...мы шли по лесу, держась за руки. Пьянящий аромат крови Эдика, просачиваясь сквозь поры его кожи, манил меня. Дразнил меня. Провоцировал. Дикий вампир, живущий внутри каждого цивилизованного, подбивал на радикальные действия. Уговаривал: ты же сильная, ты справишься, ты просто попробуешь и остановишься. Ведь ты же хочешь этого? Хочешь прикасаться к нему, хочешь нащупать языком его сонную артерию, дотянуться до неё клыками...

       "Цыц!" -- мысленно шикала я на своего Внутреннего Дикого, и он утихал на минутку, мерзко хихикая и скаля длинные, острые-острые клыки. А потом вновь принимался покусывать: ну давай же, давай... всего глоточек. Ну, парочка. Или троечка, да не помрёт твой Клюев! Ты посмотри, какой большой! На десятерых хватит!

       "Цыц..." -- слабело моё сопротивление, и Внутренний Дикий, ликуя, продолжал уламывать: это же так просто! Посмотри, он ничего не подозревает, давай, давай прямо сейчас, ну, пока он отвернулся, смотри, вот она -- артерия!..

       Я задержалась, Эдик шагнул вперёд, и я прыгнула на него, обвивая ногами талию, рывком запрокидывая его голову назад. Мгновенно набухшие вены заплясали перед глазами... пляска вен сменилась пляской звёздочек и дикой болью в спине и затылке -- Клюеву каким-то непостижимым образом удалось меня скинуть, и я нехило приложилась о сосну.

       Эдик пятился, наблюдая, как я поднимаюсь, вытряхиваю из волос иголки и кусочки коры. Да уж... а эту прядь придётся выстричь -- с таким количеством сосновой смолы и моему шампуню не справиться!

       Ну, Эдик. Ну, погоди!

       Я зарычала, пригибаясь к земле, и потянулась к Эдуарду Клюеву скрюченными в пароксизме страсти пальцами. Если бы он не рванул тут же, куда глаза глядят, не разбирая дороги, то эта круглая полянка между пятью сосёнками стала бы местом его смерти.

       Окончательной и бесповоротной! Я оцарапала его, когда пыталась укусить, и запах свежей крови, стократ более сильный, чем обычно, позволил Внутреннему Дикому стать Внешним.

       Фролищенским борам и в страшном сне не снилось, что по ним будут мчаться, сломя голову, бешенная вампирша и удирающая от неё обречённая жертва...

       Так вот и вышло, что я, послушная материнской воле, поехала навстречу Фролищам в душном, раскалённом только что не добела вагоне, под назойливый перестук колёс. Мои кудряшки, ещё с утра тщательно промытые, просушенные феном, пушистые и каштаново-искристые, намокли от пота, почернели и слиплись в уродские спиральки. За окном в струящемся от жары воздухе тянулись назад столбы и ползли навстречу деревья на горизонте.

       Вагон был плацкартным, а моё место боковым. Мозг, похоже, давным-давно расплавился и готовился к закипанию. А ведь из обещанных шести часов пути прошли пока только два! Сначала я пыталась листать книжку, специально купленную в дорогу -- какие-то новомодные вампирские бредни, но попытки оканчивались неудачами. Пока удалось понять только, что там одна законченная идиотка сама, по доброй воле, переезжала из большого города в какую-то немыслимую глушь. К папе. Ну совсем как я. Наверно, там её и сожрут вампиры. Бедные... да они же отравятся -- такой немыслимой дурой... Да, иногда мне нравилось читать, как бедняги-вампиры не переносят солнечного света, боятся чеснока, крестов и святой воды. Порой забавляли всякие россказни про осиновые колья и прочие способы убийства, и я надеялась найти что-нибудь прикольное и в этой новой книжке... но всё это хорошо не при температуре в сорок градусов по Цельсию, не под мерный грохот поезда, не когда разжиженный мозг вводит тело в полусонный ступор. А уж если совсем рядом пытают безвинное животное, не то козла, не то барана, а он так отчаянно блеет... стоп.

       Ни козёл, ни баран не мог бы так отчётливо проблеивать слова.

       Слова русского языка.

       -- Изгиб гитары жо-о-олтый... ты обнимешь не-е-ежно... струна осколком эха пронзит тугую высь...

       Я отлепила висок от стенки, а взгляд от пейзажа, выглянула в проход и сразу же увидела "животное". Оно сидело на краю купейного нижнего места, притопывало волосатыми ногами, перегораживая проход, благо, никто никуда не собирался идти, самозабвенно трясло головой, и заплетённая в косичку жиденькая бородка при этом смешно подпрыгивала.

       "Какое кошмарное животное", -- подумала я и снова обратила взор в окно. Умеренно пыльное стекло позволяло вдоволь налюбоваться выгоревшими под солнцем полями, вялыми деревьями, струящимися в знойном мареве. Однако это занятие надоело уже час назад.

       Закрыла глаза, попыталась состроить пару планов на ближайшее будущее, но жидкий мозг вместе с планами словно ложечкой помешивало блеянье косичкобородого менестреля.

       Он домучил, немилосердно фальшивя, последние аккорды песни, выслушал жалкие хлопки своих спутников, которых, судя по голосам, у него было двое, выждал минутку и снова затянул:

       -- Изгиб гитары жо-о-о-олтый...

       Я пару раз, несильно, стукнула затылком о перегородку. Не помогло.

       Ну какого угодно развлечения мне хотелось, но только не такого!

       Песня и поезд соревновались, кто медленнее доползёт до пункта назначения. Поезд выиграл, потому что никакого города Дзержинска в ближайшие четыре часа не предвиделось, а песня уже кончилась.

       "Если он заведётся в третий раз"...

       Додумать не успела:

       -- Изгиб гитары жо-о-о-олтый...

       Я встала, на одном вдохе пропуская сквозь себя многослойное амбре сотни человек, разогретого вагона, чая, кофе, пива, еды. Первые шаги дались с трудом, поезд норовил вывернуться из-под ног. Я поймала нужный ритм и пошла, даже не придерживаясь за перегородки.

       Борода-косичка прыгала с каждым шагом всё ближе. Вскоре удалось вычленить запах "менестреля", отделить от остальных, и тут я не удержалась, чихнула -- ну и противно же он пахнет, этот косичкобородец! А уж голос его, особенно вблизи, так вообще кошмар. Сам певун оказался довольно-таки молодым, не более тридцати-тридцати пяти лет на вид, несмотря на чуть ли не полуметровую бороду. Рыжеватые волнистые волосы, прозрачные, почти бесцветные глаза, загорелая кожа -- ну совершенно не мой тип мужчины.

       Кислые лица соседей по вагону поддерживали решение заставить умолкнуть этого молодого человека, если не навсегда, то до конца его пути в этом поезде.

       Мне казалось, я пышу пламенем, и сам факт моего появления рядом с косичкобородым уже привлечёт его внимание и оборвёт мучительную песнь, но он нагло игнорировал меня и продолжал блеять.

       Нет, ну разве так можно... разве можно так не уважать стоящего рядом с тобой человека? Пусть не совсем человека, но всё же!

       Я взялась за тёплую трубу с подножкой, наклонилась к певцу. Сказать ему - "замолчите, пожалуйста"? А он ответит, что поёт тихо и никому не мешает. А люди не помогут отстаивать тишину, слишком все зажаренные. Сказать - "Заткнись"? Нет, не могу так. Попросить спеть другую песню - но, похоже, других он просто не знает...

       Я приблизила своё лицо к его, и он, наконец-то обратил на меня внимание, но не умолк. Пальцы продолжали терзать струны, а голос - слух окружающих:

       -- Чьи имена, как ррраны, на сердце запекли-и-иись...

       Я вдохнула.

       Выдохнула.

       На выдохе выпустила клыки и вздёрнула верхнюю губу.

       -- Мечтайййкх-кх-кх... -- с готовностью закашлялся певун, и водянисто-голубые глаза тут же растеряли всю наглость.

       Я улыбнулась, втягивая клыки:

       -- Мне кажется, мы друг друга поняли, да?

       Он кивнул.

       Всё-таки, хоть в книгах и редко пишут о вампирах правду, на том, что вампирьи клыки пугают людей, все сходятся. Людям, даже самым нахальным, страшно, когда у них под носом голодный вампир скалит зубы.

       Ночь прошла кошмарно. Я никак не могла уснуть на новом месте. Всё было таким непривычным! И этот сильный смолистый запах досок, переплетающийся с ароматами соснового бора, начинающегося чуть ли не от выходящих в сад окон, и запахи проточной воды, и городской свалки, и свежего навоза, и пегой нахалки Упы в дощатом сарайчике, и немецкой овчарки Бурана в побелевшей от времени будке... я помнила, как маленькая лазала к нему туда прятаться, играя с мамой, и обижалась, когда меня быстро находили. Ещё не понимала, что мама всегда и везде отыщет меня по запаху.

       Жгучими слезами накатило отчаяние.

       Кажется, я только теперь по-настоящему поняла, что Фролищи -- это серьёзно. Что мне действительно не удастся сбежать отсюда по осени, и я не приду в свою родную гимназию хвастать ровным загаром и свежим цветом лица, обретёнными на козьем молоке и качественной донорской крови. И мама не сжалится надо мной. Она лучше материально поможет при поступлении в вуз, чем будет заботиться о том, чтоб последний мой учебный год прошёл среди друзей...

       Хотя, чего уж там, друзей у меня как раз и не было. Сколько себя помню, девчонки меня избегали и сторонились по непонятной для меня причине, а мальчики расценивали вначале как объект для травли, а потом, когда стали постарше, для любви. Что я, виновата, что ли, в том, что среди моих одноклассников так и не нашлось ни одного нормального человека, способного разглядеть за отличной успеваемостью, приятной ухоженной внешностью и стильной одеждой мою тонкую натуру? Мою потребность быть ласковой и нежной... трепаться вечера напролёт по телефону про то, что сказал Вася, как посмотрел Петя и какая стерва эта Маринка... ходить на концерты в филармонию и на премьеры американских блокбастеров, выезжать на "Нашествие" и фестиваль воздухоплавания...

       А вот Вера Захарченко, наверное, не будет обращать внимание на то, во что я одета и какой фирмы у меня босоножки, в каком салоне мне делали педикюр и сколько карат в бриллиантах моих серёжек. Я их, кстати, тут и носить не буду.

       Так, за горестными мыслями, постепенно переходящими в планы на ближайшее будущее, меня и сморил сон.

       Наверное, я пригляделась к ним, и перекачанная девочка-бодибилдерша рядом с очень худеньким высоким мальчиком уже не вызывали даже мысленной усмешки. Ну, может быть, улыбку, и то сродни той, которая появляется при виде чего-то очень милого и симпатичного.

       Мы снова отправились на пляж, но где-то на середине пути сладкая парочка от меня откололась.

       -- Клюевы сейчас там, -- чуть ли не хором сказали Фил и Вера, прежде чем свернуть к дому Широковых.

       -- Ты это, в воду сегодня особо не лезь, -- добавил Фил. -- Погода меняется, чуешь? Ветер всё сильнее. Вдруг чего...

       Я помахала им вслед и отправилась уже знакомой дорожкой на пляж.

       Сегодня там было побольше народа, может, потому, что температура воздуха поднялась повыше, а неделя докатилась до субботы?

       Я ожидала нового приступа тоски, ведь как ни хитри, а речка морем не станет и Фролищи в Фор Сизонс на Сейшелах не превратятся... но тоску сдуло свежим ветром с реки.

       Высокие сосны полукругом охватывали белый песок. Извилистый Лух рябил и морщинился, унося вдаль отражения облаков.

       От песка еле заметно пахло Клюевыми, хоть самих их и не было пока видно. Жажда не подавала голоса. Жизнь определённо налаживалась!

       Уже знакомые мне девочки, Катя, Оля, Света и Валя, как-то странно на меня поглядывали, о чём-то перешёптываясь с незнакомыми. Наверное, их заинтриговало моё вчерашнее экстренное бегство. Я поздоровалась с ними, разложила свой стильный коврик поближе к воде. На мне снова был шикарный купальник из новой коллекции Анжелы Читтенден, алый, с коричневыми кожаными вставками и блочками, а особым образом повязанное парео заменяло сарафан. Вот ведь, кстати, тоже странность - ни одного парня, кроме Клюевых и Фила...

       Признаться честно, вчера я переживала -- как меня оценят здешние девушки? А сегодня меньше всего волновалась, что там будут обо мне думать. Они-то, вероятно, расценивали меня как сильную соперницу, но я, вспоминая ту леди в красном, что улыбалась мне минут десять назад из зеркала, понимала, что все эти фролищенские красавицы мне не соперницы. Нет, не спорю, каждая из них хороша по-своему, и дело даже не в том, что у меня парео от Прада, а у Кати -- полинялый павлопосадский платок...

       Дело в том, что Клюев будет моим.

       И вдруг, внезапно, на меня накатило что-то... Это было странно. Сродни животному магнетизму. Я знала, что сюда идёт Клюев! Всего один. Именно тот, о котором так хорошо мечтается перед сном... когда, конечно, отдаёшь себе отчёт в том, что засыпаешь. Мне вот пока не выпало такого счастья, но, думаю, не всегда же буду вырубаться, как вчера. Воспоминания о вчерашнем вечере так и оставались размыто-съёженными, и разбираться в них не хотелось абсолютно.

       Ну тогда и не будем разбираться. Главное, что я уже чувствую его запах -- и мне хочется на него наброситься и пить, пить, пить его кровь!.. А я полностью контролирую себя и могу почти совершенно спокойно не набрасываться и просто дышать им до умопомрачения. Так-то вот! Могу слушать его неторопливые шаги. Прогибать спинку покруче, чтобы виднее была шнуровка на груди.

       Он шёл ко мне, похожий на бога, сошедшего с небес. Улыбался, и я таяла от этой улыбки. Истинная жажда, Внутренний Дикий, требовали сделать хотя бы глоточек -- ну же! Это же так просто! Всего один, ты же знаешь, что убивать не обязательно! -- но сегодня рассудок был сильнее.

       И он шёл, я смотрела на него, а девчонки тихонько раскачивали шепотки: Эдик-Эдик-Эдик-Эдик.

       Теперь мне известно его имя.

       В прошлый раз, когда семеро пловцов выходили из воды, мокрые, блестящие, головокружительно прекрасные в своём загаре и интерьере из сосен, сине-коричневой речки и белого песка, мне казалось, что этот пьянящий аромат исходит ото всех. Теперь, чем ближе подходил ко мне Эдик, тем больше я убеждалась в том, что это -- его персональный запах.

       Я нервно облизнулась.

       Он тоже.

       -- Привет, -- сказал он мне. -- Можно, я рядом с тобой позагораю?

       Его тёплый баритон прогнал волну мурашек по спине, и на какое-то время лишил дара речи, поэтому я просто кивнула.

       Эдик разложил соломенный коврик параллельно моему, скинул белую с синими кантами рубашку, навевавшую воспоминания о море, парусах и адмиралах, легко и изящно расстался с шикарными белыми шортами... и остался в шикарных алых плавках, похоже, от Ом.

       Мы лежали рядом, каждый на своём коврике, оба в красном, смотрели, как над нами плывёт прозрачное облако, похожее на дракона.

       Молчали.

       Я отчаянно придумывала, о чём бы с ним заговорить, чтоб не показаться полной идиоткой, чтоб заинтересовать его... да я же никогда не испытывала таких проблем! Всегда знала, кому, когда и что сказать, чтобы сцапать обеими лапками мужское сердце! А тут -- поди-ка. Лежу, млею от пьянящего аромата и слова подбираю. А ещё надеюсь, что парень моей мечты сам заговорит со мной.

       -- А меня Эдуард зовут, -- сбылась мечта. Всем бы так сбываться! -- Можно просто Эдик. А ты Надя, дочка Фёдора Борисовича Лебедева?

       -- Ага, -- кивнула я в ответ, переворачиваясь так, чтобы продемонстрировать Клюеву все изгибы своего тела в самом лучшем ракурсе, -- мне очень приятно с тобой познакомиться...

       Он снова облизнулся.

       В груди сладко зазвенели колокольчики: Эдик тоже волнуется! Других причин для волнения, кроме меня вблизи не видно!

       -- А пойдём поплаваем? -- предложила я, и он обрадовался:

       -- А пойдём!

       Мы поднимались с ковриков, и он, и я, и зябкий холодок в районе копчика, предвестник всех неприятностей, никак не мог достучаться до сознания, одурманенного близостью Клюева.

       Обрати я внимание на знаки, всё могло быть иначе, а так -- сначала раздался дикий Олин визг:

       -- Па-да-еееееет!!!

       И только потом я услышала хруст и треск падающего дерева.

       На нас с Эдиком падала сосна.

       И не одна.

       Наверное, это круто смотрелось бы в кино: стройные темноволосые парень и девушка в красных купальных костюмах держатся за руки, а на них летят огромные в неотвратимости своего падения деревья...

       Но мы-то были не в кино!

       Если кто-то сейчас смотрел на меня, он видел размытое пятно, с такой скоростью способны передвигаться вампиры, когда возникает в этом необходимость. Пока Эдик, впав в столбняк, созерцал надвигающиеся на него ветки, я похватала в охапку парео, рубашку, шорты, коврики, а когда две сосны с треском и грохотом накрест рухнули туда, где только что были мы с Эдиком, нас уже качали волны на середине Луха.

       Клюев блаженно улыбался, растянувшись на мелкой водной ряби.

       С берега что-то кричали девчонки.

       У меня в голове прекращалась безумная пляска мыслей.

       Я только что обнимала Эдика.

       Я обнимала Эдика!

       Я обнимала его, обеими руками, он такой горячий, у него такая нежная-нежная кожа, упругая, гладкая! У него такие сильные мышцы -- он не успел толком среагировать, когда я перехватила его поперёк тела, но какой у него великолепный пресс...

       -- Спасибо, Надя! -- сказал он, плывя вокруг меня.

       Приводимая в движение его руками и ногами вода ласкала моё тело, и мне хотелось, чтобы это длилось вечно. Я не обращала внимания на то, что лицо облепили волосы, что девчонки с берега орут всё громче.

       -- П-пожалуйста, Эдик... -- чёрт, я заикаюсь! -- На моём месте так поступил бы каждый...

       Он, продолжая работать руками и ногами, чтобы удержаться на воде, убрал кудряшку, прилипшую к моему носу. Улыбнулся. Я размякла и растеклась по поверхности воды.

       Мы снова лежали рядом, оба в красном, и смотрели, как плывёт по небу кудрявое белое облако, ни на что не похожее.

       Глядели они на пакетик донорской крови.

       Обычно мне снилось, что я кого-то убиваю ради крови, как дикая, когда мне действительно необходимо было сделать пару глотков. Но вот она, донорская, передо мною, а мне её не хочется, совершенно. И мне страшно оттого, что я понимаю: мой Внутренний Дикий скоро начнёт меня уговаривать наяву.

       Я ведь хочу попробовать кровь Эдика на вкус.

       Очень хочу.

       Гар взялся провожать меня до дома, и в благодарность за то, что мне предстояло ещё не раз воспользоваться его компьютером и интернетом, я позволила. Но его увидели сидевшие на скамейке у крыльца папа, тётя Валя и Вера с Филом. Последние очень похоже скопировали полёт игоревой брови и синхронно удалились в дом.

       Игорь снова засмущался, и я решила выяснить, что причиной на этот раз, задержала его у калитки.

       Он ответил в совершенно саркастическом тоне:

       -- Как, ты ещё не в курсе, что сейчас мы имели возможность наблюдать за жизнедеятельностью клюевоненавистников?

       -- В курсе, но при чём здесь Клюевы? -- ответила я вопросом на вопрос, а сама мысленно хмыкнула: похоже, во Фролищах всё так или иначе связано с Клюевыми.

       -- Здесь у нас всё так или иначе связано с Клюевыми, -- озвучил Игорь мои мысли, удостоившись недоверчивого взгляда от меня. -- Наверное, ты и сама уже подумала о том же. Верно?

       Я кивнула.

       -- Верно... -- задумчиво повторил парень. -- Раньше мы дружили. Вера, Фил и я. А потом появились Клюевы. И оказалось, что я должен сделать выбор, или -- или.

       -- И ты выбрал Клюевых? -- робко предположила я.

       -- Нет. Я выбрал одиночество. Если мои друзья не способны допустить в своё сознание мысли о том, что я способен разделить своё сердце на две равные части, даже не так -- клонировать своё сердце, и оба вшить в грудь, и одним любить и ценить дружбу с ними, а другим, новым, дружбу с Клюевыми... грош цена таким друзьям!

       В этой фразе могло быть меньше наворотов и пафоса, однако, если бы Игорь изъяснялся иначе, он потерял бы как минимум половину своего очарования.

       -- Странно, -- это действительно казалось мне странным, о чём я и сообщила. -- Странно, Гар. Я тоже дружу с Верой и Филом. И дружу с... -- чуть не сказала "с Эдиком", -- с Клюевыми. Я просто общаюсь то с одними, то с другими. И... нормально всё. Может, вы просто друг друга не поняли?

       -- Нет, -- с ясно различимой горечью вздохнул Игорь. -- Нет, мы друг друга просто замечательно поняли. Да и ты бы тоже поняла. Вот сейчас что мы видели? Аттракцион ненависти ко мне, посмевшему пару месяцев назад заикнуться о дружбе с Клюевыми.

       -- Но мне ведь...

       -- Ты не росла вместе с ними! Ты не бегала каждый день с ними на речку! -- Гар говорил всё громче, а рука его всё размашистее отбивала ритм слов. -- Ты не изобретала с ними на уроках химии взрывчатку для подрыва школы! Не сочиняла с ними отговорки за пропущенные уроки физкультуры! Не лазила с ними по чужим садам за яблоками! Не дышала семнадцать лет одним с ними воздухом! Ты из Москвы, и уже за одно это тебе прощают дружбу с врагами!

       Вот он, мой шанс, и я его не упустила:

       -- А кстати, почему им Клюевы враги?

       Игорь даже ростом ниже стал, так опечалил его мой вопрос:

       -- Если бы мне знать, Надя. Но я не знаю. Я спрашивал, а мне говорили: ты нам друг или как? И ничего не объясняли.

       -- Жаль.

       Мне действительно было жаль.

       -- Зайдёшь на чай?

       -- Ты что? -- он снова прижал вскинутую бровь пальцем. -- Ты что, забыла, кто там у тебя сидит, э?

       -- Ну, ладно, -- беспечно улыбнулась я. -- Тогда в следующий раз!

       Гар обрадовался упоминанию о следующем разе и, козырнув к пустой голове, развернулся на пятках и чуть ли не побежал к себе.

       Папа и тётя Валя оставили мне целых три записки.

       Первая, на самом видном месте, приклеенная к ручке входной двери, гласила, что они уехали в Дзержинск и могут задержаться, вернуться поздно или даже заночевать у папиного друга в городе. От неё пахло папой и Захарченко-старшей.

       В принципе, даже хорошо...

       Вторая записка обнаружилась на двери холодильника. Разумеется, она содержала наиподробнейшие инструкции о том, как разогревать котлеты, кашу, суп. Пахла записка, как и первая.

       Про чай мне больше не писали, и то прогресс.

       Третья записка лежала на ступеньках лестницы, на втором повороте. Тётя Валя вряд ли пошла бы туда, и можно было не принюхиваться, она не принимала в написании ни малейшего участия.

       В третьей записке папа очень-очень просил меня по возможности ночевать дома и не делать глупостей, сама знаю, каких.

       Интересно... о чём это он? Какие такие глупости я должна знать, да ещё и не делать? Ничего. Вернётся -- спрошу, что он имел в виду.

       Котлеты греть я не стала, суп тоже. А вот кашу разогрела, почти не руководствуясь инструкцией. Каким-то интересным образом отсутствие мамы, готовящей вкусные обеды и всегда подающей всё на стол горячим или холодным в зависимости от блюда, стимулировало меня на очень быстрое усвоение правил пользования плитой и порядка долива воды, прибавления-убавления огня и прочих премудростей.

       А гречневую кашу тётя Валя готовила просто вкуснейшую. Если мы с мамой добавляли в неё рубленное яйцо и жаренный лук, то Захарченко готовила гречку с грибами и печёнкой. Я просто млела от её вкуса.

       Маленькое окошко кухни выходило на забор с соседями, увитый "бешенным огурцом", оно светилось всё тусклее.

       Наступали сумерки.

       А я любила ночь.

       Наверное, даже не потому, что это -- традиционное время бодрствования вампиров. Не потому, что это время охоты, на которую исправно каждую ночь намекает моя дикая составляющая. А просто ночью можно лежать на крыше шестнадцатиэтажки и смотреть, как медленно поворачивается звёздный купол неба... всё предельно ясно и чисто, темнота укрывает и прячет, окутывает мягким бархатом невидимости... и звёзды любуются землёй, и, наверное, даже завидуют нам, людям, потому что у нас такая интересная жизнь! Каждый день приносит новые проблемы, каждый час приходится прилагать усилия для их решения, каждую минуту можно увидеть что-то, чего раньше никогда не видел, а они, звёзды? Только и могут, что созерцать ночную тишину, которая сверху почти одинакова...

       Размечтавшись, я не сразу обратила внимание на то, что моим мыслям подпевает красивый мужской голос:

       Это пел Эдик.

       Сердце отчаянно заколотилось в груди и я на одном дыхании взлетела наверх, в свою комнату.

       Почему не побежала к нему, на улицу? Да где это видано, чтобы прекрасная дама, для которой отважный рыцарь поёт серенаду под балконом, прям-таки сразу к нему выбегала!

       Вот и я, распахнув окошко в сад, залюбовалась резным краем чёрных крон на фоне синего-синего сумеречного неба, заслушалась ласковым баритоном Эдуарда Клюева, подперев кулачками подбородок.

       А ведь он даже не спросил номера моего телефона. Я понимаю, ему что позвонить мне, что прибежать с гитарой под окно -- по времени одно и то же, но... но если я ему действительно нравлюсь, мог бы и проявить, так сказать, официальный интерес!

       Но ведь не проявил же... ну и пусть. Зато у него такой красивый голос! И слова правильные...

       Общую гармонию вечера нарушила другая песня:

       Сразу же выдвинуться в направлении части не вышло: меня перехватили Вера и Фил. Оба изображали на лицах высшую степень загадочности и старательно намекали на то, что подготовили для меня какой-то сюрприз.

       Вот только сюрпризов мне и не хватало, особенно, от Фила и Веры. Знаю я, что они могут устроить. Какой-нибудь сюрпризный поход на байдарках, сюрпризный конкурс на большее количество отжиманий или там сюрпризное мороженое, растаявшее ещё в магазине и завершившее превращение в молоко в холодильнике у Веры. Досадно только, что не придумывается предлог послать их куда подальше, не обижая -- друзья, всё-таки, -- а ведь каждая минута задержки отдаляет меня от момента встречи с Эдиком. Эдуардом. Моей мечтой...

       Когда икающий от еле сдерживаемого хохота Фил подкрался ко мне со свёрнутой косынкой в руках, я позволила завязать себе глаза.

       Хуже, чем есть, мне всё равно уже не будет.

       Вели меня долго. Кажется, даже пытались запутывать, таская по кругу и несколько раз обводя сначала вокруг моего дома, потом вокруг школы. Они не знали просто, что меня невозможно сбить с направления, если я хоть как-то знаю местность. Когда мы отошли от школы, стало понятно: меня ведут на речку.

       Что ж. И то хорошо! Хоть искупаюсь.

       А потом пойду и найду Эдика. И признаюсь ему, что я...

       Кошмар воплощался в жизнь. Я снова почуяла запах эдиковой крови и не выдержала, сорвала повязку с глаз.

       Сон оказался в руку! Обнажённый по пояс, загорелый, мокрый Эдик стоял на берегу в компании прочих Клюевых и фролищенских девчонок, старательно перенимавших с меня манеры ношения парео.

       Если б они ещё не крутили так старательно своими плоскими попами под носом у моего возлюбленного! А он... а он ещё и смотрел! Непорядок.

       Пора переходить в наступление.

       -- Привет-привет, девочки, мальчики, ой, Светочка! Какая оригинальная идея -- вместо парео взять винтажный прабабушкин платок! Если б ещё его моль не так сильно поела... Валенька, что с твоими ногами?! Пе-ди-кюр?! Ой, прости, я подумала, что тебя погрызли муравьи и ты залила йодом укусы...Оленька, ты сегодня просто супер! Только сними эту тюлевую шторку... как, это не шторка? А похожа, похожа... Катенька! С сотрясением мозга надо лежать, а не по пляжу бегать! Как? Это разве не параорбитальные гематомы? Ах, это макияж...

       Амплитуда вращений бёдрами в радиусе трёх метров возле Эдика отчётливо снизилась. Да и свободнее стало. Одобрительные улыбки сестёр Клюевых вдохновили меня на продолжение наступления. Сёстры, кстати, были разного роста, но на вид одного возраста, чего, в принципе, быть не могло. Наверное, тщательно за собой ухаживали. И, судя по пляжной одежде, за модой следили не меньше моего и не довольствовались бабушкиными платками вместо парео. Уважаю таких людей! Наверное, мы с ними подружимся...

       Вера и Фил угрюмо смотрели на мои манипуляции. Чем это они недовольны? Они же хотели мне сюрприз устроить? Так у них получилось! Я очень рада видеть Эдика! Хотя, если подумать, то, что на берегу окажутся Клюевы, наверняка не входило в их планы... И вообще, что они подразумевали под сюрпризом? Надо будет спросить потом.

       Эдик улыбался мне, забавно морща нос. Это он так щурился на солнышке.

       -- Привет, Надя!

       -- Здравствуй, Эдик... -- мой голос был ровно настолько бархатным, чтобы милый Клюев от первых же его звуков и думать забыл о Свете, Вале, Кате и Оле. Он поедал меня и только меня карими глазами с расширенными от возбуждения зрачками. А я, подмигнув его сестрёнкам, ласково взяла любимого за руку. Нежно провела пальчиком по его груди, снимая прилипшую травинку. Томно прикрыла глаза, зашептала:

       -- Как ты себя сегодня чувствуешь? У тебя ничего не болит?

       -- А должно? -- так же шёпотом отвечал он, ещё не замечая, что мы уже порядочно отошли от основной группы отдыхающих.

       -- Не знаю, наверное! -- беззаботно рассмеялась я. -- Ведь ты же вчера бегал -- быстрее велосипеда! После таких физических нагрузок мышцы вырабатывают молочную кислоту и болят...

       Эдик расплылся в улыбке:

       -- Наденька, спасибо! Ты так обо мне заботишься! Но совершенно напрасно переживаешь, я тренированный, я сильный, смотри, -- он отступил на шаг от меня, сцепил руки, замер в позе "Давид разрывает пасть льву, выползая из его желудка".

       Я радостно зааплодировала, и он переменил позу. Теперь это была скульптурная группа "Питер Фальконе душит Бредли и Стивена". Благодаря шикарным актёрским данным Эдика, я так и видела рядом с ним недостающие элементы! Третья поза называлась "Халк Хоган зубами тянет паровоз". Судя по тому, как вздулись жилы на его шее, паровоз был немаленьким. Вагонов этак на сто чугуна. Я против воли облизнулась, потому что сонная артерия особенно чётко проступила, когда он изобразил, легко и непринуждённо, Александра Невского, "Румба босиком и сплошняком поверх Сидоренко". Я подошла ближе. Запах, сладкий, пряный, сводил с ума. Огромное волевое усилие -- и живой-здоровый Эдик продолжает демонстрацию качковых композиций позой "Шварценеггер погружается в лаву". Ему оставалось только сказать "аста ла виста, беби"...

       Я перестала аплодировать, села на белый песок. Наверное, затихающий в отдалении смех Клюевых был вызван тем, как вытыкивался Эдик. Возможно, он и правда, повёл себя как идиот, выплясывая передо мною. Но мне было совершенно без разницы, на кого там всем другим покажется похожим мой любимый. Главное, я -- люблю его. И буду любить, даже если он прикинется фрекен Бок и запоёт "а-ля-ля-ля-ля-ля, а я сошла с ума, какая досада..."

       Он подошёл ко мне, сел рядом. Его горячее тело после лёгкой бодибилдерской разминки пахло особенно сладко. Я пила чарующий аромат, и смотрела на пару рыбаков, стоящих по пояс в воде на противоположном берегу. Вот ведь припекло бедолаг! В здравом уме и доброй памяти рыбаки не выходят на речку с удочками в два часа дня.

       Мне показалось, у того, что слева -- длинная борода... везёт мне что-то на длиннобородых!

       Красивая загорелая рука Эдика, оставляя за собой шлейф неземного запаха, указала мне на них же, разгоняя неприятные ассоциации:

       -- Посмотри, Надя! Людям нечем заняться!

       -- Да, -- кивнула я, понимая, что сейчас согласилась бы с любой ересью, которую только взбрело бы ему на ум сказать. -- Да...

       Солнце перекатывалось бликами по волнам, золотило сосны. Тот ствол, из-под которого мне чудом удалось выдернуть Эдика, прятался за изгибом речки, но мне не нужно было даже закрывать глаза, чтобы вспомнить, какой он громадный. Подумать только, я могла потерять его -- любовь всей моей пока ещё недолгой жизни.

       Жаркий запах разогретых сосен и свежий ветер с реки не могли заслонить собою аромат Эдика. Такой нежный. Такой...

       Вкусный.

       -- Эдик...

       Я говорила тихо-тихо, поэтому он склонился ко мне. Опасно! Ведь я же могу и не выдержать!

       -- Эдик, ты... такой хороший!

       -- Спасибо, ты тоже...

       -- Эдик, ты... ты так... вкусно пахнешь...

       Ну, вот, самое главное сказано. Осталась мелкая мелочь.

       -- О... какой интересный комплимент! Спасибо! Ты тоже... вкусно пахнешь, Надя...

       Карие, тёплые, такие глубокие и выразительные, опушённые длинными изогнутыми ресницами, глаза Клюева смотрели мне прямо в душу.

       -- Эдик, я...

       Горло стиснул нервный спазм: Эдик, я на самом деле вампир, ага, ты только не бойся, я тебя не съем. То есть, не выпью.

       -- Эдик, ты очень-очень хороший, ты просто замечательный... но... но я...

       Он заметно поскучнел.

       Неподалёку от нас, как раз за спиной моей мечты, каменными изваяниями стояли Вера и Фил. Ещё чуть дальше пёстрой стайкой вились перед братьями Клюевыми первые фролищенские красавицы, у которых я так изящно увела своего -- да, своего! Никому не отдам! -- Клюева-младшего.

       -- Эдик, я... -- начала я шестой заход. Ну, всё. Теперь точно скажу. И будь что будет. -- Эдик, ты просто сам ещё не знаешь, какой ты изумительный парень, но я должна тебе кое-что сказать о себе, очень важное. Может быть, когда ты это узнаешь, ты не захочешь больше дружить со мной...

       Фил вдруг встрепенулся и принялся что-то доказывать Вере, размахивая руками и пританцовывая. Вера скорчила страшную гримасу и вцепилась в Фила мёртвой хваткой. Длинный и нескладный вне танца Фил трепыхался в её руках, как тряпичная кукла.

       Блин. Сбили весь настрой.

       Я надулась и обиженно отвернулась от Эдика.

       Он терпеливо ждал продолжения, даже погладил меня по руке, и от его прикосновений по телу пробежали лёгкие электрические разряды. В прямом смысле этого слова. Даже кудряшки на голове стали значительно объёмнее.

       Я набрала песка в ладонь, тонкой струйкой посыпала на свои коленки. На колени Эдика.

       Ну же. Давай. Решайся. Ты же решилась, Надя, ты уже ему всё сказала. Что он хороший, вкусно пахнет, что ты не настаиваешь на продолжении дружбы, если он не пожелает дружить с...

       Да уж. Я даже мысленно не могла выговорить это страшное и смешное в свете солнечного жаркого дня слово -- вампир.

       -- Эдик... понимаешь, я не такая, как все...

       Он погладил меня по руке, осторожно, будто фарфоровую, приобнял за плечи:

       -- Надя, Надя... успокойся. Я всё понимаю...

       Я осторожно, чтобы не спугнуть, повернулась под рукой парня. Горячая, она гнала по моей спине волны знобких мурашек, и я ничего не могла с этим сделать.

       Только помечтать, чтобы это длилось вечно.

       -- Правда, ты понимаешь, Эдик? Правда?

       -- Да, -- грустно вздохнул он в ответ. -- Мне очень жаль.

       -- Чего тебе жаль? -- тон голоса и тоска во взгляде меня определённо настораживали.

       -- Что ты считаешь, будто это может встать между нами и помешать нашей дружбе.

       Я воспрянула духом:

       -- Ты так не думаешь, нет?

       -- Нет, конечно! Это ничему... ну, почти ничему не мешает. Может быть даже, для тебя это всего лишь мода, и со временем пройдёт...

       -- Э-э...

       Мы с Эдиком смотрели друг на друга очень внимательно. Недоверчиво.

       -- Эдик. Ты сейчас о чём?

       -- О тебе...

       -- В котором смысле?

       -- Но ты же сама сказала -- ты не такая, как все!

       -- Ну?

       -- Что -- ну? - возмутился Эдик, поднимаясь с песка и отряхивая белые шорты. К его ногам завораживающе красивыми разводами прилипли песчинки. Они повторяли узор его вен. -- Ты не такая, как все, и тебе кажется, что из-за этого невозможна наша дружба.

       -- Всё верно, -- согласилась я и тоже встала.

       Наши лица вновь оказались рядом, и я разглядывала несравненное, прекрасное лицо, покрытое гладкой, загорелой кожей.

       Он когда-то родился для того, чтобы стать моей погибелью. Ведь сейчас не выдержу и наброшусь на него: эта бьющаяся в жилке на виске кровь, она так пахнет...

       До боли стиснув кулаки, я упрямо повторила свой вопрос:

       -- Что ты имел в виду, говоря, что это не помешает нашей дружбе?

       Он взял меня за плечи обеими руками и выдал, постепенно сводя тихий шёпот на нет:

       -- Наденька, нашей дружбе не может помешать то, что ты... розовая.

       -- Кха-кха-ка-ка-я?!

       Я даже за горло руками схватилась. Показалось вдруг, что разучилась дышать.

       Эдик мягко улыбнулся и объяснил:

       -- Что ты любишь женщин... Что с тобой, Наденька?!

       Я догадывалась, что похожа на анимешную девочку, у которой глазки съехались в кучку, а челюсть отпала до колен. Когда заговорила, не узнала собственный голос, не смотря на то, что мне пришлось откашляться:

       -- Эдик... Эдик... я... я не говорила, что я... я имела в виду, что... нет, ты всё не так понял, Эдик! Я не люблю женщин! Я их ненавижу! Особенно тех, что рядом с тобой...

       Ой. Кажется, сказала что-то лишнее.

       Клюев-младший улыбнулся. Божественно. Ослепительно. Крепко обнял меня.

       Ну. Давай, Надя. Говори. Говори же!

       Но понукать себя было бесполезно.

       Я раскачивалась на волнах своих титанических усилий -- сдержаться, не загрызть его, не впиться клыками в такую близкую шею, не порвать артерию, не выпить досуха всю-превсю его кровь -- и возбуждения от его прикосновений.

       Я так и не сказала ему, что я -- вампир.

       Сладкая парочка сделала вид, что всё идёт по-прежнему. В конце-концов, ни они, ни я не были виноваты в том, что идея с плотом заводила их до сладких судорог и не вызывала ничего, кроме лёгкого недоумения, у меня. Мы сердечно распрощались и договорились ещё созвониться, встретиться, поплавать... может, ещё сегодня. Но это при условии, что ко мне не придёт Эдик.

       На одном дыхании взлетев к дверям квартиры Игоря, я затеребила звонок.

       Дверь открыла вечно чем-то недовольная тётка. Кивком ответила на моё учтивое приветствие, свирепо ткнула пальцем в конец тёмного коридора на вопрос, где я могу найти её племянника.

       Гар обнаружился горячим, взмокшим и красным в полной амуниции чукчи, собирающегося дрейфовать на льдине. Можно даже сказать, лицо парня не сразу обнаружилось в том ворохе зимней одежды, который он на себя навернул.

       -- Что ты делаешь? -- спросила я.

       -- Разбираю вещи, -- просипел Игорь.

       -- А на себя напяливаешь зачем?

       -- Да хотел вынести, на верёвках развесить на солнце, просушить, а так нести удобнее.

       Я решительно содрала с него меховую шапку и стёганную куртку. Три шерстяных свитера он снял сам. Я помогла ему вытащить на улицу зимние вещи и разложить-развесить их для просушки, и мы вдвоём засели в тени большой яблони перевести дух.

       С Игоря уже сошла болезненная краснота от перегрева, зато остался яркий румянец смущения. Похоже, так сильно и так часто он смущался только в моём присутствии. Не зря же петь серенаду пришёл именно под моё окно!

       -- А я к тебе почту смотреть.

       -- Почему-то ни на миг мою голову не посетили сомнения в том, что это и есть причина твоего появления в моей скромной обители.

       Он вскинул бровь, и я улыбнулась. Вот из таких мелочей, как своеобразная мимика, манера изъясняться, странные на первый взгляд жесты и одежда и складывается неповторимый облик человека.

       -- Если бы ты только могла знать, сколь велико моё желание как можно дольше оттягивать момент просмотра почты, -- в красивом, поставленном голосе парня сквозило сожаление.

       -- Но тянуть и оттягивать нечего. Я же говорила -- это очень-очень важная переписка.

       -- Тогда не смею более задерживать тебя на пути к твоим важным-важным делам, -- он шутливо раскланялся, я подыграла, достоверно изобразив книксен.

       Нетерпение и предвкушение кипели внутри меня, пока мы шли в комнату Гара, пока загружался компьютер. А когда отказался с первой попытки подключаться интернет, меня охватило отчаяние... и не было предела радости, когда я всё-таки прорвалась к своему почтовому ящику.

       Мне ответили все.

       Нет, не так.

       Мне ответили -- ВСЕ!

       Вот теперь пусть Фил капризничает, как хочет, а у нас будет всё, что мы -- я! -- спланировали. И фейерверк, которого Фролищи отродясь не видывали, и живая музыка, и мороженое двадцати сортов, и даже группа байкеров, показывающих высший пилотаж каскадёрского искусства и бои на мечах!

       Игорь не позволял себе подглядывать, поэтому даже представить не мог, почему постоянно раздаётся Верин боевой клич "Йо-хо!" в моём исполнении.

       Я снова позволила проводить себя, и только у дверей уже задумалась, как далеко может Гар зайти в мечтах, раз я к нему так благоволю. Вон, второй день подряд гуляем вместе... от его дома до моего... а сколько надежды в глазах, а как широко развёрнуты плечи от гордости, что рядом идёт такая девушка!

       Я смотрела в окно, выходящее в сад. Специально открыла обе створки, раздвинув до упора занавески. Стремительно темнело. Наверное, солнце ещё не село, но сосны не пропускали его свет уже очень давно. Только тёмно-золотое пятно над кронами указывало, в какой стороне запад. Я дышала ароматами разогретой за день сосновой смолы и ждала, что вот-вот придёт Эдик.

       Басовитый голос Гара, лирический баритон Фила и контральто Веры звучали приглушённо, зато сверчки старались вовсю. Или это не сверчки, а цикады? В общем, разницы -- никакой.

       Он же обещал.

       Он пел под моим окном всего два раза, а такое ощущение, будто я всю жизнь слушала по вечерам его ласковый голос. У меня в душе тренькала каждая струнка в ожидании новой песни. Интересно, о чём она будет...

       -- Ты любишь его?

       -- Похоже, да, -- неопределённо двинула я плечами.

       Давно уже догадалась по запаху, что Захарченко оставила Гара и Фила вдвоём, а сама поднялась ко мне. Судя по вытянувшейся мордашке, она ожидала от меня более нервной реакции.

       Или другого ответа?

       Вера грустно улыбнулась:

       -- Я, конечно, тебе не указ...

       -- Но настоятельно рекомендуешь разлюбить Эдика Клюева, как потенциально плохого человека, проживающего не на той территории?

       Она скривилась:

       -- Нет, что ты! Не в этом дело...

       -- А в чём же тогда?

       Захарченко пожала плечами. Я в который раз подумала о том, каких же титанических усилий стоили Вере все эти бицепсы и трицепсы.

       -- Я, Надь, как собачка Павлова. Вот тут, -- она постучала пальцем по виску, -- тут вот понимаю, а сказать не могу, что да как. Так что... не обращай внимания. Может, это и к лучшему, что вы с Клюевым влюбились. Увести ребят, чтоб не мешали?

       -- Э-э... ты о чём?

       Вера заговорщицки подмигнула:

       -- Я о серенадах, а ты о чём?

       Я оторопела.

       -- А... а откуда ты?..

       -- У меня хороший слух, Надь!

       И Захарченко, помахав ручкой, убежала.

       Под окном стояла бочка с кувшинками и рос душистый табак. Запахи цветов смешивались со смоляными ароматами, я старалась уловить приближение Клюева по запаху... но вместо этого поморщилась от резкой неприятной ноты.

       И тут же вспомнила, что за живое существо так пахнет.

       "Изгиб гитары жо-о-олтый"...

       Откуда бы взяться во фролищенских борах моему попутчику? Совершенно ведь неоткуда! Он же поехал дальше, когда я сошла!

       Но факт оставался фактом.

       Резкий, неприятный, что там, отвратительный запах косичкобородого менестреля становился всё гуще, и я захлопнула окно.

       Какая жуть. Так хорошо начинался вечер, а как заканчивается!

       Я стояла спиной к окну, поэтому сначала мне показалось, что по стеклу скребнула ветка. Потом я вспомнила, что ни одно дерево сада не дотягивается ветками до дома.

       Медленно, медленно-медленно обернулась...

       В окно, прижимаясь к стеклу, заглядывал улыбчивый парень с коротким ёжиком светло-русых волос и задорным носом-сапожком. В поезде он сидел рядом с косичкобородцем... может, этот убийственный тошнотворный аромат от него исходил и тогда, а я посчитала, что так пахнуть может только тот гадкий певун?

       Я даже тряхнула головой, вспомнив, что снаружи невозможно заглядывать в окно, если в тебе нет пяти метров роста, а на выложенной досками в ёлочку стене держаться не за что. Стоило мне шагнуть к парню, как он... вроде, спрыгнул вниз, или наоборот, вверх? Жуть какая...

       Глюки, может быть?

       Решительно распахнув окно, я увидела, как парень -- светлые волосы, жёлтая майка, тёмные джинсы, чёрные кроссовки -- перепрыгивает через штакетник, которым огорожен наш сад.

       Не глюки!

       Не думая о том, что будет дальше, я даже не потратила ни секунды на спуск по ступенькам, вымахнула в окно вслед за незваным гостем. Потерять его из вида мне было не страшно, запах, отвратительный, густой, вёл куда лучше компаса.

       Я бегала быстро. Очень! Но сегодня устала, ноги ворочались, как ватные, и меня раздражало, что никак не появлялась впереди жёлтая спина... тропинка, по которой вёл след, змейкой вилась между соснами. Не снижая темпа, я добежала до дороги на химбат... и замерла в изумлении. Запах шёл сразу назад во Фролищи, к химбату и в лес. И был он каким-то странным. Словно воня... то есть пахли уже двое.

       Или трое.

       Сразу же померещился ехидный хохот где-то на пределе слышимости, словно кого-то очень и очень порадовало, что он заманил вампиршу в лову...

       Не может быть!

       Я рванула назад. Мало ли, что сейчас происходило у меня дома, откуда я так безалаберно выскочила в надвигающуюся ночь?!

       А там всё было тихо и мирно. Папа курил на крыльце, испугался, когда я принялась его тискать и расцеловывать, потом посмеялся моим нелепым страхам -- ну кто может убить его, Фёдора Борисыча Лебедева, заведующего единственной библиотекой Фролищ?

       Сделав вид, что иду спать, я повторила недавний манёвр. Во второй раз выпрыгивать в окно было прикольно. Наслаждаясь каждым движением, каждым напряжением мышц, я взобралась на подоконник, посидела по-лягушачьи, разведя коленки и держась руками за крашенные доски. Какая-то смутная догадка вертелась на самой поверхности сознания, поэтому я тщательно принюхивалась к стёклам и запоминала запах белобрысого парня, надеясь, что, кроме него, к ним больше никто не прикасался... потом сбросила вниз привязанную к ножке кровати верёвку, чтоб можно было дотянуться до неё с земли и влезть назад. Спрыгнула сама.

       Земля мягко толкнулась в подошвы ног, потом в ладони, я перекувыркнулась и поднялась на ноги.

       Тщательно принюхавшись, обнаружила, что уже возле моего дома чужих запахов было два. Значит, не померещилось смешение там, где следы расходились на три стороны! Отвратный душок того парня, что заглядывал в окно и чей-то ещё... я посмотрела наверх. Темнота уже почти сгустилась в ночную, но с моим ночным зрением охотника следы подошв на стене дома прослеживались довольно-таки чётко.

       А с крыши свисал огрызок грязной верёвки. Значит, посетители прорывались ко мне через крышу. Видимо, один из гостей влез на крышу, закрепил верёвку, бросил другому, а тот уже полез на стену, в окошки заглядывать. Очень надеюсь, что верёвка не выдержала его веса и оборвалась! Хотя... если только он утащил обрывок с собой...

       Второй запах был очень похож на первый, но как-то мягче, что ли. Не вышибал слезу, не свербел в носу.

       Я побродила вокруг дома, внюхиваясь и распутывая следы. Получалось, что два человека пришли с одной стороны, от улицы. Потом оба ходили вокруг дома, нашли в сарае лестницу, потом на крышу полез один из них -- я тоже побывала там, понюхала.

       А вот потом первый, белобрысый парень, совершил пробежку, которую следом за ним каких-то полчаса назад повторяла и я. Теперь же меня интересовало, откуда и как появился второй запах на пересечении вектора бегства белобрысого с дорогой на химбат. Отследив, как Второй удалялся от дома, я проделала его путь: он шёл по дороге, не сворачивая.

       В тот момент мне и в голову не пришло, что я чем-то рискую. Ведь мама в Москве, а с папой всё в порядке.

       Когда добралась до того места, где дорога на химбат пересекалась с вектором пробежки белобрысого, запахи уже начали выветриваться. Просмотрев-пронюхав там всё, как и возле дома, я уже не удивилась, поняв, что людей было трое, причём на двоих - одинаковая обувь.

       Меня распирала гордость. Пусть я не была таким уж хорошим следопытом, да и спать уже хотелось, зато сколько всего нового смогла узнать!

       А, собственно, что я выяснила?

       Что где-то во Фролищах или совсем рядом разбили лагерь косичкобородый менестрель и его товарищи. Что они нашли меня. Что им вообще за каким-то фигом сдалась я.

       Догадаться "за каким" было, в принципе, не так сложно. Ведь Косичкобородец видел мои клыки. Мог же он не списывать их на жару в вагоне и глюки от неё? Мог решить поиграть в крутого истребителя вампиров? Конечно. И теперь получается, что на меня охотятся три мужика, источающие отвратительную вонь. И цели их непрозрачны. И мне нужно просто держаться от них подальше. Знать бы ещё, как!

       Всё как обычно. Почти всё знаю, почти всё готово, и осталась самая малость, как с тем праздником.

       Ёшкин клёш, праздник! И Эдик...

       И Эдик, гарантия, уже спел серенаду под окнами пустой комнаты, пока я тут в детектива играю.

       Перед сном я тщательно, на все задвижки, закрыла окна, закрыла двери своей комнаты на ключ, подпёрла стулом и пожалела о том, что нет амбарного замка. Потом подумала, что дверь всё равно хлипковата, но стул убирать не стала.

       Зато теперь, проснувшись снова с незадёрнутыми шторами, некоторое время не могла понять, с чего это вдруг забаррикадировалась. Все события вчерашнего дня сосредоточились вокруг моего первого поцелуя, и вспомнить о том, что мне угрожает реальная опасность в лице Косичкобородца, стоило немалых усилий.

       За окном свежим одуванчиком на ясном голубом небе светило солнышко, весело шумели сосны, требовательно блеяла Упа, просясь на улицу, к своим товаркам, которые отвечали ей нестройным хором. Кудахтали куры. В отдалении мычала корова. Судя по времени -- девять утра -- она давно уже была подоена, и, наверное, ей просто нравилось мычать. Ветер качал затейливое макраме запахов, в котором я могла проследить каждую ниточку, каждый узелок. В нём всё ещё присутствовали тонюсенькие жилки, оставленные Белобрысым и Вторым (я не была уверена в том, что именно он и есть Косичкобродец).

       Нет, в такое мирное, тихое утро определённо не могло случиться ничего плохого.

       Я позавтракала вместе с папой и тётей Валей и отправилась на прогулку.

       Хоть и собиралась просто побродить по утренним Фролищам, добраться до Луха, в надежде встретить Эдика, едва увидев пятиэтажки, вспомнила Гара и Интернет. Позвонив Игорю, удивилась. Мой звонок разбудил его! Ну и соня...

       Дверь мне снова открывала тётка. На этот раз она смотрела на меня с пристальным интересом, медленно водила взглядом с головы до пят, и я ощущала себя насквозь просвеченной рентгеном. Вот сейчас она видит аномально длинные клыки, втянутые в челюсти, теперь наблюдает, как бьётся моё сердце... ей что, так интересно проследить движение запечённой рыбки по моему кишечнику?

       Закончив осмотр, тётка неожиданно улыбнулась мне. И ещё подмигнула:

       -- Проходи-проходи, там он, -- указующий перст снова отправлял меня в комнату Гара. -- Ждёт -- не дождётся!

       -- Ой, Наденька пришла! -- закудахтала бабушка, выплывая из кухни в облаке пара и ароматного дыма. Похоже, оладушки сегодня пекли по другому рецепту. -- А Игорёша только о тебе и говорит, Наденька! Да, такая справная девочка, конечно, ты ведь заметила, что ты ему нравишься...

       Интересно, что там "только обо мне и говорит" Гар? Но когда мои щёки горят так, они похожи уже не на помидоры, а на вишни-переростки, поэтому, не дослушав ласкового квохтанья бабушки о том, как Игорю повезло, что я обращаю на него внимание, я метнулась в комнату парня, налету бормоча невнятные извинения.

       Мне действительно было стыдно. Очень стыдно за то, что я своими посещениями давала надежду мальчику, которого не люблю, тогда как на самом деле не то, чтобы сердце моё принадлежало другому -- я вся, все сто триллионов клеток моего тела, все вместе и каждая по отдельности, и каждый электрический импульс в нервных волокнах, и каждая порождаемая ими мысль... это всё было безраздельной собственностью Эдуарда Клюева.

       Игорь, пряча тоскливое выражение лица, скорчил забавную на его взгляд рожицу, которая мне напомнила оскал дохлой бешенной лисицы, и столь знакомым мне шутовским поклоном, сопровождаемым взбрасыванием брови, предложил проследовать к уже включенному компьютеру. А я... что я могла поделать, если мне действительно нужен был Интернет, а заказанный в "Озоне" USB-модем пока и не думали доставлять?

       Сегодня мне впервые мешало присутствие Игоря в комнате. Может быть, потому, что он подошёл ближе обычного? Я чувствовала на себе не только его жаждущий взгляд, но и жаркое возбуждённое дыхание. Наверное, в другой момент, с другим человеком, я бы ещё и испугалась. Как же так, раздраконила парня, он готов за мной на коленях по щебёнке до Москвы, а я на него ноль эмоций! Вот-вот кипением сорвёт крышечку, и что тогда будет, никому не известно.

       Но Игоря я не боялась.

       В глубине его выразительных тёмных глаз жило твёрдое понимание того, что он сам на это подписался. Он сам, зная, что девушке от него не нужно ничего, кроме его компьютера, согласился предоставлять ей по первому требованию доступ в Интернет.

       Ну и что, что девушка из вежливости улыбается и позволяет проводить себя до дома...

       Мне удалось выскользнуть от Гара, не попавшись на глаза ни бабушке, ни тётке. Милые женщины и так получили достаточно пищи для размышлений и выводов и вряд ли в скором времени откажутся от построения планов о светлом будущем внука и племянника в далёкой Москве.

       Всю ночь мне снились кошмары. В них Арсений Михайлович приходил к нам на ужин с детьми, всеми, родными и приёмными, в количестве двадцати пяти человек, и все они разговаривали -- вот только, едва открыв рот, издавали громоподобное рычание, как газующие на месте мотоциклы. Потом они начали превращаться в каких-то гигантских насекомых, наподобие богомолов, а Эдик истошно кричал, вернее, рычал, но его я почему-то понимала -- он просил, чтобы я убила его, пока он не стал тараканом...

       Проснувшись, я поняла, что часть этих кошмаров ими вовсе даже не являлась, просто ночью во Фролищи прибыла делегация байкеров.

       Четыре мотоцикла, выстроенные пеленгом, стояли возле нашей калитки, перекрывая улицу. Их хозяева, раскинув на обочине покрывала, мирно храпели, распространяя вокруг себя ароматы здорового мужского пота, бензина, машинного масла, тёплой кожи, металла заклёпок и чужеродной для здешних мест дорожной пыли.

       Я слетела вниз, как на крыльях.

       Тётя Валя уже ушла на работу, а вот папа... он сидел за столом и ждал меня, скрестив руки на груди. Я остановилась в дверях кухни.

       -- Так-так, -- поприветствовал он меня. И это вместо "доброе утро"! -- Так-так. Мне кажется, или ты куда-то собралась?

       -- Э-э... Доброе утро, папочка... -- пролепетала я. -- Ты прав, я собралась, там приехали Вольные Волки...

       -- Я видел. Я, ты не поверишь, даже приглашал их в дом, но они сказали, что хотят подышать свежим воздухом... -- мне показалось, папа оттаял, и сейчас всё вернётся на круги своя, но что-то заставило его голос снова остыть до нулевой температуры:

       -- Однако, я отвлёкся. Итак, детище бесовское. Что ты можешь мне сказать о своём безобразном поведении?

       -- Э-э... -- похоже было, только это и больше ничего я и могла сказать.

       "Детищем бесовским" папа назвал меня впервые. До этого бесовским я была отродьем, а детищем -- любимым.

       -- Э-э, -- повторила я, в надежде, что папа придёт на помощь с наводящими вопросами.

       -- Понятно, -- кивнул он.

       Интересно бы узнать, что это такое он понял? Но спрашивать почему-то не хотелось.

       -- Вчера я был уверен, что ты придёшь домой к ужину.

       Папа выдержал мхатовскую паузу.

       -- Но ты не пришла.

       Пауза номер два длилась на несколько секунд меньше.

       -- Валя сказала, что, вероятно, ты придёшь, как стемнеет.

       Пауза номер три оказалась самой длинной, и только во время неё я догадалась, что Станиславский тут ни при чём, а просто ожидается реакция от меня. И что, он хочет, чтобы я оправдывалась? Или там, прощения просила? Прочитать папины мысли я не могла, поэтому продолжала молчать, ожидая прямого вопроса на который смогу... или, как вариант, не смогу дать прямой ответ.

       -- Но ты не пришла и тогда, когда стемнело, -- решил всё-таки продолжить папа и больше таких гигантских пауз не делал, а говорил всё громче и всё быстрее, -- и, если до этого ты ставила меня в известность, куда и зачем идёшь, то на этот раз обошлась молчанием. Уже Вера с Филом по домам разошлись, уже все Клюевы домой вернулись, и только тебя где-то черти носили! И только когда Арсений Михалыч позвонил -- ты хоть можешь себе представить, что я мог подумать, когда он мне позвонил! Ты можешь представить, что я думал, когда понял, что ты пропала не одна, а в компании с Эдуардом! Ты хоть понимаешь, что мы тут думали?! Нет? Очень плохо!

       Я пыталась вставить хоть слово, но это было нереально. Все три возможности, которые мне предоставляли, я упустила. Оставалось только ждать, когда иссякнет красноречие папы.

       А оно, кстати, уже... того. Он смотрел на меня, и мне от этого взгляда становилось стыдно. Тошно. И хотелось провалиться сквозь землю.

       А лучше -- перенестись, как по волшебству, к Эдику, обнять его и пожаловаться на то, как несправедлива к нам жизнь. То он не оправдывает моих ожиданий и игнорирует известие о том, что я вампир, то папа вдруг теряет ко мне всякое доверие, и так и ждёт, что я начну набрасываться на людей средь бела дня. Ну или средь чёрной ночи.

       Слёзы навернулись на глаза. Ведь я же никому зла не желала! Ничего плохого не хотела! И не сделала! Я просто... просто влюбилась.

       -- Но это же... это же прекрасно... -- обескуражено проговорил папа.

       ...и не заметила, как последние слова проговорила вслух.

       Я покраснела. Или даже побагровела. Не исключено, что аж посинела! И снова, как идиотка, завелась:

       -- Пааа, это не то, что я имела в виду... то есть то, но не то... но в общем я...

       -- Хватит, -- жёстким возгласом остановил он меня. -- Хватит. Я этого и опасался, с самого начала. С тех самых пор, как ты впервые заговорила о Клюевых. Не Эдуард, так другой, их там много. Я опасался того, что ты вскружишь им головы. Будешь вертеть ими, как марионетками. Ты же достойная дочь своей мамы! Тебе же нужны толпы поклонников, ты не можешь успокоиться, пока не удалишь со своего пути всех конкуренток. А ты ни разу не задумывалась, что чувствуют девочки, которых ты унижаешь? Ты вообще замечала, что унижаешь местных девочек?

       -- Что?! Я?! Да я!.. Да я ни разу!.. -- я лихорадочно перебирала в уме свои разговоры с местными и понимала даже без папиных подсказок, что была слишком резкой и насмешливой. Всегда.

       -- Да, да. Ты. И не раз. Они виноваты, что во Фролищах нет магазинов, где можно купить туфли из последней коллекции Прада и сумочку от Вуттон? Они виноваты, что ты родилась с серебряной, нет, с золотой ложечкой во рту, а им в голову не придёт отдавать десять тысяч рублей за кусок шёлка, чтоб повязывать на бёдра? Уж не говоря о том, чтобы просто так, из прихоти, заводить двадцать таких кусков! А ты не замечаешь, ты всё время, каждым словом, каждым жестом даёшь им понять, что они из низшей касты и должны быть счастливы уже потому, что дышат одним воздухом с тобой!

       А вот тут папа перегнул.

       Если я когда и думала так, то только в первый день во Фролищах! Ну, во второй, когда выбралась на пляж... но теперь же я другая! И уже прошла почти целая неделя! И теперь же я...

       Да. Теперь я продолжаю шпынять девчонок, чтобы они как можно дальше держались от Эдуарда.

       От моего Эдика.

       Я, стоявшая всё это время в дверях кухни, прошла внутрь и села за стол напротив отца.

       Он смотрел на меня так, что его взгляд входил в мои глаза и выходил из затылка двумя пытливыми лучами, просвечивающими голову изнутри.

       И чего он так взъелся на меня из-за девчонок... неужели они ему нажаловались? Ведь его самого на пляже ни разу не было.

       -- Па... а откуда ты узнал про девочек?

       Теперь лучи моих глаз просвечивали папину голову.

       -- Мы вчера разговаривали с Болотовым...

       -- Ясно, -- кивнула я.

       -- Что тебе ясно?

       -- Что мне не зря так не понравилась эта Катька. Ябеда.

       -- Да что ты себе... -- начал, было, папа, но тут же усмехнулся:

       -- Да если честно, мне она тоже не очень-то нравится. Ну да бог с ней. Надеюсь, девочек ты оставишь в покое. Ты мне лучше скажи, что ты намерена делать с Эдиком? Он ведь как цыплёнок, впервые курицу увидавший, на тебя смотрит.

       Я успела остыть после нечаянного признания, но тут снова ощутила жар в щеках.

       -- Но папа! Я же сказала уже -- я люблю его!

       Второй раз признание далось куда легче.

       -- Надолго ли? -- с непонятной горечью проговорил он.

       -- Навсегда! -- с жаром выдохнула я. -- Навсегда, папа! Я буду любить его, пока буду дышать!

       Он уставился куда-то в край столешницы, поколупал ногтем невидимую мне точку, усмехнулся:

       -- Блажен, кто верует!

       А не слишком ли часто мой родной папа бога поминает?

       -- Так... -- он опёрся обеими ладонями о стол. -- А теперь третий вопрос с повестки дня. Это ты вызвала сюда Вольных Волков?

       -- Д-да... -- переход с одной темы на другую оказался слишком резким и я не уловила логики, и даже не задумалась в тот момент о том, откуда папа знает маминых и моих знакомых -- байкеров из "стаи" Вольных Волков. Да мало ли, в конце-то концов!

       -- Зачем они тебе здесь?

       -- Ну... мы решили... я, Вера и Фил, решили устроить праздник, вроде как в честь моего приезда, и я решила, что...

       -- О, боже... -- простонал папа, резко вскидывая кулак ко лбу. -- Вы решили, и ты решила! Что решила? Пустить пыль в глаза всем Фролищам разом? Ты другого способа не могла найти? Более тихого? В два часа ночи кавалькада мотоциклистов -- да здешние места такого не знали до приезда Клюевых!

       -- Ну вот видишь, -- обрадовалась я, -- Волки уже не первые!

       -- Но Клюевы ночью шумели только один раз! В день приезда!

       -- Но ведь для праздника...

       -- Надя! Ты слышишь меня? Никакого праздника! Я тебе запрещаю! Никаких Вольных Волков, никаких... чего вы там ещё напланировали? Я уверен, что Волками ты не обошлась! Выкладывай немедля! Всё!

       Я съёжилась под ураганом приказов и дрожащим голосом рассказала, как связалась по Интернету со своими и мамиными знакомыми, чтобы вызвать нормальную музыкальную группу, заказать фейерверки, пригласить байкеров, занимающихся фристайлом... если это всё и было тайной, то от основной массы жителей посёлка. А папе я бы, может, и раньше рассказала бы, но он ведь не спрашивал.

       Он, казалось, тоже стал меньше размером.

       -- Это так ты решила отпраздновать своё появление во Фролищах, дочь?

       -- Д-да...

       -- О, боже... и что, сегодня приедут ещё и эти твои... "Эмогёлз"?

       -- "Эмобойз"...

       -- На-а-адя... ты определённо думала не мозгом, а... нижней частью спины, когда надумала свести в одной точке байкеров и эмо!

       -- Но а что тут такого?.. -- не поняла я.

       -- Что? Хмм... ну, прислушайся, -- с изрядной долей ехидства ответил папа.

       И тут я тоже обратила внимание на то, что на улице...

       Живые эмо встретили нас на подходах к дому. Они вернулись с пляжа, вернее, их оттуда пригнали родители, в окружении девчонок. Что поделать, подавляющее большинство фролищенских жительниц возрастом от восьми до восемнадцати лет страстно мечтали сменить место жительства. Даже если для этого приходилось влюбляться в мяукающих депрессивные, но такие модные песенки мальчиков-эмо. Вился рядом с ними и Гар. Ему тоже обрыдли родные Фролищи. Подходить с вопросами к Волкам он, видимо, побоялся, а вот крепкая мужская дружба с московскими эмо показались ему лучшим вариантом.

       Эмобойзы пожирали Эдика взглядами, и, если бы я не знала, что все они вполне себе традиционной ориентации, подумала бы, что мой Клюев очень нравится и мужчинам тоже. Но нет, оказывается, зависть во взглядах певцов вызвала густая и несколько неряшливая шевелюра и чёрные тени под глазами.

       -- А чем ты укладываешь волосы?.. А какими тенями ты пользуешься?.. А ты накладываешь пальцами или кисточкой?.. А ты после мытья их расчёсываешь?.. -- обступили эмчики Эдика.

       Он только успевал поворачиваться и отрицать. Не был, не видел, непричастен!

       Мне снова пришлось переключиться с Эдика и мыслей о папе на решение репетиционных проблем "Эмобойз". Слава богу, они все быстро закончились благодаря энтузиазму Игоря и родителей. Пока мы все носились по Фролищам, собирая удлинители и настраивая технику, певцы принимали разнообразные позы и примеряли томные выражения лиц, вытыкиваясь перед девчонками.

       Я понимала, что их родители смотрят сквозь пальцы на обилие вертлявых девочек ровно до тех пор, пока они не попросятся в Москву. Но стоит хоть одной из них хотя бы заикнуться на эту тему, и свободный флирт моментально закончится.

       Эдик незаметно вытащил меня из гущи событий, когда девочки грамотно отрепетировали фанатский визг, а "Эмобойз" зачирикали свой первый хит. Я успела посочувствовать Гару, которого ржавой пилой по ушам резали звуки эмобойзовых голосов - лицо его искажали такие муки, которые даже с большого-большого расстояния нельзя было принять за восторг. Интересно, что он потом скажет своим новообретённым друзьям...

       Мы тихонечко, огородами, вдоль заборов, дружественно обходя встречных коз, пробрались к моему дому.

       Со стороны улицы было пусто-пусто и тихо-тихо, а через настежь открытые двери доносились мужские голоса из двора. Мы с Эдиком прошли дом насквозь, я попутно шёпотом объясняла -- это кухня, это лестница наверх, там моя комната, а это двери в сад... как-то совсем по-другому мне представлялся первый визит любимого.

       Ещё совсем недавно я бежала этой же дорогой, пребывая в полной уверенности, что во-он у той сосны меня встретит мой возлюбленный. Сейчас же, несясь бесшумной тенью, срезая дорогу через лес, была уверена, что Эдик спит дома, обхватив подушку. Кто знает, может быть, зовёт меня во сне... от этой мысли щёки потеплели. И уши.

       Кто знает, может быть, у него так же, как и у меня, распахнуто окно, и Косичкобородец...

       Косичкобородец!

       Я рванула с удвоенной скоростью. Быстрее! Ещё быстрее! Встречные кусты и заросли маленьких, мне до пояса, сосёнок перелетала словно на крыльях.

       Вот она, моя беспечность, в полный разворот! Значит, папа байкер, у папы Волки, папе ничего не грозит, и тёте Вале с ним вместе тоже, а Эдик? Эдик! Ведь, гарантия же, мои вонючие случайные попутчики приходили ко мне домой, чтобы только убедиться: здесь им ловить нечего, здесь им так по шеям наваляют, что свет немил будет! А Эдик...

       Я ни разу не бывала дома у Эдика, зато сам его дом видела не раз.

       Клюевы жили на отшибе военгородка, притулившегося под боком у Фролищ. Их дом, построенный из серого камня, высокий, трёхэтажный, с декоративными башенками, покрытыми красной черепицей, балкончиками, арочками, колоннами походил на средневековый замок. Эдик говорил, что его построили здесь давно, лет как бы не двадцать назад, но я была уверена, что двадцать лет назад здесь поставили бы типовую одноэтажную или, максимум, двухэтажную хатку жильцов этак на пять-шесть, такими были полны все Фролищи, но никак не особняк, способный вместить тридцать человек.

       Огороженный высоким, метра в два с половиной точно, забором, дом Клюевых казался неприступным бастионом. Живи здесь побольше мальчишек, и это место стало бы любимым для всяческих игр и ночных поисков кладов.

       Светало. "Маренго-фильтр" бледнел и выцветал, но всё вокруг оставалось призрачно-безмолвным и немного нереальным.

       Внимательно оглядев забор, построенный из того же серого камня, что и дом, я нашла пару-тройку удобных выступов и быстренько перемахнула в сад.

       Сначала он показался мне умеренно заросшим, видимо, за ним ухаживали от случая до случая, но буквально через пару шагов поняла, что попала в настоящие дебри. Хоть небо в прогалах ветвей сделалось уже совсем светлым, под деревьями царил вовсе не утренний сумрак. Мне он не мешал видеть, куда иду. Для кого-то густые заросли вишен, хмеля, девичьего винограда и множества прочих, незнакомых мне растений оказались бы непреодолимой преградой, но я ужом скользила в переплетениях побегов и ветвей и очень скоро оказалась в более ухоженной части... парка? Странно. Забор огораживал явно меньшее пространство. Наверное, это мне показалось. Я же не ученик Леонардо да Винчи, которого натаскивали распознавать длину лежащих на земле палок! Вот и недооценила площади за забором.

       Всего через три-четыре минуты проползания сквозь заросли, я выбралась к дому. Солнце всходило по ту сторону здания, и оно нависало надо мной графитно-серой громадой. Парочка вековых дубов перед широкими ступенями и теменными дверями явно стояла здесь задолго до того, как дом был построен, но на такие мелочи, как эта очередная странность, я уже не отвлекалась. И ещё странность: у самого крыльца широкая дорога, выложенная плоскими булыжниками, выглядела совсем новой, но уже к тому месту, где замерла я, добиралась еле угадываемая в траве тропка. Дальше она пропадала вовсе, иначе мне не пришлось бы тратить столько сил на дорогу.

       Эдик говорил, его комната на третьем этаже, окнами на лес, значит, мне надо в обход -- и не попадаться никому на глаза, желательно.

       Я побежала мелкой рысью на другую сторону дома, удивляясь и размерам самого дома, и гущине сада, и его планировке, и нелепым пугалам, понатыканным через каждые три-четыре метра. Они представляли собой крестом сколоченные палки, к которым небрежно примотали старинную мужскую или женскую одежду. Головы изображали обколотые кувшины разных цветов с грубо намалёванными лицами, и тем смешнее смотрелись контрасты между, например, изъеденным молью бордовым кринолином, недожёванной не иначе как Брахмапутрочкой соломенной шляпкой с атласными розочками и керамическим круглым кувшином, на котором фосфоресцирующей белой краской ребёнок лет трёх оставил отпечатки ладошек вместо глаз и пририсовал огромный улыбчивый рот.

       Всё-таки странный себе вырастили сад Клюевы. На моей памяти ни один человек в здравом уме такого унылого и, чего уж там, пугающего места отдыха себе не устраивал. Конечно, эмобойзы по достоинству оценили бы такое обиталище... кто знает, может, и Волкам бы приглянулось... а мне милее были папины радостные душистые клумбы, чистые и светлые.

       Всё-таки снаружи домик выглядел поменьше. Задрав голову, я сосчитала этажи.

       Пять.

       А как это я три насчитала, интересно? Может, близость Эдика во время подсчёта повлияла на точность? Тряхнув головой, попыталась вспомнить, говорил ли он, на каком этаже его комната?

       Н-да. Говорил, что под крышей. Я прикинула навскидку, нет ли поблизости пожарных лестниц, легко ли перебраться с балкона на балкон и со стопроцентной ли гарантией я сверну себе шею, если навернусь этажа этак с четвёртого.

       И ещё раз "н-да".

       Мысли о том, что можно постучать и попросить, чтобы меня впустили, не появилось. Зато подсознание уже набирало номер Эдика на мобилке.

       -- Наденька?! -- недоверчивым шёпотом отозвался мой любимый, и только теперь что-то разжалось внутри. Оказывается, всё это время я тряслась и переживала, как бы чего с ним не случилось.

       -- Эдик! Подойди к окошку!

       -- Что?!

       -- К окошку, говорю, подойди. Покажись, а то я не знаю, куда лезть.

       -- Что?!

       -- Высунься в окно, блин! -- шёпотом гаркнула я, и Клюев послушался.

       Он, действительно, жил на пятом этаже в широкой полукруглой башенке, вскарабкаться на которую даже мне, при всей моей ловкости, было весьма и весьма проблематично.

       Увидев меня, Эдик впал в ступор. Выпал он из него только тогда, когда я пантомимой высказала ему всё, что о нём думала, после чего сразу же исчез. Ну сейчас я ему!.. Вот только влезу!

       Я подышала особым подготовительным образом, пару раз присела. Разогретое оживлённой пантомимой тело ощущалось на все сто процентов.

       Ещё раз смерила взглядом расстояние до окна Эдика и приступила к подъёму.

       Серый камень на ощупь был чем-то похож на пемзу -- пористый, шершавый. Тёплый. За него легко было держаться, но поднималась я всё равно медленно. Странный шорох, похожий на тот, с которого начинаются камнепады, настиг меня на уровне второго этажа, заставил посмотреть чуть выше, чем очередная расщелина, за которую можно взяться рукой, и я в ужасе вжалась в стену. Прямо на меня сверху летела... летело... оно смело меня со стены!

       Разжав пальцы, я шлёпнулась на газон под окном.

       Перед моим носом болталась нижняя ступенька верёвочной лестницы, сброшенной сверху Эдиком.

       Подумать только! А если б я влезла повыше? А если бы он мне по голове ею?

       Никогда в жизни так быстро не поднималась на пятый этаж!

       Впрыгнув с подоконника в комнату Эдика, я вцепилась ему в глотку с одним единственным желанием -- нет, не задушить и даже не выпить до дна, а запинать! Запинать, задолбить, затыкать кулаками, закатать в ковёр и ещё раз запинать, задолбить и затыкать!

       Эдик не сопротивлялся. Будь я чуть более зла на него, так бы всё и закончилось -- закатанным в ковёр трупом, прикопанным в лесу под самой корявой сосной. Однако мне хватило сил вовремя остановиться.

       -- Наденька... -- жалобно воззвал ко мне мой любимый, и я расплакалась.

       Так сходило нервное напряжение.

       -- Дурак... осёл! -- всхлипывала я, а он ласково обнимал меня, гладил по голове, чмокал в темечко. -- Остолоп! Дубина! Ты мог бы хоть посмотреть, прежде чем кидать лестницу!

       -- Мог...

       -- Мог бы хоть предупредить, что собираешься делать!

       -- Мог, -- покаянно вздыхал Эдик.

       -- Так почему же не сделал, если мог?!

       -- Наденька...

       -- Ну почему, почему...

       Я махнула рукой и крепко притиснула к себе Эдика.

       И пусть только попробует какой-то там Косичкобородец косо глянуть в сторону моего любимого!

       Мы вышли в коридор. Насколько я смогла разобрать, он был похож на букву "п", а комната Клюева примыкала к верхней перекладине.

       Эдик повёл меня налево.

       Серый пористый камень -- ничем не обитые стены коридора -- в сочетании с бордовой ковровой дорожкой смотрелся очень аристократично... и средневеково. Готические стрельчатые арки украшали коридор каждые два метра, и для полноты картины не хватало только факелов.

       Из-за этих арок мне порой казалось, что я иду в брюхе какого-нибудь монстра и вижу изнутри его рёбра.

       Ах, да! Я чуть не забыла, что хотела спросить...

       -- Эдик!

       -- Да, милая?

       -- Скажи пожалуйста... а кто ухаживает за садом?

       Он прикусил губу и отвернулся:

       -- Можно сказать, никто.

       -- А кто следит за дорожкой перед домом?

       -- Никто, -- он снова повернулся ко мне и посмотрел в глаза.

       Ни тени улыбки. Ни капли смущения.

       -- За садом и за домом никто не следит, как и за дорогами в саду, -- медленно проговорил он. -- Если ты не против, я тебе расскажу об этом подробно, только не сейчас. Прости, мне... мне сейчас очень тяжело.

       Я пожала плечами:

       -- Но потом непременно расскажешь!

       -- Конечно...

       Мне показалось, или он сказал это в надежде, что потом я забуду?

       Дальше мы пошли молча.

       Оказалось, Клюевы вовсю пользовались последними достижениями науки и техники, и на любой этаж в их доме мог подвезти лифт! Рядом с изогнутой лестницей с коваными чугунными перилами красовались деревянные в бронзовой оковке двери. Сначала я не поняла, что это, но, когда Эдик нажал на неприметную кнопку и прямо у нас над головами заработал мотор и зажужжали тросы, я поняла, в чём дело.

       Двери распахнулись. Внутри лифта было светло и свежо. Эдик пропустил меня вперёд. Я чувствовала себя, как во сне, и даже не верила, что всё это происходит со мной наяву. Ведь помнила же, как выглядит обиталище Клюевых, прекрасно помнила, что там три этажа, а не пять, да и такого сада возле такого дома быть в принципе не могло.

       Вот сейчас доедем до первого этажа, и я проснусь.

       Однако Эдик выбрал на панели кнопку с цифрой три. Улыбнулся и объяснил:

       -- На первом этаже у нас гараж и бассейн, на втором -- спортзал аных чугунных перилах уки и тхники, и ?????????????????????????????????????????????????и бильярдная, а на третьем -- кухня, гостиная, столовая... четвёртый и пятый этажи -- спальни.

       И я даже не удивилась, уже решив, что сплю, а так как до первого этажа добраться нам было не суждено, я и не просыпалась.

       Мне нравился этот дом, чем дальше, тем больше. А в кабинете Арсения Михайловича я бы устроила свой собственный.

       Тёмное дерево стен, небольшой уютный камин безо всяких рогов, застеклённые стеллажи с книгами, массивный стол, наикрутейший даже на вид компьютер (а уж какая у него начинка!.. пусть я пока и не знаю, но не может быть, чтоб такая машина оказалась слабее пентагоновских!), удобное кресло перед ним и внушительных размеров кожаный диван под картиной... похоже, не репродукцией, а оригиналом -- и, похоже, как бы не самого Шишкина! Один из сосновых боров!

       Эдик, обретя утерянную, было, решительность, усадил меня на диван, а сам принялся расхаживать по расстеленной на полу медвежьей шкуре. От хвоста к носу. От носа к хвосту. И ещё раз. И ещё.

       Он что-то собирался рассказать, иначе не устраивал бы этого марафона, и я терпеливо ждала.

       Наконец, его мысль облеклась в достаточное количество слов, и он остановился прямо передо мной, спиной к окну. Подумал, качнувшись с пятки на носок, и сел рядом на диван.

       Снова встал.

       -- Надя...

       Я не стала отзываться. В конце-концов, позывной -- "Наденька"!

       -- Надя, мне семнадцать лет.

       Я медленно выдохнула.

       Многообещающее начало.

       -- Только не смейся! Мне действительно семнадцать.

       Будто бы я когда-то ставила это под сомнение.

       -- А вот Саше двадцать восемь.

       Я не сказала "че-го?!" только потому, что в горле застрял воздух.

       Да ему ж на вид не больше двадцати!

       -- Элеоноре сорок два.

       Новое "че-го?!" так и не родилось на свет, потому что я зажала рот руками, успев только придушённо пискнуть.

       -- Жанне... Жанне пятьдесят семь... Ну, остальные ещё старше.

       Пауза затягивалась. Эдик ждал моей реакции, а я не знала, что ему сказать.

       -- Вы... вы -- вампиры? -- просипела я наконец то единственное, что могло объяснить эту ситуацию, и он быстро сел рядом со мной, беря меня за руки:

       -- Да. Я говорил тебе. Мы вампиры. И... и ты тоже.

       Я кивнула.

       Что ж. Может, и правда, вампиры. Вампиры-мутанты, почему нет. И вообще, может, я всё-таки сплю.

       Да.

       -- Мы... другие. Но вот они -- они все! -- они такие же, как ты. А я... я совсем другой!

       Он снова вскочил.

       -- Ну ты посмотри на меня!

       Просьба была лишней, я и так смотрела только на него.

       -- Посмотри! Я самый младший! Я... я тупой! Конечно, им по сто лет, а я -- тупой! Я неуклюжий! И меня все зовут...

       Он громко выдохнул и шёпотом сказал что-то. Я переспросила -- жестами.

       -- Долбоклюев! -- сурово припечатал Эдик. -- Мои родственники считают, что я тряпка, трус, ни на что не годное существо, которое недостойно было родиться в этой семье. И... и они говорят... что ты... что ты не сможешь долго быть со мной...

       Я быстро замотала головой:

       -- Нет-нет! Не слушай! Врут! Не знают!

       -- ...не сможешь быть со мной, потому что я... Долбоклюев. Позор семьи.

       -- Эдик...

       Всё встало на свои места.

       Вот почему он так боялся официально знакомить меня с родителями и прочими родственниками.

       Боялся, что они расскажут мне подробненько, что из себя на самом деле представляет мой любимый... и я его разлюблю.

       -- Глупый... -- шёпотом сказала я, и Эдик, ещё не верящий в то, что гроза миновала, осторожно присел на диван справа от меня. Я обняла его:

       -- Глупый, Эдик... я буду с тобой столько, сколько ты захочешь... я люблю тебя... а они всё врут. Ты смелый и сильный, ты умный и добрый... а если они этого не видят, то сами они Долбоклюевы!

       Конечно, осадок на душе остался, потому что мне всё-таки довелось увидеть совершенно незнакомого ранее Эдика.

       Эдиньку, трясущегося перед собственной роднёй.

       Но ничего! Это лечится! Врачи обычно прописывают в таких случаях ограниченное общение с источником неприятностей, а уж это-то я ему обеспечу...

       -- Наденька, -- грустно вздохнул мой Клюев (это ж надо же было придумать такую кличку?), -- вот теперь... ты знаешь... почти всё. И я всё ещё тебе нравлюсь?

       -- Эдик! -- грозно рыкнула я, дёргая его за ближайшее ухо. -- Запомни! Ты мне -- не нравишься! Я -- тебя -- люблю! Запомни.

       Он вздохнул с таким облегчением, что мне захотелось петь от радости.

       Но петь я бы всё равно не смогла: его губы взяли мои в мягкий сладкий плен, и волны блаженства закачали нас на реке любви.

       Мир, огромный, прекрасный, стелился нам под ноги, мы летели, едва касаясь травы ногами, как во сне, как в волшебной сказке... в безумной, волшебной сказке.

       Нам было хорошо.

       Тянуло свежестью от реки, лирично шумел ветер в соснах.

       -- Ну вот, -- выдохнул Эдик. -- А ты ещё не верила!

       -- Во что?

       -- Что я -- вампир!

       -- Да уж...

       Мой взгляд зацепился за границу между коричневой водой и синей -- там, где Лух делал поворот. Белые сверкающие блики вслед за ветром прокатывались по волнам. Мысли замедлялись и успокаивались.

       -- Попробуй тут, поверь. Я же ориентируюсь на запахи, знаю, как пахнут люди и как пахнут вампиры. Но никто из вас не пахнет так, как нужно! И, кстати, да! Почему же вы никто вампирами не пахнете?

       Эдик смущённо порозовел:

       -- Это долгая история...

       -- Так мы никуда не торопимся! -- заявила я, усаживаясь на пригорке над речкой.

       Эдик с сожалением погладил растопыренными пальцами свои белые шорты, нерешительно переступил с ноги на ногу, отмахнулся от кого-то рукой, наверно, от совести, и плюхнулся рядом со мной.

       И тут же взвыл! Я-то, когда садилась, смотрела, что подо мной, а он -- нет, потому и приземлился не на что-нибудь, а на шишки.

       Я герой. Вернее, героиня. Даже не засмеялась, наблюдая за бешенством Эдика, пытающегося одновременно отскрести прилипшие к шортам смолянистые шишки и сохранить приветливое выражение на лице. И даже помогла ему -- с шишками.

       Наконец, мы уселись рядышком, прижались друг к другу, и я напомнила вопрос:

       -- Эдик... почему вы не пахнете вампирами?

       Он расплылся в блаженной улыбке:

       -- А я не знаю!

       -- Но ты же сказал, что это долгая история!

       -- Ну... я побоялся признаться тебе в том, что на самом деле я, действительно, Долбоклюев...

       -- Эдик, не говори так! Это слово режет мне слух!

       -- Но что поделаешь, если это так и есть? Мне слишком уж неинтересно, кто я, какой и почему... -- кого-то это всё мне определённо напоминало. Уж не меня ли? -- Главное, что -- сильный, устаю медленно, проживу о-о-очень много лет... если, конечно, никто не помешает... но мне это всё неинтересно. И поэтому я До... хорошо-хорошо! -- он вскинул руки.

       -- Вот та-а-а-ак я и буду выдавливать из тебя каждого "Долбоклюева"! -- грозно зашипела я, вцепившись в горло возлюбленного, и мы покатились с пригорочка к воде, коричневой, белой и синей.

       Это было просто чудесно -- лежать рука к руке на тёплой утренней земле, вдыхать ароматы растревоженной нашей шутливой баталией травы, смотреть друг на друга...

       Мы ещё толком не успели насладиться тишиной и покоем, как у Эдика зазвенел телефон:

       -- Ну и где вас носит? Мы все готовы! -- капризно ныла в трубку Марина-Энди.

       Мой Клюев усмехнулся не без сожаления:

       -- Собственно, вот и игра подоспела. Мерило моей ловкости и мужества!

       -- Что за игра-то? -- перевернулась я на живот, подпирая кулачками подбородок и болтая ножками. Да, я завлекала Эдика и не скрывала этого.

       Он поднял руку -- коснуться моего лица -- но на полпути передумал, спрятал за спину.

       -- Вот сейчас и увидишь. Догоняй!

       Клюев метнулся вверх по склону, только белые шорты замелькали по кустам косульим хвостом.

       -- Э-э! -- бросилась я за ним следом. -- Так нечестно! Сюда, значит, на руках нёс...

       Клюевы собрались уже почти все, Галя передала известие о том, что мы больше не играем, но никто не спешил пользоваться сумками-холодильниками. Все стояли тесной кучкой.

       Наверное, в центре был Максим, живописующий, как его огрели ружьём и он, крепкий парень, вырубился с одного удара. Не всякий же день такое случается!

       Но, когда я подошла ближе, увидела Макса во внешнем круге "могучей кучки".

       А кто же тогда в центре внимания?

       Ветерок ласково подпихнул меня ещё ближе к Клюевым... и только теперь проявился запах.

       Вонь!

       Это всё ветер виноват! Это он сдувал вонь Косичкобородца!

       Я замедлила шаг.

       Во мне схлестнулись два равнозначных желания: немедленно ринуться вперёд и придушить менестреля -- или, пока никто не заметил, слинять потихонечку в лес, разыскать Эдика и утащить куда-нибудь, куда угодно, только чтоб при мне был. Пока я раздумывала, что мне делать, как мне быть, меня заметила Энди:

       -- Наденька! -- принялась она размахивать руками и прыгать. -- Наденька, иди к нам! Смотри, кто пришёл!

       И я, как под гипнозом, медленно переставляя закостеневшие ноги, побрела вперёд.

       С каждым шагом запах Косичкобородца крепчал, а стоило мне подойти чуть ближе, стена Клюевых радушно расступилась, и менестрель предстал передо мной во всей красе. Со времени первой встречи он ничуть не изменился. Всё те же водянистые глаза на коричневом от загара лице, яркие, рыжие, нестерпимо рыжие волосы с волной... и длинная-длинная, кошмарная борода, всё так же заплетённая в косичку. Чтобы не расплеталась, он закреплял её на конце резинкой с божьими коровками. И широкие шорты камуфляжной расцветки, и замызганная майка неопределённого цвета -- всё осталось таким же, как в том поезде.

       Только аромат стал ещё гуще, ещё сочнее. И от него не просто хотелось чихать, от него уже тошнило! А Клюевы словно и не замечали. Может, потому, что они не так чувствительны к запахам...

       -- Надя, знакомься, это друг нашей семьи, Акакий Мерзлихин!

       -- А? -- я обернулась на голос Арсения Михайловича и только тогда поняла, что это он мне представляет Косичкобородца.

       Я всё-таки чихнула и энергично помотала головой, отступая на шаг. От позорного бегства, равно как и от агрессивного удушения менестреля, удержало недоумение во взгляде Клюева-старшего. Пока он не успел во всеуслышанье уточнить у меня, не случилось ли чего, я натянула на лицо что-то вроде милой улыбки и кивнула Косичкобородцу:

       -- Очень приятно! А меня зовут Надя. Надя Лебедева.

       -- Спасибо, я уже догадался, -- неожиданно добродушно прищурился Акакий.

       А имя-то какое подходящее, да?

       Так мы стояли друг против друга и улыбались, как два идиота, пока меня не спасла Энди:

       -- А Эдика чего нет? Где заблудился?

       Я улыбнулась чуть более естественно, чем Акакию, и бодро оттарабанила:

       -- Нет, мы с ним договорились немного погулять!

       Энди свела к переносице тонкие бровки:

       -- Но мы же сейчас домой поедем!

       -- Ну а мы погуляем... совсем немного, -- уже менее бодро ответила я и задумалась о том, как скоро смогу привести Эдика к машинам. Ведь его ещё надо найти... Я-то рассчитывала, что, пока орава Клюевых будет заводить шашлыки-барбекю, я разыщу и притащу своего любимого. А теперь вот оно как вышло...

       Взгляд Акакия, добродушно-насмешливый, всё больше напоминал тот самый, что прожигал дырочки мне в лопатках там, в вагоне.

       -- Хочешь, я помогу тебе найти Эдика?

       Молодец, господин Мерзлихин, Станиславский поверил бы.

       А я -- не верю!

       -- Спасибо, вы так добры, но не стоит беспокоиться, честное слово... вы пока пообщайтесь с Арсением Михайловичем...

       Мне бы Константин Сергеевич тоже поверил.

       -- Да, Ака, пусть молодёжь разбирается сама, пойдём, я покажу...

       Клюев-старший обнял за плечи оторопевшего от такой нежданной нежности Косичкобородца, и я осознала, что это -- победа. Во взгляде Акакия читалось ничем не замаскированное желание наброситься на меня с кулаками, но он, похоже, действительно был давним знакомым Арсения Михайловича и при нём не мог себе позволить никаких радикальных действий.

       Постаравшись особо ничем не выдать ликования и не слишком долго объяснять Энди, в какой стороне намереваюсь искать Эдика и как скоро вернусь, я побежала в лес.

       Внутри разжималась пружина, и становилось с каждым шагом всё яснее, что теперь у меня не получится защитить любимого.

       Косичкобородец -- друг семьи Клюевых!

       Косичкобородец будет жить в доме у Эдика!

       Косичкобородец...

       А с чего это я взяла, что он опасен и что Эдика, сына друга Косичкобородца, надо от него защищать? Ладно... об этом мы подумаем завтра, как говаривала Скарлетт О'Харра. Я вдохнула воздух, находя запах Эдика. Ага, правильно иду...

       Оттуда, куда я шла, доносился странный звук. С таким хомяки грызут прутики.

       Я замедлила шаг: похоже что-то или кто-то впереди грыз вовсе не прутик, а, скажем, деревце. И был он при этом куда больше хомячка!

       На всякий случай пригнувшись, я кралась ближе к источнику звука и вскоре стала различать, что "хомячок" ещё постанывает, плюётся и вроде бы что-то сосёт. Запах Эдика перебивал все прочие, и я бесстрашно выпрямилась в полный рост.

       Эдик обеими руками держался за ствол молодой сосны и... грыз его! Грыз, отплёвывался, постанывал от удовольствия и сосал сосновый сок! Смолу, или что там у сосны... и при этом совершенно не обращал на меня никакого внимания!

       Это было... странно. И даже чуть-чуть жутковато. Я смотрела, как Эдик трудится над сосной, и понимала, что ещё несколько секунд, и его постигнет та же участь! Только грызть и урчать от удовольствия буду я. И плеваться -- ни-ни! Такую драгоценную влагу, как кровь, нельзя выплёвывать... и мне всё равно, что и кто там скажет! Я хочу его крови!

       Громкий шелест за спиной, словно сквозь кусты шла по меньшей мере корова, заставил меня обернуться.

       -- Фух-фух-фух, -- сказал прямо мне в лицо громадный треугольный... нос? Чей нос?!

       Подняв глаза выше, я увидела, кажется, кроличий покатый лоб, грустные, несомненно, кроличьи глаза и длинные кроличьи уши... я что, Алиса в стране чудес и наелась волшебного гриба, или от чего там становятся меньше ростом?!

       Скосив глаза, убедилась в том, что сосны и кусты остались нормального размера. А громада кролика, в котором только в холке, наверное, метра два, если не больше, возвышалась прямо передо мной!

       Мотая головой и пытаясь издать хоть какой-нибудь, пусть нечленораздельный, звук, я отступала. Медленно и в надежде на как можно скорейшее пробуждение, спиной вперёд шла к Эдику.

       А он сосал смолу и не видел, что за его спиной кролик-переросток пристаёт к его девушке!

       -- Эдик... -- кое-как прохрипела я.

       -- М-м-мыу? -- откликнулся он и, наконец, взглянул на меня.

       И увидел, как между сосен, сминая подлесок, идут кролики.

       Гигантские кролики!

       Рыжий, пушистый, со светлыми "очками" вокруг раскосых глаз. Бело-чёрный, мелкопятнистый, один глаз чёрный на чёрном, другой -- чёрный на белом... время послушно растянулось, уважая моё желание разглядеть небывалое чудо.

       Кролики!

       Кролики!.. белоснежный, наверное, ангорский... с шерстинками метровой длины. серо-голубой с фиолетовым отливом... был бы плюшевым, если бы где-то существовал плюш с ворсом в полметра! И с каждой секундой их становилось всё больше и больше, у меня голова закружилась, а они вдруг начали верещать... вы слышали, как кричат зайцы? Попробуйте представить, что кто-то пытается этот звук наиграть на контрабасе!

       Эдик сгрёб меня в охапку и попытался прикрыть от сбежавших из кошмарного сна зверей собственным телом. Я даже почти пришла в себя от горячего чувства благодарности и радости за наконец осмелевшего Эдика, но тут откуда-то сбоку стремительным полупрыжковым бегом высыпали Клюевы во главе с Косичкобородцем и Арсением Михайловичем, и кролик, тот, первый, рыжий, прыгнул... его гигантская туша взвилась вверх с лёгкостью воздушного шарика, и зависла на невероятно долгое мгновение, и Клюевы бросились врассыпную, поняв, что, приземлившись, это чудовище их просто расплющит. Энди, успевшая намалевать на личике с десяток камуфляжных полосок, припала на одно колено и, залихватски крутанув сразу два пистолета (один вывалился из руки, вывернув девушке пальцы), выстрелила кролику в брюхо.

       Я остолбенела, не в состоянии поверить, что всё происходящее перед моими глазами, -- не сон и не бред.

       Ещё два или три кролика распластались в прыжках, басовито вереща и дёргая лапищами, и только теперь до меня дошло, что происходит: сосны растут очень близко, а кусты и молодые деревца -- густо, и тела кроликов слишком уж велики для того, чтобы скакать по лесу, не застревая между стволами, а шкуры их чересчур густые для того, чтобы выстрелы в упор из пневматических ружей причиняли ощутимый вред.

       Последнее, что я запомнила -- свой собственный, тихий, но очень истерический смех.

       Почему-то папа и тётя Валя, которые мирно чаёвничали на кухне, испарились, стоило там появиться мне, Гару и сладкой парочке. Может, конечно, совпадение, но кто знает? У меня уже развилась хорошая такая паранойя.

       Пока Вера хозяйничала, заваривая и разливая по чашкам чай, пока Фил и Гар пытались то ли помочь ей, то ли переколотить все наши чашки, я сидела, обхватив голову руками.

       У меня никогда не возникало потребности думать о чём-либо кроме развлечений и внимания поклонников. Ну разве что ещё о школьных уроках -- изредка. А теперь мне нужно было думать сразу о стольких разных вещах, что мозг закипал от натуги. Как же это всё так складывалось раньше-то, что мама, вроде, и не мешала моей жизни, и не вмешивалась в мои дела, но... ведь как-то же всегда оказывалась рядом, помогала и поддерживала! А я-то думала, что это я сама такая умная и сильная, справлялась со всем самостоятельно. Но, вот, пожалуйста, жизнь закрутилась тугим узелком особо изысканной конфигурации, и только теперь мне стало понятно, как много раньше в моей жизни решалось стараниями мамы!

       Но мама в Москве.

       А я -- здесь, во Фролищах. Мысли вертелись в голове всё быстрее и быстрее.

       А ещё не давал покоя странный-странный запах, словно я принесла ароматы кроликов-гигантов на своих руках -- да, так пахли именно кролики, которые довели меня до истерики в бору.

       Так пахла Вера.

       И так пах Фил.

       Я зарычала, упираясь локтями в стол и пытаясь выдернуть пряди волос на висках.

       -- Что с тобой? -- тревожно завис надо мною Игорь, и огромного труда стоило не отшвырнуть его куда-нибудь далеко-далеко. Например, в сад -- прямиком через распахнутое окошко.

       -- Ничего, -- кое-как выдавила я не очень вежливый ответ.

       Впрочем, и вопрос был не слишком вежливым.

       -- Ничего! -- повторила я уже громче и решила: истерике -- быть!

       -- Ничего, совершенно и абсолютно! -- публичные истерики -- моя стихия. Давненько не истерила я при благодарных зрителях! -- Вы все что, меня за идиотку держите? Вам всем что, совсем надоело со мной нормально общаться? Почему никто не может мне спокойно и внятно сказать, кто меня принёс домой? Где меня нашли?! Кто меня нашёл?!?

       Тишина, послужившая ответом, заставила меня перейти на угрожающее шипение. Я ухватила Игоря за грудки, встряхнула и демонстративно медленно выпустила клыки:

       -- Ты видишь, кто я? Ты понимаешь, кто я? Ты понимаешь, что я убью тебя, не задумываясь, если ты будешь скрывать от меня то, что я хочу знать?

       Глаза Гара закатились и он, обмякнув, повис безвольной тряпочкой в моей руке.

       Я улыбнулась и небрежно повесила его на спинку стула.

       Вера и Фил попробовали передвинуться к двери, но там уже стояла я и злобно скалилась:

       -- Что, голубчики? Что, братцы... кролики! Что? Думали, я никогда не пойму, никогда не вспомню? У меня отличная память на запахи!

       Фил задрожал, покусывая нижнюю губу, и у Веры вдруг перекосилось лицо:

       -- Нет! -- взвизгнула она и, ухватив жениха за шкирку, вышвырнула на улицу через окно.

       В саду под окнами на землю упал громадный кролик.

       Белоснежный ангорский кролик.

       Блин, за что мне всё это?! Не хочу! Хочу любить Эдика. И чтобы он меня любил. А всё остальное по боку...

       Взвалив на плечо всё ещё бессознательного Игоря, я на ватных ногах выползла в сад. Меня придерживала под локоток Вера.

       Вот и попили чайку.

       Я так хотела, и стало так.

       Вольные Волки разбили лагерь на берегах Елового. Ну, это, конечно, сильно сказано -- лагерь. Сосны и ели врастали едва ли не в самую воду. Мотоциклы стояли среди них вертикально, опираясь на крутые склоны берега. У кромки воды на большом бревне сидели в ряд мой папа, Анчоус, Борода, Вулф и Мэйсон.

       В руках у папы и Мэйсона были удочки.

       Эдик неожиданно громко захохотал, и сразу четыре страстных "чшш!" заставили его резко умолкнуть, зажав рот руками. Я-то успела зажать раньше, чем засмеялась, поэтому моё приглушённое мычание Волки проигнорировали.

       -- Как улов? -- вежливо поинтересовались мы.

       -- Плохо, -- хором ответили байкеры.

       Не то, чтоб не поверила, просто любопытство взыграло, и я сунула нос в обрезанную пластиковую пятилитровку, служившую контейнером для улова.

       На дне лежала маленькая, если не сказать, крохотная рыбка. Анчоус и то крупнее грызёт.

       -- В прошлый раз, когда я тут днём рыбачил, -- чуть виноватым тоном пояснил папа, -- у меня был ого-го какой улов, мы потом с Валей дома взвесили, так четыре килограмма получилось, и это за один час рыбалки! А сегодня что-то не идёт...

       Сосны справа, ели слева, лёгкая рябь по воде, отражения прозрачных облаков в прозрачной воде и четыре сосредоточенных затылка над двумя неподвижными поплавками настраивали на умиротворённый лад, и предупреждение об опасности прозвучало из моих уст очень спокойно и совсем нестрашно.

       -- Па, тут на тебя будет охотиться один вампир...

       Байкеры захохотали, и хоровое "бу-га-га" пошло гулять от ёлок до сосен. Конечно, этот смех рыбу распугать не мог.

       Папа ещё более виноватым тоном объяснил:

       -- Надь, ну ты понимаешь, это же не... не для всех понятно, да?

       Я поджала губы:

       -- Понимаю, но я серьёзно. Он действительно будет охотиться.

       -- Кто? -- спросил, морща лоб, Вулф.

       -- Вампир, -- внятно, с чёткой артикуляцией выговорила я это слово и медленно выдвинула клыки.

       Эдик рядышком тяжко вздохнул и тоже улыбнулся по-особенному. У него было четыре пары клыков, две как у меня, поближе к резцам, длинные, чуть выступающие вперёд, и две по бокам, покороче.

       Он был божественно красив.

       И тут случилось то, чего я ждала давно и уже почти безнадёжно: байкеры дружно помянули чьих-то матерей и виртуозно развили тему! Эдик невольно заслушался, да и я тоже.

       -- Хватит! -- сопроводив слова властным мановением руки, папа оборвал словоизвержение.

       Вольным Волкам словно выключили звук: они продолжали шевелить губами, но мы больше ничего не слышали.

       -- Так-то лучше.

       Папа скрестил руки на груди, гордо откинув голову:

       -- Примите как данность! Вампиры -- существуют, оборотни -- существуют, и те парень с девушкой на "Крыльях" не были вашим пьяным бредом или глюками от дыма соседского костра!

       Судя по тому, как запереглядывались байкеры, им уже доводилось видеть то ли вампиров, то ли оборотней. Кто его знает, кого и на что разобрало там, на фестивале...

       -- Э... ты, выходит, и тогда знал? -- осторожно поинтересовался Мейсон.

       Папа молча отвернулся.

       -- Это что ж тогда получается? -- Борода в две пятерни принялся наводить причёску в бороде.

       -- Получается, что вам надо быть осторожнее, -- спрятала я клыки.

       -- Ну... осина... святая вода, серебро... -- забормотал Мейсон.

       -- Нет, нет, -- одновременно среагировали я и Эдик.

       -- Это всё предрассудки, -- развёл руками папа. -- Увы. Так, конечно, было бы проще, но увы. Вампиры -- очень быстрые, очень сильные и очень умные, поэтому и навыдумывали о себе небылиц, для успокоения общественности. Должны же люди не чувствовать себя совсем беспомощными перед лицом опасности. И... Надя, ты уверена, что он будет охотиться именно на меня?

       -- Э... -- моей короткой запинки хватило для того, чтобы он просто взорвался:

       -- И ты! Ты идёшь по лесу, одна, чтобы предупредить меня?! Когда тебе самой грозит опасность!

       -- Она не одна...-- попытался робко вставить Эдик, но папа его словно и не услышал вовсе.

       -- Вместо того, чтобы позвонить мне или маме!

       -- Так у мамы не отвечает! И у тебя не берёт!

       -- А Захарченко? А Широковы? Вы же вместе были все! Надеюсь, тебе известно, что они... способны помочь тебе?

       -- Да известно, -- отмахнулась я. -- Но пойми ж ты! Тётя Валя сказала, что тебе и маме поможет, а Эдику -- нет!

       В ответ папа глухо зарычал.

       Да, из него получился бы просто шикарный вампир. Или, на худой конец, оборотень.

       -- Пап... ну ты пойми... я... я же не могла, ну...

       -- Понимаю, -- обнял он меня за плечи. -- Рыбалка окончена. Рыбу купим в военторге. Сматываем удочки и... ты поедешь со мной, а Эдик...

       Вольные Волки дружно шагнули назад, приклеившись взглядами к плотно сомкнутым губам Эдика. Очевидно, живенько так припомнили божественную улыбку моего возлюбленного.

       -- Да ладно, пап, мы пешком прогуляемся рядом с вами, всё равно вы тут большую скорость не разовьёте...

       -- Ну ладно, -- согласился он после некоторого раздумья. -- Только чтобы в поле моего зрения, ясно?

       -- Ага!

       -- Хорошо!

       Мы с Эдиком взялись за руки и терпеливо ждали, пока байкеры соберут свои вещи и приторочат к сёдлам удочки и сумки. Обрезанную пластиковую бутылку они совсем уже, было, вознамерились оставить на память о рыбалке возле бревна, но под моим тяжёлым взглядом Борода уложил её в одну из сумок.

       Папа управился одним из первых, и теперь мы тихо переговаривались:

       -- Ты звонила маме?

       -- Да, говорю же, у неё не отвечает.

       -- Странно... я тоже уже позвонил, телефон отключен.

       -- Вот и я о том же... пап...

       -- Да?

       -- Скажи. Как ты думаешь. С ней... ничего...

       -- С ней всё в порядке, вот увидишь, дочь. Твоя мама не из тех, кого... кому можно легко навредить.

       -- Но я всё равно...

       -- Успокойся, всё будет хорошо.

       Успокаивая меня, сам он слишком уж нервно оглядывался.

       -- А что за вампир? Я его знаю?

       Мой папа, действительно, был знаком с несколькими московскими вампирами.

       -- Не... Я сама его не знала, увидела первый раз в поезде, когда сюда ехала. Он такой противный! Такой вонючий!

       -- Это у него такой дезодорант, -- вклинился в беседу Эдик. -- Он мне уже похвалился, что долго подбирал аромат, заглушающий его вампирский запах, и теперь всегда, когда хочет сбить с толку своих собратьев, пользуется им сам и друзьям тоже даёт.

       -- Друзьям? -- мгновенно среагировал папа.

       -- Н-ну... да. Он тут с товарищами, -- преувеличенно бодро ответила я, и папа понятливо так усмехнулся:

       -- Ясно, и ты отправилась одна... хорошо, не одна, но с травоядным юнцом по лесу на поиски меня?

       -- Так ведь твой телефон молчал!

       -- Но ты же знала, что я не один!

       -- Но они же всего лишь люди! А я и Эдик...

       -- Ты -- может быть, но не Эдик!

       Это прозвучало слишком уж резко, на мой взгляд.

       -- Извините, пожалуйста, но что вы имеете против меня? -- мой любимый хоть и покраснел до корней волос, а в голосе звучала похвальная твёрдость.

       -- Против тебя, лично и персонально, ничего совершенно, -- покаянно вздохнул папа. -- Но, пойми, травоядные вампиры слабее обычных. И, если я ещё верю в то, что Надя может справиться... а лучше удрать от одного или нескольких своих диких сородичей, или не диких, а просто сумасшедших, то твои возможности для меня под большим знаком вопроса.

       -- Вы так хорошо разбираетесь в вампирах, -- осторожно польстил Эдик будущему тестю.

       Я покрепче сжала его пальцы своими.

       Папа кивнул:

       -- Что поделать! Приходится. Ну что, все готовы? Тогда по коням! И домой...

       Перестав плакать, поняла, что теперь меня трясёт, как при высокой температуре. Аж зубы стучат.

       Зато мысли перестали вихриться, и в голове воцарилась тишина. Не успела обрадоваться, как рядом со мной раздался смех.

       Мужской и довольно-таки приятный, хоть и до костей пробирающий тихий хохот.

       Ну вот и всё.

       -- И ещё раз здравствуй, -- сказал Косичкобородец. -- Вот видите, а вы не верили. Манипулировать легко и просто, причём не только людьми. Вот перед вами классический образец вампира. Умной и даже местами сообразительной маленькой вампиресски. Видите, она свято верит в то, что пришла спасать свою любимую мамулечку. Хнык! Так трогательно!

       Он хотел взять меня за подбородок. Я отшатнулась, чтобы не дать ему коснуться себя.

       -- Ну-ну, -- кивнул он задумчиво. -- Ну-ну.

       Вздохом ветра принесло запахи других вампиров, да и сами они не заставили себя долго ждать.

       Две высокие тени отделились от сосновых стволов и в неверном сумрачном свете превратились в двух мужчин. В одном из них я узнала того белобрысого, что появлялся в моём окне. Он выглядел чем-то сильно озабоченным, зато второй улыбался, как и Мерзлихин, и подошёл близко-близко.

       Во мне проснулось что-то вроде гордости. Я с вызовом встретила насмешливый взгляд высокого вампира, и тот предпочёл отступить на одну линию с Акакием.

       Скорее бы уже начинал убивать, что ли.

       Тем временем из сгущающихся теней вышли ещё четверо мужчин. В слабом сумеречном свете их зрачки отсвечивали алым. Я шагнула назад, упёрлась спиной в сосновый ствол.

       Вот те на. Мерзлихин что, решил устраивать большой цирк? Или...

       Н-да. Никаких путных мыслей на ум не приходило.

       А к уже присутствующим вампирам присоединились ещё восемь.

       Ничего себе прогрессия! Арифметическая...

       -- Вижу, ты боишься, Надя, боишься... а ведь мы оставим тебя в живых! Есть только одно маленькое такое условие: ты сейчас позвонишь своей мамулечке и скажешь ей, что дядя Ака ещё не передумал тебя убивать... и их взрывать он тоже не передумал. Но в её силах всё изменить. Если она немедленно, слышишь, немедленно придёт сюда... одна и останется со мной навсегда -- отпущу и тебя, и этих дебилов на мотоциклах.

       Да, что-то в этом роде я и предполагала.

       -- Ну? Кого ждём?

       Медленно, как в замедленной съёмке, я потянулась за телефоном.

       Кольцо горящих глаз смыкалось вокруг меня.

       -- Ну?

       Это было наитие чистейшей воды. Я зажмурилась и почти не дрожащим голосом проговорила:

       -- Сначала позвонишь ты и прикажешь тем, кто следит за домом, чтобы они ушли.

       -- Что?!

       Похоже, он действительно не понял.

       -- По-моему, наша жертва ставит нам встречное условие! -- прошипела одна из красноглазых теней.

       -- Дайте-ка я с ней поговорю, вот увидите, запоёт по-другому! -- подхватил кто-то ещё, и вампиры заволновались. Один за другим они шипели и выкрикивали угрозы.

       Акакий царственно взмахнул рукой, и все умолкли.

       Я, успев набраться смелости и выровнять дыхание, опередила его, и голос мой прозвучал требовательно и звонко:

       -- Позвони тем, кто сторожит дом! Прикажи им... зайти в дом! И сказать, кто они! И потом я позвоню маме и скажу ей то, о чём просишь ты!

       Конечно, я понимала, что при таком количестве дружков и приспешников Акакий может и не посчитаться с жизнями пары-тройки из них. Но очень сильно понадеялась на то, что в присутствии пятнадцати дрожащих от возбуждения вампиров Косичкобородец не рискнёт объяснять им, что они гибнут во благо воссоединения своего предводителя с любимой женщиной.

       Стрекотали цикады, шумели сосны, вторили им вампиры, а раздумья Мерзлихина затягивались непозволительно долго.

       -- Ну? -- настала моя пора подгонять. -- Я могу даже одолжить телефон, звони!

       -- Да убей её!

       -- Дай я покажу ей, что такое настоящая боль!

       -- Нет, я! Нет, я! Дайте я ей покажу!

       -- Куда лезешь, я вообще первым пришёл!

       -- А я с ней ещё в поезде ехал!

       -- Ну вы ещё лотерею устройте!

       -- Меня, меня пустите!

       -- Да пустите же!

       Алый огонь в глазах Акакия угасал.

       Я видела, что ему очень хочется убить и меня, и своих друзей, но он, далеко не глупый дядька, понимал, что я ему всё ещё полезна, а друзья... одно дело, две-три потери, но сразу пятнадцать -- это уже чересчур.

       Я улыбнулась и протянула ему телефон.

       Он выхватил его, даже слегка оцарапав мои пальцы.

       С ожесточением выстучал номер. Надо же, наизусть помнит!

       -- Гена... Гена, бери Вову и... идите в дом. Нет, ты не ослышался! Да, отменяется! Нет, ты ещё будешь переспрашивать?! А ну быстро в дом! Скажете, что вы - от Акакия Мерзлихина!

       А что? Кажется, случайный план начал срабатывать.

       -- Ну! -- швырнул он телефон мне. -- Звони давай!

       -- Так твои Гена с Вовой ещё не успели объяснить, что к чему, -- резонно возразила я. -- Вот через пару минут -- пожалуйста.

       -- Да кого ты слушаешь! Да что ты делаешь! Да врежь ты ей! Нет, дай я сам врежу! -- заволновались снова дружки.

       -- Пока мы ждём, чтоб твои люди дошли до дома, расскажи, откуда вообще ты взялся в маминой жизни? -- в конец обнаглела я, и Акакий опешил:

       -- Чего?

       -- Я понимаю, в две минуты ты не уложишься, но...

       -- Да что ты о себе возомнила?!

       -- Ну, не хочешь, как хочешь, -- пожала я плечами и вздрогнула: мимо меня проскочил сливающийся с сумраком подлеска серый... кролик?

       Вампиры отшатнулись, а мелкий ушастый зверёк поскакал себе дальше, к руинам. Что-то не слышала раньше, чтобы кролики были ночными зверями.

       -- Звони! -- приказал Мерзлихин, и я подняла трубку, выбрать мамин номер в списке...

       И тут земля под нашими ногами пошатнулась. Потом ещё раз. И ещё.

       -- Что это?

       -- Это что?

       -- Кто это?

       Акакий чуть присел, чтобы удержаться на ногах, и только мне было хорошо, я уже опиралась на сосну.

       И -- да, я, кажется, догадалась, что сейчас будет.

       С ужасающим рёвом мимо меня пронёсся огромный чёрный... или фиолетово-серый кролик. За ним -- белоснежный Фил, я запомнила его по выдранному на плече клоку шерсти. Вместо того, чтобы, как я ожидала, броситься врассыпную, вампиры принялись с рычанием кидаться на оборотней.

       Вот только кроликов было -- больше. Кажется. И сами они были... ну очень большими.

       Что это, если не мой шанс?..

       Драка продолжалась. Судя по рёву и вою, крикам ярости и боли, скрипу и треску ломаемых деревьев, ни одна сторона не просила пощады и сдаваться не думала.

       Эдик жалобно что-то причитал, но отстал от меня ненамного.

       Я больше не волновалась за него.

       Он жив! Он сильный! Он умный!

       Он -- мой любимый, и уже только поэтому не может быть ни дураком, ни слабаком...

       Исполненный особой жалобности вопль за спиной заставил меня остановиться. Когда я оглянулась, увидела...

       То, чего мне так не хватало сегодня.

       Эдик лежал на земле, на боку, прижимая к себе коленку и подвывая от боли.

       Можно было зарычать от бессилия, лечь рядом с Эдиком и покататься по земле, выдёргивая волосы на себе или на нём, но я, вообще-то, спешила.

       Подхватив любимого на руки, я побежала с удвоенной скоростью, не вслушиваясь в потоки благодарностей, которыми он принялся осыпать меня вперемешку с поцелуями... лучше бы побольше поцелуев, честно!

       Вскоре откуда-то справа потянуло запахами машин. Я забрала правее.

       Кавалькада клюевских ухоженных автомобилей растянулась цепочкой на едва заметной, тем более в сумерках, грунтовой дороге, что охватывала площадку с руинами со стороны соснового бора.

       Мне наперерез вылетели почти все Клюевы, но дальше всех рискнул зайти за невидимую черту границы с оборотнями один Арсений Михайлович. Ужас и обречённость, проступившие на клюевских лицах подсказали мне, что вид Эдика на руках у меня навёл их на мысли о самом плохом, что только могло случиться.

       Арсений Михайлович шагнул ещё раз. Другой. Пошатнулся, прирос к месту, не решаясь шагнуть вновь, не смея протянуть руки и забрать у меня собственного сына... тело собственного сына -- смесь неверия и горя уже почти целиком завладела его лицом.

       Передав возлюбленного старшему Клюеву, я сочла нужным остаться как можно ближе к нему. Мало ли, что стукнет в голову папаше, когда он поймёт, что его младшенький в который уже раз отличился особой "уклюжестью" в самый "подходящий" момент!

       Арсений Михайлович нетвёрдой походкой возвращался к автомобилям. Перед ним расступались. Переполненные всё тем же горем и неверием взгляды приклеивались к нему, тянулись за ним невидимой, но осязаемой паутиной.

       Эдик сжался испуганным мышонком и даже, казалось, стал вдвое меньше, когда папа преклонил колени, чтобы уложить бездыханного сына рядом с "ландкрузером".

       -- Так ты жив! -- грозно пророкотал Арсений Михайлович. -- Так ты -- жив!

       Ещё б добавил "да как ты посмел выжить".

       Прочие Клюевы возмущённо зароптали, и только Энди запрыгала:

       -- Ну вы чо?! Вы чо! Это ж круто! Он жи-вой, жи-вой, жи-вой!

       -- Он вывихнул ногу, -- постаралась я вложить в голос всю доступную мне жизнерадостность. -- Кто-нибудь может вправить?

       -- А ну-ка, пропустите, -- раздвинул Клюевых медвежьими плечами Максим.

       Эдик сделался ещё меньше.

       Видимо, вспомнил давние счёты с Максом, как и я.

       Мышцы на плечах Максима взбугрились, и я закрыла глаза, чтоб не видеть, как он, сосредоточившись, вложив титаническое усилие в одно-единственное движение, напрочь отрывает ногу моему возлюбленному.

       Истошный вопль шарахнул по барабанным перепонкам. Живое воображение мгновенно дорисовало фонтан крови...

       Бездыханное тело возлюбленного притянуло меня, как магнит.

       -- Эдик, Эдик! Любимый мой, пожалуйста, не покидай меня! -- трясла я его за плечи, а вокруг живым частоколом стояли Клюевы.

       Он никак не приходил в себя, хотя, вроде бы, обе ноги остались на месте.

       -- Эдик, Эдик...

       Чуть дрогнули ресницы, и я, сама того не ожидая, расплакалась.

       Сходило нервное напряжение, и, баюкая на руках самого лучшего в мире Клюева, я тихонько проговорила:

       -- Там друга вашей семьи убивают.

       Немой частокол чуть дрогнул, но никто не проронил ни слова. Не шевельнулся даже!

       На всякий случай я повторила, чуть громче:

       -- Акакия Мерзлихина сейчас рвут оборотни. И его, и тех вампиров, которые с ним приехали!

       Эдик обнял меня дрожащими руками, и я сказала в третий раз, громко и с вызовом:

       -- Почему вы стоите? Чего вы ждёте? Слышите? Там - убивают Акакия Мерзлихина!

       Мне наконец ответил Арсений Михайлович, холодно и очень спокойно:

       -- Там территория оборотней, солнце уже село, и из вампиров там могут находиться сейчас только ты и твоя мама.

       -- Ну и что?! Мерзлихин сотоварищи - ваши гости! Разве не вы должны объяснить им, что там нельзя находиться?!

       -- Я уже говорил им, и, если они не послушали -- то был их выбор.

       Я аккуратно уложила Эдика на землю и выпрямилась перед старшим Клюевым в полный рост, всё равно не поднявшись намного выше его плеча:

       -- Но из-за них могут погибнуть кролики!

       Несколько приглушённых смешков подсказали мне, что "кроликами" здесь оборотней называют только в шутку.

       Арсений Михайлович прожевал улыбку, чтоб я, не дай бог, не заметила, и всё так же спокойно и рассудительно ответил:

       -- Мы не несём ответственности за действия наших гостей. Также нам нечего делить с оборотнями, и мы не станем нарушать границ их охотничьих угодий, раз мы договорились о комендантском часе.

       Я подпрыгнула:

       -- И после этого вы говорите, что он -- Долбоклюев?! -- ткнула я пальцем в неловко поднимающегося Эдика. -- Да сами вы тут все... долбоклюевы! Ваша хата с краю, да?! И то, что сейчас, в эту минуту, гибнут ваши друзья, вас не касается?! Да кто вы после этого, кто?!

       Похоже, таких яростных эмоций Долбоклюевы... пардон, Клюевы от меня не ожидали. Обращённые ко мне лица заметно вытянулись, а во взглядах светилось зеленоватым, таким кошачьим огоньком -- полное недоумение.

       -- Ну и сидите! Ну и стойте на своей границе! А я... я -- пойду туда, к ним!

       Оттолкнувшись рукой от гладкого глянцевого бока "ландкрузера", я перемахнула через авто и помчалась снова на место бойни.

       Блин, что за день такой?!

       Робкие лучи рассветного солнца задумчиво блуждали между домами, то загораясь бликами на стёклах верхних этажей, то высвечивая подмёрзшие за ночь ручьи на обочинах дорог. Голые скелетики деревьев и кустов зябко жались к домам. Те из них, до которых успела добраться пила лесорубов-градоустроитлей, больше походили на обгорелые кукиши, высунутые из-под земли тамошними обитателями.

       Акакий поёжился. Похоже, рано он решил перейти на летнюю форму одежды. Оно, конечно, замёрзнуть или даже просто простудиться ему не грозило, но всё-таки у мужчины в белой летней майке, джинсовых жилетке и шортах, белоснежных носках и лёгких сандалиях больше шансов привлечь к себе внимание апрельским утром, чем у того же мужчины в тёплой одежде по сезону. Пусть даже и с длинной бородой, заплетённой в косу.

       До работы Акакий ходил пешком.

       Путь его лежал дворами и подворотнями, мимо чистых подъездов и замызганных, мимо цветников, которые только-только сбрасывали ледяные панцири, и мусорных баков. Кое-где они стояли стройными рядами, кое-где толпились нестройными кучками, в некоторых дворах были ухоженными, в других -- обшарпанными. За некоторыми следили дворники, возле других на метр-два-три вольготно раскидывались мусорные поляны, и ото всех исходил специфический, сложный, мусорный душок.

       Солнце поднималось всё выше, смелело. По небу в прогалах между силуэтами домов плыли лёгкие, пушистые облака. Акакию нравилось следить за тем, как они меняют формы, сходятся, расходятся... вот и в этот раз, зачарованный движением в небе, он перестал смотреть под ноги.

       Естественно, этого следовало ожидать! Зацепившись за прилипшую к асфальту обрезанную бутылку с клеем, Акакий растянулся во весь рост, с ужасом понимая, что инерция падения внесла его прямиком в "полянку" мусора. Проглотив ругательства -- да, он считал вредным для ауры материться и даже просто ругаться! -- Акакий быстро поднялся, осмотрел себя.

       Больше всего пострадали, как ни странно, сандалии: на правой, той, которой он и зацепился, начисто оторвалась подошва, с левой стесались декоративные пряжки. А вот майка сохранила изначальную белоснежность. И даже к жилетке всего-то банановая кожура прилипла! Кстати, а она там неплохо смотрелась.

       Продолжая отряхиваться, Акакий против воли возвращался взглядом к облаку.

       Пушистое, белое, низкое, оно так походило на кролика!

       Внезапное движение за мусорными баками привлекло внимание Акакия к земле. На миг даже показалось, что там проскакал... кролик? Нет, это только обман зрения -- на самом деле, там просто пробежал какой-то лохматый блондин в спортивном костюме.

       А кролик, верно, примерещился из-за облака.

       Пока Акакий следил за утренними спортсменами на земле, небесный кролик успел трансформироваться в крокодила. Акакий не любил рептилий, поэтому любоваться облаками перестал, решил смотреть под ноги и прибавил шаг.

       Более рассеянный, чем обычно, Акакий еле дождался конца рабочего дня. Хорошо, хоть камера слушалась его, как и прежде, и даже у Вольдемара не нашлось, к чему бы придраться.

       Между делом удалось выяснить, как зовут незнакомку.

       Карина Лебедева.

       Это имя словно огненными буквами вписалось в черепную коробку Акакия, вращалось там и искрило, заставляя его скорее бежать домой. Может быть, именно это и было предчувствием Селестины? Может быть, она каким-то образом почувствовала, что её внучек пропадёт, едва лишь увидев красавицу Карину?

       Ведь он же пропал. И совершенно потерял ориентацию в пространстве. И даже чуть не сбил с ног свою нынешнюю, Светочку.

       Эта юная вампиресса мало соответствовала своему имени, будучи темноволосой и темноглазой. Сегодня она надела короткую облегающую юбочку и трикотажную водолазку, окрашенную под кожу питона -- и Акакий не сразу смог с ней поздороваться, настолько вдруг Света показалась ему схожей с Кариной.

       Светочка прильнула пухлыми блестящими губами, источающими аромат дюшеса, к губам Акакия, он вяло ответил на поцелуй, механически положив руку на талию подруги.

       -- Что с тобой? У тебя неприятности? Что-то случилось? Не молчи, Акки! Скажи хоть что-нибудь!

       Света пыталась растормошить Акакия и вопросами, и поцелуями, и ласками, но у него в голове вертелось всего одно слово.

       Всего одно имя.

       Карина. Карина, Карина, Карина...

       Иногда ему удавалось сосредоточить внимание на Светочке. И тогда где-то на краю сознания проскальзывали мысли о том, что, вероятно, Света пошла бы на роль завтрака. Ну или ужина. Или даже, кто знает, полноценного донора на пару-тройку недель.

       Девушка, поняв, что сегодня не её день, умолкла и обиженно надула и без того пухлые губы.

       -- Смотри! -- вдруг дёрнул её за руку, чуть не свалив с ног, Акакий. -- Смотри!

       Он тыкал куда-то в сторону подворотни напряжённой рукой.

       -- Смотри же! Видишь?!

       -- Нет, -- равнодушно обронила Светочка, поправляя кофточку. -- Не вижу.

       Она медленно, размеренно покачивая бёдрами, пошла вперёд.

       Акакий некоторое время ещё вглядывался в темноту под аркой. Где-то в глубине двора теснились мусорные ящики, откуда-то доносился радостный детский визг.

       Пожав плечами, Мерзлихин побрёл за Светочкой, не торопясь её догонять.

       Ему снова примерещился большой белый кролик.

       Крыша жилого дома, недавно ещё вполне высокого, шестнадцатиэтажного, давно и безнадёжно затерялась среди прочих крыш -- двадцати, двадцати пяти, тридцати и так далее этажных домов "точечной застройки".

       Когда Селестина и Акакий переехали жить в Москву из далёкой таёжной деревни, где он впервые осознал себя, крыша стала надёжным убежищем, единственным местом, которое не пугало, не вызывало нервной дрожи или желания бежать без оглядки. Там не было людей, не было других вампиров, не нужно было вести себя каким-то особым образом. Нет, конечно, Акакий не набрасывался на людей на улицах и не раздевался догола, но жизнь Москвы разительно отличалась от жизни в тайге! Со временем вампир под чутким руководством бабушки усвоил правила поведения в большом городе. Прятаться на крыше ему хотелось всё реже, но иногда по ночам внутри Мерзлихина пробуждалось что-то необъяснимое, невыносимое и огромное. Уцелеть, не разорваться на кусочки, не сойти с ума удавалось, только выбравшись на крышу. Небо было больше. Необъяснимей. Невыносимей чем то, что жило внутри Акакия. Внутренний монстр вырывался наружу криками. Небо понимающе молчало в ответ, и монстр утихал. Засыпал.

       Сегодня Акакию не хотелось кричать. Хотелось молчать наперебой с тучами, отправляя им телепатеммы о том, что теперь он точно знает, кто лучшая женщина на этой планете.

       Карина.

       Карина, Карина, Карина!

       Сверкающая мириадами огней Москва и не думала засыпать. Как моря, пока в небе светит Луна, дышат прибоями, так этот город, пока в нём живёт столько людей, будет неумолчно шуметь, накатывать волнами, плескаться... Акакий тихонько смеялся, радовался своим мыслям.

       Да, Карина от него сбежала.

       Да, Карина пока ещё не знает, что Акакий уже всё решил -- за неё, за себя, за них двоих. Ведь такое... какая разница, какое! Такое случается раз в жизни! И это нельзя упускать, нельзя проходить мимо...

       И нельзя делать вид, что всё идёт как прежде.

       Слыша за спиной шаги, Акакий не шелохнулся. Он узнал Рауля и Стёпку.

       -- Селестина волнуется, -- сказал ле Руж.

       Акакию нравилось, как правильно выговаривает слова его друг и какой аристократичный у него при этом вид.

       -- Угу, -- подтвердил Стёпка.

       Акакию нравилась прямолинейность Степана и полная неспособность к обману.

       Он догадывался, что нравится в нём его друзьям: то, что они оба, такие и настолько разные, могут чувствовать себя с ним... хорошо. Просто хорошо. Ведь это же так важно, чтоб у тебя был человек, с которым тебе легко и просто!

       -- Ты влюбился в неё, да? -- сочувственно потрепал Акакия по плечу Степан.

       Мерзлихин пожал плечами:

       -- Нет, наверно. Наверно, я просто всегда любил её, только понял это лишь сегодня. Понимаешь, нет?

       Рауль и Степан за его спиной ударили по рукам, словно до этого бились об заклад:

       -- Вот видишь!

       -- Ну а я что говорил!

       Акакий развернулся к ним, упирая руки в боки:

       -- Это вы о чём?

       -- Успокойся!

       Рауль положил левую руку на плечо Мерзлихину, Степан -- правую:

       -- Успокойся, товарищ!

       -- Мы твоих чувств никому не выдадим, если, конечно, ты сам себя не выдашь.

       -- Ну а мы постараемся тебя поддержать и оградить от нападок этого безумного, безумного мира...

       -- И поможем завоевать сердце неприступной красавицы, несмотря на то, что у тебя в ближайших соперниках Вольдемар и Озолотин!

       Акакий крепко взялся за плечи друзей:

       -- Спасибо!

       Над их головами пронеслась стайка летучих мышей.

       -- Я клянусь...

       Пронеслась ещё одна стайка.

       -- ...клянусь не останавливаться и не успокаиваться до тех пор, пока Карина Лебедева не будет всецело принадлежать мне. И только мне!

       Мышиные стайки нестройным писком на пределе слышимости выразили своё полное согласие с решением Акакия.

       -- Мы тоже клянёмся, -- сказал Рауль сразу за себя и за Стёпу, -- клянёмся помогать тебе, в чём ни попросишь.

       -- Честное вампирское! -- выставил клыки Степан, и друзья хором рассмеялись.

       Полчаса на крыше в компании пары пакетиков донорской крови пролетели незаметно. Стёпа раззевался и уже не намекал, а прямым текстом объяснял, что даже вампирам иногда не мешало бы спать, и пора бы им всем всё-таки спускаться с крыши, да и завалиться на ночёвку к Мерзхлихину, потому что по домам расползаться уж как-то очень влом. Акакий ничего не имел против ночёвки друзей, зная, что и бабушка Селестина не скажет ни полслова поперёк, и все уже дружно шли к люку, ведущему вниз, когда вдруг Рауль замер истуканчиком, напрягся всем телом и громко, хрипло, чужим страшным голосом воззвал:

       -- Акакий!.. Акакий!..

       Акакий не успел испугаться, а вот Стёпка присел, зажимая уши ладонями.

       И тут завертелось: громадная чёрная тень метнулась по крыше, сбила Рауля с ног. Акакий успел схватить друга в охапку и ловко сбросить в люк -- закостеневшее тело загремело по лестнице -- а потом самого Акакия сгрёб за шиворот и швырнул в люк Степан, спрыгнув сверху.

       Лампочка, секунду назад освещавшая лестничный пролёт, взорвалась. Перед глазами заплясали пёстрые пятна. Акакий вскочил на ноги -- слава богу, всё цело! -- и зашарил руками вокруг, в поисках друзей. Нашлись они одновременно, Рауль под левой рукой, Стёпа под правой. Рауль стонал и, кажется, ощупывал себя. Степан рычал и пытался боксировать с пустотой.

       Сверху, от люка, доносилось глухое ворчание, словно оттуда вниз пытался прорваться гигантский зверь. Глаза быстро привыкали к темноте, и вскоре Акакий уже тащил обоих друзей вниз, вниз... если глаза ему не соврали, то из люка к ним протягивались здоровенные лапы, похожие не то на кошачьи, не то на... кроличьи.

       -- Донорская кровь, -- вещал с трибуны доктор медицинских наук Николас ван Дарейн, -- открывает перед цивилизованными вампирами широчайшие горизонты. Благодаря донорской крови мы с вами можем полностью управлять своим самочувствием, сдерживать инстинкты и контролировать свой разум...

       -- Слишком красиво поёт, чтобы это было правдой, -- обдавая ухо жарким дыханием, шептал Александр, и Карина переставала понимать, о чём там бормочет Николас.

       -- А ты же сам пьёшь донорскую кровь, -- еле слышно проговорила Карина и почувствовала лёгкое прикосновение клыков к мочке уха.

       -- Да, мррр... я пью в том числе и донорскую кровь, согласись, ведь вместе с кровью живых существ в нас попадает частица их силы... а это так приятно, когда живое существо... само... дарит тебе...

       -- Ох...

       Карина не могла больше сдерживать себя. Она тоже склонила голову на плечо другу -- нащупывая клыками его сонную артерию.

       Рука Александра медленно гладила её волосы, уложенные в аккуратную причёску.

       Возможно, в другой момент и другой лектор и обратил бы внимание на то, что парочка на самом последнем ряду лектория занята вовсе не его увлекательным докладом, но близорукий ван Дарейн слишком уж увлёкся перспективами, открывающимися перед вампирским сообществом вместе с распространением донорской крови.

       Светочка была, в принципе, не настолько глупой, насколько её считал таковой Акакий. Ей даже хватило сил и гордости не бегать за Мерзлихиным, не выпрашивать у него внимания, жалости, снисхождения. Но, вот странное дело, она -- любила его, этого странного вампира со странными манерами, странной внешностью и архистранным подходом к жизни.

       Она хотела ему добра, поэтому взялась помогать в завоевании Карины, вот и теперь уговорила принять самое что ни на есть деятельное участие в общественной жизни.

       Конкурс красоты, запущенный в жизнь Озолотиным, незаметно разросся во всеобщее награждение всех и за всё, потому что телестудия "Шарм" вот-вот должна была отметить своё двухлетие.

       Власий Васильевич намекнул Акакию, что он заработал звание "Гранд-Оригинала Шарма" и что было бы вовсе даже неплохо привести на день рождения студии ту красотку, о которой было столько разговоров. Мерзлихин, призвав на помощь всю свою природную изворотливость, таки-вывернулся. Ему предстояло заняться воплощением в жизнь плана Д-1.

       План Д-1, собственно, и был планом пригласить на день рождения "Шарма" Карину Лебедеву, но, как на зло, она совершенно исчезла из поля зрения Акакия. Он больше не видел её "Мазерати", он не встречал её в коридорах, не видел её тени, не слышал даже отзвуков её голоса. Окольными путями удалось выяснить, что у неё творческая командировка, которая закончится ко дню рождения студии.

       Акакию всё меньше нравились высокомерные взгляды, которыми его встречал и провожал Вольдемар Заболонский.

       И -- совершенно не нравилось, что удалось выяснить про всех, кто и кого приводит на праздник, кроме Вольдемара. Да, можно было присоединяться к сальным шуточкам Стёпы (он более чем прозрачно намекал, что метросексуализм Заболонского перерос в однополые страсти), можно было поддерживать ле Ружа в отстранённой пофигистичности (какая разница, с кем придёт Вольдемар, ведь важнее, кого приведёт Карина!) Но почему-то тревожно и зябко дрожало что-то в груди, путало мысли и вызывало всё большее беспокойство.

       Лица новых друзей выплясывали перед глазами дикие пиратские танцы. Акакий прекратил попытки запомнить, кого и как зовут, усвоив новую норму обращения "эй, ты! Да не ты, а ты!" Его совершенно не напрягало, что и сам он тоже стал "эйтыем". Вокруг фантастической каруселью всё быстрее крутилась Москва. Прыгали, мелькали, мчались вскачь улицы, переулки, дома, афиши, витрины...

       Видимо, ноги сами вынесли Акакия к родному дому, сами привели на родную крышу. Развлекать новых друзей вампирьими клыками надоело ещё час назад -- они смирились с неизбежным и перестали пугаться острозубой улыбки, а пугать тех, кто тебя не боится, неинтересно.

       Крыша же, определённо, впечатляла. Царившие там тишина, темнота и покой ярко оттеняли буйство стремительно пьянеющей компании.

       Акакий разорил свой тайничок и в два глотка высосал полтора литра крови, умудрившись при этом перемазать случайную девицу, которую заботило содержимое его высоко аутентичных, покроя XIX века, брюк, и ни капли не пролить на белоснежную рубашку. А где сюртук? Где синий, двубортный, шикарный?!. Нету, нету... потерян! Утерян безвозвратно! А где платок? Где шейный, белоснежный?.. а, нет, вот они, и сюртук -- на полноватом коротко стриженном пареньке, и, похоже, уже лопнул подмышками. И платок, платок перетягивает талию сбрызнутой кровью девахи...

       Голову начинало сдавливать, пока ещё аккуратно и бережно, с висков. Акакий знал, что закончится это дичайшей головной болью, но что он мог поделать? Ничего. Ждать. Терпеть. В конце концов, эта жуткая ночь тоже когда-нибудь закончится. И после кошмарного сушняка, когда вдруг захочется выпить всю воду на этой планете, непременно наступит облегчение.

       Ну и что, что его так назвать можно будет только с большой-большой натяжкой.

       -- А теперь, друзья мои! -- взывал Акакий к мрачному, затянутому тучами небу. -- Теперь давайте праздновать новый год! Что нам, привыкать, что ли, праздновать!

       -- В лесу родилась ёлочка, -- дурашливо затянули сразу несколько голосов.

       Висящая на Мерзлихине девица капризно заныла:

       -- Раз новый год, то где же ёлочка? Где ёлочка, где подарочки? Где мой сладкий подарочек, мой сладкий шалунишка?..

       -- Вот вам ёлочка! -- провозгласил Акакий, стряхивая с себя девицу и обнимая антенну. -- Вот она, нарядная! На праздник к нам пришла! Ой, а где ж её наряд, бусы и хлопушки?

       Чьи-то руки привязали к антенне полосатый свитер, отдалённо напоминающий костюм Фредди Крюгера. Другие руки привязали женскую блузку. Оглянувшись, Мерзлихин попытался понять, кто из его случайных спутниц лишился верхней половины гардероба, но перед глазами всё плыло.

       Защёлкали вспышки камер телефонов. Кто-то ставил Акакия то левее, то правее, кто-то укладывался у его ног, якобы для того, чтоб войти в кадр, а на самом деле мгновенно засыпая на месте.

       В какой-то момент Мерзлихину показалось, что народа определённо стало больше, но откуда бы взяться народу на крыше? На его любимой крыше...

       Резкий запах, острый, напоминающий о зверинце, ударил в нос, мгновенно выдувая половину хмеля.

       Акакий подобрался.

       Да, народу прибавилось. И все прибавления были одеты в спортивные костюмы -- а вот этого блондина Мерзлихин определённо уже видел!..

       Акакий перестал понимать, что происходит, ещё тогда, когда сбежал с праздника. А уж когда на крыше появились сначала спортсмены, потом кролики, потом Рауль и Стёпка, потом вдруг, внезапно, как молния среди ясного неба -- Карина! Карина в огненном платье, Карина, как сполох пламени, Карина... что он говорил? Что он делал? Он не помнил, только хотел, чтобы жизнь остановилась, и вечно длилось это мгновение -- рука Карины на его руке, бегущий по венам ток, ясный свет любимых глаз...

       А потом была вода.

       Вода была тёплой. Смывала грязь -- с тела и с души. Несла покой. Прочищала мысли. Акакию казалось, что не только его волосы вплетаются в струи душа, но и все извилины в мозгу промываются, углубляются, электрические связи между аксонами и дендритами приходят в норму, и всё проще и проще думать обо всём, что случилось в жизни за последние месяц-полтора.

       Собственно, что случилось?

       Он влюбился. Он попробовал добиться взаимности от любимой женщины. Он потерпел поражение. Много раз подряд потерпел поражение! Сдавался и принимался снова, с чистого листа, строить планы, ухаживать... и всё время за ширмой внешней неприступности чудилась ему в Карине ответная страсть, ни в чём не уступающая его собственной.

       И вот оно! Разве нужно другое подтверждение, кроме этого поцелуя?

       Их губы коснулись друг друга несмело, робко, словно и он, и она опасались, что всё это мираж, что прикосновение разрушит прелесть и очарование, что закончится сладкий сон...

       Не зря опасались. Не успел Акакий толком поверить в свалившееся на голову счастье, как оно уже и махнуло хвостиком, разбивая вдребезги драгоценное золото долгожданного мгновения.

       Карина стояла, пламенея платьем на фоне белоснежной органзы штор, и отчаянно таращила в испуге красивые, карие глаза. И зажимала рот, словно боялась, что, стоит убрать руки, и губы тут же вернутся к губам Акакия.

       Он яростно зарычал, понимая, что мгновение счастья осталось в прошлом.

       -- Мы... -- глухо, сквозь руки, выговорила Карина, -- мы не должны, Акакий, мы не имеем права... Мы не можем! Понимаешь?!

       Последние слова она выкрикнула, опуская руки, стискивая в кулаки тонкие пальцы.

       -- Нет. Не понимаю.

       Акакий проснулся и первые несколько минут не мог понять, где он, что с ним. Перед глазами теснились обрывки то ли недавней яви, то ли давних сновидений.

       Солнце стояло уже едва ли не в зените, поэтому Мерзлихин сделал вывод: на работу сегодня идти уже не за чем, а если его до сих пор не подняли звонком, значит, начальство на работе и вовсе ещё не появлялось.

       В соседней комнате о чём-то тихо переговаривались бабушка Селестина, Рауль и Стёпка. Акакий чувствовал себя виноватым перед ними, и позволил себе ещё несколько минут провести в постели, составляя пламенную и проникновенную речь, которая заставит их простить ему все грехи. Когда же речь была, наконец, готова, и он вышел с покаянным видом в зал, его встретили улыбки и приглашение на дневной кофе.

       -- Ребята, -- тихо позвал он друзей, когда на дне чашечки осталась только гуща, гадать на которой желания не было абсолютно никакого. -- Ребята, а вы знаете, она живёт двумя этажами выше. Прямо там.

       Он указал пальцем вверх и насладился зрелищем Стёпки и Рауля, синхронно утыкающих носы в потолок.

       Им не нужно было даже спрашивать, кто это -- она. И так ясно же, что Карина.

       -- А давайте её подкараулим! -- прошептал Степан, не отрывая взгляда от потолка.

       -- А давайте, -- серьёзно кивнул Акакий. -- Я готов прямо сейчас идти и караулить.

       -- Предлагаю выставить посты у подъезда и на лестнице, пролёт вверх и пролёт вниз, -- деловито предложил Рауль. -- Сверим часы, переведём мобилы в режим вибрации, и в путь! Чур, я вон туда, видите, там рябина и под ней сирень, меня там видно не будет, а я буду смотреть, кто входит. Сброшу звонки, когда увижу Карину...

       -- Мальчики мои, что вы задумали? -- поинтересовалась бабушка Селестина, раскуривая трубку.

       -- Потом расскажу, бабушка! -- на ходу обнял и расцеловал её Акакий, и они с друзьями отправились по местам.

       Рауль засел в кустах, как и собирался. У него просто поразительно получалось сливаться с местностью и становиться совершенно незаметным. Степан отправился на лестницу пролётом ниже этажа, где была квартира Карины, а Мерзлихин вжался в стену на пролёте, ведущем вверх. Затаил дыхание и закрыл глаза, обратился в слух, пытаясь уловить звуки за тяжёлой дубовой дверью.

       Сначала звуков не было. Никаких. Потом вдруг заработал лифт, прогрохотал вниз, а потом вверх... нет. Остановился на Каринином этаже.

       Из лифта выплыла девочка. Девушка. При виде неё у Акакия перехватило дыхание -- на миг показалось, что это Карина, только чуть ниже ростом, но нет. Это была не Карина.

       Девочка потянулась, зевнула и... нажала кнопку звонка в Каринину квартиру!

       Акакий спрятался за угол.

       Голос Карины:

       -- И как это называется?

       Голос -- почти как у Карины, только чуть менее глубокий, совсем юный:

       -- Но я же прислала тебе эсэмэску!

       -- Но я не разрешала тебе оставаться на ночь у Тани!

       -- Так я и не была у Тани!

       -- Что?! А ну быстро в дом!

       Хлопнула дверь, и Акакий выглянул из своего укрытия.

       Озадаченно потёр лоб.

       Что, получается, у Карины... дочка?

       -- Стёп, -- сбежал Мерзлихин по ступенькам, перепрыгивая через две-три. -- Стёп, ты представляешь! Я только что придумал план К-1! Пошли к Раулю!

       Они быстренько выбежали на улицу, и Акакий, приплясывая на месте и размахивая руками, кричал шёпотом, чтоб не услышала Карина:

       -- Я придумал! Я знаю, что делать! Я уверен! Это будет план, который сработает, вот увидите! Она не сможет мне отказать!!!

       Ожидание было мучительным. Наверное, раньше мне просто никогда не приходилось так долго ждать! А теперь я ждала, ждала, ждала, и кроме ожидания ничего не могла найти в своей душе. Не могла ни о чём больше думать, только о том, как увижу Эдика после этой невероятно долгой разлуки... и о нашем будущем.

       О, будущее!

       Нам будет очень хорошо жить вместе среди величественных сосновых боров, ходить в гости к моему папе, к Арсению Михайловичу, ездить в Москву к маме -- конечно, предварительно узнав, не увёз ли её на Мальдивы или там в Сочи некто Александр-Акакий! Возможно, со временем нам удастся примирить травоядных вампиров и кроликов-оборотней -- ведь здесь столько зелени, что хватит на всех! Я была уверена в том, что, например, Вере, Филу и Эдику найдётся, о чём поговорить, если они откажутся от дурацких предрассудков. Мало ли, кто на каких сказках вырос! Я, вон, на "Аленьком цветочке"...

       Ёлки-палки! Но правда же! Обожала сказку о том, как красна девица влюбилась в чудовище -- и пожалуйста, взяла и влюбилась. Ведь нельзя поспорить с тем, что вампир, пусть даже травоядный -- это самый настоящий монстр.

       -- Боль уйдёт, переломы срастутся... -- зазвучал вдруг живой и тёплый голос Эдика, и я сразу вспомнила кувшинки, пахнущие любовью всей моей жизни.

       -- Ветер крылья наполнит, как прежде! -- продолжал Эдик, и я таяла в волнах нежности его голоса.

       -- И тогда до любви от надежды

       Непременно дороги найдутся...

       Я смотрела на него из окошка, и ветер колыхал белые занавесочки, и Эдик -- воплощение элегантности, хоть на нём и были всего лишь тёмно-синие джинсы и белоснежная футболка -- протягивал ко мне руки.

       -- Иди ко мне!

       Разве могла я устоять?

       Нет, конечно! Не задумываясь ни на миг, перемахнула через подоконник и ласточкой слетела на руки к Эдуарду Клюеву. Он закружил меня, благо, никаких деревьев поблизости не оказалось, и мои ноги ни обо что не цеплялись.

       Мы сидели на скамейке под аркой благоухающих клематисов, но их запахи не могли сравниться с ароматами крови Эдика. Мы целовались до головокружения. Мы о чём-то говорили, сбивчиво, но увлечённо, и я больше не пыталась читать его мысли.

       -- Я буду рядом с тобой всегда, -- клялся Эдик, и я вторила ему:

       -- Я никогда тебя не оставлю!

       -- Я люблю тебя больше жизни! -- шептал он мне на ухо, и я ловила губами его ухо:

       -- Я готова расстаться с жизнью ради тебя!

       -- Я не отдам тебя -- никому! -- обжигающе-страстное дыхание Эдика превращалось в волны жара, катящиеся по всему телу.

       -- Я не взгляну ни на кого, кроме тебя!..

       -- Кхе-кхе.

       Я подпрыгнула на месте от неожиданности, нарушая клятву и разглядывая Игоря, но отстраниться от Эдика не дало кольцо его рук. Я ощутила его настоящей каменной стеной, через которую ко мне не пробьются не то, чтоб какие-то там "кхе-кхе", но и пули.

       Разве что сам Эдик решит ещё раз подстрелить меня.

       -- Прошу покорнейше меня извинить, ежели помешал вдруг чему, -- Гар постарался накачать в голос столько ехидства, что оно пузырилось и искрилось в каждом звуке.

       -- Извиню... потом как-нибудь.

       Эдик постарался стать ещё более ехидным. Получилось!

       -- Ничего, как-нибудь потом я это переживу. Меня послали к вам наши общие друзья, попросили передать, что такое видели только по телевизору в рекламе кока-колы...

       Эдик больше не удерживал меня, он встал со скамейки вместе со мной.

       Мы вместе, держась за руки, вышли к стоянке автобусов, где уже сворачивался палаточный городок "Эмобойзов", а там...

       -- Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит... -- гулко пел за моей спиной Игорь.

       От палаточного городка и насколько хватало видимости по дороге на Дзержинск стояли фуры, грузовики и автобусы.

       -- Что это?! -- удивился Эдик.

       -- Не знаю... но догадываюсь, -- покаянно ответила я.

       -- Веселье приносит и вкус бодрящий! Праздника вкус всегда настоящий! -- подоспевший Фил и Гар вдвоём трясли воображаемыми мараками и приплясывали.

       -- Э... Эдик... мы тут... э-э... в общем, похоже, у нас тут будет праздник.