Луч света преодолел расстояние полутора сотен миллионов верст, через бездны холодного космоса и перистые облака в атмосфере планеты, чтобы упасть на блестящую лысину спящего человека.

— Микола!

— Ммм…

— От ведь леший, опять с вечера набралси… Портяны по всей горнице, штаны на канделябре… А накурил-то — топор втыкай! Микола, сучий потрох, кому сказала, вставай!

Дородная тетка, пышущая решимостью жены и обстоятельностью прислуги, неласково пнула в бок спящего, на что получила очередное мычание. Будильщица, бормоча проклятия, потянулась за метлой.

— Тьфу, Марфа, ядри тя семь деревень, ну че стряслося? — перехватив веник у самого лба, проворчал Микола.

— Я хто, оракула? С княжьего двора мальца прислали, може у светлости колики, а може встал не с той конешности. Кличуть к себе, а како надобность — мине не докладали, чином не вышла.

— М-м-ф-ф, — лысый мужик сел на полатях, спустив босые ноги на дощатый пол. Луч света ударил в глаз. Микола покривился, почесался, засопел.

— И не проси, — собирая раскиданную одежду, строго сказала Марфа, — на опохмел поимеешь токмо квас.

— Ин вино веритас, — хрипло возразил мужик.

— Интеллигенти паука, вариетас дилектат[1]. — ответствовала тетка.

— Научил на свою голову, — беззлобно ощерился Микола и щипнул умницу за мягкое место.

Бабий визг, звон затрещины, радостный хохот, непонятная возня — вот и все, что услышал княжий посыльный из-за двери. Не то, чтобы он был робкого десятка, но слухи о колдуне ходили всякие, поэтому парень сунул меж зубов ремень, дабы скрыть стук их друг о дружку. В таком нелепом виде и застала его через некоторое время тетка Марфа, вышедшая из колдовского спаленка раскрасневшаяся, оправляющая юбку.

— Садись, княжий глас, за стол, — усмехнулась она, — гляжу и ты голодный…

Ухватив из печи чугунок, домоправительница ловко перенесла его на божью длань, присовокупила лохани с ложками на двоих едоков, черпаком наполнила деревянные тарели кашей, исходившей аппетитно пахучим парком. Под появление хлеба, соленых огурчиков и лука у посыльного всплыла окаянная мысль: «Иные бегуть к княже на зов лапотки теряя, а колдун крут — тока опосля обеда!» Себя к подобной крутости паренек не причислял, поэтому, несмотря на скоромный утренник, слюна не глоталась.

Микола Селянин явился без должной таинственности, в простонародной расхристанной помятости. Уселся на лавку, заграбастал со стола ендову с огурцами и долго пил из нее рассол, показывая ходящим по горлу кадыком направление к желудку. Наконец он довольно крякнул, отер рыжий ус ладонью и воззрился красными щурящимися глазами на паренька.

— Как кличуть? — хрипло поинтересовался он у посыльного.

— Ме-меня? Егоркой, ага, о так от… — выплевывая жеваную сыромять ремня, отозвался гонец.

— Оч приятно, Микола. Однакось я антересовалси другим: князь в здраве, или удручен, споро, али так, без спеху надобность?

— А-а, я ж, это — тфф, — развел руками Егорка, единовременно пожимая плечами.

— Ясно, — кивнул головой колдун, хрустнул выловленным огурцом и меланхолично стал его пережевывать, уставясь мутным взглядом на стену, где во множестве кучерявились выведенные углем загадочные письмена.

— А ты кушай, сынка, кушай, — пригладила непослушные вихры посыльного сердобольная Марфа. Чтобы уважить тетку, гонец стал ковырять кашу, не спуская глаз с начавшего бормотать колдуна. «Стал быть это, ага… Логарифмус… Вот же, зараза, в сферу Шнельдера не вписыватся… А ежели мы маненько знаковость обменяем? А ежели нас расплющит? Не фендипоперно как-то… Похмелиться тож не худо бы». Крутизна колдуна росла в сознании посыльного, как на дрожжах.

— Микола, кончай в цыфири зенки таращить, князь заждалси поди! — огласила застолье суровая домоправительница.

— Ммм, да, пожалуй… — задумчиво кивнул, сверкнув лысиной, Микола. — Пожалуй, што от князя польза буде! Айда, малец, под светлы очи!

Соо лежало, свернувшись калачиком. Его трясло крупной дрожью. Все свои четыре глаза-бусинки оно надежно прикрыло мохнатыми лапками. Открыть их — значит снова провалиться в бездну безумия и отчаянья. Но и в этой полной темноте никуда нельзя было скрыться от Желтой Смерти — она царила над всем, лезла в голову, пожирала мысли… почему оно еще живо?

Раскат отдаленного грома еле донесся из-за всепоглощающего воя ветра. Желтого. Дрожь земли, словно волна, окатила лежащее Соо и ушла дальше.

«Не может быть, чтобы это было на самом деле, — простая и логичная мысль внезапно принесла успокоение. — Я, видимо, переело ягод Кадаги, и всё окружающее меня — сны наяву».

— Не надо делать столь поспешных выводов, молодое оку, — раздался мягкий, обволакивающий голос Аэно.

Соо удивленно приоткрыло глаза. Оно по-прежнему находился в прозрачной сфере посреди бушующей бури Желтой Смерти. Иначе и быть не могло. Ведь Аэно давно умерло. Соо зашипело, заметалось по сфере от навалившейся бессильной ярости: на себя, на Желтую Смерть и несправедливость бытия. Песок поблизости вспучился. Несколько потревоженных орехов выкопались и, смешно покачиваясь под порывами ветра, отошли в сторону, где снова зарылись, ожидая конца шторма. Соо с ненавистью проводило их глазами. Вот они — его овеществленные проклятия. Желтые проводники. Или проводники через Желтую Смерть? Хотя… все началось гораздо раньше — с Аэно.

Рев сирены раскалывает пополам низкое свинцовое небо — предгрозовое, в проблесках первых зарниц.

Начинается второй тайм.

Финальный матч Лиги Чемпионов, «Линьеж-Латокса» — «Каян-Булатовские Яркони».

Мы впервые дошли до финала. Играем с лучшим хедбольным клубом мира.

После первого тайма счет два к одному, мы ведем.

Безумие на поле, безумие на трибунах, безумие распылено в душном воздухе. Поднеси горящую спичку — и мир рванет к чертовой матери в труху.

Хедболисты на поле начинают свой разбег. Мяч у рубберов.

С шипением летят вверх струи горящей нефти, рвутся клубы пара, дребезжат решетчатые ограды, хвощи робко тянут щупальца, неохотно раскрывают пасти мухоловки…

В первом периоде мы потеряли троих, рубберы — четверых, включая вратаря.

Будет по-настоящему жарко.

Капитан Анри де Латруба был пират с золотыми зубами, которые иногда сильно болели, предвещая богатую добычу. Тридцать два зуба соответствовали тридцати двум румбам компаса, и де Латруба определял будущий курс исходя из того, какой зуб болел в данный момент.

Ногу имел деревянную с рождения, — она была черенком, которым пират крепился к ветви некоего генеалогического древа. Почувствовав себя зрелым, Анри отрубил себя от ветви, но с тех пор опасался ступать на землю, чтобы не пустить в неё корни. Он спал в холодном ручье, чтобы остужать телесный пыл. Женщины, купавшиеся ниже по течению, беременели.

Капитан постоянно перечитывал книгу «Мели и рифы» (Ораций-Емель, 1793 г. Лиссабон). Теория авторов сводилась к следующему: ребристость морского дна связана с тем, что мели и приливная полоса при постоянном вспахивании днищами кораблей и лодок порождают новые коралловые острова, — дно начинает считать себя пахотной землёй и плодоносит кораллами.

Однажды разделав пойманного кита, де Латруба заметил у него рудиментарные ноги. С тех пор он заинтересовался естественными науками. Он задумал отыскать сумчатых людей, которые некогда населяли Океанию и некоторые территории Австралии. Сумчатый броненосец вовсе не имеет сумки, а к отряду отнесён по ряду косвенных признаков. Не исключено, что сумчатые люди внешне неотличимы от обычных и только при вскрытии удивят прозектора чем-нибудь этаким — так рассуждал де Латруба.

Выйдя в отставку с русской службы, капитан тут же купил себе шхуну. Во время перехода из ст. Петербурга в Ревель она попала в шторм, занесший де Латруба в центр неизвестного архипелага. На первом открытом острове, явив жителям мощь артиллерии, де Латруба приказал строить дорогу от берега до своего корабля. После чего уплыл и на том острове больше не появлялся. Однако туземцы послушно строили дорогу, следуя курсу шхуны.

На другом острове он привёл аборигенов к присяге русскому царю, научил их искусству дистилляции, на третьем заставил жителей присягнуть кайзеру. И так продолжал, приращивая территории европейских держав без их ведома и согласия.

Умирая, де Латруба завещал свои зубы команде, безумие — боцману, а свой труп — корабельным крысам. Но крысы бежали с корабля. Шхуна тонула.

Я сбежал на русский остров в тот день, когда боцман вступил в права наследства и расстрелял капитанский сейф из носового орудия. Всё, что я захватил с собой, — фляга, кинжал и правый клык с Южной челюсти капитана.

Шхуна тонула быстро, не успели даже похоронить капитана по морскому обряду — его труп так и остался в трюме, когда все спешно погрузились в шлюпки и поспешили к ближайшему острову. Это был голландский, по воле де Латруба, анклав. Казалось, вот-вот наткнёшься на след деревянного башмака на песке, но со смертью капитана чудеса закончились.

Боцман, едва ступив на берег, приложился к бочонку с ромом и долго не отрывался. Боп был жестокий и властный человек, поэтому команда покорно ждала. Никто не посмел бы возразить, даже если боцман осушил бы бочонок в одиночку. Но Боп встряхнул и предал бочонок матросу Фан Бадену, стоявшему рядом.

«Помянем капитана!» — сказал боцман, снимая с головы платок. На лбу розовели выжженные калёным железом буквы «ВОР». Я знал, что де Латруба вывез Бопа из-за уральских гор, но не рискнул спросить, всех ли русских крестят подобным образом. Пока бочонок добирался до меня черз руки товарищей, я смотрел, как глаза Бопа наливаются кровью, лицо краснеет. Казалось, он сейчас сорвёт с себя кожу и предстанет перед нами демоном в огненной чешуе. Помню, как испытал суеверный ужас, увидев, как боцман палит на себе волосы. Раздевшись донага, он водил факелом по всему телу.

Когда все выпили по глотку, Боп потребовал отдать ему зубы капитана.

— Ты, — ткнул он пальцем в судового лекаря, отчего тот охнул и осел, — ты вырвешь мне мои зубы и вставишь вот эти.

— Ты не смеешь…

Боп мгновенно оказался перед говорившим, в готовности доказать, что смеет что бы то ни было. И тогда я побежал. Руки ближнего матроса ещё протягивали мне бочонок с ромом, а я уже был в сотне шагов от них.

Оглянувшись, я увидел, что Лавуазье, возразивший Бопу, валялся на песке без движения, Фан Баден прыгнул боцману на спину. Я было бросился назад, чтобы помочь справиться с этим зверем, но Боп одним движением сбросил нападавшего — у того голова откинулась под неестественным углом, ткнул в глаз бежавшему на него Джонсу. Нифью, схватившегося за нож, Боп свалил страшным хуком. Четверо последовали моему примеру, но побежали в сторону зарослей кустарника. Я обернулся, рванул вдоль береговой линии, не знаю почему.

Матросов не учат плавать, чтобы они боролись за спасение корабля ради своих жизней, но я — исключение. Капитан однажды преподал мне урок этого искусства, столкнув за борт. Почему-то это развлекло его, и он повторял урок снова и снова. Благодаря таким тренировкам я легко добрался вплавь до соседнего острова. Странно, но это оказался русский остров — я не силён в навигации, но по моим расчетам он должен быть в сотнях миль отсюда.

Зная мирный нрав туземцев, я без страха вошёл в деревню и направился к большому зданию, которое, должно быть, служило им ратушей. Внутри было множество сваленных как попало деревянных божков, лишь один стоял прямо на высоком постаменте. В другую дверь вошёл нагой старик.

Седой патриарх поднёс мне глиняную чашу со многими гранями. Там была водка, судя по запаху. Я пригубил и собирался вернуть чашу назад, однако старик жестами показал, что мне следует выпить до дна. Я подчинился.

Как в тумане я видел, что старик выпил такую же чашу. Мы стояли и смотрели друг на друга. Я был измучен событиями этого дня и чувствовал, что вот-вот упаду. Тут патриарх спросил моё имя. Это не был французский или латынь, но ритуальное опьянение позволило мне понять вопрос.

— Меня зовут Луи. Я матрос с того корабля, что заходил к вам месяц назад.

— Здравствуй, Луи. Я Унислав, король этого острова. Нашего бога зовут Царь.

Новоявленные подданные русского царя восприняли свою присягу как крещение, а капитана за мессию. Мужчины были бородаты, женщины заплетали косы. Мальчики проходили инициацию водкой, чтобы считаться русскими.

Я рассказал королю о смерти капитана и о том, что произошло после. Старик кивал, слушая меня.

— Этот Боп хочет называть имена богов, как это делал капитан Анри, — король указал пальцем на небо с быстро летевшими облаками, — у людей не растут золотые зубы, но со временем золота в зубах прибавляется, отчего они желтеют. Слово, произнесённое таким ртом, куда ценней слова из белозубого рта. Как же долго нужно прожить, чтобы зубы стали совсем золотыми?

— Вот взгляни! — я протянул Униславу посмертный подарок капитана, блестящий клык с Южной челюсти. Тот несколько минут заворожено глядел на драгоценность, прежде чем снова заговорить.

Проклятье! Я перестал его понимать! Ритуальное опьянение покинуло нас, поняв это, Унислав собрался уходить. Я вставил резец капитана себе в рот, благо собственного резца давно лишился. Я хотел сказать королю золотое слово, назвать бога по имени или просто узнать, что мне делать теперь.

— Постой, — крикнул я уходящему старику. Тот обернулся и покачал головой. Наверное, это значило, что не существует бога с таким именем.

Я почувствовал себя разбитым и усталым, захотелось прилечь. В углу я нашёл ворох широких листьев, похожих на пальмовые, и заснул, едва опустившись на них. Мне снилось, будто стою на берегу моря и вижу труп капитана Анри, плывущий по волнам. Войдя в воду, я попытался вытащить его на берег, чтобы предать погребению, но мёртвый капитан открыл глаза и попросил не делать этого. Он сообщил, что у него уже режутся новые зубы, лучше прежних.

Боп явился за мной в этот сон. Как недавно и я, он стоял перед Униславом с гранёной чашей в руках. Король что-то говорил боцману, но без ритуальной водки я не мог понять его слов.

— Я требую именем капитана Анри! — загудел Боп угрожающе. Иных интонаций у него не было.

Король гневно отвечал, потом оба схватили по деревянному божку и принялись орудовать ими как дубинами. Размахиваясь, Унислав ударил своим божком меня в висок — я свалился на ворох листьев в углу. Голова разламывалась.

— Я требую именем капитана Анри! — повторил Боп. От него не скрыться ни во сне ни наяву! Вспомнив пригрезившуюся битву, я взял одного из божков — вполне пригодное оружие, хотя боцман справился бы со мной, даже имея булавку против рапиры.

И тут он ушел. Я чувствовал его шаги, сотрясавшие меня ударами сердца. Даже то, что нет никаких надежд выбраться с этого архипелага, не отмеченного на картах, не пугало меня больше, чем расправа боцмана. Я уже упоминал огненную чешую, что носил под кожей этот человек в моих кошмарах — мой страх перед ним был всепоглощающим, лишающим сил и воли.

Спотыкаясь на каждом шагу, вспоминая не добрым словом водку, я вышел из ратуши и направился в сторону моря. У самого берега горел большой сложенный клином костёр. Вокруг него расположилось, наверное, всё население деревни. Как я понял позднее, это была инициация мальчиков в русские.

Завидев меня ещё издали, ко мне направилось трое мальчиков. У них в руках были уже знакомые граненые чаши. И без запаха стало ясно, что внутри плещется божественная водка. Почему именно три? Символизировало ли это Святую Троицу в их странном культе?

Встретились мы на границе теней и отблесков костра. На мгновение, показавшееся мне тогда переломным в моей и без того полной приключениями жизни, языки пламени замерли как волны на картине, висевшей в каюте капитана.

Мальчики что-то говорили мне, протягивая каждый по чаше со священной жидкостью, но слова были не нужны. Я брал чаши и выпивал их. Казалось, что с каждой новой порцией ум мой светлеет, появляется лёгкость во всём теле. Словно меня накрыл девятый вал силы, сейчас я мог возразить Бопу и уложить его наземь одним мановением руки.

Когда я осушил последнюю чашу, в унисон возгласам всей деревни над побережьем раздался гром.

— Русский, русский, русский, — возглашали туземцы.

Я снова мог понимать их речь. Стоя в отблесках пламени и оглядывая всех, я всё ещё не мог осознать, что же произошло.

— Теперь ты русский. Преобразился из юноши в мужа, достойного славных дел. Царь теперь тебя не оставит, — раздался голос Унислава из-за спины. — Что чувствуешь ты?

— Боль, — это слово просто выскользнуло наружу, словно и не было другого. Я действительно испытывал ноющую боль в недавно вставленном золотом клыке капитана.

Она пульсировала и как-будто тянула куда-то.

— Что видишь ты?

Сначала я даже не понял вопроса. И только мгновение спустя, покрутив головой, заметил линию, напоминающую меридиан, тянувшеюся от меня в строну моря. Линия боли, как я назвал её, тянула меня за собой.

— Вижу линию, исходящую от меня.

— Это и есть тот путь, что зовёт тебя. Тогда следует торопиться, ибо скоро очнётся твой недруг. Ты называл его Бопом.

Новость о боцмане меня поразила, словно молния сорвавшиеся из-за туч в грот-мачту, ведь я думал, что он являлся ко мне в бреду.

— Но как? Как это вообще возможно? Ведь я бежал от него, и он никак не мог знать, куда я отправился. Тем более предположить, что весь путь я проделаю вплавь!

— Долгий путь сюда, посвящение и пережитые приключения утомили твой разум. Боп здесь, он жаждет встречи с тобой. — Унислав говорил медленно и ровно, даже повествуя о событиях, несущих угрозу для нас всех. — У тебя есть то, что раньше принадлежало капитану, чьим наследником Боп себя мнит. Поэтому он и нашёл тебя. Но капитан отдал этот клык тебе, значит, он видел дальше, чем я или Боп. Значит, так тому и быть.

Повинуясь ленте боли, которую ощутил, вставив себе клык, я двинулся мимо костра к побережью. Я было подумал, что мне снова придётся отправиться вплавь. Но, спасибо Униславу, — в лунном коридоре меня дожидался небольшой парусный ялик!

И я поплыл.

Своды пещеры давили, будто помогая чудовищу обрушиться на меня своей дикой массой. Когти твари пытались разорвать моё тело, но я оказался проворнее и юрко прошмыгнул мимо увесистых лап. Зрение обманывало, не поспевая за мной. В ноздри бил нестерпимый запах плесени и гнили — так пахнут только твари. Слух, тонкий до боли: свист бьющего по воздуху хвоста, тяжелый вздох сожаления, хруст шейных позвонков чудища. Лишь эти звуки спасали меня.

Тварь размером с откормленного бычка: толстые лапы, витые из мышц, походили на человеческие руки; длинные, острые когти; хвост — гибкий, как хлыст, покрытый короткой черной шерстью с кисточкой на конце, — напоминал крысиный. Как и морда: гигантская крыса, да и только. «Ярость!» — первая мысль, приходившая в голову при виде безумно вытаращенных глаз и пены вокруг зубастой пасти.

Вторая мысль обычно не поспевала, ведь голову тварь отрывала раньше. Вон и моя шапка лежала у ног чудовища — не ожидала тварюка коротышку. Чудище молотило воздух, а я все ближе подходил к своей жертве. Свист — прыжок — надо мной пролетел хвост. Пыхтит тварь — наклон — когти над головой пронеслись. А потом бегом, а то чудовище со всего маху налетело бы на меня.

Туша противника врезалась в стену и поутихла. Я думаю: такой массой, да об камень! Хоть и дом родной, а твердый. Мне тоже нужно отдышаться. Есть время на пару вдохов.

Первый, глубокий. Чтоб кровь собрать в голове. Так думается легче, а мне легкость ой как нужна! Выдыхаю медленно.

Второй, короткий. Схватить состояние. Ощущение. Концентрацию. Выдыхаю резко.

Третий, глубокий. Еще раз кровь к голове. Придется потрудиться, ой, крови много надо. Выдыхаю плавно, будто сам себя сдуваю, как воздух из рыбьего пузыря.

Тварь потихонечку очухалась, вынюхивала меня. В глазах безумие, по морде кровь после удара об камень. А моя кровушка пульсирует. Перед глазами прыгают разноцветные пятна, а в голове гул.

В этом шуме я различаю мелодию. Далекие барабаны бьют и бьют, и я не могу стоять в стороне. Мой третий выдох заканчивается Песней. Как из пустых кузнечных мехов, рождается низкий-низкий звук. Не каждый и услышит, а тварь притихла, уже не рвется ко мне, стоит настороженно.

Тут главное — ноту не упустить, держать, как бы дышать ни хотелось. И носом потихонечку воздух подсасывать. Вот где искусство! Я выводил мелодию сам, а не просто повторял ритм барабанов; теперь они подстраивались под меня. Чудовище разглядывало своды родной пещеры будто во хмелю. Чтобы не спугнуть страшилу громким звуком, я пробирался к туше со всей осторожностью. Такое создание с буйно размахивающим хвостом я видел впервые.

Втянув носом побольше воздуха, я поднял Песню на тон. Угомонился хвост твари, подкосились мускулистые лапы. Чудовище повело к стене, в которую еще недавно оно влетело мордой, и, опершись об камень, невольно закуняло, сломленное дрёмой.

Когда мелодия поднялась до еле слышимого свиста, тварь сомлела: легла возле стены, накрывшись уродливым хвостом. Только тогда я достал из ножен длинный кинжал. Уже чувствуя, как угасает сознание чудища и открывается мир духов.

Осталось договориться с проводником твари, который еще больше походил на крысу, чем само чудовище, даже размером чуть крупнее собаки. Но, на удивление, проводник не привычно согласился с исходом схватки и смертью тела, а оскалил крысиную пасть, растянул в хитрой улыбке.

— Чего ждем? — вопрошал я несговорчивого проводника. — Надышаться перед смертью не получится.

Будто я обращаюсь не к нему, а к спящей туше, проводник все так же улыбался. Не хочешь по хорошему — не надо! Я и без разрешения проводника кончу тварь, не велик грех. Едва лезвие кинжала вошло в шею чудовища, проводник пронзительно запищал, словно насмехаясь надо мной. А после я услышал свист. Хвост твари рассекал воздух, чтобы в следующее мгновение разорвать пополам моё тело. Я не успевал уйти от удара.

Тьма…

Железная дорога ныряла под свод подозрительного леса: из его глубин поднималась молочно-белая струйка пара. Казалось, белоснежное копье пронзало серые доспехи зимнего неба. Откуда-то тревожно тянуло навозом. Однако размышлять над всем этим большевику было недосуг, люди собрались.

— Товарищи! Уже тринадцать лет, как в нашей стране установлена власть рабочих…

Свист.

— …и крестьян.

Свист.

— А как говорил наш Вождь Владимир Ильич Ленин, социализм есть советская власть плюс парификация всей страны, — большевик встревожено оглянулся, но на этот раз свист ему не мешал.

— Потому мы, власть, идущая путем прогресса, — Дорнштейн снова помолчал, — и заботящаяся о благе, как уже было сказано, рабочих и крестьян…

Свист.

— …приступаем к форсированной модернизации населенного пункта Обломовка. Раньше вас гнобили и угнетали помещики, — партиец запнулся и продолжил, — но теперь все изменится. К лучшему.

Свист.

— Падут, — Дорнштейн посмотрел написанное на руке химическим карандашом слово, — заскорузлые, да, заскорузлые устои и обычаи, и настанет новое, прогрессивное, изобильное…

Свист.

— …советское общество свободы…

Свист.

— …равенства…

Свист.

— …и братства…

Свист.

— Знаете, что произошло в сопредельных Гореловке, Нееловке, а также Неурожайке? И знаете, кто это сделал?

Послышался неразборчивый шум: «Враги! Интервенты!», «Господь Бог наш Иисус Христос», а старорежимный староста надрывался: «Не мы это, честное слово, помилуйте, гражданин товарищ!»

— Это сделала Партия! — И прибавил гораздо тише: — А никакой не бог, которого, как известно, нет в природе.

Свист стремительно нарастал. В раздражении Дорнштейн пнул ногой вечно не вовремя свистящую трубу бронепоезда, и она со скрежещущим стоном рухнула в снег, взорвавшийся звоном ледяного стекла. Так как большевик в то же время опирался на трубу рукой, он последовал за ней.

— Грамотные есть? — спросил он, отвернувшись от толпы и залезая опять на крышу бронепоезда.

— Есть-с. Многие. Библия в каждом доме лежит… («Лежать-то она, конечно, лежит», — глухо пробормотал какой-то жилистый мужик с носом-картошкой.) Да все-таки насчет, если позволите, Бога: кто же все это вокруг сотворил-с? — ехидно сказал доктор, единственный просвещенный человек в округе; его лысина не порозовела на морозе, а оставалась вызывающе белой. Религиозность позволяла ему бестрепетно списывать профессиональные неудачи на волю Божью.

Дорнштейн поднимал над бронепоездом красный стяг.

— Я же сказал — Партия! Российская Коммунистическая Партия большевиков!

Зимнее солнце, флаг и голова посланца губцентра оказались на одной прямой; солнце просвечивало сквозь знамя.

Озаренное красным холодным светом, лицо большевика казалось окружено нимбом демонического святого.

Белый пар продолжал нагло подниматься из глубин леса, надменно игнорируя происходящее в деревне.

Черные покосившиеся избы, старая дранка крыш, угрюмые изможденные лица — революционер не знал, всегда ли была такой Обломовка или только недавно стала. Его интересовало только настоящее и будущее.

— Староста, — прошипел он, посверкивая золотым зубом.

— Аверьян, — представился мрачный, но сохранивший остатки патриархальной величественности старик со спутанными волосами.

— Ты всем заправляешь? — мрачно спросил Дорнштейн.

— Я, — неуверенно сказал Аверьян, сглотнув. Дорншейн прибыл на бронепоезде, никого еще из приезжих обломовцы пока не видели; тем не менее, большевик и в одиночку внушал старосте неподдельный ужас. Скажут, старорежимник, и все — под суд.

— Контрреволюция есть? — задал Дорнштейн следующий вопрос

Лицо Аверьяна в секунду приобрело выражение благодушной тупости. Он якобы непонимающе уставился на Дорнштейна.

— Сейчас я сам все узнаю, — скучным голосом сказал большевик. — Ра-азгружай!

Он точно отработанным движением пнул бронепоезд, двери вагонов стали одна за другой открываться, а потом поезд словно вытошнило потоком пугающего вида механизмов и конструкций.

— Собира-ай! — тем же не терпящим возражений тоном приказал большевик.

Селяне в растерянности начали грохотать и лязгать металлическими частями. Никто не имел понятия, как все это собирать, и мужик с носом-картошкой решился:

— А к чему это приделывать? — спросил он с порой пробуждающимся у крестьян хамством, демонстрируя Дорнштейну конструкцию, посвистывающую от встроенного внутрь парового микродвигателя. Больше всего это напоминало ногу, стонущую (непонятно чем) и дергающуюся в конвульсиях.

— Эх, да какая разница! — махнул рукой большевик. — Главное — энергично!

— Оно же работать не будет, — глухо заметил доктор.

— Ммм… А ты как думаешь? — спросил большевик у картошки.

— Не, не будет, — сказал картошка.

— Вот и нашли контрреволюцию, — радостно объявил Дорнштейн. — Вы собирайте, голубчики, не отвлекайтесь.

— На чем же оно работает? — продолжал допрос доктор. Похоже, обвинения его не напугали. — На угле? Где нам его взять?

— Скоро подвезут, — в голосе Дорнштейна прорезались истерические нотки фанатизма. — А пока их будет питать Пламя Революции!

— Что это? — спросил доктор.

— Увидишь. Работай.

И доктор наклонился к металлическим огрызкам. Голос посланца обладал нечеловеческой властью, и когда он приказывал, все как-то механически торопились выполнить его распоряжения. Дорнштейн сновал то там, то тут, и дело рьяно двигалось — и вскоре около насыпи железной дороги возникло целое воинство скрюченных чудищ, порожденное безумной фантазией коллективного бессознательного крестьянских масс.

— Во-от, — удовлетворенно щуря наглые глазки, резюмировал большевик. — А теперь — смотрите!

Он дернул за рычажок одной из конструкций, и она энергично двинулась, только почему-то назад. Дорнштейн быстро вскочил на нее и поспешил переключить рычаги. Штуковина поползла вперед, пожирая снег перед собой.

— Вы там садитесь! Управлять поймете как, это легко! — крикнул он через левое плечо.

— Ты и вот ты, — обернувшись, товарищ ткнул пальцами в двух мужиков, косого и горбатого, которые показались ему поумнее остальных. — Садитесь за те две штуки. Это лесопилки. Напилите бревен, поймете, как. В лесочке, где поближе. И везите сюда.

Те обреченно кивнули, и Дорнштейн отвернулся. Словно слепой, он уверенно ехал вперед, проломив чей-то забор, хлев и крышу дома. На участке он снова задергал рычажками, обращая чье-то завшивевшее хозяйство в плодородное небытие. Хозяин с семьей и скотиной горестно и потрясенно взирали на вывороченные черные слои земли. Худая, ребра торчат, кобыла казалась совершенно потерянной.

На секунду наваждение заколебалось. Крестьяне начали понимать, что перед ними безумец, и остатки прежнего слепого подчинения уже с трудом удерживали их.

— Вы не переживайте, садитесь же на машины, садитесь! — завопил Дорнштейн, и его послушались. — Все идет как надо! Сейчас мы новый дом ему построим, лучше, больше и чище прежнего!

Раздался шум, лязг и свист оживающих паровых монстров. Хозяин дома, все еще подавленный, растерянно баюкал на руках обломок лапты для игры в чижик. Визг пара прорезал вопль Дорнштейна:

— Труд сделал из обезьяны человека, сделает и из крестьянина пролетария!

И голос большевика звучал в этом вое так же уместно, как хор в Восьмой Симфонии Бетховена.

Белый пар курился над лесом, словно некая фундаментальная константа бытия.

Он оставался, а вот Обломовка разрушалась, распадалась, уходила в никуда. В мерзлую землю, снег с которой обглодали машины, втыкались массивные бревна. Дело спорилось так быстро, словно чародейство воздвигало новое сооружение на месте разваленных изб.

— Это что ж будет, усадьба? — спросил доктора Осип, худой мужик с клочковатой бородой и математически чередующимися кривыми желтыми зубами: те зубы, которых не было в нижней челюсти, только и присутствовали в верхней.

— В стиле барокко, — мрачно ответил доктор.

— Ну? — крикнул Осипу Федор.

Направившись к нему, Осип ответил:

— Говорит, будет постель из барака.

— Тьфу, — сказал Федор меланхолически.

Неожиданно гул машин стал стихать.

— А сейчас, — истерично завопил Дорнштейн, — вы увидите Пламя Революции!

Свинячьи глазки вспыхнули безумием. Он спрыгнул со своего агрегата, рысью перебежал через завалы бревен к мужику с носом-картошкой, с силой фанатика сдернул его с конструкции и распахнул печь двигателя. Откуда-то из глубин механизма вырвался язык пламени, безупречно-алого, без доли царственно-фиолетового или мятежно-оранжевого. Язык этот с жадностью поглотил мужика, оставив в руках Дорнштейна только кусок одежды.

В ту же секунду свист возобновился с новой силой. Пламя Революции получило пищу.

— Так будет, пока мы не сведем всю контрреволюцию на нет, — мистическая власть звучала в голосе большевика.

Глаза его маслянисто поблескивали, словно у дорвавшегося насильника.

— Рвать пора отсюда, — сказала доктору подкравшаяся попадья, женщина пышная, румяная, зычная, но отлично умевшая оставаться незамеченной, когда надо. Когда ссылали ее мужа, например. На нее, похоже, чарующий голос Дорнштейна не производил никакого впечатления.

— Только вещи соберу, — сказал доктор, — и нагрянем кой-куда.

Он мотнул головой в сторону леса, и стало ясно, что как бы ни белела его лысина, а молочный пар, поднимавшейся над чащей, все равно белее.

— Значитъ, тамъ теперь рядъ бараковъ вместо избъ, — заключил его светлость. — За день. Сие значитъ, много механики. Если нам удастся это вернуть в счетъ потерь и продать… А связи у нас есть… Хватитъ и для угля до Франции, и на безбедное житье.

Робин Штольц был полон энтузиазма: бывшему помещику не терпелось покинуть «эту страну». Революция его здорово потрепала, костюм был помят и не чищен, однако все равно Робин выглядел куда изящнее, чем можно было ожидать от железнодорожного разбойника. Дело в том, что у его светлости был свой локомотив, с помощью которого он и брал на абордаж советские поезда. Он действовал в одиночку, ибо с дореволюционных времен сохранил главное для таких дел достояние — наглость. Кроме того, Штольц отличался договороспособностью, своевременно информировал местное начальство о повреждениях путей, благодаря чему даже получал оклад железнодорожника. Однако сбывать краденое приходилось посредникам, и рентабельность Штольц показывал невысокую. Но партия паровых машин могла одним махом довершить дело — это вам не зерно или уголь!

И Робин решился. С попадьей и доктором они раскочегарили локомотив и вышли на большую дорогу…

…Дорнштейн оцепенел только на секунду. Увидев надвигающиеся из леса облака пара, он подумал, что давно должен был догадаться о природе белого столба в чаще. А потом большевик отбросил никчемные сожаления и бросился к бронепоезду. Усевшись внутрь, он крикнул крестьянам:

— Не вздумайте предать, а то… И вы работайте, работайте! А то к весне с голоду опухнете!

— Мы и так опухнем, — пробормотал Осип, но расслышать его в шуме паровой стройки было невозможно.

Большевик на бронепоезде стремительно несся навстречу неведомому врагу. Ибо всякий, не оповестивший Партию о своем передвижении по ж/д путям, — враг априори…

…Старик с печалью смотрел, как вода в его источнике приобретает кровавый оттенок. Наконец отшельник не выдержал и, поднявшись с пенька, двинулся вдоль русла ручья. Старообрядец, травник, даже чародей — чего только о нем не говорили. Простой русский человек — вот кем считал себя сам старик…

Его прадед проложил эту дорогу, и он не сойдет с нее. Робин Штольц на своем «Сверкающем рыцаре» летел на таран бронепоезда. Со скрежетом они столкнулись, полетели снопы искр, и бронепоезд понес локомотив обратно, прочь от деревни — в лес.

Словно орда краснопузых гоблинов набросилась на рыцаря в сверкающих доспехах.

И рыцарь этот отступал, пятился — и очень быстро, так что это даже напоминало бегство. Стало ясно, что прямое столкновение Штольц проиграл. Однако его опыт борьбы в Белом движении подсказывал, что еще не все потеряно. Остается еще возможность диверсионного акта. Для диверсии делегировали самого отчаянного и физически крепкого члена экипажа. Попадью.

Со шпагой Штольца в одной руке и скалкой в другой попадья, распевая псалом двадцать шестой с ударом на «Господь защититель живота моего, кого устрашуся?», грациозно перебралась со «Сверкающего рыцаря» на локомотив бронепоезда. Велико было искушение попытаться вытурить оттуда большевика, но попадья отринула его: внутри могло подстерегать Пламя Революции. Локомотив взорвался какими-то свистелками, Дорнштейн из окна пытался поддеть ее кочергой, но Матрена Тимофеевна преодолела все трудности, орудуя скалкой как даго. И, крякнув от натуги, отцепила состав, наподдав ему напоследок богатырской ногой. Состав рухнул в кусты, мстительно пнув в ответ как сцепившиеся локомотивы, так и попадью.

Обратно она перебиралась бледная и дрожащая: дело в том, что двигались они теперь еще быстрее.

— Закон сохранения импульса, — шептал доктор, уставившись в одну точку.

Штольц едва держал себя в руках, отчаянно пытаясь затормозить. Его стошнило, костюм испачкался, но это помогло: теперь лицо его выражало только холодную сосредоточенность. Робин даже смог отреагировать на слова доктора:

— Оказывается, и при большевиках есть законы, которые что-то сохраня…

Неожданно лес слегка поредел.

— НЕТЪ! — вскрикнул бывший помещик.

Здесь железная дорога делала крутой изгиб, и они в него не вписались. Описав изящную дугу, «Сверкающий рыцарь» слетел с косогора аккурат на середину реки Чернавки, проломив тонкий слой льда. Речка эта казалась не такой уж широкой. Летом. Сейчас же почему-то не хотелось идти по упруго пружинящему льду. Дорнштейну повезло больше: бронепоезд скатился с косогора на мелководье, изрядно помялся, но большевик не получил ни царапины, и все так же гордо реяло на крыше остатков локомотива красное знамя. Партиец стал выбрасывать из окна какие-то трубочки; то, что было поездом, стало напоминать гигантский кипятильник.

Дорнштейн мрачно разглядывал сидящих с узелками на крыше «Рыцаря» помещика, доктора и попадью. Лед таял. Штольц глядел на Дорнштейна даже чуть мечтательно, бормоча что-то вроде: «Эх, не сгнило б мое ружье…» Лед таял. Попадья молчала. Лед таял. Доктор устало кивал головой, и лысина его призывно посверкивала на солнце, почти складываясь в сигнал SOS. И, словно в ответ на эту невысказанную молитву, появился старик. Бело-черная косматая борода, аккуратный тулуп, посох; он появился с противоположного берега, со стороны ручья. Оттуда, где поднимается над источником молочно-белый пар.

— Помоги! — увидев его, закричал дрожащий Штольц.

— Христа ради, отец, погибаем — загундосила попадья.

— Бревнышко кинь, — посоветовал практичный доктор.

Старик звонко рассмеялся.

— Да идите так! — звучным басом сказал он.

На секунду доктору почудилось, что он сказал не «так», а что-то другое трехбуквенное…

Старик спокойно, тяжело опираясь на посох, пошел к ним, и казалось, лед просто застывает под его ногами и сама вода замирает.

Стояла тишина.

Старик подошел и протянул попадье руку. Та, трясясь, слезла. Робин и доктор спустились сами.

Штольц, доктор и баба осторожно двинулись по хрупкому льду.

— Что вы так боязливы? — подбадривал их старик. — Или у вас нет веры?

Лед быстро обращался в воду, Дорнштейн суетился со своим кипятильником, но все же не успевал. Отчаянным прыжком замыкавший отряд Робин перелетел на тот берег; Дорнштейн чертыхнулся.

Старик, попадья, доктор и бывший помещик медленно двинулись прочь, к далекой кромке голубого леса.

Сыпал снег.

Казалось, белый занавес задергивается за ними.

Отбросив пугающее чувство, что они вернутся, Дорнштейн гордо выпрямился. Коммунизм победил.

Кипятильник работал, и снег вокруг реки совершенно стаял.

У ног Дорнштейна расцветали пышные алые розы.

Я пленник Красной Комнаты.

Здесь, в этом сюрреалистическом Чистилище я узник, равно как и еще трое. Старик. Юнец. И Безумец. Впрочем, не уверен, что последнего можно назвать заключенным. Скорее, хищник, который только и ждет, когда чье-то легкомыслие поможет ему выбраться из клетки. И на пути к свободе он будет беспощаден — в этом я не сомневаюсь.

Все взгляды устремлены к центру Красной Комнаты. После долгих споров установилось молчание — хрупкое, словно стекло в Часах Крови. Смотрю как красная жидкость неумолимо перетекает из верхней полусферы в нижнюю, формируя дверь. Шанс для кого-то из нас выбраться отсюда.

«Для кого-то из нас, кроме Безумца», — поправляю себя.

Тишина действует угнетающе на Юнца. Он всхлипывает, вцепившись в сидение, будто это спасательный круг. Кажется, мальчик уже на грани. Юнец от меня по левую руку; если же глянуть направо, увидишь Старика. Судя по постоянному кашлю и поскрипыванию стула, у него силы также на исходе.

Я избегаю смотреть прямо перед собой.

Ведь напротив сидит Безумец.

И он все время улыбается.

То, что в девятой квартире водится нечисть, — довольно известный факт. Более того, так оно и есть: нечисть. Взять хотя бы жильца по имени Анатолий: лиловый, с бурыми вкраплениями человек (хотя само по себе это ничего не доказывает). Главное, впрочем, не в том; важно, что у этого Анатолия изо рта вырываются небольшие фрагменты темной материи, которая, как всякому известно, была обнаружена специалистами на полпути к горизонту мира и ясно свидетельствует, что пространство растягивается во все стороны.

Естественно, сущность темной материи является предметом споров. Ищут, как говорится, ученые, ищет милиция… В то время, как прекрасное рядом… Стоит Анатолию раскрыть свой вылинявший рот — и пожалуйста: новые клубы вырываются наружу, порождая мифологию! Альбина Семеновна, которая имеет удовольствие жить в квартире номер десять, как раз напротив Анатолия, и наблюдать описанный феномен каждую пятницу, реагирует на проявление непознанного следующим образом: вначале с отвращением качает головой, а потом плюет прямо на лестничную площадку, под ноги лиловому жильцу.

— Всю квартиру провонял… Зауропод!

— Себя понюхай, — равнодушно откликается Анатолий. — Тоже не балерина Уланова…

Мирная перепалка означает сразу две вещи: первое — что жилец девятой квартиры, и правда, отчасти является белым пятном в океане непознанного; ну а второе — то, что к нему попривыкли. Поскольку — ну что тут поделаешь? Куда побежишь жаловаться? К кому предъявлять претензии? К закону всемирного тяготения? То есть к тому, что вот буквально притягивает к себе странная квартира номер девять людей, которых затруднительно идентифицировать? Вот кто они, по совести говоря? И Анатолий этот лиловый, и прочие? Кто этот голубоглазый идиот Вася, который, как-то возвращаясь после вечерней прогулки, снес крепкую строительную ограду на детской площадке, а сам при этом не повредился, не получил и синяка? Или таинственный жилец той же квартиры по имени Игорь Северянин? Тот, в свою очередь, не ест, не пьет и даже не разговаривает? Он совсем недавно вернулся из исправительной колонии, что на правом берегу речки Нямзя, — и вот исправился до такой степени, что только водит глазами; зыркнет, допустим, в сторону Анатолия — и тот, ворча, отойдет в сторонку, освободит проход; а Игоря называет не иначе как Игорь Иваныч — хотя у этого Северянина совсем другое, неизвестное отчество… А кто такая, допустим, лукавая жилица Зина (или Люся?)? И верно ли, что это она украла у дурака-Васьки мясо из холодильника — притом, что у того вообще нету холодильника? И как, в конце концов, всё это свести, разъяснить? Но главное, главное — темная материя! те самые клубы пара, вьющиеся, будто клочья болотного тумана, в пещерных провалах дурацкой квартиры; и это помимо обычного набора запахов — какого-нибудь жареного-пережаренного лука, лежалых с осени соленых огурцов, покрытых нежной плесенью; пролитого по неосторожности пива… Все эти мелочи, надо повторить, особенно важны. Почему? Да потому что — во всяком случае, именно такова рабочая гипотеза — как раз они породили то исключительное обстоятельство, которое в один момент поменяло статус злополучной квартиры номер девять и перевело ее из разряда обыкновенной помойки в природный феномен. Космическое облако! Невыявленная туманность! Темная материя, будь она неладна!

Он медленно брёл вверх по переулку. Вода ревущим потоком тянула его вниз к реке, а он крепко опирался о склонившиеся к нему стены. Заляпанный чёрный зонт висел на его локте, омывая остриё в мутном потоке, постукивая по ноге. Кровавый след за ним легко растворялся в этой грязной жиже городского дождя.

Справа от него проплыла дохлая собака; задержавшись на мгновение в омуте у водосточной трубы на тротуаре, она перевалила через почерневшую цветочную клумбу и вновь понеслась вниз. На её хвосте был огромный красный бант.

Узкая улица убегала далеко вперёд: можно было протянуть руку вправо и, держась за оконные решётки, пробираться всё выше и выше.

«Главное не напороться на безумцев с электрозащитой». Горожане пропускали ток по периметру жилья. Иногда вешали об этом предупредительные таблички. Но чаще не вешали. «Преступники должны умирать сразу, при мысли о преступлении».

Справа показался первый сухой поворот. Можно было остановиться на время — переждать этот бесконечный дождь. Говорят, не стоит выходить на улицу с зонтом в ясную погоду. Если просто выйдешь, он, может, и не понадобится, но если этим зонтом кого-нибудь пришибёшь, то тебя точно попытаются смыть с лица этого мира. Надо было прятаться… Но… но надо было бежать.

Для Макнили — это было незнакомое чувство.

На следующий день он должен был вернуться. Ему предстояло прийти на набережную и осматривать эти трупы уже в качестве копа.

Он хотел всего лишь понять. Понять: зачем эти чёртовы шары? почему трое? Зачем, в конце концов, сваливать жертв вместе?

Когда он вышел из машины, Уиллер уже стоял над телами. Полицейский крутил в руке и упорно всматривался в бильярдный шар — «жёлтую девятку».

— Как чисто вокруг, — заметил Макнили. Ни крови, в которую он так по-детски вчера боялся ступить, ни прочего мусора, присущего городской набережной. Сами тела сбились в кучу под ограждением, снесённые вчерашним бесконечным потоком воды. Макнили вспомнил: накануне небо словно прогневилось на него; стоило ему отойти шагов на десять от трупов, обтирая кончик своего хитрого зонта, как снова прогремел гром, и на голову обрушился гнев божий: ливень, град и молнии.

Из-под груды виднелся обвязанный красным бантиком собачий хвост.

— Если бы дожди всегда шли после убийств, а не до, то наши улицы были бы намного чище! — обронил Уиллер. Только сейчас Макнили заметил, что старый коп за ним внимательно наблюдает.

— Борис, — попытался разрядить обстановку Макнили, — а собачку тоже наш мальчик хлопнул?

Борис поднял глаза:

— Как ты по хвосту узнал, что это собака? А если это была шутка, откуда ты узнал, что маньяк не трогает собак? И как ты думаешь, стал бы маньяк оставлять на месте преступления этот шар?

У детектива запершило в горле, но он старался не подать вида. Уиллер сунул ему в руку «жёлтую девятку» и с такой глубокой старческой укоризной глянул поверх его головы, что Макнили моментально осел. «Сдулся, — пронеслось в его голове, — сдулся в первый же раз». Но Борис Уиллер лишь промолчал минуту, не опуская взгляда, и пошёл прочь. Тут же вмешался напарник, Фред III, шустрый парень. Фреды — всегда шустрые.

— Борис, что ты вообще здесь делаешь? Это дело Макнили!

— Я уже понял, что это — дело Макнили, — как-то грустно ответил Уиллер и исчез за поворотом.

— Что он сказал вам, шеф? — теперь Фред обратился к своему напарнику. — Вы побледнели, а ваши руки — неужто дрожат?! Меньше слушайте этого придурка! Он просто отстреливает всем преступникам половые органы.

Макнили вздрогнул и улыбнулся реальности.

Шеф ненавидел иголки. Ненавидел каждое утро, когда он видел, как игла пробивает его бренную оболочку и входит внутрь, раздирая плоть. Это не больно, но это, всё-таки, его плоть. Он её растит и кормит, и каждая собственная частица ему слишком дорого обходится. Но ещё больше, чем уколы, шеф полиции ненавидел свою работу. Ненавидел и колол — что продолжало его жизнь и, вместе с тем, тянуло его службу.

Некоторые слова шеф полиции умел произносить с отчётливой осязаемой ненавистью, например, Триплет. Маньяк, обезумевший в своём аппетите, оставляющий за собой по три жертвы и по три бильярдных шара. Жёлтая единица, синяя двойка, красная тройка, фиолетовая четвёрка, рыжая пятёрка, зелёная шестёрка, коричневая семёрка, чёрная восьмёрка… и опять жёлтая девятка. Шеф очень не любил радугу и яркие цвета терпеть не мог. Главному копу особо не нравился красный. Он всегда был каким-то грязным цветом: всё время оставался и засыхал на одежде.

Шеф ожидал отчёта Макнили. «Макнили это дело не по зубам», — думал про себя Шеф и млел от мысли, как будет сейчас распинать детектива за отсутствие результатов.

В дверь без стука вошёл подчинённый. Среднего роста, прямые короткие волосы, широкие скулы на грушеобразном лице, чёрные глаза. Шеф всегда автоматически отмечал то, что ему не нравится во внешнем виде человека. Особенно ему не понравилось, что в руках у Макнили были булавки. Шеф вспомнил об уколах. По телу пробежала дрожь.

Коп готовился у большой карты на стене. Вонзив булавку прямо в сердце города, он повернулся и сказал: «Я знаю, где живёт Триплет».

Вчера Макнили впустил в себя убийцу, и тот подсказал ему, что делать. Этот тихий голос нашёптывал верные шаги и неожиданные решения. Коп просто заточил острие зонта кухонным ножом, укрепил на нём лезвие, скрыл чёрным лаком, чтобы не бросалось в глаза, и вышел на улицу. На солнце сразу наползла большая жирная туча.

Человек, который шёл перед Макнили, поднял глаза к небу и заторопился, чем сразу привлёк внимание. «Спешит. Скорее всего, до дома неблизко». Коп решил идти за ним. Будущая жертва свернула в узкий проулок.

Пятнадцать минут ходьбы, Макнили почувствовал, что не выдерживает ритм незнакомца, и начал подыскивать подходящее место для трупа. Спуск вправо — к набережной. Сейчас или никогда.

Макнили приблизился к жертве сзади, полуобнял его в области шеи и вонзил зонтик, навалившись на него, пока остриё не вылезло у мужчины из груди. Тот даже не вскрикнул — просто сразу обмяк и повис на руках у полицейского.

Прогремел гром. Тогда тихий голос в голове напомнил, что требуется ещё два тела… и быстро. Макнили огляделся — вправо и влево вели проулки. Сначала он сходит направо, потом налево.

— Убийца — идеален, и мы уже убедились, что он не оставляет следов. Но я знаю, как его найти, — Макнили про себя усмехнулся: кто бы знал, как ему досталось это понимание. — Во-первых, убийства в разных частях Старого Города. Маньяк оставляет тела далеко от дома. Он не пользуется машиной, чтобы не привлекать внимание. Он — ходок. Он долго идёт за жертвой, прежде чем убивает её. Что общего у всех мест преступления? Это просто пустынные узкие распутья в старых районах города, но при этом места, где можно после первой выверенной жертвы быстро и безопасно найти не присмотренную заранее вторую и третью. Один труп из каждого триплета является основным. Причём их нетрудно определить — это тоже люди, которые любили ходить. Маньяк двигался за ними более тридцати минут. Он знал, куда они придут и где он с ними разберётся. Остальной дуплет — это случайные прохожие. По этим признакам я определил основных жертв из каждой троицы, — на стол Шефа легли три фотографии. Все мужчины, любители моциона. — А их ноги!.. по ногам всё видно. У всех — большие и мозолистые. Стайеры… Ха!

Я уже выяснил маршруты, по которым ходили первые двое. Они пересекаются в одном месте, которое я отметил на карте — условно назовём его «точкой отсчёта». Потом оба шли длинными переулками, без поворотов и ответвлений, и выходили каждый к месту своей гибели. Эти проулки были выбраны не случайно — по ним можно идти до тридцати минут без возможности куда-либо свернуть. Убийца просто шёл за ними до места, которое уже знал. А они, сами того не подозревая, спешили к перекрёстку своей решённой судьбы.

Я рассмотрел данные перекрёстки — у них есть ещё одна особенность: одним из поворотов всегда можно выйти на соседнюю улочку. Это — дорога жизни для маньяка, на которой он не искал жертв, так как это был его путь к отступлению, длинный и безопасный. И она также ведёт к кварталу с точкой отсчёта: наблюдательному пункту маньяка — месту, где он выбрал жертв. Это — престижный квартал. Но мы знаем, что наш маньяк — идеальный. Он не будет высматривать добычу из окна своей квартиры. И он любит ходить — он сидит в самой дальней точке квартала, с которым его можно связать, и в наиболее ближней, чтобы его не спрашивали, что он тут делает, наблюдая за прохожими. И ещё — там есть в пяти минутах бильярдный клуб. Естественно, маньяк не хочет, чтобы его, оставляющего шары на месте преступления и убивающего заточенным кием, связали с бильярдным клубом. Он держится максимально далеко от него и от квартиры.

В итоге я очертил квартал, который отвечает этим нашим условиям. И вот, что получилось, — Макнили нарисовал маркером на карте прямую, соединяющую «точку отсчёта» и клуб. А затем соединил равносторонний треугольник и, ткнув в последний не проколотый булавкой угол, сказал: «Вот дом, в котором живёт Триплет».

— Гениально, — Шеф зааплодировал. — Арестуем там всех… или женщин и детей можно не трогать?!

Уважаемый читатель! Спасибо за то, что вы прочитали первый тематический сборник конкурса-семинара «Креатив». Наш проект всегда рад новым авторам, читателям и критикам, мы постоянно расширяемся и открываем для себя новые горизонты. Если вас заинтересовали наши скромные творческие успехи, вы можете найти работы других финалистов на сайте проекта (www.litkreativ.ru).

авт. перевод: «Истина в вине» — «Для понимающего достаточно и немногого, разнообразие доставляет удовольствие» (лат.)

авт. перевод: «Не подпускайте к князю коновала!» «Испарись с моих глаз…» «Что?!» (нем.)

авт. перевод: «Всех благ, Селянин! Человека продаешь?» «Тех же благ, Мерва! Продаю ему впечатления!» «А, ну-ну…» (троль.)