Славится мастерами Восточное побережье. Имена великих умельцев, достойных упоминания в годовых записях, прозвучали от степных курганов пограничных окраин до четырех морей, омывающих теплые земли благословенного края. А лучшие из лучших жили в селении Логва, которое насчитывало около тысячи домов в дни процветания, в смутные же переписи не велись.

Кого ни назови — пример для подражания. Мастер Тайшо из Логва был возвышен из деревенского старосты до придворного чина второго советника благодаря своей мудрости. Во времена Второй династии, когда наследные войны разорили край и люди впали в дикость, мастер Гок, как указано в записях, отложил инструменты и взял в руки двузубое копье, чтобы истребить мятежников и вернуть трон законному наследнику. Рядом с трактиром, что близ перевала Цветов, на могильной плите еще можно разобрать надпись, гласящую о том, что здесь погребен мастер Пагун, отдавший за бесценок родовое имение, чтобы выкупить своего ученика из плена у северных кочевников.

С тех пор свитки годовых книг заполнили не один и не два зала архивных палат, хотя многие записи стали кормом для грызунов во времена смут и волнений. Воинские подвиги забыты, торговые дела в почете, а на улицах мальчишки распевают песенки не о богатырях пограничья, а про удачливых купцов и хитрых посредников между людьми и большеглазыми дьяволами из Фактории. Но все же имя Ганзака из Логва, лучшего мастера молитвенных беседок, знают даже в столице. Люди состоятельные в праздничные месяцы толпились у его ворот, чтобы заказать беседку — поминальную или же свадебную, не отказывал он порой и простолюдинам, когда выпадали свободные дни, ну и чтобы ученики набили руку.

В девятый месяц четвертого года правления под девизом «Спокойствие и достаток» у дверей мастера заказчики простояли бы втуне — Ганзак отбыл на север, и даже староста деревни, выписавший подорожную, не знал, когда он вернется.

Поговаривали, что Ганзак отправился ко Двору, но, как сказано, «люди сегодня скажут одно, завтра другое — верить им или своим глазам?».

Между тем мастер и впрямь шел в столицу. Его сопровождал подмастерье Идо, вооруженный деревянной палицей с медными шипами. Идо прибыл из провинции Саганья, дабы постичь искусство пилы, рубанка и резца. За два года он в совершенстве овладел пилой, и мастер уже решил, что ученику можно дать первые уроки владения простым рубанком, а лет через шесть подготовить к испытанию. Но Звезды и Небо решили иначе.

Преемником мастера Ганзака должен был стать его внук Отор. Родители Отора пропали во время большого наводнения, и дед взял малыша к себе. С детства Отор тянулся к резцу, а когда ему исполнилось две шестерки, то он вырезал первую молитвенную беседку, хоть и игрушечную, но сработанную по всем канонам, и даже тихо звенящую, если выставить ее на сильный ветер. Умения Отора изо дня в день росли, он в считанные месяцы обучался тому, на что другим приходилось тратить годы. «Когда он станет мастером, стружка из-под его резца и то будет на вес серебра», — с гордостью говаривал Ганзак, как бы случайно показывая поделки внука заказчикам.

Самым молодым из мастеров назвали вскоре Отора, и слава его росла изо дня в день. А потом его пригласили в столицу, и это была высокая честь не только ему, но и роду Ганзака.

— Манайская? — спросил майор, прищурившись на желтую этикетку.

— Манайская, — слабым, как у чумного, голосом подтвердил Пиля. Он примирительно улыбнулся. — Где другую возьмешь? Автолавка к нам когда в последний раз приезжала?…

— А говорят, что если манайскую водку пить, сам превратишься в манайца, — сказал студент. Ему мешал камешек, впивающийся в отставленный локоть. Студент нашарил его пальцами, выковырял из дерна и лениво отбросил. Теперь под локтем ощущалась слабая пустота, уходящая, как казалось, в земные недра. Оттуда даже тянуло холодом.

Он передвинулся.

Пиля вроде бы обрадовался передышке.

— Чего-чего? — спросил он, как клоун, скривив тряпочную половину лица. — Чтобы от водки — в манайца? Сроду такого не было! Ты хоть на меня посмотри… Вот если колбасу их синюю жрать, огурцы, картошку манайскую, кашу их, тьфу, пакость, как твоя Федосья, три раза в день трескать…

— И что тогда?

— Тогда еще — неизвестно…

Он отдышался, поплотнее прижал бутылку к груди, скривил вторую половину лица, так что оно приобрело зверское выражение, свободной рукой обхватил пробку, залитую желтой фольгой и крутанул — раз, другой, третий, с шумом выдыхая накопленный в груди воздух.

Ничего не помогало. Пальцы лишь скользнули по укупорке, как будто она была намазана маслом.

— Дай сюда, — грубовато сказал майор.

Это был крепкий, точно из железного мяса, мужик лет сорока, судя по пятнистому комбинезону, так внутренне и не расставшийся с армией, совершенно лысый, не бритый, а именно лысый — гладкая кожа на черепе блестела, как лакированная, лишь щепоть жестких усов под носом, которую он иногда, забываясь, пощипывал, непреложно доказывала, что волос у него расти все-таки может. Чувствовалось также, что делает он все основательно. Вот и теперь он, не говоря лишнего слова, забрал у Пили бутылку, без малейших усилий свинтил тремя пальцами тускло-лимонную жестяную пробку, поставил перед каждым толстый стакан — твердо, уверенно, как будто врезал на сантиметр в травянистый дерн, взвесил бутылку в руках и, прищурясь, видимо, чтобы взгляд не обманывал, разлил в каждый ровно по семьдесят граммов.

Его можно было не проверять.

— Вот так.

Все уважительно помолчали. И только студент, если, конечно, правильно называть студентом кандидата наук, человека двадцати восьми лет от роду, четыре года уже старшего научного сотрудника отделения реставрации Института истории, полушутливо-полусерьезно сказал:

— Сопьюсь я тут с вами…

Майор будто ждал этого высказывания. Он повернулся к студенту всем корпусом, с места тем не менее не вставая, и вытянул, будто собираясь стрелять, твердый, как штырь, указательный палец.

— А потому что меру надо во всем знать, товарищ старший лейтенант запаса!.. У нас в училище подполковник Дроздов так говорил. Построит нас на плацу после праздников и выходных, сам — начищенный, морда — во, фуражку подходящую для него не найти, и говорит так, что полгорода слышит: «Тов-варищи, будущие офицеры!.. Есть сведения, что некоторые из вас злоупотребляют. Тов-варищи, будущие офицеры!.. Ну — не будем, как дети! Все пьют, конечно. Ну — я пью. Ну — вы пьете… Но, тов-варищи, будущие офицеры! Выпил свои пол-литра, ну — оглянись!..»

Он обвел всех ясным немигающим взглядом. Выдернул из земли стакан, и остальные тоже, точно по команде, подняли.

— Ну, за то, чтобы вовремя оглянуться!.. За единство и равенство всех социальных сословий!.. Крестьянства, — он поглядел на Пилю, который немедленно приосанился. — Рабочего класса, — Кабан одобрительно хрюкнул. — Нашей российской интеллигенции, — взгляд в сторону терпеливо ожидающего студента. — И российской армии, которая была и будет советской!.. Чтобы никакой дряни на нашей родной земле!..

С этими словами майор, видимо, еще раньше высмотрев то, что ему мешало, двумя пальцами выщипнул из горячего дерна кривоватую маленькую «желтуху» — не распустившуюся пока, всего с четырьмя яркими листиками, взбирающимися по стеблю, и, брезгливо покачав ею две-три секунды, отбросил росточек в сторону.

Все посмотрели, как он упал среди трав.

— Прирастет, — жизнерадостно сказал Пиля.

И действительно, «желтуха» лишь мгновение лежала поверх елочек кукушкина льна, а потом, как червяк, изогнулась и просунула тоненький корешок вниз, к влаге, к земле.

Тогда майор, побагровев всем лицом, снова нагнулся, взял «желтуху» за усик, точно какое-то насекомое, и перебросил ее на каменистую тропу, которая спускалась к дороге.

— Не прирастет теперь!..

Попав на каменное изложье, «желтуха» вновь судорожно изогнулась, повела нитчатым корешком вправо-влево, ища за что закрепиться, не нашла и, вероятно, исчерпав силы, замерла под утренним солнцем. Листья ее вдруг обмякли, стебель прильнул к вытоптанной земле. Миг — и она расплылась в мутную узкую лужицу, которая, на глазах высыхая, неразличимой лимонной корочкой прильнула к песку и кремню.

Студент, хоть уже не раз видел такое, замотал головой.

Пиля поежился.

Даже Кабан как-то негромко хрюкнул.

— 3-зараза, — сказал майор с чувством. — Ну, ничего. Праздника они нам не испортят…

Подлинная история из жизни Президента Сызновской Академии паранормальных явлений Леонида Кологрива.

Первый раз я умер 3 марта 2002 года. Меня убили. А потом я родился 4 октября 1964-го, ровно в день своего рождения. В семье своих собственных родителей. В городе Минске, которого, как раньше не знал, так и до сих пор не знаю. Потому что родители мои очень скоро уехали. А я потом туда так и не собрался наведаться. Что вообще-то при моих возможностях очень и очень странно.

Потом меня всегда убивали в разное, но примерно одно и то же время, когда мне было 37–38 лет, и даже порой разные люди, хотя чаще всего мелькает один — пегенький мужичок, похожий на хакера-перестарка. В пегом плаще, с пегим газоном на голове, с пегой мордой.

Несмотря на хлипкий вид, силы в нем немерено. Он с легкостью скидывает меня с балкона, прошибает голову ломом, сноровисто спутывает и вешает на каком-нибудь фонаре, вспарывает меня ужасным на вид ножом, как пожарскую котлету, которую так просто передавить вилкой, и вообще горазд на всякую жуть. Есть в нем что-то мультипликационное, не пойму, что.

Всегда перед этим ласково произносит:

— Привет!

Лицо — сплошная ненависть.

Если убивает меня не он, то этот другой всегда говорит, уже не так ласково:

— Привет от Рогатого!

Традиция у них такая, протокол исполнения.

Я так и не понял, за что меня убивают и почему я рождаюсь снова, никакого «знака» мне так никто и не подал, но с тех пор я истово верю в Бога, точней, не в Бога, а в Креатора, не спрашивайте, в чем разница, это дело долгое и очень интимное. В церковь не хожу, но молюсь по-своему и надеюсь, что молитвы мои не доходят до адресата. Уж больно иногда дикие эти молитвы мои. Пусть сам разбирается.

Так или иначе, я рождаюсь снова, доживаю до своих 37–38 лет, а потом меня опять зверски убивают. Даже неинтересно.

Естественно, я не помню, как вылезаю из материнского лона, и вообще лет до четырех-пяти мало что помню из своей прошлой жизни. Единственное: я всегда с самого начала осознаю себя собой, Сергеем Камневым, даже когда памяти еще нет. Я чувствую себя человеком, у которого временно отказала память.

Нет. Неправильно. Я не знаю, как чувствуют себя люди, у которых временно отказала память. Как-то по-другому я чувствую. Просто, наверное, сначала памяти не было, а было ощущение, что она есть, но утрачена, а потом возвратилась.

Память пробуждается постепенно. Первые проблески осознания себя возникают, когда я начинаю говорить. То есть в это время я еще ничего не помню, но уже поражаю родителей словарным запасом — они любовно восхищаются моими способностями и безмерно удивляются, где бы это я мог услышать кое-какие слова и фразы, которых они и сами-то не слышали никогда.

Ключевой становится фраза, которую я, как только приходит время, произношу неизменно:

— Пливет от Логатово.

Она немного пугает их, потому что я словно бы зацикливаюсь на этом «пливете», повторяю снова и снова, с разными интонациями, иногда без всякого выражения, иногда весело, иногда просяще, иногда как представление на чемпионате мира по боксу (Пливеэээээээт! От-тыыыыл-логат-тава!), иногда не по-детски зловеще, теноровым басом.

Мне ужасно нравится это звукосочетание, эта полумолитва-полускабрезность. Но в какой-то момент она рождает во мне такую волну предвкушения и ужаса, что в конечном счете, когда я, пугая папу, маму и бабушку, вдруг замолкаю надолго, в памяти моей вдруг всплывает отчетливый образ этого чудовища — пегенький, хлипенький и одновременно гомерически громадный мужичок в очках и с лихорадочно-задумчивым взглядом. От него веет мощью, его выдают плотно сжатые, чуть-чуть набок челюсти.

Удивительно, однако, что кошмарное воспоминание о предыдущих убийствах, таинственным образом слившихся в одно, мелькнувшее на мгновение, а потом на время забытое, ни разу не убило меня в том возрасте.

Образ Рогатого, воспринятый еще по-младенчески (страшный дядя-громадина в сером пальто унесет-убьет-скушает!), неизменно вызывает во мне мощный и хаотический поток самых разнообразных воспоминаний-образов — в основном из последней жизни, но не только.

Память возрождается подобно тому, как возрождаются вселенные — сначала словно бы из ничего возникают пылинки отдельных слов, запахов, зрительных образов и тэ дэ. Пылинки эти собираются в огромные облака, в которых под воздействием логического притяжения начинают конденсироваться звезды, планеты, кометы и астероиды давно и словно не со мной произошедших событий; потом они медленно выстраиваются во временные цепочки, затем эти цепочки тонут в облаке, оставляя после себя Общее Впечатление, все вроде бы забылось опять, однако теперь при желании я имею возможность вытянуть наружу каждое звено — «вспомнить».

Процесс восстановления Сережи Камнева со всеми его жизнями Сурка заканчивается где-то годам к пяти, но уже задолго до этого я не перестаю восхищать родителей своими способностями и будить в них неоправданные надежды.

Я всегда скрываю правду о своих жизнях Сурка. В первых жизнях я не знал толком, почему я это делаю, откуда пришла такая необходимость, но знал, что это правильно, потому что каждый раз, когда я вылезал наружу и пускался в полные откровения, со мной начинали происходить разные мелкие и крупные неприятности. Пару раз пришлось даже загреметь в психушку, причем, что интересно, каждый раз в одну и ту же — не в одну и ту же палату, правда, но на один и тот же этаж.

Потом, через несколько жизней (я не очень обучаем), я понял, что мне нужно. Понял ценность, которую мне совсем не хотелось бы терять в будущем. Вы будете смеяться — это моя жена Иришка. В первую свою жизнь я даже не был уверен, что люблю ее по-настоящему, вот что смешно. Она даже не особенно и удовлетворяла меня сексуально (может быть, наоборот, я ее — тут возможны варианты). Потом оказалось, что это Королева, ради которой положить жизнь — счастье. Никогда бы не подумал, просто смешно, но вот поди ж ты. Думал сначала, что цель — месть Рогатому. Сначала думал: надо разобраться, что происходит. Но потом плюнул — разве важно, что происходит? Иришка важнее всех. Ну, это потом.

Иногда, впрочем, я отхожу от правила скрывать правду, вот как сейчас, потому что это очень трудно, особенно в детском возрасте, — держать при себе тайну об ослиных ушах Мидаса. Но каждый раз, кроме этого, мое признание практически никогда не происходит спонтанно. Каждый раз я тщательно обдумываю последствия и возможные реакции своего конфидента.

Единственное исключение — Василь Палыч Тышкевич, наш физик. Но о нем чуть позже.

Всякий раз, как только ко мне, малышу, возвращалась память, почти тут же возвращались и вредные привычки — возникало желание курнуть легкое «Мальборо» и опрокинуть двестиграммчик «Дона Ромеро». Приходилось временно отвыкать, сами понимаете — возраст… Тем более, что вокруг курили «Беломор», «Памир», «Приму», «Дымок» и «Шипку», а наиболее популярными из вин были «Билэ Мицнэ», «Фрага», удивительный «Мурфатлар» в длинных зеленоватых бутылках, просуществовавший на советских прилавках очень недолго. На вечеринках ностальгировали по портвейну «777», учились разделывать кильку, с помощью ножа и вилки вытаскивая из нее скелет со всеми абсолютно косточками, и не знали, что на смену всему этому уже грядет сверхтоксичный «Кавказ», омерзительное «Плодововыгодное», которое по запаху можно было ассоциировать только с утренними испражнениями запойного пьяницы, и еще более рвотное «Алжирское», несмотря на то, что это совсем сухое вино.

Мама, русская по паспорту, хохлушка по рождению, а по крови полулитовка-полуполька, была женщиной немножечко заполошной в силу своей профессии (врач, вот уж идиотское слово, вроде как человек, который врет, и в то же время черная птица — «Врачи прилетели!»), немножечко криминальной, потому что состояние свое строила на тогда очень предосудительных взятках. Папа, бывший летчик-истребитель, «без пяти минут ас», как говорил его приятель, герой Советского Союза Боря Ковзан (самый лихой из Героев Советского Союза, мне известных), к тому времени писал диплом, оканчивая МАИ, и навек портил себе глаза, рисуя по ночам многочисленные чертежи, на фиг никому не нужные.

Я вдруг вспомнил все — это было страшно. Вспомнил, что мама уже окончательно устала от папиных пьянок и вот-вот (надо бы посмотреть календарь, когда точно) уедет со своей новой любовью дядей Мишей на Украину к своим родителям. Мама, к счастью, до сих пор жива, а вот папа незадолго до моего убийства умер: я смотрел на почти молодого, чуть за сорок, крутоватого мужика, а вспоминал его в маразме, извергающего кал и мочу, безумно воняющего и не помнящего ничего, кроме меня. Я видел, как он в рубашке и памперсах, только что получив два инсульта подряд, бредет из кухни в свою комнату, потом вдруг останавливается, опирается о спинку стула, я хватаю его за руки («Папа, папа, что с тобой, папа?!»), он смотрит отчужденно на меня, но мимо меня, закатывает глаза и падает навзничь…

Очень большое место в моих жизнях Сурка занимает школьный период. Первые классы — ну их. Там я держался, как нормальный, ничем не примечательный вундеркинд, и все сходило. Основное начиналось с четвертого класса, где дети постепенно становились людьми, которых взрослые таковыми не признавали. Завязывались отношения, притворяться становилось просто невыносимо.

Однажды, схлопотав двойку по ботанике, а затем озверев немножко, я поиздевался над нашим любимым Василь Палычем («Дети, достали свои цытрадки, открыли и записали…»), сообщив по ходу дела, когда отвечал на вопрос о втором законе Ньютона, что это частный случай Общей теории относительности, да и вообще Абдус Салам (тогда этот физик в Советском Союзе был известен только очень ограниченной научной тусовке, я о нем, в принципе, не мог знать ничего) доказал, что в мире не четыре измерения, а одиннадцать, просто семь из них в результате Большого Взрыва свернулись в очень узенькие спиральки и потому незаметны.

Василь Палыч форменно обалдел, особенно насчет Абдуса Салама, иронически помолчал и сказал:

— А ты про Эйнштейна откуда знаешь, фантазист?

— Читал! — гордо ответил я.

— И рассказать можешь? — ехидно поинтересовался Василь Палыч.

— Аск! — еще более гордо заявил я.

Дело в том, что незадолго до своей предыдущей смерти я решил в очередной раз проверить свою сообразительность (она явно увядала) и самостоятельно провести мысленный эксперимент Эйнштейна с поездом и наблюдателем, где он доказывал, что с увеличением скорости время у человека на поезде замедляется. Ни хрена у меня не получилось, сообразительность оказалась уже не та, я в конце концов сдался и прочитал ответ в интернете. Я все хорошо помнил.

Я вскочил и с готовностью побежал к доске.

— Ну, значитца, так, — сказал я. — Эйнштейн ввел постулат, о нем еще Ньютон думал. Что скорость света конечна и выше ее ничего не может быть. Еще был у него постулат об инвариантности, но это неважно. Он тогда подумал. Вот поезд длиной миллион километров и высотой… ну, я не знаю… сто тысяч километров.

Ребята стали хихикать.

— Ну-ну, — сказал Василь Палыч. Он к тому времени был заслуженным учителем РСФСР, любил физику и неплохо относился ко мне, потому что я к физике тоже относился неплохо.

— Вот, — сказал я. — И идет он со скоростью…

— Сто миллионов километров в секунду! — гаркнул Грузин, Женька Грузинский, долговязый второгодник, хулиган и полный тупица, с которым у меня и в первой жизни, и во всех последующих отношения никак не складывались. Честно говоря, я и не рвался.

Класс захохотал (немного подобострастно, как мне показалось). Я понимающе переглянулся с Василь Палычем, сокрушенно вздохнул и скромно заметил:

— Вот древние римляне, они говорили, что игноранция нон эст аргументум. В переводе на русский — если человек дурак и неуч, то это навсегда. Надо бы вам знать, юноша, — милостиво кивнул я остолбеневшему Грузину, — что, согласно Альберту Эйнштейну, я уж не говорю о подозрениях самого Исаака Иосифовича Ньютона, скорость материальных тел ни в коем случае не может превысить трехсот тысяч километров в секунду. Это скорость света, как я только что об этом сказал. Стыдно, молодой человек, в двадцатом веке не знать таких элементарных вещей.

Василь Палыч посмотрел на меня встревоженно («начитался умных книг, малыш»), класс, в том числе и Неля Певзнер — заинтересованно. Неля Певзнер — одна из моих начальных любовей, из той жизни, из первой. Во всех последующих жизнях любовные истории меня почему-то не посещали, даже в подростковом возрасте. То есть любовь-то в моей грудной клетке присутствовала и даже очень, но поначалу только в качестве неоформленного желания. Неоформленное желание в конечном счете оформилось, и примерно к четвертой или пятой жизни — не помню точно — выяснилось, что хочу я только Иришку. Но об этом чуть позже.

Дальше я подробно пересказал эйнштейновский мысленный эксперимент с поездом и скоростью света, вывел его знаменитую формулу насчет сокращения расстояния и замедления времени, а закончив, вспомнил отшумевшую уже к тому времени фотографию молодого физика на фоне доски с формулами и принял его позу — сложил руки на груди, чуть откинул голову и победоносно уставился на несколько удивленный класс.

— Пижон! — любовно сказала Марина Кунцман. Она всегда меня поддевала — по-моему, она обижалась на меня, ждала от меня чего-то большего.

Я тут же отреагировал:

— По-французски пижон — это голубь. Птица мира, которая любит какать на памятники. Я не люблю какать на памятники. Следовательно, я не пижон.

Класс гыгыкнул. Я не отводил взгляда от Жени Грузинского, он не отводил глаз от меня. Он смотрел угрожающе и почесывал правую скулу кулаком, намекая на то, что после школы меня ждет экзекуция. Женя редко дрался один, он был длинный, тощий и в общем-то слабый, но за ним стояла целая шобла, которая пыталась установить контроль над микрорайоном.

— Пять, — сказал Василь Палыч. — После урока останься, надо поговорить.

Когда все убежали на перемену, а я со своим портфельчиком мялся за спиной Василь Палыча, что-то записывающего в журнал, он, не оборачиваясь, сказал:

— Сирожа, я ведь давно на тебя смотру. Сколько тебе лет, Сирожа?

— Тридцать семь, — честно ответил я. — То есть тридцать семь с половиной.

Василь Палыч сокрушенно цыкнул, вздохнул, тяжело сказал:

— Ладно, иди.

Я так тогда и не понял.

После школы меня, естественно, ждали. Жердь Грузинский и целая куча сосунков с акульими мордами.

По натуре я неагрессивен и нерешителен. Я не то чтобы боюсь драться, просто непроизвольно стараюсь избегать мордобития. Женька Грузинский расценивал это как слабость, но поскольку я хорохорился, старался меня задавить — всегда, и в той, первой, жизни и во всех последующих, — потому что хоть я и неагрессивен до патологии, но вообще-то не прогибаюсь. Слишком часто ко мне Грузин не привязывался, но время от времени доставал. Насмешки над собой он спустить не мог, так что сейчас меня ждала серьезная и унизительная процедура.

Они стояли у ступенек школы — Грузин поодаль и штук сто заморышей впереди (я-то по сравнению с ними был ползаморыша). Ну, может, заморышей было немного меньше, чем сто, человек пять-шесть, я не знаю.

Если бы меня застали врасплох, то, скорее всего, я повел бы себя как обычно, то есть безропотно снес бы две-три плюхи, чтобы потом беспорядочно и неэффективно замахать кулаками, мешая юшку из носа с собственными слезами, и, конечно же, был бы бит и наземь повален, чем бы все и кончилось — в то время не было принято колотить ногами лежачих, от них отворачивались и уходили, гордо посмеиваясь.

Но тут долгое ожидание родило ярость — меня, взрослого мужика, собиралась изметелить какая-то шелупонь.

Они, как это водилось у тогдашней шпаны, перед избиением собирались немножечко потрепаться, но я не дал. Я устроил им представление, хотя, как сейчас понимаю, вполне мог бы обойтись и без него. Ярость во мне бурлила — для нерешительных это кайф.

Я принял стойку карате, которую хорошо знал по многим боевикам, но которая в тогдашнем СССР только-только входила в моду, и дико завизжал. Шпанята оторопели.

Завел меня собственный визг. Я неуклюже подпрыгнул и, подгоняемый нарастающей злобой, бросился на Грузина. Больше никакого карате, слава тебе, Господи, не понадобилось.

Слабые и непривычные к бою детские мускулы вспомнили вдруг уроки будущих драк, и я стал месить мерзавца. От неожиданности он даже не сопротивлялся, даже не ставил элементарных блоков, защищая лицо локтями. Он сломался моментально, я мог сделать с ним все, что хотел. Он вообще не был бойцом, эта тощая жердь Грузинский, его счастье, что я тоже не был бойцом. Ну, почти не был.

Он с размаху упал затылком на асфальт и завопил тоненьким, высоконьким голосочком, призывая на помощь свою шпану. Те, опомнившись от шока, набросились было на меня, но я, по-прежнему, кажется, визжа, вскочил, обернулся к ним, и они при моем виде затормозили.

Женька хлюпал и возился где-то далеко внизу на асфальте, ярость быстро улетучивалась, а вместе с ней — сила. Я скорчил ужасающую рожу и пошел на шпанят, те попятились, я прошел мимо. Все-таки я был совсем еще малёк, несмотря на взрослый мозг, потому плакал.

Вообще, школьный период — особая статья в моих жизнях Сурка. Там со мной всегда происходили примерно одни и те же события, отношения с одними и теми же людьми жизнь от жизни менялись мало, если только я не пытался намеренно, как в случае с Грузином, изменить их. Кстати, в тот раз я, конечно, их изменил, но, в принципе, они как были, так и остались враждебными. Женька стал меня побаиваться, но он даже теоретически не мог оставить меня в покое — много раз после того меня встречала его шпана, один раз я бежал, все остальные был бит нещадно: на хорошую драку моей ярости уже не хватало. Зато я отыгрывался на Грузине уже в школе, где он был один, без поддержки своей голоты. Это было рациональное решение, умственное. Я, взрослый мужик, давно прошедший полосу драк и почти ее забывший, поставил перед собой задачу и по мере сил старался ее выполнять, Я нападал на него везде, где только мог, меня не смущали никакие свидетели; никаких предварительных разговоров я не признавал, равно как и правил честной борьбы — бил куда попало, норовил попасть в промежность, выткнуть глаз или, подобно Тай-сону в знаменитом бое с Холлифилдом, откусить ухо; бил и в спину, и в лоб, и только относительная слабость моих мускулов да холодная намеренность нападения, напрочь лишенного той ярости, что посетила меня на ступеньках школы, лишали мои действия убийственного или даже просто калечащего эффекта.

Я надеялся тогда, что ярость придет в процессе, но этого никогда не происходило — в общем-то, я нервничал и скучал.

Женька старался поддержать реноме, он был сильнее, валил меня иногда одним ударом, но, дурак, добить не пытался, а потому я вскакивал, визжа и плача, и снова принимался за реализацию плана. Шпана, им науськиваемая, начала если не бояться, то, как минимум, уважать меня — получил, уйди, да и мы уйдем, в тебя не плюнув, и вообще авторитет Грузина стал резко падать. Шпана не помогала, я нападал снова и снова.

Учителя обо всем знали, конечно, однако не вмешивались и, как мне кажется, с большим интересом следили за ходом нашего поединка. Болея исключительно за меня, потому что Грузин своими выходками их достал. Впрочем, не было тогда такого слова — «достал».

В конце концов он начал дергаться при виде меня, и родители перевели его в другую школу, а я стал неприкосновенным. Хотя неприкосновенность эта была для меня — как проездной кондуктору.

Голый кондуктор бежит под вагоном. The naked conductor runs under the carriage. I iron with the iron iron. Don't trouble trouble trouble till trouble troubles you. Но это так, к слову.

Собственно, неприкосновенным, если не считать конфликтов с Грузинским, я был практически во всех школьных периодах моих жизней Сурка. Меня, конечно, принимали за своего, я вообще по натуре общительный парень. Но их пугали мои особенности, в частности, мое свойство предсказывать будущие события. Мало того, что я не удерживался и каждый раз предсказывал им войну в Афгане, а потом череду смертей генсеков, безошибочно угадывая преемников, мне довольно часто удавалось быть пифией и местного масштаба. Поначалу, в первых жизнях, это получалось у меня не так чтобы очень хорошо, потому что, как выяснилось, я немногое помнил о школьных временах, но потом я выучил их наизусть с точностью до одного дня и иногда позволял себе развлечение.

Василь Палыч, которому я в каждой жизни Сурка неизменно, но косвенно признавался в своей особенности, безуспешно добиваясь ответной реакции, при каждом моем пророчестве косился на меня то весело, то удивительно мрачно. Остальные реагировали порой с восторгом, порой нейтрально (ну, подумаешь, предсказал, мы еще и не то видели!), но всегда с некоторой опаской. Учителя, исключая Василь Палыча, делали вид, что все нормально и ничего не происходит, и они вообще ничего не слышали — уж что они между собой про меня жужжали, я так и не выяснил, да и не собирался никогда.

Один минус жизни Сурка — из-за Иришки мне ни разу не удалось влюбиться по малолетству. Романтические волнения пубертатного периода снизились до уровня обычного сексуального голода, правда, очень сильного. Я его без особых трудностей удовлетворял, причем начал я это делать намного раньше, чем в первой жизни. Чрезмерных ожиданий, свойственных подросткам, у меня, естественно, не было — я знал, чего от постели ждать.

Но за некоторыми исключениями, типа только что описанного, жизнь несла меня по своему течению точно так же, как и в самый первый раз, до убийства. Изменить в ней что-нибудь кардинально было довольно трудно, требовались серьезные усилия, на которые я ленив. Да как бы вроде и ни к чему. Исключения составляли «точки бифуркации», то есть те моменты, когда от принятого решения или даже просто от какой-то мелочи, вроде порыва ветра или просто оброненной газеты, зависит течение всей твоей будущей жизни. У меня во всех моих без исключения жизнях Сурка таких точек было на удивление мало. Скажем, в школьном периоде я их насчитал всего три, да и то насчет одной я по-настоящему не уверен. Тут, правда, следует уточнить, что моя жизнь вообще представляет собой исключение из правил, поэтому в качестве примера ее приводить нельзя. Но тем не менее мы все с вами прекрасно отдаем себе отчет в том, что человеческая судьба быстро набирает инерцию и всяким неожиданностям, незапрограммированным поворотам мощно сопротивляется — я, конечно, не имею в виду упавший с неба кирпич, автокатастрофу или тому подобные инциденты. Вообще я заметил, что количество точек бифуркации зависит в первую очередь от характера человека и только во вторую — от высоты занимаемого им положения. Насчет этих двух пунктов я мог бы говорить долго, но речь о другом.

Не знаю, стоит ли, но хочется рассказать об одной подробности, к теме имеющей непонятное отношение. Дело в том, что довольно скоро в школьных периодах моих жизней Сурка я начал заниматься тем, что позднее назвал шлифовкой поведения. Тут странная вещь — будучи вполне взрослым, даже несколько умудренным мужиком в мальчишеском теле, я часто ловил себя на том, что совершаю дурацкие, мальчишеские поступки. Я, потаенно хихикая, подкладывал приятелям кнопки под задницы, дергал девчонок за косички, подставлял им подножки и вообще участвовал в великом множестве шалостей, которых взрослый человек ни за что бы себе не позволил. Возможно, мальчишка, тело которого я узурпировал (мое собственное, заметьте!), стучался наружу, пытался одолеть меня, но не думаю. Скорее, наоборот: во мне, как и во всяком другом, дремлет несмышленый человечишко нескольких лет от роду, а вся наша возрастная умудренность, весь наш так называемый жизненный опыт — ничто перед его неистовым желанием побыстрее все увидеть, все пощупать, все попробовать, узнать все земли, отыскать все клады… Наша взрослость с этой точки зрения есть не что иное, как последовательная серия более или менее успешных попыток поглубже запрятать и без того глубоко упрятанные разочарования.

Так или иначе, но в первых классах я довольно много шалил и даже имел двойки за поведение. Но шлифовка этого самого поведения, которой я старательно занимался на протяжении то ли десяти, то ли пятнадцати жизней Сурка, касалась вовсе не моих шалостей, а мелких пакостей и даже микроподлостей, творимых мной время от времени по причинам, которые мое сознание отказывается не признать известными. Микроподлость — неправильный термин, как и микробеременность. Подлость есть подлость, и я за собой ее, к сожалению, признаю. Я просто имел в виду очень мелкие, почти незаметные глазу предательства. Они меня огорчали.

Было несколько таких моментов в школьном периоде моей самой первой жизни, и я их потом всегда стыдился. Удар исподтишка, мелкое воровство, совершенно ненужное и противоречащее вбитым в меня правилам, мелкая трусость (из-за нее я не защитил своего приятеля, которого били за то, что он еврей)… Сюда же относились и мои конфликты с Грузинским, хотя здесь я не трусил, а просто спускал ему удары и оскорбления. Словом, набиралось штук пять-восемь поступков, которые я мечтал исправить.

Исправить их оказалось очень легко и без особого урона для физиономии, если не считать удара в глаз от Шляпы — Витальки Шляпугина, который дружил с Грузином: он бил на перемене Борю Зильберштейна, брата Нели Певзнер, за то, что тот еврей, и без предупреждения получил от меня по сусалам. Я был тогда разъярен, но не настолько. Опомнившись от изумления, Шляпа принялся было давать мне сдачи, успел поставить мне фонарь, но тут появилась завуч, грозная и злобная Алевтина Сергеевна, которая и спасла меня от неминуемой экзекуции.

К моему удивлению, сразу же оказалось, что подобных, правда, более безобидных, пакостей я совершил куда больше, чем помнил. Я, например… впрочем это уже мое совсем личное дело. В общем, гадил. Мелочей набиралось множество, я не успевал их отслеживать, а справившись с одной, тут же натыкался на другую. Я оказался совсем не таким хорошим человеком, как о себе думал. Иногда заусенцы, как я их называл, оказывались совсем новыми, их автором был уже не тот довольно симпатичный, но одновременно и мерзопакостный пацан, которым я был в первую свою жизнь, а взрослый тридцатисемилетний мужик с репутацией до наивности честного, доброго, что называется, «хорошего» человека. На самом-то деле я хорошо понимал, что этим определениям отвечаю не полностью, но даже и в страшном сне не мог вообразить себе, насколько не полностью.

Откуда что берется — на многие мои жизни Сурка я, человек по жизни бесхребетный, поставил себе главной целью на время школьного периода полностью отшлифовать свое поведение и, надо сказать, прогресса достиг немалого. У меня время было, не то что у вас. Я полностью избавился от приступов мелкой клептомании (о которой прежде совершенно не помнил), превратил боязливость в разумную осторожность и научился не медлить более секунды (это было самое сложное), прежде чем вступиться за несправедливо обиженного; приступы скупости, всегда неожиданные и отнюдь не такие редкие, как мне до того мстилось, я почти полностью победил… словом, микроскелетов в моем школьном шкафу за те 10–15 жизней Сурка существенно поубавилось.

Я до сих пор иногда задумываюсь, в чем была действительная цель столь долгой и упорной шлифовки, и ответа не нахожу. Точней, у меня есть несколько довольно убедительных объяснений, но ведь известно, что когда есть десять объяснений какому-то поведению, то верным оказывается одиннадцатое. То есть про себя-то я давно решил, что знаю, в чем дело.

Это трудно объяснить. Я знаю точно, что это не просто стремление стать лучше, скорее всего, это вовсе даже не стремление стать лучше, а какое-то другое стремление — может быть, выглядеть лучше в своих собственных глазах только. Возможно, причины лежат еще глубже, во всяком случае, это объяснение меня не очень устраивает. Знаю одно — меня испугало количество заусенцев, микрогадостей, совершаемых мной в детстве. Испугало по-настоящему — все это, показалось мне, было напрямую связано со зверскими убийствами, какими неизменно заканчивалась каждая моя жизнь Сурка.

А иногда мне кажется, что все проще — мне просто нужна была цель, все равно какая.

О Рогатом и тем более о его поисках в школьном возрасте было задумываться как-то рановато. Чем заняться в будущем после школы, я примерно догадывался, так что школу мне нужно было просто пересидеть. А просто сидеть скучно.

Я уже, кажется, говорил, что каждый раз, то есть по одному разу за одну жизнь, я словно бы невзначай выдавал себя Василь Палычу, который так и остался для меня полной загадкой. После чего Василь Палыч то звал меня к себе, то заводил разговор где-нибудь в пустом коридоре и задавал какой-нибудь странный для постороннего уха вопрос:

— Сколько тебе лет, Сирожа?

— Тридцать семь, — отвечал я, даже если в прошлый раз мне исполнилось тридцать восемь.

Или:

— Ты не знаешь, Сирожа, что случилось в семьдесят девятом году?

— Афган, — говорил я, прекрасно помня, что на дворе семьдесят восьмой год.

Или однажды:

— Сирожа, посмотри на меня. Ты физиком-то был когда-нибудь? Или так?

— Нет, — ответил я, застеснявшись. — Меня в Физтехе на устной математике прокатили.

Я соврал и сказал правду одновременно. Я имел в виду свою самую первую жизнь.

— Что ж так? — это был первый и единственный раз, когда Василь Палыч задал мне не один, а два вопроса.

— Пятерку зажилили. Я все правильно отвечал, но, говорят, мямлил. А я просто очень боялся ошибиться и по три раза каждый раз себя проверял. Так они промучили меня часа три, потом дали задачку на определение геометрического места точек, я решил, а они сказали, что неправильно, и соврали.

— Они ни при чем, — сказал в ответ на мою жалобу Василь Па-лыч. — Надо было усе сдавать на пятерки, и ты мог. Всегда надо усе сдавать на пятерки. Ну, иди.

Больше того я вам скажу — это был самый длинный разговор, которого удостоил меня наш любимый, наш потрясающий Василь Па-лыч; про него говорили, что раньше он работал физиком в каком-то секретном ящике, но почему-то вдруг эту карьеру бросил (я не понимаю, как можно такую карьеру бросить), ушел в школу, там поразительно быстро по советским меркам получил звание заслуженного учителя РСФСР. Так простым учителем физики до самой глубокой пенсии он и остался, пока не умер в восемьдесят пятом году в сортире от кровоизлияния в мозг.

Обычно, когда он заговаривал со мной, то задавал, как я уже говорил, всего лишь один из своих странных вопросов и больше к этой теме не возвращался, как бы я ни намекал. Ко мне он отношения не менял, но порой я ловил на себе его чуть испуганные и ревнивые взгляды.

Однажды, задавая свой очередной (в моей очередной жизни Сурка) вопрос, он сказал:

— Сирожа, а чем закончился Горбачев?

— ??? — не понял я.

— Я что имею в виду, — уточнил Василь Палыч. — Я имею в виду, что было после Фороса?

— А, — сказал я, несколько удивившись, но до конца не уразумев. — После Фороса. В девяносто первом. Смешной путч, ей-богу… Потом коммунистов прижали, «совок» распался, Горбачёва поперли и все наперегонки стали устраивать демократию. Трудно было, но потом…

— Ну, иди, — довольно улыбаясь, отпустил меня Василь Палыч.

Так я понял, что сведения Василь Палыча о будущем нашего мира заканчиваются августом девяносто первого года. И это было странно, поскольку я уже знал, что он умрет значительно раньше.

Так и остался для меня наш физик неразрешенной загадкой: ничего я о нем не понял, никакого ключа он мне не дал. Догадался только, что я не один такой на этом свете, хотя нас, судя по всему, очень мало. Мы — раритеты. Которых никто не охраняет и которых со всех сторон бьют.

Даже когда я еще не понял про Иришку, для меня главным почудилось — найти цель. А цель, она какая? Например, главной целью, уже после моего второго убийства, стал, конечно, Рогатый, хоть я даже и не знал в ту пору о его кличке. Кличку узнал много позже, поначалу-то он посещал меня с убийствами исключительно лично и регистрационных данных своих не сообщал. Кличку Рогатый я узнал много позже, когда он стал порой подсылать ко мне своих наемных убийц, да все каких-то нестандартных, жутковатых на вид и с явно выраженными садистскими наклонностями.

Я все пытался понять, какого черта он меня преследует. Одно время, после того, как я узнал, что его кличка Рогатый, я принимал его за дьявола — любой бы в моем положении, будь он хоть самый распроперемахровый атеист, стал бы, в первую очередь, задумываться о сверхъестественном.

Дьявол — это страшно. Прежде всего потому, что это означает — никаких шансов. В некотором смысле, в данном конкретном случае, дьявол, Бог — это все равно. Вот именно что никаких шансов. Кто-то из них обделывает какие-то свои дела, для которых почему-то нужно раз за разом зверски тебя убивать, чтобы потом возродить вновь, и ты ничего не можешь сделать. Ты не можешь ни понять, почему так с тобой поступают, ни изменить ничего, ты не в состоянии ни убежать от смерти, ни приблизить ее. Ты даже не в состоянии определить, дар это или кара — то, что вытворяют с тобой эти самые Высшие Силы (скорее всего, ни то, ни другое). Ты, конечно, теоретически обладаешь полной свободой воли, но на практике это такой напряг — что-нибудь в своей судьбе изменять: кому, как не мне, это знать. Если имеешь дело с дьяволом, он подавляет с самого начала и навсегда. Быстро привыкаешь, конечно, но такая ужасная безнадежность!

В версию с дьяволом все происходящее со мной укладывалось как нельзя лучше, тем более, что другого достойного сценария я придумать не мог. Я в каком-то смысле технарь и, несмотря на то, что в свое время прочитал чертову кучу научной фантастики, всегда прекрасно понимал: ни сумасшедший изобретатель, ни инопланетяне, ни какая-нибудь другая барабашка в этом роде на подобные эксперименты попросту неспособны. Вероятность — ноль. Но мне все равно не верилось ни в Бога, ни в дьявола, точнее, в их причастность к моему нынешнему круговороту жизней Сурка. Одно время я даже думал: мне, наверное, все это снится. Потом понял, что даже если и снится, то это сон, из которого не просыпаются, жизнь вообще есть сон, из которого не просыпаются, из которого только умирать можно раз за разом, как я, — а значит, и все равно, во сне ли я живу или в какой-то другой, столь же реальной жизни.

В конце концов я вспомнил, что есть еще Василь Палыч, который мог, в принципе, хотя бы частично удовлетворить мое любопытство, но он в каждой моей жизни Сурка был недостижим. Он не то чтобы избегал меня, нет, он просто обращал на меня чуть меньше внимания, чуть меньше возился со мной, пытаясь приобщить к головокружительным тайнам и абсурдам современной физики (действительно, какого черта меня к ним приобщать, он ведь знал, что я уже приобщен, что ничего нового он мне по этому поводу рассказать не может), чуть реже оставался со мною наедине и напрочь отказывался реагировать на мои намеки или прямые вопросы. И так из жизни в жизнь, я даже привык.

Однажды, после того как меня убивали особенно долго и зверски (это был не Рогатый), я не выдержал и, выждав соответствующее количество лет, попробовал вынудить его ответить.

На этот раз я не искал встречи один на один, а попробовал заговорить с Василь Палычем непосредственно на уроке, при свидетелях.

Близилась перемена. Василь Палыч, закончив обязательную часть урока, вел традиционную «мозговую зарядку» и рассказывал классу о черных дырах. В то время об этих, может быть, и вообще не существующих объектах было известно куда меньше, чем к моменту моей последней смерти. Стивен Хокинг — калека из английского Кембриджа, убийственно упорный в своей гениальности, урод с огромными ушами и головой, навсегда положенной на плечо — еще не доказал миру, что черные дыры светятся, может, даже он и от своей болезни Лу Херига не свалился (а это вам не понос), еще не начали спорить о сверхмассивном теле в центре нашей Галактики — словом, известно было о черных дырах очень мало, почти так же мало, как и к моменту моей предыдущей смерти, а я уже не в первый раз на протяжении моих жизней Сурка поймал Василь Палыча на том, что он отчаянно фантазирует.

Когда он попытался (без особого успеха) объяснить классу, что такое сингулярность, и договорился до того, что в черных дырах нарушаются физические законы, я спросил его:

— Может быть, их нарушает дьявол? Может быть, вообще все, что происходит с нами необычного, можно объяснить играми дьявола?

Он понял. Он улыбнулся плотно сжатыми губами и, вперившись в меня своими мудрыми водянистыми глазами, сделал длинную, понятную только мне паузу.

— Дети, — сказал он наконец, — не ищите дьявола там, где его нет, усе на свете имеет реальные объяснения. А дьявол здесь ни при чем. Дьявола породили ленивые мозги — это же так просто, взять да и объяснить загадку, объявив ее необъяснимой. А дьявол необъясним по определению, значит, не надо и стараться, чтоб объяснять.

И выразительно кивнул головой. И сокрушенно головой покачал.

Дети переглянулись. Они ничего не поняли. Про дьявола с ними Василь Палыч как-то раньше не заговаривал.

Больше он в той жизни со мной на волнующие меня темы не говорил.

Действительно, было жалко расставаться с версией дьявола, но Василь Палычу я, неизвестно почему, в этом вопросе верил. И если отбросить эту версию как маловероятную (дурдом! — я находился и нахожусь по сей день в самой маловероятной из всех мыслимых ситуаций, но все-таки вероятности пытаюсь просчитывать), то оставалась еще одна — версия взбешенного рогоносца.

Версия, надо сказать, вполне дурацкая… то есть ну совершенно! По этой версии я в своей первой жизни то ли увел, то ли попросту временно соблазнил единственную любовь пегенького, за что он мне решил отомстить таким экстравагантным способом. Версия совершенно не объясняет, каким образом ему удались эти шутки с пространством-временем и всеми своими самоперевоплощениями, но так или иначе, похоже, возненавидел меня этот парень очень и очень всерьез. Чем-то я его немножечко огорчил.

Минусов у этой версии не счесть. Начать с того, что вряд ли рогоносец назовет себя Рогатым. Мне как-то не приходилось до сих пор слышать о рогоносцах, которые прилюдно признаются в этом приобретенном головном украшении да еще и кличку себе придумывают соответствующую, чтоб никто не подумал чего другого. Правда, эту кличку ему вполне могли присвоить недоброжелатели, отчего легенький мог вообще слететь с катушек.

Но имелись и плюсы. В той — первой, еще до убийства — жизни я в семнадцать лет резко потерял невинность, и это мне так понравилось, что я продолжал ее терять и дальше с частотой не менее одного раза в несколько месяцев. Конечно, это не рекорд для книги Гиннесса, но в то же время и поведение, очень далекое от монашества. Потом я немного успокоился, а после женитьбы лет пять вообще не думал о других женщинах, но затем все вернулось. Не то чтобы я разлюбил Иришку, об этом и речи нет, в мыслях даже не имел расставаться с ней или вообще причинять ей боль, но, наверное, я чересчур полигамен, поэтому вполне мог обеспечить Рогатого рогами. Правда, я даже приблизительно не знал, кто бы это мог быть — тот Рогатый.

Поэтому, если следовать версии рогоносца, оставалось одно — он убивал меня раньше, чем я встретил и соблазнил его любимую женщину.

Была еще одна версия, самая простая, которая мне почему-то не нравилась. По ней так заинтриговавшая меня кличка имела происхождение от фамилии. Возможно, у мучителя моего была какая-нибудь коровья фамилия — Рогов, Рогатов, Рогатенко, Рогатовский и так далее. Возможно даже, что это была у него вовсе не кличка, а самая настоящая фамилия — Рогатый. Однако дьявольский налет, пусть даже я и не верю в дьявола (тем более, что Василь Палыч предупредил), все-таки оставался. И попробовал бы он не остаться.

Тем более, что впоследствии эта версия не подтвердилась.

Вы не понимаете, что это такое. Это даже объяснить невозможно. Вы просто попутчики, просто быстро проходящие мимо. Я не знаю, что произойдет с каждым из вас после вашей смерти, знаю только одно — то, что происходит после моей. В определенный момент вы снова появляетесь в моей жизни — точно такие же, как и в прежних жизнях Сурка. Вы умираете только один раз. Я — множество. И со временем это становится очень скучным. I'm on the top of the world — и там нет ничего интересного, на этом топе. Есть я, есть таинственный Василь Палыч, которого, я уверен, никогда мне не разгадать, есть Рогатый, есть, наверное, еще кто-то, кого я пока не видел и вряд ли увижу в будущем, и есть вы, эфемерные и вечные, быстро проходящие мимо. Этот мир мой, не ваш, он известен мне досконально, и я хорошо понимаю ревнивый взгляд Василь Палыча, брошенный на меня украдкой, потому что это и его мир, и ему совсем не хочется делить этот мир со мной. Он видит во мне угрозу, он бежит от меня, он слаб и из-за слабости своей становится мне интересен. Загадочный Василь Палыч — да и черт с ним. Школьный период проходит, и больше я его не увижу. До следующей моей жизни Сурка.

Школьный период проходит, и, я знаю, после него начинается что-то непредсказуемое. Точка бифуркации, за которой никогда точно не угадаешь, что будет. Впрочем, вру.

Вот почему я так люблю и так выделяю именно свой школьный период — я все про него знаю. Там тоже есть несколько точек бифуркации, но, по сути, они ничего не решают — я пошел в первый класс, я выйду из одиннадцатого. В процессе я даже не смогу умереть, как умер мой друг Вова Цалов от какой-то скоротечной болезни крови — похоже, мне это запрещено.

Иногда мне кажется, что все мои жизни объединены общей целью — понять, кто же это такой, этот гад Рогатый, почему он меня преследует, почему так ненавидит, почему так изуверски убивает меня каждый раз, не позволяя дожить хотя бы до тридцати девяти лет. Что я наделал такого страшного?

Я не знаю, что я наделал.

Как только я выхожу из школьного периода, такого знакомого, такого скучного, такого мной ненавидимого и любимого одновременно, я прощаюсь с ним, я говорю ему «до свидания», я делаю ему ручкой и с головой окунаюсь в водоворот непредсказуемости.

Единственное, что здесь предсказуемо — я всегда бросаю своих родителей. Я бросаю их уже давно, то ли с десятой, то ли с двенадцатой жизни Сурка. Я не люблю их, они меня утомляют, в жизнях Сурка почему-то им не досталось места, они вызывают во мне стойкое, скребущее чувство вины, а мне это совершенно неинтересно. Они — как язык, который я знал когда-то, а теперь стараюсь забыть. Они — как умение ездить на велосипеде, когда ты от этого умения стараешься избавиться навсегда.

Собственно, каждая моя жизнь Сурка, точно так же, как и первая, делится на три периода: школьный, непредсказуемый и период жизни с Иришкой. Я впервые встретил ее летом девяносто второго года в небольшой кафешке неподалеку от Центрального рынка, зашел туда переждать дождь. К ней приставала какая-то отмороженная малолетняя шпана, точней, не приставала, она им по возрасту не подходила, а измывалась — пока словами. Я посмотрел-посмотрел, потом подошел, схватил самого активного за длинные и грязные патлы (сам от себя такого не ожидал), протащил сколько-то и бросил на пол рядом с прилавком. Что с ним делать дальше, я не знал, ярость, охватившая меня, испарилась. Шпана угрожающе загалдела, но я сделал вид, что не обращаю на них внимания и отволок свое пиво за стол Ириши. Романтической каждый раз получалась наша первая встреча, причем от жизни к жизни она становилась все романтичней и романтичней — я старался.

Любовь между нами не загорелась, а просто вспыхнула, мы почти что и не расставались с тех пор, как-то все само собой получалось. Я обретал свое самое главное, остальное отходило на второй план. Я все думаю, как она переживала мои ужасные смерти. Наверное, горевала — с месяц, а то и поболее.

Я-то лично к своим ужасным смертям, можно сказать, привык. Много думал о них — и в школе, и в непредсказуемом, и с Иришей, но страха, в общем-то, не испытывал. Я уже говорил, что обычно стараюсь конфликтов по возможности избегать. Может быть даже, я боязлив. Боли я боюсь, но, знаете, только в самый последний момент, а так я ее не очень-то предвкушаю. Я никогда не боюсь зубных врачей, я начинаю бояться боли, только оказавшись в кресле с распяленным ртом и зудящей бормашиной у зуба. Я ничего не имею против смерти, даже ужасной, если она заканчивается новым рождением.

А в непредсказуемом периоде я был кем угодно. Иногда, когда я поступал, как и в первой жизни, в институт, то, как правило, становился интеллектуалом, но мне это обычно не нравилось. Мне казалось, что я выпендриваюсь. В таких случаях всегда находился кто-то, кто терпеть меня не мог, а то и самым откровенным образом ненавидел. И никогда, до самой встречи с Иришкой, не находилась та, что меня любила. «От волос на голове твоей до ступней на ногах твоих нет в тебе ничего интересного» — вот что убивало меня.

Хотя на самом деле меня всегда убивал Рогатый.

Я был то дворником, то физиком, то охранником, то актером, то сыщиком был в МУРе, несколько раз заканчивал мореходку, газетчиком несчетное количество раз, а однажды даже попытался стать певцом — ничего не вышло, голос не тот. Самая, наверное, приятная из моих жизней Сурка была та, когда я стал археологом-подводником. Начал в 18 лет где-то в районе Керчи, потом черт унес меня в Южную Америку, потом в Новую Зеландию. Правда, с возвращением на родину к моменту встречи с Иришкой у меня возникли проблемы, и потом я напрочь зарекся бродить по этой жизненной линии, стараясь с тех пор удерживаться в пределах Союза.

Но все-таки хорошая была жизнь. Единственным минусом оказалось то, что с Иришкой в ней мы виделись не так чтобы очень много. Мы с ней поженились, как всегда, в восемьдесят втором, но я к тому времени уже заразился этой самой подводной археологией и начал постоянно исчезать по экспедициям. Я разрывался между Иришкой и затонувшими кораблями.

Окончилась эта жизнь точно так же, как и все остальные, правда, не в России, как обычно, а в Пало Альто, на какой-то улице из седого камня. Шел жуткий дождь, я спешил в гостиницу, как вдруг он вышел из-за машин, седенький, хлипенький и насквозь мокрый — я, как всегда, оказался абсолютно не готов к встрече. Он бормотнул свое обязательное «Привет!» и тут же грохнул какой-то железной палкой по пояснице. Потом еще долго бил, я лежал в луже, змеились молнии, и дождь на меня лил, и было ужасно больно, а через боль я думал, что какая же, черт возьми, она была у меня хорошая, эта жизнь.

Потом он ударил меня по голове, и я снова родился.

Не знаю, в чем тут дело, но именно после того удара что-то изменилось во мне. Я вроде как бы устал. Я возненавидел школьную жизнь, не заговаривал больше с Василь Палычем, хотя, по-моему, он все равно что-то подозревал или даже знал, а Женька Грузинский по-чему-то перестал ко мне приставать. По-моему, он инстинктивно побаивался меня. Я старался быть как можно более незаметным, но меня все равно боялись, не только Женька. Я больше ни к чему не прилагал никаких усилий.

А потом, в 25 лет, я увидел Рогатого.

Он шел по Климентовскому переулку под руку с какой-то молодой женщиной. Он был намного моложе и не седой, но все равно я его узнал. Женщина тоже показалась мне знакомой, но я так и не вспомнил, где мог видеть ее. В этом нет ничего странного — когда проживешь в одном и том же месте сотни полторы жизней Сурка, поневоле будешь то и дело натыкаться на знакомые лица, иногда до боли знакомые.

У него была решительная походка, он был очень поглощен своей дамой, что-то ей говорил, потому, наверное, и не заметил меня. Я спрятался за сигаретным киоском.

Пройдет двенадцать лет, и он набросится на меня и снова зверски убьет, но, похоже, пока я не был его злейшим врагом, и убийство в его планы не входило. Он просто шел с той женщиной по Климентовскому переулку, потом попрощался с ней довольно сухо и вошел в дом с кучей вывесок на двери.

Я остался ждать. Напротив не было никакого кафе, поэтому я устроился на автобусной остановке, ожидая, когда Рогатый выйдет на улицу, и отлично понимая, что опаздываю на встречу, за что меня в очередной раз уволят. Я трудился тогда в совместном предприятии «Марабу», где было легко работать, но за опоздания увольняли. Да пошли вы к черту! — подумал я. Ни за что на свете я не согласился бы его упустить.

Он не вышел. Я не знаю, как это получилось — глаз не спускал с двери, но я его пропустил, сидел как дурак на этой автобусной остановке, мимо проходили люди со знакомыми лицами, человек десять прошло, наверное, но никто не кивнул мне и никто не сказал:

— Привет!

Из «Марабу» меня вышибли. Мне там должны были 280 рублей, но я за деньгами не пошел, сильно гордый был, нищий хозяин жизни. Я истратил остаток денег на поиски Рогатого. Я, как на работу, ходил к тому дому в Климентовском переулке, но с тех пор его там не видел. Я облазил все окрестности — ни следа! Что самое интересное, у здания, куда вошел Рогатый, был только один выход. Был там, правда, подвал, откуда хотя бы в принципе мог иметься ход в знаменитые московские подземелья, но заколоченный — я проверил. Наверное, это была моя самая одинокая из всех моих одиноких жизней Сурка (имеется в виду период до встречи с Иришкой), но он появился со своим приветом только через двенадцать лет и злобно искромсал меня кухонным ножом для разделки мяса. Была ночь, Киев, улица Артема (точней, где-то неподалеку, сейчас уже и не вспомню где), я лежал почему-то без боли, истекал кровью, смотрел на старый каштан, желто освещенный ночным фонарем, и обещал себе, умирая, что в будущей жизни обязательно к этому каштану приду. Так и не пришел, вот ведь какое дело.

К следующей, то есть самой что ни на есть нынешней моей жизни Сурка я решил поступить умнее и выйти на Рогатого через его даму. Я спокойно проводил глазами пегий пиджачок Рогатого и последовал за ней на разумном отдалении. Дамочка, не обремененная собственным автотранспортом, последовала к «Новокузнецкой», я шел за ней, любовался и безуспешно пытался вспомнить, где и в какой жизни я ее видел.

Познакомиться с ней оказалось проще, чем голодному разжевать сардинку. Еще в метро она заметила меня, а я «заметил» ее. Не могу сказать, чтобы это было уж совсем нечто потрясающее, но вид ее отвращения явно не вызывал, тем более, что мой организм, истощенный поисками Рогатого, давно уже требовал постельного упражнения. Она только что не таращилась на меня. Я протиснулся к ней через толпу пассажиров и требовательно спросил:

— Где я вас мог видеть?

— Не могу вспомнить. Я думала, вы поможете.

Через полчаса мы уже сидели в какой-то жутко дорогой забегаловке на Садовом кольце, на которую ушел почти весь остаток моих финансов. Я узнал, что ее зовут Рита, и дал ей свою визитную карточку от «Марабу». Я успел признаться, что следовал за ней от Климентовского переулка.

— Видел вас Там с парнем, тоже очень знакомым, он потом куда-то исчез. Кто он? Лицо просто ужасно знакомое…

— А, — обрадовалась Рита. — Так вы с биофака?

За все мои жизни Сурка я чего только не перепробовал, однако на биофаке МГУ не учился. Подумывал было, потому что биология к концу двадцатого века стала котироваться выше, чем моя (с подачи Василь Палыча) любимая физика, но так и не собрался.

— Нет, — ответил я. — Я на физфаке учился.

И назвал даже группу, но это ей ничего не сказало. Мог бы сказать, что и на мехмате учился — это тоже было правдой, я и там знал всех и всё. Кроме математики, разумеется. В школе математика нравилась мне куда больше.

Потом выяснилось, что мы с ней учились в одни и те же годы (я соврал ей, конечно, я учился на пару лет позже). Мы предались воспоминаниям, обнаружили кучу общих знакомых, а под конец я спросил:

— Так парень-то кто?

— Какой парень?

— Ну, тот, с которым я тебя на Климентовском увидел.

— А… Так это Мишка Терещенко. Случайно встретились.

И лицо ее исказила брезгливая гримаска.

— Что так?

— Неважно.

В постели мы тоже оказались довольно быстро, правда, не в тот вечер, стратегия «быстрота и натиск» почти никогда мне не удавалась. Если бы не активная позиция Риты, я бы ее промурыжил еще неделю. Там я опять, якобы ревнуя, завел разговор о Рогатом. Выяснилось, что Мишка Терещенко имел с моей Ритой роман где-то на первых курсах, но она быстро спустила это дело на тормозах.

— Так-то он ничего. Умный, обходительный. Неожиданно сильный. Ты даже не представляешь, какой сильный.

— Почему же не представляю? Очень даже хорошо представляю.

— Псих он какой-то. Сцены мне закатывал сумасшедшие. Честно говоря, я его побаивалась. Еле отвязалась, так прилип. Даже вздохнула, когда все кончилось.

И еще она мне сказала, тихо, убежденно и безнадежно:

— Знаешь, Сереж, я, кажется, в тебя влюбилась. Прямо там, в метро. Ты, случайно, не мог бы на мне жениться? Вообще-то, у меня есть жених, но я как-то…

И вы знаете, получилось прямо по ее просьбе, не прошло и полугода. На протяжении всех моих жизней Сурка никто и никогда, кроме Иришки, в меня не влюблялся — то ли все они чуяли во мне что-то чуждое, то ли не получали от меня ответного знака… ведь и я тоже, как уже говорил, не испытывал ни к кому из них чувства любви. Словом, с этим у меня были проблемы. Точней, проблем никаких не было, абсолютно никаких. Я получал сексуальное удовольствие, с облегчением расставался, и партнерши мои тоже, как мне кажется, расставались со мной без горечи, и так шло до того самого момента, когда подступала очередь встречи с Иришкой.

На этот раз все было по-другому. То ли в ответ на ее чувство, то ли по собственной инициативе, но я полюбил Риту, и вечный образ Иришки несколько потускнел. Да что там потускнел! Я ее забыл напрочь. В самом деле, я не имел перед ней никаких обязательств, мы ведь с ней даже познакомиться не успели. Конечно, она всегда и до самой моей настоящей смерти (ведь и к бессмертным приходит смерть) останется для меня очень близким и очень дорогим человеком. Если с ней случится беда, я из кожи вылезу… ну, и все в этом роде.

Но Рита… Да мне плевать, если ее подослал Рогатый, а такие подозрения у меня имелись с самого начала. Правда, я не думаю, что она в курсе. У нас с ней не то что даже любовь, у нас — телепатия, на таком уровне невозможно врать. Теперь в каждой жизни, решил я, буду поступать на биофак, там знакомиться с Ритой, чтобы не терять драгоценных лет на всякую дурацкую непредсказуемость. С Иришкой я себе такие каникулы позволял.

И еще я хотел поступить на биофак с вполне определенной целью. Найти Рогатого. Я убью его один раз, а не тысячи, и измываться над ним не буду, как он измывался надо мной. Я убью его еще там, в институте, и никто не заподозрит меня. Я даже знал, каким образом я это сделаю.

А потом, месяца через три после того, как мы поженились с Ритой, мне позвонили. Мне сказали:

— Привет от Рогатого. Больше он тебя беспокоить не будет, так что можешь остыть. Он еще просил передать: «Другого раза не будет».

Короткие гудки.

Звонил, конечно, Рогатый. Я его голос оч-чень хорошо знаю.

Так что теперь, извините, я точно такой же, как вы, проходящие мимо. Могу умереть в тридцать семь, могу — в семьдесят три, это уж как выпадет. Я совершенно точно знаю, что Рогатому чем-то очень сильно досадил, но до сих пор понять не могу — награда это была с его стороны или изощренное наказание. Думаю, что и он до конца этого не понимает, потому что в моей шкуре не был. Арабы говорили: «Оседлавший льва не захочет пересесть на осла, оседлавший осла будет мечтать о льве». Дураки они были, то есть исключительно мудрые люди. Теперь я, само собой, изо всех сил мечтаю о льве.

С Иришкой (я уже, кажется, говорил) мы всегда впервые встречались в девяносто втором, в июле, жара была. На этот раз в день встречи я сильно дергался, а потом черт понес меня в эту маленькую кафешку у Центрального рынка, где я таким романтическим образом из жизни в жизнь встречался со своей Иришкой. Не то чтобы я чувствовал предательство со своей стороны, какое там предательство, здесь какие-то другие категории применять надо, людьми не придуманные за ненадобностью, словом, как бы я себя перед собой ни оправдывал, чувство вины — или, скажем так, тень от тени чувства вины — я перед ней, что хотите делайте, но испытывал. Фантомные боли любви. Рита даже не знала, куда я пошел. Но, как я потом выяснил, она очень волновалась. Вот дурочка. Ведь у меня еще не прошло пятилетнее воздержание, ей вообще волноваться было незачем, у нас же телепатия. Но телепатия телепатией, а у нее есть одна интересная особенность, у моей Риты. Она не слышит того, чего не хочет слышать, и не видит того, чего не хочет видеть. Конечно, все люди так, но у нее просто зашкаливает это свойство. На это я и рассчитывал. Тем более, что никаких таких шагов я не планировал. Мне просто посмотреть на Иришку хотелось: как она — все-таки столько лет. Потолкался там немного, шпана там сидела прежняя, и та же тетка старая лет сорока пяти со своим двадцатилетним альфонсом в углу у окна шампанское глотали. Иришки не было. В первый раз за черт его знает сколько жизней Сурка я немного забеспокоился, взял такси и поехал в Теплый Стан, где она жила со своими мамой и отчимом. Позвонил в дверь.

Мама и отчим, какие-то необычно жалкие (или это мне показалось?), сидели друг с другом на диванчике напротив двери в гостиную и непонимающе на меня смотрели. Квартира их, знакомая, как собственное лицо, тоже мне показалась уж очень нищенской.

— А вышла замуж Ирина. Уже полгода как вышла замуж. А вы, извините, кто?

Я до сих пор не могу привыкнуть, когда родные люди напрочь не признают.

— Старый друг, — сказал я. — По институту еще. У нас тут встреча намечается, однокурсников. У вас адресок ее не найдется? Или телефончик?

Нашлись и телефончик, и адресок.

Уже догадываясь, в чем дело, я помчался на Новокузнецкую, по тому самому адреску. Уселся в скверике, настроился на долгое, многодневное ожидание, надо было еще как-то Риту успокоить, но меня трясло, с Ритой решил потом разбираться. Может, даже расскажу правду. Даром что телепатия. Окна не горели. Поскольку на дворе стояло лето, они могли вполне укатить в отпуск, а у родителей Иришкиных я, урод, этот пункт уточнить не удосужился.

Но мне повезло. Тихо переговариваясь, они под руку вышли из-за угла, часа даже не прошло ожидания. Рогатый шел решительно, точно так же, как когда-то и с моей Ритой, но немного сдерживал темп, приноравливаясь к Иришкиному шагу (она всегда ходит медленно), и что-то ей бормотал, она вполголоса отвечала. Что и говорить, красивая женщина, и наряды на ней были не чета тем, что я покупал, даже если и деньги появлялись. Счастлив был Рогатый, любовно к ней склонялся, на цыпочках мог нести, пусть только захочет, а она тихо сияла, прямо как со мной в прошлые мои жизни Сурка. Пегенький такой прыщ, но очень сильный. Кому, как не мне, знать.

— Так, — сказал я себе на своей скамеечке в одну восьмую голоса. — Вот так ничего себе! Что ж это такое выходит?

Выходило почти однозначно, хотя и тоже ужасно глупо — убийствами вот этими Рогатый не мстил мне за честь поруганную свою, а, наоборот, отбивал у меня жену. Не делал я ему, как выясняется, ничего дурного ни до тридцати семи лет, ни после, он просто решил отобрать у меня любовь. Не сволочь я, тайно скрытая, это он сволочь! Я даром все эти жизни переживал, что на какую-то совсем уже чрезмерную гадость способен. И Риту мне подсунул, гадина, чтоб Иришенькой завладеть. За что ему, конечно, большое человеческое спасибо, Риту я не брошу ни за каких Ириш. Но, понимаете, Ириша тоже была мне человеком очень родным. Не просто очень — чрезмерно. Какая-то вот такая картина стала вырисовываться у меня.

А как же тогда я?

В это время, не успела еще полгода назад поженившаяся парочка дойти даже до второго подъезда (а у них был четвертый, весь исписанный граффити советского розлива), из-за угла, прячась, показался еще один человек с фигурой сутулой, характерной и предельно знакомой.

Василь Палыч, дорогой мой, а вы-то откуда здесь?!

Безо всяких — это был Василь Палыч. Такой же седой, такой же сутулый и длинный, такой же пятидесятипятилетний, что и в нашей школе семидесятых годов. Он крался, как вор в мультфильме, высоко задирая ноги и носочком ставя их на то, что еще незадолго до Великой Октябрьской Социалистической революции считалось асфальтом. И к стенке театрально прижимался. И взгляд только на парочку, нехороший взгляд.

— Ох, и ничего себе, — сказал я себе в одну шестнадцатую голоса. — Василь Палыч!

Он услышал. Он вздрогнул, еще сильнее прижался к стенке (парочка между тем входила в подъезд), встревоженно завертел головой, потом бесшумно ускакал прочь. Я за ним, но уже шумно.

Василь Палыч староват был соревноваться со мной, но проявил прыть героическую. Бежал быстрее лани, выставив локти наподобие крыльев. Но куда ему, я очень быстро схватил его за плечо, он еще и до трамвайных рельсов добежать не успел.

— Василь Палыч!

— Что вам от меня нужно, молодой цыловек? — своим особенным тенорком гордо вопросил он. — Оставьце мое плечо у покое.

— Василь Палыч, ведь это я, Камнев Сережа.

И тогда Василь Палыч сказал:

— Сирожа, я вас прошу. Вы уже усе сделали, от вас уже ничего не зависит. И не вмешивайтесь не у свое дело. Вы обознались. Какой здесь может быть Василий Павлович?

И ушел.

Мне кажется теперь, что я понимаю все. И про Василь Палыча, хотя бы на уровне чисто интуитивном, логически не обоснованном, и про Рогатого на том же практически уровне, только вот кличка мне его непонятна, и вообще про все. Одновременно мне кажется, что я не понимаю ничего абсолютно. Кажется мне еще, что мне и понимать в этом мире ничего особенного не хочется. А хочется просто в нем жить.

Но вот что я думаю.

Если, скажем, я брошу свою любимую Риточку и отобью у гада Рогатого свою любимую Иришу, то ведь он, человек исключительно сумасшедший, снова примется меня убивать, причем убивать зверски. К чему я привык и против чего, собственно, особенно и возразить не могу. И я снова стану рождаться. Я знаю, Ириша увидит меня и думать забудет про этого сумасшедшего. А Рита что? Рита ничего. Пять лет подожду и любовницей сделаю. А то и ждать не стану.

I'm on the top of the world, здесь ничего интересного, давайте, я сам посижу здесь один.

Иван Петрович Пуританов смотрел в зеркало на свою бритую, слегка припухшую физиономию и не верил глазам, как он мог опуститься до такого свинского состояния. Ему давно было стыдно смотреть в глаза жене, своим престарелым родителям, сослуживцам и соседям. Но главным его мучителем был начальник Олег Васильевич Колыванов — старый школьный товарищ и однокурсник, который несколько лет назад и пригласил его работать в собственную фирму с невыносимым для Пуританова названием «Сиреневый рассвет». С тех пор жизнь его превратилась в сплошной ад. Если раньше он очень удачно притворялся, уходил из дома под самыми нелепыми предлогами и в одиночестве предавался запретным удовольствиям, то с некоторых пор Колыванов взялся за него всерьез, и, что особенно неприятно, начальник посвятил во все его тайны самого близкого человека — жену.

Времени оставалось совсем мало, надо было торопиться на работу. Иван Петрович налил себе стопку водки, с отвращением выпил и, пока не проснулась жена, поспешил покинуть дом.

На работе Пуританов, как всегда, попытался прошмыгнуть незамеченным, и ему это удалось. Он сел на свое место, украдкой налил стакан воды и поставил перед собой на стол. В этот момент появился начальник. Олег Васильевич остановился у стола, взял стакан с водой, понюхал и покачал головой.

— Зайди ко мне, — строго приказал Колыванов и, даже не взглянув на школьного товарища, прошел в свой кабинет.

Пуританов тяжело поднялся. Сослуживцы делали вид, что занимаются своими делами, и только одна сказала ему вслед:

— Некоторые думают, что они самые хитрые.

— А некоторые вообще не умеют думать, — не оборачиваясь, буркнул Иван Петрович и отправился вслед за начальником. Именно эту сотрудницу он подозревал в стукачестве и никогда не скрывал своей неприязни к ней.

Разговор с Колывановым на этот раз получился особенно неприятным, хотя Олег Васильевич и пытался придать ему вид дружеской беседы.

— Ты знаешь, до поры до времени я закрывал глаза на твои, мягко говоря, чудачества, — начал Колыванов. — Но это не может продолжаться бесконечно.

— Ценю и понимаю, — опустив взгляд, молвил Пуританов.

— Опять небось ходил в какую-нибудь подпольную библиотеку или музей? — спросил начальник.

— Я… нет… я… — растерялся Иван Петрович.

— Да ладно, не ври, — перебил его Олег Васильевич и, промахнувшись, загасил сигарету о стол рядом с пепельницей. — Где ты только находишь эти грязные притоны? Я думал, их давно все позакрывали.

— Честное слово не хожу, — стал оправдываться Пуританов и, чтобы начальник поверил, даже признался: — Я знаю на вокзале одну читальню и в подвальчике… небольшой выставочный зал. Но в последний раз был там полгода назад. Больше ни ногой.

— Я тебе верю, Иван, — проникновенно сказал Колыванов. — Только этого мало. Все же видят, что ты часто появляешься на работе трезвый. У тебя же нормальные родители! А ты? Ты разрушаешь себя, Ваня. Человек ведь на восемьдесят процентов состоит из спирта…

— Когда-то люди пили воду каждый день, — уныло парировал Пуританов.

— Когда-то люди жили на деревьях, — отрезал его начальник. — Назад к природе? Нет, дорогой. Человек эволюционирует, совершенствуется. Именно поэтому его и называют гомо сапиенс. А в тебе говорит дикарь, причем такой, каких на Земле давно не осталось. Вон, даже пигмеи — и те давно стали нормальными людьми.

— Понимаешь, в том, измененном состоянии я чувствую себя человеком, — внезапно для себя разоткровенничался Иван Петрович. — Тебе это трудно понять, ты же никогда не был трезвым.

— Был, друг мой, был, — грустно ответил Олег Васильевич. — Я тоже переболел этой страшной болезнью. Дошло до того, что каждый день ходил трезвый. Пришлось закодироваться. Это же наркотик, Иван. Хорошо, жена оказалась другом, помогла. А ведь по собственной глупости я лишился почти всего: работы, друзей, уверенности в себе. Дети стыдились меня. Мальчишки во дворе смеялись надо мной, показывали пальцем: «Вон твой отец опять в дымину трезвый идет!». Ты не представляешь, как мне было стыдно. А тебе? Неужели же ты не устал от реальности? Ты ведь уже не можешь без нее обходиться!

— Я стараюсь, но мне тяжело, — от стыда совсем уронив голову на грудь, ответил Пуританов.

— Значит, плохо стараешься, — покачал головой Колыванов. — Посмотри на свои глаза. Они же, как пистолетные дула. В общем так, Иван, считай этот наш разговор последним. Еще раз увижу трезвым, уволю. Мне не нужны люди, которые все видят в черном свете. А сейчас — на, приведи себя в порядок. — Начальник налил Пуританову стакан водки. Иван Петрович послушно выпил, и кабинет Колыванова как-то сразу преобразился, стал уютнее. Жирные крысы, которые спокойно шлялись под ногами, превратились в милых зверьков, а лицо хозяина кабинета подобрело до состояния абсолютного дружелюбия.

Пуританов вернулся на свое рабочее место в состоянии полного безразличия. Он сел за стол, вытянул ноги и скрестил руки на груди. Сослуживцы напротив доканчивали вторую бутылку водки и вели задушевную беседу. Стукачка, положив голову на стол, безмятежно дремала. Иван Петрович сладко зевнул, прикрыл глаза и уже через минуту уснул крепким, здоровым сном.

Приснилось Пуританову, будто он сидит на берегу живописного озера и ловит рыбу. В окружающем пейзаже чувствовалось что-то японское. За озером возвышался зеленый холм, на котором в гармоничном беспорядке росли причудливо изогнутые сосны. Над безупречной гладью воды пунктиром в воздухе перемещались голубые стрекозы, а прямо перед ним топорщились густые заросли камыша. Поплавок в воде стоял неподвижно, словно нижним концом упирался в дно. Но его безжизненность нисколько не волновала Ивана Петровича. Он наслаждался пейзажем и, по сути дела, медитировал.

Неожиданно клюнуло. Пуританов не сразу сообразил, что происходит, но когда поднял удочку, на другом конце ощутил приятную тяжесть пойманной рыбы.

Иван Петрович не очень удивился, когда вытащил на берег круглую, как пузырь, вуалехвостую золотую рыбку. Он бережно снял ее с крючка, и тут рыба заговорила:

— Отпусти меня, Пуританов, — без всякого надрыва, спокойно попросила она. — Я исполню любое твое желание. Только не тяни резину. Я же рыба, мне надо в воду.

Иван Петрович думал недолго. По-своему он любил жену, но сейчас вспомнил, что давно мечтает о трезвой женщине, которой не надо объяснять, почему он такой, а не другой. Поэтому Пуританов почти сразу сказал, что желает женщину, и отпустил рыбку обратно в озеро. Водная поверхность перед ним тут же заволновалась, и оттуда, с трудом передвигая ноги, выбралась крупная некрасивая баба с бамбуковой удочкой в руке. Оказавшись на берегу, она, как собака, стряхнула с себя воду и уселась рядом с Иваном Петровичем.

— Ну что, будем удить или любовью заниматься? — не поздоровавшись, спросила она.

— Лучше удить, — не раздумывая, ответил Пуританов. — А что, у рыбки не нашлось кого-нибудь помоложе?

— Нет, — равнодушно ответила баба и очень профессионально забросила удочку в воду. — Давно не обновляли фонды. Видишь, какое удилище? Все в трещинах. И леска — дрянь, гнилая.

Ивану Петровичу жаль было делить такой замечательный пейзаж с незнакомой корявой бабой. Совершенно не хотелось разговаривать и даже смотреть на нее.

— Тогда пойди приготовь что-нибудь поесть, — сказал он и отвернулся. Слева пролетела стая уток и скрылась за лесом, оставив над водой лишь звенящее эхо от резких криков и хлопанья крыльев. Пуританов проводил их взглядом и услышал неприятный голос бабы:

— Все готово, иди есть.

Судя по положению солнца, они обедали. Блюда были такими же незатейливыми и пресными, как речь бабы, словно их готовили не на костре внутри волшебного пейзажа, а где-нибудь в темном полуподвале на загаженной электрической плитке.

Когда Иван Петрович насытился, он повалился рядом с кострищем и, чтобы не видеть соседки, закрыл глаза. Уснул он почти сразу, и приснилось ему, что он и не человек вовсе, а золотая рыбка. Пуританов плавал между черным илистым дном и зеленоватой поверхностью прудовой воды. Он легко и плавно разводил в стороны своими вуалевидными плавниками и наслаждался тем, что каждая клеточка его жирного золотистого тела была пропитана водой, а не спиртом. Иван Петрович с удовольствием втянул в себя побольше воды и в эйфории не заметил, как вместе со струей в рот ему попал ржавый рыболовный крючок. В следующую секунду он почувствовал, как неодолимая сила тащит его наверх.

Оказавшись на берегу, Пуританов увидел бледного мужика с красными от постоянного чтения глазами. Рыбак освободил Ивана Петровича от крючка, и Пуританов обратился к мужику со следующим предложением:

— Отпусти меня, и я исполню любое твое желание.

Просьба рыбака выглядела более чем странно.

— Хочу, чтобы все люди на Земле перестали пить, — не раздумывая, сказал он.

— Ох-хо-хо, — не удержался от вздоха Пуританов. — Это невозможно. С такими просьбами не ко мне нужно обращаться, а к тому, кто этот мир сотворил.

— Почему люди пьют? — не отпуская рыбку, уныло поинтересовался мужик.

— Человек слаб, — шлепая рыбьими губами, ответил Иван Петрович. — Недоволен или собой, или другими. Так уж он устроен. А кстати, зачем тебе трезвый мир? — спросил Пуританов. — Лучше возьми сто миллиардов. С такими деньгами тебе будет все равно, где ты живешь и кто тебя окружает.

— Я хочу помочь, — промямлил рыбак.

— А ты знаешь, как помочь всем людям? — спросил Иван Петрович и от удивления даже ударил своим роскошным вуалевым хвостом по ладони мужика. — Наивный! Хочешь, я навечно сделаю тебя пьяным? И тебе станет все равно, в каком мире ты живешь.

— Не хочу, — упрямо ответил рыбак. — Мне нравится быть трезвым, нравится читать книжки, разглядывать картины. Видеть мир таким, какой он есть на самом деле.

— Да ты, брат, идеалист, — усмехнулся Пуританов. — С чего ты взял, что видишь мир таким, какой он есть? Знаешь, я думаю, ты ненавидишь всех или почти всех, кто вокруг. Считаешь их идиотами и сволочами. Так?

— Да, — немного подумав, честно признался мужик.

— И ты искренне веришь, что они действительно дураки и сволочи, а ты весь такой умный и тонкий? — спросил Иван Петрович. Рыбак отвел от рыбки взгляд, густо покраснел и ничего не сказал, а Пуританов продолжил: — А как ты думаешь, со стороны все это так и выглядит: ты хороший, остальные — плохие?

— Не знаю, — тяжело вздохнул мужик. — Скорее всего, нет.

— Вот видишь. Хорошо хоть признался. Значит, ты не безнадежен, — похвалил его Иван Петрович. — Возьми континент Австралию. Будешь сдавать города его жителям. Большие деньги, почет и уважение. Можешь даже ввести на всей территории сухой закон. Только думай быстрее. Я все-таки рыба, мне надо в воду.

— Сухой закон — это хорошо, — не обратив внимания на просьбу, задумчиво произнес рыбак. — А весь мир можешь мне отдать?

— Могу, только не на этой планете. Здесь почти все континенты уже разобраны. Остались Австралия и Антарктида.

Вдруг кто-то окликнул Пуританова, и он проснулся. Иван Петрович лежал у потухшего костра, а по другую сторону кострища сидел незнакомый старик и жадно доедал остатки обеда.

— А где баба? — поискав глазами, поинтересовался Пуританов. — Эта, с удочкой.

— Ее рыбка вызвала, — пояснил старик. — Опять, наверное, попалась на крючок, вот кому-то баба и понадобилась. А меня послали вместо нее. — Старик поставил тарелку на землю, вытер губы тыльной стороной ладони и без всякого энтузиазма спросил: — Ну что, пойдем удить или…

— Никаких «или», — перебил его Иван Петрович. — Иди, забрасывай удочки, а я еще посплю.

Старик отправился к воде, а Пуританов очень скоро снова погрузился в глубокий сон. И приснилось ему, что он не Иван Петрович и даже не золотая рыбка, а баба. Рыбка забросила его на другой конец озера в охотничью сторожку, и охотнику баба понравилась чрезвычайно. Он сразу потащил ее на топчан, при этом говорил разные ласковые слова и гладил по спине. Пуританов хотел было воспротивиться, но не смог, потому что был послан золотой рыбкой и собственной воли не имел.

Для своего преклонного возраста охотник оказался слишком настойчивым и шустрым. Он шарил у Ивана Петровича под кофточкой, хватал за большую грудь и крякал от удовольствия.

Пуританов лежал на спине, терпеливо дожидался, когда охотник натешится его грудью, и думал, что, видимо, существует какой-то закон, по которому и устанавливается то самое несоответствие между тем, кто ты есть на самом деле и кем мечтал стать. Вот хотелось ему быть непьющим, но это не нравилось всему окружению. Иван Петрович ни за какие коврижки не желал быть рыбкиной бабой, хотя точно знал, что в этом качестве вписался бы в любое человеческое сообщество. В крайнем случае он согласился бы навсегда остаться золотой рыбкой, но ему ненавистны были все эти корыстные рыбаки и охотники, которые никогда и ни за что тебя не отпустят, пока ты не надорвешься, выполняя их безумные желания. «Впрочем, мне не так уж плохо жилось и Пуритановым, — с грустью подумал он. — В конце концов, кто-то должен нести крест дурачка. А жизнь все равно прекрасна, и когда-нибудь она обязательно закончится, и след от нее в виде эха от свиста крыльев без остатка растворится во времени».

На этой незатейливой мысли Иван Петрович и проснулся. Он кулаками протер глаза. Сослуживцы напротив допивали третью бутылку водки. Стукачка спала мертвым сном, и что ей снилось в этот момент, было написано у нее на лице — она блаженно улыбалась.

Пуританов, не таясь, налил себе полный стакан воды и с наслаждением выпил до дна. Ему радостно было вновь ощутить себя Иваном Петровичем Пуритановым — безвредным и, в сущности, никому не нужным разгильдяем. Возвращение в реальность на миг позволило ему почувствовать себя немножечко счастливым, и он с удовольствием произнес:

— Ну, здравствуйте, человеки!

О литературных волнах, поколениях в фантастике мы писали не раз, а в № 6 за 2002 год на страницах «Если» даже разгорелась нешуточная дуэль критиков на эту тему. Но, как показало время, разговор не исчерпал себя. Московский критик взялся исследовать анатомию творчества самого, вероятно, яркого поколения отечественной НФ.

Мы попросили писателей — представителей «Четвертой волны» — вспомнить то время и попытаться ответить на вопрос, ощущали ли они себя единой генерацией.

Отвечаю только за себя. Да, бытует миф, будто мы являли собой нечто монолитное. Может, в Москве и Ленинграде что-то подобное было (хотя ревнивое отношение двух этих «отрядов» друг к другу тоже не секрет), но провинциалы, подобные нам с Чадовичем, болтались, извините, как сопля на палочке. И что бы там ни говорили, входить в литературу друг другу мы не помогали, поскольку о вхождении в нее тогда и речи не было. Хотя, конечно, за творчеством товарищей следили, потому что на семинарах приходилось обсуждать произведения коллег.

Однако, оценивая наш «штурм» с высоты времени, я могу сказать, не лукавя: делов мы понаделали — тут не отнимешь. Действительно, как можно представить современную российскую фантастику без Лукина, Штерна, Столярова, Логинова, Лазарчука, Саломатова, Геворкяна, Покровского да и нас с Чадовичем, грешных!

Для начала следует уточнить понятия «поколение», «генерация». Если в общечеловеческом смысле смена поколений происходит в интервале 20–25 лет, то в смысле культурной парадигмы, моды, вкусов такая смена происходит в промежутке, не превышающем десятилетие. В этом смысле я отношу себя к поколению «семидесятников». Свой первый достаточно профессиональный рассказ (и единственный, созданный в соавторстве с Борисом Зеленским) я написал в 1973 году. Но именно в эти годы началось закручивание гаек в фантастике, и в течение многих лет в отечественной НФ не появилось ни одного нового имени. То есть я отношусь к поколению, которое загнобили, которого просто нет. Возможность печататься появилась лишь в конце 80-х (тот наш рассказ и был напечатан через 15 лет — в 1988-м). Таким образом, по времени первых публикаций мы, конечно, «восьмидесятники». А в итоге получилось, что в одно поколение искусственным образом были спрессованы два.

До 1982 года мы понятия не имели о том, существуют ли еще в этой стране люди, пишущие фантастику, кроме тех, кто успел войти в литературу раньше. О КЛФ тоже не слыхали. Варились в собственном соку.

После того, как начались Малеевские семинары, оказалось, что нас таких много, появилась роскошь общения. Однако единым поколением я бы поостерегся нас называть. Вот не было у меня такого чувства. Объединяло нас лишь то, что всех нас давили, всем не давали печататься. И пока наше дело было безнадежным, мы друг за друга держались и друг друга поддерживали. Когда пошли публикации, табачок оказался врозь и каждый стал сам за себя. Это вполне нормально и закономерно — литературу колхозом не делают. А пристрастия, ориентиры и вкусы у каждого были свои. Разумеется, за публикациями своих друзей и знакомых по семинарам и прочим тусовкам следили пристально, ревностно, испытывая белую зависть, но в общем радуясь за них. Первые такие публикации были сенсацией, долго обсуждались, журналы и сборники сохранялись. Сам их факт внушал надежду, что и тебя когда-нибудь напечатают. Потом уже стало привычно и особых эмоций не вызывало.

Что касается влияния творчества этого вымученного поколения на развитие нашей фантастики, то оно, конечно, есть, но какое-то неявное, подспудное. Я не могу назвать ни одной вещи, написанной и опубликованной в 80-х годах, которая стала бы вехой, коренным образом изменила бы литературную ситуацию. Все, что тогда писалось и печаталось, смотрится компромиссом между тем, что хотелось писать, и тем, что дозволялось. А когда пришло понимание, что действительно имеет место быть свобода и можно писать о чем угодно, то настали 90-е годы, и пришло новое поколение. Правда, очень многие из нас довольно спокойно в него влились и нормально работают.

На Малеевских семинарах мы обнаружили, что думаем примерно одинаково. Мы не были диссидентами — просто нормальными людьми, которым вполне достаточно свободы, когда она не идет в ущерб ближнему. Писали о том, что думали, о чем мечтали. Вот и все. Правда, даже такой свободы тогда было маловато. Оттого, наверное, и выбрали фантастику, маскируя возможностями жанра свои социальные мечты. Удавалось же это Стругацким! А они были абсолютными кумирами для нас. Влияние АБС на творчество «малеевцев» колоссально — никого оно не миновало.

Впрочем, маскировка помогала мало. Фантастика в стране считалась идеологически опасным течением. Путь в единственное издательство, публиковавшее фантастику, — «Молодую гвардию» — всем нам был заказан, и мы прекрасно понимали это. Поле для публикаций не превышало огородных шести соток: два центральных периодических сборника, три журнала да единичные издания на периферии. Потому-то каждую публикацию кого-либо из нас мы воспринимали как общую победу. Конечно, завидовали автору! А как не завидовать настоящей удаче!

Творческая зависть — для пишущего дело полезное, помогает держать «творческий кураж». И это вовсе не та зависть, которой следует стыдиться. Напротив, помочь товарищу опубликовать отличный рассказ — это твое личное участие в маленьком движении вперед. Увы, удавалось это крайне редко. Мы в повседневной жизни в основном инженерами служили да научными сотрудниками. Иногда — милиционерами, которые тоже в издательских делах погоды не делали.

И все же мы что-то сотворили для нашей фантастики. Так мне кажется. Российская фантастика сегодня не хуже американской, которая много лет была для нашего читателя едва ли не главным ориентиром жанра. У нас сегодня — Михаил Успенский, Сергей Лукьяненко, Евгений Лукин, Вячеслав Рыбаков и многие другие. И в том, что фантастика в нашей литературе процветает, хочется надеется, есть и наша скромная заслуга.

Ощущали ли мы себя единым целым? Писатель — существо сугубо индивидуальное. Коллективные решения ему, как правило, только вредят. Таких решений на семинарах в Малеевке и Дубултах мы никогда и не принимали. Но всегда чувствовали себя сплоченным коллективом единомышленников. Поэтому-то и постоянно помогали друг другу творчески. И не только творчески.

«Четвертой волной» стали называть поколение фантастов, проявивших себя в промежутке между двумя сакральными группами цифр: 1984-м и 2000-м (литературоведческую хронологию сейчас оставим в покое). То, что для России эти пятнадцать лет стали геологической эрой, когда не просто вымерли динозавры, но и переменился самый воздух, можно не объяснять. Такой хроноклазм не мог не дать по мозгам…

Каково было ощущение времени? Каждый год — эпоха. 84-й — ясное понимание, что глобальная катастрофа уже произошла, только этого никто еще не знает. И не удается никому ничего объяснить. Наверное, что-то подобное чувствуют собаки накануне землетрясения… Должен сказать, что я и сейчас не понимаю сущности и сути той катастрофы. Иногда мне кажется, что распад СССР и все последующее — это лишь видимая часть ее последствий, и что атомная война была бы не самой худшей альтернативой.

2000-й… Подведение итогов и констатация факта: из всех предложенных судьбой вариантов реализовался не самый худший (и, разумеется, не самый лучший), а самый скучный.

Да. И все то, что было между.

«Четвертая волна» прокатилась по этому невероятно спрессованному времени и ушла в песок.

Чувствовали мы некую общность? Еще как! И хотя все мы прекрасно понимали, что притиснуты друг к другу всякими там внешними обстоятельствами, чувство локтя само по себе было прекрасно. И благодаря этому чувству локтя выработалось правило: писать плохо — стыдно перед друзьями.

У многих из наших эта привычка осталась.

Отсюда же, из ощущения, что нас мало и все мы притиснуты друг к другу, друг от друга странным образом зависим и в то же время соседа не объедаем, возникла и взаимная доброжелательность, в которую почти никто из посторонних не верит. Принято считать, что люди творческие — это пауки в банке, хорьки в курятнике, змеи за пазухой… и так далее. Нет, я не скажу, что у нас не было моральных уродов. Они были. Но мало. И погоды долгое время не делали. Пока волна держалась, они погоды не делали.

И еще. Те самые неблагоприятные обстоятельства. Сначала это было тупое противодействие агонизирующей советской системы (не печатали, ну, почти не печатали — на всякий случай в чем-то подозревая), а потом пошел массированный натиск с Запада. Об этом периоде можно рассуждать долго, припоминая, «где стоял, и кто толкал, и кто держал», много было как честных ошибок, так и откровенного жлобства («Отечественных не печатаем, сначала научитесь писать, как люди… да не научитесь вы никогда, «совок» ни к чему не способен»).

Важен результат: мы этот натиск сдержали. Нас было вряд ли больше пехотного взвода — в России, на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике. И мы каким-то чудом выстояли: что-то писали, что-то печатали, шумели друг о друге при малейшей возможности — и вот в результате русская фантастика уцелела. Сохранила своего читателя. И теперь намерена жить дальше.

Единственная из всех, испытавших это «культурное вторжение». Нам есть чем гордиться.

Доволен ли я результатом? Конечно, нет. Как и раньше, читать нечего. «Закон Старджона» свирепствует. Но это другая проблема, и решать ее будут, наверное, уже другие люди.

Мне очень жаль, — повторил мистер Шиозуки, откидываясь на спинку вращающегося кресла и с некоторой тревогой взирая на уже немолодого белого мужчину с седеющими висками, — однако я ничего не могу поделать.

— Но я передумал! — воскликнул человек, лицо которого по мере продолжения беседы наливалось краской. — И решил все переиграть.

— Вам нечем передумывать. Вы переместили свой разум, — напомнил Шиозуки.

В голосе мужчины прорезались жалобные нотки, хотя он изо всех сил старался их подавить:

— Я не думал, что это будет так. Шиозуки вздохнул.

— Наши психологи-консультанты и адвокаты вместе с мистером Ратберном заранее проанализировали все этапы процедуры и их последствия. Он желал именно этого.

— Да, только вот я больше не желаю.

— А вы в этом деле права голоса не имеете.

Белый мужчина положил руку на стол. Ладонь и пальцы плотно прижимались к поверхности, выдавая владевшее им напряжение.

— Послушайте! Я требую свидания с… с собой. С тем, другим. Я все ему объясню. Он поймет. И согласится, что мы должны расторгнуть сделку.

Шиозуки покачал головой.

— Мы не можем этого сделать. Сами знаете, что не можем. Это — часть соглашения.

— Но…

— Никаких «но». Все пункты должны неукоснительно выполняться. Так было и так будет впредь. Ни один преемник ни разу не приходил сюда. Ваш преемник обязан сделать все, чтобы выбросить из головы сам факт вашего существования. Иначе он не сумеет продолжать свое собственное. Даже если бы он захотел увидеть вас, мы все равно этого не позволили бы.

— Вы не смеете так обращаться со мной. Это бесчеловечно!

— Вбейте себе в голову следующее: прежде всего вы не человек, — напомнил мистер Шиозуки.

— Человек, черт возьми! Если вы…

— Если я уколю вас, потечет кровь? — ехидно осведомился мистер Шиозуки.

— Да, черт побери! Это я — из плоти и крови. Я вырос в материнском чреве! Именно я — потомок тысяч поколений Homo sapiens. Этот… этот другой я — всего лишь автомат, робот, андроид.

— Вовсе нет. Это Джордж Ратберн. Один и единственный Джордж Ратберн.

— Но в таком случае почему не «он», а «это»?

— Я не собираюсь играть с вами в семантические игры, — бросил Шиозуки. — Он — Джордж Ратберн. А вы перестали им быть.

Мужчина убрал руку со стола и сжал пальцы в кулак.

— Не перестал. Я и есть Джордж Ратберн.

— Уже нет. Вы просто кожа. Сброшенная кожа.

Мэгги было восемь лет, когда она уснула. Проснулась она в пятьдесят пять.

И первым делом заметила странную вещь — потолок в спальне сделался из голубого белым, а крупные, нарисованные на нем светящейся краской звезды, луна и кометы, невесть сколько ночей смотревшие на нее сверху, куда-то исчезли. Интересно, подумала она.

Потом она попыталась согнуть ноги в коленях, но тоже почувствовала себя как-то не так. Скажем… другой. Какой-то… тяжелой? И когда она подумала об этом, сердце ее заторопилось. Она постаралась не шевелиться: лежать все-таки было не так плохо.

Мэгги осторожно обвела взглядом комнату. Чужая комната. И лежала она не в собственной постельке с ананасами, вырезанными на стойках. Одеяло с белыми и зелеными кругами не было заткнуто за изножье. У кровати этой такового не имелось. Как и изголовья. К тому же она была такая большая — как у взрослого или та, которую делили на двоих ее кузены-близнецы.

«Что же это такое?» — тихо удивилась она.

В комнату осторожно вошел странный мужчина. Он чуточку напоминал ее дедушку: примерно такого же роста, с лысинкой на макушке и круглым животом, пусть и не столь объемистым, как те «запасы на черный день», на которые все время жаловался дед. Все свое внимание мужчина этот уделял чашке, что была у него в руках, и Мэгги проводила его взглядом. Приблизившись к кровати, он заметил, что она смотрит на него, и улыбнулся.

— Привет, — проговорил он. — Ты проснулась. Вот кофе.

Голос его звучал непринужденно, словно он подавал ей кофе в постель каждый день.

Мэгги была осторожным и застенчивым, пожалуй, даже скрытным ребенком, привыкшим иметь дело с целой кучей шумных дядюшек, тетушек, кузин и кузенов, всегда готовых пренебрежительно фыркнуть на каждую ее ошибку, на каждое неправильно произнесенное слово. Мама сказала: это потому, что она умница, а им завидно, и что не следует обращать на них внимания. Однако Мэгги любила своих родственников, и насмешки были ей обидны. Она уже давно усвоила, что когда ты ничего не знаешь, то и вопросов не задаешь. Сперва ты просто наблюдаешь за происходящим, а потом спрашиваешь, постаравшись сделать свой вопрос по возможности разумным и точным. Таким только образом можно добиться, чтобы тебя не дразнили. Поэтому она тоже улыбнулась мужчине и села в постели.

Ничего себе, вот это да! Мэгги поглядела на себя и увидела, что голубая ночная рубашка покрывает взрослое тело.

— С тобой все в порядке? — спросил мужчина. — Ты, кажется, разволновалась.

«Мне нужно время», — решила она и неторопливо сказала:

— Я чувствую себя как-то не так.

Голос ее оказался ниже, чем она ожидала, ниже и глуше.

Поставив чашку на столик возле нее, мужчина присел на край кровати. Опустив руку на ее колено, он нагнулся вперед, поцеловал ее в щеку, снова выпрямился и улыбнулся:

— Ты хочешь снова уснуть?

Мэгги отрицательно качнула головой.

— Тогда принесу тебе газету. — Направившись к двери, он остановился возле окна и отодвинул краешек шторы. — Ах, Мэгги, какое великолепное утро! Жаль, что мне нужно идти на работу, однако я и так опаздываю на двадцать минут.

Итак, ему известно ее имя. Или ее зовут так же, как и это тело. Мэгги попыталась сообразить, что могла бы сказать в таком случае взрослая женщина, однако ничего не придумала. Одарив ее белозубой улыбкой, на которую Мэгги ответила вялой гримасой, мужчина оставил комнату.

Когда он исчез за дверью, Мэгги принялась изучать принадлежащие теперь ей руки. Они вполне могли оказаться руками немолодой женщины… прямо как у бабуси Жаннины, с синими жилками на тыльной стороне и морщинистой кожей на костяшках. Тем не менее они принадлежали самой Мэгги: жилки остались такими же, какими были всегда, а на тыльной стороне левой руки виднелся шрам, в прошлом году заработанный при общении с битым стеклом, только теперь он был белым, а не розовым. Точки, оставленные нитью хирурга, серебрились на коже. Никуда не делся и маленький шрамчик, оставленный картофелечисткой, которую нельзя держать в левой руке, не изменилась и форма ногтей, а косточки запястья выступали так, как и прежде. На левой ее руке желтели два золотых кольца: узкое и парное с ним, украшенное красивым бриллиантом. Обручальное и венчальное. Неужели этот странный мужчина — ее муж?

Эта мысль заставила ее поежиться, и Мэгги взяла чашечку кофе. Ей уже случалось пить кофе, однако прежде его, скорее, можно было назвать молоком, в которое мама добавляла для запаха пару ложек крепкого напитка из своей чашки. Теперь все стало наоборот: в чашку настоящего кофе для цвета добавили пару ложек молока, однако горьковатое питье нельзя было назвать неприятным. И Мэгги вдруг поняла, что язык ее в большей степени привык к этому вкусу, чем она сама.

Мужчина вернулся назад с газетой. Он снова что-то сказал о том, что опаздывает, присел на постель с другой стороны, поцеловал ее прямо в губы и встал.

— Позвоню попозже, — сказал он. Мэгги ответила ему неуверенной улыбкой. — Доброго тебе дня.

Как странно!

— Спасибо, — проговорила Мэгги. — И тебе тоже.

Мужчина посмотрел на нее пристальным взором, замер в нерешительности, а потом улыбнулся и вышел. Услышав, что дверь за ним закрылась и щелкнул замок, Мэгги развернула оставленную им на постели газету.

В заголовке упоминался Персидский залив. Мэгги могла отыскать Персидский залив на глобусе в школьной библиотеке: когда папа в последний раз приезжал домой на побывку, он был как раз на Суэцком канале. Он сказал, что ему нравится тамошняя погода. В тех краях всегда жарко. Папа рассказывал ей об экипаже на его корабле, о том, что все они там стриглись наголо и натирали головы маслом, чтобы было прохладнее; только потом, когда они уже плыли назад по волнам холодной Атлантики и снова растили шевелюры, у одного из его знакомых новые волосы оказались совсем другого цвета, чем были прежде. Мэгги решила, что это совсем не забавно, однако все ее дядюшки и тетушки — и даже мама — смеялись и смеялись…

Она решила прочитать дату на газете. Цифра заставила ее в полнейшем недоумении открыть рот, и Мэгги даже заглянула на внутренние листы, чтобы проверить, не вышло ли опечатки. Однако она не ошиблась. Девяностый год! Ну вот, грудь Мэгги наполнило горькое и мучительное разочарование: получается, он проворонила возвращение кометы Галлея. Когда-то пятьдесят один год казался ей таким внушительным возрастом, и она не была уверена в том, что сумеет дожить до нового явления кометы. А теперь она была даже старше! Но как это случилось? И почему?

Подобрав под себя ноги, она развернула газету. В ней оказалась карта, но какая-то неправильная. На месте Палестины было написано библейское название — Израиль, Трансиордания превратилась просто в Иорданию. Неужели сами страны стали другими? Какая забавная мысль. Это как та немецкая карта, которую показывал им учитель во втором классе: все захваченные Гитлером страны были окрашены здесь в розовый цвет, как и сама Германия.

Весь следующий час Мэгги со всем вниманием штудировала первую страницу газеты. И когда закончила это дело, поняла, что после 1943-го мир существенным образом переменился. Однако что же произошло с ней самой?

Но сначала нужно отыскать ванную.

Она с облегчением обнаружила, что хотя бы туалеты не переменились.

На стене напротив двери в ванную комнату висели четыре большие рамки, в каждую из которых была вставлена уйма небольших снимков. Все фото оказались цветными, хотя во всем остальном они были похожи на самые обыкновенные снимки. Прибавив эту подробность к списку из сотни уже замеченных ею за это утро нововведений, Мэгги принялась разглядывать фотографии.

Эти люди не были ей знакомы. Или же…

В нижнем уголке второй рамки приютился снимок задней двери того дома, в котором ей надлежало бы проснуться. Рядом стоял мальчишка-подросток, явным образом похожий на нее. Хмурясь, она попыталась свести факты воедино. Может быть, это ее младший брат? На других снимках он постепенно становился старше — вот он за рулем сверкающего нового автомобиля, вот он с младенцем на руках, вот возле какой-то машины. Но втором снимке справа был изображен дедушка. Приглядевшись внимательнее, она ощутила, как радость узнавания поблекла. Это был не дедуся, а просто очень похожий на него мужчина, только чуть более толстый и лысый. Он сидел за складным столиком на морском берегу и курил сигарету. Дедуся-то не курил.

Поглядев на снимок еще несколько минут, Мэгги наконец решила, что видит своего отца.

Незнакомец, подавший ей кофе в постель, также присутствовал на нескольких фотографиях. На некоторых у него еще была шевелюра, на некоторых — уже нет. Изучая снимки, Мэгги все время вертела на пальце свое бриллиантовое кольцо, и тут ее осенило, что раз она замужем, то, наверное, у нее могли родиться дети. Таковых на снимках было несколько. Один из младенцев восседал на коленях молодой женщины, похожей на саму Мэгги, и она подумала, что это, наверное, и есть ее ребенок. Однако на снимках насчитывалось еще семеро детей, все они обнаруживали явное сходство с семейством Торнли, и сказать, кем и кому они приходятся, было просто невозможно.

Наконец где-то в доме часы пробили десять. Пора и одеваться. Мэгги принялась рыться в ящиках длинного и низкого комода, стоявшего в той спальне, где она проснулась, и нашла одежду, показавшуюся ей детской: яркие вязаные свитера и синие рабочие брюки. Наверное, мужские, подумала она. Однако на воротнике одной из рубашек остался ярлычок с размером М 10–12… женским размером. Она надела рубашку, а потом сообразила, что если она взрослая, то должна носить лифчик. Мэгги нашла его в другом ящике того же комода, сложенным рядом со штанишками так, как это делала мама, укладывая вещи в шкаф. Надев белье, она почувствовала себя удобнее и в верхней одежде, которая оказалась ей впору.

«Надо было поговорить с этим мужчиной, — подумала Мэгги, застилая постель. — Возможно, он не стал бы смеяться надо мной. Надо было сказать ему о том, что здесь что-то не так. Ведь теперь я не знаю, что мне делать».

Она вышла в холл и увидела на другом его конце арку. Войдя в нее, Мэгги оказалась в столовой. Этот обеденный стол когда-то принадлежал ее бабушке. Но дом-то был вовсе не бабушкиным! Разволновавшись, Мэгги заторопилась в гостиную. Пол покрывал симпатичный восточный ковер, которого ей еще не приходилось видеть. Красивые и простые кресла и диван, простые крашеные стены. Над камином на противоположной стороне комнаты висело зеркало.

В ванной, умываясь, Мэгги старалась глядеть только на руки. Но теперь она осмелилась взглянуть в зеркало. В нем отражалась верхняя часть окна, сквозь жалюзи и синие занавески просвечивали зеленые листья. Набрав воздуха в грудь, она пересекла комнату и посмотрела на свое отражение.

Лицо оказалось ее собственным, но все-таки не совсем. Такие же глаза, только чуть покрасневшие, более четкие черты лица. Коротко остриженные темные волосы, но седины в них даже больше, чем было у мамы, и бородавка на щеке как будто подросла, к тому же теперь из нее торчали два волоска.

Будь она старше, чем когда отправилась спать в ту давнюю ночь, Мэгги заплакала бы, однако она еще толком не понимала, что означает старость и каким образом следует ее воспринимать. Ведь по сути своей она еще оставалась восьмилетней девочкой, наделенной излишним для нее количеством любопытства, чем нередко корил ее дедуся. Поэтому, нахмурившись собственному угрюмому лицу в зеркале, она приняла внешность как факт и отправилась на поиски съестного.

Кухню эту когда-то расширили: они заметила оштукатуренную балку, отмечавшую прежнее положение стены и делившую потолок пополам. Стоявшая на столе штуковина наверняка была той самой микроволновой печью, о которой повествовала реклама в газете. Мэгги внимательно осмотрела ручки, которые ничего не сказали ей о тех функциях, которые должна выполнять эта вещь. Мэгги решила не трогать ее. Большой прямоугольный шкаф явно был рефрижератором. И его можно было без всяких опасений открыть.

Внутри она обнаружила яйца, — однако ветчины не было, — масло, молоко и несколько груш. Порывшись в ящиках и шкафах, она наконец обнаружила сковородку. С плитой пришлось повозиться подольше. Газ был погашен, и она не видела нигде ни одного коробка спичек. Но когда Мэгги повернула ручку не в ту сторону, чтобы выключить газ, плита фыркнула и конфорка зажглась. Она приготовила себе на завтрак несколько яиц. Ей было несколько неловко есть в чужом доме, не спросив на это разрешения… впрочем, напомнила она себе за мытьем посуды, дом отчасти принадлежал и ей самой, иначе она не проснулась бы в этой постели и незнакомый мужчина удивился бы, обнаружив ее здесь.

Что же теперь делать?

Надо записать приснившийся вчера сон, решила она. В этом сне она увидела нечто особенно важное для себя, о чем не следовало бы забыть.

В гостиной располагался небольшой альков, где стоял невысокий столик, совсем такой же, как у ее тети Сьюзен… нет, этот стол, конечно, никогда не принадлежал тете Сьюзен! По неведомой для нее причине мысль эта показалась Мэгги совершенно возмутительной. Заставив себя встряхнуться, она открыла крышку, чтобы найти бумагу и что-нибудь, чем можно писать. Под самыми гнездами находилась стопка линованных листов — именно таких, какие были нужны ей. Вещица, внешне похожая на авторучку, заканчивалась странным острием, однако оно писало, поэтому Мэгги села и принялась за письмо:

Тут Мэгги остановилась. Цецилия, как женское имя, бесспорно, не смотрелась в строке. Чуть подумав, она зачеркнула слово и написала — Сицилия, одобрительно кивнула самой себе и уже с легкой душой продолжила свое письмо.

Мэгги моргнула. Две слезинки выкатились на ее щеки и скользнули вниз. Она стерла их тыльной стороной ладони, надела колпачок на ручку, которую вернула в тот самый ящик, где и нашла ее, после чего поместила исписанный листок в центральный ящик стола.

Возможно, это снова сон, однако Мэгги так не думала. А еще она начинала понимать, что и ночная встреча с мисс Бреннан — то есть середина ее — сном тоже не была.

Одним из самых ожидаемых любителями фантастики событий года стала премьера экранизации знаменитого азимовского цикла «Я, робот».

Если вам нравятся платья из крепдешина и плиссированные юбки, пышные прически, туфли-лодочки и худые женские лодыжки, если вы в экстазе от белых смокингов и сияющего хрома на блестящих красивых авто, а округлые формы дизайна 50-х годов приводят вас в восхищение — очевидно, вы поклонник творчества Фрэнка Оза.

Об отдельных моментах истории отечественной кинофантастики «Видеодром» писал не раз. Однако пока еще не было серьезных попыток взглянуть на развитие жанра с точки зрения, единой концепции. Точнее, триединой, как это осуществил в своих полемических заметках хорошо знакомый нашим читателям Дмитрий Караваев — критик, переводчик, ученый секретарь НИИ киноискусства.

На голографиях детских лет Бугго Анео предстает с тройным бантом над левым ухом, с большим воротником, где каждая складка выложена трубочкой. Только по тому и можно ее узнать, что улыбается знакомо: чуть кривенькой улыбкой, выставив с одной стороны кончик клычка.

Такой она была в тот день, когда отец впервые взял ее с собой в космопорт — посмотреть на отбытие «Императрицы Эхео». На «Эхео» вторым помощником летел один из его бесчисленных боевых товарищей, и отец незамедлительно отправился разыскивать приятеля, а дочку оставил возле бара, велев никуда не уходить. Оказавшись наедине с космопортом, Бугго впала в странное оцепенение. Она как будто не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Из бара, отгороженного от нижнего зала тонкой светящейся сеткой, время от времени доносилось короткое веселое шипение — автомат выплескивал в поднесенный стакан строго отмеренную порцию выпивки. В большом стеклянном окне стоял космос, черный, без звезд. По глубокой черноте медленно двигались корабли, опоясанные огнями, подгоняемые лучами прожекторов. Их бока вдруг выныривали из-за какого-то угла и оказывались совсем близко от стекла. Один раз Бугго ясно разглядела выбоину в металле корпуса, и внезапно девочку затопили смутные, почти неоформленные, но несомненные и сильные ощущения: соприкосновение с не имеющей осознаваемых пределов Вселенной и всем, что разбросано по ней.

Мимо Бугго проходили самые разные фигуры, мелькали, одуряя, лица, доносились голоса; время от времени кто-нибудь входил в бар, почти задевая Бугго рукавом, а девочка все стояла, не смея двинуться с места, словно боялась, что от единого ее жеста этот калейдоскопический мир рассыплется на мириады цветных осколков.

И тут на нее налетел отец, а с ним какой-то человек родом из Хе-део, почти белый. Отец обнимал этого незнакомца за плечо и тискал его форменную куртку, а тот фыркал и предлагал выпить.

— Мой первенец, — представил отец оробевшую Бугго.

Целый миг темные, зеленовато-коричневые глаза хедеянца смотрели в белые, с прыгающими от волнения зрачками глаза девочки. И хотя перед ней был всего лишь человек, уязвимый и смертный, взгляд этих чужих глаз, из души в душу, напрямую, минуя преграды плоти, показался ей едва ли не ужаснее встречи с открытым космосом.

Незнакомец улыбнулся, моргнул, выговорил какую-то пустую приветливую фразу, и очарование разрушилось, оставив по себе только зарубку в памяти девочки.

Втроем они вошли в бар.

Здесь оказалось уютно и забавно, как если бы все посетители вдруг волшебным образом очутились внутри игрушечного электрокамина. Отец взял для всех троих легкое полпиво. Мужчины почти не обращали на Бугго внимания — вполголоса разговаривали между собой о чем-то незначительном. Потом чужак купил девочке конфеты. Бугго любила сладкое. В память о том вечере она даже сохранила фантики.

«Императрица Эхео» бесследно пропала — затерялась среди галактик. Никто так и не выяснил, что с нею случилось. Это придало завершенность первому прямому прикосновению Бугго к космосу. Она исследовала, сколько смогла, свою душу и обнаружила там достаточно сил, чтобы выйти навстречу Вселенной и встретить там прямой и страшный взгляд незнакомца — то самое, пугающее, обнаженное, не имеющее пределов.

Отец не противился желанию первенца поступить в звездную академию — напротив, всячески этому содействовал. Оказавшись в числе курсантов в основном благодаря протекции, Бугго училась спустя рукава, по нескольку раз пересдавая экзамены, и в конце концов получила назначение на тихоходный грузовой корабль, возивший древесину с Эльбеи в шестой и третий сектора, на Хедео и Лагиди, а оттуда — медь и сахарную свеклу.

Корабль назывался «Ласточка» и был когда-то военным, но очень давно. Остались орудийный отсек, оружейный склад (превращенный в обычный грузовой трюм); в рубке сохранилось место боевого штурмана.

Летная специальность Бугго значилась в дипломе «навигатор»; однако назначение на «Ласточку» многое меняло. Строго говоря, для старенького сухогруза, который вот уже восемнадцатый год совершал одни и те же рейсы на небольшие расстояния, не требовался даже обычный штурман. Поэтому Бугго, еще не ступив в рубку вверенного ей корабля, уже нацепила капитанские нашивки. Ее обязанности были немногочисленны и однообразны. В начале рейса она должна была сообщать маршрут бортовому компьютеру и распределять вахты, на которых дежурные офицеры будут бессовестно спать.

В подчинении Бугго теперь находились: грузовой помощник Кара-ца, младший навигатор (он же офицер связи) Хугебурка, повар (он же судовой медик) по имени Пассалакава и восемь человек курсантов.

Караца был долговяз и морщинист; в каждом подозревая наклонность к расхитительству, он отличался угрюмым характером и на любое, самое несущественное замечание обижался тяжело и безмолвно. Однако этому человеку не нашлось бы равных в общении с докерами в портах Лагиди и особенно Хедео, где сильны были, помимо обычного воровства и лени, расовые предрассудки.

Пассалакава был северянин из Люксео: жирный, с иссиня-черной кожей, лысый, вечно засаленный и шумный. Он начал знакомство с новым капитаном с того, что уронил на нее масляный пирожок, из которого немедленно высыпалась на новенькую форму Бугго мясная начинка. Пассалакава был никудышный повар, а врачом считался лишь потому, что хранил у себя в каюте медикаменты; однако из торгового флота его не списывали, поскольку замены Пассалакаве на «Ласточку» не находилось.

Младший навигатор Хугебурка встретил Бугго в порту, когда та, хрустя свежей, только что со склада, летной курткой с неразглаженными стрелками, взволнованно шагала в сторону торговых причалов. Когда он выскочил из-за угла и преградил ей дорогу, она испугалась и не сразу смогла взять себя в руки даже после того, как незнакомый офицер отсалютовал и представился. Он сделал это таким грустным, почти безнадежным тоном, что Бугго охватили дурные предчувствия.

— Старший навигатор Бугго Анео, — не без усилия выговорила она наконец. — На должности капитана «Ласточки».

— Значит, это вы, — вздохнул Хугебурка. — Позвольте проводить вас на корабль.

Хугебурка был старше Бугго лет на десять. Невысокого роста, с ранними морщинами у глаз и рта, он выглядел пообносившимся, потертым, как вернувшиеся из похода брюки. Он был неудачником. Несколько раз его отдавали под суд и понижали в должности.

Впервые это случилось из-за женщины. Тогда Хугебурка — такой же новенький, похрустывающий и полный надежд, как сейчас Бугго — получил свое первое назначение: вторым штурманом на «Гордость Гэтао», прекрасный боевой корабль. Поскольку война закончилась, «Гордости» предстояло блистать на парадах и демонстрировать свои стати и выучку офицеров во время маневров, а ее команде — мирно обрастать чинами. Хугебурка, закончивший звездную академию с отличием, сразу же показал себя с наилучшей стороны. А через полгода начался его бурный роман с младшим лейтенантом Капито. Спустя два месяца этот роман завершился безобразной сценой в офицерской кают-компании. Участниками сцены стали, помимо Хугебурки, двое артиллеристов и старший помощник. Во время суда чести Хугебурка взял всю вину на себя. Неизвестно, на что он рассчитывал. Во всяком случае явно не на то, что произошло после. Капито скоропалительно заключила брак с одним из участников скандала и вышла в отставку, а Хугебурка был понижен до боцмана и переведен на «Стремление» — заслуженный боевой корабль, далеко не такой роскошный, как «Гордость Гэтао», но все же довольно уважаемый. Два года Хугебурка исправно разбивал кулаки о матросские зубы, пока ему наконец не вернули офицерские погоны и не допустили в рубку.

На «Стремлении» о нем кое-что знали. Хугебурка слыл грязным типом, и некоторые отказывались садиться с ним за один стол.

С особенной брезгливостью относился к нему старший лейтенант Сигниц. Принимая у Хугебурки пост, он всегда протирал панель салфеткой, которую затем выбрасывал, а однажды, сдавая ему вахту, не снизошел сообщить о сбое сканера наружного наблюдения. Сбой произошел за два часа до окончания вахты Сигница и вскоре повторился. Вполне доверяя показаниям приборов, Хугебурка не воспользовался ручным визором, результатом чего стала авария. Погибло несколько человек.

Обвиненный в преступной халатности, Хугебурка предстал перед трибуналом. Следующие четыре года он вывозил радиоактивные отходы и сбрасывал их в необитаемом секторе одиннадцать. Прошение о помиловании, направленное им в трибунал по прошествии этих лет, неожиданно было удовлетворено, и Хугебурка оказался на торговом флоте, сперва матросом, а затем — младшим навигатором.

Когда капитан «Ласточки» вышел наконец в отставку, кое-кто предлагал предоставить эту должность Хугебурке, но руководство флота решительно воспротивилось. Хугебурка был этому даже рад. На «Ласточке» он рассчитывал дослужить до старости, а потом, получая маленькую пенсию, забиться в какую-нибудь щель и там скрипеть остаток жизни. Тихонько так скрипеть, почти беззвучно.

Сопровождая нового капитана, он поглядывал на нее сбоку. Выразительный профиль: большой острый нос, нахальная прядь, взбитая над бровью, кривоватая улыбка, высвечивающая острый клычок с левой стороны. Наверняка любит ссоры и в разгар скандала крушит хрупкие предметы. Хугебурке подумалось: «Хорошо, что я не ее любовник».

Она о нем ничего не знала. Слухи утихли. Большая часть сплетен осталась на военном флоте. Для Бугго он всего лишь младший навигатор в должности старпома.

Бугго вдруг остановилась — перед самыми стеклянными воротами — и тихо, счастливо вздохнула. Какой-то исцарапанный сухогруз как раз заходил на посадку. Это происходило в десятке метров от ворот, совсем близко. Он выглядел древним, обтрепанным — и все же «Ласточка» была еще старше. А Бугго словно не замечала этого. Глядела, мечтательно сблизив пушистые белые ресницы, покусывала губу.

— Как красиво! — вымолвила она, словно помимо воли. И косо поглядев на кислое лицо своего старшего офицера, осведомилась: — Вы не находите?

— Я это уже видел, — отозвался он, осторожничая.

— Я тоже! — вскрикнула она. — Ну и что?

Он промолчал. Бугго засмеялась, взяла его за рукав:

— Думаете, я восторженная, да?

— Почему вас направили на «Ласточку»? — решился спросить Хугебурка.

Бугго подвигала бровями.

— Если говорить честно… Эй, а вы не разболтаете?

— Я — труп, — сказал Хугебурка так серьезно, что его слова можно было принять буквально.

— Ладно, — махнула рукой Бугго. — Я плохо училась. Вот почему.

Хугебурка поперхнулся.

— Что?

— Ну да. Что вы так выпучились? Я закончила академию хуже всех на нашем курсе.

— Ясно, — сказал Хугебурка и замолчал.

Бугго поглядела на него испытующе.

— Только не говорите, что вы были отличником.

— Не скажу, — обещал он. — Идемте.

Они вместе шагнули за ворота, и Бугго впервые оказалась на настоящем летном поле.

«Ласточка», как ни странно, ничуть не разочаровала ее. Конечно, корабль выглядел далеко не так внушительно, как это представлялось в мечтах, особенно на первом курсе, но зато Бугго была его капитаном.

Плохие новости, босс.

В истекший отчетный период, согласно Вашему приказу, мы продолжали усиленно работать над программой шпионажа за трипланетянами, используя в качестве сырого материала домашних кошек, которых Вы нам порекомендовали. Да, поначалу мы отдали предпочтение собакам, так как эти одомашненные хищники в массе своей гораздо крупнее кошек, а значит, в случае успеха нам не пришлось бы ломать себе головы над дальнейшей миниатюризацией нашего шпионского биоимпланта. Но оказалось, что, как всегда, правы были Вы, босс. Да, наши стандартные импланты, внедренные в собачьи мозги в полевых условиях, функционировали великолепно, и тем не менее мы столкнулись с массой разнообразных и непредвиденных затруднений. Так, всякий раз, когда экспериментальная собачья особь неотрывно следовала за трипланетянами из комнаты в комнату, стараясь не упустить нить их разговора, хозяева очень быстро выгоняли ее в прихожую или вообще вон из дома. Очень остро встала также проблема имитации типичного собачьего поведения в те периоды времени, когда мы полностью контролировали наших экспериментальных псов.

Приведу здесь только один пример из многих. Трипланетяне имеют обыкновение бросать подальше палки или другие некрупные предметы, скажем, мячики, а затем в упор, с выжидающим видом смотреть на нашего шпиона. Экспериментальный пес, естественно, отвечает своему хозяину или хозяйке преданным взглядом, однако трипланетяне этим никогда не бывают удовлетворены и вскоре начинают смотреть на шпиона либо встревоженно, либо сердито, либо, что хуже всего, с подозрением. Лишь недавно нам удалось выяснить, чего же ожидает в подобной ситуации туземец: чтобы наш шпион нашел для него эту палку или иной заброшенный подальше предмет и притащил его в зубах назад. Но почему и с какой целью собака должна это делать, мы до сих пор не поняли.

Кошки, живущие в домах трипланетян, довольно мелкие хищники, поэтому наши биодизайнеры на какое-то время впали в истерику, когда теоретический вопрос о миниатюризации стал практическим заданием. Но потом техотдел принялся за дело, а пока наши дизайнеры упорно сражались с многочисленными проблемами, все остальные занялись изучением взаимоотношений туземцев со своими домашними котами. То, что мы узнали, выглядело удивительно благоприятным для наших целей.

Вкратце: никто из трипланетян, по всей очевидности, не ожидает, что даже его собственная кошка (или кот) станет повиноваться его приказам, и не удивляется любым их выходкам.

В качестве примера приведу тот случай, когда один из наших пробных уменьшенных имплантов резко закоротило во время полевого тестирования. Очень крупный для своей породы, но крайне ленивый черный лохматый кот, которого мы вплоть до того момента твердо контролировали, вдруг принялся безо всяких причин и повода носиться кругами вокруг кого-то из своих домочадцев с оглушительными воплями и грозными завываниями. Никто из присутствующих, включая всех членов семьи, явно не увидел в этом инциденте ничего необычного. Такая реакция трипланетян — вернее, ее отсутствие — должна была сразу нас насторожить. Но мы, к сожалению, не встревожились.

Так или иначе, наш техотдел в конце концов совершил революционный прорыв, соорудив для нас сверхминиатюрный органический приемопередатчик, способный одновременно контролировать поведение животного и пересылать на базу весь принципиально важный массив его сенсорной информации. Мы решили ограничиться глазами и ушами. Можно было, конечно, добавить и обоняние с осязанием, но тогда наш суперимплант оказался бы чересчур энергоемким, а ведь вся конструкция рассчитана на питание исключительно от кошачьей нервной системы.

Наши дизайнеры ухитрились минимизировать устройство до стоклеточного кластера, который следует вживлять в строго определенном месте в основании головного мозга. Да-да, всего лишь сто клеток! Притом, что лучшие умы нашей родной планеты до сих пор не могли обойтись менее чем тремя сотнями. В отличие от старых моделей, наш новый суперимплант необходимо внедрять с исключительной точностью и в иную, более труднодоступную область мозга, что изрядно осложняет работу хирургов, но мы сочли, что конечный результат в итоге окупает все сложности. Поэтому, как только мы получили из техотдела первый серийный экземпляр, так сразу же и приступили к пробному имплантированию.

С этого момента начинаются плохие новости, босс. Нам не удалось внедрить экспериментальной кошке суперимплант, поскольку нужный локус ее мозга оказался занят. Там уже сидело такое шпионское устройство, и отнюдь не стоклеточное. Пять десятков клеток, конфигурированных в двойную спираль — и неизвестным дизайнерам этого хватило с лихвой. Кто-то посторонний шляется в пределах здешней планетарной системы, босс, и тоже шпионит за трипланетянами. Эти проклятые кошки ведут себя на Третьей планете так, словно они из другого мира… потому что, по сути, так оно и есть.

Плохие новости, босс, очень плохие. Еще до того, как мы узнали об этом чужом передатчике, мы успели доставить на нашу базу свыше двух десятков этих самых домашних кошек. И здесь, на базе, они ведут себя совсем не так, как на своей Третьей планете. Они следят буквально за каждым нашим движением, и, судя по тому, как они прислушиваются к каждому произнесенному слову, я опасаюсь, что неизвестные конкуренты декодируют нашу речь. Моя команда теперь стала общаться друг с другом исключительно посредством записок, но боюсь, мы слишком поздно спохватились. И в любом случае эти чужие шпионы уже видели нас без полевого камуфляжа.

Получается, что они застукали нас, босс! И самое скверное, мы понятия не имеем, кто же они такие…

С трипланетным приветом, босс.

Должно быть, Вы уже кое-что слышали о проблеме, возникшей у нас из-за новой модели гуманоидного шпиона, и я подумал, что Вам лучше узнать эту историю от меня во всех подробностях. Я не хочу указывать конечностями на тех, или иных, или третьих высокопоставленных персон, но мне хотелось бы напомнить, что с самого начала я был решительно против подобного расширения нашего исходного проекта, о чем неоднократно в устном и письменном виде заявлял. (Прилагаю к этому сообщению копии всех служебных записок, которые я отсылал в нашу штаб-квартиру, указывая на колоссальную опасность любых попыток сымитировать живого трипланетного гуманоида в целях информационного шпионажа на Третьей планете.)

Я вполне могу понять, почему в штаб-квартире решили испробовать новую стратегию шпионажа после нескольких неудач нашего исходного проекта подготовки животных-информантов. Мы провели гигантскую работу по внедрению шпионских имплантов в мозги медведей, прежде чем обнаружилось, что трипланетяне отчего-то не питают особо теплых чувств к этим полуразумным и притом великолепно развитым физически животным и торопятся поскорее скрыться, обнаружив кого-нибудь из них поблизости. Тогда мы решительно скорректировали наши планы, обратившись к так называемым домашним любимцам, от которых туземцы обычно не убегают.

Но собаки, к нашему великому сожалению, принесли немногим больше пользы, чем медведи, а что касается этих проклятых кошек… Я не хочу даже вспоминать о том, что из этого вышло. Надеюсь, Вы меня хорошо понимаете. Замечу только, не вдаваясь в детали, что прискорбный факт вынужденного уничтожения посредством взрыва некоторой части нашей собственной базы, дабы предохранить от захвата противником весь комплекс, нанес тяжелый ущерб моральному духу коллектива, бюджету базы и нашей профессиональной карьере.

И тем не менее мы не пали духом и вскоре с помощью революционной техники миниатюризации добились многообещающих результатов в работе с крошечными трипланетными организмами, которых туземцы называют «москиты». Но, увы, развить успех не удалось, поскольку нам урезали финансирование, и штаб-квартира пришла к эпохальному решению срочно форсировать разработку пресловутого гуманоида-шпиона.

Теперь я должен объяснить, в чем корни этой нынешней проблемы с поддельным гуманоидом. Когда штаб-квартира срочно затребовала максимально полный и подробный список спецификаций гуманоидно-го населения Третьей планеты, я незамедлительно и аккуратно выполнил этот приказ, переслав в штаб-квартиру все соответствующие выдержки (касательно различного роста, веса, характерной морфологии и способностей трипланетян) из самого авторитетного письменного трипланетного источника, признанного наиболее полной и надежной базой данных подобного рода. Этот источник широко известен на Третьей планете под названием «Книга Гиннесса».

Не моя вина, что некая высокопоставленная персона, отвечающая за так называемую гуманоидную программу, не вполне корректно интерпретировала большую часть представленной мной информации. Невзирая на несдержанные комментарии кое-кого из моих коллег, я вполне уверен, что лишь в силу случайного стечения обстоятельств Главный директор проекта назначил начальником дизайнерской команды своего однокашника по воспитательным яслям.

По вступлении в должность этот директор публично выразил мнение, что его команда в кратчайший срок благополучно справится с заданием без утомительного визита в отдаленную планетарную систему, а это, несомненно, сэкономит массу времени и бюджетных ассигнований, каковые с гораздо большей пользой можно употребить на самые неотложные задачи. (См. на прилагаемых голофото его заново обставленный роскошный кабинет и комнату отдыха.) Впоследствии он настоял на том, чтобы новый шпион-гуманоид был высажен на Третьей планете сразу же после его доставки на нашу базу и, разумеется, без всяких предварительных тестов, проигнорировав мой категорический протест (см. служебную записку за номером 1188923688235А).

Насколько я понимаю, этот директор имел благое намерение соорудить своего шпиона усредненным по всем характерным для здешних гуманоидов параметрам, что является, в сущности, вполне традиционным подходом к созданию наших полевых оперативников. Поэтому, обнаружив, что самый легкий взрослый гуманоид Третьей планеты весил 5,9 кг в местной метрической системе, в то время как вес самого тяжелого составил 629 кг, директор решил остановиться на компромиссе в 317,45 кг, но эта цифра в несколько раз превышает нормальное значение данного параметра. Аналогичным методом для роста гуманоида-шпиона было определено значение 2,13 м, которое также превышает среднестатистическое, хотя и не слишком. Но все это можно считать пустячными огрехами в сравнении с грубейшей концептуальной ошибкой.

Не могу судить, по какой конкретно причине он не обратил надлежащего внимания на одну небольшую, но весьма существенную деталь. Да, среди здешних гуманоидов, доживших до зрелости, действительно встречаются особи с четырьмя глазами, однако это чрезвычайно редкая разновидность, известная на Третьей планете как «сиамские близнецы». У подавляющего большинства трипланетян всего лишь два глаза. Остановиться на трех в качестве компромисса — это совершенно непростительный ляпсус.

Я даже не хочу всерьез обсуждать, по каким соображениям в гуманоидного шпиона были встроены неординарные возможности. Остановлюсь лишь на его способности подбрасывать мяч головой, не роняя его на землю в течение двух планетарных суток, одновременно разъезжая на странной штуковине, называемой «моноцикл», и исполняя ритуальные предбрачные песнопения горцев, известные как «йодли». Любой опытный местный агент, в том числе лично я, мог бы заранее объяснить директору дизайна, если бы у того вдруг возникло желание посоветоваться, что средний трипланетянин производит три вышеописанных действия (если вообще их производит) последовательно, а отнюдь не одновременно.

Прошу обратить особое внимание, босс, на превосходную работу нашей полевой команды, которая сделала все возможное, чтобы внедрить гуманоидного шпиона в среду трипланетян наиболее малозаметным и не вызывающим подозрений способом. Мы выбрали для этой цели колоссальный жилой улей, который его обитатели именуют «Нюйок», поскольку, как показывают наши многолетние наблюдения, этот улей — самое последнее на всей планете место, где нестандартная особь, аналогичная пресловутому поддельному гуманоиду, могла бы сразу привлечь пристальный общественный интерес. Наша экранированная летающая тарелка благополучно высадила шпиона в самом центре улья Нюйок и ускользнула незамеченной.

Невзирая на все предпринятые нами меры предосторожности, этот новый гуманоидный шпион был опознан примерно через 17/24 продолжительности планетарных суток, арестован местными нюйокскими властями и препровожден в камеру заключения. Согласно инструкции, мы инициировали процедуру саморазрушения, превратившую шпиона в обыкновенную зеленоватую слизь аморфного типа. Все известные нам разумные существа претерпевают такую метаморфозу после прекращения необходимых для жизни функций, поэтому мы были вполне уверены, что успешно усыпили подозрения трипланетян.

Не знаю почему, но этого не произошло.

Около тридцати трипланетных минут назад мы обнаружили, что один из влиятельных туземных журналов, имеющий репутацию интеллектуального издания, опубликовал не только подробную информацию о миссии саморазрушившегося шпиона, но также и совершенно точные данные о нашей собственной тайной базе, которая расположена, как Вам хорошо известно, на темном обратном полушарии их единственной трипланетянской луны. Сверх того, в этой проклятой статье, как оказалось, почти целиком перечислены даже наши перспективные намерения касательно определенной части туземного населения Третьей планеты.

Без комментариев. (Замечу только, что, на мой личный вкус, здешним гуманоидам понадобится слишком много редких и весьма дорогостоящих специй, чтобы обрести хотя бы относительную съедобность.)

Я не в силах предложить никакого логического объяснения появлению в трипланетной печати этой провокационной статьи. Мы можем лишь догадываться, что злополучный директор дизайна совершил еще одну роковую ошибку, неким образом присоединив строго секретную информацию к базовой информационной структуре своего гуманоида-шпиона. Так это было или иначе, уже не имеет большого значения, поскольку мы все равно не можем здесь больше оставаться.

Мы уже начали демонтировать нашу базу и стартуем с этой трипланетной луны, как только закончим, и я думаю, лучше нам добираться до штаб-квартиры окольным маршрутом, принимая во внимание, что за нами могут последовать. Всякий раз, когда я бросаю взгляд на этот проклятый туземный журнал, на меня немедленно накатывает дурнота и мурашки ползут по моим позвоночникам. Прикажите всем оперативникам на этой паршивой планете немедленно убираться оттуда, босс! Эти туповатые гуманоиды все-таки сумели нас застукать, так что наш проект теперь отменяется. Окончательно и бесповоротно.

Перевела с английского Людмила ЩЁКОТОВА

Как известно, московский писатель-фантаст Александр Громов очень ревностно относится к «научной базе» НФ-произведения — в отличие от многих отечественных фантастов, которые частенько пренебрегают научной достоверностью. Писатель попытался систематизировать основные научные ляпы в НФ-произведениях (и, надо отдать должное, не обошел «вниманием» и собственные произведения), предложив весьма любопытные комментарии.

Москва: ЭКСМО, 2004. — 544 с. (Серия «Русская фантастика» ). 8100 экз.

Последние романы Дмитрия Янковского — «Побочный эффект» и «Правила подводной охоты» — по внешним параметрам тяготеют к технической НФ. Московский писатель со вкусом подает инженерно-физическую сторону текста, не ленится пояснять, что к чему в очередном фантастическом аппарате или очередной фантастической методике. В романе «Вирус бессмертия» он демонстративно разбирает на отдельные фрагменты религиозно-мифологические конструкции и складывает из них новые — на основе научной логики. Янковский поясняет свою позицию устами одного из действующих лиц. Мистика, с его точки зрения, всего лишь результат недостатка информации…

Но за всеми радиоволнами, стратостатами, приемниками, реле, строго научными гипнотическими трансами и тому подобным скрывается восточная притча. Уйдя от мистики, Янковский пришел к эзотерике. Время от времени мироздание дарит человеку шанс выполнить любое желание, но только одно. Стечение обстоятельств, позволяющее использовать этот шанс, создается очень редко и чаще всего случайно. Весь вопрос в том, что выберет «счастливчик» в момент, когда окажется владельцем одноразовой волшебной палочки. В большинстве случаев при выборе люди подчинялись собственному страху. Кто-то возжелал личного бессмертия, кто-то военного превосходства своей страны в будущем мировом конфликте… Янковский старается подвести читателя к идее, что выбирать — всегда — надо не страх, а любовь. Парадоксальным образом этот выбор может означать отказ и от бессмертия, и от иных сказочных возможностей. Слишком уж велика вероятность того, что соблазн силы, возникшей ниоткуда, дармовой и совершенно необоримой, сделает из человека чудовище.

Сюжет романа боевиковый: 1938-й год, энкавэдэшники, немецкие дипломаты, буддийские монахи, слежка, стрельба, трупы. Любители не будут разочарованы. Разве что ближе к концу действие утопает в бесконечных диалогах, и появляется ощущение затянутости.

Дмитрий Володихин

Москва: АСТ — Ермак, 2004. — 714 с. Пер. с англ. М.Жуковой. (Серия «Золотая библиотека фантастики» ). 5000 экз.

Дилогия известных фантастов внешне выглядит очередной «альтернативкой», где главную роль играют исторические деятели Византийской империи VI века, и в первую очередь, знаменитый полководец Велисарий. Впрочем, биографию Велисария авторы подкорректировали, заставив того готовиться к военному конфликту с могущественной объединенной империей, созданной в Индии народом малва. Поначалу читатель недоумевает: как же мастерам этой империи удалось изобрести огнестрельное оружие за восемьсот лет до его реального появления? Неужели вся фантастика ограничится рассказом о судьбе индийского оружейного гения-самоучки? Не будем спешить с выводами.

Постепенно мы узнаем: от того, кто победит в «местечковой» войне — Велисарий или индусский император Шандагупта, — зависит будущее всей Галактики. Там, в предполагаемом грядущем, в смертельной схватке сошлись две «версии» рода людского: одни борются за «чистоту крови», другие же — генетически модернизируют свои тела, стремясь приспособиться к жизни на иных планетах и даже в космическом пространстве. Не сумев одолеть друг друга на «поле брани», противники внедрились в прошлое человечества, дабы переписать правила игры. Первые сделали ставку на жестко иерархическую, кастовую систему индуистского государства, видя в нем спасение от бед, грозящих людям в будущем. Они-то и подкинули индусам идею пушек и боевых ракет. Вторые же поставили на демократический вариант империи, которую воплощает собой Византия, и поэтому тайно помогают Велисарию.

Увы, склонность к произведениям большого объема и значительного масштаба сыграла дурную шутку с фантастами. Плодотворная (хотя и не слишком оригинальная) научно-фантастическая идея противостояния двух путей развития человечества в процессе создания дилогии почти затерялась среди массы батальных эпизодов и описания политических интриг.

Глеб Елисеев

Москва: ACT — Ермак, 2004. — 700 с. (Серия «Звездный лабиринт» ). 10 000 экз.

Ежегодные альманахи отечественной фантастики, к счастью, уже стали традицией — в новом выпуске «АСТ», как и в прошлом году, рассказы Юлия Буркина, Олега Дивова, Леонида Каганова и Владимира Михайлова, повести Павла Амнуэля и Виталия Каплана… Теперь к ним присоединились Евгений Лукин с циклом ехидных баек об ученике чародея Глебе Портнягине и Владимир Васильев с рассказом «Скромный гений подземки» — о духах-покровителях московского метрополитена. Сергей Лукьяненко представлен тремя ироническими миниатюрами (о Создателе, пришедшем на консультацию в Центр психологии деловых отношений; о ловком крючкотворе, обманувшем дьявола, и об эволюции ложной модели мира). Если прибавить к этому мистическую новеллу Алексея Калугина «В саду», ужастик Ярослава Смирнова «Оттуда» и «исламскую» антиутопию Юлия Буркина, то станет понятно, что в новом сборнике преобладают тексты на тему эзотерики и религии. Подтверждением тому и повести Виталия Каплана и Павла Амнуэля. Первый примеряет манихейский мир «дозоров» Лукьяненко к одной отдельно взятой судьбе глубоко верующего православного интеллигента, а второй в детективно-философской притче раскрывает тезис «Если дьявола нет, то все дозволено».

Несколько особняком стоят рассказы Дивова, выделяющиеся даже на фоне этой блистательной плеяды — знакомый читателям «Если» «Когда начнется муйня», заставляющий вспомнить о ранних новеллах Пьецуха, и жесткий «Дотянуть до точки встречи». Рассказ Каганова с «теологическим» названием «Горшки и боги», против ожидания, посвящен классической теме концептуального переворота, обрушившегося на последнее поколение космонавтов летящего в никуда звездолета. Отклоняются от общей темы и юморески Владимира Михайлова, Светланы Прокопчик и космоопера Владимира Васильева «Джентльмены непрухи».

В целом же сборник производит впечатление художественно цельной антологии, снабженной к тому же отменным блоком критико-публицистических материалов.

Мария ГАЛИНА

Москва: ACT, 2004. — 413 с. (Серия «Звездный лабиринт» ). 5000 экз.

XXII век по Володихину — время жестокое. Роман «Конкистадор», прямое продолжение прошлогоднего «Убить миротворца», погружает читателя в межпланетные политические дрязги и военные конфликты.

Предыстория такова. В начале нашего века был открыт Лабиринт — система гиперпространственных порталов. В результате оказались доступны (и пригодны для колонизации) девять планет земного типа. И ведущие мировые державы — Женевская лига, Российская империя, Поднебесная, Израиль и другие — начали делить землицу. За территории грызлись всласть, вдоволь кровушки пролили, пока не установилось шаткое военно-политическое равновесие. И колонизация пошла полным ходом…

Однако жалкое подобие мира быстро рухнуло. Открыли портал на десятую планету — и за нее началась драка, со вкусом выписанная автором. Героя романа, командора Виктора Сомова, лаской да таской заставляют захватить для родной Терры новую планету. Он, страдая и рефлексируя, таки захватывает. И ура!

Роман будет интересен любителям военной истории, тактических «стрелялок» и стратегических игр. Автор тщательно строит декорации, огромное внимание уделяя ТТХ боевых звездолетов и всяческому вооружению. Подробнейшим образом описываются битвы в космосе, десантные операции на планетах и т. п.

Конечно, есть и люди — как не быть. Есть моральные конфликты (весьма, впрочем, ожидаемые), есть душевные терзания главного героя, семью которого, по сути, взяли в заложники. Есть и очень психологически точные главы, оттеняющие основное повествование — в основном это куски, связанные с женой Сомова и его детьми. Присутствуют также религиозный вектор и трезвые политические расклады. Но, к сожалению, все это служит лишь фоном для главного. А главное — рубиловка и махаловка.

В «послесловии от автора» Володихин сообщает, что описал будущее, в котором хотел бы жить, в котором «каждый камень на дороге дарит тебе сокровенные смыслы». Ну, это, конечно, на любителя…

Виталий Каплан

Москва: ЭКСМО, 2004. — 352 с. (Серия «Абсолютная магия» ). 8100 экз.

Новая книга московского фантаста представляет собой сборник, куда вошли повести «Орихалк», «Граница льда», а также ряд рассказов. Один из них и дал имя всей книге.

Произведения, включенные в сборник, написаны в разное время. Но их «коллекция» производит впечатление цельности и единства. Как будто разбилось огромное черное зеркало, и автор с искренним интересом перебирает осколки… Когда-то люди были пешками на Большой Игровой Доске и редко возвышались до уровня игроков. Землей правила могущественная нелюдь. От нее остались кое-какие знания, дававшие посвященным колоссальную власть. Знания эти — нечто среднее между высокими технологиями и магическими рецептами. Правда, большая часть их впоследствии рассеялась, не доставшись никому, но кое-что сохранилось. И правил миром (а может, и правит до сих пор) круг посвященных, впрочем, не всегда толком разобравшихся, что им досталось… Процесс передачи тайных знаний и навыков создал темную Традицию. Ее дух холоден, он противостоит суете нашего времени. Сколько тысячелетий прошло со времени ее рождения, а она до сих пор крепко попахивает нечеловечиной. Даже осколочки…

У текстов, вошедших в сборник, есть общая эстетическая составляющая: все они, по сути, — изысканная игра тьмы. Где-то чуть насмешливая, исполненная иронии: автор словно подмигивает знающему читателю, мол, старина, некоторым штукам мы знаем цену («Граница льда»), а где-то звучащая жутковатым манифестом («Храм мертвых богов»). Агностик воспримет ее как затейливое литературное кружево, не более того. Верующий христианин, вероятно, усмехнется: для него все это — рябь на лице Истины. Человек, всерьез увлеченный эзотерикой в духе Рене Генона, кое-что воспримет как родное…

А в целом сборник дает качественное, увлекательное чтиво для хорошо образованного гуманитария.

Дмитрий Володихин

Москва: ЭКСМО, 2004. — 416 с. 4100+3100 экз.

Мемуарная литература — жанр, пользующийся особой популярностью у читателей. Особенно, если мемуары подаются в форме набора коротких историй, баек. Особенно, если это мемуары известного человека о малоизвестных сторонах его деятельности. Особенно, если это хорошие мемуары.

Все это правильно, заметит читатель фантастики, но что рецензия на воспоминания режиссера делает в фантастическом журнале? А разве Георгий Николаевич Данелия не фантаст? — возмутятся зрители фантастики. Разве не он снял «Тридцать три», «Слезы капали», «Настю» и, наконец, лучшую отечественную жанровую ленту всех времен «Кин-Дза-Дза». Читатели разведут руками, а зрители продолжат натиск — разве не интересно узнать, как был запрещен и умудрялся одновременно с этим идти в кинотеатрах фильм «Тридцать три»; как сценарий блестящего, но совершенно нефантастического фильма «Не горюй!» родился из идеи экранизации рассказа Роберта Шекли; как в фильмах Данелии появился Евгений Леонов, и почему он в каждой картине поет свое знаменитое «На речке, на речке, на том бережочке…»; как сам Данелия умудрился выступить в роли закадрового певца в ленте по сценарию Кира Булычёва «Слезы капали»? И о многих других случаях из долгой и плодотворной жизни знаменитого режиссера.

К тому же микроистории написаны занимательно, полны «вкусных» подробностей жизни не только самого мемуариста, но и многих знаменитостей. Причем, несмотря на мягкую иронию, автор нигде не выходит «за грань» — как это, увы, часто случается с современными воспоминателями.

Да, неминуемо согласятся читатели, скорее всего, книгу стоит приобрести. Ведь она вышла год назад и уже выдержала несколько дополнительных тиражей, а мы ее не замечали — она же в магазинах стоит не на полках с фантастикой. Но заметьте, продолжат зрители, судя по финалу книги — это только первая часть, и нас ждет еще одна порция режиссерских баек. Что ж, будем ждать с нетерпением.

Илья Североморцев

СПб: Крылов, 2004. — 480 с. (Серия «Фантастическая авантюра» — «Мужской клуб» ). 8000 экз.

Быть крутым детективом означает постоянно бороться с врагами, с похмельем, с безденежьем, с осознанием собственного бессилия. Постоянная борьба за выживание закаляет характер. Это отмечают все, кому приходится сталкиваться с крутым детективом. Они откликаются на его «крутизну» как на сигнал, демонстрируя в ответ лучшие качества своей души, какие только могут найти, и оказывая герою необходимую помощь. Или наоборот, впадая в пучину зла и пытаясь поставить в биографии героя жирную точку.

Америка, сороковые годы века наступившего — время не для слабонервных. Уютный мир рододендронов и интеллектуальной техники воспитал своих гениев злодейства, по сравнению с которыми профессор Мориарти показался бы малообразованным бойскаутом. Злоумышленники подменяют людей на двойников из параллельного мира, замедляют ход времени, создают супероружие для захвата политической власти. Но крутой детектив Оуэн Йитс всюду поспевает вовремя.

Жанр крутого детектива был создан в 30-е годы прошлого века. Однако традиции Хэммета, Чандлера и Маклина продолжают жить. Это подтверждает гексалогия польского фантаста Еугениуша Дембского, первые два романа которого вошли в рецензируемую книгу. Дембский виртуозно работает с жанровыми штампами, создавая увлекательное и легкое чтение. Когда безобидное расследование превращается под его пером в лабиринт из трупов и странных загадок, он щедрой рукой вводит в действие новых персонажей, чтобы выручить Йитса из очередной безвыходной ситуации. Претензии автора на интеллектуализм не заходят чересчур далеко: это детектив, ребята, а не постмодернистский конструкт. Здесь герой не может, не имеет права забыть о своих моральных принципах.

Кстати, выходные данные книги (включая русифицированное написание имени автора) молчат о том, что Дембский — поляк и что перед нами перевод. Артефакт ли это из параллельного мира или вульгарное пиратство? Нужен профессионал, чтобы разобраться. Мистер Йитс, у нас есть для вас работа!

Игорь Пушкин

Москва: В. Секачев, ЭКСМО, 2004. — 240 с. Пер. с англ. Е. Голубевой. 10 000 экз.

Москва: В.Секачев, ЭКСМО, 2004. — 256 с. Пер. с англ. Е. Голубевой. 10 000 экз.

Москва: В.Секачев, ЭКСМО, 2004. — 320 с. Пер. с англ. Е. Голубевой. 5100 экз.

В нашей критике утвердился довольно странный обычай сравнивать любое детское произведение, где есть хоть какой-то элемент магии, с книгами о Гарри Поттере. Единственное, что связывает рецензируемую трилогию шотландской писательницы и художника Д.Глиори с упомянутым творением Дж. Роулинг — это феноменальный коммерческий успех, обрушившийся там на развеселое повествование о дружной семейке Стрега-Борджиа.

Шотландка Деби Глиори, неведомая российским читателям, на Британских островах уже много лет числится одним из лучших иллюстраторов детской литературы, к тому же успела прославиться как автор серии «Мистер Медведь», разошедшейся по миру по-луторамиллионным тиражом.

Рецензируемая трилогия — гремучая смесь из «Семейки Аддамсов», «Мэри Поппинс» и классического английского юмора — придется по душе и нашим читателям. Во-первых, она населена на редкость обаятельными персонажами: помимо людей в замке обитают и разумные звери — крокодил-вегетарианец, философствующий гипогриф, неряха-йети, кокетливая дракониха-малолетка… Во-вторых, здесь есть магия — в основном, ее олицетворяет няня семейства, бывшая ведьма, отдающая предпочтение кибермагии. В-третьих, в книгах есть и научная фантастика (путешествие во времени, использование компьютерных технологий и пр.). В-четвертых, все три романа изобилуют всевозможными приключениями (семейку поочередно стремятся извести родственнички из итальянской мафии и не состоящие в родстве демоны — агенты Аида). Наконец, в книгах Глиори напрочь отсутствует даже намек на серьезное выражение лица: романы искрятся шутками, прибаутками, пародийными реминисценциями, гэгами. Правда, порой автор слишком увлекается и пускает в ход шутки из категории «что естественно — то не безобразно», но это, право же, ничуть не портит общего впечатления от царящего на страницах книг праздника Нескучной Жизни.

Юрий КОРОТКОВ

Очередной вопрос редакции посетителям сервера «Русская фантастика» звучал так: кто вас всерьез «заразил» фантастикой?

Классики жанра (Верн, Уэллс, Толкин, Беляев и др.) — 23 %

«Шестидесятники» (Стругацкие, Булычев, Крапивин, Михайлов и др.) — 28 %

«Молодогвардейцы» (Павлов, Гуляковский, В.Щербаков, Лапин и др.) — 1 %

Авторы «Золотого века» зарубежной НФ (Саймак, Брэдбери, Хайнлайн, Шекли и др.) — 32 %

Авторы «Новой волны» (Олдисс, Муркок, Прист, Браннер и др.) — 1 %

Авторы «Четвертой волны» (Лукины, Рыбаков, Столяров, Лазарчук и др.) — 1 %

Авторы 90-х годов (Лукьяненко, Громов, Дяченко, Олди и др.) — 10 %

Авторы рубежа веков (Зорич, Бурносов, Каганов, Прошкин и др.) — 0 %

Современные зарубежные фантасты (Брин, Гибсон, Суэнвик, Кей и др.) — 0 %

Всего проголосовало 1328 человек.

Как помнят наши читатели, публикуя условия нынешней задачи, мы заметили, что валентность в предложенном рассказе меньше, чем в предыдущем. И хотя некоторые конкурсанты с нами не согласились, но на этот раз наши предположения оказались верны. Дело даже не в том, что «дерево вариантов» приобрело менее раскидистую крону, главное — более 60 процентов участников конкурса в одной из трех предписанных версий приблизились к разгадке. Вспомним: один из исследовательских зондов, оказавшись на далекой планете, не обнаружил признаков разумной жизни, но вскоре прекратил подавать сигналы. А через полторы сотни лет человечество получило с этой планеты горячее послание. Заинтригованные земляне снаряжают экспедицию, которая, прибыв на место, сталкивается с тем, что насекомоподобные туземцы то приветствуют гостей, то предлагают убираться вон… Вопрос был поставлен так: НА ЧЕМ ОСНОВАНО ЭТО СТРАННОЕ ОБЩЕСТВО?

Больше всего поклонников оказалось у реалистической версии. Насекомые, как им и положено, подвержены естественным природным циклам: смена дня и ночи, колебания гравитации, активность местного солнца и т. д. В результате эмоциональный фон обитателей планеты постоянно меняется, диктуя им соответствующие действия… Есть и разнообразные подварианты этого решения: например, вспышки гнева, вызванные цикличностью, выполняют роль регулятора населения, или у инопланетян существует культ богини дня и богини ночи, предписывающий диаметрально противоположные реакции, или аборигены воспринимают пришельцев дискретно — в один период в качестве благодетелей, в иной, продиктованный все той же цикличностью, как злобных захватчиков. В широких границах этой версии искали ответ Н.Сугробов из поселка Ильинский Московской области, А.Алешин из С.-Петербурга, Л.Донченко из Харькова, О.Столповских из села Варна Челябинской области и другие.

Рассмотрим обитателей планеты еще пристальнее. Жизнь насекомых коротка: час — как наш месяц, сутки — как год. Естественно, за этот период неизбежна смена политического курса. У людей же в силу своего восприятия времени создается впечатление, что курс меняется со скоростью курьерского поезда. Эту версию подробно разработали П.Хныкин из Екатеринбурга, С.Точилов из Уфы, Г.Лукьянов из Воронежа и другие.

Продолжаем заниматься энтомологией. У каждого улья есть своя матка (или, если хотите, королева), претендующая на главенство в рое. У муравьев, термитов, любых «общественных» насекомых — похожая ситуация. То есть перед нами классический вариант борьбы за власть, когда основным содержательным компонентом становится отношение к чужакам: привнесенная извне технологическая революция выступает против традиционной системы жизнеобеспечения. Этот конфликт интересов увидели С.Козлов из Новосибирска, Д.Крюков из Воркуты, Л.Сахова из Твери.

Все дело в том, что насекомоподобные обитатели планеты реагируют на эмоции экипажа земного корабля: улавливая их запах (?), воспринимая их биотоки в качестве радиоволн или наиболее распространенным в Галактике способом — с помощью телепатии. Этой версии придерживается О.Козлова из Новосибирска (сестра упомянутого в предыдущем варианте конкурсанта), А.Сушинцев из Сарапула, К.Ухлин из Новгорода, В.Альбац из Одессы и другие.

Вполне вероятно, что туземцы демонстрируют землянам подлинные принципы демократии, когда любой гражданин способен выступить в роли президента и предложить обществу свое видение развития событий. Так они, наши членистоногие братья, и поступают: зашел, исполнившись гражданским долгом, в кабинку № 1 и послал землян куда подальше. Возможны и более здравые варианты: с учетом короткой жизни обитателей планеты выборы здесь происходят каждый день (два, три, четыре года для туземцев), и новый президент вершит свою волю как по поводу внутренней политики, так и в отношении тех существ, которые болтаются на орбите. Подобной версии придерживаются два ветерана конкурса: Е.Кошелев из города Боровичи Новгородской области и Р.Рогожин из Санкт-Петербурга, а также дебютант Л.Тогов из Оренбурга.

Но есть ведь и второй «ключ» — зонд, прекративший свою работу в незапамятные времена. Логично предположить, что именно он — причина всех новаций на этой странной планете. Именно зонд выступил в роли «профессора» для доселе неразумного населения планеты. Или, напротив, выдавал столь противоречивую информацию о Земле, что туземцы так и не поняли, как же им действовать в случае Контакта. Этот «ключ» отыскали Р.Потапова из Брянска, Д.Скирюк из Москвы, А.Лепешкин из Самары и другие.

Впрочем, сам зонд мог послужить рассадником жизни — либо в результате эксперимента землян, отправивших в космос колонию муравьев, либо проморгавших этих вездесущих насекомых во время сборки зонда (не ясно, правда, как они умудрились выжить во время полета). Ну а далее наши земляки мутировали под воздействием космической радиации, после чего принялись строить цивилизацию по «чертежам», хранящимся в информационной базе зонда. За подобное развитие событий проголосовали А.Кузнецова из Минеральных Вод Ставропольского края, Л.Терещенко из Днепропетровска и Г.Ильин из Санкт-Петербурга.

…Во всех диапазонах нулевая активность. Повторяю: планета молчит, никаких переговоров, ни внутренних, ни внешних. В соответствии с планом «Б» переходим на постоянную орбиту.

Американский писатель Родриго Гарсия-и-Робертсон родился в 1949 году и дебютировал в научной фантастике в 1987-м (рассказом «Луна, утыканная деревьями»). С тех пор он опубликовал шесть романов — «Спиральный танец» (1991), «Дева и динозавр» (1996) и другие, — а также около полусотни рассказов и повестей, лучшие их которых составили сборник «Лунная служанка» (1998). Ряд произведений Гарсии-и-Робертсона номинировался на высшие премии жанра — «Хьюго», «Небьюлу», премию им. Джеймса Типтри-младшего.

Московский писатель-фантаст, критик и публицист Эдуард Геворкян родился в станице Харанор (Забайкалье) в 1947 году. Получил два высших образования — на физическом факультете Ереванского государственного университета и филологическом МГУ. Работал лингвистом в НИИ, на родном факультете в МГУ, в редакции журнала «Наука и религия», редактором в издательствах, заместителем главного редактора журнала «Если», в настоящее время работает в сфере пиара и рекламы.

Первый НФ-рассказ — «Храните фотографии любимых» — писатель опубликовал в 1977 году, но известность автору принесла повесть «Правила игры без правил» (1983), выдвинувшая Геворкяна в число лидеров «Четвертой волны» российской НФ. Однако первое крупное произведение — роман в жанре посткатастрофической социально-философской НФ «Времена негодяев» — увидело свет лишь в 1995 году. Книга вызвала активнейший интерес со стороны критики и читателей, была удостоена премии Б.Стругацкого «Бронзовая улитка». В 1999 году вышел новый роман фантаста — «Темная гора», заслуживший премию критиков «Филигрань». Э.Геворкян также хорошо известен читателям как публицист, его работы в этом жанре отмечены премиями «Бронзовая улитка» и «Странник».

Фантаст, поэт и бард Евгений Лукин родился в 1950 году в Оренбурге в актерской семье. Окончил филологический факультет Волгоградского педагогического института, работал школьным учителем, а также в издательстве. Фантастическую прозу начал писать в 1975 году в соавторстве с супругой Любовью Лукиной, а дебютом в печати стала их совместная повесть «Каникулы и фотограф» (1981). В 1980-е Любовь и Евгений Лукины завоевали репутацию мастеров короткой фантастической новеллы. Их совместное творчество объединено в сборники «Когда отступают ангелы» (1990), «Пятеро в лодке, не считая Седьмых» (1990), «Шерше ля бабушку» (1993), «Петлистые времена» (1996) и «Сокрушитель» (1997).

Сольная биография волгоградского писателя, продолжившего развитие иронической и социальной фантастики, оказалась не менее удачной. Сборник «Там, за Ахероном» (1995) тут же оказался в центре читательского внимания. С появлением романа «Разбойничья злая луна» (1997), сюжетно и идейно пересекающегося с известной повестью 80-х «Миссионеры», рассказчик Лукин стал активно выступать и в крупной форме. Книги «Катали мы ваше солнце» (1998), «Зона справедливости» (1998) и другие становились событиями в отечественной фантастической прозе. В 2003 году увидел свет новый роман писателя — «Чушь собачья». К этому списку необходимо добавить и несколько поэтических сборников Лукина, в которых фантаст для многих читателей предстал с неожиданной стороны — как яркий, самобытный поэт: «Дым Отечества» (1999), «Ой да…» (2001), «Фарфоровая речь» (2002) и «Чертова сова» (2004).

На сегодняшний день Е.Лукин — обладатель, вероятно, самой большой коллекции всевозможных жанровых призов и премий: он «полный кавалер» приза читательских симпатий «Сигма-Ф» (за роман, повесть и рассказ), лауреат премий «Бронзовая улитка», «Интерпресскон», «Роскон», «Странник», Госпремии Приднестровской республики… В 2002 году писатель был удостоен старейшей отечественной жанровой премии «Аэлита».

Московский писатель-фантаст и журналист, один из ведущих авторов отечественной НФ 1980-х, Владимир Покровский родился в 1948 году в Одессе. Окончил Московский авиационный институт, работал физиком-электронщиком в Институте атомной энергии им. И.В.Курчатова, однако в 80-е годы переключился на журналистику, с которой связан и по сей день.

Литературным дебютом стал реалистический рассказ «Просчет» (журнал «Сельская молодежь», 1976), а тремя годами позже состоялась и первая публикация в жанре — рассказ «Что такое не везет?».

Рассказы и повести В.Покровского, печатавшиеся в журналах и сборниках, быстро вывели автора в первый эшелон отечественной социальной фантастики. Событиями 80-х — начала 90-х стали повести «Время Темной Охоты» (1983), где дана неожиданная трактовка темы «прогрессорства»; «Танцы мужчин» (1989), герои которой — скафы — выслеживают людей-импатов; «Парикмахерские ребята» (1989–1990), действие которой отнесено в отдаленное будущее, когда человечество расселилось по планетам Галактики. Перу В.Покровского принадлежит и один из самых ярких НФ-рассказов 80-х — пронзительная антимилитаристская притча «Самая последняя война» (1984). Фантастика московского прозаика выделяется изрядной смелостью в постановке «проклятых вопросов» и отточенностью стиля (коллеги по цеху окрестили писателя «чемпионом оксюморона, жрецом синтаксической иллюзии»). Однако издательскую судьбу фантаста нельзя назвать счастливой: дебютная книга В.Покровского — сборник «Планета отложенной смерти» — увидела свет лишь в 1998 году. В 2001 году вышел еще один сборник В.Покровского «Георгес, или Одевятнадцативековивание».

(Биобиблиографические сведения об авторе см. в № 8 за этот год)

Корр.: Критики называют вас одним из самых ярких представителей «малеевцев», однако начинали вы с вполне реалистической прозы для детей, да и сегодня фантастика в вашем творчестве выглядит, скорее, художественным элементом…

А.Саломатов: К фантастам я себя никогда не причислял, но мне было скучно писать «чистую» реалистическую прозу. Хотелось как-то разукрасить эту бледную реальность, осветить ее иным светом. И однажды мне сообщили, что теперь я стал фантастом.

Канадский писатель Роберт Сойер, названный критикой «старейшиной канадской научной фантастики», тем не менее сравнительно молод — он родился в Оттаве в 1960 году. Закончив университет в Торонто (где и проживает в настоящее время). Сойер дебютировал в жанре рассказом «Карабкаясь вверх по холму» (1987). С тех пор писатель опубликовал два десятка рассказов и 17 романов. Среди работ крупной формы критики отмечают «Золотое руно» (1990), «Последний эксперимент» (1995), «Изменение формы» (1997), «Рассчитанный бог» (2000), а также трилогию «Неандертальский параллакс» — «Гоминиды» (2002), «Люди» (2003), «Гибриды» (2004). Сойер на сегодняшний день является единственным канадским фантастом, завоевавшим высшие премии жанра не только на родине и в США («Небьюла» и «Хьюго»), но и во Франции, Японии и Испании. В настоящее время Сойер преподает основы литературного мастерства в нескольких университетах США, Канады и Ирландии, а также выступает с научными комментариями на канадском и американском телевидении.

Писатель и публицист Андрей Столяров родился 20 октября 1950 года в Ленинграде. Окончив биолого-почвенный факультет ЛГУ по специальности «эмбриология», работал научным сотрудником в Институте экспериментальной медицины, в НИИ геологии и геохронологии докембрия. С конца 1980-х — профессиональный писатель и участник петербургской Группы конструирования будущего, которая изучает закономерности возникновения, развития и гибели цивилизации.

Творчество выпускника двух «высших курсов» фантастики (Малеевских семинаров и семинара Б.Н.Стругацкого) и одного из ведущих представителей петербургской прозаической школы почти полностью лежит в русле фантастического реализма. В жанре дебютировал в 1984 году рассказом «Сурки». Известность пришла к писателю после публикации повестей «Мечта Пандоры» (1986) и «Третий Вавилон» (1988), в которых жесткая детективная интрига вплетена в апокалиптическую картину мира. Первые же публикации писателя, одного из сильнейших конструкторов текста и стилистов современной фантастики, позволили критикам говорить о нем как о прямом литературном наследнике братьев Стругацких.

В 1988 году увидел свет первый авторский сборник «Аварийная связь», однако премию за лучшую дебютную книгу получил вышедший годом позже сборник «Изгнание беса» (1989). Эта же книга стала обладательницей и премии им. А.Беляева (в дальнейшем коллекцию призов фантаста пополнили «Бронзовая улитка», «Странник» и «Лунный меч»).

В 1990-е годы, после выхода знаковых книг того времени — романов «Альбом идиота» (1992) и «Монахи под луной» (1993), — творчество А.Столярова все заметнее стало смещаться от сюжетной психологической НФ к прозе мэйнстрима, не утратив, однако, фантастического элемента. В 90-е прозаик стал одним из основателей и идеологов недолговечного литературного течения «турбореализм». Перу А.Столярова принадлежат книги «Малый Апокриф» (1992), «Детский мир» (1996), «Боги осенью» (1999), «Наступает мезозой» (2000), «Некто Бонапарт» (2002), «Ворон» (2003) и другие.

А.Столяров также активно выступает с полемическими статьями и эссе, посвященными литературным и окололитературным процессам в современной российской фантастике.

Американская писательница Лори Айлма Тейлор Спейрер, выбравшая себе литературный псевдоним Л.А.Тейлор (1939–1996), по ее собственному признанию, начала писать рассказы в первом классе — как только обучилась грамоте. В 11-летнем возрасте она послала первый рассказ в профессиональный журнал «Analog» — и получила первый отказ. Вернулась к литературной деятельности Л.А.Тейлор только после окончания колледжа (с дипломом математика), замужества и рождения двух детей — и на сей раз попробовала себя в поэзии. Этот жанр принес ей не только первые публикации, но и литературную премию газеты «The Minnesota Voice». Дебютом писательницы в жанре стал рассказ «Тремор» (1981). После этого Л.А.Тейлор опубликовала ряд детективных, научно-фантастических и фэнтезийных романов. Ее перу принадлежат 14 рассказов и четыре фантастических романа — «Цветение Эрды» (1986), «Женская работа» (1995), «Кошачий коготь» (1995) и «Эксперимент «Бог-Отец» (1999), вышедший уже посмертно.

Известный американский фэн, член оргкомитетов многих конвенций (в том числе нескольких Worldcon'ов), Ричард (Рик) Фосс родился в 1948 году. По профессии журналист и агент по организации путешествий. Рассказ «Путешествие Чана в небесные сферы» (2002), опубликованный в журнале «Analog», — дебют автора в научной фантастике, что не помешало одному из «сетевых» рецензентов назвать рассказ дебютанта «абсолютно лучшим произведением номера». С тех пор опубликовал еще несколько рассказов в периодике.

Коренная петербурженка Елена Хаецкая родилась в 1963 году в Ленинграде. Окончив факультет журналистики ЛГУ, работала редактором и переводчиком в петербургских издательствах, а с конца 1990-х живет за счет литературного труда.

Дебютом в литературе стал роман в жанре фэнтези «Меч и радуга» (1993), изданный под псевдонимом Мэделайн Симонс. Однако подлинную известность писательница получила после выхода в свет романов «Завоеватель» (1996) и «Мракобес» (1997). Последний представлял собой симбиоз традиций петербургской прозы и жесткой философской фэнтези, отразившей столь редкое для отечественной фантастики 90-х годов христианское миросозерцание автора. «Мракобес» был отмечен литературной премией Б.Стругацкого «Бронзовая улитка». В дальнейшем за писательницей, предпочитающей работать в области исторической фэнтези, закрепилась известность одного из наиболее интеллектуальных авторов петербургской фантастики, чьи произведения расположены на границе с мэйнстримом. Для Елены Хаецкой характерны тщательная проработка стилистики и эстетики текста.

Перу писательницы принадлежат сборники и романы «Хроники Вавилона» (1997), «Анахрон» (1999, в соавторстве с В.Беньковским), «Голодный грек, или Странствия Феодула» (2002), «Бертран из Лангедока» (2003), «Дама Тулуза» (2003). В 2004 году издательство «Северо-Запад» выпустило пятитомное собрание сочинений Е.Хаецкой. В «наградном листе» этого автора — жанровые призы и премии «Большой Зилант», «Странник», «Филигрань» и премия издательства «Vita Nova» с формулировкой «За поддержание традиций интеллектуальной фантастики».

Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРОТКОВ