погрузился в прохладные белые брюки и безвкусную гавайскую рубашку, из тех, на которые смело можно вываливать салат и садить пятна, все равно не будет заметно.
— Раз я говорю — значит стоит,— заключил он.— Для завершения операции необходимы дальнейшие средства. Ты думал, мир на халяву спасать можно? Тут не обойтись без дополнительных вложений…
— Во что вложений? — решил уточнить я. А то знаем мы это. Как вложишь, и потом назад выложить никакой возможности нет.
— В дело,— уклончиво ответил оперативник.— Ты все запомнил?
— А что тут запоминать?
— Исходя из моего богатого опыта, спорим, еще десять раз в лужу сядешь?
Об заклад я биться, ясное дело, не стал.
Утке я нужен был исключительно как лишняя пара рук. Мои выносительные способности, как он сказал, компенсировали мою же нерасторопность и неуклюжесть. Оперативник готов был возиться со мной за то, что я заменю собой этакого ишачка.
Мы ворвались в банк… Да, если вы еще не поняли, Утка вздумал ограбить банк, чтобы покрыть расходы на наше предприятие. Влезать в войну Контроля с мафией, имея несколько купонов наличности,— гиблое дело.
Мне тоже нужны были средства, чтобы… чтобы… Средства, сами понимаете, они всегда нужны.
Утка набросил на нас коварные чары, изменяющие облик. Пускай потом составляют фотороботы.
Я с интересом наблюдал за происходящим. Ограбление банка на моих глазах происходило впервые.
В банке было полным-полно народу. Мы терпеливо выстояли очередь, иначе к кассе было, пожалуй, и не пробиться.
Улыбнувшись кассирше, Утка вынул огромных размеров пистолет и направил в ее сторону.
— Алло, красотка,— произнес он, очаровательно улыбаясь.— Насыпь-ка в сумку шуршунчиков.
Кассирша пнула ногой незаметную кнопку, и с потолка рухнули железные шторы, теоретически обязанные в мгновение ока отделить ее от злоумышленника.
Не тут-то было. Утка чуть заметно напрягся, и электромоторы застопорились, наполнив воздух запахом горелой изоляции.
Тут же сработали пожарные датчики. Вместо потоков воды,— ведь живем мы все-таки в двадцать первом веке,— из незаметных отверстий с шипением начал выделяться какой-то газ, от которого добрая половина находившихся в банке посетителей закашлялась и рухнула на пол.
Все это заняло не более одной, может быть, двух секунд.
Тут до окружающих наконец дошло, что происходит нечто из ряда вон. Охрана схватилась за пистолеты. Посетители завопили и бросились врассыпную, толкаясь и отпихивая друг друга от выхода.
Утка сделал самую что ни на есть демоническую морду и взмахнул руками.
Видимо, воевать с обычными людьми для волшебников Уткиного уровня сущее удовольствие. Каково же тогда Закидон себя чувствует? Едва ли не бозей?
Пистолеты в руках охранников вдруг до того раскалились, что те мигом их побросали. Противопожарный газ уже настолько заполонил помещение, что невозможно было разобрать ничего дальше собственного носа.
— Держись за меня! — крикнул Утка.
Перепуганная кассирша выкладывала деньги.
— Аккуратнее, девушка, так вы нам все купюры помнете,— прикрикнул на нее оперативник.— Кстати, что вы делаете сегодня вечером?
Охранники, отчаявшись поразить нас из огнестрельного оружия, решили работать по старинке и вытянули дубинки.
— Шли бы вы, ребята,— предложил им оперативник.
Охранники, впрочем, не расходиться не торопились. Спотыкаясь о залегших на пол посетителей, они медленно брали нас в кольцо.
— Держи сумку,— шепнул мне Утка.— И не теряйся. Я путь прокладывать буду.
С этими словами он, не дожидаясь, пока я перехвачу поудобнее лямки своей тяжелой, но приятной ноши, двинулся к выходу.
Охрана нас даже не задержала. В клубах медленно оседавшего газа я видел только, как Утка едва заметно пошевеливался, и тут же кто-то из нападавших отлетал в сторону.
Высадив заклинанием автоматически блокировавшиеся двери, мы уселись в припаркованную рядом машину и скрылись с места преступления в неизвестном направлении.
Операция не заняла и трех минут.
— А вот сейчас начнется,— сидевший за рулем Утка оглянулся через плечо. Сзади уже вовсю гудели сирены.— Пристегнись, что ли…
Автомобиль мы взяли мощный, но на заполоненных транспортом улочках проку от этого было мало. И мы, и наши преследователи, еле двигались в плотном потоке машин, не имея возможности ускориться.
— Скоро будет магистраль,— сказал оперативник.— Как бы они в нас стрелять чего доброго не начали…
Я при этих его словах сполз по сидению как можно ниже.
Постепенно вой сирен очистил улицы. Погоня начала потихоньку настигать нас, пытаясь зажать с обеих сторон.
Утка хмыкнул и вдавил в пол педаль газа. Преследователи не намерены были так просто отступаться. Одна из машин начала обходить нас справа, пытаясь притиснуть к обочине. Одновременно с этим другая, то ли нарочно, то ли по ошибке водителя, подпихнула нас сзади. Тряхнуло. Нам прокричали в мегафон что-то неразборчивое.
— Ага, щас,— пробормотал Утка.
Он круто повернул руль в сторону, одновременно нажав на тормоз. Кажется, с колес сорвало шины. Наш автомобиль занесло, со страшным скрежетом он боком проехал по асфальту несколько метров, после чего слетел с трассы, пробив железное ограждение, подпрыгивая, скатился по пыльному склону и упал в теплые воды речки-вонючки.
Нас в машине, впрочем, уже не было.
Не знаю, каким образом Утке удалось выдернуть из нее меня вместе с деньгами в тот самый момент, когда мы проносились по спускавшемуся к реке склону.
Больно ударившись, я проехал животом по жесткому грунту, обдирая локти, и врезался в какие-то кусты, громко при этом ойкая.
— Да что ты хнычешь? — ругался Утка.— Словно какая-то баба.
— Больно же!..
Оперативник поливал йодом мои ссадины. Перед этим он вкатил себе и мне по болючему уколу противостолбнячной сыворотки.— Радуйся, что ничего не сломано и все зубы на месте. Вот пришлось бы мне, скажем, деревяху у тебя из бока вытягивать или вывих вправлять, тогда бы ты повыл. А тут — тьфу… Да ты будешь когда-нибудь сидеть спокойно или нет?..
Приняв все меры по борьбе за асептику-антисептику, Утка волшебством наскоро затянул наши раны.
По берегу мы, укрываясь в зарослях, пробрались к проселочной дороге. У обочины нас ждал старенький автомобильчик производства запорожского автозавода. Утка быстро сменил наши личины, и мы под видом колхозников замели следы, сбив преследование с толку.
— Теперь такой план,— сказал оперативник.— От денег нам нужно избавиться.
— Чего?..
— Того. Думаешь, удастся такую суму на что-нибудь полезное потратить? Номера купюр тут же всплывут, и примут тебя за милую душу. Объясняй потом, что случайно у себя в огороде клад нашел. Нам надо-то всего пару тысяч, от силы. Поэтому остальное мы сейчас сбросим, а нужные нам деньги обменяем, то есть пустим в оборот. Превратим в мелкие купюры.
— Так зачем тогда банк было грабить! Любую мелкую точку или…
— Банку такая потеря особого вреда не принесет,— с серьезным видом объяснил мне оперативник.— А грабить мелких торговцев не соответствует моим моральным принципам. Не могу же я разорять ни в чем не повинного человека.
Оперативник вынул из сумки толстенькую пачку и бросил мне.
— Держи. Иди, трать, разменяй все купюры, но чтоб половина суммы осталась. Я тебе внешность изменю. И сильно не напивайся!
— Я тебе что говорил? — строго сказал Утка.
— Увгкх,— увгкх-нул я и побежал в сортир.
Скоро мне чуть полегчало, но тут явился проклятый Утка, схватил меня за шиворот и принялся погружать головой в холодную воду.
— Я не знаю, о чем вы говорите! — орал я, захлебываясь.
— Где деньги? Кому я доверился! — кричал Утка.— С кем я имею дело? Тебя что, просили устраивать дебош? Кто должен платить за разбитую машину? А витрина в ресторане? Идиот! Скотина! А фуражку ты зачем у постового отбирал?
— Какая витрина? — схватившись за голову, простонал я.— Какая машина?.. Какая фуражка?
Хотя нет, машину помню. Кажется, я записался на курсы водителей… Еще, кажется, я на митинге каком-то выступал… В демонстрации участвовал. Это уже после ночного клуба было, но еще до той забегаловки. Ага! Вспомнил! Я, полный решимости исполнить Уткино поручение, решил попробовать все-таки народный мексиканский напиток текилу. И мескаль, раз уж я все равно в бар зашел. А асбент нынче безопасный, без наркотических примесей. Вот я и его решил дернуть, раз уж деньги есть. Потом еще что-то…
Наконец я опомнился настолько, что смог сказать:
— Рассуждая логически, я совершил глупость, которую искуплю перед лицом неприятеля.
Утка вытаращенными глазами поглядел на меня и пощупал зачем-то мой лоб.
— Ты че? — испуганно спросил он.
Ой! Неужели горячая белка? белая горячка?..
Я быстро осмотрелся вокруг на предмет этих самых белочек, чертиков, человечков или оранжевых собачек. Вроде, все было спокойно.
— Так, ладно,— Оперативник поднялся.— Иди переоденься, а то на тебя смотреть страшно.
Оперативник отправился на разведку, по каким-то своим делам, мне строго-настрого велев из квартиры не высовываться, к окнам не подходить, музыку не включать и вообще вести себя тихонечко, пока он не вернется. Мол, денек-другой можно потерпеть. После моих похождений Утка выпускать меня на улицу опасался.
Я, в общем, и вел. Тихонечко.
Но Утка, уходя, не учел катастрофического стечения обстоятельств.
Я, деньги. Пустая квартира.
Повторим.
Деньги, я, пустая квартира.
В этом логическом ряду не хватает важнейшей составляющей.
Честно высидев сорок одну с половиной минуту, я как ужаленный сорвался с места и схватил телефон.
Но трубка молчала. Линия, конечно, была обрезана. Зачем телефон дрейфующему у берегов далекого Свазиленда Уткиному товарищу?
И зачем я утопил мобильник в фонтане? Поспорил, видите ли, с каким-то уродом, что он у меня водонепроницаемый.
Как видите, сама судьба принуждала меня покинуть убежище. Надо дойти хотя бы до таксофона, наберу пару-тройку заветных номеров, куплю вина, конфет и прочей романтики…
Я долго хорошился перед зеркалом, напевая старинную солдатскую песню:
В свете последующих событий, это утверждение оказалось несколько самонадеянным.
Я сбежал по лестнице, пихнул ногой дверь подъезда и, согласно всем шпионским правилам, осмотрел улицу на предмет слежки.
Затем покинул район предыдущей диспозиции и, заложив руки в карманы, двинулся по направлению к точке связи.
Профессор Плейшнер был большой мастер уходить от преследования.
Впрочем, скоро я позабыл обо всех опасностях и, поддавшись очарованию солнечного дня, двинулся к видневшемуся неподалеку магазинчику.
Маленькие магазины совершенно вытеснили в последнее время привычные ларьки, своей приглядной чистотой сменив пыльную негигиеничность железных форпостов первичного капитализма.
Правда, обустраивались такие магазинчики преимущественно на первых этажах жилых домов, в выкупленных квартирах, для чего разбиралась одна из наружных стен. В некоторых зданиях по фасаду не было ни одной целой стены, все квартиры были заняты свободными предпринимателями. Как бы, извините, и не рухнуло к чертям все строение.
Я поднялся по скользкому крыльцу, крытому дорогим итальянским кафелем, и ухватился за дверную ручку.
С легким шипением — работала импортная пневматика, сменившая старинные пружины, дверь распахнулась.
Первым делом взгляд мой отправился на поиски различных напитков, мимоходом скользнув по старичку в старомодном плаще и дурацкой шапочке. Старичок, стоя ко мне спиной, покупал сигареты.
Видимо, почувствовав что-то, он обернулся. И мы узнали друг друга.
— Ба! Какие люди! — обрадовался Закидон.— А я уже грешным делом подумал, что ты откинулся вместе с дружком своим.
— И вам здрасьте,— пробормотал я, осторожно отступая.
Сами понимаете, не мне тягаться с главой оперативного отдела.
Закидон не торопясь раскурил длинную бабью сигаретку коричневого цвета, в нашем очаге культуры называемую «Морэ», и бросил мне вслед пару убористых заклинашек.
— Все равно не сдамся! — предупредил его я, в то время как ноги сами несли меня к машине.
— Сдашься, родной. У нас все сдаются,— успокоил меня Закидон.— Так что ты там говорил? Каким ко мне местом нельзя поворачиваться?
— Не надо,— попросил я.
Закидон с наслаждением затянулся своей сигареткой и выпустил мне в лицо струю ментолового дыма.
— Не буду,— пообещал он.— Не в моем ты вкусе. И на счет венерических заболеваний сомнительный…
Глава… глава… Наверняка уже не четырнадцатая, но еще и не двадцатая. Значит, где-то посредине.
Точно! Восемнадцатая.
Итак.
Рыбка подмигнул мне, как старому знакомому, но потом вновь сделал непроницаемую рожу.
Прочие бывшие сослуживцы стыдливо отводили глаза, особенно те, что участвовали в на нас охоте.
— Здорово, лабухи! — поприветствовал я былых соратников в борьбе за правое дело.— Неплохо вас нынче прижали, а?
— Уж не без твоего участия,— прошипел Закидон, следовавший за мной подобно почетному караулу.
— Что вы, дяденька. Куда мне,— вздохнул я.— Не та весовая категория…
В кабинете Закидона нас дожидался шеф.
— А, наш беглец! — Он махнул мне рукой.— Не поверишь, я даже рад, что ты цел и невредим. Без тебя компьютеры все перегорели.
Еще бы им не перегореть. Мстительный, я самолично перед уходом сунул в разъемы на материнской плате каждой машины по проволочному жучку. Пускай ищут, кретины, в чем корень зла. И где собака зарыта. Спорим, ни за что не догадаются? Хотя Гоня, наверное, попросту новые компьютеры закажет, он такой…
Эта мелкая пакость, впрочем, не слишком подняла мне настроение.
— И что делать со мной будете? — спросил я, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал. О различных мерах наказания, которым в разные времена подвергались опальные колдуны, по Контролю давно ходили жуткие слухи.
Закидон нервно прошелся по комнате. Гоня сидел за его столом и сосредоточенно чинил карандаш, аккуратно складывая стружку на белый лист бумаги.
— Я сперва и правда поверил, что ты предатель,— наконец сказал Закидон.— Только очень удивился, когда Утка тебя взялся защищать, он, вроде, должен быть умнее. Потом взвесил все и решил охоту не отменять. Даже заключил с Поликарпычем договоренность придать тебя показательному трибуналу. Ничего личного, сам понимаешь, ради дела. Надо же кому-то отвечать… По-украински это будет Цап Видбувайло… И даже не спрашивай, как оно переводится. Однако обстоятельства изменились.
— Грядет великая битва,— вставил Гоня.— Последняя разборка, армагедец, мля.
— За городом, на полигоне промышленных отходов, чтоб от людей подальше,— добавил Закидон, явно недовольный, что у него перехватывают инициативу в разговоре. Вот мы что придумали: сделаем из тебя боевого мага.
— ? — ?-нул я.
— А что? Зарядим тебя заклятиями, чтоб из ушей молнии били, отключим сознание, и отбарабанишь как миленький, на дистанционном управлении! А в конце сражения показательно отречешься от прошлых заблуждений.
— Ничего не понимаю.
— Ну смотри,— опять встрял шеф.— Ты сейчас официально — вроде как главный бандит и вообще… «Крестного отца» видел? А после вашей с Уткой мнимой кончины… Кстати, а с Уткой-то что? Молчишь? Ну, молчи, молчи. Так вот, после вашей мнимой кончины из тебя сделали едва ли не безвинно пострадавшего от лап Контроля, честного и отважного борца за правое дело, понял? Скоро на улицах начнут узнавать, если доживешь, конечно.
— И чего?
— Вот дурак,— пожаловался Закидону Гоня. Глава оперативного отдела понимающе кивнул, типа, есть немного.
— Аарон Поликарпович свою армию из кого набрал? В большинстве своем такие же лохи, как и повсюду. Без лапши на ушах ни на что не годны. У Поликарпыча бизнес, а у них — убеждения. Каково с моральным духом станет в его армии, когда она увидит, что бывший идейный вождь сражается на нашей стороне? — огласил Закидон и изрек оригинальную, свежую и блистающую своей новизной сентенцию.— Войны выигрываются умом, а не жопой!
Тут в кабинет без стука влетел кто-то из оперативников.
— Ультиматум! — крикнул он.
Словно только этого сообщения и дожидаясь, прямо на Закидоновом столе разорвалась небольшая информационная бомбочка.
— Ну че, сатрапы? — Я узнал голос Аарона Поликарповича.— Слабо стало в натуре реальным пацанам противостоять? Сдавайтесь, или мы вам без базару разборку устроим…
Закидон раздраженно махнул рукой, и информационная бомбочка заткнулась.
— По фене базлает, как фраер,— заключил он и добавил презрительно.— Сразу видно, интеллигенция…
Поликарпович Смит, впрочем, тоже оказался не лыком шит. Он предусмотрительно наложил на информационную бомбочку несколько защитных заклятий, так что та, после минутной паузы, продолжила:
— Будешь за решеткой гнить, падла…— готов поклясться, голос на этот раз звучал даже немного обиженно.— Получишь по полной! А тот, кто…
Закидон рассердился и сумел наконец прогнать навязчивую говорилку.
— Ну что, Гэндальф Калиострыч? — спросил он шефа.— Ответим достойно врагу?
Закидон хрустнул пальцами и сотворил подобие только что полученного нами ультиматума.
Оно легким облачком повисло в воздухе, готовясь запоминать слова и предложения.
— Слушай, Поликарпыч,— фамильярно начал Закидон.— Если ты, козел, мне в руки попадешься, я тебя самолично так вые…
— Нет беспределу! — крикнул я, тоже желая поучаствовать в историческом событии. «Запорожцы пишут письмо турецкому султану…»
— …бу — безмятежно продолжал Закидон,— что ходить не сможешь! Из-за тебя, мудила, мы в этом месяце понесли убытков больше, чем за всю Вторую мировую. Учти, я еще в Гаагский трибунал на тебя заяву кину. Будешь, падла, на зоне под нарами кантоваться…
— Коробки для посылок делать! — подсказал Гоня.— Мешки из дерюги на машинке строчить!
— На параше кукарекать,— не остался в стороне я.— Гундосого мусолить! Радиоточку изображать!
— Так что сиди тихо, не быкуй, а то будешь бедный, понял?
Закидон упаковал послание и отправил его Аарону Поликарповичу.
— С уведомлением? — спросил я.— Долго будет идти?
— Сеть ни к черту,— пожаловался Закидон.— Зато входящие бесплатно.
— А в роуминге как? — заинтересовался Гоня.
— Ладно, хватит,— Закидон потянулся.— Пора, что ли, начинать.
Дальнейшие события я видел как бы со стороны. Хотя почему как бы?
Закидон быстро и безболезненно отделил мой дух от тела, вытянув его через дырку в ауре, что завелась у меня в районе мечевидного отростка.
— Следить надо за астральной гигиеной… — наставительно произнес шеф оперативного отдела. Затем он перехватил тонкую ниточку, соединявшую мою бессмертную душу с бренным телом, и накрепко связал ее с как попало болтавшимися обрывкам духовной оболочки, которая у меня тоже оказалась далеко не в лучшем виде.
— Как к тебе в астрал еще никто не подселился с таким иммунитетом? — подивился Закидон.— Наверное, побрезговали.
Я хотел ответить какой-то язвительной гадостью, но ничего не вышло.
Душа моя утратила власть над телом, которое, в свою очередь, сделалось безвольной игрушкой в чужих руках.
Сверху, да еще из приграничных слоев астрала, все виделось в немного искаженном, черно-белом варианте.
Серая Гонина лысина блестела, как волейбольный мячик.
На пару с Закидоном они принялись программировать меня и заправлять смертоносными заклятиями.
Затем в кабинет ввели Крошку Лили. Глаза девушки были пустые и стеклянные.
Я попытался отыскать ее душу, но то ли у длинноногих красавиц она в принципе отсутствует, то ли ее куда-то очень хорошо упрятали.
— Собирай народ,— усталым голосом сказал Закидон.— Таки грядет великая битва между волшебниками. Как я надеялся, что не доживу до этого момента.
Мое тело поднялось и чеканным шагом отправилось вслед за шефом.
Собирать народ не потребовалось, все были уже в сборе. Многочисленные сотрудники Контроля Всему выходили из кабинетов, дожевывая бутерброды.
Я хотел было остаться вместе с Закидоном, поглядеть, как старый маг готовится к великой битве, но меня вдруг выдернуло, и понесло прямо сквозь стены, вслед за удалявшимся телом. Разорвать его связь с душой оказалось не так просто. Хм, а прическу нам не худо бы и сменить. Никогда не думал, что я сзади так смешно выгляжу. Перья торчат какие-то…
Астральная нить натянулась с такой силой, что ее сокращение чуть было не бросило меня обратно в собственное тело, но сработали заклинания.
Моя душа больно ушиблась носом о собственную, если можно так выразиться, задницу. У тела нос тут же распух и засочился кровью, которую оно тут же вытерло рукавом. Гад, знаешь, сколько эта кофта стоила?
Во дворе припарковались несколько автомобилей, для начальства, но большинство сотрудников Контроля Всему организованно погрузилось в троллейбусы.
Мое тело уселось в белую «Волгу», новую, сверкающую свежей краской, и тут же начало качать права: затребовало, чтоб водитель открыл все окна и выплюнул изо рта сигарету.
Я по-турецки уселся на крыше, благо астральной моей проекции нечего было опасаться встречного ветра.
По обе стороны моего тела расположились Закидон и Гоня. Шеф, кажется, украдкой подмигнул мне, то есть мне настоящему. Хотя нет, вряд ли. Показалось.
Находившуюся в полном ступоре Крошку Лили усадили на переднем сиденье.
Водитель — а за рулем сидел Рыбка — задорно побибикал, и Контрольное воинство двинулось в путь, на врага.
Группа прикрытия и конспирации работала как надо, и никто из обычных людей не обратил внимания на наш странный кортеж. Лишь кое-кто ругался на остановках, косвенно желая руководству ТТУ провалиться в тартарары, а то и поглубже. Великим магам, конечно, подобные проклятия до лампочки, но накануне решающего сражения я на их месте не стал бы по пустякам растрачивать ауру.
От такой массы людских проклятий надежно защищает лишь партбилет да депутатская неприкосновенность, прочие методы временны и малоэффективны. Потому несчастные чиновники в этом отношении куда уязвимее депутатов.
Процессия медленно двигалась, как бы просачиваясь сквозь поток других машин. Наша волга ехала впереди; Рыбка выставил было в окно маленький флажок с эмблемой трамвайно-троллейбусного управления, но под строгим взглядом Закидона тут же его и убрал.
— Не желаю ехать в одном автомобиле с транспарантами,— серьезно сказал волшебник.
Как там…
Уважаемые телезрители…
Нет.
Дорогие друзья! Сегодня мы с вами в прямом эфире можем наблюдать картину апокалипсиса!
Может, не слишком складно получилось, но учтите мой малый опыт на этом поприще. Комментировать Армагеддон мне приходится впервые.
Только что поступило сообщение, что нашим видеоинженерам пока не удается настроить картинку, и всем зрителям нашего астрального телевидения придется некоторое время наслаждаться моей фотографией, которую украшает надпись «из горячей точки». Эй, а получше фотки не нашлось? Поставьте ту, где рядом с Путиным!
Так вот. Пока вы наслаждаетесь моей фотографией, я попробую описать происходящее, в красках и лицах живописуя картину… картину… картину грядущего катаклизма!
Ладно, не вышло из меня тележурналиста. Можно в последний разочек попробую? Ну пожалуйста!
Прямо передо мной раскинулось широкое поле нездорового оранжевого оттенка. Над полем поднимаются ядовитые дымки и летают какие-то подозрительно крупные насекомые. Для тех, кто только что к нам присоединился, напомню, что финальную битву между плохими и нашими решили провести на полигоне промышленных отходов «Ясная Поляна», любезно предоставленном правительством Мокрорецкой области. Спонсор полигона промышленных отходов — химкомбинат «Маяк». Химкомбинат «Маяк» — изменим жизнь на Земле!
Проклятые враги пока не подошли.
Наше светлое воинство уже на месте, с холма оборзева… обозревает окрестности. Невдалеке на лужайке пасутся троллейбусы. Вон тот среди них самый главный, он уже старенький, видите, как у него обвисли рога? А молодежь как раз устраивает поединки за самок, потому что у троллейбусов в этом месяце наступает период случки.
Ну, вот и противник, явившийся с большой помпой, можно сказать, на понтах.
Столько иномарок я не видел даже в столице, под домом правительства.
Итак, войска занимают позиции. На устах волшебников зреют смертоносные заклятия, руки готовы метнуть во врага огонь и молнию, ноги прочно стоят на зараженной земле. Ни шагу назад! Порадуйте нас сегодня кровавым поединком! И пусть никто не уйдет обиженным! Пусть вообще никто не уйдет!..
Простите, увлекся.
Итак. Итак уже было. Значит, ну вот.
Ну вот, в полном молчании колдуны двумя длинными шеренгами выстроились друг против друга. Каждому в этой схватке достанется личный соперник. Но что это? Что за фигурка возникла вдруг между изготовившимися к… э-э-э… броску армиями? Кто он, этот невидимый с высоты герой? Чей он союзник?
Погодите, я спущусь чуть ниже, чтобы разглядеть его, а заодно и услышать, о чем говорят сейчас на поле брани…
Впрочем, я мог бы спокойно парить в двухстах метрах над своим телом.
Ничего из произошедшего в следующие мгновения от меня все равно бы не ускользнуло.
Оба воинства замерли. Почему-то общее внимание оказалось вдруг разом приковано к возникшей, казалось бы, из ниоткуда фигурке в каком-то сером балахоне.
Много позже я узнал, что то был обыкновенный вывалянный в грязи пододеяльник, которым неизвестный укрывался для маскировки на местности. Ему непременно хотелось появиться в нужный момент как бы из воздуха. В нашем доблестном герое всегда жила страсть к дешевым театральным эффектам.
— Остановитесь, дураки,— веско крикнул неизвестный, хотя это был Утка. Ой, и как это я вам преждевременно выболтал? Со мной никакой интриги в романе не получится, смех один.
Голос оперативника, усиленный заклинаниями, разнесся вокруг на многие сотни метров.
Утка воздел вверх руку, и все увидели в ней горящий чистым белым огнем артефакт.
Не знаю, кто первым подал сигнал к атаке. Вряд ли это был Закидон, потому как ему, вроде, известна была сила дубины великого знания. Но и Поликарпович тоже не совсем ведь дурак, я бы сказал, они оба примерно одинаковые, только с разными полюсами и одинаковыми зарядами. Оттого и ссорятся.
Но два воинства вдруг пришли в движение. Пыль и пламя взметнулись вверх, опалив мне волосы, несмотря даже на то, что я находился в других слоях реальности. Страшный грохот потряс землю, и она вскрикнула. Клубы дыма сокрыли оба воинства.
И тогда вдруг над всеми ими вздыбилась исполинская фигура.
Утка устремился к небесам, ногами при этом оставаясь прочно стоять на земле.
Он взмахнул дубиной великого знания и крикнул что-то.
— Не хотите мириться — придется договориться,— сказал Утка.
Он заставил Закидона и Аарона Поликарповича ухватиться друг за друга скрюченными мизинцами и произнести старинную формулу дружбы, нарушение которой каралось в древние времена по всей строгости процессуального законодательства. Клятвопреступника привселюдно побивали камнями, а в более поздние эпохи додумались использовать для этого дела кирпичи.
Колдуны, застыв в самых нелепых позах, продолжали сражение. Утка погрузил их в особо медленную струю времени, выбраться из которой без посторонней помощи можно этак примерно через миллион лет. Пускай посидят, сказал оперативник, чтобы дров сгоряча не наломали.
Был составлен договор. Согласно ему стороны признавали друг за другом некоторые привилегии, которые обязывались свято чтить. Отныне Контроль Всему более не был контролем всему, но лишь части всего.
Другая часть всего отдавалась мафии, которая теперь была легализована, и больше мафией не считалась. Хотели власти — получите.
Теперь, для ясности, было два контроля: Контроль Почти Всему (наш, старый) и Контроль Почти Над Всем (их, новый).
Поликарпович Смит тут же начал гордиться, что их название на целое слово длиннее нашего, за что получил от Утки божественной дланью по шее.
А кто нарушит договор — тому крышка.
Вот, собственно, и все.
Очнулись сражавшиеся в новом мире.
Меня благополучно вернули в свое тело, после астральных просторов показавшееся тесным и неудобным. Я даже начал подозревать Закидона, не подменил ли он меня под шумок?
Сферы влияния делили тоже с большой дракой, но до войны, слава богу, не дошло, и на том спасибо. Долго думали, как поделить волшебников: на добрых и злых, честных и быстрых, мудрых и мертвых?
В конце концов Утка разрубил Гордиев узел, предложив делить колдунов согласно алфавиту, чтобы Абузмахан, скажем — Закидону, а Абукукум — Аарону, Абракадабр — Закидону, Абхахапут — Аарону… И так далее.
Крошка Лили в сознание не пришла. Оказалось, что такой ее взяли в плен, и что произошло с душою девушки, сказать никто не может.
Теперь она стоит в стеклянном шкафу в Гонином кабинете, пугая посетителей.
Шеф, кажется, подозревает меня в нездоровых посягательствах, но совершенно напрасно. Я на Крошку Лили после всех событий даже смотреть не желаю.
Изредка мы вытираем с нее пыль.
А с Уткой вышла такая история.
Вскорости после окончания разборок он пришел ко мне, в обычном, небожественном своем виде, с дубиной за поясом.
— Спаси,— взмолился он.
— Что? — не понял я.— От кого?
— Да этот,— оперативник безошибочно определил мою нычку с водкой, сорвал колпачок и приложился к бутылке.
— Но-но-но! — прикрикнул на него я, строго наблюдая за поднимавшимися к задранному донышку пузырьками.— И меру знай!
— Скелет меня преследует,— пожаловался Утка.— Жизни от него никакой нет. Ходит и нудит, ходит и нудит. Отдай, говорит, мое сокровище, мою прелесть, мол, это был подарочек на день рождения! И никак с ним не совладаешь, даже огонь не берет! Я в землю закопать пробовал — выкапывается! Плиту бетонную перегрыз!
Мы сели у меня на кухне и принялись методично выпивать.
В дверь поскреблись. То было неотъемлемое проклятие дубины великого знания, нудный скелет, несчастный царь Дохлодрыг.
— Так ты это,— предложил я.— В самом деле. Зачем она тебе? Отдай.
Утка, словно преобразившись, вдруг выпрямился и расправил плечи.
— В натуре,— сказал он.— Да хрен с ней!
Отдернул занавески и выкинул свою божественную сущность в раскрытое окно.
Сущность ударилась о крышу какой-то иномарки. Завыла сигнализация, послышались невнятные угрозы вперемежку с ругательствами.
— Слышь,— Утка нервно захихикал.— Прикинь, они сюда идут! Разбираться!
Кто сказал, и так ясно, что обеими? Ничего не ясно! Хряка обхватить можно было, к вашему сведению, совершенно по-всякому.
Страшно тонкий намек: не всякий знает, что обыкновенная домашняя пыль по большей части состоит из человеческой кожи. А вы как думали? Это змеи два раза в год линяют, а мы — постоянно. Вот еще одно свидетельство изменчивости человеческой натуры.
Клубятся щупальца точно так же, как это делают змеи, дождевые червяки и люди в определенные моменты своей жизни. Девушки есть? Пошли, поклубимся?
Каково слово?
Можно так говорить?