В первые дни апреля морозило по-мартовски. Лед на Оке по-прежнему был покрыт толстым слоем снега. Резкий сиверко студил щеки, и волчий малахай был более чем кстати. Крепкий наст мог порезать коню бабки, Иван оставил его у дороги. Он ступил в кожаные ремни широких лыж и споро заскользил к ватаге рыбаков, извлекавших из-подо льда утренний улов.

Рыба еще не почувствовала талой водички и выходила гулять на час-два в сутки. Но и этого было достаточно, чтобы огрузить длинные сети, заставить сработать самодуры, донки, верши. Внушительная гора щук, судаков, окуней, сазанов, белорыбицы возвышалась на санях, которые рыбаки перетаскивали от одной майны к другой. Золотистые стерлядки собирались в отдельные корзины. Четырехпудовый осетр с ранами на шипастых боках от крючьев самодура еще ворочался на льду, щедро обагряя белое покрывало алой кровью. Двое, защитив руки толстыми кожаными рукавицами, извлекали из полыньи крепкую бечеву, на конце которой ходил явно немалый сом. Оживленный гам висел над рекой.

Заметив Ивана, рыбаки замолчали и почтительно нагнули головы. Один, новенький молодой парень, даже стащил с себя треух.

— Не дури! — окрикнул артельный староста. — Не велю на морозе головы обнажать. Фрол, оставь сеть, подь на час!

Крепкий мужик в зипуне поспешил исполнить приказание.

— Здрав буди, Иван Федорович!

— Здравствуй. Заканчиваете?

— Еще пара сетей в затоне осталась.

— В леднике много рыбы скопилось?

— Воза на три будет.

— А сколь копченой?

— Белорыбицы коробов двадцать.

— Надобно сегодня же в Москву поезд снарядить. Поведу я сам, по два мужика на воз.

Фрол понимающе кивнул:

— Всею Москвою поминать князя будут?

— Да. А через сорок дён князь Симеон свое поставление тоже гульбой отпраздновать хочет.

— Понятно дело, надо… Люб он народу. Как и батюшка.

Рыбак многозначительно глянул на старшего, и тот понял немой вопрос. Едва заметно улыбнувшись, достал из кошеля две татарские серебряные монеты:

— Как возы снарядишь, купи всей артели пенного, тоже помяните.

Иван перевел взор на вытащенного наконец сома и добавил:

— И того борова поделите меж собой, пусть женки уху жирную да пироги с сомятиной на Вербное сготовят. Соскучились, поди, по скоромной пище?

Фрол хитро улыбнулся в черную бороду:

— Грешны, Федорович, чего таиться. Евдоким две седмицы назад сохатого загнать по насту сумел, дак мы того… мясную уху на стане хлебаем. Кости под лед, чтоб батюшка не узрел, а мясцо вовнутрь… Ничё, замолим! Бог простит, а нам на морозе стылой работой с одной кашей в животе тяжко заниматься, сам понимашь. А тебе спасибо, парни довольны будут. Мы за тобою, Федорович, как за каменной стеной!

— Ладно, ладно, — перебил польщенный Иван. — К обеду возы должны быть готовы. Смотри, чтоб отъезжающие шибко не набрались!

— Прослежу, все трезвые будут. Мы лучше в сулейки нальем да на ночлеге князя помянем.

— Принеси пару стерлядок, Алене захвачу! Возы к моему дому подгонишь…

Дома были только сын и племянник. Алена еще в сумерках уехала в Городищи в храм отстоять утреннюю службу. Федор чистил скребницей Карьку, Андрей же занимался своей любимой забавой: метал стрелы в отстоящий от него за полсотни саженей, уже изрядно изщепленный столб. Услышав про отъезд в Москву, запросился, чтобы дядя взял его с собою.

— А дом на кого оставлю? За мужиками кто приглядит? Не на рать собираюсь, Андрюха, погоди пока. Надоест еще по Руси-матушке мотаться.

— Какая ж рать может быть, дядя? Который год все вокруг замирены. Отпусти ты меня в дружину, хоть в Коломну к Онуфрию, хоть перед самим Вельяминовым слово замолвь. Ты ведь в мои годы уже Михайле Святому служил, сам баял!

Иван серьезно глянул на Андрея. Парень созрел, верно! И в плечах широк, и в брони на коня легко садится, и искусство боя сабельного от дяди изрядно перенять успел. А уж лук и арбалет в его руках промаха никогда не знали! Правду баял парень, пора ему настала крылья расправлять!

— Ладно, Андрюха, замолвлю за тебя слово перед боярином, попрошу, чтоб в молодшую дружину Вельяминовы взяли. Только ты тогда гляди: род наш не позорь! Перед глазами самого князя появляться будешь!

Фрол долго не мешкал. Не успело солнце перевалить за полдень, как четыре упряжки стояли перед Ивановым подворьем. Мужики оборужились от волков и лихих людей, положив в возы рогатины и луки. Иван расцеловался со всеми своими, Алена троекратно перекрестила супруга и всех отъезжающих. Тронулись.

Солнце начинало заметно припекать. Ехали зимником, проложенным по льду Москвы-реки. Это был обычный транспортный путь для тех времен: густые леса и переметаемые вьюгами поля не давали возможности спрямлять дороги. Свежие кони шли рысью, бросая порою в лица кучеров ошметки сырого снега. Иван разрешил смердам слегка пригубить хмельного, и мужики полулежали улыбаясь, ловя лицами первый весенний загар.

— Где ночевать встанем, Федорыч? — обернулся с первых саней Фрол.

— Как думаешь — до Воскресенского дотянем?

— А то? Глянь, как идем!

— Тогда встанем там. Потом до Бронниц. Думаю, с тремя ночлегами Москвы достигнуть, коней будем прижеливать.

— Верно баешь, неча родимых загонять. Да и корма попридержать надо, дорогой овес к весне сделался…

Лиственные оголенные боры постепенно сменялись зелеными хвойными. К исходу четвертых суток слободы стали все чаще заменяться кондовыми селами. Уже в глубоких сумерках достигли московских посадов. Ворота Кремника были закрыты, пришлось располагаться на постоялом дворе.

Вельяминовский тиун начал принимать рыбу поздним утром, пообещав покормить коломенцев после разгрузки. Мужики принялись таскать в закрома рогожные мешки и берестяные короба, а Ивану велено было подняться в боярские покои. Василий принял его не мешкая.

— Ты ведь по-татарски свободно говоришь, я не ошибся? — сразу же поинтересовался он.

— Поболе года в Орде прожил молодым.

— То что надо! Готов князю службу великую сослужить? Он второй день такого человека ищет!

— Князю? Симеону Ивановичу?!

— Нешто у нас иной имеется? Трапезовал? Спустись в повалуши[1], перекуси, оденься в чистое и поедем к княжескому двору.

Князь Московский Симеон был в своей горнице не один. Вместе с ним находился ближний боярин Андрей Кобыла. Оба пристально глянули на нагнувшегося в земном поклоне Ивана, затем князь спросил по татарски:

— Откуда сам родом будешь?

— Из-под Твери.

— Почему теперь под Москвой ходишь?

— Служить надо сильному! — повторил Иван фразу своего покойного отца. Суровость сбежала с лица Симеона, он улыбнулся:

— И впрямь молвь татарскую разумеешь! Это хорошо. Поедешь с десятком кметей Андрея в Сарай под видом купца…

Он помедлил немного и продолжил:

— …Тверского! Так спокойнее будет. Прочие друг друга в лицо давно знают, а в Твери после Федорчуковой рати все только-только зарождаться по-новой начинает. И купцы новые с тех мест в Сарае большого удивления не вызовут.

— Я должен буду торговать? Прости, княже, в разор войти могу, не обвычен я этому делу! Всю жизнь только саблей служил и Михайле Тверскому, и батюшке твоему.

— У тебя будет лишь личина купца, Иван. Чтобы впросак не попал с товаром, будет рядом с тобою сметливый человек. Твое же дело — вызнавать все, мне полезным быть мочное. Кили-чеем[2] моим, но тайным! Понимаешь?

Иван глубоко вздохнул. Он мысленно увидел себя вновь в громадном пыльном городе на Волге, где побывал однажды, будучи нукером Торгула. Теперь ему предлагалось поселиться там надолго…

Тень, набежавшая на лицо слуги, не осталась без внимания. Андрей Кобыла усмехнулся:

— Что, трусишь? У бывшей боярышни кашинской под подолом проще живется?! Похоже, князь, ошиблись мы в нем, не тот нам человек нужен!

Обида от насмешки ударила в голову. Правая рука невольно дернулась к тому месту, где обычно висела сабля. Тотчас же Иван получил ощутимого тумака от сзади стоящего Василия:

— Не забывай, пред кем стоишь, холоп!

Улыбка сползла с Андреева лица:

— Княже, может, его к Топтыгину свести? Пусть тот маненько спесь у дурака поубавит?!

Симеон все это время молча наблюдал за Иваном. Наконец подал голос:

— Ну, ответствуй! Возьмешься или нет?

— В Орду поеду, служить буду верно! На кресте могу поклясться. И в клеть к медведю войду без робости, коли кинжал дашь! Привычное дело… Что прикажешь, княже, то и сделаю!

— Хорош гусь! — неожиданно улыбнулся Андрей. — Думаю, подойдет, княже?

— Подойдет! Забирай его, далее перебаете с глазу на глаз. Подберите товар, дайте серебра и рухляди[3] для подарков в Сарае, познакомь с парнями, что под него поступают и… с богом! К концу седмицы пусть выступают.

Боярин Андрей и Иван спустились в княжескую повалушу. Холоп принес два ковша и плоскую сулею хмельного меда, разлил его. Выпили.

— Москве давно пора постоянного кили-чея при своем дворе ордынском иметь. Надежного, верного! В будущем сына своего на этом месте зрю. Пока же вас будет несколько таких, как ты: глаза и уши княжеские! Знать тебе никого из них не надобно, запомни лишь одно. В случае нужды крайней или новости срочной и важной найдешь при Сараевской епархии игумена Иоанна, скажешь ему два тайных слова «Симеон, Москва» и выложишь нужду свою. Это тебе лишь на крайний случай, запомни! Далее он нас голубиной почтой повестит. Ты же будь готов ее гоньбою конской с верными людьми поддержать. Как половодье сойдет, мы сами в Орду тронемся. Потому гнать вдоль рек: Волги, Оки, Москвы. Но это лишь в крайнем разе! Коли все спокойно будет, мы тебя сами найдем.

— Что я должен там узнать?

— Все, что возможно про князя нашего и иных, про намерения хана, беглербека, прочих визирей. Сейчас, после смерти князя Ивана, почитай, все князья русские в Орду устремятся за ханской милостью! Нам надобно знать, благоволит ли Узбек кому кроме князя нашего? Особенно Симеона Ивановича интересует здоровье самого хана, бают, и его хворости последнее время одолевают знатно. Как между собою сыны Узбековы, Тинибек и Хизра, ладят, нет ли свары меж ними? Крепко ли сына его, Джанибека, положение, не грозит ли резня при смене власти. Джанибек Симеону вельми дружен. Узбек князю Ивану благоволил. Если все гладко пойдет, должен будет ярлык Владимирский сыну его передать, я думаю. Если гладко пойдет…

Андрей замолк, потом продолжил:

— За свой торговый талан не беспокойся, мой холоп Архип тебе верной подмогой будет. Какой товар подобрать: скань дорогую, сукна?

— Лучше б оружие, боярин! Это единственное, в чем я и сам неплохо разбираюсь, доведись за прилавком торг вести.

Боярин надолго задумался, затем повернул лицо к Ивану:

— Быть посему! Парней своих дам добрых, вои надежные. Сеча для них не внове. Слушаться тебя будут беспрекословно, но и ты зря головами их не рискуй.

— Дозволь слово молвить, боярин?!

— Говори.

— Племянник мой, Андрей, давно в дружину просится. Хотел о том Вельяминова прошать, может, к себе возьмешь?

— Сколь лет?

— Двадцатый год пошел. Парень крепкий, с мечом, секирой и луком весьма дружен!

Андрей задумался.

— А бери-ка ты парня с собою! — наконец решил он. — Пусть там, на виду у моих, и оботрется. Достоин будет — по возвращении приму к себе. Пока ж под твоей рукой погуляет. Ну, Иван Федоров, давай за успех твой выпьем да пошли ко мне на двор с людьми знакомиться. Князь мешкать не велел, сам слышал.

Весна все сильнее вступала в свои права. Ночные заморозки еще подмораживали землю, одевая первые лужи ледком. Но уже после полудня высоко поднимающееся солнце заставляло снимать малахаи и зипуны, оставляя дюжих мужиков в овчинных душегрейках. До Коломны отряд добрался еще рекою, начиная движение рано утром и вставая на ночлег задолго до времени ужина. Далее решено было правиться левым берегом Оки до Лопасни и двигаться на юг Ордынкой.

В Коломне на дворе воеводы сделали четырехдневный привал. Лошадям требовался отдых, груз с саней перекладывали на возы. Иван доверил хозяйские работы Архипу, знакомому уже с ездой по длинному тракту к волоку между Доном и Волгой. Сам же отъехал домой попрощаться с Аленой и Федором, забрать с собою Андрея, ратную справу и серебряную пайцзу с соколом, оставшуюся ценным подарком от хана Торгула и не раз уже выручавшую своего нового хозяина.

Нужно ли говорить, что племянник был несказанно рад давно желаемой перемене в своей жизни. Он тщательно осмотрел смазанные барсучьим жиром бронь, саблю, шелом. Заполнил до отказа колчан длинными стрелами, приготовил запасную тетиву для лука. Алена наблюдала за Андреем, ставшим для нее родным сыном, с тихою слезою в уголке глаз. Федор же был по-мальчишески оживлен, носясь по двору и суя нос во все переметные сумы.

— Сходите в храм перед дорогой, — напомнила жена мужу. — Помолитесь Николаю Мирликийскому, он заступа для всех, по суху странствующих. Отец Аввакум вам короткую службу отслужит. Не забудешь?

— Не забуду, донюшка моя! Присматривай тут за хозяйством, я боярину пообещал, что за ловлями твой пригляд будет. Фрол подможет.

Поцелуй сухих губ и двоеперстное наложение креста на отбывающих. Выехали одвуконь, намереваясь в городе переложить весь груз на телегу.

В Коломне, познакомившись с новым ратным товарищем, Архип долго всматривался в черты лица Андрея, а затем неожиданно огорошил обоих Федоровых:

— Не знал бы отца, спросил бы у тебя, паря: пошто рядился давече в татарское? Откуда с нехристями знаком близко?

— Не понял? — округлил глаза Иван.

Архип подозвал рослого дружинника Никодима и спросил, указывая на Андрея:

— Помнишь молодого татарина, чьи нукеры давеча с нами у Кремника едва не задрались? Похож?

Никодим также внимательно оглядел племянника старшого:

— Один в один, ей-ей! Платье смени ему — вылитый князек будет!

Будто холодная игла вошла в сердце Ивана. Словно потеряв голос, он тихо спросил:

— Похож, баете? Богато одет был?

— Я ж говорю: князек какой-то либо нойон. Шапка соболем оторочена, ножны посеребрены, сапоги из красной бухарской кожи. Аргамак дорогой, сбруя тоже дорогая.

— Из-за чего ссора вышла?

— Они с подворья ордынского выезжали толпой. Всю дорогу переняли, нас к забору теснить начали. Ну а мы не свернули…

— И что далее?

— Едва до сшибки не дошло. Князек ихний завизжал на нас, нукеры сабли выхватили.

Кабы не поручение князево и наказ боярина Андрея береженым тебя до Сарая доставить, быть бы крови. А так… пропустили мы их, позор приняли…

— Дубина стоеросовая! Какой позор?! Тут тебе не Москва, тут в городе и окрест татар не менее, чем русичей будет, понял? Окраина здесь земли Московской, разного люда полно. Булгары, вон, весь гончарный ряд под себя взяли. Ордынцев по всему княжеству удельному не одна тыща расселилась. Кто под великого князя перешел, а кто Узбеку верно служит! Князек, баете?.. А ну, Никодим, поехали! Покажешь, где вы с ними повздорили. Остальным пока на дворе быть и за ворота ни шагу!

Андрей не удержался и тронул украдкой Ивана за локоть:

— Неужто это мой брат, про которого ты мне еще в детстве баял? Тот, кого ты выкрасть со мной не смог, кто у женки Амылеевой так и остался?

— Все может быть, Андрюха! Оттого и сидеть тебе тише воды, ниже травы и на улицы не высовываться. Пока сам не узрю, ничего ответить не могу.

Подумав, новоявленный купец вытащил из сумы двадцатку куниц и вместе с дружинником отправился в сторону Кремника.

Ордынский двор располагался в посаде подле самых почерневших дубовых стен Коломенской крепости. За ворота Иван въехал один, повелев Никодиму ожидать в ближайшем кабаке. Он раскинул меха широким веером, приглашающе оглядывая проходящих и проезжавших мимо. Татары останавливались, цокали языком, приценивались. Но то все были простые нукеры, не имевшие или не желавшие расставаться с гривнами, которые просил за товар русский купец.

Наконец Иван увидел того, ради кого он и затеял это рискованное торжище. Да, свои не ошиблись, это явно был кровный брат Андрея. Те же, до боли знакомые, черты лица, тот же взгляд серо-зеленых глаз, их, федоровская, форма носа. Даже голос был похож на Андреев, когда татарин спросил цену. Купец ответил по-татарски.

— Ты знаешь наш язык? — удивился молодой всадник. — Откуда?

— Я много торговал и в Орде, и в Кипчакии, и даже в великом Хорезме. Сейчас вот тоже еду в Сарай, везу рухлядь Закамскую и оружие свейское. Гривны нужны, чтобы охрану нанять до конца пути. Как тебя величать, князь?

Улыбка тронула губы татарина.

— Я нойон Кадан, тысячник хана Джанибека, третьего сына моего великого хана.

— Счастливы должны быть твои родители, вырастившие такого багатура!

Улыбка сошла с лица Кадана.

— Моего отца, Амылей-бека, подло убили русичи. Князья из Твери. Я на сабле поклялся до конца дней мстить этому роду. Вот этим клинком я сам разделил на части молодого княжича Федора, когда его поставили рано утром рядом с отцом, князем тверским Александром!

Последние сомнения отпали: перед ним был брат-близнец Андрея. В жилах этого нойона текла их, федоровская, кровь! О, Боже, как же порою вершатся людские судьбы!

— Возьми, князь, эти меха за полцены! — предложил вдруг Иван. — Оставишь себе как память, что не все русичи способны на подлость. Добрые меха, много лет тебе прослужат!

Кадан слез с коня, взял в руки связку, встряхнул ее, продул несколько шкурок вдоль ости.

— За два сома[4] отдашь? — с ноткой неуверенности произнес он.

— Бери!

Обмен состоялся. Довольный нойон повез покупку домой, а Иван тронул коня за ворота. О своем открытии он не повестил никому, кроме Андрея. Племяннику было запрещено под любым предлогом покидать ограду воеводского двора.

Выезжать решили ранним утром, когда город и большинство его обитателей еще будут спать сладким сном. Воевода пообещал приказать страже, чтобы те отворили ворота по первому требованию княжих слуг. После обеда все москвичи, за исключением Андрея, отправились верхом в Городищенскую церковь. Отец Аввакум согласился благословить их короткой службой. Белокаменный храм был пуст, эхо молитв игумена многократно отражалось от сводов. Подавленные величием каменного здания, ратники стояли лицом к алтарной стене и истово молились. Потом перешли под благословение. Покинув прохладу храма, вышли на мощенную плитами предвратную площадку. Архип не удержался и поинтересовался, указывая на один из настенных барельефов:

— Поясни, отче, что сие за зверь дивный есть? Никогда о таком не слыхивал!

На большой прямоугольной доске резцом резчика было изображено чудовище с львиным туловищем, головою петуха, толстым языком и змеиным хвостом[5].

— Сие есть Василиск, обитающий далеко на Востоке.

— А эти тоже оттуда? Впервой вижу, чтоб сразу два хвоста у одной животины росли. И рога дивно большие…[6]

— Это индрики, звери, обитавшие и в наших местах задолго до пришествия на Землю Спасителя. Ростом оные были две сажени, кости их до сих дней из песчаных обрывов Оки-матушки порой вымывает.

Архип недоверчиво улыбнулся, перекрестился и поспешил вслед уже тронувшим коней спутникам.

Ранним утром скрип окованных листовым железом дубовых крепостных ворот проводил десяток русичей в дальнюю дорогу на юг…

Колеса возов легко катились по твердой поверхности дороги. Вокруг еще пятнали луга остатки снежного покрова, стояли лужи, ноги спускавшихся за водой разъезжались по липкому чернозему. Ордынка же возвышалась над всем этим квашевом на добрых полсажени. Поверх земляной насыпи чередовались слои древесного угля и обожженной его жаром глины. До четырех раз безвестные мастера заставляли во время постройки дороги невольников и вольных рабочих проделывать эту операцию. Зато потом каменной твердости не страшны были ни дождь, ни снег, ни окованные колеса телег, ни шипы конских подков. Орде нужны были русское серебро и северные товары. Длинная коричневатая змея успешно помогала быстро поставить все это к устью древнего Итиля.

Московский обоз уже достигал южных границ Рязанского княжества. На лугах и придорожных полях зазеленела трава. Решено было сделать суточный привал в придорожной балке. Лошадям требовался отдых, люди хотели свежего мяса. Добыть косулю, дрофу или зайца в тех краях лихому наезднику и меткому стрелку труда не составляло.

Темнота окутала стан. Один костер освещал крытые повозки, довольные лица хлебнувших хмельного мужчин, рядно раскинутого на траве стола. На жарких углях другого на длинном сыром стволе черемухи доходила тушка подсвинка. На близком озерке перекликались с селезнями утки, образуя новые семейные пары.

— Благодать, Федорович! — потянулся Никодим. — Кабы не степняки, жить бы тут да жить. Ты глянь, земля какая! Палку воткни — дерево вырастет. Паши ее да хлебушек собирай безо всяких росчистей и палов.

В это время послышался отдаленный конский топот. Заржали сразу две спутанные лошади москвичей, им откликнулся конь в темноте. Дружинники вскочили на ноги.

Десятка два всадников ворвались на стан и окружили москвичей. Многие сидели охлюпкой[7], в руках рогатины, кистени, дубины. Ражие бородатые лица, распахнутые зипуны, наглые похотливые взгляды…

— Пируем, голубки! — широко ухмыльнулся дюжий мужик, явно коноводивший в артели лихих людей. — А про то, что Господь делиться велел, ведаете? На нашей землице расположились, заплатить бы надо. Кто такие? Московляне?

— А ты кто будешь, чтоб я отчет держал? — сдерживая нервную дрожь в руках, ответил Иван. — Тать?!

Мужик подтолкнул коня пятками, наехал на Ивана:

— Тать, коли есть чего с тебя взять! А коли нет — то убивец! Зенками-то не сверкай! Не зли, лучше по-хорошему перебаем. Нам много не надо, лишь бы пузо было радо. А ну, подай-ка сулею!

Последнее было сказано сидевшему возле хмельной бутыли Андрею. Тот неуверенно посмотрел на дядю.

— Подай, подай, уважь гостя, — кивнул Иван. — Вишь, ребята оголодали, по степи мотаясь. Пусть отужинают вместе с нами.

Он лихорадочно пытался найти выход из создавшегося положения. Все оружие было на возу, под рукой лишь засапожники[8]. Слабая подмога против оборуженных конных.

Нужно либо попытаться решить дело миром, откупившись малой толикой, либо… Но вот иное решение, способное привести к успеху, никак на ум не приходило.

Атаман надолго припал к горлышку, оторвался, крякнул, утер губы грязным рукавом и передал бутыль соседу.

— Уважить хочешь? Добре! Это правильно, пошто головы класть невесть где… Сам кто будешь? Судя по всему, торговые вы ребята. А посему… по рублику с каждого, и мы даже добро ваше ворошить не станем. Коников вот только еще заберем, чтоб до воеводы местного не сразу доскакали. Новых себе достанете, степняков рядом много кочует.

Серебро у Ивана было, боярин Андрей не поскупился на подарки ордынцам. Напрягло иное — и монеты, и цельные гривны лежали в одном кошеле, развязывать который пришлось бы на глазах у ватаги. Удоволятся ли ночные тати толикой, узрев все? Ой, навряд ли…

Краем глаза он заметил, что остальные москвичи уже поняли неотвратимость сшибки. Архип приспустил штаны, вопросил:

— Я от стола отойду нужду справить? Удержу совсем нет!

«Молодца! Будет подле оружия, это уже что-то! Теперь надо внимание на себя отвлечь. А еще лучше — пополох устроить, чтоб про Архипа вообще на миг забыли. Но как? О о о о!»

— Медвежью болезню подхватил? — хохотнул атаман. — Ступай за возы. Стешка, проследи!..

— Может, поторгуемся? Серебра у меня негусто, но могу товаром поделиться. Вино есть доброе, ромейское. Поди, и не вкушал никогда? Грикша, подь к возу, налей ковш того, красного!

Грикша внимательно глянул на Ивана, понятливо кивнул и также шагнул к обозу. Спустя минуту крикнул:

— Андрюха! Подсобь налить, тяжела больно корчага болгарская!

Дождавшись, когда боевой товарищ начал подходить с вином, Иван снял с углей длинный деревянный вертел:

— Зажуй вепрятинкой. Дошло мяско уже!

Атаман сунул старый прямой меч в ножны, с довольной улыбкой принял ковш. Дождавшись первых движений заросшего кадыка, Иван всадил в него заостренный конец черемуховой палки, одновременно крикнув дикое:

— Бе-е е е е ей!

Расчет был верен! Разбойники окаменели, увидев хрипящую голову своего старшого на древке импровизированного копья. Грикша выхватил из ножен атаманский меч, лихо рубанул ближайшего. Иван вырвал свое оружие и со всего размаха ударил мясной тушей другого всадника. От воза пролетело копье, засвистели стрелы. Несколько москвичей бросились с ножами к конным, другие поспешили оборужиться.

Сшибка была короткой. Потеряв атамана, ненавычные к воинской рубке и привыкшие безнаказанно грабить и убивать рязанцы думали лишь о спасении. Они дружной толпой устремились на прорыв, только ради расчистки дороги нанося удары. Толпа умчалась столь же быстро, как и появилась. Иван вытер запястьем кровь с рассеченного лба.

— Вздуть факелы и осмотреться. Все целы?

Среди своих двое были ранены, один из них довольно тяжело: дубина скользом прошла по голове, сорвав ухо и сломав ключицу. Троих раненых непрошеных гостей прирезали, еще пятеро упокоились сразу. Тела отволокли за пределы освещенного круга.

— Глеба с Прошкой перевязали? — спросил Иван, убедившись, что все остальные остались невредимы и ночные гости действительно удрали, а не затаились поблизости.

— Перевязали. Чё дальше с ними делать будем, Федорович? Вертать надо обратно, пока антонов огонь не приключился. Я б травку приложил поутру, чтоб не загнило. Да где ее сейчас найдешь, эту травку?

— Рассветет — решим, как быть дальше. А пока всем нам наука на будущее: далее с саблей не расставаться даже ночью. Да в первой же деревне собаку сторгуем. Хорошо, что тати эти свои были, степняки порубили б без лишних слов, а уж потом вино пробовать начали. У русского ж глотка башкой командует!

Кто-то хохотнул, кто-то устало улыбнулся. Нервное напряжение понемногу спадало. Иван велел Андрею подняться на край балки и караулить, остальным же лечь спать. Вскоре ночная тишина вновь окутала стан, лишь иногда прерываемая негромкими стонами Глеба.

Утром мучившая Ивана проблема: дробить ли и без того малый отряд или довести раненых до ближайшего жилья и за плату оставить на догляд, разрешилась сама собой.

Он решился на второе. С утренним выездом задержались: Никодим нашел-таки на припеке первые лепешки подорожников и настоял на том, чтобы обоим раненым были сделаны при свете дня новые перевязки с этим растением. Сварили кашу из дробленой пшеницы с остатками кабана, позавтракали, начали копать могилу для лихих людей: все ж не нехристи какие-то. В этот миг следивший за окрестностями Архип прокричал с высоты бугра:

— Какие-то конные шляхом правятся в нашу сторону! Много! Возов с десяток и сотня дружины!

Иван на всякий случай велел всем собраться в кучу и оборужиться.

Конные приблизились, трое подскакали к москвичам.

— Кто такие?

— Тверской купец Иван, сын Федоров, еду в Орду.

— Тверской? — прищурил глаза богато одетый ратник, всматриваясь в говорящего. — А и верно, видел я тебя где-то. У Михайлы Святого не служил?

— В дружине при боярине Василии состоял.

— Василии…? Дело! А кто это у вас валяется? — кивнул он в сторону убитых.

— Ночью здешние наведались… Серебро поделить не смогли…

Старший обвел взглядом стан, раненых, настороженных спутников Ивана и одобрительно хмыкнул. Приказал:

— Садись в седло, к моему князю поехали.

Они доскакали до группы богато одетых мужчин в середине длинного поезда. Остановились возле тверского князя Константина, сразу после смерти московского Ивана Калиты поспешившего в Орду на поклон к великому хану Узбеку в поисках ханской милости и великокняжеского ярлыка.

— Вот, княже, бает, что купец наш! С ним десяток оборуженных, двое раненых. Говорит, лапотные ночью пошерстить пытались.

Константин внимательно смотрел на Ивана, но тот зрил за княжеское плечо. Там, на ладном гнедом коне, восседал его тесть, боярин Василий, отец Алены. Человек, который знал о лжекупце всю подноготную. Боярин не оставил княжий двор в лихую годину и теперь, судя по всему, ходил в ближних боярах великого тверского князя. При жизни Калиты Тверь была поневоле союзна Москве. Но этот спешный поезд по Ордынке… Иван прекрасно понимал, что он означал! И чем мог грозить кучке Симеоновых слуг… Но отступать было некуда, и московский посыльный изрек:

— Здравствуй, тятя!

Константин удивленно обернулся к Василию:

— Сын? Почто не ведаю?

— Зять, — после заметной паузы ответил боярин. — Муж Аленки моей.

— Так она ж лет десять как Москве передалась? А этот говорит, что наш?!

Повисла напряженная тишина. Василий молчал, Константин начинал темнеть лицом. Иван решился продолжать начатую игру, отступать было некуда.

— Дозволь, князь, слово молвить! Да, отъезжал я семьею под Ивана, служил ему. Но как стал калечен, бросил. Четвертый год, как торговлей проживаю. А наш брат ни московитом, ни новогородцем не прозывается, бо живет он то тут, то там. Одно имя у нашего брата — купец! Себя же тверским величаю, поскольку родился там и предки мои там же покоятся.

— Калечен, говоришь? Где, когда?

Иван торопливо скинул верхнюю одежду. Вид изуродованного плеча сразу сказал бывалым воинам о многом. Великий тверской князь слегка отмяк:

— Куда сейчас путь держишь?

— Из свеев в Сарай. Хочу свейские мечи на китайское скользкое белье поменять. В цене такое сукно у поляков и мадьяр, вошь в ём не заводится. Дозволь, княже, к поезду твоему примкнуть, мало у меня людей одному степью ехать.

— А коли б не встретил меня, как бы дальше правился?

— До ночной сшибки думал, что смогу своей ватагой защититься. Утром решили в Пронск вертаться и большой караван поджидать. А тут вас Бог послал!

Константин еще раз оглядел Ивана с ног до головы и милостиво наклонил голову. Махнул повелительно рукой, княжий поезд тронулся. Иван попросил разрешения отъехать к своим.

Побеседовав накоротке с москвичами, старший приказал:

— Делимся! Никодим и Олег вертаются в Москву вместе с ранеными. Теперь мы и без вас спокойно доедем до места. Самое главное, ребятки: тотчас по приезде повестите князю и боярину Андрею, что тверской князь спешно в Орду правится. Пусть тоже не медлят, ледохода дожидаючи. Мыслю — не одна Тверь на юг подалась!

Проводив раненых, остальной лжекупеческий отряд подался вслед тверскому поезду.

На первой же ночевке боярин Василий нашел повозку зятя.

— Отойдем-ка на час, Иван!

Они ступили в темноту. Василий стал спиной к стану, внимательно вглядываясь в освещенное заревом костров лицо зятя.

— Как там дочь, дети поживают?

— Алена — слава богу. А вот деток Господь прибрал, один первенец остался, Федька. Тот шибко на вас, тятя, машет, право слово! Повидались бы, я могу и в Тверь с товаром заехать.

— Ты почто посуху в Сарай правишься, не водою, как другие купцы? Аль спешишь шибко?

Иван почувствовал, как глаза собеседника пытливо вглядываются в его. Стараясь не дрогнуть ни единой мышцей лица, неторопливо ответил:

— Так это… ладью еще купить надо! Не наторговал пока, мелкие партии товара вожу. Взял бы серебра в рост, да знают меня московские менялы мало. Может, вы поможете, батя?

— Будешь в Твери — добаем!

Боярин немного помолчал, а потом неожиданно изрек:

— А теперь побожись, что давеча всю правду поведал!

После короткой паузы Иван медленно перекрестился:

— Клянусь!..

— Запомни, зятек! Коли узнаю, что солгал, что ради Симеона супротив князя моего каверзу какую замышляешь — вот этой самой рукой голову тебе снесу. Тоже клянусь!

Повисла напряженная тишина. Боярин нарушил ее первым:

— Ладно, что сказано — то сказано. Теперь пошли ко мне, выпьем за встречу. Поведаешь, как жили вы все эти годы с Аленой. Пятый год пошел, как я от нее весточки не имаю…

Ивану, плохо переносившему жару, Сарай порою казался проклятым городом. Громадные жилые кварталы знати с кирпичными домами, украшенными цветными изразцами. Широкие улицы, из любой части города приводящие к ханскому дворцу, обнесенному высоким валом и рвом. Горячее марево, вечная пыль, людской гомон, конское ржание, вопли ослов, рев верблюдов. Лишь ночью или во время дождей он находил покой, когда наступала прохлада и воцарялась относительная тишина. Но служба была службой, приходилось терпеть и выполнять поручение князя.

Великий тверской князь остановился в русском квартале, Иван же со своими спутниками нашел приют возле славянского базара. Чисто торговые дела чаще вел Архип, старшой больше знакомился с городом, знатными татарами, русскими ремесленниками, давно осевшими в Орде и деяниями рук своих достигшими заметного положения в местном обществе.

Первое, что он смог выяснить, — происходил поспешный сбор многих русских князей, тех, кто считал себя обиженным покойным великим Владимирским князем и теперь чаял добиться от Узбека возвращения потерянных прав, в первую очередь права сбора ордынской дани в своих пределах. Оттого, помимо претендентов на великокняжеский ярлык двух Константинов — Тверского и Суздальского, расположились в русском квартале князья Углича, Галича Мерского, Белоозера, Ростова. При правлении Ивана Калиты право сбора дани было возложено на удельных владетелей. Часть из них не смогла своими силами вовремя удоволить великого хана и, боясь его суда и гнева, перепродала эту обязанность великому князю. С той поры они фактически потеряли свою независимость и теперь готовы были на любую хулу в адрес Москвы, чтобы вернуть утраченное. Самому Симеону и его ближним боярам, еще только собиравшимся в низовья Волги, следовало быть готовым ко всему, даже ханскому суду, собрать все старые договорные грамоты и уряжения.

Не зная, следует ли с этой вестью отправлять гонцов в Москву, Иван решил вначале открыться служителю Сараевской епархии игумену Иоанну. Тому самому, о котором говорил ему в Москве боярин Андрей.

Отстояв заутреню, исповедавшись и подойдя к святому причастию, совершаемому Иоанном, сын Федоров принял из серебряной ложечки кагор и кусочек просвиры и торопливо шепнул: «Симеон, Москва!» Игумен вскинул на москвича широкие округлые глаза, мгновения поизучал лицо Ивана, затем едва слышно шепнул:

— Задержись после службы, чадо!

Долго задерживаться у алтаря было нельзя: еще с полсотни прихожан стояли сзади. Иван купил у служки десяток свечей и, дождавшись, когда храм опустел, принялся ставить их во здравие, за упокой, Спасителю, Богоматери и некоторым святым, верша при этом беззвучные молитвы. Приближения игумена он даже не услышал.

— О чем хотел повестить, чадо?

От сухого лика старца, казалось, исходила незримая благодать. Иван слегка растерялся вначале:

— Боярин Андрей мне сказал…

— Мне ведомо, кто ты такой! Излагай суть, чадо, мне сейчас достоит требы вершить.

Внимательно выслушав москвича, Иоанн произнес:

— Про съезд князей мне ведомо. Но ты прав, повестить Симеона о радениях их следует. Не шли людей своих, я голубя пущу. А по воде верный человек княжеский караван переймет, коль ладьи из Москвы уже в Понизовье отправились. Тоже купец, новогородский…

— Новгородский?! — не смог сдержать удивления Иван.

Легкая улыбка тронула лицо игумена:

— Мзду он от Симеона добрую имеет! Не волнуйся, не подведет. Серебро — грешный металл, оно везде союзного тебе добыть сможет.

Иоанн подозвал служку. Повелел ему готовить купель для ожидаемого обряда крещения младенцев и взял Ивана под локоть. Пристально глянул в глаза:

— Не ведаю, чадо, дождусь ли Симеона Ивановича! Слаб я стал, зело недужен. А потому через твои уста хочу мысли свои до его разумения донести. Возможешь передать?

— Не сомневайтесь, отец Иоанн!

— Хан Узбек тоже век свой земной доживает. Жалуется эмирам, будто мышь в груди у него поселилась, попискивает. Та хворь мне ведома, от нее кровью кашляют. По всем признакам еще год-два хан протянет. Потом должен воссесть сын его, Тинибек…

Иван слушал, не понимая, что значимое могло стоять за этими словами. Старший сын заступает место отца — обычное дело. Разгадка открылась чуть позже.

— Орда сильна своим единством и многолетним ханским правлением. Русь внутрикняжеские распри раздирают, чему великие ханы немало способствуют. Дабы Москва осильнела, надобно вершить все наоборот! Великому князю следует земли под свою руку собирать неделимо, токмо сыну старшему их и власть полную передавать, а в Орде ханскую замятню поселять. Зришь? Брат на брата должен пойти, трон ханский деля! Нормой жизни у них стать должно не лествичным правом, а токмо кровью родственной власть имать! Тогда вся сила у них на внутреннюю прю направлена будет, не до Руси им станет… Вот об этом князя ты и повести! На это тоже серебро русское потратить мочно…

Долгая речь явно утомила игумена, он присел на скамью. С улицы уже зашло несколько человек с новорожденными, один требовательно заявлял о себе громким плачем. Не вставая, Иоанн закончил:

— Иди, служи, чадо! Исполать тебе! Пока я жив, помогать тебе буду, на Господа полагаясь!

От свежего воздуха закружилась голова. Иван остановился, обернулся, наложил на себя двоеперстный крест. Потом неторопливо зашагал к русскому кварталу.

А через седмицу произошла встреча, о которой Иван даже не грезил…

В тот день, точнее, вечер, он гулял по богатым кварталам, наслаждаясь принесенной ветром с Родины прохладой. Ивану нравились высящиеся справа и слева дома, он любовался броскими изразцами, цветным генуэзским стеклом в хитрых переплетениях оконных рам. Гадал, можно ли ставить такие каменные дома там, в Москве или ином месте. С одной стороны, связанные известняком стены не боялись бы пожаров — бича деревянных городов того времени. С другой — тепло ли будет в них долгою снежной морозной зимою? Прожив месяц в Сарае, он понял, как готовился основной здешний строительный материал — кирпич. С глиной, песком и известью проблем не было и на Руси, по возвращении можно было б попробовать освоить это вполне доходное дело. Следовало сойтись с мастером, уточнить пропорции смеси, время обжига, температуру…

— Вай, Махмуд, ты сегодня спал, а не работал! — донесся гортанный татарский голос с новостройки. — Я утром то же самое видел! Ты хочешь сам поголодать и людей своих голодными спать положить? Ты ведь знаешь, когда мне этот дом уже нужен будет!

Что-то неуловимо знакомое и до боли близкое послышалось Ивану в этом голосе. Казалось, он не раз уже слышал его в прошлой жизни. Русич подошел поближе, вгляделся в лицо полного человека и вдруг узнал:

— Нури-и и! Нури-бей! Это ж ты, дорогой?!

Татарин повернулся, словно матерый волк, всем телом, вгляделся в дерзкого, осмелившегося перебить его, раскрыл было рот, но вдруг широко улыбнулся и прокричал в ответ:

— Иван, дорогой?! О, великий Аллах, кого ты послал ко мне, чтобы утишить мое больное сердце! Чего ты стоишь, иди сюда, согрей меня своим объятием!

Да, это был действительно Нури, верный друг и спутник русича во время его странствий в степях между Доном и Яиком. Их когда-то объединял и общий походный шатер, и общий хозяин, и клятва, данная хану Торгулу при последней встрече. Общий противник в сече, общий котел над костром, общая добыча в бою… Разве может настоящий мужчина забыть все это?!

Друзья крепко обнялись. Несколько полуголых строителей застыли на подмостьях, с удивлением глядя на смеющегося хозяина. Очевидно, они привыкли к иному выражению его лица. Иван спросил, кивнув в сторону новостройки:

— Твои люди?

— Мои, дорогой, и не только эти!

— И дом будет твой?

— О, Аллах, разве ж это дом? Идем ко мне скорее, я покажу тебе настоящий дом! Сегодня наш вечер и ночь, дорогой ты мой гость!

— Мне нужно предупредить своих, Нури, что я не ночую дома.

— Скажи, куда идти, мой раб доставит эту весть быстрее птицы. О, Ваня, не лишай моих глаз счастья видеть тебя каждую минуту. Ты пешком, почему? Только не говори, что не можешь купить себе горячего скакуна, все равно не поверю! Эй, Махмуд, у меня сегодня великий праздник. Если выровняете стены до темноты, дома вас будет ждать большой кусок мяса, каждого. И приведи моего Алтына домой, я не могу ехать верхом, когда мой друг гуляет пешком. Идем же ко мне, дорогой, и по дороге наполни мои уши потоком твоего повествования!

Дом Нури оказался неподалеку. Он действительно превосходил по красоте и размерам все окружающие. Иван попал в руки слуг, которые быстро помогли ему омыться в большом прохладном бассейне, промассировали тело, втерев душистые масла, уложили за стол. Нури уже возлежал на мягких подушках, самодовольно взирая на гостя.

— За встречу, Ваня-бей! Ты словно вновь вернул мне молодость!

Темно-красное виноградное вино открыло долгую неторопливую трапезу.

Как выяснилось, после расставания с Иваном Нури несколько лет с летучим отрядом верных нукеров был грозою приграничных с Русью и Литвою просторов, прикаспийских караванных троп. Неожиданно нападал на городки, караваны, грабил и столь же быстро исчезал в бескрайних просторах. Его правилом было никогда не ночевать летом дважды на одном и том же месте. На зиму же перебирались в Крым, где предавались лени и веселью, тратя награбленное и вырученное с продаж невольников серебро.

Позже Нури решил остепениться и начать зарабатывать деньги иным способом. Он верно понял, что ценилось в Сарай-Берке. Знать хотела жить в хороших домах — Нури собрал две артели, поставив во главе их хороших ремесленников из пленных. Орда хотела есть хлеб — Нури был одним из первых татар, которые стали разрабатывать приволжские поля и сеять рожь, пшеницу, ячмень и овес. Найти людей для этого было еще проще — почти каждый невольник-русич был знаком с трудом ратая. Серебро потекло в карман хитрого и делового Нури.

— Теперь я вхож к самым знатным людям этого города, — хвастливо сказал татарин. — Я ставил дом сыну беглербека, и он обещал мне свою заботу и помощь, если крыло беды заслонит от меня солнце удачи! Я могу и тебя познакомить с ним! Поднеси юноше хороший бакшиш… и можешь спокойно ходить под солнцем великого Сарая!

— А ты, как ты заставляешь своих рабов хорошо работать на себя? — задал наконец Иван давно рвавшийся наружу вопрос. — Бьешь?

Жирные щеки Нури раздвинулись в широкой улыбке:

— Ваня, Ваня… Как ты плохо обо мне думаешь! Я ведь умный татарин, я знаю, что под кнутом раб будет просто работать, а мне нужно, чтобы он работал хорошо. Я обещаю подарить им свободу, если они подарят мне деньги. Пять лет верности Нури — и я снимаю с его шеи кольцо, предлагаю работать за деньги. Предлагаю крышу над головой, жену. Если решит уйти — не страшно: новых людей найти несложно, рынок никогда не пустует. Зато мои люди сделали меня знаменитым!

Нури несколько раз хлопнул в ладоши:

— Саид! Мы хотим видеть танцы. И еще вина, того, из Самарканда!

Под звуки домбр и дудочек из ночного сумрака выпорхнули четыре полуобнаженные молодые женщины. Вращая тонкими талиями, они завораживающе глядели в глаза нетрезвых мужчин, взором одним уже обещая все блаженства рая. Кровь ударила в голову, плоть не могла остаться к увиденному равнодушной. Нури улыбнулся:

— Кто из них тебе больше всех нравится? Возьми Лейлу, крайнюю! Познаешь всю сладость блаженства, клянусь!

Иван просто не мог не кивнуть. И ночью его уже истосковавшееся по плотским утехам тело забыло про сон и покой…

Кадан возвращался в степи в хорошем настроении. Так было всегда после долгого пребывания в Русском улусе. Он сам себе не мог объяснить почему, но скрипучий снег под ногами, бесконечные хвойные боры, русские девки в длинных льняных одеждах будили в нем какую-то легкую грусть и становились чем-то родным, что всегда жаль покидать, отъезжая. Он познал это чувство давно, еще после первой долгой поездки в коломенское удельное княжество, где вот уже около сотни лет татары оседло жили своими поселениями и мешали кровь с русичами. Тогда его взял с собою начальник и друг детства одновременно Джанибек-хан, третий сын великого Узбека. Джанибек объезжал свои села, собирая доход с заселенных бывшими пленными славянских слобод, знакомил Кадана со старостами, ремеслами, что были насажены им там. Мед и воск, льняные холсты и вервия, ровные доски и древесный уголь, что был легок в перевозке и так хорошо согревал татарские жилища холодной зимой, — все это рождалось здесь на радость и прибыток молодому хану. После ознакомительной поездки он переложил на Кадана весь хозяйский досмотр, против чего молодой нойон не возражал.

Подружились они давно, Кадан встречал тогда свое двенадцатое лето. Амылеево стойбище кочевало вдоль Яика неподалеку от Сарайчика. Бабка молодого татарина Галия разрешила внуку проехаться по степи в поисках сайгаков или дроф. Не ради мяса, а только для того, чтобы приучать будущего хозяина десятков нукеров к смелости и самостоятельности. Потеряв на Руси трех своих сыновей, лишившись брата-близнеца Кадана Талтана, неизвестно зачем выкраденного из стойбища обманом сбродом татар и русских, Галия весь пыл женской любви перенесла теперь на единственного продолжателя их рода. Кадан не знал отказа ни в чем, но и отвечать с юных лет ему приходилось уже за многое.

Молодой кочевник отдалился далеко от юрт. Было раннее утро, солнце только вставало над горизонтом, еще не донимая мир одуряющим жаром. Высокая трава путалась под копытами жеребца, но достойной мишени для своих стрел Кадан пока не встретил. Он поднялся на высокий древний курган, чтобы осмотреться, и удивленно остановился.

По степи шла чья-то большая охота. Десятки загонщиков широким крылом гнали дичь на группу людей под бунчужным знаменем. А прямо у подошвы холма двое молча били ногами валявшегося на земле третьего. Тот изредка вскрикивал, но после очередного удара вновь замолкал.

Горячее сердце Кадана не выдержало. Он всегда был сторонником честных драк и ненавидел удары исподтишка или стычки нескольких против одного. Огрев коня арапником, юноша полетел вниз и прямо с седла начал крестить плетью спины стоявших:

— Куда вдвоем на одного? Мерзавцы! Пошли прочь, запорю!

Получив неожиданный отпор, двое богато одетых молодых людей отпрянули, изумленно глянули на незнакомца. Один потянул из дорогих ножен легкую саблю, на что Кадан немедленно вложил стрелу в лук:

— Только замахнись, насквозь прошью. Аллах мне свидетель, ты первым за оружие взялся!

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если б поблизости не появилось несколько нукеров. Они галопом скакали к драчунам, двое на ходу разматывали арканы. Кадан вздрогнул, поняв наконец, что поднял руку на людей какого-то ханского рода. Но тут между ним и нукерами поднялась в рост фигурка третьего, с окровавленным лицом:

— Не сметь! Прочь! Забирайте этих шакалов, отвезите их к отцу. Его не трогать! Я скоро подъеду.

Один из ханычей, на вид самый старший, злобно оглядел Кадана:

— Я лично вырву твое сердце, щенок! Ты девять раз еще пожалеешь, что поднял руку на сына великого хана! Поехали, Хизра!

Вместе с нукерами ханычи неспешно отъехали в сторону охоты. Кадан онемел. Вырученный им юноша, заметив притороченную к седлу бутыль, попросил:

— Слей мне воды на руки, умыться хочу.

Он долго плескался, смывая кровь и омывая ссадины. Утерся краем изукрашенного чекменя, посмотрел на Кадана, понял его состояние:

— Не бойся, они тебе ничего не сделают. Я сам все отцу расскажу, Тинибек еще получит свое за эту подлость. Мой великий отец тоже не любит подлецов.

— Так ты… и вправду сын великого хана?

— Меня зовут Джанибек. Ты что, никогда нас в Сарае не видел?

— Я там еще ни разу не был. Бабка только в Сарайчик брала с собой прошлой весною. А вы из-за чего подрались?

Губы Джанибека надменно выпятились.

— Мы погнались за одним и тем же сайгаком. Моя стрела остановила его. А Тинибек хотел отнять, говорил, что его выстрел был последним. Решил, что старшему можно все!

— Как же ты перед отцом свою правоту докажешь?

— А у меня жалобщик в мою пользу есть! Вот он! — кивнул ханыч на мертвого сайгака.

Действительно, в животном торчало три стрелы. С черным древком в бедре, с зеленым в боку под кожей, а стрела с окрашенными зеленой краской перьями вошла животному прямо в сердце. Это была его, Джанибекова, стрела.

— Помоги приторочить добычу, — велел молодой хан.

Дождавшись, когда зверь перевесится через седло, еще раз повторил:

— Не бойся ничего! Ты далеко кочуешь?

— Около реки, отсюда прямо на утреннее солнце.

— Жди. После охоты приеду в гости!

Джанибек сдержал свое слово. Он прибыл с большой охраной. Предупрежденная внуком Галия заранее приказала забить жеребенка. Всю короткую ночь горели костры, лился из бурдюков кумыс, звучали песни акына под струны домбры. С тех пор и завязалась крепким узелком дружба между ханским сыном и сыном бывшего тысячного Узбека.

А два года назад Кадан и сам получил эту должность в личной гвардии молодого хана…

Во дворце Кадан передал слугам Джанибека все привезенное с Руси добро. Сам ханыч в эти дни охотился с соколами в плавнях великого Итиля. Убедившись, что в подчиненных ему сотнях все шло заведенным порядком, Кадан решил навестить бабку.

Галия раскинула шатры в трех верстах от старого Сарая. Она встретила внука неожиданным известием:

— Кадан, я не знаю, как мне быть, ждала тебя!

— Что случилось?

— Саклаб недавно был в столице, отгонял на продажу баранов. Он утверждает, что видел на русском рынке того самого урусута, что обманом взял выкуп за твоего отца и украл брата.

— Саклаб? Не ошибся? Он же старый, плохо видит. А ну, вели позвать его сюда!

Старый нукер подтвердил, что видел в городе именно того человека, о котором уже рассказал хозяйке. Русич торговал оружием. Старик посетил рынок и во второй день. Подходил прямо к торговым рядам, приценивался к кинжалу, чтоб вновь разглядеть лицо Ивана. Сомнений не было: тот самый!

Кадан окаменел лицом.

— Ты сама его узнаешь, если глянешь? — спросил наконец он бабку.

— И его, и того шайтана, что себя за ханского нойона выдавал! Во сне их порой раньше видела.

— Кто еще из слуг жил с тобой в то время?

Галия начала понимать замысел внука. Назвала несколько имен.

— Хочешь их перед ханскими казами[9] поставить?

— Попрошу Джанибека — перед самим кадием[10] на коленях приговор свой выслушают, подлые шакалы! Собирайся, сегодня же выезжаем в Сарай! Ты сама укажешь мне на этого подлого русича!

Караван московского князя прибыл в Сарай-Берке еще по большой воде. Для Симеона и его ближних бояр теперь начинались рутинные дела: хождение по эмирам с подарками, цветистыми речами, заверениями в любви и дружбе. Иван смог тайно встретиться с боярином Андреем лишь спустя неделю.

Игумен Иоанн к тому дню действительно отошел в горние выси. Русский кили-чей довел его просьбу-послание до Андрея. Тот глубоко задумался:

— И мы тако же мыслим! Вся беда в том, что не можно даже князю с возможными наследниками на ханский трон об этом баять! У них ведь здесь тоже глаз и ушей хватает, сам уже понял, наверное. Хотя… Говоришь, плох Узбек? Как сыны его меж собой ладят?

— Хизра под старшим братом покорно ходит. А вот Джанибек с Тинибеком как кошка с собакой. За все время ни разу их выезды рядом не видел. Вот куда б клинышек вбить надо, чтоб раздрай татарский начался. Симеон Иванович в Москве баял, что Джанибек ему дружен? Я не запамятовал?

— Хан князю дружен не бывает, Иван! Скорее благоволит, на ханских охотах они как-то сошлись два года назад. Да, коли Джанибека русским серебром на трон посадить — было б большое дело. Татары — они добро долго помнят. Подумаем потом на малой Думе об этом, сейчас главное — ярлык великокняжеский за Москвой оставить.

— А мне как далее быть? — задал наконец давно мучивший его вопрос Иван.

— А так же и будешь, как есть, — спокойно, как о давно решенном, повестил Андрей. — Князю служба твоя люба, через год-другой деревню пожалует, боярством наградит. В деньгах ты и семья твоя нужды ведать не будут. Тут и баять не о чем, Иван, ты Руси здесь зело надобен.

— Обрыдло все, — тихо вымолвил новоявленный купец, понимая, что спорить ему не с кем и не о чем. — Квасу б холодного ржаного испить, в баньке с веничком попариться да Алену в постели обнять, а не этих юрких басурманок…

Боярин понимающе хмыкнул:

— Это решаемо, Иван! Мы тут, чаю, не один месяц сидеть еще будем. Свози домой свою ватагу, развейтесь там месяц-другой. Ты ж купец, должен товар себе добывать, верно? Князь грамотку отпишет, чтобы ключник при дворе нового добра тебе выдал для продаж. И далее будете отъезжать туда-сюда, как же без этого. А только глаз нам здесь нужен, без этого никак. Иоанн вот отошел, царствие ему небесное! Без малого десять лет верно князю великому в Орде служил. Мыслю, тебе надобно тут иначе как-то закрепляться, чтоб дело открыть прибыльное, чтоб двор свой, от посторонних глаз закрытый, заиметь, чтоб почта голубиная не оборвалась окончательно. Сам понимаешь, трудно жить рядом с соседом таким, о мыслях и поступках его не ведая и вестей скорых не имая!..

— Дозволь, боярин, о голубях этих вопросить? Дивлюсь я: неужто эти птахи до Москвы самой долететь способны?

Андрей улыбнулся:

— Тебе б боярин Мефодий о том лучше поведал, его это страсть и забава. Одно лишь ведаю: из Сарая они до Нижнего летят. Там верный человек весточку с лапки на лапку перевязывает, этих же с оказией в клетях обратно возвертает. Исправно вестоноши работают, лишь бы ястреб где их не перенял. Так что князю сказать? Способен будешь свое дело тут зачать и дом прикупить? Тогда во всем отца Иоанна заменишь. Дюже сие Москве надобно!

Иван как-то сразу подумал о Нури. Хлебопашеством и продажей зерна он бы вполне смог заниматься и сам. Спрос на этот товар был в Орде действительно велик, тут бы старого приятеля можно было и потеснить.

— Хорошо, боярин, подумаю. Перебаять надобно с одним знакомцем старым. За добрые вести спасибо, следующей седмицей мы отсюда и съедем.

Иван не стал откладывать дела в долгий ящик. Уже на следующий день, завидев на рынке Нури, он решился переговорить с приятелем. Но беседа была неожиданно прервана в самом начале.

Увидев Кадана в окружении нескольких нукеров, Иван почуял неладное. Татары направлялись прямо к ним неспроста. А когда он узрел за ними и женщину, в которой без труда признал Галию, все встало на свои места.

— Похоже, брат, на этом наша дружба с тобой закончилась, — перебил он Нури.

Тот недоуменно уставился на приятеля. Проследил за его взглядом, полуобернулся. Невольно сделал движение к оружию, разложенному на прилавке. Иван перехватил его запястье:

— Нет, это не поможет! Много их, да и не уйти потом, если и прорвемся. Попробуй напугать их своими знакомствами!

Морда коня Кадана нависла над друзьями. Он высокомерно помолчал, затем выдавил из себя:

— Никто не укроется от справедливого гнева Аллаха! Прежде чем ваши головы наткнут на колья, я хочу знать: где мой брат? Что вы с ним сделали?

«Господи, спаси и сохрани Андрея! Какое счастье, что он сегодня решил промять лошадей! Лишь бы других не тронули, ироды, было б кому малого повестить!»

Вслух же Иван произнес:

— Прости, уважаемый, но я не понимаю, о чем ты речь ведешь? Я не имею счастья быть знакомым с твоим высокородным братом!

Тут почти завизжал Нури, заставляя обернуться едва ли не половину площади:

— Как ты смеешь столь нагло разговаривать со мною, Нури-беем?! Меня знает сам бегберлек, а ты кто такой? Щенок, у которого еще молоко на губах не обсохло!..

Удар нагайки лег поперек толстого лица. Кадан не взорвался гневом в ответ, лишь лицо его еще более окаменело:

— Я Кадан-нойон, сын Амылея, тысячный хана Джанибека. Это моя бабка, которую вы двое подло обманули много лет тому назад, приехав в стойбище и произнося слова от имени великого Узбека! Семеро готовы подтвердить мои слова! Пусть ваши люди попробуют выставить на суде ваших видоков, если те не побоятся отвечать лживо перед самим кадием. А до суда ваше место будет в тюрьме! Джандары, взять их!

Два дюжих тюремщика грубо связали руки задержанным, накинули на шеи ременные петли и повели через площадь к недалекому приземистому зданию каменной тюрьмы.

Оставшиеся русичи переглянулись меж собой. Все произошедшее настолько ошеломило их, что долго никто не мог произнести и слова. Наконец Архип вымолвил:

— Надо немедля боярину повестить обо всем этом. Кирилл, ступай! А ты, Никодим, перейми Андрея, ему не след теперь на людях казать себя. Вишь, какая история приключилась?! Близняки, а как их судьба поделила! Один за Русь радеет, а другой сыну хана великого служит. Знатный раздрай получился!

Андрея сумели встретить еще за чертой города. Новость он выслушал молча, лишь стройные пальцы то завязывали, то развязывали ремешки плотного шерстяного плаща. В памяти вновь всплыло все то, что говорил ему дядя о татарском единокровном родиче.

— Говоришь, в тюрьму их отвели? — наконец вымолвил он.

— Я по-татарски не понимаю, Архип так перетолмачил.

— Мне надо к самому князю на подворье, Никодим. Срочно!

— Спознать могут, если кого из тех, что Ивана имали, на улице переймешь.

— Тюрбан на голову, повязку от пыли на лицо! Доберусь. Только ты со мной не езжай, так спокойнее будет. Архипу скажи, при боярине останусь, а там как князь порешит.

До шатров Симеона и его свиты Андрей добрался благополучно. Князь согласился принять его почти сразу. И он, и боярин Кобыла были обеспокоены арестом своего тайного осведомителя. Недоброжелатели московского князя делали все возможное, чтобы охулить сына Калиты и главного претендента на великое Владимирское княжение перед глазами великого хана и его эмиров. Если Иван не выдержит пытки и поведает о своей истинной цели пребывания в Сарае — гнев Узбека был бы неизбежен. Ближние бояре тщетно пытались найти хоть какой-нибудь выход.

Андрей повестил им о своем двойнике, об истории их разделения Иваном и Нури. Неожиданно для всех предложил свой, более чем рискованный план вызволения дяди:

— Мне нужно двое-трое, хорошо говорящих по-татарски и внешне на них смахивающих. Сам я с детства его знаю, да и дядя постоянно со мной болтал. Добрый конь нужен, справа дорогая, одежда. И несколько монет золотых, татарских.

— Что задумал, повести поподробней! — потребовал Симеон.

— Я знаю о брате почти все. Подъеду со свитой к тюрьме поздно вечером, скажу, что хочу забрать ворога и месть кровную за отца свершить безо всякого суда ханского. Мзду тюремному сторожу дам. Он меня должен признать, коли был на площади. Коли нет, велю джандара призвать, который дядю имал. Уболтаю, на коня и в степь, оттуда на Русь. Вы ж Архипа с его людьми тоже из Сарая отправьте, искать их нехристи зачнуть немедля.

Повисла тишина. Князь был явно ошарашен таким планом избавлением кили-чея. Боярин Андрей молвил первым:

— А коли не уболтаешь?

Теперь уже Андрей надолго замолчал. Боярин повторил вопрос, потом испытующе спросил:

— Возможешь и сторожа, и джандаров посечь? Вместе с Иваном и его дружком татарским? Все одно их пытки лютые и смерть ждут, коли вживе останутся. Смертию своей только на благо Руси напоследок послужит. Возможешь?

Не в силах разверзнуть уста, Андрей лишь потерянно кивнул головой. Боярин же продолжил:

— Но и это не все. Коли и тебя здесь или в степи тоже будут имать, возможешь живым в руки не даться? Ты ведь тоже многое ведаешь, что для Симеона Ивановича хуже сотни наветов суздальских либо тверских.

— Не дамся, княже! — повернувшись в сторону молча внимавшего за беседой московского князя, страстно заверил юный слуга. — Сам себя заколю!

Симеон порывисто встал, обнял парня за плечи, заглянул в глаза:

— Верю! Сослужи эту службу, отрок, по-царски отблагодарю. Прокопий, ларец подай, что с зельями!

Князь достал из шкатулки перстень с зеленым камнем, молча пальцами сдвинул его в сторону и указал на бурый порошок:

— Сие прими, коли выхода не будет. Сразу отойдешь!

Он сам надел кольцо на указательный палец левой руки, притянул Андрея по-отечески и поцеловал в лоб:

— Исполать! Андрей, выдай все потребное и подбери людей. Архипа с людьми тотчас имайте. К вечеру посад к южным пристаням пригоните с припасом, пусть там их ждет. Только запомни, паря, и Ивану перескажи, коли все выйдет гладко: не на Русь вам правиться след, а вниз по реке, далее степью к Днепру и уж оттоле домой, литовскими землями. На дорогах сторожа татарские наверняка расставят, имать всех подозрительных зачнут. Округ тоже опасно, но все же…

Князь перекрестился, за ним то же самое сделали все остальные. Боярин Андрей кивком позвал своего тезку за собой и вышел из шатра.

Большая зала Кревского замка погрузилась в темноту. Ее нарушали лишь яркие языки пламени пылавшего камина да пара факелов, укрепленных рядом со столом. Двое сидели за трапезой, неспешно отрезая сочные куски вепрятины, ломая руками зажаренного громадного сазана и душистый свежий хлеб. Оба избегали хмельного, в чашах стоял добротно выброженный темный квас. Имена этих еще молодых людей уже знала и Ливония, и тевтонские рыцари, да и вся Европа! Это были сыновья Великого литовского князя Гедимина — Кейстут и Ольгерд.

На стенах отблескивали дорогие миланские и фряжские панцири, серебристая сталь каленых двуручных мечей, широкие лезвия алебард. Слуги не нарушали тишины, неслышными тенями скользя возле стола при смене блюд и долитии кубков. Хозяин Крево Ольгерд командовал ими легким движением руки.

— Полагаю, Псков теперь готов отдаться под твою длань, брат! — сделав глоток, пытливо взглянул на Ольгерда Кейстут. — Ливоны отныне долго не решатся направить коней на их земли. Вовремя славяне нас призвали!

— Да, без наших дружин рыцари б ополонились досыта. А псковичи давно уже Литве кланяются. Ты же видел, никто на вече голоса не подал против того, чтоб я сына своего Андрея княжить в городе оставил. Теперь главное на этих рубежах — Новгород под себя склонить! Там гордыня, там все труднее будет. Но им все равно к кому-то прислоняться надо будет, к Московии или к Литве. Одних их ливоны с тевтонами рано или поздно замнут!

— Если б мы этим псам-рыцарям пятки не поджаривали, а они на нас силы свои не тратили — то да, — кивнул Кейстут. — Но ведь мы же им дальше спокойно жить не дадим, брат? Нечего кресту в наших лесах править!

Тут рыцарь осекся и посмотрел на Ольгерда. Тот усмехнулся:

— Тевтоны римского святителя славят. Я же православный, брат! И потом… вера нужна, чтобы помогать достигать своих целей, верно? Вот согласись ты Литву крестить вместе со Жмудью — тогда б и крестоносцам рядом с нами оставаться не след!

— Это если нас ксендзы и аббаты окрестят! Твою веру рыцари также ересью считают, на которую меч поднять не грех. Нет, мои богини — Сауле и Дейва, мой храм — Перкунос! Я тоже крест несу, брат, но это Крест Марии, а не Христа. Таким меня вайделот принял, таким я в Светлый Ирий уйду. Довольно об этом, нам ведь наши веры жить не мешают, нам править надо! Так что скажешь насчет похода на север?

Ольгерд отрезал большой кус мяса и неторопливо его пережевал. Глазами при этом он избегал взгляда брата.

— Меня больше восток влечет, — наконец проговорил он. — Русские княжества слабы, там земля втуне лежит! Туда надо расширяться, брат, там просторы! На север дальше моря не уйдешь…

Теперь задумался Кейстут.

— Тоже верно! И юг также зовет. Но… оставь мы Литву без заслона с севера, можем своих исконных отчин лишиться!

— Давно хотел предложить тебе, брат! Давай меж собою договор заключим и на мечах своих поклянемся: никогда вражды меж собою не сеять, все, что приобрели — поровну делить, детей брата почитать как своих.

— Да будет так, брат!

Два рослых князя-воина поднялись со своих мест, скрестили лезвия мечей, потом поцеловали их.

— Отцу об этом скажем?

— Отец нам всем семерым верит как самому себе. Оттого земли Литвы меж нами и поделил, не боясь, что, подобно русичам, грызть друг друга станем. Братьям тоже знать не обязательно. Пусть это будет наш с тобою тайный сговор.

Князья завершили трапезу, подошли к окну. Безбрежное зеленое море простиралось пред ними. Пуща заполняла все горизонты, не оставляя места ни полям, ни лугам. Она давала литвинам все: пищу и кров, защиту и тепло. Чужака пуща пугала и отторгала, свой же чувствовал себя под зеленым кровом как рыба в родной воде. Оттого и встала Степь на лесных пределах Литвы в свое время, не имея желания тратить силы и кровь своих туменов в неуютных и непривычных местах.

— Чаю, ты уже и поход на Русь умыслил? — вопросил Кейстут.

— Да, и очень скоро! Пока князья русские великому хану пятки лижут, не грех к Можайску наведаться, тамошнего воеводу за излишнюю гордыню наказать. Пойду только конною дружиной, набегом, спознать и изготовиться не успеют.

— А если Симеон успеет ярлык получить и в Москву вернуться? С ним ратиться не моги, отца прогневаешь! Как-никак, зять он великому князю, да и Москва пока все договоры исправно блюла.

— Найду видоков, подтвердят, что воевода Можайский хулу на меня возводил. Не против Симеона — честь свою отстоять набегом хочу. Коли Можайск Литве поклониться заставлю — Гедимин простит! С любой родней когда-то возможно поссориться. Я Москве на мече не клялся!

Кейстут усмехнулся:

— Видишь, твоя вера слаба, коли позволяет меч на такой же крест поднимать! Совет тебе перед расставанием хочу дать, брат! У Новгорода еще с отцом Симеона пря началась многолетняя, замути-ка ты ее посильнее. Даже если и вернется московский князь домой, не до Можайска ему будет!

Постоянная сырость, пропитавшая, казалось, тело до самых костей. Вечный мрак, лишь изредка разгоняемый огнем плошки или свечи. Прелая солома вместо пуховой перины, вонючая бадья вместо продуваемого ветерком отхожего места. Новый день наступает не с криком петуха, а со скрипом старых ржавых дверных петель, когда охранник приносит очередную ковригу хлеба и корчагу с водой. Немногословие товарищей по несчастью. Киевский поруб при княжем дворе, плен…

Счет времени потерян. На улицу их выводили изредка либо для короткой встречи с князем Федором, либо когда стражники были свои, русские, и милостиво разрешали посидеть гурьбой на уже жухнувшей травке возле двери. Но, скорее всего, это все же были распоряжения киевского князя, желавшего сохранить полонянников для собственной выгоды.

Иван часто прокручивал в памяти события последних месяцев, свершившиеся с его ватагой.

…Лязг тюремной дверной задвижки. В свете факелов он, проклятый Кадан, в дорогой легкой дорожной кольчуге рядом с тюремным сторожем. За их спинами в сумраке коридора еще чьи-то фигуры. И словно приговор:

— Свяжи им руки. Заткни рты и надень мешки на головы.

— Мои люди нужны?

— Зачем, моих двоих хватит до реки доехать. Дальше сами поплывут…

Нури пытается что-то протестующее выкрикнуть, но свист вынимаемой из ножен стали быстро его успокаивает.

…Мерное покачивание седла под тобой. Сумбур мыслей, постепенно уступающих место одной: «ВСЁ!» Страстные молитвы Спасу, Богоматери, ангелу-хранителю и, словно свершение чуда, в которое уже не веришь, вновь свободное лицо, кинжал, разрезающий путы и неожиданно милое: «Здравствуй, дядя!»

Они оказались у нижних сараевских причалов. Их поджидал Архип со своими людьми и дощаник, оказавшийся маловатым для всех людей и лошадей. Пришлось делать два перевоза. А так хотелось оттолкнуться от уже ненавистного берега и плыть, плыть, плыть…

Утром они погоняли коней прочь от встающего солнца, когда неожиданно столкнулись с конным оборуженным десятком татар, степным дозором, одним из многих, постоянно следящих за Степью. Разномастная группа не могла не привлечь их внимания. Пожалуй, тогда лишь пайцза, прощальный подарок хана Торгула, спасла их от долгих ненужно опасных расспросов. Спасла, чтобы через две седмицы стать причиной их нынешнего положения…

Тогда они уже достигли Днепра и повернули на север. В этих местах царило безвластие, точнее, власть сильного, ибо Орда здесь являла себя лишь во время стремительных набегов или проезда баскака, а Литва, также полагавшая днепровские степи уже своими, на самом деле означала себя лишь в городах. Русичи ехали оборуженными, при ночлегах всегда выставляли дозорного, ночных костров не жгли. С питанием больших проблем не было: степь дарила свежее мясо джейранов, куланов или вепрей, на реке у рыбарей можно было за ногату-другую добыть рыбки. Тосковали лишь о краюхе свежего ржаного хлеба.

Когда вдали завиднелись маковки Святой Софии, Архип предложил:

— Может быть, объедем Киев стороной от греха подальше? К востоку свернем?

— Пошто? Пару дён можно пожить по-людски. В баню сходить, хлеба поесть, церковь навестить, бабу вдовую потискать. Как мыслите, други?

Большинство поддержало Ивана, лишь Архип продолжал гнуть свою линию:

— Бес его знает, как тут пришлых привечают?

— Тут уже Литва, а Гедимин — тесть нашего князя. Пугливый ты стал, Архип, ой пугливый! Мы — купцы, из Кафы домой правимся.

— Пошто не водой?

— Дак это… — не нашелся сразу Иван. — Кому какое дело, как я еду?

Архип тяжело посмотрел на старшого. Покрутил головой, но более ничего не произнес.

Паромщик переправил их на правый берег Днепра, указал на ближайший постоялый двор. Проезжая мимо Софийского собора, древней жемчужины Киева, помнящего и благовест колоколов, когда возвращались витязи с победою из Дикого поля, и дым большого пожара, зажженного рукою Батыя, москвичи не могли не зайти в храм. Они накоротке помолились о спасении душ своих, об удачном странствии, пораженные величием мозаичной «Богоматери Орантской». Приложились к гробнице Ярослава Мудрого. Андрей с интересом рассмотрел надписи на стенах, процарапанные не одним поколением киевлян. Вышли на улицу, щурясь от яркого солнечного света, и не сразу заметили полтора десятка конных, поджидавших у коновязи.

— Кто такие, откуда? — вопросил здоровенный мужик, судя по одежде и манере поведения, старший в группе.

— Купец московский Иван Федоров. Со товарищами вертаюсь домой.

— Купе-е е ц? — оценивающе произнес киевлянин, проводя взглядом по сумам и торокам. — Че ж товару так мало? Прогорел?

— Не без того.

— Ну, и нам тоже надо толику серебра оставить за проезд.

— Вам? Кому?

— Я тиун княжеский Прокопий. Давай, вынимай пять рублей и с богом езжайте дальше!

Все происходящее совсем не было похоже на сбор мыта. Судя по всему, власть князя в Киеве была слаба, раз его тиун занимался посреди города явным мздоимством. Однако споры или ссоры никак не входили в планы Ивана. Согласно склонив голову, он развязал суму с калитой.

Тут случилось неожиданное. Вместе с кошелем из открытого вьюка выскользнула пайцза и золотой рыбкой нырнула к конским копытам. Рот Прокопия приоткрылся от удивления:

— О о о о! А ну, дай-кось сюда! Это ж… откуда она у тебя? Сокол…? Да ты, приятель, птица высокого полета!

Он провел внимательным взглядом по спутникам Ивана и протянул крючковатый указательный палец на Нури:

— Этот узкоглазый — тоже твой дружок? Сдается мне, темнишь ты что-то, паря! Пайцза ханская, нехристь, купец без товара. Соглядаи вы татарские, а не купцы! Кого провести вздумали, бестии! А ну, хлопцы, имаем ворогов и до князя! Пусть дальше Федор сам решает их участь.

— Да погоди ты, послушай…

— Цыц! Годить — не родить! Рот на замок, не то плетью огрею.

— Дозволь хоть с серебром не расставаться, год его копил.

— Ваши лошади и все, что на них, поступает под охрану князя! Далее как он сам решит!

Прокопий хмыкнул, запустил руку в суму, вытащил два татарских сома, прикинул их на руке:

— Это мытное, как и баяли. Вперед!

В окружении гридней москвичи шагом поехали по-над склоном горы. Иван тихонько вопросил Архипа:

— Как мыслишь, может, дать ему мзду великую, чтоб отпустил нас сразу подобру-поздорову?

— Побоится, народу много. Попробуй лучше с самим князем об том перебаять.

Киевский князь соизволил принять их только к вечеру. До этого москвичей поместили в темницу. Ни еды, ни питья не предлагали. От досады на самого себя Иван готов был грызть локти. Приятели молчали, но их осуждающие взгляды жалили сильнее крапивы.

Наконец Иван в одиночестве под присмотром двух воев был доставлен в княжью горницу.

— Сам все расскажешь или на дыбу тебя вздернуть? — с улыбкою, внешне вроде б как даже приветливо, изрек князь Федор. — Кто такой, откуда пайцза, что высматриваешь? Соглядаи ханские? Узбек набег замышляет? Куда, в какую сторону, какими силами? Что за татарин с тобой едет? Ну, говори, не молчи, мне ведь ката позвать недолго. Все одно запоешь, только калекой останешься. Утопить тогда придется из жалости, давно я раков в Днепре не кормил.

Иван не знал что ответить. Наконец решился:

— Послушай, княже! Взял бы ты все, что понравится, да отпустил нас, грешных. Вот те крест, москвичи мы все! Из Орды бежим, оттого и кругом путь держим. Можешь послать с нами людей своих, еще серебра получат.

— А твоего уже давно ничего нет, — хохотнул князь, — все твои монеты и гривны уже в моих бертьяницах почивают. Мне осталось лишь порешить, как с вами далее быть. Сразу головы посносить или…

— За что сносить-то? Мы тебе никакого ж лиха не причинили! А вдруг князь мой спознает про твое лиходейство и тестю пожалуется? Чья тогда голова слетит?

Князь словно не слышал этих слов, продолжая размышлять о своем.

По сути, Федора с полным правом можно было б называть не князем, а князьком. Киев давно утерял свое значение торгового и политического центра, оставаясь после многочисленных татарских разорений малолюдной и бедной вотчиной. Дружина была слаба и воровата, княжьи подати, собираемые с простого люда и проезжих купцов, лишь тонким ручейком питали закрома киевского держателя. Он был собачкой на побегушках у наместника Миндовга Гольшанского. Он вынужден был по-прежнему отдавать выход татарским баскакам. Приграничное положение Киева между великой Ордой и стремительно набирающей силу Литвой, наголову разгромившей два десятка лет назад предшественника Федора — князя Станислава в союзе с Олегом Переяславским и ордынскими тысячами на реке Ирпени, вынуждало лавировать, быть внешне покорным, деятельным и… нищим! Серебро московского странника заранее было обречено на изъятие…

— Я вот что решил! — заговорил наконец Федор. — Отправлю-ка я гонца к Миндовгу. Пусть далее у него голова болит! Скажет отпустить — отпущу, скажет к нему доставить — доставлю. А вы пока в порубе посидите, ребятушки. Как, доволен?

Что еще оставалось делать Ивану, как не кивнуть головой. Но Федор был тертым калачом.

— Вот и славненько! Ну а завтра ты мне дарственную подпишешь на свое серебро. Пожертвуешь его на ремонт Святой Софии и угловой башни. Чтоб потом не охаял меня где не следует!..

Солнце не по-осеннему жарко светило с безоблачных небес, столь желанно согревая избелившееся в темноте поруба лицо. Андрей возвращался с пустой вонючей бадьей для испражнений в сопровождении такого же молодого, бедно одетого ратного. За долгие месяцы заточения он уже знал, что того зовут Оноприем и что он был своего рода изгоем среди других охранников князя Федора, кликавших его порою полупрезрительным Пря.

— Сядь, посиди, погрейся, — предложил милостиво ратник, останавливаясь возле груды ожидающих колки швырков. — Мерзнете, поди, в яме этой?

Обрадовавшись неожиданному предложению, Андрей уселся на толстый тополиный чурбак и не удержался от язвительного:

— А ты сам спробуй с нами хоть ночку скоротать! Может, вспотеешь…

Сказал, и осекся своей дерзости. До сих пор человеческого тепла и участия от киевских гридней узники почти не ощущали. Не погасить бы и этот фитилек.

Оноприй криво усмехнулся. Испытующе поизучал лицо московита. Неожиданно произнес:

— Бежать вам надо бы, ребятки! Гонец возвернулся из Литвы. Ольгерд ратиться с Москвою собрался, у Миндовга дружину в помощь запросил. А Федору только то и надобно! Порешит он вас, коли у наших князей с вашими дружба закончилась. Добро себе оставит, а вас в кули и под воду…

— Убежали б, да ведь ты не отпустишь, — зло выдавил из себя Андрей. — Доброхот хренов! Пошто душу травишь, лучше б уж сразу порешили, злых вестей не сообщая?!

Киевлянин оглянулся по сторонам и неожиданно, понизив голос, вопросил:

— А коли помогу, ваш старшой на кресте побожится, что возьмет меня и Славу мою с собою и за нас слово в Москве замолвит?

Это было подобно грому среди ясного неба! Андрей онемел, не в силах справиться с навалившейся на него радостью. Едва смог выдавить из себя:

— Ты только помоги! А там и серебра не жалко! Братом тебя звать буду!

Оноприй остался серьезен. Еще раз осмотрелся.

— Вот что, приятель! Я сказал — ты услышал! Не вздумай о том со своими ни с кем шептаться, только с Иваном! Я его через час тоже подышать выведу, тогда и добаем. Айда вниз!

Дядя также поразился нежданной вести. Недоверчиво переспросил племянника:

— Не врет? Может, Федору повод нужен, чтоб нас на побеге имать и посечь?

— Пошто ему такой повод искать? Что, власти не хватит черное дело сотворить, двум-трем гридням рот серебром заткнув? Я верю ему, дядя! Он девку свою украдом увести хочет, видно, родители благословения молодым не дают! И среди гридней паря белой вороной обитает, сам видел. Нет, верю я ему! Бежать надо!

— Верно баешь, Андрюшка! Ну, что ж, коли так… попробуем, благословясь!

С недолгой прогулки Иван вернулся сосредоточенно-хмурым. Присел на солому, рукой поманил всех к себе.

— Нонче ночью можно отсюда убежать! Человек нашелся верный, запор отомкнет и через стену проведет. А там как Господь даст!

— Кто такой? Что взамен хочет? — загомонили было потрясенные друзья, но Иван поднес ко рту указательный палец и попросил:

— Тише, други! Не ровен час, другой кто у двери окажется. Сейчас скажу все, что сам вызнал.

Со слов старшего выходило следующее. Оноприй брался сегодня ночью, дождавшись удобного часа, выпустить всех на волю. Далее с помощью длинного вервия они преодолевают полуразрушенную стену города, спускаются к реке, садятся в одну из многочисленных лодок, привязанных вдоль берега, и переплывают Днепр. На левом, низменном берегу, где трава была еще сочной, выпасались княжьи конские табуны. Выкрав себе лошадей, москвичи могли бежать далее…

— Безоружными? Охлюпкой? — недоверчиво произнесли сразу несколько человек. — С голоду передохнем!

— Какое-то оружье будет. С нами гридень, что запор отомкнет, к Москве тож отправится. Остальное в пути имать будем. Решайте сами, братцы, кому здесь оставаться, а кому судьбу пытати?!

Желающих остаться не нашлось. Помолясь Господу, москвичи стали ожидать ночного часа и избавления.

Сдавленный стон услышали все. Дверь распахнулась. Кто-то схватил огарок свечи, чтобы осветить ступени старой каменной лестницы, но Иван тотчас задул прыгающее пламя:

— Сдурел? Скрадом, только скрадом и молча, братцы!

У выхода стоял Оноприй с обнаженным мечом. Рядом валялось бездыханное тело.

— Пришлось… не захотел смену менять, — словно извиняясь, вымолвил киевлянин. — Затащить бы надобно, позже спохватятся…

— Разоблачаем его быстро! — велел Архип.

Меч, сулица, засапожник, сапоги — все, что могло пригодиться в дальнем пути, расхватали нетерпеливые руки. Оноприй быстро повел их к намеченной части стены. Яркая луна, словно в насмешку, смотрела на беглецов из звездной выси.

— У, волчица! — бормотнул кто-то из москвичей.

Стену преодолели без помех. Длинную конопляную прочную веревку взяли с собой, чтобы было из чего сделать простые узды для лошадей.

Горизонт едва начал светлеть, когда семь мужчин и одна женщина направили галопом своих скакунов правее яркой Северной звезды…

…Слава была единственной дочерью известного коваля, имевшего в Подоле кузню, лавку и добрую избу. В своих мыслях отец мечтал породниться с каким-нибудь купцом или боярином, потому с позором выгнал со двора сватов Оноприя. Девушка же души не чаяла в милом, и именно она подтолкнула парня на рискованный поступок. Слава рассуждала здраво: осядь они поблизости — отец рано или поздно отыщет и жестоко накажет своевольную пару. Бежать же в далекие края вдвоем, без денег, было страшно: Дикое поле привечало немало лихих людей, не служивших ни князю, ни хану, ни царю небесному.

Она заранее тайком смогла устроить на берегу великой реки схрон с парой седел, луком и колчаном, полным стрел, несколькими караваями хлеба, трутом и огнивом. Теперь она, одетая в мужскую одежду, скакала рядом с любимым, озаряя порою и его, и новых друзей ясной задорной улыбкой.

В полдень, найдя в глубокой балке еще сочную траву и ручей, беглецы остановились на дневку. Огня не разводили, откушали хлеб, соленое свиное сало, запили холодной чистой водицей. Ощущение свободы пьянило не хуже вина, хотелось развалиться, раскинув руки, и долго-долго любоваться бескрайней синевой бездонного неба. Кое-кто даже начал похрапывать.

Архип поднялся на гребень балки, осмотрелся окрест и, озабоченный, вернулся назад.

— Поблизости небольшие реки будут? — вопросил он Оноприя.

— Вроде нет, — неуверенно ответил тот. — Я тута коня не гонял.

Иван подошел к своему помощнику.

— Пошто тебе река? Воды в ручьях хватит напиться, а рекой правиться — время терять.

— След за нами тянется такой, что и плохо зрячий узрит. Будет погоня — переймут, как пить дать! А погоня будет, не простит нам Федор дерзости нашей. На справных конях, даже одноконь, к вечеру уже достигнут. Поди, глянь сам!

Иван также поднялся. Действительно, примятая высохшая трава длинной линией уходила к оставленному горизонту. Он понял, почему Архип спросил про реку — водою, пройдя берегом несколько сотен саженей, можно было б сбить со следа или заметно задержать потерявшую след погоню. Без седел их кони не выдержат долгой быстрой скачки: собьют спины. Выходит, все?

Сильный ветер трепал его отросшие волосы и бороду, относил пряди в сторону уже далекого Киева. Иван машинально поправил их рукой, задумался, потом, словно не веря ощущениям, поднял в ладони сухую землю и бросил вверх. Пыльный след протянулся в сторону их следа. ЕСТЬ!

Бегом, едва не подвернув на крутом склоне ногу, Иван скатился к стану.

— А ну, подъем! Готовим из сухой травы факелы! Славушка, милая, где там твое огниво? Какая ж ты золотце, что догадалась имать его с собою!

— Факелы? Зачем? Старшой, ты что задумал?

— Снимаемся отсюда, не спеша тронем дальше. Кони травы поели, до вечера протянут. А перед отходом пал по степи пустим! Ветер нам встречь, к Днепру пламя погонит. Федоровой погоне самой впору будет ноги уносить!

Архип восторженно обнял Ивана, ткнулся губами в его заросшую щеку. Потом принялся деловито командовать.

…Восемь всадников неторопливой рысью удалялись в бескрайние просторы. А там, откуда они недавно прибыли, метались дым и пламя, превращая желтизну в черноту, разгоняя все живое ввысь и окрест и надежно пожирая примятую конскими копытами осеннюю траву…

Лиха хватили изрядно! Светлая золотая осень, после того как миновали Чернигов, сменилась долгими нудными дождями. Поля раскисли, одежда не просыхала, много времени приходилось тратить на обустройство шалашей, если нужда заставляла ночевать в лесу. Местные мужики, в коих страх к любому пришлому укоренился в крови еще со времен половецких буйных налетов, неохотно привечали голодных, измученных, завшивевших конных. Были б те нищими скитальцами — иное дело! Обидеть странника на Руси всегда почиталось великим грехом! Но, достигнув Стародуба, люди Ивана уже были все вооружены, имели по второй лошади и на сирых и убогих никак не походили, больше смахивали на вольных бродяг-разбойничков. А потому, коли в силах вместе с соседом огрызнуться — рогатину в руки и ворота на засов!

Приходилось придерживаться дорог. Вдоль них было больше жилья, проще было напроситься на ночлег с едой, оставляя взамен то подобранного по пути полудикого коня, то наколов дров на зиму, а то и просто христа ради! Позже беглецы уже не скрывали, что они — люди великого владимирского князя (в Стародубе удалось узнать, что Симеон с честью вернулся из Орды, получив вожделенный ярлык, и отправился с сильным войском в Торжок для приведения к покорности вновь проявивших буйный норов новогородцев).

Узнав эту весть, Иван с Архипом дружно решили не правиться далее на Москву через Козельск, а повернуть к северу, на Торжок. Знать о литовской грозе с запада и не повестить об этом как можно скорее князя, его ближних бояр — это просто не укладывалось в голове! Ольгерд мог нагрянуть на Москву в любую минуту: крепчали морозы, поля становились проходимыми, реки уже не требовали переправ. Один спутник серьезно простыл, его пришлось оставить у границ Смоленского княжества. Все помыслы только об одном: успеть, успеть!.. Не успели!..

Дорогобужская земля встретила москвичей проклятым местом. Опустелые и разграбленные деревни, пепелища, собаки с отвисшими от мертвечины животами. В одном из сел москвичи наткнулись на страшную картину: несколько мужиков, очевидно, пораненных при стычке, были зверски казнены. Изверги расклинили стену рубленого дома, сунули в щель кисти смердов, выбили клинья и оставили мучительно умирать. Единый крест распятия для всех!..

Двое были в беспамятстве, но еще дышали. Их освободили, от рук уже шел смрадный запах гниющей плоти. Почувствовав на лице струю ледяной воды, один мужик отверз глаза и невидяще поводил зрачками. Затем взор его осмыслился:

— Братцы! Откуда вы?

— Москва.

— Догоните их, окоянных! Полон отбейте, отомстите! Нехристи ордынские так не измывались, как эти! А ведь тоже крест на шее имают…

— Кто здесь прошел?

— Литва… Ольгерд… будь они прокляты…

Пелена беспамятства вновь заволокла глаза.

Иван разогнулся, обвел взором спутников. Остановился на племяннике:

— Добей их обоих!

— Ты что?..

— Добей, это для них избавлением будет. Христа тоже от мук копьем избавили. Остальные гляньте по избам, может, что нужное в дорогу узрите. И… дальше! Повестим князя — рати повернет и переймет этих татей. Иного не мыслю!

Неподалеку от села нашли еще одного беглеца, спасавшегося в земляной норе. Рассказав, кто они и куда направляются, Иван попросил страшно оголодавшего мужика провести их кратчайшим путем в нужном направлении. Смерд взялся указать дорогу до Вязьмы, одновременно добившись, чтобы москвичи взяли его с собой и далее. Зимовать в опустошенных местах было смерти подобно.

Еще двое суток пути. Вязьма тоже оказалась тронута литовской дланью, но здесь хотя бы многие дома уцелели. Вечерело. Андрей с Глебом были посланы в дозор, остальные пока остались на опушке бора. Парни вернулись вскоре галопом, нещадно охлестывая плетьми впалые бока лошадей.

— Ну, что?

— Большой рати там нету, пустой городок. Ворота нараспашку, никакой охраны не видно. Люда на улицах нет, только в некоторых домах печи топятся. Вот!

— Стало быть, можем все въезжать? — нетерпеливо перебил племянника Иван.

— Погодь!

Андрей припал к сулее с водой и сделал несколько жадных глотков. Утер губы грязным рукавом тегиля.

— Второй дом по главной улице… ратные там на постой встали!

— Чьи?

— Бог их ведает. Кони свежие, сбруя добрая. С десяток будет…

— Свежие? Архип, как мыслишь: новые кони нам не помешают?

— Думаешь, литвины?

— Кто ж еще? Одна змея проползла, никак не насытится. Онопря, баешь, сам про Можайск на княжем дворе слышал?

— Про него парни, что от Миндовга возвернулись, толковали.

— Макарка, а где отсюда Можайск, ведаешь?

Проводник уверенно показал на запад.

— Далеко?

— На свежих лошадях суток двое ходу. Это если одвуконь идти.

Иван задумался. Успевший хорошо изучить его характер, Архип спросил:

— Думаешь путь поменять?

— Думаю, литвины полоном, скотом уже себя изрядно огрузили. Скоком не пойдут. Нас не намного опередили. Повестить бы можайцам, чтоб в осаду округу забивали.

— А как же Симеон Иванович?

— Делиться нам надо, Архип, отсюда и врозь. Я на Можайск, ты в Торжок. Кониками вот чуть погодя разживемся, и разбежимся! Согласен?

В словах Ивана был заложен такой глубокий смысл, что Архип кивнул не размышляя. Лишь попросил отправить с ним всех оставшихся дружинников боярина Андрея.

Стемнело полностью. Приготовив оружие, москвичи направились к городским воротам. Саженях в ста спешились, оставили коноводом Славу. Иван хорошо запомнил свою оплошность при поимке Романца на берегах Рузы. Тогда жеребцы и кобылы совсем некстати начали перекликаться, повестив предателя о засаде. Здесь им нужно было меньшим числом вырезать десяток спящих. Ранний сполох мог также испортить все дело.

У дверей никто не охранял, затянутое бычьим пузырем окошко темно молчало.

— Вояки, мать их…! — зло прошептал Иван. — Как у себя дома ночуют! А ну, раздеться всем до исподнего, чтоб белая одежда видна была! Тогда свой своего не порежет. В руки мечи и ножи! Готовы? Макарка, запаляй факел! С богом!

Тяжелым ударом ноги рослый Глеб распахнул дверь. Толпою кинулись внутрь, спотыкаясь, нашаривая лежащие на скамьях и соломе тела и начав резать их на ощупь, не дожидаясь света. Криков не было, и это было особенно страшно. Когда же по стенам заплясали отсветы прыгающего пламени, когда Макарий с перекошенным от ярости ртом и длинным узким засапожником в руке словно явил собою символ справедливости всех порубанных, распятых и обездоленных смолян, у очнувшихся и еще живых литвинов не хватило ни духу, ни времени взяться за оружие. Спустя минуты лишь хрипы умирающих и тяжелое дыхание победителей раздавались под низким потолком.

— Так вот вам… мать вашу! — сплюнул Макарий. С лезвия его ножа тягуче капали черные капли.

— Запалите свечу, что на столе стоит. Спокойно все осмотреть, собрать. Раненые есть?

В замятне непонятно кто — свой ли, чужой — полоснул сталью по плечу Глеба. Архип торопливо рвал льняное на убитом, чтобы перевязать друга. Тот же поднес ладонь к разрезу, зачем-то лизнул ее и нервно хохотнул:

— Вот же мать меня родила великаном — везде свое огрести сумею!

Смех, словно огонь по сухой соломе, побежал по москвичам. Нервное напряжение наконец получило выход, кто-то хохотал басовито, кто-то тонко и взахлеб. Успокоились не сразу.

— Онопка, ступай, покличь Славу! Пусть лошадей подгоняет. Макарка, глянь, нет ли в тороках литвинов овса либо ячменя. В амбар загляни. Что найдешь, дай нашим. Енти наверняка уже кормлены.

Москвичи выносили добытое добро к коновязи, где уже становилось тесно. Торочили новое добро, оружие, воинскую справу, продукты. Архип поманил Ивана под свет свечи.

— Глянь-кось, у этого литвина грамотка в суме была. Важная, с двумя печатями. Вскрыть?

— Ты грамоте чтения обучен? Нет? Я тоже едва аз, буки, веди разбираю. Пошто вскрывать, так отвезем. Давай ее сюда.

Ночевать в залитой кровью избе не стали, нашли другую. На улице никто так и не показался, лишь несколько собак брехали в разных концах городка. Иван разрешил вздремнуть до первой зари.

Еще мерцали звезды на черном бархате декабрьского неба, когда теперь уже два отрядика были готовы к дальнейшему походу и расставанию. Иван разлил найденную в разгромленной избе полупустую корчагу с хмельным медом:

— Спасибо вам всем, ребятки, за то, что уже сделали и еще сотворите! Пью за то, чтоб вскоре всем нам снова встретиться живыми и здоровыми! За Русь, братцы!

Словно поддерживая москвича, за дверью громко подал голос чей-то жеребец…

Лавина окольчуженных конных, бросив повозки и заводных лошадей, с дикими визгами и посвистом накатывалась на городок. Земля содрогалась от ударов тысяч копыт, грохот железа добавлялся в общую какофонию. Деревянная крепость на горе с расчищенными от деревьев склонами настороженно ждала незваных пришельцев. Ольгерд стоял на взгорке, приложив ко лбу одетую в железо ладонь.

— Наш будет город! — довольно бросил он подъехавшему воеводе.

— Может, не будем с налету? — осторожно ответил Едиман. — Можайск изготовился к осаде.

— С чего ты взял?

— Посмотри сам, князь! Посад пуст, ближние деревни тоже. Ворота закрыты. Даже бревна успели подвесить над заборолами. Со стен дым идет, смолу и воду кипятят. Повестили их еще вчера, князь, без сомнений.

Понимая, что опытный воевода прав, но не в силах расстаться с надеждой на скорый захват Можайска, Ольгерд с досады ударил кулаком по загривку коня. Также спрятанный под кольчатую защиту верный друг затанцевал на месте.

— Посмотрим, Едиман. Если отпор знатный будет, вели трубить отход. Навяжем лестниц, помечем стрелы с огнем и с разных направлений — по новой! Я хочу завтра ночевать в боярском доме. Захотят сдать город — будем милостивы. Я б желал, стойно отцу, мирно под себя русские уделы прибирать.

Между тем конные достигли двойных дубовых, забитых в промежутке землею, стен. Спрыгнув с седел, воины привычно метали длинные, заранее заготовленные веревки с «кошками» на концах. Иные споро строили людскую пирамиду, добираясь до верха стены по спинам друзей. Из-под костров[11] летели стрелы, лился кипяток, освобожденные от креплений бревна устремлялись вниз, давя и калеча людей. Еще ни один литвин не достиг верха, а на валу уже лежало более сотни тел. Завязался жаркий лучный бой, множество стрел летело с обеих сторон, заслоняя свет. Конные спешились и, прикрывая первую волну атакующих, старались выбить закрытых деревом русичей. Штурм явно захлебывался.

Низко и тягуче завыли трубы. Подчиняясь им, нападавшие отхлынули, таща или ведя за собою раненых. Ко всем сотникам были посланы гонцы с приказом готовиться к завтрашнему утреннему приступу.

Ночь прошла не зря. Десятки длинных лестниц лежали перед стенами, готовые принять на себя жаждущих отмщения воинов. Дощатые щиты, переносимые двумя-тремя ратниками, позволяли десятку лучников встать под самые стены и из-за надежного укрытия бить почти в упор любого, мешающего штурму. Под их прикрытием дюжие молодцы готовы были обрушить удары тяжелого длинного бревна на обшитые железными пластинами ворота. Сотни стрел с намотанной возле жал пропитанной жиром паклей по команде взмоют ввысь, перенесутся в город, вопьются в крыши и стены домов, превращая строения в громадные факелы. Нет, этого дня Можайску не было дано пережить!

Над воротной башней появилась группа людей. Они махали белым платом, надетым на острие копья, и что-то кричали. Воевода распорядился:

— Подъедьте, узнайте, что хотят!

Посыльный вскоре вернулся:

— Хотят говорить с князем!

Едиман довольно повернулся к Ольгерду:

— Ну вот, как ты и хотел, князь, без большой крови. Сейчас изъявят покорность и с поклоном растворят ворота. Мне одному поехать или?..

— Скажи, что говорить буду только с воеводой на равном расстоянии меж ними и нами. Без посторонних!

Вскоре одна половинка ворот заскрипела и приоткрылась. Выехали двое: дородный ратник в дорогой кольчуге с зерцалами и мужик в простой одежде. Увидев это, Ольгерд отрывисто бросил Едиману:

— Возьми троих — и со мной! Быть готовыми имать обоих, в лагере дотолкуем.

Две группы сблизились. Русич поклонился и вопросил:

— Я зрю перед собою Великого князя Литвы и Руси Ольгерда?

— Великий князь мой отец, Гедимин! Кто ты, невежа?

— Меня зовут Стахий, я воевода этого города. Прочти, князь, и ты все поймешь сам!

С этими словами воин протянул Ольгерду вскрытую грамоту с двумя печатями, болтающимися на тонких кожаных ремешках. Ту самую, что в ночной схватке Иван перенял у литвинов в разоренной Вязьме…

Князь принял, бросил испытующий взгляд на воеводу, его соседа, потом перевел глаза на печати. Явно взволнованный, рывком развернул пергамент. Не один раз перечитал, бледнея лицом. Нервно скомкал в кулаке.

— Откуда это у вас?

— Слуга Великого князя Владимирского Симеона Ивановича перенял у твоих ратных в Вязьме третьей ночью, — кивнул Стахий в сторону спутника.

— Лжете, собаки! Сами решили все подстроить?!

— Окстись, князь! Отколь мне печати твоего батюшки ведомы? Христом богом клянусь — подлинная это грамота!

— Как же тогда он попал в город раньше меня?

Иван слегка улыбнулся:

— Кони у посыльных добрые были… резвее ваших донесли…

Он не отвел взора от гневных очей литовского князя. Потом неспешно разжал кулак и протянул дорогой перстень, снятый с пальца убитого.

— Тот был высокий черноволосый боярин, князь. На левой скуле заметный старый сабельный шрам.

— Наримант?..

Ольгерд еще поизучал лицо Ивана и догадался:

— Так это вы успели округу предупредить? Как звать тебя, удалец?

— Иван, сын Федоров.

— Хорошие у Симеона слуги подобрались… Держи, оставь это себе на память!

Иван поймал брошенный обратно перстень и низко поклонился.

— Так что, воевода, сдаете город? Обещаю взять малый откуп и полон не имать!

Стахий отрицательно мотнул головой:

— О чем хотели — повестили тебя, княже. А город не сдам, у меня поболе тыщи народу на стенах собралось. Пусть мечи нас рассудят. Дозволь отъехать обратно?

Спутники Ольгерда ожидали команды на пленение русичей, но князь молчал. Потом медленно наклонил в знак согласия одетую в бронь голову и развернул коня.

В избе Едиман наконец спросил князя:

— Что там прописано?

— Отца не стало. Убит огневым боем немцами под Байербургом… осаду вел…

— От кого грамота?

— Кейстут повестил. Зовет назад, вокруг великокняжеского кресла возня началась. Брат предлагает мне его занять… Всею своей силою поможет.

Ольгерд произносил все это словно в забытьи. Видно было, что мыслями он уже далеко от московских земель.

— Как порешишь, княже? Что войскам повестить?

Князь очнулся:

— Осаду снимаем. Не нужно зря лить кровь, люди мне дома нужны будут! Посады разграбить и выжечь! Сутки правим тризну по отцу, затем быстро возвращаемся назад. Весь полон вырезать, чтоб не задерживал! Повестить всем: сяду великим князем — одарю каждого ратника! Проклятый город!..

Можайцы потеряли на стенах немало народа. В бронях была только малочисленная дружина, основной отпор дали простые горожане и лапотные смерды да ремесленники из посада и ближайших деревень. Ливень литовских стрел сделал свое дело. Священник ходил с паникадилом вдоль длинных рядов обмытых и одетых в чистое тел, свершая общее отпевание. Слава стояла на коленях подле Оноприя, неотрывно глядя на милое лицо, уже искаженное маской смерти. Глаза были сухи, все слезы выплакались накануне. Андрей находился рядом.

Он словно вновь видел тот миг, когда распаленный боем киевлянин высунулся из-за заборола, перерубая веревку очередной «кошки». Все произошло одновременно: меч опустился на конопляный жгут, стрела вошла в открытое горло. Андрей отдернул начавшее обвисать тело и уже в тот миг понял: ВСЁ! С такою раной живут считаные минуты.

Оноприй сел на настил, еще этого не осознав. Тронул древко пальцами, удивленно глянул на приятеля. Хотел что-то произнести, но вместо слов натужный хрип. Новая попытка… Андрей разобрал лишь: «Сла…», далее волна крови пала на грудь, щедро орошая зипун и дерево. Короткая агония… Кончено!

Теперь Андрей понимал, что хотел напоследок сказать (или о чем попросить?) бедняга. Он сорвал девушку с места, он пообещал ей иную жизнь вдали от нелюбого мужа… а теперь он сам уходил в небытие. Проделать обратный путь Славе было немочно: не было денег, не было верных спутников для такого преодоления. Но и впереди царила пугающая неизвестность!

Решение пришло еще вчера, единственно верное. Он и дядя просто обязаны взять девушку к Алене в Митин Починок! Пристроить ее вольной помощницей тете по хозяйству, дать кров, пищу, одежду. Далее как Бог повелит! Вот только согласится ли сама Слава на такое продолжение своего жизненного пути?

Когда в общую могилу были брошены прощальные горсти земли, когда десятки заступов споро набросали холм и крест утвердился над погребенными, Андрей взял девушку под руку и бережно повел к избе, в которой расположились Иван со товарищами. Макарий остался невережен, а старшому пришлось пришлепнуть лепешку из резаной головки лука от загноения да наложить перевязь все на то же правое, уже покалеченное плечо.

— Не печалься, Славушка. Все мы под Господом ходим. Онопка славной смертью погиб, защитником на Небеса ушел. Священники бают, таким сразу в рай врата отверзаются. Теперь он там за нас Бога просить будет. А ты давай-ка к нам с дядей прилепляйся! Поедем к тетке Алене, она славная женщина. Своих девок никак народить не может, ты ей заместо дочери станешь. Поедешь?

Слава остановилась, подняла голубые глаза на парня и долго не отводила взора. Потом вдруг вновь зарыдала, схватилась за Андреевы плечи и уткнулась лицом ему в распахнутую овчину:

— А что ж мне еще теперь остается, миленькие?! Спасибо вам с Иваном! Отслужу!

— Какое там «отслужу», глупая?! Ты мне заместо сестры будешь! Никому тебя обидеть не дам!

Андрей погладил ее по голове, поправил сбившийся плат. И вдруг с ослепительной ясностью понял, что за месяцы совместного трудного пути Слава стала для него не просто спутницей, не только любимой приятеля. Он впервые вот так, с нежностью и лаской, обнимал женщину, и в груди его зарождалась непонятная теплая волна. Хотелось коснуться губами сбившихся волос, хотелось схватить ее голову, задрать лицо вверх и поцелуями осушить такие по-детски прелестные глаза. Понимая, что здесь, у братской могилы, это будет дико и кощунственно по отношению к Онопке, Андрей отстранился от девушки и взял ее за руку:

— Пошли!

Иван после погребения и поминальной тризны уединился в тереме Стахия. Воевода сам зазвал его еще за столом.

— Видел я тебя в деле, паря! Знатно бьешься, хоть и левой.

— А мне раньше едино было, боярин. Обоерукий я.

— Не хочешь со своими молодцами при мне остаться? Приближу, над сотней своей поставлю. Упрошу князя, чтоб сельцо аль деревеньку какую тебе для кормления подарил. За такую службу, что ты Симеону Ивановичу оказал, и боярством наградить не грех! Мыслимо ли дело: город от разграбления спасти, охоту шкодить у литвинов надолго отбить?! Что скажешь?

— Спасибо на добром слове, Стахий Михайлович! Только не могу я предложение твое принять. Слуга я князев, его поручение тайное выполнял, и пока он сам меня от моих же клятв не освободит, не волен я в желаниях своих. Равно как и племянник мой Андрюшка. Дома на Оке жена меня ждет любая. А вот Макарку приюти да девку Славу, что одна осталась. Некуда им теперь податься.

— Перебай с ними сам. Захотят — я не против.

Боярин повелел налить еще пенного меда. Поднял серебряную братину:

— Твое здоровье, Иван! Великому князю я все отпишу. Передашь ему сам грамотку в руки. Гости в граде сколь пожелаешь, корма я из казны оплачу.

— Спасибо на добром слове, боярин! Плечо вот подлечу и тронемся. Масляную хотелось бы уже дома встретить.

С решением Андрея дать приют Славе Иван согласился без долгих раздумий. Макарий решил вступить в Можайскую дружину. Спустя седмицу после Крещения трое верхоконных отправились в сторону Москвы.

Великокняжеская дружина вернулась из Торжка только в начале Великого поста. Иван отослал племянника со Славой к Алене, сам терпеливо ожидая прибытия бояр Василия или Андрея. Можайскую грамоту вручил Вельяминову, на словах поведав о всех своих злоключениях в Орде и после. Василий одобрительно хмыкал, бросая на своего верного слугу довольные взгляды. Под конец пообещал:

— Сегодня-завтра великому князю все перескажу. Ожидай в городе, никуда не уезжай. Мыслю, награда тебя ждет княжья! Симеон Иванович зело доволен Торжским походом своим, который день в хорошем настроении пребывает.

Наслышанный о смерти старого тысяцкого Москвы Протасия Вельяминова и великокняжеском решении передать эту должность его сыну, Иван не смог не спросить:

— Дозволь напоследок узнать, боярин, как оно все с Босоволковым порешилось?

— Сход был думский. Два дня судили-рядили. Порвал великий князь договор с Алексеем. Все его вотчины под себя забрал. И поделом: не нарушай княжью волю! Не нужна пря земле Русской! Так что не волен теперь Хвост на коломенских землях, будя!

Прошло несколько дней. Иван действительно был зван в княжескую палату, обласкан, одарен Митиным Починком в наследственное пользование. Ему дозволено было вернуться домой и вновь приступить к обязанностям смотрителя Вельяминовских рыбных ловов. Андрей же был призван боярином Василием в молодшую городскую дружину.

Великий хан Узбек умирал. Жизнь покидала его постепенно, но неотвратимо. За стенами дворца таяли снега, и так же безвозвратно, подобно воде, утекали силы, холодели руки и уменьшалась телесная мощь. Еще совсем недавно он смог сесть на любимого Алмаза и проехать шагом под взглядами своих эмиров, нукеров. Он никогда не забудет этих взглядов! Кто-то надеялся, что великий хан одолеет болезнь и все пойдет по-старому. Иные же явственно вопрошали глазами: КОГДА? Ждали его смерти многие, ох как ждали! Уже готовы были вцепиться друг в друга, деля места возле его преемника. Кого? Тинибека или Джанибека? Оба были сыновьями его главной и любимой жены Тайдулы, оба готовы держать в покорности приведенные в повиновение улусы. Тинибек недавно прогневал отца, управляя великим Хорезмом. Посчитал, что он может уже дерзить великому хану, что Узбеку пора уходить на Небеса. Льстивые эмиры нашептывали, что Тинибек готов помочь в этом отцу, оттого Узбек и запретил старшему сыну являться в столицу. Лучше бы на трон сел Джанибек, но он младше. Может, подарить ему власть своею волей?

Узбек с тихой гордостью думал, что он был действительно великим ханом. Почти три десятка лет правил громадными землями, лишь приумножая их. Простер зеленое знамя истинной веры над степными просторами. Заставил с поклоном являться в Сарай и Рим, и Геную, и далекий Египет. Построил новые цветущие города. Обеспечил безопасные торговые пути по всему улусу, что непрестанно обогащало его казну. А самое главное… он умирал своей смертью! В этом ведь тоже заключается великое искусство восточного правителя!

Он вспомнил своего дядю. Тохта тоже был велик! Но он был поклонником Будды, он стал слишком много смотреть в сторону Руси, что могло привести к усилению ее роли, принятию креста вместо полумесяца. Тохта лично отправился водою в русские города, чтобы собрать для встречи русских князей. О чем они могли договориться — один Аллах ведал. А потому смерть, налитая в золотой бокал еще в Сарае, настигла его на палубе ханской лодьи…

Странно, но даже сейчас, утопая меж шелковых подушек ложа, он не мог не вспоминать свою любимую жену Тайдулу. Она прочно заняла место сбежавшей на родину византийки Бялынь. И приковала к себе навеки! Каждую ночь, беря ее, Узбек ощущал себя нарушителем женской девственности! Это было непостижимо, но БЫЛО! Неправильно устроенное женское естество приводило к тому, что великий хан жаждал Тайдулу вновь и вновь! А кроме умения женских ласк умная женщина была еще для великого хана и прекрасной советчицей, собеседницей, соправительницей… Тайдула! Вот кто была ему нужна сейчас, чтобы развеять все сомнения!

Слабой рукой хан позвонил в колокольчик. Заметив колыхание занавеси входа, произнес лишь: «Тайдула!» И принялся ждать.

Как всегда, жена явилась незамедлительно. С чарующей улыбкой встала на колени у ханского ложа, взяла мужскую руку, поднесла к своим губам:

— Ты хотел видеть меня, огонь моей души? Ты хочешь, чтобы я согрела тебя?

Она сбросила с плеча часть халата, положила ладонь Узбека на еще по-девичьи тугую невысокую грудь. Пальцы задвигались, легкий румянец прилил к щекам больного. Заметив это, жена ласково обнажила мужскую плоть, погладила, приняла в рот. Дыхание хана участилось, спина выгнулась, глаза закрылись… Долгий сладостный стон сквозь стиснутые зубы заполнил шатер.

Утерев губы, Тайдула нагнулась над еще более обессилевшим мужем:

— Мне уйти или остаться, повелитель?

— Останься… я хотел еще поговорить, пусть принесут кумыс…

Поддерживаемый слугами, повелитель испил хмельного напитка. Откинулся в полном блаженстве на подушки, взмахом руки удалил посторонних. Направил взгляд на жену:

— Я хотел поговорить с тобой о сыне!

— О котором?

Узбек слегка поморщился, недовольный собой. Сказать еще нужно было так много, а язык уже просил покоя.

— Об обоих… Кого ты видишь вместо меня?

— А ты сам, великий?

Великий хан пристально посмотрел на жену.

— Если б было можно — тебя, моя опора и утеха! Ты ведь прекрасно знаешь кого! Того, кого вот уже год вспоминают все, взявшие в руки мои монеты! Того, чье имя на них рядом с моим! Джанибека…

Эта длинная непрерывная фраза словно перехватила его дыхание, Узбек надолго замолк и прикрыл глаза. Мышь в груди уже не пищала, она торжествующе пела!

Тайдула была умной женщиной. Она всегда любила власть и деньги. Она прекрасно понимала, что великий хан Тинибек оставит ее доцветать в задних комнатах дворца. Джанибек же наверняка сделает своей мудрой советчицей и отрежет кусок денежного пирога. Жена терпеливо дождалась, когда глаза мужа вновь открылись, погладила его по холодной щеке и тихо предложила:

— Повели своим указом, что завещаешь трон и власть своему третьему сыну!.. Подпиши его в присутствии всех эмиров, чтобы не было кривотолков. Тинибеку же оставь Хорезм, с него вполне довольно. И жизнь… если он никогда не захочет получить большего…

Затуманенный болезнью и столь долгим общением мозг великого хана долго осмысливал сказанное. Наконец он выказал согласие движением век и едва слышно произнес:

— Прикажи… чтобы написали. Проверь сначала сама… Вечером созовешь беглербека, кадия, прочих… вечером, сейчас я хочу поспать…

Он не видел, что на губы Тайдулы легла змеиная улыбка. Женщина выскользнула на улицу подобно юркой ящерице.

Муэдзин созвал верующих на вечернюю молитву. Эмиры уже были оповещены. Сейчас они все встанут с ковриков, проследуют в залу к великому, услышат текст и…

Поднявшись с колен, Тайдула взяла со стола трижды проверенный документ, посмотрела на себя в венецианское зеркало и поспешила в залу мужа. Беглербек уже был у двери. Рядом отчего-то столпились слуги. Второй человек в управленческой лестнице Орды как-то странно-насмешливо посмотрел на женщину.

«Принесет Джанибек клятву — велю ему гнать половину эмиров в шею! Или еще лучше — казнить бескровной казнью. На языке мед, а за пазухой кинжал!»

— Величайший из великих, чей лик затмевал для благоверных солнце, ушел от нас! Магомед призвал его к себе! — вдруг раздалось громко-торжественное под кирпичными сводами. Все присутствующие тотчас пали ниц.

Когда первое изъявление траура завершилось, к Тайдуле подошел один из эмиров:

— Что ты здесь делаешь, женщина! Иди к другим женам, ваш удел теперь — оплакивать мужа!

Торжество и злость сплелись одновременно в этих словах. Вмиг ставшая никем Тайдула покорно согнулась и пятками вперед покинула зал. Оказавшись у себя, она с удивлением посмотрела на зажатый в руке скомканный кусок пергамента, поднесла ко лбу. Вой, долгий жалобный вой смертельно раненной волчицы нескончаемой песней потек из горла…

Москва-река бурно отгуляла приход тепла, широко разлившись и щедро напитав талой водою заливные луга. Прошли проливные дожди, слизнув в лесу остатки некогда толстого снежного покрова. Стены и башни Кремника, тесаные крыши домов, уложенные у пристаней пачки досок парили под яркими лучами солнца. На Яузе неистово перекликались кряквы и чирки, образуя семейные пары для извечной весенней обязанности — продолжения рода. Горожане сбрасывали тулупы и зипуны, расстегивали душегрейки, готовили заступы для скорых огородных работ. Весна!

Все это буйство проходило мимо гридницы Великого князя Владимирского Симеона. Солнце еще не заглянуло в нее через цветные стекла, в комнате царили полумрак и прохлада. И так же сумрачны были лица трех мужчин, от решений и воли которых в те времена зависели судьбы и Москвы, и всей Северо-восточной Руси. Это были сам князь, тысяцкий стольного города Василий и ближний боярин Андрей Кобыла.

Весть, доставленная голубиной почтой и ныне обсуждаемая ими, не могла вызвать улыбку на лице. Сарайский епископ сообщал, что решением большинства ордынских эмиров на освободившийся после смерти Узбека трон решено было посадить его старшего сына Тинибека. Надежды на приход к власти более дружелюбного к русскому улусу Джанибека окончательно рухнули.

— Псы продажные! — сжимал кулаки великий князь. — Некому было вовремя серебра им в карман насыпать, вот и откачнулись от Тайдулы и ее сына любимого. От воли бывшего хана своего откачнулись! Ведь в немилости был Тинибек у Узбека, каждому понятно! Последний год все указы ордынские за тремя подписями шли: ханской, главной жены, Джанибека! Главной квадратной печатью, золотой краской все это закреплялось! Все тлен! Что мыслите, бояре? Как дальше мне быть?

Скорого ответа ни от кого не последовало. Оба боярина понимали цену совета.

— Где нынче Тинибек? В Хорезме?

— Нет. Ушел с войском в улус Чагатая. Тимур-хан юг Хорезма пограбил изрядно.

— Это хорошо! Значит, присягу еще не скоро примет, на поклон можно не спешить. А в Сарае сейчас чья власть?

— Тайдула с Джанибеком столицу держат.

— Раздрай?

— Намечается раздрай, княже! Джанибеку бы сил поболе, мог бы и не пустить братца на Волгу.

— Вот когда слова отца Иоанна помнить нам надобно, бояре! Прав был игумен, ох как прав! Забьем удачно клинышек между родичами — долго дышать спокойно сможем. Теперь надо грамотно додумать, как?!

И вновь тишина воцарилась в горнице.

— Может, серебром помочь возможем? У Джанибека до ханской казны хода нет, эмиры свои замки навесили, поди. Лишь Тинибеку отомкнут, чтоб в милости быть.

Василий поддержал Андрея:

— Да, тысячи три-четыре гривен бы Джанибека на трон возвели! Признать бы его уже сейчас за великого хана, заплатить как выход московский. Он бы такую услугу вовек не забыл!

Симеон усмехнулся:

— Мыслите хорошо, да не очень-то гладко. Кто о том с Джанибеком баять будет? Я? Так меня к нему те же эмиры и не допустят, сотню препон возведут. Да и не можно мне сейчас Москву покидать, с Новгородом еще не все до конца улажено. Кого из вас послать? Прознают, с чем едете, забьют в колоду до Тинибека — жди тогда конницу на Русь! Конец настанет тишине нашей, кою отец таким старанием создавал. Отразить же орду мы еще не готовы…

Опять долгое молчание. Василий машинально запустил пальцы в курчавую бородку и теребил жесткие волосы.

— Сами не сможем близкого к Джанибеку человека заиметь? Такого, чтоб и с ним близок был, и на Русь наведывался. Баскак, купец, родич?..

Тут вдруг лицо Андрея просветлело. Он сделал глубокий выдох:

— Есть такой! Федоров же Иван говорил, что тысячный Джанибековой гвардии частенько в Коломну наведывается.

— И что? — вскинул брови князь. — Полагаешь, что возможно его переманить?

Андрей досадливо отмахнулся:

— Нет, я не про то баю, княже! Тот же Иван мне ведал, что его Андрей и этот нойон — кровные братья-близнецы! Этот-то племянник, татарином переодевшись, моих парней из тюрьмы татарской и вытащил. Мыслите, к чему веду?

— Подменить одного другим? Ты, Андрей, нонче с утра к чаре, случаем, не прикладывался?

Но тут и Вельяминов поддержал боярина:

— А что? Это мысль! Обдумать многое нужно только хорошенько, но если выгорит…? Мы ж тогда такого ценного человека в Орде заимеем! Давай-ка, Симеон Иванович, мы с Андреем сперва ночку-другую не поспим, Федорова Ивана в Москву вызовем.

— Племянника этого тоже, — негромко молвил князь.

— А парень этот у меня в гриднях молодших второй месяц уже как обретается…

…Нужно ли говорить, что и Иван, и Андрей были ошарашены боярской задумкой. Молодой парень сидел на скамье, словно ошеломленный булавой, тупо хлопая глазами. В голове дяди тучей роились мысли, одна сменяя другую и не давая быть обдуманной до конца.

«Нарядить татарином — несложно, а потом? Где свиту взять, коли они там в своей тысяче все друг друга знают? Как в голову вложить то, что брат его уже пережил и ведает? Андрей говорит по-татарски, но ведь речь вряд ли с братовой совпадет! Как это обойти? Старая карга Галия вначале может и признать, а потом…? Есть же привычки, повадки, поступки у каждого особые. Опять же слуги ихние — как с ними быть? Он же должен про них все ведать, а Андрюха?.. Видит Бог, к домовине готовят парня! Хотя какой там домовине, бросят тело его безглавое в бурьян на радость псам и шакалам! Одно вижу — отказать! Дак как самому князю-то откажешь? Ох, Господи, грехи наши тяжкие! Не выдай, вразуми, наставь и сохрани…»

Меж тем бояре Василий и Андрей продолжали расспросы, утверждая уже ранее обсужденный между собой план действий.

— Иван, ты говорил про татарина, своего дружка близкого, с кем вместе на Можайск выходили. Он Москве верен будет?

— Нету ему иного пути, боярин! В Сарае лакомый кусок остался, вся кубышка, годами скопленная, там! Но… близок локоток, да не укусишь! Ему теперь старая Галия пострашнее волкодава будет! Следующая встреча, без сомнений, последней станет, как и для меня!

— Вот мы ему и хотим помочь спокойно жить далее! А для этого всего делов то — бабку старую надежно упокоить! Сперва найти, потом… При этом еще и рубли в свою мошну положить немалые. Как он, пойдет на это?

Иван пожал плечами. Представил, что этот вопрос слышит сам татарин.

— Думаю, да! Трусом он никогда не был. А деньги явно полюбил, ожидовел бачка! Как Галию убрать хотите, налетом на стойбище? Следов много оставить можем!

Василий улыбнулся, Андрей же отмахнулся, словно от надоедливой мухи:

— То не твоя печаль, Иван! Есть одна задумка, никто и не поймет, отчего старуха к Магомеду пасти баранов отправилась.

Он хохотнул, коротко и страшно.

— Татарину твоему… как его величают?

— Нури.

— Нури надобно будет лишь нужного человека на Галию вывести. Если дело не выгорит, сделать так, чтоб тот уже больше никогда никому ничего не сказал. Когда выгорит — тоже! Смекаешь?

— А как вы с Каданом поступить хотите?

Тут неожиданно словно очнулся Андрей:

— Если с братом моим зло сотворить надумали, я не соучаствую! Так и перескажите князю!

Тяжелая оплеуха боярина Андрея Кобылы повергла молодого дружинника со скамьи на пол.

— Как смеешь, холоп! Ты великому князю и мне служить, а не перечить обязан! В оковы закую, если еще хоть раз дерзость себе позволишь!

Но и младший Андрей гордостью был не обижен. Сплюнув в ладонь окровавленную слюну и полюбовавшись на нее, глухо молвил:

— Можешь сразу в поруб аль на плаху, а кровь родную лить не допущу!

— Он же нехристь, татарин? — вступил в перепалку Вельяминов, более спокойно относящийся к происходящему.

— Мало ли татар на службу княжью перешло? Иные и крест надели! А он брат мой!

Дядя решился поддержать племянника:

— Он прав, боярин! Не след Кадана убивать! Нужно так подмену сделать, чтобы и комар носу не подточил. А брата на север в глухой монастырь отправить под строгий надзор братии. Поймет, что нет ему хода назад, — обтишеет и смирится. Там ему всю правду о рождении его мне мочно будет поведать, предложить за Москву заложиться. Лучше давайте о другом баять — как Андрюшке помочь невереженым в татарском обличье остаться…

Он изложил все свои сомнения. Еще не отошедший от злости Кобыла лишь иронично хмыкал. Вельяминов же, дождавшись когда Иван наконец замолчит, не спеша начал излагать его с боярином Андреем план. В котором, казалось, ими было продумано все…

Уже при расставании Василий участливо положил Андрею руку на плечо:

— Поверь, мы ведаем, какой крест на тебя, паря, возлагаем! Пойми и запомни одно: о твоих делах никто никогда не спознает, но службу всей Руси ты можешь сослужить великую! Поболе двух десятков лет земля Московская набегов не ведает. Возможешь сотворить то, что нами задумано — и далее жить спокойно смерды будут. Нет — опять запылают избы!

Хан Тинибек не спеша ехал на горячем арабском скакуне, сияющем золотой уздечкой с каменьями и высоким посеребренным седлом. Он был воистину красив, этот достойный представитель мужчин Востока! Тонкие резные черты лица, тщательно подбритые усы и бородка, смолисто-черные, умащенные благовониями волосы, спрятанные под невысокий тюрбан. Отец Узбек с детства готовил Тинибека в свои преемники, в полном согласии с законом престолонаследия ордынских царей. Молодой хан уже мог успешно управлять большими территориями, талантливо водить войска, покровительствовал ученым, купцам, строителям, музам, писал письма и слал послов европейским владетелям. Теперь предстояло все это начать вершить на деле не только на землях Хорезма, но и из самого Сарая, будучи владыкою всей великой Золотой Орды!

Весть о кончине отца ему доставил Кутлук-Тимур, человек, который был словно создан для плавания в волнах большой политики и интриг. В свое время он помог сесть на трон Узбеку, стал при нем беглербеком, вторым лицом ордынской империи. Через несколько лет своим неуемным мздоимством стал немилостив великому хану и низведен до улус-бека Хорезма. Для гордого Кутлук-Тимура это было равносильно ссылке! Но именно в те годы он близко сошелся с юным Тинибеком. Именно тогда впервые в мозгу тертого политика зародилась мысль о реванше, разменяв отца на сына.

Потом были вновь благоволие Узбека и возвращение на прежнюю должность, потом вновь палаты в Хорезме. Вначале Кутлук возненавидел своего преемника при дворе великого повелителя Ису-Гургена, зятя Узбека, потом смог близко сойтись с ним. Связало их одно: оба оказались одинаковыми фигурами на шахматной доске правителя, то объявлявшего их основными фигурами, то вдруг низводящего в пешки…

Вот и сейчас Иса-Гурген занимал пост беглербека в ордынской администрации. Именно в его руках сосредоточились все нити власти в период временного безвластия. Именно под его нажимом большинство эмиров выказало покорность старшему сыну и наследнику ушедшего в мир иной великого хана. И именно Иса предложил Кутлуку союз, направленный на воцарение Тинибека, а не младшего Джанибека под руководством умной Тайдулы.

Кутлук ехал стремя в стремя с молодым ханом, продолжая того настойчиво убеждать:

— О, мой повелитель, тебе нужно прервать эту войну и немедленно вести войско на Итиль! Тимур-хан уже получил по заслугам. Пусть он спокойно уползает в свою южную нору и зализывает раны. Когда ты примешь великоханскую присягу, когда все эмиры присягнут в верности, когда у Джанибека будут вырваны его острые зубы, а ваша мать согласится смиренно доживать свой век в задних палатах ханского дворца — тогда ты спокойно сможешь вернуться и заставить Тимура глодать кости наравне с твоими любимыми волкодавами! Сейчас же, пока в Сарае сидят эти двое, желающие моему повелителю лишь смерти, — все зыбко и опасно!

— Там за ними присматривают Иса и мой верный брат Хызра! Там достаточно войск, денег и преданных слуг, чтобы следить за каждым шагом братца Джани. У него лишь тысяча верных ему воинов, у Хызрхана и Черкеса — тьма гяуров под рукой. Не забивай мне больше уши мусором твоих речей, верный мой Кутлук! Ты ведь не прав, согласись! Если я направлю морды коней моих воинов к великой реке — как я пройду бескрайние просторы, где вся трава уже высохла, где нет табунам ни корма, ни воды? Чем я буду кормить моих преданных нукеров, когда гурты овец начнут дохнуть от бескормицы? Нет, я не буду спешить! Если мать и брат начнут что-то без меня затевать, я велю Хызре немедленно схватить их и казнить без пролития крови. Моим подданным скажем, что они наказаны за неблаговидные поступки! Я хочу спокойно перезимовать здесь, на юге Хорезма. Приведу чагатаидов к покорности, возьму с них выход за набег Тимура на мои земли и с первой травою трону тумены на север. Ты же, мой верный Кутлук, отправишься в Сарай немедленно. Я выдам тебе ярлык на право замещать меня, уже избранного царя, по обе стороны Итиля до моего возвращения. А когда я сяду на трон, твое место всегда будет рядом с моим сердцем!

Тинибек остановился на вершине высокого холма и долго любовался могучим орлом, парящим над раскаленной равниной в поисках добычи. И спутник, и охранная сотня, облитая серебром начищенных доспехов, покорно застыли на своих местах.

— Видишь, он тоже не спешит! Знаешь, Кутлук, я не люблю Сарай-Берке. Когда я сяду на трон, то повелю перенести столицу в другое место!

— Куда, о великий?

— В Сарай-Джук! Там центр всех торговых путей, там чистая вода Яика, там я построю новую жемчужину Востока! Ты знаешь, иногда я закрываю глаза и вижу его высокие минареты, мощенные камнем улицы, холодную воду, бегущую по трубам, буйную зелень садов… Пожалуй, я начну возвеличивать этот город уже тем, что именно там вы, верные мои эмиры, положите мою руку на Коран! А в Сарай-Берке отныне достаточно будет моего наместника…

Хан мечтательно прикрыл веки, замолчал. Потом тряхнул головой, улыбнулся, простер вперед украшенный перстнем с большим изумрудом указательный палец, указывая на недалекое голубое озерцо, обрамленное песчаными берегами:

— Видишь этот оазис прохлады? Распорядись, чтобы там поставили мои шатры. Я хочу вина, песен, танцев красивых женщин. Я хочу поспать на юном горячем животе, пусть к ночи приготовят ту, что ты мне привез в подарок! Довольно говорить о делах, пора отдохнуть!

Джанибек был очень горяч по натуре. Он знал всю правду о последних часах любимого отца, о его намерении передать бразды правления не старшему сыну, а, вопреки традиции, ему, третьему. Мысль о том, что всего лишь несколько часов отделяли его от права стать царем, сводила с ума. Если бы Узбек прожил еще одну ночь! Если б он нашел силы в одряхлевших пальцах удержать перо и нацарапать последнюю в своей жизни подпись! Тогда б все эти жалкие прихвостни, привыкшие кормиться у трона подачками и взятками, кланялись ему и восхваляли б лишь его одного. Но…

Иса-Гурген собрал вокруг себя и Кутлук-Тимура всех колеблющихся эмиров. Шакальей стаей они пропели хвалу старшему брату. Джанибек знал: многие поддержали б и его, получи они вовремя серебро и монеты. Но хранитель казны, старый сухой скопец, однозначно заявил Тайдуле, что вручит ключи от подземных кладовых только законному хану. Он был всю жизнь преданным псом Узбека, и за это нельзя казнить. Но и преданность старых слуг также бесила!

Верным спутником и союзником оставалась лишь мать, Тайдула. Она привыкла повелевать при муже, привыкла всегда восседать справа от трона, НАД Тинибеком. Теперь ей не оставалось места даже ПОД!.. Старший сын ненавидел породившую его женщину.

Сила была на стороне эмиров. Верный Кадан по первому бы зову поднял свою тысячу и повел ее за своего повелителя, но что может сделать тысяча против тьмы? Все входы во дворец охранялись воинами беглербека, во дворе постоянно дежурили две его сотни, тогда как до дверей Джанибека допускались лишь десяток-другой охранников. Он мог уехать в степь, попытаться поднять за себя кочевников. Но вновь все упиралось в проклятый металл с отблеском рыбьей чешуи, которого у него и матери было так мало!

В один из дней, когда темные низкие тучи висели над головой и еще больше заставляли негодующе биться пылкое сердце, к сыну зашла мать. Тайдула прекрасно понимала, что происходило с сыном. Она ласково обняла его, прижала голову к груди и едва слышно шепнула:

— Пойдем, поговорим возле фонтанов. Никого не удивит, что мы ищем прохладу в такой зной.

— Не хочу! Говори здесь.

— Милый, ты же знаешь, что в этом дворце даже стены имеют уши!

Сын пристально посмотрел в глаза матери и согласно кивнул.

Струи фонтанов мелодично звучали, спадая из керамических труб на шлифованный мрамор и рассыпаясь на мириады брызг. Повелительным жестом отослав прочь слуг с опахалами, Тайдула спросила:

— Ты хочешь сесть на трон? Или уже даже в мыслях уступил его брату?

Хотел ли Джанибек сесть на этот деревянный символ великой власти, покрытый золотом и серебром, украшенный персидскими жемчугами? Хотел ли он почувствовать под собой надежную опору ножек из чистого серебра, которым талантливые мастера придали такие чудесные формы? Да, да и еще раз да! Сесть и обвести взором большую залу, где все готовы пасть ниц при первом же его повелении, где лишь подобострастные трусливые взгляды, украдкой пытающиеся перехватить взгляд ЕГО, Повелителя! Но как?

— Я убью Тинибека, мать! Я его ненавижу!

— Т с с с, я прекрасно слышу тебя, дорогой! Да, двоим вам нет места под солнцем! Тинибек тоже это прекрасно понимает. И мы должны взять в руки власть, пока он застрял там, в Хорезме! Сначала здесь, в Сарае, затем во всем нашем великом ханстве.

— Но для власти нужны деньги и воины?! У нас же нет ничего! — вновь едва не выкрикнул Джанибек.

Мать погасила всплеск отчаяния нежным поцелуем.

— У нас есть время, это тоже немало! Так воспользуемся же им. Ты ведь веришь Кадану?

— Так же, как и тебе!

— Вот и прекрасно. Пошли его на Русь, пусть проедет по моим владениям на Упе, пусть вытрясет серебро из твоих коломенских слобод. Напиши ему заемные грамоты, пусть займет серебро у русских купцов, попов! Нужна хотя бы тысяча сом, чтобы начать здесь. Дальше все будет проще, мы сломаем хребет Исе и заберем ключи у Ибрагим-бека.

— Может быть, послать с заемными грамотами и в Кафу?

— Нет! Я не верю генуэзцам. Они за большую мзду тотчас перепродадут весть о том, что Джанибек срочно ищет деньги, Исе, Кутлуку, самому Тинибеку. Тогда у нас не будет в союзниках даже времени!

— Ты, как всегда, права, мать!

— Я сниму с себя все, что успел надеть великий Узбек. Преврати в монеты и ты свои драгоценности, лишнее оружие, скакунов, соколов, наложниц. К концу лета мы должны будем нанести свой удар. И помни, мой дорогой: гюрза опасна не только тем, что ее укус смертелен! Гораздо страшнее то, что она кусает неожиданно!

Колесо заговора начало потихоньку раскручиваться. Нашлись и в Сарае эмиры и богатые люди, готовые принять сторону Тайдулы и Джанибека. Соглядаи беглербека Исы-Гургена пока ничего не заподозрили.

Кадан прекрасно понимал, зачем повелитель отправил его во главе сотни нукеров на север. Он уже не раз навещал Русь, где у молодого хана было много земли, заселенной не пожелавшими вернуться на родину татарами и русским полоном. Коломенский удел лишь считался в пользовании русского князя Симеона, почти половина порубежных доходов в те времена уходила в Орду. Такова была участь всех приграничных Дикому полю земель. Тульские земли, прозванные так по имени их хозяйки, любимой жены великого хана, являлись прекрасным украшением, преподнесенным в свое время Узбеком Тайдуле. Касимовский удел сплошь заселяли выходцы из великой Орды. Слоеный пирог, на основе которого уже в следующем столетии образовалось единое мощное русское государство!

Ярлыки господина и его матери позволяли Кадану быть беспощадным к старостам. Он не взирал на грамотки, в коих были прописаны все уже совершенные выходы. Он брал недоимки серебром, скотом, детьми, перепродавая их генуэзцам. Он брал выход за грядущий год, оставляя отметки об уплате. В глазах слобожан он действовал как типичный баскак, только вот никто не знал, что личной выгоды этот сборщик дани себе не имел никакой!..

Объехав земли по Упе, Кадан направил коней под Коломну. Он никак не мог предполагать, что на берегах большой русской реки уже готовился прием долгожданному гостю.

Кадана на Оке ждали давно. Ждали на трех переправах, когда полая вода заставляла надолго забыть слово «брод». Ждали на бродах, усилив дозоры и постоянные посты, когда вновь зажелтели песчаные косы. Особое внимание уделяли Ордынке и Муравскому шляху. Еще не отгуляли талые воды, когда боярин Андрей Кобыла собрал в коломенском Кремнике сотню дружинников, которых князь Симеон Иванович своим личным приказом выделил из местной дружины для наблюдения за рекой. Глянув на два стройных ряда рослых воев, Кобыла громко изрек:

— Хорошо запомните этого человека! Если вы где-то когда-то его увидите, особенно на Оке, немедленно надо повестить об этом воеводу! Ясно?! Если с ним будут спутники, запомнить сколько, как выглядят. Встретите в городе аль еще где — проследить, где остановились.

Две сотни глаз с интересом уставились на молодого Андрея. Многие уже встречали его на дворе воеводы, иные знали, что он — слуга самого тысяцкого Москвы. Расслышав недоуменный говор, боярин продолжил:

— Что, диво дивное узрели? Это Федорова Ивана племяш, с Митиного Починка. А я в гости жду близняка его, нойона ордынского! Ясно? Гривна серебра тому, кто первый узрит и повестит!

Шум усилился. Кто-то выкрикнул:

— А он когда собрался к нам в гости правиться?

— Грамотку пришлет — повещу! Балда стоеросовая!

Хохот не сразу заполнил двор. Смеялись от души. Кто-то даже лупанул кулаком оплошавшего меж лопаток. Боярин повелительно вздел руку, вновь воцарилась тишина.

— Ну, все ясно? О том, что поведал, друзьям — женкам — подругам не переведывать! Сотник и десятники — к воеводе, остальным в молодечную!

Ряды сбились, ратники охотно направились в протопленное жилье.

Прошло более месяца. Кадан не появлялся. Многие дружинники уже давно лишь машинально всматривались в лица южных купцов, булгар, гостей из Кафы и Сулака, правившихся через Оку. Порой казалось, что проще отыскать иголку в стоге сена, чем неведомого гостя из Орды. Как вдруг…

Десятник Дмитрий примчался на двор коломенского воеводы Онуфрия на запаленном коне. Велел доложить о себе немедленно и, как был, в пыли и с потеками пота на лице, шагнул в залу боярина:

— Нашли! Минька мой узрел и признал татарина того. В Кошире он! С ним татар под сотню. По всем коширским селам мзду собирают.

— В Кошире? Как он там оказался? — резонно вопросил воевода, не догадываясь, что после тульских земель татарам не было нужды вновь пересекать Оку.

— Не знаю, боярин! А только местные говорят, что с седмицу уж как стоят постоем, нехристи!

— Как твой парень там оказался?

— Минька? Он сам из Нивок, попросился у меня с Лопаснинского перевоза на пару дён бабу проведать да порты сменить. Ну и… наткнулся… Не сумуй, боярин, я сам проверял: он это! Я всех своих в Коширу перекинул с перевоза, блюдут гостей.

— А коли те снимутся? — почесал бороду Онуфрий, соображая, как ему быть дальше.

— Куды? Им путя токмо в Москву Ордынкой либо за Оку через переправу. Не потеряют, соколики! Но и тебе, боярин, мешкать не след! Узнает Кобыла, что проворонили, — греха не оберемся!

Воевода принял наконец решение. Он послал гонца за Иваном и Андреем, снарядил несколько конных в Москву.

«Мое дело — сторона! Мало ль кто что еще удумает! Пусть теперь сами дальше решают, я свое дело сделал!»

Федоров с племянником прибыли незамедлительно. Иван еще раз подробно расспросил Дмитрия о недавней встрече, долго размышлял в полном одиночестве, потом потребовал у воеводы:

— Два десятка конных одвуконь вели снарядить не мешкая, боярин! Со мной на Коширу пойдут.

— Допрежь весть от Андрея Кобылы дождусь, — спесиво возразил Онуфрий, разозленный тем, что какой-то московский холоп, пусть даже и в милости у самого великого князя, смеет указывать ему, родовитому боярину.

— Не гневайся, боярин! Но время — деньги! Спознает Кобыла, что ведал ты про татарина да промешкал и упустил… мокрого места не оставит!

Онуфрий вдруг представил громадного боярина Андрея во гневе и даже прикрыл глаза. В конце концов, пусть за все будет в ответе этот сухорукий петух! Выгорит дело — можно будет и свой кусок пирога поиметь. Прогорит — с боярина взятки гладки!

Уже к обеду два десятка ратных, захватив брони, тоненькой змейкой порысили вверх по Оке.

За те годы, что прошли после смерти хана Торгула, Нури действительно «ожидовел», но в хорошем смысле этого слова. Из лихого рубаки он превратился в пополневшего вельможу, научившегося больше думать, чем скакать и метать стрелы. Ему не нужно было объяснять, зачем Ивану вдруг понадобилось срочно отыскивать и (как понимал татарин) не менее срочно отправлять Галию к покойному Амылею. Главным было одно: смерть проклятой богатой кочевницы была и в его, Нури, интересах: он получал возможность вернуться в свой роскошный дом и продолжить жизнь делового человека, которому не чужды нега и праздность. Он также получал прибавку к своим запасам серебра — друг Иван заверил в этом, а слово друга для настоящего татарина всегда значило многое! Оставалось только отыскать Галию и придумать, как ее проводить!

В умении создавать ткань мудрости восточных мысленных хитросплетений Нури далеко обогнал Ивана. Русич был по-воински прост: увидел врага — руби! Татарин же желал избежать любой возможной опасности. Зачем работать самому, когда можно нанять и заплатить? Тем более что деньги на это давал кто-то другой?!

Посвятив Ивана в свои планы, встретившись под Москвой с двумя знатными родовитыми боярами в годах, получив одобрение и серебро вкупе с горстью драгоценных камней, Нури споро отбыл в Сарай.

Первым делом он узнал, что Галии в татарском районе ордынской столицы не было. Он примерно представлял, где находятся родовые Амылеевы кочевья. Нашел в венецианском квартале нужного ему человека, обговорил с ним все подробности намеченного плана. Отбыл с верными слугами в низовья Яика.

«Длинное ухо», этот извечный и самый надежный способ передачи новостей в бескрайних степных просторах, когда первый встречный, нашедший у твоего костра казан с пловом и пиалу чая, в ответ обязан рассказать все, что видел сам или слышал от других, помогло найти стойбище Галии без проблем. Нури обозрел его издали и невидимой тенью остался сопровождать далее, отослав в Сарай с вестью двух верных нукеров.

…Жара изнуряла пожилую женщину. Наступили дни привычного для этих мест пекла, и лишь прохладные воды большой реки и закаты приносили Галие облегчение. Она целыми днями сидела в тени шатра, ворчливо командуя рабынями, принимая вести от пастухов, благостно думая об Осман-бее, что кочевал неподалеку на другом берегу и обещал вскоре навестить все еще терзаемую плотскими желаниями татарку. Она смотрела в полированную пластину серебра, разглаживала морщины, выдававшую ее истинные годы шею… Тяжко вздыхала: вдруг желанный не захочет остаться на ночь в ее шатре, предпочтет юность одной из своих наложниц жизненному опыту страстолюбки? В заветном пузырьке давно хранилось надежное средство от колдуньи, заставляющее мужской член деревенеть и делать его хозяина нетерпеливо безумным. Но как хотелось еще и обольщать просто по-женски!

На улице раздалось ржание лошади, гомон незнакомых голосов, говоривших не на языке детей степи. Потом послышались и фразы на тюркском. Галия нетерпеливо ударила в бронзовое блюдо, призывая долгим звоном слугу.

— Кто там приехал?

— Южный купец с небольшим караваном. Просит вежу и пищу до завтрашнего утра.

— Позови его сюда!

Вошел высокий сухой мужчина ее лет с лицом, овеянным многими ветрами и опаленным солнцем. Он низко поклонился женщине и произнес с заметным акцентом:

— Кого имею счастье лицезреть, о госпожа?

Недавняя хандра улетучилась вмиг. Галия приветливо ответила, поинтересовалась о том, куда европеец держит путь. Узнав, что гость — купец из далекого Рима и направляется в Сарай-Джук, Мекку торговых людей на Яике и всем востоке великой Орды, распорядилась срочно разбить для него и немногочисленных спутников италийца походный шатер, зарезать жирного барана и отогнать лошадей и верблюдов на пастбище.

Предстоял интересный вечер, и он не обманул ожиданий женщины. Кассий (так звали гостя) угостил ее бурдюком дорогого красного вина. Поднес в подарок чудное ручное опахало из ярких перьев павлина с позолоченной рукоятью. А также один из своих товаров — дивный бальзам для кожи, разгоняющий морщины и придающий ей долгий обворожительный аромат.

— Я торгую мазями и жидкостями для дорогих женщин, — хвастался захмелевший гость. — Запахи моих притираний вдыхают ханы и шейхи, возлежа на животах своих жен и испытывая от этого все больше и больше желаний. В Сарай-Берке я заработал более ста сом, посетив главного евнуха гарема Исы-Гургена. Теперь хочу дождаться в Сарай-Джуке вашего нового повелителя, говорят, он вскоре прибудет туда из Хорезма! Попробуй вот этот бальзам, о прекрасная Галия, и ты увидишь, как расцветут твои губы!

Нужно ли говорить, что вкусившая неразбавленного вина женщина перепробовала на себе едва не половину из товара желанного теперь гостя. Кроме принесенного в дар она приобрела и амбру неведомого морского зверя-рыбы, и тонкие египетские благовония, и ароматные свечи из далекой Индии. О великий Магомед, как вовремя ты прислал под сень ее шатра этого милого и внимательного человека!

Утром Кассий уехал, а Галия принялась время от времени втирать в кожу и на губы целительные бальзамы, не подозревая, что растворенный в них медленный венецианский яд уже начал неотвратно делать свое губительное дело…

И вновь Кревский замок принимал Кейстута. Вновь братья были вдвоем. Вновь горел камин, пылали факелы на стенах, стол был накрыт для ужина на двоих. Вновь Ольгерд зазвал любимого брата поохотиться в пуще, чтобы совместить страсть к мужской забаве с самым насущным, что его волновало — борьбой за власть.

— Если б я знал, что отец посадит в Вильно Евнутия, я б не спешил обратно из-под Можайска, — зло вымолвил Ольгерд, отрезая сочный кус от зажаренного бока косули. — Если он видел в своем младшем сыне будущего Великого князя Литвы — то это его самая большая глупость! Евнутий — тряпка, не ему собирать наши земли в единый кулак!

— Про отца ты зря так сказал, — спокойно возразил Кейстут. — Он верил, что мы не перегрызем друг другу горло, закопав его. Он просто роздал сыновьям уделы. Но ты дважды прав, брат! Первое — Евнутию не место в Вильно, столицу должен занять достойный. Второе — ты хорошо сделал, что привел свою дружину из-под Можайска целой, без больших потерь. Она нам нужна будет здесь, и очень скоро!

Высокий мощный рыцарь замолчал и переключился на мясо. Ольгерд, сам никогда не пивший вина, неожиданно потянулся и налил брату венгерского. Кейстут улыбнулся:

— Ты будешь опытным правителем, брат! Порою так и нужно: преступить через себя, уластить противника, чтобы потом показать ему свою волю и мышцы! Позволь и мне поухаживать за тобой!

В соседний кубок полился густой темно-фиолетовый черничный морс. Оба хохотнули, скрестили бокалы, выпили.

— Ты же знаешь, что я никогда не обнажу против тебя меч, на котором поклялся в верности, — вымолвил Ольгерд.

— А ты знаешь, что в кресле правителя Вильно и великой Литвы я вижу только тебя, — ответил Кейстут. — С Евнутия будет довольно удела в кормление. Скажем… Заславля!

— Мне бы не хотелось идти во власть через кровь, брат! Я не ордынец, я хотел бы соблюсти веру отца в нас. Но… ты сказал про мою дружину?! Против кого нам предстоит ее повести?

Кейстут был рыцарем до мозга костей. Слово «честь» для него никогда не было пустым звуком. Он прекрасно понимал чувства, владевшие старшим братом. Но он уже давно вынашивал планы на ближайшее будущее.

— Не думаю, что против братьев. Монтвид, Кориат и Любарт вполне довольны тем, что имеют. Возможно, придется помочь Любарту против венгров, они очень уж хотят поскорее поставить свой крест на луцких и волынских церквях. С Евнутием биться не будем, я возьму Вильну с наскоку, когда мои слухачи повестят об удобном моменте. Остается Наримунт! Ему мы оставим его Пинск, но заставим отвернуться от русского Пскова. Нужно, чтобы плесковцы призвали на княжение нас с тобой!

— Зачем?

— Только через Русь я могу доставать брони для войны с Орденом. Ты же знаешь, что немцы запретили Риге продавать нам оружие от свеев. Чтобы бить закованных в железо крестоносцев, нужно одеть в него моих жмудинов!

Кейстут сделал еще один большой глоток и продолжил:

— Ты ведь не изменишь своего решения расширять Литву за счет Руси, брат?

— Если ты прикроешь меня с севера.

— Тогда нам нужно начать с Пскова и Новгорода — развести их! Поможем Пскову выгнать за их земли тевтонов — закрепимся в нем! Ты крещеный, тебя примут в князи. Ну а дальше — Новгород и Смоленск! Вот где нужны будут твои ратные и латные! И помни нашу клятву: делить все добытое пополам! Еще раз повторю: мне нужны брони и добрые мечи! Очень много…

Пройдет немного времени, и слова, произнесенные поздним вечером, станут явью. Ольгерд займет великокняжеский трон. Между Псковом и Новгородом стараниями двух литовских князей ляжет глубокая трещина. Начнется активная экспансия Литвы на восток, и этот пока еще православный сосед владимирской Руси станет для нее страшнее исповедующей ислам Великой Орды…

Кадан не мог объяснить сам себе, отчего ему так нравилось на Руси. Эти широколистные дубравы, что покрывали окские берега и сбегали зелеными змейками к воде. Эти луга, на которых вырастала густая и сочная трава, которую и смерды, и холопы, и отпущенные для этого дела со службы дружинники дружно валили горбушами и литовками. Жонки и девки старательно ворошили ее под горячим солнцем месяца липеца, катали валки, метали копны, чтобы к серпеню, когда пора будет переходить к жатве хлебов, уже стояли в полях громадные стога ароматно пахнущего сена, вселяя радость в сердца хозяев и даря уверенность, что зимой скотина будет сыта и одарит мясом, молоком, потомством.

Ему нравилось вечерней порою, когда возвращался из объезда деревень, сел и хуторов, когда нукеры садились ужинать и петь после ковша забористого меда гортанные песни степи, сесть на коня и проехать неспешно пару-тройку верст вверх или вниз по реке. Он жалел, что не мог объясняться по-русски со встречными простолюдинами, опасливо жмущимися к обочине и косящимися на татарина. Это, правда, не помешало несколько раз овладеть какой-то разбитной юркой молодухой, первый раз соблазнившейся на ало-красные бусы, а затем по доброй воле отдававшейся горячему парню в тех же сладких вечерних копнах. Может быть, успела овдоветь, а может, была полонянкой, никем не выкупленной и влачившей свой жребий без должного мужского внимания.

Понятно, почему в эти поездки он обычно отправлялся один: вздохи и признания не нуждаются в лишних зрителях. Сотник Камиль не раз предупреждал его о возможной опасности нападения лихих людишек, на что Кадан лишь отмахивался. Еще несколько дней, и они снимутся из этих мест. Сбор выхода подходил к концу, оставалось лишь продать в Коломне все, что взято вместо серебра, завязать тороки и направить коней к югу. Круги воска, туеса меда, прочные русские веревки из длинных серых волокон, льняные сукна — все это было добротно и нужно в степной жизни, но хан велел привезти только серебро! Как можно больше серебра… Как можно быстрее…

Из стены прибрежных ивняков на него вывернулся другой всадник. Явно русич, в домотканой длинной льняной рубахе. Они сблизились, и Кадан опешил! Он увидел самого себя, натянувшего поводья и насмешливо глядящего на него, степного нойона!

— Сто-о о ой-й! — прорезал вечернюю тишину татарский возглас. В ответ на родном Кадану языке прозвучало грубое ругательство. Человек-призрак резко заворотил коня, ожег его плетью и понесся по накатанной сотнями тележных колес колее.

В мгновение ока татарин сорвал со спины лук. Наложил стрелу, прицелился. Тугая тетива пропела, жало ударило конного меж лопаток, но отскочило, словно от заговоренного. Другой бы суеверно отказался от погони, но только не Кадан! Любой ценой он захотел догнать, набросить аркан, посмотреть еще раз в глаза дерзкого и привезти его, связанного, на стан. Конь под ним был не ровня русской кляче, годной лишь для сохи, и в том, что гоньба будет недолгой, тысячный не сомневался.

Зеленые деревья и кусты по обе стороны широкой тропы слились в две широкие зеленые полосы. Верный Коназ все набавлял и набавлял ход, и хозяин уже начал наматывать на руку черные петли аркана, как вдруг…

Прочное вервие, до поры до времени лежавшее на земле, взметнулось вверх, прошло над злобно прижатыми ушами коня и зацепило человека за шею. Страшная сила швырнула Кадана назад, вырывая из седла. Он пал, потерял сознание и уже не видел и не ощущал, как пятеро выскочили из-за вековых кленов и навалились на пленника, затыкая рот и выкручивая назад руки. Иван перехватил Коназа, отработанным еще во времена жизни у Торгула движением набросив аркан на горячего туркмена. Андрей развернулся, присоединился к товарищам. Он не мог слышать торопливых распоряжений бывшего за старшего Федорова. Русичи поспешно заровняли ветвями ольхи следы, вскинули плотно замотанное в кошму тело Кадана и, примотав к его же лошади, поспешили прочь.

Очнулся татарский тысячный уже в большом добротном шалаше. Вечерние сумерки еще текли сквозь вход, позволяя рассмотреть изнутри временное жилище. Столь разительно похожий на него парень старательно примерял его же, Каданово, одеяние, оглаживая складки и словно пытаясь ощутить его родным. Бородатый мужик с подстриженной «под горшок» головой что-то делал в темном углу. Снаружи доносились оживленные голоса, шум листвы, отдаленная перекличка-карканье нескольких ворон. Шею жгло от конопляного ожега, голова нестерпимо ныла, горло требовало хотя бы глоток воды. Кадан шевельнул затекшими руками и застонал.

Двойник оторвался от переодевания, нагнулся, внимательно глянул в глаза татарину:

— Пить хочешь?

Звуки родной речи вновь заставили слугу Джанибека вздрогнуть.

— Да!

Парень поднес ко рту небольшую продолговатую тыквенную флягу и, глядя на пленника с непонятным сожалением, направил тонкую струйку холодной ключевой воды меж жадно раскрывшихся губ. Второй также бросил свое занятие и присел рядом на конское седло.

— Загар у него погуще, так мы на первых порах грязью лицо подмажем, в глаза не бросится. Говор не схож? Дак ты у нас по замыслу ошеломленный шибко будешь, заикаться попервам зачнешь. Вдарь ему кистенем сейчас хорошенько — тоже мычать станет! Одежда впору. Что подороже, изымем, тебя ж разбойнички подкараулили. Коня оставим, он не дался лихим людям, а на твой зов потом прибежал. Как дальше быть — уже обговорили. Мы рядом будем, племяш, но… вряд ли уж чем помочь сможем. Вырезать всю сотню не заможем даже при нужде, да и правов таких нам бояре не давали. Так что все от тебя зависит теперь, Андрей! Поверят татары — будешь жить! Нет — судьба такая, другой нам, Федоровым, знать, не начертано. Готовься, скоро тебя оглаушенным делать буду! Потерпи, хоть больше собачьей крови на тебе будет, но и рана тож должна быть видная. Веры больше будет.

Иван помолчал, припоминая, что еще важного надо напомнить начинавшему смертельно опасную игру племяннику.

— Главное — память у тебя отшибло, помни! Чуть что не так — вали на это дело. Такое быват, у меня в сотне гридень один после сшибки под Торжком несколько ден никого признать не мог! Слушай больше, что вокруг бают, кого как величают. Потом сам будешь повторять.

Кадан слушал незнакомую речь долго. Наконец не выдержал:

— Кто вы?

Андрей улыбнулся:

— Я — брат твой кровный, это дядя наш, Иван. А ты ведь по крови русич, не татарин. Веришь, нет?

Кадан вспомнил вдруг рассказ матери о похищенном близнеце. Недавнюю замятню в сарайской тюрьме, из которой якобы он сам велел выпустить заключенных.

— Ты из тюрьмы в прошлом году двоих русичей выкрал?

— Одного. Второй тоже татарин был. Русичи завсегда своих в беде не бросают!

— Что теперь со мною будет? Зарежете?

Тут дядя перебил племянника:

— Хотел бы зарезать — не вымаливал твою жизнь у великих бояр. Передам им, они на кресте поклялись, что невережен останешься. Вот только жить теперь ты будешь, паря, не по своей воле! Дак лучше вдалеке поклоны класть, чем в земле сырой лежать, верно?

Ну, об этом у нас еще будет время побаять. Полежи пока, мне Андрюшку провожать пора.

Иван высунул голову наружу и приказал:

— Акинф! Подь сюда, присмотри за ентим!

В сопровождении переодетого в татарское будущего Кадана дядя и трое дружинников вернулись на ту же дорогу. Встали на опушке, дружно перекрестились.

— Ну, «прощай» не говорю, племяш мой любый! Верю, еще не раз свидимся. А пока прости…

Они троекратно расцеловались. Андрей встал на колени, нагнул голову и закусил в ожидании губу. Иван приметился, нанес по затылку скользом тяжелый удар.

— Ты как?

— Терпимо. Крови много выйдет?

— Ниче! Тряп приложим, потом скажешь, что сам исподнее порвал. Заканчиваем, парни!

Вои дружно натоптали вокруг. Брызнули кровью заколотой недавно собаки. Иван все той же дубиной изрядно вмял железную шапку Кадана, щедро полил алым голову и одежду Андрея. Оценивающе осмотрелся:

— Коня надежно привязали?

— Не убежит.

— Ну… будь! Дождись, когда мы подале отъедем… и в путь! Господь с тобою да пребуде, милый!

Долгая задержка тысячника на прогулке татар сильно не обеспокоила: Кадан уже трижды возвращался в сумерках или при луне, довольно щуря наполненные истомой глаза и сладко позевывая. Но когда нукеры увидели своего господина окровавленным и не имеющим сил самостоятельно слезть с седла, пронеслась буря негодования.

— Где тебя так? Кто?! — неистовствовал Камиль, горя желанием мчать в ночь, хватать и карать невесть кого. — Прикажешь седлать коней и вооружаться?

Слабым неверным голосом Андрей приказал удалить всех из занимаемой избы. Заикаясь, с запинками, он произнес:

— Что-то с головой, не помню ничего… даже как тебя зовут. А, да, спасибо, Камиль… Куда ты хочешь ехать? Кого ловить? Я помню лишь дорогу, начало леса, пятерых в грязных одеждах. Одного, кажется, достал саблей. Потом… провал!

— Завтра же снимаемся, едем в Коломну и требуем у воеводы розыск. Пусть предоставит нам по старому правилу Бату десять виновных, стоящих перед тобой на коленях! Русичам нельзя такое прощать!

— Хорошо… он поставит десять первых попавших под руку. Да, мы… зарубим их на главной площади… коломенской. И что? Просто зря… потеряем время. Ты ведь знаешь, зачем мы здесь?! Повтори!

— Наш хан велел собрать как можно больше серебра на землях его и Тайдулы, — с легким удивлением напомнил Камиль, потом вспомнил про потерю памяти и горестно мотнул головой. — Как же ты будешь теперь нами командовать, Кадан? Если ты забыл даже это, то?..

— Это пройдет, Камиль… я уверен. И говорить смогу снова легко. А пока… ты ведь поможешь мне? Так, чтобы никто… не узнал лишнего!

Верный сотник пал перед лежащим на колено и горячо поцеловал его ладонь. Легкая улыбка легла на щеки Андрея:

— А жалобу мы выскажем, но не здесь! Это ведь волости… ордынские, воевода тут ни при чем. Это удел… князя московского! Вот к нему мы завтра и поедем. С утра командуй сбор. Что не добрали, на обратном пути заберем. Лишнее оставь у местного старосты… пусть караулит, пес! И вели ему достать для меня возок, боюсь, верхом не доеду. А сейчас пусть дадут мне чего-то хмельного и… спать! Завтра договорим.

…Конечно, ему было не до сна! Андрей десятки раз прокрутил в памяти первые минуты среди врагов московских. Все ли он сделал, как учил Иван? Кажется, все! Теперь быть постоянно начеку, следить за каждым словом, внимательно слушать и запоминать… И продолжать изображать тяжело раненного, это его главный козырь в ближайшие дни… И ни слова по-русски, ведь теперь ты его почти не знаешь! Только татарская молвь!..

На выезде их провожал лишь староста села, постоянно кланяясь и прижимая к груди видавшую виды шапчонку. Весть о том, что накануне какие-то лихие молодцы едва не лишили жизни главного татарина, с раннего утра ветерком пролетела по домам. Кто попрятался в избах, овинах, а кто и подался в дубравы от греха подальше. Переждать, пока не минует гроза, а там будет видно! Лучше комаров покормить ночь-другую, чем воронов падальщиков на обочинах Кальмиусского шляха. Мало ли уже рязанских, московских горемык было прогнано этим путем?

Сотня неспешно, бережа своего нойона, двинулась по Ордынке. Через двое суток они были размещены на ордынском подворье близ московского Кремника.

Баскак Саид-хан, следящий за действиями московского князя, был верным слугой покойного Узбека, расчетливым и умным послом, прекрасно понимавшим все тонкости ордынско-русской политики. Будучи мусульманином, он отстаивал перед великим ханом лояльность к православной церкви, ибо та проповедовала любовь к врагам своим и смирение. А что еще нужно было от северного вассала? Он был хорошо знаком с любимой женой Узбека, Тайдулой, ценил ее ум, способности политика и управителя. Поэтому при известии о том, что в Орде возникло противостояние между провозглашенным, но еще не приведенным к присяге великого хана Тинибеком и его младшим братом в союзе с матерью, Саид не спешил открыто поддерживать ни одну из сторон. Восточная мудрость: «Когда два тигра делят добычу, шакалы смотрят со стороны»! Шакалом, конечно же, баскак себя никогда не считал, но и быть бескровно казненным тигром-победителем тоже не хотелось.

Узнав о приезде начальника личной тысячи Джанибека на подворье, чуткий дипломат тотчас заподозрил нечто большее, чем посещение ханского удела под Коломной, и на следующий же день призвал Кадана к себе.

Андрей явился на подворье Саид-хана вместе с Камилем. Все внутри него трепетало: ему предстояло впервые преклонить колено перед тем, в чьей руке могла оказаться судьба и его, и еще очень и очень многих людей. Про себя молодой воин уже решил: если почувствует, что старый татарин заподозрил неладное и захочет схватить — немедленно заколоть самого себя! Под пыткой можно не выдержать, можно поведать о коварном замысле москвичей против Тинибека, а что будет потом?.. Так пусть это при необходимости уйдет в небытие вместе с ним!

— Хан Джанибек приветствует тебя, мудрый Саид-хан! — нагнулся Андрей в низком поклоне. Принял из рук сотника изящный серебряный кубок весом не менее двух гривен, купленный на торгу по пути к баскаку и поставил у ног хана.

Саид-хан бросил оценивающий взгляд на подарок, хитро прищурился. Затем обозрел тысячника. Кривой указательный палец поднялся вверх:

— Что это? Отчего перевязан? С кем-то бился?

Все так же неспешно, с легким заиканием, Андрей поведал историю о лжетатях. Баскак тотчас же поинтересовался:

— А что вы делали в этой Кошире? Зачем тебя вообще на Русь прислали?

Лгать и выкручиваться было опасно. Приходилось говорить правду:

— Мой хан и его светлая мать поручили мне собрать выход в их вотчинах.

— Почему именно сейчас? — старался додавить парня и получить нужную для себя информацию баскак. Но получил достойный отпор:

— Разве смеет недостойный слуга спрашивать хозяина «зачем» или «почему»? Если он хороший слуга, он обязан произносить лишь «слушаюсь, мой господин»!

— А ты хороший слуга?

— Спросите об этом моего господина сами, о светлейший!

Саид-хан поиграл концом прошитого золотой нитью пояса.

— Зачем ты явился к московскому князю? Жаловаться?

— Меня, мирного посланца сына великого хана, обидели на его земле. Значит, это не только моя обида! Можешь сам сообщить об этом князю Семену, о достойный! Я подожду его решения, чтобы передать потом моему господину.

Саид заметил опасную ловушку, в которую мог попасть. Пойди он предложенным путем — вся ответственность за продолжение будет лежать только на нем. А если Джанибек, срочно собирающий деньги, одолеет своего брата? Старший брат пока действовал как глупец, продолжая оставаться вдали от столицы ханства. За действиями же младшего чувствовалась уверенная рука Тайдулы. Пора ли уже принимать чью-либо сторону или продолжать оставаться безучастным?

— Я скажу о тебе московскому князю. На прием пойдем вместе. Потом вместе же и решим, как тебе поступить дальше. Разрешаю удалиться!

Уже сев на лошадь, Андрей почувствовал, как бьется сердце! Кажется, он все сделал правильно? Кажется, хитрый многоопытный татарин не заметил подвоха и фальши. Кажется… Но все равно надо было как-то дать знать великому князю о себе! Немедленно!

— Камиль, хочешь посмотреть русский базар? — полуобернулся Андрей к сотнику.

— Зачем? Когда я вижу богатого русича, мне сразу хочется его обобрать, — хохотнул татарин. — Купить подарки женам проще в Сарае, там съезжаются сотни купцов со всего мира, там есть все, что захочешь! Лучше попроси Саид-хана прислать нам несколько наложниц, мне надоело видеть под собой только коня!

— Завтра, мой верный Камиль, завтра! Держи пока дирхем, попробуй сегодня найти девку сам. Я все же проеду за стены их города.

— Возьми с собой охрану, Кадан-бей!

— Не надо. Не думаю, что в Москве грабят днем татарских нойонов. Я скоро вернусь.

Улицы Москвы встретили Андрея многолюдной толчеей, гомоном простолюдинов, криками зазывал. Он неспешно направлял коня к торжищу, следуя тщательно продуманному боярами Вельяминовым, Сорокоумом и Кобылой плану. Пока все шло гладко, слава богу! Только б не случилось накладки сейчас!

Деревянные терема, словно разновозрастные девки, толпились обочь, белея одинакового цвета бревнами и досками. Частые пожары, превращавшие в пепел большую часть жилищ, многие церкви, не оставляли плотников без дела. Непоколебимо лишь высились каменные церкви Благовещения, созданной еще отцом Симеона по настоянию святителя Петра, и Архангельская, которой предстояло стать усыпальницей великих русских князей. Теперь и создатель, и наставник лежали в них под тяжелыми каменными плитами, мощами своими продолжая охранять покой и благополучие земли Московской.

Торг был плотно заставлен телегами, возами, длинными прилавками. Верхом в толчее пробираться было б трудно, если бы не татарское обличье всадника. Бабы и мужики бросали злобные взгляды, шептали вслед приглушенные проклятия, однако спешили вдавиться спинами в мякоть толпы, чтобы не оказаться под копытами. Спешенный же татарин в те времена выглядел бы столь же дико, как и преуспевающий бизнесмен наших дней, сидящий за рулем прогнившей «шестерки»!

Рыбные ряды веяли запахами свежей, соленой, вяленой и копченой рыбы. Ивана Андрей узрел сразу: дядя, исполняя боярский наказ, торговал от зари до темна уже второй день. И здесь все шло по задуманному! Теперь Вельяминов или Кобыла получат весть, что Андрей-Кадан в Москве. Осталось лишь повестить князя о возможном времени встречи.

Конская морда нависла над осетровыми и белужьими бревнами. Купец вскинул глаза, широко улыбнулся и угодливо подхватил балык под хвост:

— А вот рыбка окская, боярин! Вишневым и можжевеловым дымом копченная! Не рыба, а щербет — сама во рту тает! Изволь кус отпробовать?!

Острый нож мигом отпластал тонкий, просвечивающийся на солнце срез жирного душистого мяса, двузубая вилка приняла его на себя. Иван шагнул к Андрею, угодливо поднял угощение, с любовью смотря в дорогие глаза. Всадник принял, отведал и на корявом русском изрек:

— Карош, да! Только деньга нет. Завтра все будет!

Иван пристально глянул в лицо племянника:

— Завтра? Точно будет?

— Завтра, завтра, жди, буду!

Всадник бросил вилку на прилавок, завернул коня и продолжил свой путь.

…Весть о том, что Андрей-Кадан в городе и следующим днем ожидается встреча с баскаком, Симеон Иванович узнал к вечеру. Ему повестил об этом и посланник Саид-хана, и тысяцкий Москвы Василий Протасьевич.

— Прикажешь готовить серебро, княже?

— Готовьте.

— Сколь?

— Тыщу рублев из новогородских. Призови в ночь Андрея Кобылу и Сорокоума, добаять кое-что надобно…

Симеон Гордый принял татар в малой зале. Бояр не было, присутствовал лишь Федор Бяконтов, часто бывавший в Орде и при встречах великого князя с южными соседями исполнявший обязанности толмача.

Симеон пригласил Саид-хана и Андрея присесть на широкие, изукрашенные резьбой скамьи, произнес несколько дежурных фраз о здоровье великого хана, здоровье самого баскака, затем перешел к делу:

— Пошто видеть меня хотел срочно, хан? Вести срочные из Сарая аль здесь какие нелады?

— Это тысячный гвардии Джанибек-хана, да продлит Аллах его юные годы! Он сам тебе все расскажет. Я же хочу посмотреть, что Великий князь Владимирский ответит.

Саид-хан ехидно улыбнулся и откинулся к стене. Андрей поймал испытующий взгляд князя, набрал полные легкие воздуха и начал свой неторопливый рассказ. Федор, не дожидаясь пауз, быстро и уверенно переводил.

Когда гость закончил, Симеон надолго задумался. Его широкая ладонь правой руки охватила подбородок, пальцы блуждали по бороде.

— Ты хочешь, чтобы суд был по ордынским или русским законам? — наконец вопросил он баскака.

— Русь — улус Орды! — напыщенно произнес Саид. — Пострадал ордынец. Неужели не ясно, князь?

— Тогда суди сам! — неожиданно улыбнулся Симеон. — Ты ведь знаешь, я верный слуга великого хана и соглашусь с любым его приговором. Но я не могу выносить его от ИМЕНИ хана!

Саид-хан побагровел. Он невольно попал в ловушку: баскак также не мог выступать судией, он был обязан лишь сообщать о всех винах русичей в Сарай и в случае вызова виновного на суд великого хана обеспечить его прибытие.

— Ты стал скользкий, как змея, — прошипел татарин. — Я напишу великому хану, что ты становишься дерзок!

— Раз уж так, дозволь спросить: кому ты пошлешь грамотку? Я знаю, что великий хан еще не приведен к присяге. Или ты хочешь, чтобы этот пустяк остался безнаказанным? Тогда я тоже должен буду об этом написать. Федор вскоре вновь в Сарай собирается.

Боярин Федор глянул на князя и послушно опустил голову. Симеон вдруг улыбнулся:

— Меня другие князья часто кличут Гордым. За что — не ведаю! Грозным бываю, но какой правитель может быть добрым? Я давно знаю тебя, Саид-хан, ты верно служишь Орде уже много лет. Ты справедлив был всегда, и за это я уважаю тебя. Прими это кольцо в знак моего уважения, и давай закончим дело побыстрей!

Князь снял со среднего пальца большой золотой перстень с алым рубином, передал его Федору. Тот встал и с поклоном вручил хану. Андрей не мог не заметить, с какой радостной жадностью загорелись узкие глаза татарина.

— Спасибо за подарок, князь! И ты знаешь, что я еще ни разу не оболгал тебя. Я согласен, заканчивай сам, в твоем уделе все это произошло!

Саид-хан подобрал под перстень палец и принялся любоваться им с видом человека, сделавшего свое дело. Московский князь обернул лицо к Андрею.

— По нашим законам с обидчика положено имать виру в пользу потерпевшего и князя. Имать ее не с кого, пока, поэтому спрашиваю: тебя удоволит серебро, чтобы все забыть и простить?

— Да, князь!

— Великий князь! — поправил Симеон, подняв вверх указательный палец. — Соблюдай титл, Кадан, он мне дарован ярлыком великого хана!

Краем глаза Андрей заметил, как Саид расплылся в довольной улыбке. Баскаку явно понравилось, что не он один на этой встрече был оконфужен. Андрей покорно опустил голову:

— Да, великий князь, я согласен!

— После этой встречи пойдешь с моим боярином в кладовую, сам отберешь себе подарок.

Андрей понял, что этот ход был заготовлен москвичами заранее. Ему давалась возможность под благовидным поводом остаться в княжьем тереме без зоркого глаза баскака и обговорить все дальнейшие действия. Он вновь согласно кивнул.

Баскак приподнялся, считая встречу законченной, но великий князь жестом остановил его:

— Мы решили вашу проблему, Саид-хан! Давай теперь вместе со мной решим мою.

— Если это будет зависеть от меня, — высокомерно ответил хан, присаживаясь вновь.

— Только от тебя все и будет зависеть! Ведь именно ты здесь должен следить, чтобы я неустанно блюл интересы Орды, верно?

Саид интуитивно почувствовал, что ему опять готовится какой-то неприятный сюрприз. Он напрягся, чтобы не совершить неверного шага. Князь тем временем продолжал:

— Ты знаешь, Саид-хан, что я взял с Нового Города недавно ордынский выход. Я бы хотел переправить его вместе с этим багатуром в Сарай немедленно. Ты подтвердишь передачу своей грамоткой, я дам в охрану еще две сотни до Ельца. Что скажешь?

Баскак ответил не сразу.

— Но… Тинибек-хан сейчас не в Сарай-Берке… Он все еще в Хорезме.

— Знаю. Серебро тоже под грамотку Кадан передаст хранителю казны. Я не хочу, чтобы меня мои недруги — князи обвинили в задержке выплаты царского выхода. Ты ведь знаешь, они постоянно пытаются оболгать меня в этом, чтобы лишить ханского ярлыка и милости!

Саид понял все! Если он говорил «нет» — царский выход задерживал он, что грозило не только отставкой: русским князьям за это сносили голову. Если ж он говорил «да», он благословлял переправку русского серебра в руки Джанибека. А за этим могло последовать…

Симеон не торопил. Он внимательно наблюдал за игрой мышц на лице татарина, продолжая оглаживать бороду. Наконец нарушил затянувшуюся паузу:

— Не ошибись в своем решении, Саид-хан! Я свое уже принял. Я бы хотел видеть тебя в Москве еще долгие годы!

«Все понятно! Эта русская лиса хочет видеть на троне Джанибека и Тайдулу! А почему бы и нет? Получись по его — в этом будет и часть моей заслуги! Значит, будет и новая милость великого хана. Не выйдет ничего — могу сказать, что серебро шло Тинибеку, а русские шакалы пытались обокрасть уже провозглашенного хана! Решено!»

— Пиши свою грамоту, князь, я поставлю на ней мою печать. Я согласен!

Не дожидаясь слов об окончании встречи, баскак тяжело поднялся, подчеркивая свою независимость от воли московского князя, и тяжело зашагал к выходу. Симеон проводил его взглядом и повернулся к Федору:

— Проводи нойона до Андрея Кобылы. Пусть тот сделает все, что надо.

И неожиданно задорно подмигнул растерявшемуся Андрею.

Долгий переход из Москвы подходил к концу. Степь перекатывалась волнами трав, обильно покрывших ее от Итиля до горизонта. Великая река манила к себе во время полуденного зноя, обещая прохладу и отдых мокрым от пота воинам. Но длинная вереница людей и коней неустанно продвигалась вперед, ведомая волей Андрея. Лишь двухчасовые остановки в тени, когда солнце стояло в зените, и короткие ночевки, достаточные для кормежки коней и сна нукеров. Когда не встречались кочевники, у которых можно было разжиться бараниной, резали одну из заводных лошадей. Некоторые татары начинали глухо ворчать, но одно лишь появление властного Камиля приводило сотню в порядок. Всем была обещана награда по прибытии в Сарай, и это заставляло напрягать последние силы измученных людей.

До Ордынской столицы оставалось десятка два поприщ[12], когда встречь колонне вынырнул десяток конных. Зоркий глаз Камиля сразу узнал некоторых из них.

— Это воины Хызр-бека, — произнес он. — Наверное, простой дозор.

Нукеры поравнялись с головой сотни и остановили свежих, танцующих коней. Десятник оценивающе пробежался взором по усталым людям, покрытым пылью лошадям и многочисленным вьюкам. Гортанно поприветствовал Кадана, слегка наклонив голову.

— Откуда едете? — вопросил он.

— Какое право имеешь ты, десятник, задавать мне дерзкие вопросы? На них я бы еще ответил Хызр-беку, а не тебе!

— Повелением Исы-Гургена, да продлятся его дни, нам велено досматривать все караваны, прибывающие в Сарай со стороны русского улуса! Вам придется тоже показать свои тороки!

«Что-то случилось за время нашего отсутствия! — подумал Андрей. — Неужто московский баскак нас опередил и подал весть? Либо Хызра прознал, что старший брат пытается скопить серебро? В любом случае этих надо завернуть и любой ценой пробиться к хану. Любой ценой!»

— Пошел прочь! — со свистом выхватил он саблю из ножен. — Я подчиняюсь только одному хозяину — Джанибек-хану.

Вслед за своим тысячным оружие обнажили многие нукеры. Но сшибка не состоялась, дозор мгновенно развернул коней и полетел назад.

— Их нужно догнать и убить, Камиль! Они не должны въехать в город раньше нас!

Сотник с сожалением посмотрел на Андрея.

— Их кони сегодня ели ячмень и спали в табуне. Они резвы, как джейраны. Наши не выдержат даже короткой скачки. Мы не сможем их перенять, Кадан!

— Тогда вперед! Что есть сил, вперед, к переправе!

Но когда сотня достигла причала парома, тот уже подплывал к другому берегу, еле видимый в густых сумерках. На правом не осталось ничего, даже утлого челнока. Андрей соскочил на землю и обессиленно присел. Было ясно, что люди Хызры сообщат вскоре о непокорных хану и беглербеку, и утром все будет кончено! На замученных лошадях не уйти далеко в степь, против переправленных сюда сотен боя не выдержать.

Конец!

Камиль, ставший за все эти трудные дни близким товарищем, присел рядом. Участливо положил ладонь на колено Андрея.

— Тебе надо этой ночью быть в шатре Джанибек-хана, — негромко произнес он. — Все должно быть решено этой ночью! Они не сунутся до утра, я знаю Ису-Гургена. Он не воин, он не позволит будить себя до первого крика петуха.

— Ты предлагаешь переплыть Итиль без лодки?

— Да! Сейчас он гораздо уже, чем в начале лета. Возьмешь самых жирных лошадей, они осилят.

— А серебро? Если они переправятся раньше?

Камиль хитро улыбнулся:

— Ты стал совсем глупый после того удара, Кадан! Серебро тяжелое, оно ведь не уплывет! Топим его в затоне неподалеку, так, чтобы не наследить. При тебе еще делаем это. Потом берешь Айбека и Торгула, плавитесь ниже Гадючьей балки, там есть длинный перекат. Я же уйду с остальными в степь, как только замечу, что Хызра готовится переправлять свои сотни. А если первым на берегу будешь ты с нашими джигитами — дай знать огнем! Как, согласен?

Андрей обдумал услышанное. Импульсивно обнял Камиля и ткнулся губами в гладкую щеку.

— Если будем живы, все расскажу хану! Ты достоин великой награды, Камиль! Вели развести костры, пусть думают, что мы встали на ночлег!

Спрятав серебро, татары разделились. Камиль увел сотню к месту ночлега, Андрей же отправился ниже по течению. Он плохо знал местность, опять пришлось прибегнуть к «провалу в памяти». Два молодых нукера Айбек и Торгул привели к месту переправы, по пути заготовив три большие связки сухого тростника. Из них были сделаны подобия плотиков, на которых закрепили одежду и оружие. Арканами плотики привязали к седлам лошадей. Кони вошли в воду без особого понукания, прошли едва ли не треть ширины реки и лишь затем поплыли, уверенно рассекая грудью упругость живой струи. Татары держались за плотики, не прикладывая для переправы много усилий. Андрей еще раз поразился воинской мудрости степных багатуров! Русичи б потратили на лодейный перевоз сутки. Этим способом без особой подготовки могли переправляться тысячи за очень короткое время.

Затем они в полной тиши шагом добирались до окраин Сарая. Проследовали широкими улицами. Лай собак сопровождал их всю дорогу. Андрей по пути давал последние наставления:

— Если встретят люди Хызр-бея или еще кого — мы едем из стойбища моей матери Галии. Ни в какой Руси мы уже давно не были! Если придется все же обнажить сабли — вы обязаны дать мне возможность оторваться. Если меня убьют или задержат, любой из вас должен добраться до Джанибек-хана и сообщить, что Камиль с большим запасом серебра ждет помощи на том берегу…

Наставления не потребовались, до стоянки своего хана нукеры добрались беспрепятственно. Стража преградила путь копьями, даже узнав своего тысячного:

— Повелитель отдыхает со своей женой!

— Где Тайдула?

— Она в юрте хана.

«Лихо! Мать стала женой собственного сына?! Не планы же войны со старшим сыном и братом они обсуждают на подушках?!»

— Мне нужно срочно видеть повелителя! Пропустите! — потребовал Андрей, но нукеры словно окаменели. Тогда русич решился и закричал что было сил:

— Тревога! Повелитель, это я, Кадан-нойон! Я должен срочно войти и доложить!

На шум тревоги первыми дружно появились из темноты десятка три дежурных нукеров. Одни плотным кольцом окружили прибывших, другие оцепили ханскую юрту.

Но крик возымел успех — не прошло и пары минут, как ковер на входе отлетел в сторону и молодой хан поспешно вышел на свежий воздух. Он стремительно подошел к страже, выхватил из рук нукера трещащий факел и осветил лицо Андрея.

— Кадан?! Вы прибыли? Что случилось, зачем ты кричишь?

— Дозволь мне войти и рассказать, повелитель? У нас очень мало времени.

Джанибек помедлил мгновение, затем властным движением руки взял Андрея за запястье и повлек за собой.

Внутри действительно была одна Тайдула, и тот беспорядок на постели, что свойственен только любовным играм, сам говорил за себя. Женщина была спокойна, надев халат на голое тело, она c любопытством взирала на ночного гостя.

— Ты привез серебро? — первой спросила она мягким грудным голосом.

— Да, я привез серебро. Много! Московский князь прислал вам Новгородский выход. Во вьюках больше тысячи рублей. Но Хызр-хан уже узнал про наш приезд, его люди встречали нас на дороге. Нужно срочно занять переезд, улицы вокруг, перевезти сюда деньги и людей! Прикажи поднимать всех твоих багатуров, повелитель?!

Казалось, от лица хана начало изливаться сияние. Он неверяще улыбнулся и прошептал:

— Тысяча рублей? Мать, это же наша победа! Прости, я оставляю тебя! Кадан, общий сбор на моей площади!

Последующий сумбур не сразу смог уложиться в памяти. Была бешеная скачка сотен по ночным улицам. Была короткая схватка у паромной переправы, где дежурили нукеры беглербека. Была дружная работа десятков рук на широком пароме, мокрые мешки с русским серебром, один из которых еще на противоположном берегу нетерпеливо распорол кинжал хана. Было утреннее посещение могущественного бека Черкаса, не принявшего пока ничью сторону в братней борьбе за трон. Реальная сила войска стояла за этим человеком, и Джанибек прекрасно это понимал. Поэтому…:

— Черкас-бек, возьми это серебро! Клянусь, получишь впятеро больше, когда увидишь меня на троне. А в моем сердце ты всегда будешь первым!

Рослый крепкий мужчина приподнял кожаный мешок, бросил его на землю и преклонил перед ханом колено.

Потом был короткий штурм ханского дворца. Закрытый дворик, на котором Черкас одним замахом снес голову Исы-Гургена. Сопротивления нигде больше не было, воины либо сдавались силе и воле Джанибека, либо, подобно крысам, пытались выскользнуть за стены дворца. Притащили полуодетого Хызр-хана, поставили его перед старшим братом.

— Как ты посмел командовать моими людьми? Как ты посмел объявить свою волю в этом городе?

— Это не я! Так велел Тинибек! Это была воля великого хана…

— Великий хан стоит перед тобою, сын гиены!

Джанибек махнул правой рукой, и уже обагренная чьей-то кровью дорогая дамасская сталь поспешила утолить свою жажду вновь…

Четко запомнилось объятие молодого хана уже днем, когда резня стихла и город полностью перешел под контроль сына и матери. Джанибек сам подъехал к донельзя измученному тысячному, при всех привлек его к груди и проговорил:

— Вот таким должен быть настоящий слуга своего господина! Твоя награда впереди, Кадан-бей! Ступай, отдохни, а вечером за чашей кумыса ты расскажешь нам с матерью обо всем, что с тобой произошло!

Каждый шаг таил для Кадана новые и новые трудности. Дом, в котором жил его брат, слуги, молодая жена Ханум, что успела соскучиться по долго отсутствующему хозяину. Камиль был с Андреем до вечера, напоминая и подсказывая «забытое» тысячным. Русич не мог не заметить растущего удивления в его глазах, оттого все больше и больше нервничал. Выслав всех слуг из комнаты, он отрешенно растянулся на кошме и с тихим ужасом думал о предстоящем визите к хану. Только теперь, в круговороте городской жизни и окружении массы новых людей, он понял, насколько наивны были все рассуждения московских бояр о проникновении в ближайшее окружение Джанибека.

«Господи! В руци твои предаю тело и душу мою! Да свершится во всем воля твоя, да пребудет во всем торжество твое! Не остави мя, Господи, ни в трудный час, ни в радостную минуту. Укрепи, Господи, дух мой и силы мои…»

Сумбурная полумолитва, полукрик души, металась в мозгах, рвалась на волю самозабвенным выкриком. Но он не мог ни встать на колени, ни наложить на себя двоеперстный крест: кто знает, кто еще кроме Всевышнего наблюдает сейчас за ним. Но тем не менее горение мыслей потихоньку утихло, уступая место расслаблению. Андрей хлопнул в ладоши, потребовал кумыса, выпил большую пиалу крепкого хмельного напитка и тихо-тихо погрузился в долгожданную дрему.

«Господи, да будет во всем воля твоя…»

Для встречи с ханом и его матерью Андрей был приглашен поздним вечером.

Джанибек, заметно выпивший, возлежал на груде шелковых подушек. Тайдула сидела на свернутой верблюжьей кошме, изукрашенной красивым орнаментом. Ее кошачий взгляд неотступно следил за гостем на протяжении всей встречи.

— Садись, Кадан! Кушай, пей. Ты привез радость в мое сердце, пусть она войдет и в твое!

— Кому передать все записи по собранному добру в ваших слободах, великий?

— Оставь их здесь, мы потом просмотрим.

Слуги неслышно сновали меж своих господ, подливая кумыс, накладывая на блюда парящую баранину, плов, восточные сладости.

— Расскажи нам все, что с вами произошло, Кадан? Я знаю, что ты был тяжело ранен неверными. Как это случилось? Как твоя память теперь?

Хмель сделал свое дело. Андрей плел и плел нити лжи, переплетая ее с тем, что произошло реально. Когда он дошел до встречи с Симеоном Гордым, Джанибек сел.

— Подожди, не спеши! Ты не путаешь, московский князь сам предложил передать мне выход? Может, Саид подтолкнул Семена на это?

— Князь первым заговорил о новогородском серебре. Он объяснил, почему хочет отправить его со мной. Баскак вначале противился.

— Противился?.. — на губы хана легла нехорошая улыбка. — Отчего?

— Я не знаю, великий! Он говорил, что выход должен получать Тинибек… Князь заставил подписать Саида грамотку, что я вручил. Теперь я даже не исключаю, что это его гонцы успели опередить наш караван и сообщить о выходе Руси Орде.

— Гнусный шакал! Как жаль, что Иса-Гурген уже ничего не скажет!

— Но остались живы хранитель казны, хранитель печати, главный муфтий, приближенные к Исе и Хызре эмиры, — прозвучал бархатный голос Тайдулы. — Если была весть от баскака, Иса не мог не сообщить об этом ближним. Не спеши обрушивать меч своего гнева на того, кто долго и верно служил твоему отцу. Саид всегда был предан нам. Преданный пес может случайно гавкнуть по ошибке, это следует простить. Беда, если он начинает облаивать всех подряд!

Джанибек согласно кивнул. Потом поинтересовался у матери:

— Почему, ты думаешь, Семен решил поддержать меня, а не Тинибека?

— Потому что он молодой и умный! Он уже был не раз в Орде, он знаком с вами обоими. Тинибек не скрывал, что он презирает русичей, он даже не здоровался с Семеном, когда тот с отцом Иваном был на приемах. Ты же к нему всегда был дружелюбен, я это видела. Так кого предпочтет правитель, чтобы спокойно жилось ему и его стране? Я бы советовала выказать открытое расположение московскому князю, когда ты призовешь их на съезд.

— Я еще не сел на трон, мать! — буркнул сын.

— Ты сядешь на него теперь, если доиграешь эту шахматную партию до конца. Эмиры уже приняли твою сторону.

— Ты забыла про Кутлук-Тимура! Он один их всех стоит! Он всю жизнь был подле отца, это все помнят!

— Я уже знаю, что сказать сладкого этому старому лису! — довольно проговорила Тайдула. — Мы предложим его сыну Харунбеку взять в жены мою дочь. Пообещаем старику место рядом с троном, когда ты на него сядешь. А также пообещаем, что если он останется верен твоему брату, то…

Хан понятливо кивнул. Он уже был изрядно пьян, багровое лицо вспотело, дыхание становилось все более тяжелым. Джанибек решил вновь перевести разговор на своего тысячного:

— Я сказал тебе, что щедро отблагодарю за верную службу. Завтра домой тебе доставят серебро и прекрасную саблю бухарских мастеров. Ты скоро пустишь ее в дело, Кадан!

— Против кого приказываешь мне выступить, о великий?

— Против Тинибека! Ты погрузишь ее в его ленивое тело!

Андрей знал законы Орды. Нукер, обагривший свое оружие ханской кровью, подлежал немедленной казни. Даже если этот хан был противником твоего повелителя!

— Я не смею, великий! Род моего отца идет из простых кочевников.

— Сделаешь! Я СКАЗАЛ!

Джанибек сделал несколько больших глотков кумыса, возбужденно глянул на побледневшего Андрея. Сообразил причину его несговорчивости:

— Не бойся, твоя голова не расстанется с телом! Она лишь украсится шапкой темника. Ха-ха-ха!

Джанибек прервал свой жутковатый смех так же неожиданно, как и начал.

— Князь Семен ничего не просил тебя передать на словах?

— Нет, великий. Только свою любовь и почитание.

Хан вновь припал к чаше, затем как-то долго и странно посмотрел на Андрея.

— Второй мой подарок ты получишь прямо сейчас. Гюль-Джамал сюда!

Толстый евнух тотчас ввел юную наложницу с осиным гибким станом.

— Ты уже один раз провел ночь в ее объятиях, Кадан! Я помню, как ты был счастлив, этот сосуд сладострастия заставит забыть о возрасте даже седого старца. Сегодня она вновь твоя, веди ее в заднюю комнату! А когда выполнишь то, что я велел, я подарю ее тебе навсегда!

Андрей оглядел юную деву с ног до головы. Тонкий шелк просвечивался насквозь, выказывая все прелести девичьего тела. Узкие длинные глаза смотрели вызывающе-маняще, легкая улыбка обещала скорый земной рай осмелившемуся…

— Бери и веди! Ложе вам уже готово. Мы хотим спать!

Когда двое скрылись за пологом входа, хан допил кумыс и глянул на мать:

— Он не показался тебе каким-то странным?

— Я мало его знала, Джанибек. Тебя что-то насторожило?

— Он стал какой-то не такой… До отъезда был смел и дерзок даже в речах. Теперь стал похож на угодливого бека… Камиль говорит, что очень многое забыл и постоянно расспрашивает.

— Покажи его нашему лекарю, пусть изучит голову. Если действительно рана была столь серьезна, кости не могли остаться целыми. И спроси, может ли память навсегда улетать? Но чем вызвана твоя тревога, милый? Он что, дал повод усомниться в его верности?

— Нет. Я бы сказал, что он стал еще более предан, сделав немыслимое. Ладно, дождемся встречи с моим любимым братцем. Пусть он свершит то, что я велел, и мой туман сомнений окончательно развеется!

Но настало утро, и туман еще более сгустился. Приведенная к хану Гюль-Джамал, специально положенная Джанибеком под Андрея, поведала:

— Это Кадан, мой любимый! Та же родинка на ноге, те же волосы на груди. Так же страстно готов любить снова и снова. Но…

— Что НО?!

— Но сегодня ночью он кончал, словно девственник. Я смогла вознестись на вершину блаженства только после третьего совокупления.

— А в первый раз?

— В первый раз он проникал в меня глубоко и надолго…

Кадан стоял среди одетых в темные скуфьи монахов на вечерней молитве. Он уже привык к новому укладу своей жизни. Он уже научился сносно объясняться на языке русичей, понимать и выполнять распоряжения игумена, общаться с насельником по келье, задавать вопросы, отвечать. Одного лишь он не мог осознать: чья воля и почему забросила его в этот деревянный острожек посреди густой кипени русских лесов. Зачем выкрали, почему не убили, для чего пытаются заставить сменить веру отца? Кому нужно было даровать татарину жизнь и надежно упрятать его среди монахов и монашек, обитавших в забытом Аллахом селе Хотьково? А в том, что этот монастырь был предназначен для его долгого заключения вдали от родных степей, Кадан уже не сомневался…

…Память с готовностью восстанавливала такие недавные и теперь уже безвозвратно далекие дни! Тяжелый удар, надолго лишивший сознания. Долгий путь верхом на лошади со связанными руками. Московский Кремник, показавшийся вдали, в который они так и не заехали. Громадный седой русский боярин, через толмача втолковавший ему, что Кадан отныне пленник московского князя, что вместо мрачного узилища ему будет дарована свободная жизнь в дальнем монастыре в качестве послушника и что любая попытка убежать или взбунтоваться сразу же окончится заточением в сырой подвал. На вопрос «почему?» ответа не дали, ему просто указали границы дозволенного.

Первое время в Хотьковском монастыре одна мысль жила в голове: сделать вид, что смирился, понять, как можно добраться до ближайшего баскака, вновь стать свободным нукером и… КАРАТЬ, КАРАТЬ! Он вернется в Орду, он расскажет хозяину о насилии, допущенном над ордынским нойоном, он выпросит у хана Джанибека ярлык на сыск виновного и тогда! Сладостные мечты помогали коротать дни, тешили бессонными ночами, служили приправой к скудной пище постящихся монахов.

Но чем дольше он жил внутри деревянных стен, тем четче понимал, что побег был практически невозможен. За единственной дорогой через дремучую чащу был постоянный догляд. Спасаться чащами — нет уж, это для степного жителя было равносильно самоубийству! Он боялся этих болотистых трущоб, в которых все еще правили свои языческие требы дикие смерды, не боявшиеся ни Исы, ни священников, ни князя с его боярами. Спознают, что татарин — подарят в жертву своему Велесу за все те горести, что приносили его отцы и деды на Русь всепожирающими набегами. Оставалось просто жить, быть покорным и ждать!

Вместе с иными послушниками он заготавливал дрова на зиму. Кровавые мозоли сопровождали его науку владеть топором, науку выживать в чужой земле. Он учился охранять засеянные рожью и овсом пустоши от стай птиц и от визитов лохматых незваных гостей. Он был поражен, увидев, как пожилой русский монах в одиночку справился с громадным медведем, насадив не желавшего по-хорошему покинуть поле зверя на рогатину и развалив ударом секиры голову пополам. Он был принят в общину без взноса, имел лишь одежду и кров и не переставал удивляться душевной щедрости некогда бывших мирян, принесших в кельи многое и нередко угощавших его, татарина, вкусным в праздник и лишней лопотью для одеяния. Он стал поневоле молиться пророку Исе, заменяя им Магомеда. Особенно после долгого вечернего разговора на монастырском поле.

Тогда они тоже дежурили на лесной росчисти, карауля посевы и развешанные по краю леса борти от медведей. Варфоломей (так звали напарника) с интересом относился к странному послушнику. Он и раньше пытался сойтись поближе, а тут единственным способом убить время были беседы. Общаясь то жестами, то на ломаном языке, он смог-таки выпытать историю появления татарина в хотьковских лесах. Крепко задумался, а затем вдруг изрек:

— То ж тебе испытание свыше дается, право слово! Христос речет: поверь в меня и я помогу тебе, чадо! Прими крест, начни ему молиться — и узришь чудо, поверь! Со мною уже было такое.

По просьбе Кадана Варфоломей поведал следующее.

Федорчукова рать, зорившая Тверскую землю после убийства Шевкала и его дружины, сломала и судьбу молодого тогда еще тверича. Он, жена и двое детей были взяты в полон и раздельными путями ведомы в ордынские степи. Мужик исхитрился бежать и укрыться в заснеженном лесу. Более суток блуждал он, чудом не став добычей бесчисленных волчьих стай, заполонивших тогда округи. Наткнулся на этот монастырь, где ему оттерли замороженные ноги и кисти рук, обогрели, приютили. Варфоломей посчитал все это чудом. С тех пор не мыслил себя вне святого островка, страстно прося Господа лишь об одном: чтобы уцелел хоть кто-нибудь из его семьи. И… несколько лет тому назад Всевышний явил ему и жену, и добрую весть о том, что оба сына также живут неподалеку. В лихую годину татарский полон был выкуплен Иваном Калитой и посажен по подмосковным слободам. Жена и дети осели в селе Радонеж. Позже село было подарено московским князем выходцам из Ростова — боярам Кириллу и Марии. Смерть последней и соединила вновь Варфоломея и Овдотью. Покойную привезли хоронить в монастырь, служанка сопровождала ее. Радостным слезам не было конца-края!..

— Молись и ты, паря! — наставлял Варфоломей. — Молись и верь — втуне твои слова не пропадут! Господь — он сирых и обиженных не оставляет. Только злобу в душе утишь, лишь любви место оставь! Любви к тем, кто тебя непонятно за что забидел…

…Кадан молился Исе, старательно накладывая двоеперстие и тихо надеясь, что русский Бог действительно когда-нибудь явит ему свою милость…

Тумены Тинибек-хана накатывались на Яик подобно саранче. После них оставалась лишь выеденная и выбитая до корней трава. Громадным обозом тащились кибитки, возы, длинными змеями брели навьюченные караваны, отары овец пятнали степь. Старший сын покойного Узбека, разгневанный своеволием Джанибека в Сарае-Берке, призвал его с малой военной силой в Сарай-Джук. На словах — чтобы тот присутствовал наравне со всеми великими эмирами на официальном становлении великого хана. На самом деле — чтобы, уже воссев на трон отца и предков, покарать тяжелой справедливой рукой бунтарей.

О том, что присяга будет приниматься не в официальной столице Золотой Орды, а в цветущем купеческом городе, ордынская верхушка была повещена Кутлук-Тимуром, задолго до выхода войск из Хорезма отправленным на берега Итиля. Теперь он ехал рядом со стременем повелителя, щуря от яркого солнца глаза и всматриваясь в даль.

Сарай-Джук раскинулся на противоположной стороне реки. Возле берега уже стоял наготове паром и десятки дощаников. У южных ворот раскинулся лагерь воинов. Хан определил на глаз, что их было не более тысячи. Он нашел глазами в своей свите одного из темников и приказал:

— Возьми свои тысячи, переправься первым. Стань напротив переправы. Пошли в город верных людей, пусть выяснят, нет ли внутри нукеров Джанибека. Повели моему брату явиться ко мне!

— Дозволь, я сам передам ему твое повеление? — вмешался Кутлук-Тимур, угодливо заглядывая в глаза Тинибека. Тот величаво кивнул в знак согласия.

— Разрешаем!

О, если бы молодой чингизид знал, что договоренность между Тайдулой и «верным» эмиром в отношении скорого родства уже была достигнута! Что Кутлук-Тимур уже согласился встать во главе заговора и теперь делал все возможное, чтобы поскорее сделаться правой рукой успешно сплотившего вокруг себя с помощью московского серебра верхушку золотоордыской правящей элиты Джанибека.

Он уплыл на другой берег, чтобы вскоре вернуться и сообщить:

— Хан Джанибек покорно будет ждать тебя, светлейший, на главной площади города с богатыми дарами. Он уже там.

— Сколько охраны?

— Не более полусотни. Вся гвардия находится вне городских стен, вон в том лагере.

Тинибек проследил за пальцем эмира и усмехнулся:

— Братик решил подарить мне мое же золото? Наверняка взломал сокровищницу. Хорошо, если он хочет встретиться в городе — пусть! Мы не будем дарить ему лишний день жизни. Мой верный Кутлук, возьми на себя управление войсками. Пусть переймут все ворота, пусть окружат лагерь этих шелудивых псов.

— Сколько нукеров прикажешь отправить с тобой?

— Хватит и сотни моих бессмертных. Пусть оденутся к бою…

…Джанибек-хан действительно ждал на площади Сарай-Джука. Он прибыл за неделю до подхода войск Тинибека, Андрей-Кадан — еще раньше. Охота на человека началась, капкан был насторожен, осталось лишь дождаться, когда старший брат сделает свой самонадеянно-опрометчивый ход!

У выхода главной улицы на площадь стоял генуэзский торговец вином. Но лишь три человека знали, что на широком прилавке в больших глиняных кувшинах был не перебродивший виноградный сок, а черное горючее масло, что само вытекало из-под земли на берегах Хвалынского моря. Это масло давно было известно в Константинополе, именно на его основе делался известный «греческий огонь», столь успешно столетиями применявшийся византийцами и на море, и на суше.

Вокруг молодого хана действительно была лишь полусотня одетых в брони с ног до головы личных охранников из сотни Камиля. Возглавлял ее Андрей. Вторая полусотня с мощными луками из сайгачьих рогов до поры до времени пряталась в окружающих площадь двориках, терпеливо ожидая как сигнала к действию, так и обещанной щедрой награды.

От южной воротной башни бешеным наметом прилетел всадник:

— Тинибек-хан переправился на этот берег! Едет сюда!

Взмахом руки Джанибек отослал его прочь. Повернулся к Андрею:

— Ты готов? Помни, твое будущее на острие жала твоей сабли, Кадан!

— Я готов, повелитель!

Прошло еще томительных тягостных полчаса. Со стороны ворот послышался тяжелый неторопливый шум множества тяжело ступающих конских копыт. «Бессмертные» Тинибека представляли из себя отборных воинов, с ног до головы одетых в железо, способных одним лишь своим целеустремленным скоком плотного строя смести с пути любую живую преграду. Сам хан, возглавлявший колонну, был одет в изукрашенную серебром кольчугу с колонтарем. Голову его венчал ослепительно сияющий, обрамленный сусальным золотом шлем. Ехали молча, в этом неотвратимом движении чувствовалась сила уверенных людей, следующих за своим уверенным предводителем.

Голова колонны выползла на площадь, между братьями остался промежуток в несколько саженей. Взмахом руки Тинибек остановил своих нукеров, затем обратился к брату:

— Сойти с коня, изменник! Встань на колени и попроси прощения за то, что первым вынул саблю из ножен! Если не сделаешь этого, то, клянусь Аллахом, прямо на этом месте тебе притянут к затылку пятки!

— По какому праву ты мною повелеваешь? Ты мне всего лишь брат, Тинибек!

— Я твой повелитель, Джанибек, и ты это прекрасно знаешь!

— Повелевать мною может только великий хан и моя мать! Ты пока еще не сел на трон, брат! Лучше уступи его мне и езжай с миром в свой Хорезм! Обещаю тебе тишину и спокойствие до конца моей или твоей жизни!

Конь под Тинибеком затанцевал.

— Возьмите этого негодяя! — громко крикнул он, указывая на брата.

Все последующее заняло считаные секунды. Джанибек диким пронзительным голосом закричал оглушительно-звонко:

— Хе-е ея-я я я я!

«Купец» одну за другой опрокинул две крайние амфоры, нефть большой черной лужей растеклась поперек улицы. Из ближайших ворот, на всех плоских крышах окружающих площадь домов появились лучники, стрелы с привязанной горящей паклей прочертили воздух. Другие черными длинными осами впились в ближайших к Тинибеку телохранителей, тонкими закаленными жалами пронзая железо и глубоко уходя в тело. Огонь взметнулся выше домов, отрезая большинству «бессмертных» выход на площадь. Новые глиняные сосуды летели в глубь улицы, заставляя лошадей пятиться, поворачиваться и нестись прочь. Стрелы еще дважды прошили воздух, затем на оставшихся в живых телохранителей стремительными соколами налетели нукеры Джанибека и повергли их ниц. Один Тинибек, как заговоренный, оставался в седле. Лицо его было белее мела, глаза широко раскрыты, закаменевшие пальцы намертво стиснули изукрашенную уздечку. Младший брат тронул коня и подъехал вплотную к старшему.

— А ведь я тебе предлагал решить дело миром, — сожалеючи произнес он. — Хотя… нам уже после смерти отца не было места двоим на этой земле. Умри же легко и быстро, брат! Кадан!

Сидевший наготове Андрей натянул лук и в упор выпустил длинную стрелу. Она вошла точно в незащищенное место, почти вся уйдя в горло. Тинибек качнулся и, не выпуская поводьев, начал заваливаться на бок. Тяжелый удар тела об утоптанную сухую землю. Пыль стала жадно впитывать алую кровь.

— Я ведь подарил тебе саблю, Кадан! Для чего? — негромко, так, чтобы слышал лишь тысячный, произнес хан. — Голову на копье!

Андрей соскочил, скорее отрезал, чем отрубил просимое и вздел истекающий алым символ победы на короткую сулицу. Протянул все это хозяину. В свете солнечных лучей золоченый шлем полыхал, словно факел.

— Следуй за мной!

Миновав другой улицей громадный костер, Джанибек с охраной достигли южных ворот, где, по договоренности, их уже поджидал Кутлук-Тимур. Громкий голос разнесся над долиной:

— Да здравствует великий хан Джанибек! Да хранит небо нашего нового великого хана!

Вначале сотня Камиля сошла с коней и пала на колени, касаясь лбами земли. Затем, словно заговоренные, то же самое проделали и воины, прибывшие с Джанибеком, и тысячи, явившиеся из Хорезма. В воздухе продолжало греметь:

— Аллах акбар! Да снизойдет его милость на нашего великого хана!

Джанибек наслаждался триумфом. Он шел к этому несколько долгих месяцев, он видел это в сладостных снах. Теперь же мог лицезреть и наяву. Прошло немало времени, прежде чем новый великий хан повелительно поднял руку вверх. Шум и крики затихли:

— Мои храбрые воины! Вы поступили мудро, возведя меня на трон! Клянусь, я этого никогда не забуду! Сейчас, прямо здесь, я принесу клятву, и после этого все будут гулять три дня и три ночи! Кутлук-Тимур, у тебя все готово?

— Все, светлейший!

— Тогда… начинаем! Да, пока не забыл…

Джанибек пальцем поманил нового беглербека и негромко произнес, указывая на Андрея:

— Этот наглец посмел пролить кровь чингизида! Повелеваю: взять его немедленно!

— Прикажи, я сам отрублю ему голову, — вспыхнул Кутлук-Тимур.

— Нет! Когда праздник закончится, переправишь его в дворцовый подвал в Сарай. Я еще найду о чем с ним побеседовать…

У ошеломленного Андрея выхватили из рук копье с головой Тинибека, сорвали с пояса саблю, выхватили лук. Отработанным движением кто-то скрутил за спиной руки.

Короткая команда, и двое нукеров, подхватив повод его коня, галопом вновь направились за городские стены, чтобы запереть в глухом каменном мешке…

Что ж, вот он снова в столице Золотой Орды, из которой с большими трудностями удалось убежать более года назад. Удастся ли теперь? Вряд ли… Тогда нашелся Кадан-2, сумевший провести тюремщиков. А вот великий золотоордынский хан ходит под уже осенним солнцем лишь в едином лице…

Андрей не мог понять двух вещей. Первое — где же был тот промах, из-за которого явная милость сменилась ханским гневом? Смерть Тинибека? Но тогда выходило, что Джанибек, вручая саблю и отдавая приказ, уже тогда обрекал своего тысячного на смерть! Ради чего? Ради чистоты своих собственных рук? Ерунда, на них кровь младшего брата. Да и в этой стране царит лишь один закон: победил — ты прав! Великие ханы садились на трон, преступая через кровь, родную и чужую, и их Аллах никого за это не карал. А может быть, карал? Именно тем, что самого убийцу на жизненном пути неотвратимо также поджидал клинок или чаша с ядом? Кто знает, кто знает…

Второе. Почему его не зарубили там же, на глазах коленопреклоненных тысяч, в назидание будущим раболепствующим тьмам? Кровь чингизида священна, об этом завещал еще сам великий основатель империи монголов. Почему продержали две седмицы в одном Сарае, а потом перевезли в другой? Кроме раба, приносившего скудную еду и питье, выносившего зловонную посудину, Андрея никто не навещал. Чего ждал повелитель земель от Яика до Днепра? Может быть, о нем просто забыли?..

…Оказалось, что не забыли! Поздним вечером два нукера вытащили изрядно похудевшего Андрея наверх, заставили снять вонючее тряпье и обмыться под водопроводной струей, посадили на коня и, тесно следуя по обеим сторонам пленника, доставили за город. В громадной войлочной юрте, вход которой охраняли шестеро безмолвных воинов, его уже ждали великий хан и Тайдула. Джанибек был в изрядном подпитии, мать возлежала в глубине жилища возле большой чаши с вялеными восточными сладостями.

Доставившие грубо толкнули Андрея в спину, заставив пасть ниц. Без каких-либо эмоций на плоских лицах застыли рядом. Небрежным жестом им было приказано выйти наружу.

— Подними голову… как там тебя зовут?!

— Я Кадан, о великий!

— Ты уверен? Хорошо, пока я так буду тебя называть. Ты знаешь, за что сидишь в подвале?

— Любой приказ великого хана — милость для его подчиненного. Если так будет угодно Небу, я готов снова вернуться туда.

Джанибек хмыкнул:

— Почему ты мне не сказал, что твоя мать умерла?

— Любой человек когда-то умирает… Зачем говорить о своем горе другим?

— Но она умерла странной смертью прямо перед твоим возвращением из русского улуса!

— Слуги мне сказали, что она уходила около месяца, великий! Многие так уходят…

— Хорошо. Теперь скажи: у тебя есть брат?

Холодная игла вошла в сердце Андрея. Он наконец понял, отчего впал в немилость. Значит, где-то в чем-то дал зародиться червячку сомнения в сердце хана, значит, теперь все висит на тончайшем волоске!

— Есть. Точнее, был, я не знаю, жив ли теперь. Мать говорила, что очень давно, когда мы еще не могли сесть на коня, какие-то злые люди украли его.

— Как звали твоего брата?

— Талтаном, великий…

Джанибек надолго замолчал, сверля Андрея красноватыми глазами. Неожиданно подала голос Тайдула:

— Вели позвать Керулин!

— Позже, подожди. От ее шариков он может просто сдохнуть. Я же пока для себя ничего не прояснил.

Джанибек хлопнул в ладоши и приказал заглянувшему в юрту нукеру:

— Давай сюда этого старого урусута!

Вскоре перед ханом пал на колени седой как лунь старик. Он уткнулся лбом в кошму, не смея поднять глаз на джихангира.

— Кто ты?

— Я Славко, русский раб из стойбища Амылеев.

— Ты знал детей нойона?

— Да, конечно. Любаня при мне их родила.

— Посмотри и скажи мне, кто это? — негромко повелел великий хан.

Старик наконец-то осмелился разогнуться, бросил взгляд на Андрея. Тень воспоминаний пробежала по его лицу.

— Я не могу сказать вот так сразу… много лет прошло. Пусть он разденется полностью.

Вялыми непослушными пальцами русич развязал бечевки халата. Старик подполз, его палец уткнулся в родимое пятно, начал перемещаться вверх-вниз, пока не замер возле левого плеча.

— Это Талтан, о великий!

— Уверен?

— Да. Когда-то Кадана укусил волкодав, сюда, в плечо. Любаня сама зашивала жилой сайгака. После этого остался заметный шрам.

«Все! Проклятый старик! И теперь ни дядя, ни бояре не узнают, чем вся их задумка закончилась. Будь прокляты все эти тайные козни!»

— Хорошо, старик, ты заслужил награду! Хочешь, отпущу на Русь?

Славко тяжело вздохнул:

— Зачем мне Русь, великий хан?! Кому я там теперь нужен, все родные либо померли поди, либо давно меня позабыли. Вели лучше дать мне новый хороший халат, этот зимой уже совсем не греет.

Старика увели. Джанибек торжествующе глянул на Андрея и потянулся к чаше с кумысом. Тайдула вновь заговорила:

— Не спеши казнить его, дорогой! Он еще многое может рассказать.

— Знаю. Ну, мой глупый лжец, теперь твоя жизнь в твоих руках. Ответишь честно на все мои вопросы — примешь легкую смерть. Нет — все равно все скажешь, когда из тебя начнут тянуть жилы и поджаривать над огнем. Где мой Кадан?!

— Не знаю. Должен был остаться в живых. Где-то на Руси…

— Откуда у тебя русское серебро? Кто и зачем тебе велел передать его мне? Кто замыслил иметь соглядая рядом со мной?

Андрей молчал. Он решил принять любую смерть, но не выдавать своего князя.

«Честь превыше жизни! Христос претерпел и на Небеса вознесся. Господи, да пребудет во всем воля твоя!»

Джанибек так и не дождался ответов. Побагровев, он уже хотел вновь вызвать слугу, когда мягкий голос жены посоветовал:

— Лучше Керулин, мой дорогой! От ее чар воля не защитит. А под пыткой палача он просто молча сдохнет!

— Ты думаешь? Хотя да, верно! Шаманку сюда!

Что Андрей помнил потом? Старую нечесаную старуху, явившуюся перед ним. Странный сладковатый дым, которым она окурила его. Темные черносливины-глаза, удивительно молодые и сочные, словно два копья проникающие внутрь. От них нельзя было отвести взора, им невозможно было противиться. Затем ведьма заставила что-то проглотить и запить водой из темной бутыли. И… началось незабываемое блаженство! Дивные сады с деревьями всевозможных окрасок. Юные девы с алыми ланитами, зовущие его, ласкающие его, отдающиеся ему! Невесомый полет под облаками наперегонки с ветром. Благодатное счастье от того, что ТЫ МОЖЕШЬ ВСЕ!

Очнулся Андрей вновь в своем подвале. На каменном изложье стояла лишь чаша простой воды, которую он выпил в два приема. В том, что его одурманили и заставляли отвечать на вопросы, парень не сомневался. Но что он сказал? Выболтал ли все, что знал о замыслах бояр и дяди, или смог исхитриться и вновь увильнуть от правдивых ответов? Незнание жгло его сильнее чувства нарастающего голода.

А потом пришло еще более страшное, более жуткое. Навалилась неведомая ранее боль, не телесная, а душевная, заставляющая стонать и извиваться, рычать и кусать самого себя. Был бы рядом нож — Андрей покончил бы с собой, чтобы пресечь нескончаемые мучения. Но увы…

Лишь к исходу второй ночи стало слегка легче. Парень понял, что это продолжалось действие тех таинственных таблеток колдуньи, от которых, по словам матери хана, многие просто умирали. Он, кажется, выжил?! А что будет потом?

…А потом все повторилось. Его вновь заставили обмыться, вновь провели, теперь уже в кирпичный, изукрашенный разноцветными плитками, ханский дворец. Связали сзади руки и втолкнули в большую залу. В ней был лишь один Джанибек, изящно, словно для приема, одетый и совершенно трезвый. Сесть он не предложил.

— Значит, ты верен князю Семену? — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес он.

Андрей молчал. Он начал понимать, что в ярком беспамятстве разболтал все…

— Правильно, не спеши отвечать, ибо каждое твое новое лживое слово может стать последним. Я уже все знаю! ВСЁ! Керулин хорошо делает свое дело, недаром она пережила приход веры Мухаммеда и осталась жива и нужна даже кадию и муфтиям. Она может по жертвенным внутренностям или бараньей лопатке предсказать будущее так, словно сама там уже побывала! Ты должен будешь до конца дней своих благодарен ей, щенок!

— За что? — разлепил-таки непослушные губы Андрей.

— Она мне сказала, что во всех поступках московского князя не увидела никаких черных замыслов и намерений. Что ты делал все, что было тебе приказано, от чистого сердца и желания доказать свою преданность. Преданных псов не принято убивать, их надо поощрять, чтобы верно служили и дальше. Поэтому я повелеваю: ты останешься жить и служить мне дальше, но уже не как Кадан, а как русский нойон, под знамя которого я разрешу собрать всех русичей, живущих в Орде и желающих служить мне копьем и саблей! Пусть их будет тумен, пусть хотя бы тысяча, неважно! Работа найдется всем!

Великий хан замолчал, следя, какое впечатление произвели его слова. Хитро улыбнулся:

— Ты согласен?

— Можно подумать, что у меня остался иной выбор? — неожиданно зло осмелился ответить русич. Улыбка мигом слетела с лица Джанибека.

— А у тебя острые зубы, щенок! Запомни, если я еще раз увижу их оскал, я прикажу их вырвать!

Андрей тотчас покорно встал на колени и преклонил голову.

— Прости меня, великий!

Джанибек вновь довольно улыбнулся:

— Что касается выбора, выбор есть всегда! Главное — совершать его обдуманно, помня о возможных последствиях. Например, тебе уже вскоре предстоит сделать СВОЙ выбор. Завтра я отправляю тебя к твоему князю Семену. Я дам тебе сотню для охраны. Ты доедешь и передашь мое повеление.

Андрей был готов услышать что угодно, но только не это. Он… увидит Москву, своих? Но тогда зачем было сказано про службу хану в степи?

Джанибек продолжал рассуждать, словно бы сам с собою вел беседу:

— Ты преданно служил своему князю — это хорошо. Московский князь преданно служит мне — это тоже хорошо. Ты поедешь и скажешь ему, что мое сердце открыто для дружбы с моим северным улусником. Пусть немедленно приезжает. Я хочу дать ему в награду ярлык на великое княжение. Но только одно условие — он должен вернуть мне моего любимого Кадана! Если нет — пусть забудет про ярлык, я отдам его суздальскому князю. То же будет, если ты не вернешься обратно! И последнее: передай Семену, что если он не явится ко мне до первого снега, я пошлю на Москву Черкеса с его туменами. Гордецов и трусов надо наказывать строго! Приказываю встать!

Великий хан пытливо всмотрелся в лицо своего пленника и, видимо, остался доволен. Напоследок произнес:

— Я посылаю именно тебя, а не кили-чея с ярлыком, чтобы князь Семен запомнил: Джанибек мудрее его и всех его бояр! Нет ничего тайного для него, что не стало бы явным. Это первое. И второе: я не хочу больше сомневаться, кто передо мною — Кадан или… Андрей!

Хан ударил в большое медное блюдо. Тотчас явились рослые телохранители.

— Передайте его Джагдару, пусть наложит на левое плечо мое железное клеймо!..

…А в это время в далеком Хотьковском монастыре татарский послушник Кадан клал и клал поклоны, моля пророка Ису о милости и снисхождении…

Андрей стоял перед Великим Московским князем и тысяцким Москвы Вельяминовым, потупив взор в белый, отмытый со щелоком деревянный пол горницы. Он поведал все, что велел ему хан Джанибек, рассказал о всех своих злоключениях последних месяцев и теперь покорно ждал изъявления княжьей воли. Но и Симеон молчал, подавленный услышанным. Все, казавшееся удачно свершенным, летело в тартарары! Великий хан изъявлял милость на словах, а что будет на деле? Не ждет ли дерзкого быстрая смерть в далеком и богатом городе? А ехать было надо, ордынская замятня закончилась. Нужно было вновь драться за ярлык с суздальским и тверским князьями. Снова собирать серебро, подарки, красивых девушек-наложниц. Если Симеон впал в ханскую немилость — суда не будет, его убьют тихо. На суде неминуемо всплывет правда о русском серебре, поднявшем Джанибека на трон, а это никому не было нужно. Значит, либо действительно великий хан хочет явить свою милость, либо… всему конец! Было над чем размышлять!

— Больше нечего добавить? — наконец вымолвил князь.

Андрей отрицательно мотнул заросшей грязной головой. Симеон вызвал начальника стражи и повелел:

— Этого молодца определить под охраной в нижних комнатах, глаз не спускать. Дай поесть, следи, чтоб ни с кем перебаять не мог. До моего приказа никуда не выпускать!

Он проследил, как за гриднями закрылась тяжелая дубовая дверь, и повернулся к ближнему боярину:

— Ну? Что скажешь, Протасьич?

Василий собрал лопатистую бороду в кулак.

— Тут бы надо без спешки обсудить, княже. Собрать всех, кто кончики этого дела в руках держит, и вместе помыслить. Сорокоума, Кобылу…

— Андрей в Переславле, раньше третьего дня не подъедет. Сорокоума с утра призову. Пока давай вдвоем все обмозгуем!

Василий Протасьевич как-то странно глянул на великого князя:

— Дак ведь, Симеон Иванович… баять-то особо не о чем! Ехать надо, поспешая, с дарами великими. Беглербеком кто сейчас, Кутлук?

— Доносят, что он.

— Девку надо русую, молодую и нетронутую ему подарить. Старый хрен до сих пор это дело любит.

— Девки, серебро, медведи, подарки — это понятно. Брат этого Андрея, татарин — жив ли он? Где его вы запрятали?

— Кобыла повелел в Хотькове келью ему под жесткий догляд выделить. Сейчас же конных пошлю, княже. Коли жив здоров — завтра к вечеру здесь будет!

— Коли! А если сгинул? Константину суздальскому ярлык владимирский перейдет? Хан два раза не говорит!

— Не скорби раньше времени. Даст Господь — все образумится.

Симеон резко встал, прошелся взад-вперед. Его порывистая натура явно просила выхода переполнявшим душу эмоциям.

— Раз затея наша провалилась, как теперь с Андреем и Иваном поступать? Много чего лишнего им ведомо, не проболтались бы. Замок на рот не повесишь!

Теперь уже тысяцкий надолго задумался, прежде чем ответить.

— Ну, молодого парня пока нам трогать неможно, раз Джанибек хочет его к себе призвать. Опять жаждет времена Менгу-Тимура вернуть, когда русичи своими мечами ханам славу ратную добывали. О его судьбе с самим великим ханом тайно баять надобно. А вот Иван, тут проще. Если повелишь, сгинет он, и все концы в воду. Но я так мыслю, что не след торопиться. Мужик башковитый, с него еще можно пользу поиметь. Намекнуть, что судьба сына и жены от его поведения зависит, и все дела. Я бы заслал его на запад подальше, там неспокойно ноне становится. Лишний глаз и вестоноша не помешает!

— Ладно, и это обмозгуем. Шли за Акинфичем в Переславль, Василий. Я же с ключником пойду в бертьяницы, прикину, что с собою в Орду брать.

Спустя неделю два десятка лодей отчалили от московских пристаней. Порывистый августовский ветер надувал полосатые паруса, словно торопя московского князя на юг. За славой ли, за позором?

Андрей и Кадан оказались на разных судах. Постоянно улыбающийся, явно поверивший в чудо русской молитвы Кадан плыл в качестве почетного гостя на княжей лодье, его брату отвели место среди гребцов на судне с подарками. Русич очень хотел встретиться и поговорить, но случай представился лишь на окском берегу.

В тот вечер они стали на ночлег далеко ниже устья Москвы-реки. Запылали костры, запахло гречневой кашей и свежей говядиной. Андрей не дежурил. После сытного ужина он отправился пройтись по длинной песчаной косе и нос к носу столкнулся со своим двойником. Оба застыли на месте, внимательно глядя друг на друга.

— Ну, здравствуй, брат! — первым протянул руку Андрей. Кадан лишь презрительно поджал губы.

— Ты извини, что так все вышло. Ты ведь тоже не своей волей живешь, верно? Что повелели, то и сотворил я… А только зря ты за ворога меня считаешь, ведь это я и дядя настояли, чтобы тебе князь жизнь оставил! Вот те крест!

Парень широко перекрестился. От его внимания не укрылось то, что Кадан слегка изменился в лице.

— Ладно, не хочешь забывать ничего, бог с тобой! Насильно мил не будешь. А только помни, что там, в степях, у тебя будет родной брат! Может, когда и сгожусь еще. Бывай!

— Я тебя плохо понимаю… — вдруг по-татарски вымолвил Кадан. — Повтори!

Молча изругав себя, Андрей изложил все вновь на родном брату языке. Кадан без каких-либо эмоций все выслушал, потом вдруг спросил:

— Почему в детстве меня пытались украсть? Зачем?

— Это долгая история, брат. За пять минут не расскажешь.

— Пойдем к костру, у нас ночь впереди. На судне днем высплюсь…

…Они действительно проговорили несколько часов. Андрей поведал всю историю Любани и отца. Кадан задавал много вопросов. Когда закончили, он неожиданно попросил:

— Поклянись Христом и матерью его, что не соврал ни слова!

— Да ради бога! Смотри!

Кадан вдруг порывисто протянул вперед обе руки:

— Здравствуй, брат!

Для великого князя Симеона все привычно повторялось. Захламленные волжские пристани, груды товаров, толпы нищих и калек на берегу. Охранная сотня, высланная для встречи гостей. Московское подворье, где уже натоплена баня, накрыт стол и знакомые слуги, истосковавшиеся на далекой чужбине, радостно кланяются, заглядывают в глаза и жаждут перекинуться с гриднями и прибывшими земляками свежими новостями. Встречи накоротке с иными князьями, пока лишь проездом, на уровне кивка. Еще впереди переговоры, уряжения спорных вопросов, политический торг, нажимы и уступки. Но в этот раз Симеон шел на шаг вперед (по крайней мере, он думал так, веря словам Джанибека), и в этом-то заключалась вся острота нынешнего его положения. Можно было попытаться получить многое, даже выпросить себе еще и Нижний Новгород, часть бояр которого стала открыто переходить на сторону Москвы.

Кадану было велено до поры до времени оставаться в пределах подворья и ждать, когда его передадут великому хану. С Андреем же вообще бояре не общались, если не считать текущих распоряжений, это заставляло сердце биться непривычно тревожно. Впрочем, парень отныне не волен был в своих желаниях и поступках и целиком положился на волю Божью.

Федор Бяконтов вместе с Сорокоумом посетил Кутлук-Тимура, преподнес дары московского князя и уже смирившуюся со своей новой участью молодую славянку. Живой дар был явно оценен, и на просьбу Сорокоума передать великому хану о прибытии Кадана беглербек милостиво кивнул. В результате уже следующим вечером Симеон вместе с верным толмачом Федором был призван в загородную юрту повелителя Орды.

Джанибек вновь был вместе с Тайдулой. Красивая умная женщина явно держала все нити правления громадным государством в своих руках, не вмешиваясь при гостях, но явно оказывая влияние на сына на брачном ложе. Вот и теперь она сидела по правую руку от хана, чуть щуря свои удлиненные глаза и изредка поднося ко рту то виноградную ягоду, то кусочек медовой очищенной дыни.

— Где мой Кадан? — вместо приветствия резко спросил хан.

— Он ждет разрешения войти, великий!

— Пусть войдет!

Кадан предстал перед Джанибеком, не смея поднять глаз. Он пал на колени и прошептал:

— Прости меня, мой повелитель. Прости, госпожа! Я не смог выполнить ваше поручение в срок и успешно, но в том нет моей вины! Виновный в этом стоит рядом со мной!

Симеон вздрогнул. То, чего он опасался, произошло! Проклятый Андрей смог-таки поведать причину злоключений Кадана, и теперь все висело на тоненьком волоске. К счастью, великий хан не успел заметить гневного взгляда, брошенного на его бывшего тысячного.

— Сбрось халат! — нетерпеливо приказал Джанибек. Убедившись, что клейма на плече нет, довольно улыбнулся и только теперь перевел глаза на Симеона:

— Ты везучий, князь Семен! Везучим всегда сопутствует удача. Вот только наследника тебе твой Бог давать не желает! Хочешь, возьми за себя дочь Черкеса? Она народит тебе много багатуров?!

— Ты ведь знаешь, что я не имею права иметь больше одной жены, — вымученно улыбнулся Симеон. Джанибек затронул очень болезненную тему, уже второй ребенок от жены-литвинки уходил на Небеса, не прожив и двух лет. Великому князю казалось, что он знал причину…

…Он был еще молод, но отец уже брал сына в Орду, готовя его к умению управлять Золотоордынским улусом. Знакомство с эмирами, Узбеком, его женами. Месяцы жизни в непривычных условиях, вечном напряжении, необходимости говорить и делать порою не то, что хотелось бы. А в тот проклятый визит он еще вместе с братьями присутствовал при торжестве Москвы над Тверью…

Князь Александр Тверской, второй сын великого Михаила Святого, был призван ко двору Узбека. Еще ранее туда был отправлен его старший сын Федор. Минуло чуть больше года, как Александр был великодушно прощен великим ханом за Щелканово побоище, за долгие годы бегства от гнева Узбека. Тверич мужественно явился в ставку повелителя Орды и покаялся, готовый положить голову на плаху палача. Вместо гнева Узбек явил милость, одарив Александра ярлыком на Тверское княжество. Но укрепление позиций старого противника было не выгодно Ивану Калите, и он потратил массу сил и денег, чтобы вновь оклеветать гордого соседа и надолго вырубить тверской корень. Состоялся новый ордынский суд, на котором было приговорено казнить как отца, так и сына — тверичей…

Тогда Симеон ехал по торговой площади Сарая в окружении близких бояр и слуг. Наутро должна была свершиться казнь, и москвич не мог не испытывать угрызений совести. Он еще понимал неизбежность смерти Александра, но Федор!.. Только потому, что сын, только за то, что продолжатель рода и тверич? Они были почти одногодки, хорошо знакомы меж собой. И надо ж было такому случиться, что в ту злосчастную поездку судьба свела их еще раз! Последний…

Федора вели пешим на аркане со связанными руками. Увидев московского княжича, тверич чуть шагнул в его сторону и громко крикнул:

— Доволен?! Где ж ваш крест, где ваша совесть, Даниловичи?! Это ж вы сотворили все, ВЫ! Узбек пожалел отца, а Иван — нет! Род наш пресечь хотите?! Так будь же и ты проклят до конца дней твоих! Будь проклято семя твое, Семен! Будь проклят род твой до последнего колена!

Татары хлестнули коней, аркан уронил тверского княжича на землю и крик его пресекся. Пыльный хвост вскоре растаял, но Симеон еще долго не мог тронуть жеребца, потрясенный до глубины души. Он почувствовал, что подобное не может минуть бесследно, что и на том свете бедный Федор будет молить Господа о торжестве справедливости. А ведь по совести и впрямь прав был он!..

(Забегая вперед, скажу, что страшное предсмертное проклятие действительно сбылось! Три жены было у великого князя Симеона Гордого, но ни один из шести рожденных сыновей не преступил порог двухлетия. Умирали в первые дни после родов. Умирали от детских болезней. Умирали, будучи цветущими и здоровыми, от страшной моровой болезни, чумы, выкосившей каждого третьего в Европе. Возносились невинными ангелами на Небеса, искупая таким образом земные грехи деда своего и отца…)

— …Пей, князь, за свою удачу! Пей вино, пусть оно сделает твое лицо более веселым! Ты помог мне в трудную минуту, ты не пролил кровь дорогого мне человека, ты верен и честен, а значит — заслуживаешь награды! Ступай, Кадан, я уже обговорил все сегодня с Черкесом. Тебе укажут твой шатер! Будешь вновь, как и прежде, своей саблей охранять мой покой!

Кадан поднялся на ноги, попятился к выходу, но вдруг остановился:

— Прости мою дерзость, повелитель! Что ты уготовил для моего брата?

— Я еще не решил, как поступить с дерзким наглецом, осмелившимся надеть твое лицо.

— Прошу тебя, о великий! Не лишай его жизни, он лишь исполнял чужую волю. Я знаю, что именно он спас мою жизнь, так дозволь попросить за него?!

Радушная улыбка сползла с лица великого хана. Он пристально посмотрел на князя:

— Это действительно было так?

— Да, юноша и его родич просили за твоего слугу, но мы и сами не хотели никого убивать, поверь! Зачем напрасно проливать кровь, великий хан?

— Тогда будь спокоен, Кадан! Я тоже не хочу больше ничьей крови! Разрешаю удалиться!

Последняя фраза была равносильна приказу. Согнувшись в поклоне, юноша вышел задом на улицу.

— Какие милые и дружные братья! — впервые за все время подала голос Тайдула. — Я бы взяла второго в мою охранную сотню, повелитель! Подари мне его?!

— Он твой. Но давайте вернемся к судьбе ярлыка для нашего улусника. Ты будешь верным подданным, Семен? Исправно платящим выход, готовым по первому моему слову дать полки на помощь, не собирающим силы против меня и моих детей?

— Я буду верным твоим слугою, великий хан, клянусь крестом на груди и памятью моих предков! Я буду исправно и в срок платить дань, как и мой отец. Но и тебя попрошу помогать, когда мне станет трудно! А главное — верить мне!

— Ты веришь в честное слово между слугой и господином? — прищурился Джанибек.

— Верю! Я в этой жизни видел много бесчестия и не хочу более вершить его сам.

— Браво! — не удержалась и хлопнула в ладоши Тайдула.

Великий хан глубоко вздохнул и надолго замолчал. О чем думал он несколько долгих минут? О крови, через которую пришлось преступить самому? О печальных ордынских традициях, где сын был готов зарезать отца, ради торжества земной власти презрев и совесть и Коран?! О сидящем перед ним молодом князе, получившем стол свой также из обагренных алым рук отца? О том, что эта печальная череда будет тянуться и тянуться, пока кто-то не попытается прервать ее собственным примером…

— Я верю тебе, Семен! И я тоже обещаю поддерживать тебя все время и не наводить воинов на Русь, если ты сам не попросишь меня об этом. Или если не начнешь усиливать свой улус против меня!

— Я буду усиливаться, великий хан! Но не против тебя, у Руси есть более опасный и беспощадный враг. Это Литва и Орден, ты знаешь! И если нам не противостоять им вместе, они вскоре начнут заглатывать не только мои удельные княжества, но и твоих данников.

— Но ведь Ольгерд принял православие? — удивилась Тайдула.

— Ольгерд — умный и хитрый враг. Если ему будет выгодно, он не раздумывая сменит один крест на другой или просто выкинет его в придорожную канаву и вновь поклонится Перкуну. Его бог — власть, и на этот алтарь он положит все, даже совесть, о которой мы только что говорили!

Джанибек вновь надолго замолчал. Жестом предложил налить вина и угощаться сладостями. Наконец вымолвил:

— Я буду с тобою честен сегодня до конца, Семен! Ты получишь на днях от меня ярлык на великое княжение владимирское. Но я не хочу слишком сильной Руси, поэтому другие князья тоже получат ярлыки на великое княжение в своих улусах. Отныне выход мне они будут в своих землях собирать сами.

— Тогда ты получишь его задержку, великий!

— Земли первого же, допустившего это, отойдут тебе, клянусь!

Симеон покорно склонил голову. Джанибек продолжил:

— Я знаю, что у вас с Константином Суздальским началась пря за Нижний Новгород. Город богатый, понимаю. Я отдам его Константину, Семен!

— Тогда он казнит всех бояр, пожелавших принять мою сторону.

— Он — хозяин в своем доме, — равнодушно пожал плечами великий хан. — Пока что они его слуги, не твои. И еще, чтобы ты знал. Я намерен обложить вашу церковь десятиной. Ваши храмы богаты, найдете чем заплатить!

Симеон промолчал. Со времен Батыя русская церковь не платила веротерпимым золотоордынцам никаких выходов. Тем самым все великие ханы добивались ее лояльности, фраза «возлюби врага аки ближнего своего» звучала с амвона более чем кстати. Джанибек замахивался ради серебра на многое…

— По нашей вере князь не волен вмешиваться в дела церковные, — глухо произнес он. — Тебе надобен Феогност.

— Знаю, я уже вызвал его сюда.

— Боюсь, светлейший, ты можешь получить не только серебро… Но моей в том вины не будет.

— Ничего, вначале смирю вашего Феогноста, а там и остальные вести себя начнут правильно. Пей, Семен, все равно ты сегодня получил очень много, радуйся!..

(Джанибек сдержал свое слово. До самой кончины московского князя он был дружен ему. Лишь один раз, в конце 1346 года, сотни «неуправляемого» князя Темира пришли под Алексин, чтобы пограбить окрестности, пожечь посад и вновь трусливо исчезнуть в Диком поле. В Московии еще на долгих 12 лет продолжилась благодатная мирная пора, когда спокойно рожали жёнки, когда не горели скирды хлеба на полях, когда ветшали землянки и схроны в глухих лесах, потому как отпала нужда пользоваться ими. Приумножалось и росло Московское княжество, внушая опасение даже самому могучему Ольгерду. И никто тогда, в начале воцарения Джанибека, не только на Руси, но и в иных странах не мог подумать, что в далеком неведомом Китае уже начала зарождаться черная Божья кара, которая через десяток лет страшными шагами пройдет по Азии, оставит в живых менее половины Европы и вновь вернется в Поволжье…)

Тайдула который день была в ярости. Вот уже несколько месяцев она не получала ничего с торговых выплат по Тану[13]. Венецианские купцы заполонили этот ордынский город, данный им для торговли и проживания, и вели себя так, словно жили на землях своих предков. Джанибек подарил ей часть выхода от богатой торговли с италийцами, франками, немцами, но… оба они уже чувствовали себя обманутыми. Пора было принимать решительные меры. Она вызвала во дворец известного ордынского купца Ходжу Омара.

— Ты можешь объяснить мне, что происходит? Серебро и золото исправно идут из Русского улуса, из Хорезма, даже из Киева, где мы делим стол с литвинами. Из Азака — ни дуката! Что, вся венецианская диаспора решила взбунтоваться?

— Они стали совсем несносны, госпожа! Италийцы всячески сбивают цены и в Тане, и в Кафе на все наши товары, непомерно взвинчивая свои. Они в один голос кричат, что вы с сыном дерете с них непомерные пошлины.

— Наглецы! Всего лишь три сотых от оборота! Можешь назвать хоть несколько главных крикунов?

— Это прежде всего Андреоло Чиврано! Он подбивает венецианцев на открытое непослушание великому хану, желая добиться нового, более выгодного для Венеции ярлыка. Вы же знаете, что Венеция постоянно враждует с Генуей за право обладания более выгодной торговлей по всему Русскому морю. Получи она скидку по таможенным пошлинам, она на голову опередит генуэзцев в конечной цене за товар.

Женщина старалась тщательно вникать в хитросплетения купеческой логики, но доводы Омара явно не укладывались в женскую цепочку понимания отсутствия прибыли. Наконец она устало отмахнулась:

— Великий хан Джанибек и я повелеваем: немедленно отправляйся в Азак, встреться с венецианской верхушкой и потребуй от них немедленной выплаты всех долгов. В противном случае они будут изгнаны из города!

— Госпожа хочет сказать, что мы прервем торговлю с италийцами? — удивился Ходжа Омар. Его можно было понять: через венецианцев и генуэзцев шел товарооборот в сотни тысяч золотых дукатов ежемесячно. Основной выход восточных пряностей, меда, воска, рабов и многих других ордынских товаров шел на юг именно отсюда.

Тайдула замолчала лишь на миг.

— Нет, мы просто передадим все в руки Генуи, взяв письменное обязательство с дожа Бокканичро о точном соблюдении всех пунктов соглашения.

Омар с сожалением посмотрел на госпожу. Он прекрасно знал, что все италийцы, проживавшие в ордынских городах, с презрением относились к ордынским чиновникам. Что первым проще было дать бакшиш вторым, оставляя основные доходы у себя. Что чванливость и высокомерие заморских купцов по отношению к коренным жителям как Тана, так и Кафы сделало эти города подобными вязанкам сухого бурьяна, ждущего лишь искры, чтобы пыхнуть всепожирающим пламенем. Что нужно было срочно менять даругов, сборщиков податей, весь отряд прогнивших сребролюбием чиновников, ставить людей, способных требовать ВСЁ, а не клянчить крохи. Но можно ли это было сделать? Ведь, по сути, и первую женщину Орды прежде всего интересовала лишь скорая выгода?!

— Хорошо, госпожа, я отправлюсь в Азак завтра же. Но просил бы с собою сотню воинов, чтобы явить венецианцам не только слова!

— Хорошо, ты получишь их. Я дам нукеров из моей охраны. Разрешаю удалиться!

На следующий день колонна конных отправилась в низовья Дона. Стоял август, жара угнетала все живое, поэтому выехали еще до первых лучей солнца. Путь был недалек: ставка великого хана в поисках желанной прохлады кочевала в устье великого Итиля.

Андрей был среди тех, кого ханша отрядила в помощь купцу. За год он успел из рядового нукера сделаться десятником, очевидно, не без помощи брата-близнеца. Виделись они с Каданом нечасто, хотя и находились обычно неподалеку. После возвращения из русского плена молодой тысячный быстро пошел в гору, став темником гвардии великого хана. Это не сказалось на отношениях близнецов, при застольях Кадан был приветлив, гостеприимен, внимателен. Он настойчиво предлагал Андрею принять ислам, жениться, справедливо полагая, что именно это мешает брату идти вверх по ордынской военной лестнице. Андрей отмалчивался, лишь раз вступив в короткий спор:

— Ты ведь поверил в силу молитв к Христу, когда тебя забрали из монастыря? Ты как-то сам мне об этом сказал!

— Да, я много молился…

— Но ведь ты не изменил даже после этого вере твоих предков?

Кадан в тот момент неожиданно рассмеялся и игриво толкнул брата кулаком в грудь:

— Но ведь если моим отцом действительно был русич, то я, наоборот, изменил ей! Ха-ха-ха! Или наш отец был тайным сторонником Мухаммеда?

Андрею ничего не осталось сделать, как признать свою оговорку и правоту брата…

Азан появился уже в сумерках. Большое селение, не окруженное ни рвом, ни валом, ни какими-либо стенами. Италийцы пришли сюда не так давно и не спешили вкладывать флоринты и дукаты в крепостные работы. Их вполне устраивала эта громадная перевалочная база в том виде, в котором ее обустроили бывшие кочевники. Выросли лишь новые кварталы: венецианский, генуэзский, да значительно увеличилось количество пристаней, ведь число судов и галер, швартующихся у донского берега, порою доходило до нескольких десятков. Ходжа Омар решил не входить с сотней в город до утра, чтобы не дать возможности италийцам приготовиться к встрече.

Утром, приказав сотнику перенять дворы всех знатных купцов татарской охраной, Омар в сопровождении десятка Андрея отправился на поиски Андреоло Чиврано.

Они нашли купца у длинных причалов, где тот в сопровождении еще двоих венецианцев руководил разгрузкой многочисленных бочек с вином с одной из недавно прибывших галер. На ордынского купца он не обратил ни малейшего внимания. Ходжа Омар взбеленился:

— Видишь! — обратился он к Андрею. — Его чванличество даже поприветствовать нас не желает! В этом все они, италийцы! Мы им нужны, пока им от нас хоть что-то надо! Ладно, сейчас испорчу настроение!

Решительным шагом он подошел к купцу.

— Мой и твой повелитель, великий хан Джанибек, хотел бы знать, как долго ты и твои собратья собираются задерживать таможенные выходы?! Он напоминает, что задержка составляет уже более полугода, тогда как по договоренности аренды Тана вы должны делать это ежемесячно!

Андреоло посмотрел на ордынца, как на пустое место:

— Мой повелитель — синьор Дандоло! Пора бы тебе это уже выучить, невежа! А деньги в Сарай мы перешлем, когда увидим хоть какую-то прибыль в наших делах. Пусть твой хан лучше прикажет своим здешним купцам сбросить цены, они совсем обнаглели.

Омара буквально затрясло от ярости.

— Тебе что, повторить, от чьего имени я с тобой разговариваю?

— Отстань, ты мешаешь мне вести разгрузку. Жара, вино может испортиться.

С этими словами венецианец повернулся к татарину спиной под явными одобрительными взглядами его спутников и моряков.

Ходжа Омар рванулся, резко дернул Андреоло за плечо, развернул его к себе и влепил звонкую пощечину:

— Я заставлю тебя уважительно отзываться о господине этого города, свинья!

Далее случилось неожиданное. В руке италийца сверкнул короткий меч, и татарин захрипел, валясь в пыль с распоротым животом. Рот его раскрылся в немом крике, кровь широкой алой струей брызнула из пронзенной печени. Никто из охранной десятки не успел ничем помочь несчастному. Андрей опомнился первым:

— Бей их!

Кони рванули вперед, сбивая пеших на землю. Дон Чиврано оказался опытным бойцом, он увильнул от падающей на него сабли и в свою очередь ударил снизу вверх под короткую кольчугу нукера, попав ему в пах. И завертелось!..

С галер бросились на подмогу своим несколько десятков вооруженных моряков. Они оттеснили татар, выбив еще троих из седел. Андрей велел отступить до ближайшего десятка, крича при этом во все горло:

— Жители Азака! Неверные убивают подданных великого Джанибека! К оружию!

Прав был ныне покойный Ходжа Омар, говоря Тайдуле, что Тан подобен сухому стогу сена. Призыв был услышан, на улицы высыпало множество татар, осетинов, лезгинов. Они быстро очистили берег, десятки горящих стрел полетели на галеры, отдельные храбрецы влетали на палубы даже верхоконными, разя противника направо и налево. Причалы стали подобны растревоженному муравейнику. Новые сотни моряков, уже надев панцири и шлемы, вооружившись длинными алебардами, начали охватывать поле боя. Спешили из кварталов, громко поддерживая своих, новые и новые толпы. Громыхнули пищали, рядами укладывая убитых и раненых. Теперь человеческий разум был уже не в силах остановить кровопролитие, это могла сделать лишь смерть…

Татар полегло больше, но первыми не выдержали венецианцы и генуэзцы. Заполнив корабли, они взялись за весла и стали отгонять галеры на стремнину Дона. Тучи стрел летели вдогон, метя все новых и новых. Те, кто не успел спастись на палубах, метались по берегу или пытались спрятаться в домах. Недолог был их жизненный путь, разгоряченные татары пленных не брали, забыв про жалость и возможную выгоду. И начался невиданный грабеж италийских домов, лабазов, магазинов…

…Относительное спокойствие установилось лишь к ночи. Языками пламени озарялись улицы, смрад от сгоревших тел висел в воздухе. Жены искали мужей, перевязывали раненых, помогали добраться до постели. Многие, набив повозки награбленным добром, поспешили отъехать в степь, то ли желая сохранить неожиданное приобретение, то ли опасаясь новых стычек. В городе оставались лишь ордынцы, все иностранные гости либо отплыли в море, либо навеки остались в некогда гостеприимном Тане.

Из сотни Тайдулы уцелела едва ли половина. Сотник пал одним из первых, пронзенный сразу тремя железными стрелами. Андрей принял команду на себя. Ему, впервые видевшему италийцев в деле, многое было из их искусства ведения боя внове и впервой. Железные алебарды, которые невозможно перерубить у древка подобно копьям и с помощью которых легко перерубались ноги лошадей, валя на землю всадников. Татарский бой — из седла, пешими они сразу становились беспомощны, не умея держать строя. Генуэзцы же напирали стройной железной фалангой щитов и панцирей, выбивая все живое перед собой дружными арбалетными залпами. Конские наскоки были бесполезны, пробить их строй могла лишь подобная железная линия.

Новый сотник приказал собрать все италийское оружие. Шестое чувство подсказывало ему, что минувший день не мог пройти бесследно, что он должен был явиться лишь началом новой ордынской войны. А побеждать того, кто уже выказал свое ратное преимущество, нужно было как минимум его же оружием…

Через несколько дней, наведя в Азаке относительный порядок, похоронив павших и создав отряд самообороны, Андрей повел полусотню в сторону ханской ставки.

Пришедшие из Тана в Венецию и Геную галеры наделали большой переполох. Вид раненых моряков, обломки стрел, торчащих в бортах, не мог не впечатлить экспрессивных италийцев. Узнав о смерти родных и близких, женщины начинали рвать на себе волосы и громко стенать, требуя кары Господней и человеческой для безбожных татар. Глава правительства Венецианской республики дож Андреа Дандоло собрал срочное заседание для рассмотрения случившейся ситуации.

Были выслушаны многочисленные свидетели. Андреоло Чиврано и два его товарища, явившиеся инициаторами резни, сгоряча были взяты под стражу. Правительство постановило произвести тщательное расследование, вплоть до применения пытки к задержанным. Пар первых эмоций оказался спущен, встал логический вопрос: а что дальше?

Давнишняя вражда между двумя торговыми соперниками на европейских морях была забыта. Венеция и Генуя объединились, чтобы в дальнейшем действовать одинаково. Вновь проявился известный принцип: когда торгаши видят выгоду, они готовы перегрызть горло друг другу. Когда же пытаются спасти убытки — идут на любой союз!

Первым делом специальная комиссия занялась подсчетом убытков. А они оказались действительно велики. Генуэзцы потеряли 350 000 золотых дукатов, венецианцы на пятьдесят тысяч меньше. К этому добавлялось то, что прекращался подвоз азиатских товаров, следовательно, многое, в том числе и зерно, должно было подорожать вдвое. Италийцы решили срочно исправлять ситуацию, но начали делать это весьма оригинальным путем.

Забыты были намерения провести расследование и наказать истинных виновников. Дон Чиврано успел пустить в дело свои золотые запасы, подкупив нужных людей. Теперь оба правительства громко требовали одного: пусть хан Джанибек вернет республикам все потери и накажет зачинщиков со своей стороны! Кого? Любимую Тайдулу? Полный нонсенс, но италийцы этого не замечали. Они также намерены были потребовать от великого хана выдачи нового ярлыка с более выгодными для себя условиями аренды ордынских земель и возможностями для торговли. Обе республики начали готовить послов в Тан и Сарай-Берке.

Джанибек также был разгневан. На его землях избивали его людей, посланных выполнить не только ЕГО волю, но и документ, который сами же италийцы подписали год назад. В выданном им ярлыке на аренду Тана и правил торговли, в частности, было написано: «… также и эти венецианцы под предлогом обладания ярлыком противозаконные действия в городах Монгольского государства пусть не совершают. Совершившие их — непременно будут устрашены!»

Великий хан был человеком слова. Отсюда понятно его быстрое решение: изгнать всех венецианцев с берегов Азовского моря сроком на пять лет, впредь до выдачи нового ярлыка. Генуэзский порт Кафу в Крыму решено было пока оставить в покое, чтобы не прерывать торговлю с европейцами полностью.

Маховик военной карьеры Андрея раскручивался все быстрее. Мало того, что его оставили сотником, пополнив людьми, еще (опять-таки не без помощи Кадана) он назначался Тайдулой старшим летучего отряда из трехсот человек, имевшего целью разгромить в устье Дона укрепленное венецианское поселение Порто-Пизано.

— Ты лично проследишь за тем, чтобы все золото, серебро и драгоценности, которые будут в этом городке, были собраны и переданы мне! — потребовала ханша, активно штопающая протори от недобранных по ярлыку Азакских доходов. — Позже я сама награжу отличившихся. Иди и помни, что твое будущее целиком зависит от этого похода. Я верю, что брат Кадана — верный и преданный слуга своей госпожи!

Сборы заняли двое суток. Понимая, что сила его отряда во внезапности, Андрей повелел идти одвуконь, имея третьего для перевозки оружия, брони и запаса еды. Не брались ни котлы, ни шатры. А вот многочисленные арбалеты и железные стрелы из Тана были прихвачены почти на каждого. Молодой сотник уже понял их преимущество перед простым луком против сплошного железного доспеха.

Укрепленного венецианского поселения отряд достиг после полудня. Сентябрьское солнце милосердно грело, а не испепеляло. Дон широкими заливами отбегал то вправо, то влево. Высокие травы, испокон века не знавшие косы, путали ноги уставших лошадей, хлестали по сапогам всадников. Степь и река были безлюдны, лишь вдалеке несколько человек на утлом челне проверяли выставленные в затоне сети.

Дозорные доложили, что Порто-Пизано уже показался в виду. Но сообщили при этом весть, заставившую Андрея задуматься. У причала городка стояли две небольшие галеры, еще несколько более крупных кораблей бросили якорь неподалеку от берега. Он решил не спешить и вначале все проверить сам. Нукерам было приказано встать на отдых, не разжигая костров.

Венецианский опорный пункт, выстроенный совсем недавно в пику генуэзским конкурентам и призванный укрепить присутствие республики в Приазовье, представлял из себя несколько десятков каменных и саманных домов, обнесенных рвом, валом и частоколом. От ворот до причалов было несколько десятков саженей, очевидно, основатели городка учли размеры весеннего паводка, закладывая ближайшие к реке дома. В виду причалов действительно находилось восемь галер и один галеот, а это значило, что жившие в городке могли рассчитывать на скорую военную поддержку. Андрей задумался. Бывших у него под рукой сил явно не хватало для уверенного победного штурма.

«На кораблях наверняка есть пушки! Каждая галера — до сотни мужчин, прекрасно владеющих холодным оружием. Для высадки им потребуется совсем мало времени. Значит, всё? Провал?! Или класть людей с призрачными надеждами на успех, или сохранить их и уйти прочь… Ха, вот тебе и будущее, которое зависит от этого похода! Скверное будущее…»

Андрей грыз былинку, всматриваясь в даль. Его внимание привлекли размеры судов. Те, что пришвартовались, значительно уступали остальным. Случайно? Или корабли с глубокой посадкой просто не могли подходить к бревенчатым причалам и производили погрузку-разгрузку с помощью небольших лодок? А вон и сами лодки, вытащенные на берег! СТОП!

От предчувствия правильной догадки у Андрея даже вспотел лоб. Если быстрым броском захватить все лодьи и челны на берегу, дальние галеры людьми уже помочь не смогут! Остаются эти две… А команды этих должны будут думать больше о своих проблемах, чем о жителях городка. Что для моряка самое дорогое? Это судно, которое было и будет его вторым домом! ЕСТЬ!!

План боя рождался сам собою. Андрей прокручивал вариант за вариантом, действуя за себя и за противника. Казалось, слабых мест в нем не было… Но это в голове. А вот как будут действовать его люди? В конечном итоге они-то и решат все!

Он вернулся на стоянку и велел сотникам опросить людей. Его интересовало, кто из нукеров мог хорошо плавать. Таковых нашлось всего семеро.

Весь вечер был посвящен подготовке к ночному штурму. Конные отъезжали и возвращались, стараясь оставаться не замеченными со стороны городка. За изгибом русла на берегу росла большая куча сухого камыша и бурьяна. Из них вязались большие вязанки, последние собирались в подобие плота. Нукеры работали споро и молча…

Пала обычная южная ночь, звездная и темная. Две молчаливые змеи выползли из балки и расползлись в разные стороны. Одна, длинная, направилась к дальней от реки стене частокола. Другая, покороче, но более округлых размеров, сместилась в сторону причалов. Достигнув оговоренных мест, сотники остановили своих людей.

Тем временем громадный неуклюжий плот уже выплыл из затишка и, направляемый шестами, медленно направился в сторону ближайшей галеры. Лишь едва слышное журчание воды сопровождало его движение. Если бы капитан выставлял на ночь дежурных, те смогли б разглядеть на воде темную массу и поднять тревогу вовремя. Но беззаботность — враг побежденных!

Плот ткнулся о борт и затих. Через минуты в разных его углах вспыхнули крошечные огоньки. Вот они начали расти, вот запрыгали веселыми лисятами, вот слились в один жаркий всепожирающий пламень. Он же, в свою очередь, послужил командой для всех!

По второму причалу поскакали всадники с вязанками все того же бурьяна. Они сбрасывали их возле второй галеры, возвращались. Навстречу спешили другие. Запоздалый крик тревоги совпал с моментом, когда с берега полетели огненные стрелы. Одни падали в завал, зажигая его, другие впивались в борта, надстройки, палубу. Сонные венецианцы вылетали из трюма полуодетыми и сами становились жертвами безжалостных оперенных ос. Для сотни нукеров, рассыпанной на берегу, они являли собою прекрасные мишени. Огненный бой превратился в расстрел…

А в глубине берега две сотни пошли на штурм. Конные подлетали ко рву, спрыгивали, карабкались вверх. Одни метали арканы и кошки на веревках, другие строили живые лестницы, по которым карабкались третьи. Это были опытные воины, всю жизнь кормившиеся своей саблей и верной службой. Тяжело заскрипели отворяемые ворота, и судьба Порто-Пизано была решена!

Со стороны галеота прогремел пушечный выстрел, второй, третий. Ядра мячиками прыгали по воде, с шуршанием входили в прибрежный песок, чмокали в человеческую и конскую плоть. Одна галера и оба причала жарко пылали, поэтому сотник посчитал дело сделанным и дал команду к отходу.

Несчастные обитатели Порто-Пизано с рассветом были согнаны на центральную площадь. Мало кому удалось ночью перемахнуть через забор и скрыться в степи: нукеры четко выполнили план Андрея, сразу же оцепив городок по периметру. Пленных не били, что само по себе уже было удивительно. Убедившись, что дома пусты, Андрей въехал в центр толпы.

— У вас есть два выбора! Либо вы выкупаете свою свободу и идете на все четыре стороны, либо мы гоним вас вместе с собою и продаем! Нам сегодня нужны только деньги! Свобода стоит десять золотых дукатов! Если у вас их нет, попросите выкупить вас того, у кого они есть! После этого, клянусь, вы возьмете все свое оставшееся добро и выйдете из города. На реке ваши собратья, они не дадут вам пропасть с голода. Выкуп принимаю в течение часа здесь! Потом мы уходим!

Ропота среди воинов по поводу запрета грабежа не было. Андрей своим честным словом пообещал всем награду по возвращении в ставку. Он не скрыл, зачем отряд был послан Тайдулою. Рискнуть же попасть под гнев великой ханши из-за горсти монет или дорогого халата никто не захотел.

За час все было закончено. В плен гнать никого не пришлось, более трех тысяч звонких монет перекочевали из кошелей венецианцев в сумы победителей. Ворота распахнулись, и радостная толпа устремилась к обгорелым причалам, на которых растерянно стояли моряки, не посмевшие прийти городу на помощь. Один из сотников, с явными аланскими чертами лица, подошел к Андрею:

— Может, хоть теперь ты позволишь моим воинам пройтись по домам этих неверных? Махмуд просит для своих людей того же.

— Рустам, ты видишь этих людей? Они — хорошие воины, поверь! В их трюме достаточно железных панцирей, чтобы одеть сотню. На второй галере тоже. Если мы все займемся перетряхиванием тряпья, а они ударят, то мы потеряем не только собранное, но и самих себя. Согласен?

Рустам молчал и сопел. Жажда легкой наживы никак не хотела сдаваться перед смыслом слов старшего. Андрей усмехнулся:

— Хорошо! Только поклянись, что твои воины все найденное честно выложат в траву там, в степи. Мы поделим поровну. И будь готов, когда я дам команду уходить, запалить этот город! Великий хан приказал выжечь пристанище клятвопреступников!

Рустам радостно кивнул и поспешил прочь. Андрей велел своей сотне и Махмуду готовиться к отходу.

Между тем опасения Андрея начинали сбываться. С уцелевшей галеры стали выгружаться на причал облаченные в железо люди. Судно отчалило, объехало стоявших на якорях, приняло с них новых воинов и вновь ткнулось в бревна пирса. Новая разгрузка. На берегу постепенно начал выстраиваться щетинистый железный прямоугольник. Андрей наблюдал за этим со стены, злая усмешка играла на губах.

— Махмуда сюда!

Дождавшись появления сотника, Андрей приказал:

— Готовь свою сотню у нижних ворот. Как только дам знак, вылетай и бей им в брешь. Я беру своих и пешими выхожу в ров.

— Может, лучше уйдем? Конных они не достанут. Рустам уже готов зажигать.

— Ты хочешь, чтобы до ушей великого дошло, что его лучшие нукеры позорно бежали, едва увидев строй венецианцев? Да?!

— Тогда хотя бы останься на стенах. Железным трудно будет лезть на них.

— Видишь, как встали их галеры и галиот? Они начнут стрелять, едва начнется атака. Берег отлогий, своих не заденут, а от стен полетят щепы! Я войду в ров, чтобы их спины укрыли меня от ядер. По тебе тоже бить не станут, когда ты ворвешься в их смешанные ряды. Но едва побегут — не преследовать! Снова в город и тогда уходим.

Андрей широко улыбнулся и дружески хлопнул Махмуда по окольчуженному плечу. Тот согласно кивнул в ответ.

Прошло еще довольно много времени, прежде чем железный строй зашевелился и двинулся на пригорок. Деловито-серьезно пророкотали орудия и пищали, чугунные шары прочертили воздух, чтобы впиться в дерево, круша все на своем пути. Второй залп, третий…

— Помните: всем бить в центр! Только в центр. Заряжающим не суетиться и не копаться. Стрелять всем вместе по моей команде. Рва никому не покидать! Не спешим, пусть подойдут ближе. И помните: Махмуд нас прикроет! Не трусить!

Ритмично громыхали латы приближающихся. Как-то даже радостно пели ядра. Пятьдесят нукеров стояли с арбалетами наготове, еще пятьдесят — за их спинами, держа в руках еще по самострелу. Тот вид боя против панцирной пехоты, который родился в голове Андрея после Танской резни, сейчас суждено было проверить на практике. Пятьдесят саженей, тридцать, двадцать…

— Пли!

Полста железных стрел с жужжанием сошли с лож, чтобы вывалить в центре строя заметную брешь. Спотыкаясь о павших, задние спешили ее заделать.

— Пли! Пли! Пли!..

Строй смешался, разорванный на две части. Бока убегали вперед, центр же зиял пустотой. Венецианцы в растерянности затоптались на месте.

— Махмуд! — изо всех сил прокричал Андрей.

Сотня тяжело вооруженных вершников галопом вылетела из ворот, довершая начатое. Смелые оставались на месте и пробовали отбиться, их били копьями сверху. Малодушные пытались бежать, и их били в спину. Словно мстя своим же за позор, пушкари занизили прицел, и следующий залп с галер порвал тела как своих, так и татар. Конные поспешно развернулись и устремились в ворота…

…Андрей остановил коня на изломе береговой крутизны и оглянулся. Порто-Пизано пылал, зажженный во многих местах. Его никто не пытался тушить, лодки сновали от берега к судам, свозя на них бывших горожан. У причала ничего не было, оставшаяся целой галера неторопливой многоножкой выходила на донскую струю.

— Рустам! Делите, что удалось найти!

Русич смотрел, как татары разбирали добычу, и не заметил, что рядом с ним оказался Махмуд.

— Ты великий воин, Андрей, — негромко произнес тот. — Я скажу это всем и буду молить Аллаха, чтобы тебе дали тысячу, и моя сотня была в ней. Мы взяли город и богатство, мы выиграли бой у тяжелой пехоты, потеряв всего шесть человек своих! Акыны должны обязательно сложить об этом песню!

— Спасибо, Махмуд, ты тоже хороший воин. А что ждет нас впереди — лишь одному Богу ведомо И… великому Джанибеку…

Весть о славном набеге и бое трех сотен легкоконных против такого же количества прославленной, закованной в железо, генуэзской пехоты действительно быстро разнеслась по степи. Тайдула милостиво подарила Андрею массивную золотую цепь из привезенной добычи и указала на удачливого воина великому хану:

— Возвысь его, это будет верный тебе нойон.

— Я уже давно хотел поставить его во главе русской тысячи, дорогая! Ведь это ты попросила его для своей охраны! Теперь возвращаешь обратно?

— Да, пусть послужит своей саблей моему хану! Но зачем тебе русская тысяча? Что, степь обеднела простыми кочевниками? Зачем кормить еще тысячу ртов, когда нам никто и ничто не угрожает?

— Когда придет угроза и не хватит моего постоянного войска, я подниму этих самых кочевников. Пусть пока спокойно пасут свой скот и плодят новых нукеров. Русские и прочая накипь на стенках котла моего государства нужны для того, чтобы сделать черновую работу в Крыму.

Тайдула недоуменно посмотрела на сына.

— Ты… хочешь послать войско в Крым? Против генуэзцев?

— А ты нет? Наглецы, дерзнувшие перекрыть своими кораблями выход другим купцам в море! Они знали, что я гневен против венецианцев, и назло мне решили прийти к ним на помощь под Порто-Пизано, осмелились обнажить оружие против посланных мною нукеров. Дерзость должна быть наказана всегда и быстро, так учил нас великий Чингиз!

— Но ведь дон Симонэ Бокканичро сообщил, что послал к тебе двух своих посланников с намерением заключить новый договор, минуя интересы Венеции.

— Я послушаю и этих посланников, и тех, что уже едут из Венеции посуху через Польшу. Потом приму решение.

Женщина испытующе смотрела на великого хана, начиная догадываться о его намерениях. Словно бы проверяя свои выводы, поинтересовалась:

— Значит, может быть так, что русские сотни тебе и не потребуются?

— Может!.. Но вряд ли эти италийцы жадны, как евреи.

— Ты хочешь увеличить наш сбор?

— Да, до пяти частей с сотни стоимости товара. Я не собираюсь воевать ни с кем, а деньги нужны! Должен же я достойно содержать тех ученых, поэтов и гостей, что навещают мой дворец!

— Ты, как всегда, велик и мудр, мой дорогой! Ни венецианцы, ни генуэзцы не смогут отказаться от таких лакомых кусков, как порты на твоих землях. Им лучше потерять немного, чем все! Итак, ты хочешь набрать сотни, готовые первыми класть свои головы ради славы великого хана?! Конечно, рабов в Сарае и степи много, но захотят ли они сменить хоть и плохую, но жизнь на славную смерть?

Джанибек довольно улыбнулся:

— Я говорил об этом с Каданом. Он пожил среди русичей и хорошо знает эту породу людей. Для них день воли лучше, чем год неволи! Он подсказал мне хороший лакомый кусок, которым я потрясу перед лицами сомневающихся.

— Какой?

— Я пообещаю им полную свободу после пяти лет службы! Кадан уверен — прибегут тысячи. А уж сколько доживет до конца этих пяти лет — воля Аллаха!

Андрей был вызван ко двору великого хана и оповещен о великой милости Джанибека в отношении русских рабов. Выслушав повеление, он неожиданно спросил:

— Пять лет — это касается всех? Меня тоже?..

Джанибек побелел.

— Мне следовало отдать тебя палачу сразу после того, как на тебя наложили клеймо! Дерзкая голова должна лежать отдельно от тела. Ты хочешь сказать, что все это время был обижен нашей милостью?

— Нет, великий! Просто даже золотая и сытая клетка не всегда лучше голодной свободы.

— Хорошо! Через пять лет ты тоже сможешь сделать свой выбор. Но берегись! Если я узнаю, что ты эти годы отсиживался за чужими спинами, тебе не придется так долго ждать. Разрешаю удалиться!..

…Прошло несколько месяцев. В Сарай-Берке прибыли посланники Венеции — Николетто Райнерио и Дзанакки Барбафелла. Долгие переговоры ни к чему не привели: республика продолжала настаивать на полном возврате всех понесенных в Тане и Порто-Пизано убытках, но категорически отказывалась выдать великому хану убийцу Ходжи Омара. В ответ им был подтвержден запрет на какое-либо занимание земель венецианцами на берегах Дона и Азовского моря в течение пяти лет. Новый ярлык мог быть выписан и раньше, но при условии оплаты пятипроцентной торговой пошлины.

Второе посольство из Венеции, прибывшее морем в том же году, опять-таки явилось безрезультатным. Никто не хотел менять своих исходных требований. Безусловно, Орда несла убытки, но еще большие несла и гордая средиземноморская республика. Дороговизна хлеба уже порождала глухой ропот на севере Италии. Пока его еще можно было поставлять через Кафу в Геную с последующей перепродажей другим италийским городам. Но вскоре и над этим единственным источником русского и азиатского зерна нависла угроза.

Великому хану Джанибеку сообщили его италийские слухачи, что в Венецию приезжал посол Генуи Коррадо Цигала. Между двумя торговыми республиками была достигнута договоренность о совместных мерах противодействия ордынской политике. При этом оставались прежними требования о компенсации шестисот пятидесяти тысяч дукатов со стороны Орды и твердое желание не выдавать никого из инициаторов беспорядков в Тане.

— Они захотели войну — они ее получат! — заключил великий хан.

Новому беглербеку Могул Буге было приказано собрать войско для похода в Крым и взятия крепостей Кафы, Солдайи и Чембало. Об этом почти сразу соглядаи уведомили дожа Генуи Симонэ Бокканичро…

В верховьях Инда вот уже несколько недель происходило нечто странное. Внешне вполне здоровые крестьяне вдруг начинали мучительно кашлять, хватаясь за грудь. Затем вместе с кашлем изо рта начинала идти кровавая слюна и мокрота. Несколько суток — и человек переходил в мир иной.

Жрецы говорили, что всему виной ветер, непривычно холодным потоком долгое время ниспадающий с высоких гор. Люди кутались в шерстяные одеяла, надеясь спастись от странной болезни. Живые забирали покрывала у умерших. Ветер вскоре стих, но мор продолжился, расползаясь по джунглям подобно пожару. В храмах зазвучали постоянные призывы к Кришне о заступничестве и внимании.

Согласно индийским традициям, умерших провожали в последний путь на погребальных кострах. Теперь десятки их пылали денно и нощно, приняв на себя сотни тел. Трупы не успевали выгорать, не прожаренную плоть стаскивали крючьями в мутные воды, где их уже не в состоянии были поедать собравшиеся со всей округи крокодилы. Обгорелое мясо несло вниз по течению, набивало в затоны и протоки, раздувало, делало пищей для птиц и мелкого зверья…

…Многими сотнями верст ниже монахи монастыря совершали ритуальное омовение. Они заходили в воду, пили ее, промывали гортань и носоглотку, глаза и уши. Мутная вода всегда считалась целебной, ведь она зарождалась в ледниках далекого Тибета, где испокон веков жили праотцы великой нации. Монахи шли на молитву, перебирали четки, сливались с Космосом в великом едином трансе. Но Космос отчего-то вдруг начинал отвечать некоторым тяжелым ударом в грудь или под лопатки, после чего начинался все тот же кровавый кашель и наступала смерть. Новые ритуальные омовения, новые прощальные костры, новые тысячи и тысячи упокоившихся, которых уже вскоре просто некому становилось хоронить…

…Купец из Хорезма Джелал ад-Бильк, заслышав про великую кару Небес, охватившую индийский народ, велел срочно сворачивать всю свою процветающую торговлю и уходить караваном на северо-запад. Он надеялся, что сотни парасангов, отделяющих его родину от Индии, надежно защитят великий Хорезм от непонятной и страшной болезни. Он был прав — лишь караваны бывалых и привычных к пустыне людей могли бы преодолеть этот песчаный ад, где солнце выжигало всех и все. Джелал запретил общаться с индусами, велел наполнять бурдюки лишь кристальной ледяной водою из колодцев.

Он в последний раз проходил по столичному торжищу. В глаза бросилось отсутствие китайских купцов, ранее него почувствовавших опасность. Цены падали, убывавшие готовы были продавать даже по себестоимости, лишь бы не вести назад товар, который наверняка не сбудешь на родине. Купец решил извлечь из этого максимум пользы и распорядился прикупить серы и селитры для изготовления порохового зелья, становившегося модным у италийских и немецких купцов.

Его внимание привлекла гора халатов и одеял, вываленных прямо на горячую землю индусами с севера. Цена приятно поразила: перевезя их в Хорезм, можно было получить десятикратную выгоду даже с учетом расходов на приобретение новых верблюдов. Заключив сделку и распорядившись, чтобы новый товар был упакован во вьюки самими продавцами, Джелал отправился покупать два десятка «кораблей пустыни».

Через два месяца на базарах Самарканда, Бухары и Гургенджа началась распродажа привезенных индийских товаров. Джелал ад-Бильк довольно потирал руки, подсчитывая прибыль и ругая себя, что не договорился с глупцами-индусами о новых выгодных сделках. Поздним вечером, когда спала жара и можно было вынести низкий столик под смоковницу, он повелел принести красного неразбавленного вина из византийских виноградников, призвал акына с домброй и велел ему петь песни о юных девах, своими прелестями заставляющих стариков вновь становиться молодыми. Звучали струны, туманилась голова, и уже думалось, кого из молодых наложниц призвать сегодня на ложе, как вдруг резкий болезненный удар пронзил его грудную клетку. Купец закашлялся, алое вино обильно смочило дорогой халат из индийской добычи. Но только ли вино?

…Так черная смерть, или чума, изрядно уже опустошившая междуречье Инда и Ганга, незаметным ручейком проникла в Среднюю Азию, чтобы разлиться по ней страшным уничтожающим потоком…

Генуэзский порт-крепость Кафа представлял из себя прекрасно укрепленный город, расположенный на сбегающей к морю подошве горы. Мощные стены из серого камня пяти сажен в высоту опоясывали его по всему периметру. Прямоугольные и округлые башни защищали ворота и позволяли вести эффективный фланговый обстрел любого войска, штурмующего стены. Изогнутые колодцы на воротных башнях, идущие от самого верха до надвратной арки, были предназначены для сброса тяжелых каменных ядер на атакующих ворота воинов. Защитники крепости лишь подкатывали их к верхнему отверстию и толкали вниз. Набравший большую скорость камень, словно из гигантской пращи, вылетал из нижнего отверстия, уничтожая всё и всех на своем пути.

Свежей водою город был обеспечен, запасы продовольствия позволяли выдержать долгую осаду. Главным же союзником оборонявшихся было море, по которому бывалые мореходы всегда могли подбрасывать продовольствие и живую силу. Надежно осадить Кафу могло лишь государство, обладавшее сильным флотом и армией и способное осуществить долговременную полную блокаду как с суши, так и с воды. Татары же с водою на «ты» не были…

Население города не было постоянным и колебалось от 30 до 70 тысяч в зависимости от времени года и состояния мира или войны на прилегающих территориях. Сами генуэзцы являли собою лишь правящую верхушку города-полиса, количеством в 1–2 тысячи. В основном там жили греки, армяне, русские, татары, евреи. Но большинство было бесправным, во всем и всегда исполняя волю меньшинства. При известии о приближающемся татарском войске выбор был прост: либо немедленно уходи, либо будь готов идти на стены и защищать тот участок стены, что тебе укажет начальствующий генуэзец.

О факторе внезапности со стороны нукеров Джанибека не могло быть и речи. О грядущей войне было сказано венецианским и генуэзским послам, об этом кричали муэдзины, моля Аллаха о победе над неверными. Ради участия в этой войне производился широкий набор всех желающих в «русский тумен». Перспектива отбыть в нем пять лет, разжиться добром в войне против богатых генуэзцев и вернуться на исконную родину обеспечила неплохой набор. Жаль вот только, что добровольцы порою забывали простую вещь: наемник должен уметь не только грабить, но и хорошо владеть оружием…

Андрей прекрасно понимал, что за воинство встает под его знамена. Он, как мог, пытался обучить бывших ратаев и строителей, пастухов и погонщиков скота владеть саблей, метать стрелы и держать строй. Иван смог сделать из племянника неплохого сметливого воина, и Андрей на рати стоил иного десятка воев. Но здесь, в этой толчее, хаосе и неустройстве…

Он пытался было призвать на помощь брата. Попросить у него хоть на месяц-другой пару сотен опытных нукеров в качестве наставников, но у Кадана была своя служба и свои проблемы. Молодой темник лишь недоуменно пожал плечами:

— Зачем ты так хлопочешь, Андрей? Они ведь сами пришли под твой бунчук, никто их силой не тащил. Все время при штурме крепостей вперед гнали любую толпу, на которую враг будет тратить свои силы, стрелы, подставляясь сам под прицел опытных лучников. Великий хан прав: зачем терять настоящих багатуров, когда можно для этого использовать дураков. Те, кто выживут, научатся воевать сами. Вместо павших ты всегда сможешь найти других. В крайнем случае заставишь этих гнать перед собою пленных, пусть те льют первую кровь!..

Могул Буги не торопился с перемещением войск. Большой ордою двигались тумены, сопровождаемые табунами скота, многочисленными повозками, неторопливо ползли осадные машины. Лишь к июню 1345 года татары достигли Кафы. Дож Генуи Симонэ Бокканичро к этому времени успел переправить в черноморский город несколько тысяч опытных солдат и эскадру галер под командой капитана Марко Морозини.

Громадной шумной полуподковой раскинулся татарский лагерь. Во все стороны были разосланы мелкие отряды для добычи пропитания, отлова населения, не успевшего укрыться за каменной твердыней. С длинными жердями для изготовления лестниц возникла проблема, которую не слишком-то одаренный полководец решил просто: будем ломать ворота. Потому первый приступ был направлен против двух воротных башен и отрезка стены между ними.

Тяжелый таран с окованным железом концом медленно вполз в гору, влекомый десятком быков и толкаемый руками пленных. Генуэзцы молчали до поры до времени, лишь отдельные арбалетные стрелы чертили ясный утренний воздух, впиваясь то в тело, то в землю. В ответ летели сотни стрел, длинные ряды татар следовали за таранами, прицельным огнем сгоняя генуэзцев с открытых участков стен. Вот мощные деревянные повозки достигли ворот, вот под колеса подложены камни, чтобы избежать отката осадных орудий назад. Вот под ритмичные крики бревно зашевелилось и начало двигаться туда-сюда. Первый удар в железные створки ворот… и первое ядро пропело в широком канале свою песню, беря смертельный разгон. Каменная громада пала на людей, давя и разбрызгивая их, и устремилась под гору. Лучники шарахнулись в стороны, но в тесноте строя не все смогли уклониться от каменного шара. Дикое конское ржание, вопли раздавленных, округлившиеся от ужаса глаза. Брошенное бревно тем временем продолжало раскачиваться само по себе, и скрип ременной подвески явственно слышался за десятки метров в минутной тишине боя…

На вторых воротах каменное противодействие было еще более успешным. Ядро угодило в середину еще наезжающего тарана, повозка опрокинулась на бок. Два последующих превратили осадное орудие в кучу дров. Ликующие крики генуэзцев были слышны далеко вокруг.

Могул Буги наблюдал за началом приступа с пригорка. Нетерпеливым жестом подозвал к себе Андрея.

— Чего медлишь? Бери своих и на стены! Один хороший приступ, и я разрешу тебе грабить этот город первым.

Русич лишь одарил беглербека многозначительным взглядом, ничего не сказав в ответ. Пришпорил коня и подлетел к своим развернутым сотням.

— Оноприй, ты с полусотней — к тарану! Сдвиньтесь как можно ближе к воротам! Как только услышите шум ядра — к боковым стенам немедленно! Попробуйте ударить хотя бы раз-другой, пока они накатывают новый камень. Остальные из первой тысячи — взять лестницы и на стену! Бить из луков по всему, что движется! Если кому удастся соскочить за стену — держаться! Вперед!

Он видел страх в глазах этих людей. Он понимал прекрасно, что значит первый бой, причем не в чистом поле, а здесь, против каменной твердыни. Будь его воля, он бы вначале хоть мало-мальски подготовил их к самому простому: быстрому лазанию по лестнице, удерживанию ее снизу, когда со стены пытаются длинными баграми опрокинуть шевелящуюся многоножку назад, обрекая десяток на смерть или увечья. Но что он мог теперь?

— Стоять до конца! Помните татарское правило: побежит один из десятка — казнят весь десяток. Озлобьтесь, пусть ваша ярость заглушит страх в сердце! Вперед!

Тысяча глоток истошно завопила. Руки подхватили ветхие лестницы, ноги понесли вперед. Свободные руки рвали стрелы из тул и пускали их бессмысленно-густо. Вот пробрались через ров, к счастью, весьма и весьма запущенный, вот уже взделись ввысь деревянные концы, падая то на самый край стены, то чуть ниже. Прогнулись лестницы, приняв на себя первых смельчаков. Со стен в ответ также летели стрелы и копья, щедрыми порциями черпался и лился кипяток, черная булькающая смола. Ошпаренные и раненые ползали во рву, призывая на помощь, убитые серыми комочками устлали обагренную кровью землю. В рваном ритме бухал таран, вселяя надежду в сердца штурмующих. Вот сейчас ворота не выдержат, вот сейчас первые спрыгнут за стену, вот наконец этот ужас закончится, проклятые италийцы дрогнут и побегут…

Двенадцать лестниц вибрировали под напором отчаянно рвущихся на стену людей. Стрелкам уже казалось, что вот-вот верхние спрыгнут за зубцы стены. В этот момент из боковых амбразур обеих воротных башен деловито-важно прогрохотали несколько тюфяков, пыхнув белым дымом (что указывало на добротность используемого пороха) и щедро сыпанув дробом вдоль стен. Мелкие булыжники на своем пути крушили все: дерево, людей, щиты и кольчуги. Словно гигантская метла прошлась вдоль стены, сметая человеческую паутину. Стоявшие вдоль рва вспятили. Штурм явно захлебывался.

Андрей не выдержал. Пришпорив коня, он бросился вперед, личным примером увлекая колеблющихся на стены. Вот уже лестница! Небольшой круглый щит над головой, сабля в намертво стиснутых зубах, правая рука судорожно помогает ногам отсчитать два десятка перекладин. Несколько стрел ударило о металл, дымящаяся струя прочертила справа, лишь каплями ожигая щеку. Вот уже конец лестницы, два испуганно-злых лица за зубцом. Щит отражает удар короткого копья, все тело вытягивается в длинную напряженную нить, стремясь достать жалом сабли грудь ближайшего… Достало! Еще усилие — и он сможет спрыгнуть за заборола…

Он не видел, как из бойницы в средней части стены высунулся длинный шест с подобием железного ухвата на конце. Лестница поползла назад и встала. Опрокинуть ее совсем, видимо, не хватило длины толкача. Она стояла почти вертикально, и шестеро людей на ней были бессильны что-либо предпринять. Их расстреливали, совершенно беспомощных, и единственным спасением было вновь оказаться на земле. Нижние просто спрыгнули, верхние засеменили вниз. Удерживавшие лестницу внизу поневоле разбежались, и наскоро сделанное приспособление поехало вбок. Андрей ударился о чье-то мертвое тело, почувствовал резкую боль в плече и потерял возможность наблюдать за боем.

Он уже не видел, как распахнулись ворота, как из них высыпала густая толпа панцирных пехотинцев. Длинными алебардами они оттеснили русичей от тарана. Ремни разрублены, бревно покатилось в ров. Оноприй яростным рыком погнал всех, кто был под рукой, на генуэзцев, связав их сумасшедшей рубкой и не давая возможности вновь отступить за ворота. Одна створка оставалась приглашающе раскрытой, осажденные не хотели бросать своих в беде. Если бы у нападавших была еще хоть сотня поблизости, если б не участвовавшие в приступе дружным навалом поддержали теряющих силу русичей, татары смогли б ворваться за ворота, а там!.. Но не было рядом той столь нужной сотни, а ряды конных вдали не дрогнули, оставаясь безучастными зрителями! Приступ завершился ничем…

Это уже позже, узнав подробности последних минут боя, Андрей не выдержал и высказал беглербеку в присутствии других нойонов:

— Отчего никто из тысячи Кюлькан-хана не помог захватить ворота? Это ж было так просто сделать?!

Могул Буги замахнулся и ожег русича плетью.

— Молчи, щенок! Как смеешь ты, молодой, учить меня, опытного полководца?! Я прикажу сегодня же переломить тебе хребет!

— Если ты тронешь его пальцем, я уведу свой тумен назад и скажу великому хану, что его беглербек либо трус, либо продался гнусным генуэзцам! — смело перебил Кадан. — Я жалею, что был сегодня напротив других ворот и не смог помочь русичам. Кто знает, даст ли нам Аллах еще одну такую возможность захватить Кафу?!

Могул Буги злобно скрипнул зубами, но не посмел ничего возразить любимцу Джанибека. Чуть помедлив, приказал:

— Войску отдыхать три дня! Потом я сам покажу, как нужно брать города!

Он гордо развернулся и направился к тому месту, где слуги поставили ярко-желтый шатер. Вслед за ним к своим стоянкам отправились и остальные. Андрей здоровой рукой обнял брата:

— Спасибо! Я дурак, что не смог сдержаться.

— Пустое. Ты должен просить извинения не за это!

— А за что?

— За то, что я теперь должен буду пить лишь воду из ручья. Проклятый трус вполне способен подсыпать яда в мое вино.

Андрей улыбнулся:

— Ничего, будем пить вино и кумыс в моей веже. У меня есть верные ребята, которые не допустят к бурдюкам и бочонкам даже самого великого полководца.

Братья рассмеялись и расстались, договорившись вечером действительно испить хмельного.

Еще дважды татары пытались овладеть городом, но оба раза откатывались от каменных стен подобно волне, бросающейся на утес и бессильно отползающей обратно. Могул Буги так ничего не смог показать, кроме бессмысленного кровопролития. Не было в людях того безумного порыва, что окрыляет и единым махом возносит на стены штурмующих. Да и откуда ему взяться в войске, для которого поход этот был обыденной рутинной работой? Удалось захватить город — грабь и пируй! Нет — подождем, пусть за нас нойоны все решают!

Андрей не принимал участия в боях, вывихнутое плечо требовало покоя. Он безучастно смотрел на море, то бирюзово зеленое и спокойное, то черное, в грозных провалах волн. Генуэзские корабли не уходили из крепости, делая блокаду ее невозможной. Одни покидали, другие прибывали, доставляя продукты и новых воинов. В конце концов на военном совете начальники решили установить против воротных башен мощные катапульты и баллисты. Многопудовые камни, бревна с окованными железом концами полетели в ворота, сотрясая их створки, били в стены, выламывая древние камни и намечая проломы. Это было правильное решение: пади ворота, рухни стены — волне атакующих нетрудно будет залить собою городские улицы. Но такая осада требовала постоянного поддержания порядка и дисциплины, а многими овладела расслабленность. Спали, пили кумыс, до отвала ели согнанных из окрестных селений и пастбищ баранов и быков, пренебрегали караулами. Расплата пришла, как всегда, неожиданно…

Звездной ночью десяток галер, до отказа загруженных латной пехотой, неслышно на веслах вышел в море. Татарский лагерь безмятежно спал, лишь несколько часовых у шатра беглербека сидели у костра, ведя ленивый разговор. Генуэзцы отошли за две версты, высадились, обошли правое крыло осадного войска и молча железным клином разрезали его. Началась ночная резня, всегда страшная, когда врасплох и спросонья, когда некому командовать, когда со всех сторон лишь беспощадная холодная сталь и острые клинки. Дикий крик избиваемых повис в лагере, ему вторил радостный хохот со стен. Двое ворот распахнулись, изливая новые стройные ряды италийцев. Все осадные орудия были изрублены и подожжены. Наконец над одной из башен вспыхнул большой факел, завыли трубы, давая сигнал к отходу. Ворота всосали в себя торжествующих победителей, тяжелые петли визгливо проскрипели, железные створки захлопнулись. Долго еще в радостной Кафе не смолкало той ночью веселье…

Лишь к обеду татары смогли подсчитать потери. Погибло более пяти тысяч человек, потеряно все осадное снаряжение. Могул Буги, предчувствуя неотвратимый гнев великого хана, пал духом и не мог на собравшемся совете произнести ничего вразумительного. Кадану ничего не оставалось делать, как взять инициативу в свои руки.

— Оставаться под стенами смысла нет, — произнес он. — Нужно уйти в глубину Крыма, дать людям хороший отдых, сообщить обо всем в ставку великого хана, попросить еще людей и баллист. Нам не хватило нескольких дней, чтобы проломить северную стену в двух местах. Понятно, что проклятые генуэзцы после нашего ухода снова все восстановят, но взять город мы сможем только через проломы. Весною вернемся и закончим!

— Я предлагаю разделиться, — предложил Андрей. — Я могу со своими людьми и остатком тумена Орду-хана направиться к Чембало. Если мы сможем появиться там внезапно и захватить город, гнев великого хана должен смягчиться! Тогда у Генуи останется на этих берегах всего один порт! После сегодняшней ночи хорошая оплеуха им не помешает.

— Ты уверен, что сможешь сделать это всего с несколькими тысячами воинов? — испытующе посмотрел Кадан на брата. — Чембало не велик, но стоит на высокой горе. Говорят, там сотня может держаться против тысячи!

Могул Буги словно проснулся. Он деловито хлопнул в ладоши и возгласил:

— Повелеваю! «Русский тумен» направляется к Чембало! Уходите следующей ночью. Остальное войско задержится здесь. Мы ничего не будем пока сообщать в ставку великого Джанибека, дождемся возвращения Андрея. Лагерь укрепить, стены ремонтировать не давать. Собрать всех ремесленников среди воинов и пленных, пусть начинают делать новые баллисты. Из-под Кафы я не уйду!

Очевидная глупость приказа заставила многих недоуменно переглянуться. Беглербек явно свою собственную безопасность ставил выше интересов войска. Десятки тысяч людей оставлялись накануне зимы в таком месте, где уже ощущалась недостача кормов и топлива. Но спорить никто не стал…

Почти месяц кочевал неполный тумен под совместной командой Орду-хана и Андрея по гористым просторам Крыма. Они оба согласились, что не стоит торопить усталых и претерпевших многие лишения воинов, что следовало отдыхать в тех местах, где много зеленой травы, где можно было подкормить коней и людей. От местных татар, давно осевших в Крыму, они получили подробную карту полуострова и множество советов, как лучше проложить свой путь. При этом многие утверждали, что, хотя генуэзцы отбили крепость Ямболи у княжества Феодоро совсем недавно и не успели возвести новых построек, лишь переименовав ее, овладеть укреплением будет весьма и весьма непросто. Когда до Чембало оставалось не более двух пеших переходов, Орду-хан выслал вперед несколько отрядов с приказом брать в заложники всех, кто повстречается на пути. Он и Андрей очень хотели появиться на берегу моря внезапно.

Но этого не получилось. Высокая каменная башня на вершине крутой горы у входа в длинную узкую бухту маленькой черточкой появилась на неровном срезе горизонта издалека, и с нее заметили пыль от множества конских копыт, серые змеи приближающихся людей и скотины. На вершине башни задымился густой дым, а затем ввысь стали подниматься неровные клубы, словно там вдруг ожил небольшой, но активный вулкан. Старый грек Сандро, бывший все время при Андрее, указал на него корявым натруженным пальцем:

— Всех, кто в бухте, под защиту стен призывают. И капитана Сануто на помощь зовут, он днями тоже сюда заходил, шторм пережидал.

— Как же можно шторм у берега пережидать? — искренне удивился Андрей, совсем не знавший моря. Грек с хитринкой искоса глянул на начальника войска.

— У берега — нет. А в бухте здешней никакой ветер не страшен, вода всегда тихая в ней. Не зря еще мои предки свою колонию здесь обосновали. Хорошая бухта, и тихая, и рыбная. Даже твое войско прокормить может!

Андрей заинтересовался. Начал расспрашивать поподробнее. Выяснилось, что в небольших рыбацких поселениях, выросших в устье впадающей в бухту речушки, живут десятки семей рыбаков. Что у них есть множество лодок и мелких суденышек, на которых они довольно успешно ведут рыбный промысел круглый год. Гарнизон крепости и купцы, обитавшие в ней, охотно покупали соленые, копченые и свежие дары моря. Греки же на базаре доставали иные продукты, одежду, снасти…

— Гарнизон Чембало велик?

— Дозволь мне называть поселок и крепость старым греческим названием Ямболи. Войска постоянного немного, человек двести. В домах, что на берегу под горою, живут еще много ремесленников и рыбаков. Они в случае тревоги укроются за стенами. Правит всем консул. А настоящий хозяин и защитник Ямболи — капитан Сануто. Он со своими моряками в прошлом году и взял крепость.

— Как?

— Приступил от низкого берега. Это единственное место, везде обрывы и скалы. Даже пешему трудно подойти к стенам, не то что конному.

— Из чего стены?

— Деревянный частокол, метров пять высотою. Стоит на каменном валу, еще столько же вверх.

— Вода в крепости есть?

— Конечно! Еще греки провели водопровод в башню от горы Спилия. Внизу башни она набирается в большую канистру.

— Когда подойдем, все мне покажешь, Сандро. За это я прикажу не гнать тебя на стены.

— Конечно, покажу. Хочу дать совет: верь здешним грекам и полагайся на них. Татары пришли сюда уже давно и не обижали моих предков. А капитан Сануто со своими головорезами ограбил всех, кого можно было, и изнасиловал наших дочерей и жен. Мы не хотим на нашей земле генуэзцев, пусть лучше останетесь вы…

Местом для стоянки по совету тех же греков татары выбрали отлогий берег в дальнем конце бухты. Памятуя о печальном ночном налете под Кафой, ставили вежи и юрты под защитой подошвы отлогой горы.

Спустя два дня после разбивки лагеря Орду-хан, взяв с собою конную сотню, отправился на разведку берегом. Андрей же с малочисленной русской охраной в сопровождении все того же Сандро сел в большую парусную лодку и отправился морем.

Старый грек не обманул, захваченная италийцами крепость действительно была крепким орешком. Со стороны открытого моря ее защищал высокий отвесный обрыв. Такой же обрыв, чуть пониже, прикрывал стены со стороны входа в бухту. С третьей стороны крутая балка и горный склон служили природным крепостным рвом и валом, которые не завалишь никаким примётом. Оставалось два способа — либо накапливать сотни на отлогом плато к северу от стен и идти на штурм на узком пространстве, либо брать крепость в глухую осаду и ждать, когда в ней закончится продовольствие.

Орду-хан вернулся в лагерь недовольным: кони с трудом пробирались по заваленной крупными камнями узкой полоске берега. Он также согласился, что приступ надо делать с севера, но предложил добавить еще одну старую, еще монгольских времен, уловку. Пешие нукеры вполне могли подобраться по крутым склонам к стенам с востока и метать в просохшие бревна стрелы с горящей паклей. Это давало отвлечение части защитников от места основного прорыва ради тушения пожара либо приводило к образованию бреши в стене. Общий план был доведен до тысячников. На подготовку к штурму отводилось три дня. Две тысячи стали выдвигаться на северное плато. Но тут неожиданно у входа в бухту появились две большие галеры под командой Сануто Торчелло…

Было ясное тихое утро, на широкой глади царил почти полный штиль. Черные суда неторопливо вползли, подобно гусеницам-многоножкам, в излом между двумя горами и встали на якорь. Было видно, как на палубах толпились многочисленные команды, как жесты рук указывали то на основной лагерь, то на успевшие преодолеть береговой проход сотни. Затем одна из галер подняла якорь, зашевелила веслами и приблизилась к крепости. С нее замахали белым куском материи, закричали на незнакомом Андрею языке. Толмач перевел:

— Спрашивают, кто вы такие и зачем здесь оказались.

— Скажи, что мы — посланцы великого хана Джанибека и присланы сюда восстановить нарушенный порядок. Генуя напала на данников великого хана, Генуя должна оплатить понесенные убытки.

— Это вы напали на Кафу первыми. Это вы выгнали итальянских купцов из-под Тана. Мы с Венецией ищем мира, шлем послов в Сарай, а Джанибек шлет тумены в Крым! Слушай, зачем кричать, плыви сюда! Выпьем хорошего вина и все мирно обсудим!

— Почему не ты к нам? Могу поклясться, что с тобой ничего не будет.

Андрей не поверил собственным глазам, когда увидел, как с борта галеры спускается на веревках небольшая лодка и в нее садятся гребцы и человек с бочонком в руках. Несколько минут ожидания, и нос шлюпки зашуршал по прибрежной гальке. Моряки перемахнули через борт, поддернули ее на берег и помогли вылезти старшему. Тот снял широкую шляпу, сделал с явной издевкой реверанс и представился:

— Капитан Сануто Торчелло, слуга дожа Симонэ Бокканичро и всей Генуэзской республики. С кем имею честь говорить?

— Темник великого хана Джанибека Андрей Федоров.

У итальянца заметно округлились глаза:

— Синьор… русский?

— Сейчас это не имеет никакого значения. Присядем, раз встретились.

Слуги торопливо расстелили две кошмы. Капитан с завидным чувством самообладания присел, вынул из сумки два серебряных бокала, ловким движением поднял их. Один из моряков вынул из бочонка затычку, и красное вино, брызгаясь и пенясь, заполнило посуду.

— За великого хана! — вновь игриво блеснул глазами Торчелло.

Дождавшись, когда вино было выпито, он продолжил:

— Так что же хочет от моих людей, поселившихся за этими слабыми стенами, мой юный друг? Если денег, то мы их просто еще не успели накопить. Если верности хану, то ярлык нам пока не подписан, стало быть, мы не можем говорить о каких-то обязательствах!

— Я и Орду-хан хотим, чтобы вы покинули… Ямболи, — Андрей специально назвал поселение его старым названием. — Срок — месяц.

— А если нет?

— Мы возьмем и разрушим его до основания. Пленных брать не будем, нам их просто некому продавать… Кафа скоро тоже будет наша!

Капитан накрутил на палец ус.

— Любой мир лучше ссоры, не так ли? Мне б не хотелось доказывать столь отважному юному воину, что генуэзцы могут прекрасно воевать. Кстати, Могул Буги успел в этом убедиться. Я уже показал ему ночью, как бьют сонных и беспечных!

— Под Кафой? — невольно воскликнул Андрей.

— Мой юный друг это видел? Или сам бежал от моих парней, сверкая голой задницей? Зачем же повторять столь печальный опыт, юноша? Еще вина?

Моряк с готовностью наполнил вновь бокалы. Лицо Андрея пылало от гнева и унижения. Но перед ним был посол! Человек, которому он пообещал личную безопасность, значит, сражаться можно было лишь словами.

— За знакомство с умным воином, которого я с великим удовольствием привезу к ногам великого хана!

— Люблю наглецов, с ними приятно выпить, их приятно воспитывать!

Проглотив вино, капитан продолжил:

— Кстати, о Кафе! Я был там две недели назад. Мы подбросили туда еще три сотни арбалетчиков. К вам же из Орды не пришел никто. Да и, похоже, уже не придет совсем!

— Почему? Только великий Черкес по приказу Джанибека может прислать пять новых туменов.

— Так называемому великому Черкесу, да и самому великому хану сейчас прежде всего надо думать, как спасти самих себя и эти тумены. В Хорезме люди мрут тысячами от черной смерти, и, я точно знаю, она пришла уже в Орду. Мой друг знает, что такое черная смерть, или чума? От всего сердца желаю не познать! Какое счастье, что мой дом отделяет от ваших степей не одно море! Когда чума уйдет, вы станете бессильны, как младенцы, и подпишете ярлык на эти земли уже на нашей воле! Марко, оставь бочонок этому русичу, мы возвращаемся на галеру!

Уже оказавшись в лодке, Сануто бросил последнюю фразу:

— Если будете вести себя мирно, я разрешаю перезимовать здесь тебе и твоим воинам. Рыбы хватит, травы скотине тоже. Чем позже вернетесь домой, тем больше надежды, что останетесь целы и не будете харкать кровью. Запомни мои слова, молодой человек, это слова не врага, а просто много повидавшего в жизни человека!

Андрей проследил, как лодка вернулась назад, как обе галеры взмахнули веслами и отошли на середину бухты. В голове был полный сумбур, явно требовалось переговорить с Орду-ханом, остававшимся на основной стоянке. Он приказал подать лошадь и неторопливо направил ее берегом.

Немолодой Орду долго обдумывал услышанное от Андрея.

— Эта собака, скорее всего, врет! — наконец вымолвил он. — Войско не пришло, потому что Могул Буги боится просить его. Если мы вернемся отсюда ни с чем, он прикроется нашими головами, чтобы спасти свою. Мы просто обязаны остаться и взять эту маленькую крепость. Будем мудры, хитры и осторожны, будем следить за каждым шагом этого моряка! Хотел бы я посмотреть, как он со своими двумя-тремя сотнями помешает нам на суше!

— Значит… бой? — решился и Андрей.

— Да! И начнем его прямо завтра!

Густые ряды наступающих татар пошли на стены на узком участке земли. Некоторые пытались обойти справа и слева, но на подступах к частоколу начинали топтаться на месте, не в силах преодолеть каменистый склон и осыпи. С другой стороны полетели огненные стрелы, не давшие ощутимого результата. Согнанные на северную часть стены женщины и дети под прикрытием двух десятков арбалетчиков обильно плескали воду на внешнюю часть ограждения, не давая огню вцепиться в дерево. С обеих сторон густо полетели стрелы, деревянные снизу вверх и железные им навстречу. Полностью закованные в железо генуэзские пехотинцы рассыпались вдоль верха частокола, почти не страдая от татарского обстрела. Русичи же Андрея и кочевники Орду-хана, не все имевшие кольчуг или иной брони, густо укрывали своими недвижными телами околокрепостное пространство.

Волна шла за волною, и, казалось, вот-вот гребень должен перемахнуть через остро обтесанные верхушки бревен. Но в этот момент крики из задних рядов привлекли внимание руководившего боем на нижней площадке Андрея.

Обе галеры ходко шли к берегу. Не дойдя каких-то десятка саженей, они бросили якоря, встав к татарам бортами, и с обоих судов в атакующих полетел свинцовый град из аркебуз, коих на галерах было достаточное количество. Круглые шары летели гораздо дальше стрел, убивая и нанося серьезные увечья. Уходя от неожиданной напасти, задние ряды стали напирать на передние, строй превратился в толпу. Началась паника, люди полезли вправо влево, не в силах более противостоять двустороннему обстрелу.

— Назад! Назад! — неистовствовал Андрей, уже не в силах управлять беснующейся массой людей. — Заткнуть их лучным боем! Русичи, за мной!

Во главе услышавших его воинов (которых оказалось чуть более сотни) нойон бросился к берегу, взводя свой арбалет. Сейчас он очень жалел, что не взял достаточно самострелов, столь полезными оказавшихся под Порто-Пизано. Напротив галер начала выстраиваться стена щитов, хоть как-то прикрывающих своих лучников. Но тут Сануто Торчелло применил другое оружие.

Одна из галер пыхнула из стоявшего в носовом укрытии сифона длинной огненной струей, накрывшей часть русичей. Жаркий огонь пожирал землю, павший каплями на воду продолжал гореть на ней. Казалось, сама земля пылала вокруг, распространяя нестерпимый жар. Горящие тела извивались, катались по щебню, бежали в воду, но ничто уже не могло помочь им. Избежавшим страшной полосы пламени ничего не осталось, как торопливо убираться прочь. Вторая галера, словно Змей Горыныч из далеких сказок, также пыхнула невиданным огнем, к счастью уже не задев никого из отступивших…

…Потери оказались достаточно велики. Подавленные Орду и Андрей сидели у вечернего костра, ужиная вареной бараниной и запивая ее светлым виноградным вином местного изготовления. Говорить не хотелось. Лишь когда насытились, Андрей вопросил:

— С твоей стороны можем попробовать еще раз?

— Лестницы там не подтащишь, очень круто. Если забрасывать веревки с крючьями, через щели в бревнах будут колоть копьями даже женщины. Нукеры столпятся под стеною. Если у них есть такой же огонь и в крепости, пожгут многих опять.

— Даже если нет, они не дадут взобраться. Перебросят всех с нижней стены на верхнюю и будут рубить каждого, кто достигнет верха. Наши стрелы против их доспехов что укус пчелы.

— Так что, все-таки будем уходить? — теперь уже невесело произнес татарин.

Андрей ответил не сразу. Он смотрел на прыгающее пламя костра, медленно жевал жесткое мясо и размышлял. Наконец отшвырнул кость в сторону, вытер жирную руку о брюки и ответил:

— Ты правильно вчера сказал, Орду! Нам без победы возвращаться нельзя, лучше к литвинам уходить. Казнит нас беглербек, узнав про позор и потери. Нужно пробовать еще раз, но уже по-иному!

— Как?

— Не будем спешить. Дерева здесь много, хорошие ремни достать — не проблема. Изготовим с десяток баллист средних, чтобы камни до таланта весом метать могли. Установим их на нижней площадке так, чтобы огнем с галер не доставали, щиты деревянные перед ними поставим. Под этим прикрытием и повторим приступ. Не думаю, что капитан своих людей на берег на подмогу погонит, а на воде мы их самих изрядно пощипать сможем!

— Это займет много времени, Андрей!

— А куда спешить? Нам нужна крепость — это главное. Значит, надо брать ее наверняка. Пусть даже на это уйдет лишний месяц-два!

Начались долгие подготовительные будни. Италийцы первое время оставались в гавани вдвоем, затем стали поодиночке уходить в море на несколько суток. Видимо, навещали Кафу с целью пополнения провианта и воды. Часть татар с помощью местных греков и армян изготавливала осадные орудия, другая расчищала от валунов прибрежную полосу, чтобы можно было лошадями докатить баллисты до укрепления.

По совету одного из ремесленников, знакомого с устройством генуэзских аркебуз, делалось пять катапульт вместо баллист. Имевшие длинный желоб, они могли так же, как и италийское мелкое оружие, стрелять круглыми камнями, используя всё ту же силу натянутой крепкой тетивы. Камни летели б гораздо дальше и прицельнее, чем из баллист, вполне способные при попадании проломить доски борта галеры. И баллисты, и катапульты делались неразборными и ставились на колеса, что делало их удобными для перемещения. Спустя полтора месяца решено было повторить приступ вновь.

Теперь все силы были брошены на нижнюю стену. Орду-хан руководил идущими на штурм нукерами, Андрей взял на себя защиту с моря.

Все повторялось, как и осенью. Вновь клубами дыма осажденные призвали на помощь вторую галеру, завидев начало татарских приготовлений. Вновь суда пошли к берегу, спеша на помощь своим. Вот только продолжение было на этот раз иным!

Первый дружный залп из многокилограммовых валунов взметнул воду с недолетом. Андрей велел закладывать в баллисты камни меньшего размера. После второго вода забурлила уже возле самых бортов. Вступили в дело катапульты, дерево затрещало, одна из мачт рухнула за борт, запутавшись в такелаже. Затем камень из баллисты ударил через открытую палубу, заставив два ряда весел в средней части поневоле взметнуться вверх. Свинцовые шары генуэзцев свистели вокруг, ударялись в деревянные щиты, мягко шлепали в людей. Выбывших заменяли новые. Вновь удачное накрытие, вновь попадания! Галеры выбрали якоря и поспешили к выходу из бухты, при этом было видно, как одна из них начинала крениться на борт. С десяток моряков бросили весла и принялись отчаянно вычерпывать воду. Вслед судам несся радостный вой и крики татарской рати.

Андрей послал гонца к Орду, еще не начавшему атаки, с предложением отвести нукеров подальше от стен. Баллисты были развернуты, теперь камни полетели в сторону укрепления. Бревна частокола не смогли долго выдержать многочисленных попаданий и рухнули в нескольких местах. В одном из проломов замелькало белое полотнище. Чембало сдавалось на милость победителя…

…Оставшиеся в живых восемь с небольшим тысяч татар и русичей в прощальном пиршестве праздновали победу и поминали ушедших на небеса. Вдали на горе гигантским пепелищем все еще рдела разрушенная и сожженная крепость. Две сотни пленных покорно ждали завтрашнего утреннего отбытия, согнанные в кучу и связанные в длинные вереницы. Помогавшие Андрею и Орду местные жители были отпущены на свободу и вознаграждены из захваченной немалой добычи. Грек Сандро взялся доставить все осадные орудия кратчайшим путем к Кафе. Поход закончился…

…Как оказалось вскоре, Могул Буги решился-таки снять осаду Кафы и откочевать обратно в улус Сарай. Словно ценный дар, вез он с собою весть о падении Чембало, приписывая это своей полководческой мудрости и спасая тем самым собственную голову от гнева великого хана. Согнувшись в земном поклоне перед Джанибеком, хитрый беглербек поднес дары из собственной казны, обещая, что после годичного отдыха в степи вновь соберет верные тумены и повторит поход на главную генуэзскую крепость в Крыму. На сей раз его ведущее положение среди ордынских эмиров сохранилось. О более чем 15 тысячах бесславно павших татар под каменными стенами Кафы великий хан узнал значительно позже…

Извечную противницу Москвы в спорах за великое Владимирское княжение Тверь лихорадило уже второй год. Покорный во всем Симеону Гордому князь Константин Михайлович Тверской решил проявить свою власть в борьбе с собственной родней и начал передел имущества. Вопреки предсмертной воле старшего брата Александра, записанной при ближних боярах в Орде накануне печальной гибели отца и сына по наветам Ивана Калиты, Константин начал брать на себя уделы жены покойного и его сына Всеволода. Подросший племянник не хотел оставаться спокойным свидетелем творящегося беззакония и произвола, собрал малую дружину и ответил силой. Он смог отстоять свои земли, но понимал, что это ненадолго. Для победы над обуянным жаждой наживы дядей нужен был сильный союзник, и Всеволод увидел такового в Симеоне Гордом. Константин не смог воспрепятствовать отъезду племянника в Москву, насторожился, на время осторожно затаился.

Приезд гостя поставил Великого Владимирского князя в трудное положение. Бояре Москвы не поддержали бы прямой военной помощи молодому и активному сыну Александра против дряхлеющего и слабовольного Константина — это, скорее всего, впоследствии привело бы к новому усилению позиций Твери. Но и отказать Симеон уже не мог: к тому времени он отчаянно влюбился с первого взгляда в сестру Всеволода, Марию, в мечтах видел ее своею третьей женой. А потому и принял свое, не зависимое от Боярской думы, решение.

Поздним вечером тверской гость тайно, по крытым переходам, был приведен в малую горницу великого князя. Верный слуга удалился, оставив князей с глазу на глаз за накрытым столом.

— Угощайся! — кивнул Симеон на вино и закуски. Всеволод послушно наполнил две чаши, положил на блюдо зажаренное лебединое бедро. Вслед за великим князем пригубил вина, взялся за разделочный нож и двузубую вилку. Покорно жевал, словно действительно был изрядно голоден. Вздрогнул от неожиданного вопроса:

— Как мать поживает?

— Выгнал дядя Настасью со двора княжеского.

— Сестру тоже?

— Куда ж Мария без матери?! Вместе нужду мают…

Вновь долгая пауза, нарушаемая лишь звуками еды и питья. Наконец, вытерев руки о плат, Симеон негромко изрек:

— Езжай в Орду, я дам тебе письмо к Джанибеку. Великий хан дружен мне, примет и рассудит. Он сам хотел вершить суды над русскими князьями. Я укажу в грамотке, что прошу хана принять твою сторону. Одарить найдешь чем?

— Малой толикой токмо. Константин всю нашу казну себе захватил. Отбить не удалось.

— Я дам что надо, напишешь заемную грамоту. С богом, Всеволод, езжай! Да, бают, в Орду мор пришел с юга, ты остерегись там! На подворье лучше не вставайте, разбей шатры за городом и чужих не допускайте. Коли дары какие получишь, вином протирай хорошенько, мне так купцы из Дербента советовали заезжие. Коли свои заболеют — изгоняй из стана немедля, жалости не имая. Страшный мор, черная смерть, страшнее мора прыщом! Думаю, сами там всё еще на подъезде узрите! Ступай, слуга тебя обратно проводит. О том, что здесь баяли, никому ни слова. Даже матери…

Всеволод прямо из Москвы направился водою в Сарай. Константин узнал об этом с большим запозданием. Его повестили тверские купцы, видевшие караван молодого князя на пристанях в Нижнем Новгороде. Узнал… и забил тревогу! Он ждал грамотки московской, торга с Симеоном, при котором все равно можно было хотя бы часть отнятого оставить при себе. Суд Джанибека сулил лишь новые проторы в казне и непредсказуемое волевое решение. Нужно было срочно выезжать, не дожидаясь ханского вызова. Тверской князь приказал готовить лодьи, дары великому хану, деньги для взяток эмирам, малую дружину для охраны.

На пристанях Сарай-Берке поразило непривычное малолюдье и горы почерневших разлагающихся трупов, которых специальные нукеры с промасленными повязками на рту стаскивали и свозили на длинных крючьях с разных сторон великого города. На подворье смерть попятнала уже троих старых слуг, ходивших на базар за продуктами. Страх и напряженность поселились в глазах вновь прибывших…

Константин узнал, что племянник остановился в степи. В ханском дворце также было пусто, Джанибек и Тайдула покинули город. Он оповестил о прибытии, начал обходить эмиров, оставшихся в своих домах. На входе окуривали серным дымом, принимали только его одного, подарки даже не смотрели, веля оставлять все за дверью. Разговоры велись уклончивые, чувствовалось, что племянник уже успел многого добиться за время своего пребывания. Надо было ехать в степь в ханскую ставку.

Джанибек принял официально-холодно. Расспросил, правда ли то, что тверской князь изгнал семью Александра из стольного города. Недовольно поцокал языком, сказал, что о дате суда и дядя, и племянник будут вскоре оповещены. Тайдула все время сидела на своем месте ханши молча. Константин покинул ставку в весьма смятенном состоянии.

Дома его поджидал новый удар. Заболел молодой парень из прибывших вместе с ним, ухаживавший за лошадьми. Накануне он сводил пару жеребцов на Волгу, почистил их и искупался сам. Теперь натужно кашлял с кровавой пеной, забившись к забору и испуганно-жалостливо глядя на чурающихся собратьев.

— Дайте ему еды и выгоните вон! — приказал князь. — Пусть идет, куда хочет. Бог милостив — может, еще вылезет.

Ночью не спалось. В голову лезли мысли о суетности бытия, о справедливости свершаемого, о каре Господней за все неправедные поступки. Кусали блохи. Константин оделся и вышел на улицу.

«Может, напрасно все это? — впервые подумал он. — Может, завтра послать к Всеволоду, предложить мир, вернуть все, что отнял? Что тогда скажут гридни, слуги, жена? Что я слаб и безволен, что пора передать кресло тому же племяннику, съехать в свой удельный Дорогобуж и тихо доживать отпущенный свыше век? А ведь неплохо бы, лучше, чем сидеть в этом проклятом Сарае, смотреть, как тащат по улицам черные трупы, и ждать невесть чего! Как же быть мне, Господи, подскажи? Как поступить?..»

Он поднял глаза к звездному небу. Небо молчало…

Спустя двое суток князь ощутил под мышкой небольшую твердую припухлость. Осмотрел сам, призвал лекаря. Старый знахарь, не раз правивший здоровье хозяина, подавил подкожный бугорок и уверенно заявил:

— Блоха укусила в болевое место, княже! Не сумуй, ничего страшного. Поешь, выпей вина и не думай о плохом.

Князь послушался совета, но перекусил без аппетита. Лишь вино немного взбодрило. Он решил выехать в степь, чтобы дать пробежку застоявшемуся коню, приказал собираться нескольким гридням. Переоделся, вышел во двор… и покачнулся от внезапного удара, словно бы пронзившего его от лопаток до ребер…

«Господи, что это? Господи, неужели?..»

Тяжелый кашель разорвал легкие, красная слюна выступила на губах. Князь кашлял вновь и вновь, и верные слуги испуганно отступали от хозяина, не в силах побороть страха.

«Господи, помоги! Я помирюсь, я покаюсь, я на колени перед Настасьей встану!»

Константин смотрел на испачканную красным ладонь, а виделся ему всадник в повязке, влекущий багром очередное тело к зловонной куче…

Хан Джанибек ждал, что генуэзцы и венецианцы, несшие ощутимые финансовые потери от блокады Кафы, потери Таны и Чембало, согласятся-таки на новый ярлык, в котором ордынские доходы от сдачи в аренду крымских и азовских земель возрастут до пяти сотых от товарного оборота. Но италийцы крепко держались ранее достигнутых договоренностей и не уступали ни флоринта. Раздосадованный правитель Золотой Орды придрался к тому, что на повторный запрос о выдаче убийцы Ходжи Омара Венеция вновь ответила отказом и повелел Могулу Буги опять вести войска на Кафу.

— Не повторяй ошибки прошлого года! — напутствовал хан своего беглербека. — Помни — если ты не изгонишь итальянских наглецов из этой крепости, я изгоню тебя!

— Прошлое не повторится, мой повелитель! — поспешил заверить «князь всех князей». — Я скорее сам отрублю себе голову, чем позволю кафскому консулу и далее нагло смотреть на нас со своей башни.

Могул Буги понимал, что фактически он попал в «вилку». Не пойти нельзя — он главный военный начальник. На тот период великий хан более ни с кем не воевал. Пойти — вновь топтаться под каменными стенами, не зная, каким образом их преодолеть. Теплилась надежда, что молодые нойоны Андрей и Орду, уже познавшие вкус победы над Генуей, смогут предложить на месте что-то новое. Он даже намекнул Кадану, что готов отпустить всех желающих из «русского тумена» на Русь досрочно, если те распахнут ему крепостные ворота. Кадан лишь усмехнулся и промолчал: он знал цену подобных заверений. После возвращения нукеров брата из Чембало они были насильно обобраны до нитки жадным эмиром, любой ценой стремящимся вернуть свои подарки Джанибеку.

Войска шли на юг охотно. Верилось, что этот поход поможет убежать от страшной заразы, царящей на Итиле-Яикских просторах. Свежая вода, свежая трава, свежее мясо джейранов и тарпанов, кобылиц и молодых жеребят. Тумены шли, разбившись на тысячи и сотни, и тем, в чьих рядах не кашляли кровью и не падали замертво, казалось, что спасение уже пришло…

Под рукой Андрея шло около восьми тысяч. Он прекрасно понимал, что этим восьми вновь предстояло первыми лезть на стены и последними быть при дележе добычи, но не это сейчас заботило его. За две луны до выхода в поход Кадан познакомил брата с желтолицым мудрецом из далекого Китая. Мудрец утверждал, что главная опасность при любом море — вши и блохи. Кусая вперемежку больных и здоровых, они заносят в кровь последних отраву первых. А потому лучший способ избежать заразы — часто мыться, пропаривать одежду, а еще лучше — сменить шерсть, хлопок и лен на шелк. Насекомые не любили такую одежду и не селились в ней, утверждал мудрец. Он приводил в пример самого себя, говоря, что помог похоронить сотни умерших от чумы, сам оставаясь совершенно здоровым.

Переодеть в шелковое исподнее весь тумен Андрей никак не мог. Он лишь рассказал всем сотникам о мыслях китайца. А вот совершать омовение тела при первой возможности заставлял беспощадно. Это ли, счастливая ли звезда, светившая русичам последнее время — но черная смерть пока обходила их восемь тысяч стороной. И нукеры все больше и больше доверяли своему нойону.

Андрей тоже думал о том, как проще преодолеть серые стены генуэзцев. В голове его родилось несколько планов, обдумать которые окончательно он мог только на месте. На все требовалось время, как и под Чембало. Вот только позволит ли нетерпеливый и самонадеянный бегберлек использовать это самое время, чтобы потом попытаться взять Кафу малой кровью?

Тяготило его и то, что на этот раз великий хан оставил гвардию Кадана при себе. Джанибека можно было понять: никакой доспех не защищал от черной смерти. Там, где вчера был тумен, через несколько лун могла остаться всего тысяча. Оказаться же слабым и беззащитным он не хотел, памятуя, как принято садиться на трон среди правоверных. Без Кадана трудно было сохранить хоть какую-то независимость от Могул Буги, приходилось улыбаться, соглашаться с недалеким человеком и льстить ему, то есть делать то, за что потом было мучительно стыдно…

Первый же взгляд на акваторию Кафской бухты показал, что генуэзцы были прекрасно осведомлены о намерениях татар и отлично подготовились к ведению боевых действий. Боевые галеры, триеры, торговые биремы стояли рядами, горделиво покачивая подтянутыми к реям разноцветными парусами. Было ясно, что ни в людях, ни в продовольствии гарнизон генуэзского порта-крепости нужды не имел.

Прошедший год ничему не научил Могул Бугу. Дав войскам два дня на отдых после кочевки, он погнал нукеров на стены. Вновь бешеный приступ с лестницами наперевес, вновь рой арбалетных стрел и свинцовых шариков аркебуз, вновь рокот генуэзских пушек, фронтальным огнем валивших с лестниц десятки отважных. Вновь позорный отход…

На военном совете Андрей настойчиво предлагал:

— Давайте не будем спешить! Давайте будем готовить хорошую атаку на дальнюю от моря стену и воротную башню, надежно прикрывшись полевыми укреплениями от возможной атаки с моря. Я предлагаю баллистами разбивать стену и ворота, пока мои парни срубят три штурмовые башни высотою более стены. Мы подгоним их к стенам, уроним широкий трап на заборола, с верхушки башни лучники и арбалетчики прикрывают бег багатуров по штурмовым мостам. В это же время для отвлечения их сил атакуем с лестниц на других направлениях. Ручаюсь — они не выдержат!

— Сколько времени ты хочешь готовить эти свои башни? — недовольно сморщился беглербек.

— Здесь мало хорошего леса в окрестностях. С подвозом — около месяца.

— Ха! Тебе что, неизвестно, что в туменах все больше нукеров умирает от черной смерти? Наше спасение в штурмах днем и ночью! Завтра, послезавтра, каждый день, пока не падут их последние защитники. У них там, за стенами, нет проклятой чумы! У нас она пожирает десятками…

— Так возьми и швырни им парочку трупов через стену, чтобы тоже кровавыми харчками кашлять начали! — в сердцах бросил Андрей, не в силах более слушать «великого полководца». Он никак не мог предполагать, к чему приведет эта неосторожная фраза.

Могул Буги захватил свою длинную клиновидную бороду в кулак и задумался. Лицо его все больше и больше приобретало ехидное выражение. Губы растягивались в довольной улыбке. Наконец он изрек:

— Клянусь Аллахом, Андрей-бей, наконец-то ты высказал умную мысль. Прикажи своим русичам принести к большой баллисте пару трупов из вчерашних. Мы забросим им подарок этой же ночью!

Темные сумерки легли над Кафой, пряча противостоящие стороны друг от друга. Заскрипели ремни возводимого осадного орудия. Теперь вместо камня весом в три таланта в пращу вложили уже зловонный труп. Удар дерева о дерево — и безвестный татарин полетел, смешно дрыгая руками и ногами. Удар о недалекую стену, разорванная на части плоть упала снаружи. Могул Буги довольно потер ладони:

— Ничего, ничего, завысить прицел! Главное — они получат кучу смрада и заразы!

Второй покойник перелетел высоко над стеной и сгинул в сумерках где-то меж тесных улочек города.

— Прикажете еще одного, повелитель? — угодливо поинтересовался командир баллисты.

— Хватит. Если все получилось, как я хотел, через несколько дней они начнут дохнуть как мухи. Мои люди в Кафе дадут об этом знать…

«Бактериологическая атака» удалась, в городе, заполненном людьми, страдающем антисанитарией и нехваткой проточной воды, чума вспыхнула со страшной силой. Ежедневно со стен начали сбрасывать умерших, хоронить которых в скалистой почве города было затруднительно. Смрад, вонь поползли вокруг.

Могул Буги гнал нукеров на новые приступы. Генуэзцы, теряя от мора гораздо больше, чем от боевых действий, тем не менее мужественно отстаивали свои стены. Слухачи беглербека за воротами города сообщали о чудовищном количестве трупов на улицах. Но Кафа стояла!

Андрею все это начинало казаться безумием. Ежедневное рытье могил для своих, постоянная борьба за еще остававшихся в живых, доставка чистой воды, пропарка белья, стирка его и омовение тел — все сплеталось в нескончаемую череду. Он не видел смысла в приказах беглербека, обрекающих уже надломленное морально и физически войско на новые и новые жертвы. Нужно было либо просто ждать, либо отвести войско в горы и распылить его, чтобы избежать лишних контактов. Спустя месяц-другой оставалось лишь спуститься и войти в мертвый город…

В один из вечеров он сидел у своей вежи, глядя на заходящее солнце. Море пылало ало-бордовым пламенем, поглощая светило в себя. Неожиданно это озеро огня нарушилось вереницей длинных деревянных тел: от причалов Кафы начали отходить суда, держа курс в открытое море. Андрей не мог знать, что, осознав безнадежность сложившегося положения, капитан Марко Морозини принял решение вывозить воинов в метрополию. Кафа оставлялась беззащитной. Галеры спешно гребли, словно стремясь как можно скорее удалиться от страшного города и спастись. Но можно ли спастись от судьбы?..

Галеры с людьми, среди которых находились и зараженные, уходили через несколько морей в самое сердце Европы…

Татарский князь Темир оттолкнул от себя сонное тело молодой литовской наложницы и поднялся с ложа. В юрте царил разгром: пустые кубки, разбросанные тут и там, обглоданные кости барашка, пустой бурдюк из-под кумыса, сбитые кошмы. Вчера он славно погулял с близкими друзьями. Душа требовала продолжения праздника. Накинув халат, Темир вышел на улицу.

Солнце только-только показало край своего огненного диска над горизонтом. Степь играла капельками росы, словно драгоценными камнями. Первые лучи преломлялись в них, становились синими, желтыми, фиолетовыми. Чувство физической удовлетворенности сливалось с радостью от пробуждения нового дня. Сегодня они наметили поохотиться на сайгаков, вечером снова будет пир, потом вновь можно будет заняться любовью…

Подумав об этом, князь обернулся и посмотрел через плечо на литвинку. Он пользовал Аглаю уже четвертый месяц, и девушка успела поднадоесть. Ничего нового, ее поведение под или над собою Темир уже мог предсказать заранее. Но другой не было, весь полон от последнего набега-прогулки за Киев разошелся.

«Пора снова созвать нукеров да прогуляться за красивыми девушками и серебром. Сабля должна рассекать воздух, а не скучать в ножнах! Нукеры уже ворчат, что я оторвал их от семей и родных веж. Решено! Сходим в еще один набег, а там пусть убираются к своим женам! Только вот, в какую сторону направить морды наших коней?»

Темир громко свистнул. Тотчас невесть откуда появился слуга, словно поджидавший знака хозяина где-то под стеной юрты.

— Узнай, проснулся ли Камиль-бей? Разбуди, скажи, что я его очень хочу видеть. Принеси сюда новый бурдюк кумыса, нет, лучше немного того вина, что мы купили на Днепре у ромеев. С утра лучше вино, оно хорошо промывает сонные мозги. Шевелись, лентяй!

В юрте он пинком разбудил Аглаю, велел ей убираться прочь. Сам выкинул за вход остатки пиршества, собрал кошмы в единую стопку. Слуга внес наполненный на половину кувшин с густым красным вином, несколько гроздей сухого винограда.

— Камиль-бей сказал, что вскоре будет, — доложил он, почесывая задницу.

— Похоже, он не рад был ранней побудке? — хохотнул Темир. — Хорошего пинка получил, Аслан?

— Да, у молодого нойона нога такая же быстрая и тяжелая, как рука, — притворно-жалостливо протянул слуга. — Я даже не успел передать вашу просьбу, Темир-бей, как уже получил под зад.

— Надо быть всегда готовым к неожиданностям, лентяй, тогда в бою сможешь уцелеть от внезапного блеска сабли. Иди, прикажи отловить и заседлать двух горячих скакунов для охоты!

Аслан покорно согнулся и задом попятился к выходу, чтобы прямо у занавеси получить еще один мощный удар ногой в ягодицы. Молодой Камиль перешагнул через распростертое тело и поцеловал поднявшегося на ноги Темира.

— Если он разбудил меня из-за пустяка, в следующий раз я развалю дурака пополам, — весело произнес гость.

— Если ты считаешь чашу-другую хорошего вина пустяком, то можешь сделать это прямо сейчас! — хохотнул хозяин. — Присядь, Камиль, освежим наши головы! Мне нужен твой совет.

Они выпили, пожевали изюм. Камиль испытующе посмотрел на приятеля.

— На охоту едем?

— Конечно! Я уже велел готовить лошадей. Надеюсь, Аллах подарит нам сегодня хорошего свежего мяса. Послушай, Камиль, что ты мне скажешь, если я предложу тебе и твоим людям другую охоту?

— Скажу «хур-р ра-а а»! — тотчас отозвался молодой татарин. — Я и сам удивляюсь, почему мы так долго застряли в этих местах. Перед зимой неплохо б согнать жир с наших коней.

— Отлично! Тогда завтра же собираем всех, кто под рукой, и на север!

Камиль прекратил жевать и испытующе посмотрел на приятеля.

— На север? Ты решил погреть огоньком русичей? Но ведь великий хан мирен их князю! Не боишься навлечь на себя его гнев?

— Нам просто больше некуда податься, Камиль. Суди сам: на Днепре литвины уже настороже, могут перенять. На юге черная смерть, будь она проклята! Некуда сбыть рабов, которых мы приведем с собою. Остается только север!

Темир вылил в чаши остатки вина, поднял свою для тоста:

— Джанибеку сейчас не до нас, поверь! Чума косит его нукеров, как русичи траву. Да и потом, как он узнает, что это именно мы потревожили его улусников? Лично я никому себя называть не хочу!

Он хохотнул и лихо влил в себя алую жидкость. Камиль не спешил, обдумывая услышанное.

— Пожалуй, ты прав, дорогой! Одно меня смущает: куда будем продавать полон? Италийцев на юге нет, Кафа — мертвый город.

— Ничего, потаскаем по степи с собою, пусть откормятся. К зиме мор должен утихнуть, продадим в Сарае на базаре купцам из Хорезма. Там вымерли десятки тысяч, рабы будут в цене. Жирные лентяи не хотят сами обрабатывать поля кетменями!

Оба захохотали. Вошел Аслан, опасливо покосился на Камиля. Доложил, что лошади готовы.

— Итак, решено! Скажи своим сотникам, пусть собирают людей. То же самое я сегодня скажу своим. И да поможет нам Аллах!

Перейдя узкий в верхнем своем течении Дон и сделав краткую стоянку на несколько дней у Иван-озера, четыре сотни Камиля и пять сотен Темира пошли изгонной лавой на север, обходя любой укрепленный городок и зоря пригороды. Они брали лишь то, что можно было приторочить к сумам, удовлетворяя мужскую похоть на месте и не замечая припоздавших в своих избах селян. Петля набега была оговорена заранее, и полон нойоны решили брать только под Алексиным, чтобы не дать возможности слухам о появлении татарской рати опередить копыта коней. Кормили коней золотистым ячменем, уже собранным русичами с полей и засыпанным в закрома клетей. Для ночлега растаскивали высокие стога душистого сена, заботливо приметанного смердами. У взятых в полон выпытывали, где можно разжиться хмельным русским медом, и упивались из корчаг, славя Темира и Камиля. Резали овец, резали коров, резали, тайком испросив прощения у Аллаха, жирных свиней. Сливочным маслом смазывали ременную упряжь и опаленные солнцем участки открытой кожи. Набег шел своим чередом…

Тысяча замкнула было крылья неподалеку от какого-то городка, который успел затворить ворота и приготовился к отражению приступа. Но тут молодых нойонов поджидал неприятный сюрприз…

Поутру ворота городка открылись, и из них выехало десятка три татар во главе с пожилым нойоном, явно не боявшимся расположившихся вокруг сотен. Он властно махнул рукой первым подскакавшим и произнес:

— Я — оглан Иль! Кто вас привел сюда?

Сотник растерялся и не сразу ответил. Иль столь же властно продолжил:

— Скажи своим нойонам, что я буду ждать их на этом месте. Именем великой Тайдулы приказываю повиноваться!

Услышав от посыльного эти слова, Темир не посмел ослушаться. Взяв с собою два десятка нукеров в тяжелой броне, неспешно выехал навстречу.

— Кто ты, дерзкий, посмевший вторгнуться во владения матери великого и всемогущего хана? — не отводя пытливого взгляда от лица молодого князя, вопросил Иль.

— Я Темир, сын Оглая. Кто ты, вставший на моем пути?

Услышав ответ баскака самой Тайдулы, Темир быстро поубавил спесь.

— Я не знал, что мои нукеры посмели обидеть улусников матери великого хана! Обещаю, что завтра же вернем всю добычу к ногам ее достойного баскака. Молодость иногда ошибается, не так ли, светлый Иль-хан?

— Если это глупость, а не злой замысел, можно порою и простить. Но разве вы не знали, что великий хан Джанибек любит свой северный улус и не позволяет нарушать его покой никому, даже успешному Ольгерду?

— Откуда мы могли это знать, о достойный? Мы с другом вот уже который год спасаемся в бескрайних степях от черной смерти, что покарала великий улус Джучи. Нам захотелось лишь немного рабов, немного сладких юных дев для ночных забав и немного хмельного для дружеских вечеринок. Но я понял: это надо искать на границе с Литвою! Завтра же прикажу повернуть коней на запад!

— Не забудь оставить полон и взятое у этих ворот, дерзкий! — надменно произнес Иль.

Тут вдруг прорвало Камиля. Молчавший до сих пор, он взорвался:

— А что ты можешь сделать, старый хрен, против моих сотен? Хочешь, прикажу своим багатурам, и с вас начнут стаскивать вашу бронь? Я вольный сокол, которого никто и никогда еще не сажал на свою кожаную рукавицу! Я буду летать там, где захочу, и клевать то, что захочу!

Лицо старого хана окаменело.

— Великая Яса учит, что за непослушанием следует смерть, — начал было он, но Камиль дерзко перебил:

— Великая Яса умерла вместе с великим Чингисханом! Ты это знаешь не хуже меня, Иль! При Чингизе не брали взяток, чтобы управлять империей, при Чингизе он все решал сам! Сейчас же великий хан слушает то, что в его уши шепчут продажные эмиры!

— Ты кончишь жизнь в бурьяне со сломанным хребтом, дерзкий! — прошипел Иль-хан.

— Сначала найди меня в степи, старик, — столь же дерзко ответил Камиль. — Поедем, Темир, зачем зря надрывать голос. Мы все равно сделаем здесь то, что хотели!

Молодой нойон дернул узду своего коня и поскакал к лагерю. Князь молча последовал за ним.

Иль-хан был верным слугою своего господина (точнее, госпожи). Он понимал, что со своею сотней нукеров, приданных для охраны и сбора податей, ничего не сможет сделать против тысячи двух юных наглецов. Но он также прекрасно понимал, что нельзя просто не заметить дерзкого грабежа уделов матери великого хана. А потому, едва убедился, что дерзкие оставили свой стан, тотчас послал десяток с грамотой Тайдуле, сообщая о произошедшем. Пусть дальше великая семья решает как поступить!

Темир и Камиль тем временем продолжили свой бросок на север. Они дошли до Алексина, позорили окрестности. Город взять не смогли: ворота оказались заперты, на стенах виднелось достаточно ратных для отражения приступа. Полона было много, в этих местах не было лесов, куда мог бы спрятаться простой ратай. Нукеры тщательно прочесали окрестные рощи и логи, пригнали изрядную толпу и всем своим видом показывали, что готовы вернуться в Дикое поле. На том нойоны и порешили.

Пометав на прощание огненные стрелы за дубовый забор городка, татары неспешно отправились на юг. Пришедшая из Лопасни конная кованая русская дружина запоздала на несколько суток.

Темир возле Воронежа устроил долгую стоянку. Праздновали успешное окончание набега, строили планы на будущее. Порешили распустить нукеров по домам, чтобы с весною собрать их вновь. Хмельной Камиль грозился в адрес далекого теперь баскака Иль-хана:

— Этот старый осел все еще думает, что кровь чингизида в его жилах заставит согнуться мои колени?! Не те времена, не те! Если нож приводит к трону, почему он не сможет разрешить мне жить вольной жизнью? Плевал я на всех этих стариков! Пока подо мною седло, а за мною хотя бы сотня багатуров, я сам себе джихангир и великий хан! Темир, давай следующей весною пойдем на Киев? Там нет сильного князя, там нет власти Джанибека, там будем править мы с тобою!

— Пойдем, пойдем, — успокаивал его более трезвый князь. — И в Крым пойдем, там хватит места для лихих и молодых!

Они хвалились меж собой пленницами, добычей и мыслями о будущем, не догадываясь, что письмо Иль-хана уже достигло рук великой ханши…

Свою ставку великий хан Джанибек разбил в степи далеко от Волги. Всех прибывающих выдерживали несколько дней в отдельной юрте, прежде чем допустить в лагерь. Все доставляемые вещи протирались вином либо окуривались серным дымом. Хан хотел благополучно пережить приход проклятой чумы.

Он знал, что степь стремительно пустела. В столице сотни трупов так и лежали непогребенными, отравляя воздух смрадом и даря пищу множеству ворон, которые, в свою очередь, разносили заразу в другие места. Джанибек с тревогой думал об Ольгерде и Симеоне: сильных соседей черная смерть не задела, они обладали большими дружинами и могли при желании явить свою волю. Утешало лишь то, что умный воитель не поведет своих ратных на зараженные земли: скученность людей быстро приведет к их гибели. Верилось, что московский князь остается верен своему слову, а литвин Ольгерд вначале должен был бы пройти через Московию или Рязань, прежде чем достичь Дикого поля.

Джанибек скучал в этом невольном заточении. Он коротал время недолгими проездками на горячих скакунах и хмельными напитками, к которым пристрастился уже давно и теперь не мог жить без кумысной радости. Хан отошел от управления своей великой страной, полностью положившись на высших эмиров. Он ждал…

Мать застала сына в шатре. Джанибек был нетрезв и под звуки домбры смотрел на легкий танец двух юных дев, одетых в прозрачные одежды. Плавные зовущие движения смуглых тел возбуждали, манили. Он уже было вознамерился приказать Суюмбике возлечь с ним рядом, когда появилась Тайдула. Лицо ее пылало гневом.

— На, прочти! Твои подданные уже дерзко насмехаются над твоей властью, сын! Не пора ли явить им свою ханскую волю?!

Буквы грамоты Иль-хана плясали перед нетрезвыми глазами. Громко приказав удалиться всем, великий хан поднялся с кошмы и попросил:

— Расскажи сама, что здесь написано…

Он выслушал молча. Лицо все больше трезвело, желваки начали перекатываться под кожей. Он гневался и на Темира, дерзко обидевшего его мать, и на тульского баскака, не сумевшего лично наказать дерзких, и на свою мать, прервавшую столь сладостный отдых. Подняв красные от долгого запоя глаза, Джанибек хрипло произнес:

— Ну, и что ты теперь от меня хочешь?

Тайдула шумно выдохнула:

— Тебе пора прекращать пить, ты глупеешь от этого, сын мой! Как что? Достойно наказать наглеца, осмелившегося грабить мой личный удел! Вытрясти из него все, что есть в сумах его коней, а затем притянуть пятки к затылку. Вся степь должна будет узнать об этом!

— Темир — простой степной разбойник! Ему следует просто отрубить голову, без всяких там княжих почестей. Тут ты права, и я спорить не буду. Но скажи мне, умная женщина, как мне вызвать его к себе? Как заставить добровольно явиться под саблю палача? Или он тоже… дурак?

Последние слова хан произнес с непередаваемой иронией в голосе, желая уколоть мать за недавний укор. Но он действительно имел дело с умной женщиной, загодя все решившей и желающей лишь добиться исполнения своей воли.

— Конечно, он не приедет. Тебе следует послать верных нукеров, которые сделают свое дело там, где настигнут наглеца. Но тебе нельзя посылать татар — Темир ходил под Алексин, это будет выглядеть так, словно великий хан карает своего подданного за лихой набег на урусутов. Поэтому пошли вдогон Темиру русских, тогда это будет похоже на месть московского князя. Заодно дай знать ему, что ты не разрешал князьку ступать на Московскую землю и верен своим обещаниям! Симеон это оценит. Его серебро тебе будет очень и очень нужно, едва мор закончится, а московский князь ни разу не задержал выхода.

— Говоря про русских, ты имеешь в виду Андрея с его туменом? Но там осталось не больше двух тысяч, насколько мне известно.

— Пусть хоть сто всадников! — усмехнулась Тайдула. — Посылай и обещай всем желающим свободный путь домой после казни Темира. А Симеону сообщи, что поручил его любимцу наказать за набег. Даже если Темир останется невредим, вина за это ляжет не на тебя, дорогой! Пусть сами разбираются… по-родственному!

Джанибек все понял и улыбнулся. Мать, как всегда, все продумала до мелочей.

— Прикажи Андрею явиться ко мне. Прикажи заготовить ярлык. Я согласен…

…Чума действительно заметно проредила ряды Андреева воинства. Рассеянные по степи, русские сотни так и не смогли убежать от чумы. Хоронили всех по-христиански, с общим отпеванием. Ощущение тупого бессилия нависло над людьми.

Под бунчук собралось полторы тысячи конных. Все были рады скорому уходу из проклятых степей, надеясь тем самым обмануть черную смерть. Но вначале нужно было отыскать Темира.

Андрей навестил в Сарае давнего приятеля, Нури. Торговец обрюзг, обленился и сидел за высоким забором своего дома, стараясь не принимать никого. С Андреем разговаривал издали, хотя и широко улыбался при этом. Каждый хотел в те дни выжить по-своему.

— Послушай, Нури! Ты в свое время был свободным джигитом. Подскажи, как проще найти такого же свободного нойона с его сотнями?

— Он не подчиняется ханской воле?

— Нет!

— Тогда, если он не глуп, он будет кочевать поблизости от большой реки. Там проще с кормом для лошадей, едой для людей. Самое главное — в случае тревоги можно будет переправиться на другой берег и встретить преследователей в воде стрелами. Тут и малым числом возможно вспятить сотни!

— А ты бы пошел Итилем, Доном или Днепром?

— Где видели твоего князя в последний раз?

— На южных рубежах Московии.

Нури задумался.

— Ты знаешь, — наконец произнес он. — Я бы ушел на Дон. По Днепру владения литвинов, там можно нарваться на хорошую трепку. По Итилю простираются владения суздальского князя. Константин — умный князь и воин, он не потерпит чужих возле себя. Уходить же вниз опасно, там чума! Да, лучше всего Дон!

— Не хочешь проветриться со мною по старой памяти?

Нури расхохотался, запрокинув голову назад.

— Был Нури-багатур, да весь вышел! Я б лучше снарядил большое судно и сходил к Новгороду или немцам, поторговал там подольше. Да вот беда — боятся сейчас наши товары брать. Чума их там всех перепугала. Слышал, что в Италии творится?

Андрей отрицательно покачал головой. Смутная тревога закралась в сердце.

— Мрут они там как мухи! Говорят, саму королеву Тасканскую на костер положили. Купец Хызра вернулся оттуда, рассказывал.

— Как же к ним попала эта зараза? Далеко ведь от нас за морями эта Италия.

— Один Аллах ведает. Может, тоже с товаром завезли…

Андрей невольно задумался. Он вновь вспомнил генуэзские суда, уходящие в алые воды моря. Там вполне могли оказаться больные люди, от которых по Италии и запылал этот страшный пожар! А ведь кресалом, высекшим искру, изначально оказался он, Андрей! Это после его неосторожной фразы за стену полетело мертвое тело! Стоило б промолчать, и зараза умерла бы на берегах Русского моря! Что же сможет остановить ее теперь? О, Боже! Прости мне невольный грех этот!

Завтра он поведет свои сотни в степь на поиски Темира. Бог даст, все закончится удачно, они настигнут татарского князька и выполнят приказ великого хана. Потом домой?! Но ведь и они могут принести на Русь чуму! Ведь до сих пор кто-то харкает кровью и приходится быстро откочевывать, оставляя больных умирать в одиночестве! Нет, сразу он своих нукеров на север не поведет!

— Спасибо, Нури, мне все ясно, — словно очнувшись, проговорил Андрей. — Надеюсь, еще встретимся! Пока.

Хорошо быть вольным могучим орлом! Он может вознестись под облака и долго парить в восходящем потоке, спокойно озирая окрестности в поисках добычи. Он может быстро перенестись в любой уголок бескрайней степи. Он — хозяин ее!

Ах, если б можно было спросить у орла: «Скажи, дорогой, где кочует сейчас этот проклятый князь Темир? Куда путь держать моим воинам? Как настичь его в таком месте, чтобы оказался татарин в мышеловке, из которой уже не выбраться?» Но не спросишь о том гордую птицу, самому приходится думать, куда направлять свои сотни!..

Пошла уже третья неделя, как двенадцать сотен Андрея покинули низовья Итиля. Нойон прислушался к совету своего бывшего приятеля и степного бродяги, и решил искать Темира вдоль Дона. Но любая река ведь имеет два берега! Разделиться и идти двумя отрядами параллельно руслу? Но тогда может случиться так, что одна часть будет отчаянно драться, а другие смогут лишь наблюдать за этим с иного берега, бессильные быстро прийти на помощь!

Андрей шел левым берегом, выбрасывая далеко вперед и в стороны дозорные десятки. Он велел тщательно расспрашивать всех встречных кочевников, рыбаков, бродников о том, не встречались ли им многочисленные конные с не менее многочисленным русским полоном. У людей, чья жизнь была постоянно связана с водою, он интересовался местонахождением бродов, удобных мест для длительного стойбища с дровами и хорошей травой. Пока степь молчала!

Русичи разжились несколькими неводами и на стоянках бродили по длинным песчаным косам и тихим затонам. С питанием больших проблем не было: в котлах рыбная уха чередовалась с мясною, загонные охоты с участием сотни-другой человек никогда не бывали в степи пустыми. Радовало и то, что мор среди своих прекратился, последнего беднягу похоронили больше седьмицы тому назад.

Они преодолели несколько крупных рек, впадавших в Дон, когда произошло непоправимое. Один из высланных на разведку десятков не вернулся к вечернему костру. Не объявился никто и поутру. Встревоженный, Андрей велел облачиться к бою и повел сотни по следу не вернувшихся товарищей.

К обеду они наткнулись на место короткой стычки. Семеро русичей приняли неравный бой с неизвестными. Судя по следам, славяне уходили верхом, но были переняты погоней. Тела густо истыканы длинными стрелами, на лицах боль и ярость неравной схватки.

— Еремы, Илии и Николы нету, — пробормотал подъехавший к Андрею сотник Радомир. — Конь Илии вон валяется, а хозяина не видно! В полон утащили, окоянные, не иначе!

— Ничего, теперь найдем, наследили знатно, — выдавил сквозь зубы Андрей. — Пусти своих в головной дозор, Радомир! Далеко пусть не отрываются. Я сзади кучей остальных поведу. Коль что узрят, пусть тотчас знак подают!

Знак ратники подали через четыре поприща. Тысяча развернулась к бою, пошла на рысях вперед. Но биться было не с кем: на месте недавней длительной татарской стоянки живых не было. Только споро порубанные алексинские полоняники, да еще те трое своих, кого не нашли часом ранее. Широкая полоса примятого бурьяна и нарушенного конскими копытами дерна вела прямиком к Дону, спускалась к воде. На другом берегу маячило несколько верхоконных дозорных.

— Прав был Нури, старый лис! Верно предсказал, как вести себя будут. Ладно, теперь мы в зрячую в догонялки играть начнем!

Он приказал дать отдых коням и людям, велел сотникам собраться вместе. В это время один из воев громко крикнул:

— Живой тута! Ей-богу, живой, дышит еще! У кого вода под рукой есть?

Молодому парню с длинной, глубокой сабельной раной на спине, смочили лицо, грудь, споро перевязали. Он раскрыл глаза, туманный взор пробежался по лицам, губы едва слышно шепнули:

— Свои?

— Свои, свои! Лежи смирно, силы береги. Говорить можешь? Вы из-под Алексина?

— Да.

— Это был Темир?

Парень вначале не понял вопроса, потом наконец осознал:

— Нет, нас другой посек, дружок его. Сам князь на слиянии остался… разделились они тамо… два дня тому назад.

— Ратных с Темиром много?

— Сотни две… полону столько же… на несколько отрядов поделились… один к Волге пошел… Дайте еще испить, братцы?!

Сделав несколько глубоких глотков, парень смежит в бессилии глаза. Его пока оставили в покое. Андрей велел позже, как очнется, напоить несчастного густым рыбным бульоном.

Все было ясно для собравшихся на краткий совет людей. Вид плененных ратников лучше любых слов говорил о том, что их беспощадно пытали горячим железом, стремясь выудить правду о преследователях. Кто-то, а может, и все трое, не выдержали. Полон связывал татар не хуже веревок, от него сразу избавились. И… за воду, наскоро сделав нехитрые плотики и привязав их к лошадям! Татар реки обычно никогда надолго не задерживали! Оставалось решить главное: преследовать ли настороженных теперь убийц или попытаться скрадом взять ничего пока не подозревающего татарского князя?

Большинство высказались за второй путь. В этом была своя правда: Камиля теперь можно было гонять по Дикому полю долго и безуспешно. Их же главной целью изначально был Темир!

— Радомир, плавать хорошо можешь? — поинтересовался Андрей.

— Один или с лошадью?

— С полутысячей, — усмехнулся Андрей. — Думаю, Темир тоже боя не примет, как и этот трус, на другой берег поспешит, нас завидев. Перенять его там тебе поручаю. Пять сотен на правый берег перебрасываем. Ведешь их скрытно, себя не обозначая, пока татар не узришь. Дозором прикройся, от этих, что уже там! Не думаю, что напакостить решатся, но все же. Встретишь кого из местных, допроси про это самое слияние, что за река там, есть ли броды. Ну, не мне тебя учить, Радомир, ты тертый калач! Парень сказал, что недавно разделились. За два дня таких измученных пеших татарва не могла далеко угнать! Десяток-полтора поприщ, не боле. Тебе все понятно?

— Понятно. Когда начать плавиться?

— Подготовься хорошенько и с богом! Я же своих уже сейчас подниму.

— Что с парнем раненым делать будем? — поинтересовался чей-то голос.

Повисла напряженная тишина. Действительно, брать его с собою было нельзя, он не удержится в седле. Оставлять в чистом поле таким беспомощным — до первой ночи, шакалы или волки быстро придут на кровь. Оставалось лишь…

— Георгий, помоги ему!

Сотник хмуро поднялся и отошел к неподвижному телу. Мгновение постоял, перекрестился и ударил засапожником точно в сердце. Несколько раз вонзил лезвие в мягкую землю, очищая от невинной крови, и вернулся назад. Андрей также снял шлем и перекрестился:

— Прими, Господи, душу новопреставленного раба твоего. Пора, братцы, начинаем, пока светло.

Слияние Дона и Воронежа оказалось даже ближе, чем предполагал Андрей. Меж стволов редкого дубового леска виднелись походные вежи, шатер, дымки от костров. Полон держали отдельно, судя по всему, без особой охраны. Куда бежать слабым и голодным людям в этих открытых просторах? Подкравшиеся незамеченными несколько русичей внимательно изучили все подробности.

Горизонт был еще чист и светел. Радомир на противоположном берегу скрытно явил себя, давая знак Андрею. Предложение дождаться ночи сразу было отклонено: темнота давала возможность многим ускользнуть из приготовленной ловушки.

— Три сотни снимаются и правятся на другой берег притока выше, чтоб не заметила татарва. Вдруг они решат не через Дон, а туда бежать. Явить себя, но нападать не спешить! Я здесь строй разверну.

— Хватит пяти сотен, если вдруг на тебя пойдут?

— Хватит! — зло ответил Андрей. — После того, что вои увидели, после того, какими они Ерему и Илию узрели — зубами рвать будут! Повестите всем: пленных не брать! Всех рубить!

…Заходящее солнце отразилось в доспехах двух русских строев. Ряды стояли молча, взирая на татарский лагерь. Там началась суета, зазвенело оружие, заржали кони. После небольшой замятни из-под защиты деревьев выехало сотни полторы конных, рассыпались лавой. Повинуясь взмаху зажатого в правой руке Андрея копья, русичи тронули лошадей вперед. Сотни стрел зачернили небо, сотни копыт взрыли землю, сотни глоток исторгли дикий боевой клич…

…Темир с десятком нукеров трусливо бросил едва завязавшуюся схватку, исход которой нетрудно было предсказать. Князь проклинал тот миг, когда он разрешил Камилю и другим нукерам разъезжаться по своим стойбищам. Сбросив доспехи, татары устремились к спасительной донской воде. По ним никто не стрелял, хотя постыдное бегство узрели многие: про товарищей на других берегах ведали все.

Переправившиеся с Радомиром густой толпой высыпали на береговой обрыв. Кто-то уже приготовил лук и стрелу, кто-то насмешливо кричал хулу врагу. Темир растерянно обернулся назад — там было то же! Он бросил хвост коня и попытался отдаться быстрой речной струе.

…Кони выходили из воды — их не трогали. Мокрые люди ползли вслед за ними — их прошивали безжалостные стрелы. Несколько человеческих голов какое-то время виднелись посреди реки… Очень короткое время…

Прорваться не смог никто. Пленных действительно просто не хотели брать. Рубили и павших на колени, и задравших вверх безоружные руки. К чести татар, довольно многие из них рубились до конца, стремясь захватить с собою в вечные спутники как можно больше христиан. Таких добивали со злобным русским матерком. На костях встали уже в глубоких сумерках.

Пленные, все еще не веря своему счастью, все той же бесформенной толпою окружили Андрея, признав в нем старшего. Неразборчивый гомон мешал что-либо ясно разобрать.

— А ну, тихо! — что было сил крикнул старший. Шум послушно затих.

— Мы идем отсюда на Москву! Завтра утром выходим. Кому надо в другие места — не спешите покидать нас сразу! Дойдем до московских земель — там вы вольны! Сейчас помогите перевязать раненых, ловите коней, готовьте еду, одежду себе подбирайте из того, что татары завьючили! И боле ничего не бойтесь, страхам вашим конец!

Боярская дума в княжеских палатах московского Кремника заседала долго и тяжело. Над Владимирской Русью сгустились темные тучи, боярам было над чем задуматься и что обсудить. Шведский король Магнус со всею своей воинской силой навис над Великим Новгородом и Псковом, перенял реку Неву, поставил крепость, отрезав русским купцам выход в Балтийское море. Более того, он пришел с желанием привнести во все захваченные им земли католический крест, открыто объявив об этом через новгородцев фактически самому Симеону Гордому и митрополиту Феогносту. Это могло быть началом того самого «крестового похода против еретиков», к которому давно уже призывал Рим. Против Магнуса следовало немедленно собирать и вести рать, одним новогородцам совладать с напастью было не под силу. Кроме того, поражало пассивное поведение посаженного новгородцами литовского князя Нариманта. Вполне могло быть, что поражение северных республик было выгодно не только Магнусу, но и Ольгерду. До нынешнего дня, по крайней мере, так казалось. Теперь же, после прибытия сразу двух гонцов, это стало явью.

Первый, из Новгорода от архиепископа Василия Калики, сообщил точные сведения о планах Великого литовского князя. Ольгерд собирал немалое войско, придвигая его к смоленским рубежам. С Тевтонским ордером, по всей видимости, был заключен какой-то договор, поскольку дружины снимались даже с северных границ. Один Кейстут не смог бы прикрыть Жмудь от нового опустошительного нашествия крестоносцев. Калика предполагал, что между шведским королем и Великим литовским князем существовал какой-то союз. По крайней мере, псковичи сообщали о мелком литовском отряде, двигавшемся на север.

— Надобно все силы собирать, княже, — молвил Сорокоум. — Думается мне, Магнус в сем деле не главный заправила будет! Ольгерд чает, что мы с ним ратиться зачнем, спину Литве подставим, тут он своих конных на нас сзади и бросит!

— Вестимо дело! Ольгерд мастер козни не хуже паутины плести. Может, нам дружины самим на Вильну бросить? Если еще и смоляне поддержат, не сдюжит Литва, сама пощады запросит, — поддержали боярина еще двое.

Симеон грустно покачал головой. Он уже знал, о чем поведал второй гонец. Бросать силы в один решительный поход было смертельно опасно.

— Погодите, бояре, об одном Магнусе баять, — негромко предложил он. — От Явнутия, брата Ольгердова, что со своего стола Кейстутом и нынешним великим князем скинут был и у нас в свое время спасения искал, грамотка пришла. Бяконт, зачти!

Письмо было заслушано в полной тишине. В нем сообщалось, что Ольгерд замыслил раз и навсегда покончить с Московским княжеством, для чего решил просить военной помощи у великого хана Джанибека. В Орду уже направилось литовское посольство во главе с братом Ольгерда, Кориатом, с дружиной и щедрыми дарами. Литовский князь замыслил ударить по землям Владимирской Руси одновременно с трех сторон!

— Да… — протянул Вельяминов. — Хитрая бестия! Одним этим ходом может у нас Новгород со Псковом отыграть. Если мы, татар ожидаючи, свои рати с места не сдвинем, он их со свейским королем в клещи зажмет и раздавит. Если же пойдем на запад, а Джанибек просьбу евойную удоволит и даст Кориату тумены — позорят они тут все не хуже Федорчуковой рати. Все, что за двадцать пять лет мирной жизни приумножилось, как поганой метлою сметут…

— Что теперь присоветуете, бояре? — негромко спросил великий князь.

Долгое время никто не решался заговорить первым, все понимали цену этого совета.

Тогда Симеон изрек сам:

— Джанибек мне все эти годы дружен был… И в последнюю мою поездку, когда брата Андрея ездил ему представлять, несколько раз меня к себе в гости приглашал, разговаривали хорошо, подарками дорогими одарил… Думается, надо свое посольство к нему обряжать, чтобы явили хану замыслы коварные литвинов. Да и на дары тоже не поскупиться, Джанибек сейчас с Хулагидами воюет, серебро край как нужно!

— Верно, княже!

— Ольгерд Киев, Волынь, почитай, всю Западную Русь уже под себя загреб! Руками русичей воюет!

— Ханскую прибыль с тех земель себе прибрал!

Возгласы посыпались с разных сторон. Лицо князя просветлело.

— Вижу, союзны мы в мыслях, бояре. А потому давайте решать, кому в Орду путь держать скорый. Мое место здесь, с ратями. Не стряпая, поведу их на Торжок и далее.

— Дозволь слово молвить, княже? — прокашлялся боярин Кобыла.

— Говори.

— Ты верно сказал, что Джанибек тебе пока дружен. Вот и Темира окаянного, что алексинские земли грабежу подверг, в угоду тебе покарал. Посольству обязательно ехать надо, но ведь сборы не одну седмицу займут. Что-то там Кориат за это время хану и вельможам его в уши напоет?

— Что ты предлагаешь, Андрей?!

— Надо скорую гоньбу с княжеской грамоткой великому хану немедля отправлять. В ней твою просьбу Джанибеку сообщить и заверения в дружбе подтвердить. Ну, и про наше посольство уведомить, само собою. Глядишь, и выиграем время-то!

Симеон огладил бороду. Задумался.

— Тут человек нужен надежный и ловкий. Кого предлагаешь?

— А давай того парня наладим, что Темиру разгром учинил?! Джанибеку он знаком, раз такой подарок тебе через русича хан вздумал сотворить. Верил ордынец ему, что не утечет без боя за Джанибековы земли. Ну и, удачливый мужик, коль через столькое перешел и невережен остался. Верно, Василий?

Тысяцкий Вельяминов согласно кивнул.

— Где этот… как его зовут?

— Федоров Андрей, — подсказал Василий.

— Где этого Андрея сыскать можно?

— Он у меня в молодшей дружине по-прежнему. Хотел сотником поставить за ум и отвагу, да чудит он что-то. Просит отпустить из ратных, говорит, во мнихи уйти хочет. Все про какой-то грех свой повторяет, замолить его в обители желает.

— Как здесь закончим, тотчас же его ко мне! — жестко приказал великий князь. — Итак, на чем порешим, бояре? Рать ведем на подмогу Нову Городу и послов в Орду направляем?

— Тысяцкого надо на Москве оставить, город постеречь на всякий случай!

— Согласен. Быть посему.

Андрей действительно решил уйти в монастырь. Долгие годы скитаний на чужбине, постоянное нервное напряжение последнего времени, страшное ежедневное ожидание признаков заражения черной смертью не могли не надломить его психику. Он не хотел больше видеть в руке меч и зарабатывать этим на жизнь. Он не мог вернуться к повседневным будням мирного жителя, поскольку не находил в этом смысла бытия. И самое главное — он постоянно чувствовал себя виноватым за тот страшный совет, который дал под Кафой беглербеку Могул Буге. В памяти вновь и вновь всплывало вечернее море и корабли, уходящие в его кровавую даль. То, что страшная болезнь не угасла на берегах Русского моря, а перекинулась в неведомые дали, он считал своим тяжким грехом. Продолжали гибнуть тысячи и тысячи. Он словно видел: так же, как и раньше на берегах Итиля и в степи, в далеких городах и деревнях валялись зловонные трупы, которые уже некому было убирать. Он словно видел, как чума расползается по Европе, обезлюживая целые страны. Просыпался порою в холодном поту и шептал горячими губами: «Господи, прости мя, грешного! Я сам не ведал, что сотворил!»

И Иван, и Алёна как могли пытались помочь Андрею вернуться к мирной жизни. Дядя брал племянника на рыбные ловы, заставлял таскать длинный тяжелый невод, поил хмельным медом под наваристую уху у ночного костра. Они вспоминали свои совместные прошлые приключения, на какое-то время парень веселел, но вскоре вновь впадал в молчаливую хандру. Иван пытался свести его с веселыми жонками, не требовавшими от мужиков ничего, кроме жарких объятий и бессонных страстных ночей. Но не загоралось сердце Андрея любовными забавами, уходил он куда-нибудь на берег Москвы-реки, чтобы погрузиться вновь в молчаливое одиночество. Отчаявшись, Иван отослал племянника в Москву испрашивать разрешения у боярина Вельяминова на оставление княжей ратной службы. Василий сразу не дал своего согласия, повелев пока оставаться в дружине. Слишком много знал этот ратник, чтобы так вот просто оставить его без присмотра. Секреты большой политики — опасные секреты, за них во все времена порою люди вместо свободы получали внезапную смерть.

Вельяминов хотел посоветоваться о дальнейшей судьбе ставшего странным парня с великим князем, но тут состоялась описанная ранее Боярская дума. К вечеру Андрей предстал перед Симеоном.

Князь молча изучал стоящего перед ним человека взглядом, которым опытный коневод оценивает возможности нового коня. Наконец изрек:

— Спасибо тебе за прошлую службу, Андрей! Слышал, в иноки хочешь податься? Отчего, поведай! Ужели мир стал столь не люб лихому и умному парню?

— Не люб, княже… Устал я от мира. Нет мне в нем боле покоя, молитвами хочу грех свой искупить.

— Что за грех, расскажи? Да заодно поведай, как все эти годы в Орде жил, чем занимался. Баяли, Джанибек тебя возвысил, нойоном сделал? Ты присядь, не стой, беседа у нас с тобою длинная будет.

Великий князь слушал неторопливую повесть своего слуги и все больше удивлялся капризам человеческой судьбы. Услышав про причину вспышки чумы среди генуэзцев, не смог удержаться:

— Так вот как оно случилось? Выходит, они сами к себе эту заразу на галерах завезли? А теперь франкские короли и королевы из-за этих глупцов в гроб ложатся!

При слове «глупцы» Андрей до крови прикусил себе губу. Это не укрылось от глаз Симеона.

— Что с тобой?

— Так это ж я, княже, я во всем виноватый получаюсь! Вовек мне этот грех не замолить!

— Не понял, проясни!

Услышав следующие слова парня, князь надолго замолчал.

— Будем вместе молить Господа, чтобы отвел он от Руси напасть сию. В монастырь хочешь? Хорошо, отпущу тебя на все четыре стороны, только напоследок еще одну службу сослужи мне и всей Руси Владимирской. Важную службу, Андрей! Думаю, лучше тебя под рукою у меня нет сейчас никого. Снова в Орду тебе с грамотой моею птицей лететь надо и любой ценою Джанибеку ее побыстрее вручить. Возможешь?

В последнем слове прозвучал явный металл. По сути, это был уже приказ, на который Андрей мог лишь покорно кивнуть головою.

— Ступай в молодечную. Как грамота будет готова, тебя найдут. Возьмешь десяток для охраны, серебра на дорогу и — с богом! Бояре Кобыла и Сорокоум далее просветят, что от тебя требуется.

…Снова Ордынка, ставшая уже до боли знакомой. Снова быстрые смены лошадей по первому предъявлению княжей грамотки. На одном из дворов, завидев нерадивость и неторопливость конюших, Андрей едва не выхватил из ножен саблю:

— Княжью волю исполнять не хотите, ироды?! Наполы развалю!

Он был страшен в своем безумном желании поскорее выполнить поручение Симеона. Андрей после беседы с боярами четко понимал, сколь важна для десятков тысяч русичей эта бешеная гоньба. И еще осознание того, что это его последняя служба, а далее столь желанная келья, возможность быть одиноким и молить Его во спасение себя и многих других…

Сопровождавшие его ратные на третий день возроптали было, что ночевки коротки, что поясницы уже болят, что неплохо бы на долгий постой встать да баньку принять перед Диким полем.

— Я великим князем над вами поставлен, и мне одному решать, как быть! — сорвался в очередной раз Андрей. — Кто болен или слаб — не держу! Возвращайтесь назад и сами тысяцкому объясните, почему раньше меня в Москве оказались! Ясно все объяснил?!

Повтора не потребовалось. На двенадцатые сутки после выезда из Москвы они достигли столицы Золотой Орды.

Татары действительно находились в состоянии войны с улусом Хулагидов, но войсками руководил опять беглербек. Сам Джанибек находился в степной ставке между Итилем и Яиком. Андрей сообщил эмиру о своем прибытии и о целях визита. Эмир оказался знакомым Кадана, бакшиш взял охотно и пообещал доложить великому хану при первой возможности. Русичам отвели для ночлега просторную вежу и выдали двух баранов для первого питания. Дальнейшая забота о хлебе насущном ложилась на плечи (и кошелек) гостей.

Ставка была многолюдна, звучала разная речь, мелькали разные одежды. На русичей взирали с интересом, но знакомых лиц Андрей не встречал. Лишь однажды к ним подъехал конный и насмешливо вопросил:

— Московиты?

— Слуги Великого Князя владимирского! — словно отрезал Андрей, оглядывая богато одетого всадника на дорогом скакуне. — Здороваться батя с мамкой не обучили?

— Успеем еще поздороваться! — столь же весело, но с какой-то легкой угрозой ответил незнакомец, толкнул коня пятками и улетел прочь.

— Кто такой, не знаешь? — спросил Андрей у сопровождавшего гостей татарина. Тот всмотрелся и уверенно ответил:

— Литвин, над дружиной у них старший. Давно приехали, все встречи с великим ханом ждут.

«Значит, вовремя подъехали, — подумал посланник. — Не зря коней и людей торопил!»

Он не заметил, как вслед русичам на почтительном расстоянии поехали двое. Сопроводив их до вежи, развернулись и поспешили к своим шатрам.

Андрей поинтересовался у татар, нет ли поблизости Кадана. И, к своей искренней радости, узнал, что тумен брата находится поблизости в степи, а юрта самого Кадана в перелете стрелы от юрты великого хана.

Встреча была радостной. Кадан возмужал, завел трех жен, от каждой из которых успел получить по ребенку. На войну отправлен не был, поскольку продолжал со своими нукерами отвечать за жизнь и охрану Джанибека. Темник предложил брату провести ночь в своей юрте, обещая хмельное, музыку и жарких наложниц. С удивлением услышал отказ от последнего вида развлечений, но расспрашивать пока о причине не стал. Послав в вежу русских своего нукера, чтобы предупредить о месте ночлега их старшего, Кадан велел слугам омыть брата и подавать ужин.

Ночь прошла весело, но утро было страшным. Едва только засерел горизонт, как братьев разбудил стоявший на страже нукер:

— Там какой-то русский прибежал! Кричит что-то громко, я не понимаю.

Андрей быстро накинул на себя халат и выскочил на улицу.

— Что случилось, Олежко?

— Беда, боярин! Наших кто-то стрелами побил! Всю вежу издырявили, в упор били. Целы только я и Онопка, еще трое раненых, остальные…

Не дослушав, Андрей вернулся в юрту, чтобы переодеться. Когда Кадан услышал, что произошло, он вскочил с кошмы, отдал громкий приказ и удержал брата за руку:

— Не спеши, возьми с собою охрану. Я сам вскоре тоже подъеду.

Войлочное укрытие действительно было все в дырах. Внутри теплилось несколько свечей, и при их прыгающем свете картина была еще более ужасающей. Оставшиеся в живых перевязали раненых и растерянно пытались навести хоть какой-то порядок. Андрей остановил их:

— Не трогать ничего! Пусть хозяева увидят, как их улусников встречают! Закон гостеприимства нарушен, а татары этого ой как не уважают! Пусть сами ищут виновного.

В веже побывал Кадан, затем еще несколько важных чиновников. Русичей немедленно перевели в другое место. Андрей молча сидел на корточках, уставясь куда-то вдаль.

— Ты с кем-то успел поссориться по приезде? — подсел к нему брат.

— Нет. Я, кажется, знаю, чьих рук это дело. Ты можешь нагрянуть к литвинам и проверить, какие стрелы у их дружинников?

— Думаешь, они?

— Думаю, что их воевода наконец-то со мною поздоровался. По-иному он не умеет…

Андрей не мог ожидать, что все случившееся ночью поможет ему быстро выполнить основную цель своего приезда. Уже к обеду он был вызван в юрту великого хана. Вместе с Джанибеком находилось несколько эмиров, Тайдулы на этот раз не было. Это означало, что встреча носила полуофициальный характер.

Джанибек неожиданно встретил гонца улыбкой:

— Здравствуй, Андрей-бей! Хотел уехать от меня, а опять вернулся?

— Я исполняю лишь волю московского князя, великий! Вот его письмо к тебе!

Джанибек сам принял грамоту, внимательно посмотрел на серебряную печать Симеона Гордого и передал бумагу толмачу:

— Прочитай!

Переводчик нараспев принялся за перевод. Джанибек внимательно слушал, перебирая пальцами правой руки четки, иногда кивая головой. Когда услышал последние строки послания, движение пальцев замерло:

— «Ольгерд опустошил твои западные улусы и вывел их в плен, теперь то же хочет сделать и с нами, твоим верным улусом, после чего, разбогатевши, вооружится и на тебя самого…»

Толмач закончил. Великий хан некоторое время был подобен истукану, сидящему с закрытыми глазами. Потом вдруг протянул руку, взял грамоту вновь и прилюдно поцеловал печать.

— На словах что мой верный князь просил передать? — повернул он голову к Андрею.

— Посольство вскоре прибудет от него, все как положено. Меня просто прислали, чтобы заранее упредить о кознях Ольгердовых. Какова честь у брата его Кориата, все сегодня могли увидеть, великий!

Джанибек страшно улыбнулся:

— Мой великий отец казнил вашего князя Дмитрия за то, что тот посмел своевольничать рядом с его шатром. Возвращайся назад, верный слуга, и передай своему князю, что я с нетерпением буду ждать его послов и подарков. После чего порадую и Симеона своим… очень для него дорогим!.. А ты прими от меня за прошлую верную службу, Андрей!

Джанибек хлопнул в ладони, и тотчас из-за занавеси появился нукер с бухарской легкой саблей в руках. Андрей пал на колени, вытянул многоцветное блестящее лезвие и поцеловал его в глубоком поклоне.

— Разрешаю удалиться! До Оки тебя проводят мои нукеры, Кадан позаботится об этом.

Русичи, оставив раненых на русском подворье в Сарае, отправились в обратный путь. Андрей вновь не медлил, прекрасно понимая, сколь желанную весть он везет из последней своей мирской поездки…

Великого князя он застал еще в Москве. Выслушав его, Симеон широко перекрестился:

— Слава тебе, Господи, бережешь землю Русскую!

Затем вновь обратил лицо на своего гонца и вопросил:

— Не передумал?

— Нет, княже.

— Лишнего за монастырской стеной болтать не будешь?

— Нет, княже. Обет молчания готов принять, коли пожелаешь!

Сам того не подозревая, Андрей этими словами спас свою жизнь. Бояре, знавшие о прошлых поручениях Иванова племянника, настойчиво советовали негласно убрать того с людских глаз. Но Симеон колебался, он всю жизнь был противником пролития лишней крови.

— Целуй крест, что сделаешь так, как только что пообещал!

Андрей расстегнул рубаху, вынул потемневший серебряный нательный крестик, перекрестился и поцеловал распятие.

— Езжай, прощайся со своими и затем в Богоявленский монастырь. Игумена я предупрежу, примет. Будешь свой грех молча замаливать, раз служить мне больше не желаешь!..

…Джанибек и в этот раз щедро проявил всю силу своей любви и уважения к Симеону Гордому. Прибывшим вслед за Андреем боярам были переданы под строгой охраной литовский князь Кориат, сопровождавшие его в поездке бояре и вся литовская дружина. Ценные пленники оказались в Москве, где, хотя и считались почетными гостями великокняжеского двора, по сути оказались заложниками. Ольгерд отныне не мог продолжить свои коварные замыслы в отношении Московии и должен был потратить массу времени и средств, чтобы вернуть брата домой. Союз его со шведами распался сам собою, Магнус вынужден был вернуться домой. Крепость на Неве-реке новгородцы взяли приступом и срыли уже без помощи великокняжеских дружин. Так умом Симеона Гордого и усилиями десятков его верных слуг вновь была продолжена мирная жизнь Владимирской Руси.

Молчальник Андрей начал истово исполнять обязанности послушника в главном мужском монастыре того времени. Вскоре произошло его второе, уже монастырское, рождение, в московском монастыре появился новый инок по имени Симон…

Говорят, что сердце — лучший вещун! Ощущал на себе это не раз. Поэтому не удивляюсь, что Андрей Федоров потерял душевный покой, вернувшись в степи от так и не покорённой Кафы. Сердце подсказывало ему, что полет нелепо дрыгающего руками и ногами мертвеца за каменные стены крепости, совершенный с его подсказки, еще принесет немало бед человечеству…

Чума первой половины четырнадцатого века, зародившаяся в пустынных регионах Китая и Индии, страшной метлою прошлась по Азии, Европе и Северной Африке, поглотив за время своей прогулки более 60 миллионов человек. Генуэзские галеры, вырвавшиеся из Кафы и несущие на своих палубах безнадежно больных людей, первым делом «поделились» чумной палочкой с Константинополем весною сорок седьмого года. Для города, в котором скученность населения была потрясающая, где царила антисанитария (как, впрочем, и в большинстве городов Западной Европы, где помои выливались прямо за дверь и где улицы порою носили весьма неблагозвучные названия вроде Вонючка или еще похлеще!), это было сродни смертному приговору! За короткий промежуток времени покинули мир земной каждые четыре из пяти человек! Черная смерть не разбиралась со званиями, заслугами и национальностью, она косила и попрошаек на площадях, и младшего сына императора Андроника. Мертвых порою некому было убирать, они лежали в домах, разлагаясь и являя еще живым страшную печать болезни: черные тела, темные и багровые пятна, страшно распухшие лимфоузлы.

Никто не знал, как противодействовать этой неожиданной напасти, медицина в то время даже не считалась наукой, достойной изучения. Что уж говорить о чистоте тела, когда сам святой Бенедикт заповедовал своим почитателям: «Здоровым телесно, и в особенности молодым по возрасту, следует мыться как можно реже, дабы не совращать себя видом голого тела». И не мылись, кто забивая запах мочи и пота благовониями, а кто обходясь и без этого. И плодили на своих телесах блох, являвшихся главным переносчиком чумной палочки от одного тела к другому. И молились всем святым, веруя монахам, что это единственный путь сохранения их грешной жизни! Оттого порою сами уходили на Небеса неотпетыми…

Из Византии корабли повезли черную смерть во все стороны дальше. Ближний Восток, Александрия, Египет, Греция, Болгария, Румыния, Польша. Чума порождала страх и иные причины гибели людей! Так, киприоты, прикрываясь крестом, в страхе перебили на острове всех мусульман. Чума равнодушно пожрала потом почти всех временных победителей. Во многих странах Европы истреблялись евреи. Жители Генуи, узнав о возвращении своего Черноморского флота, открыли против них самые настоящие боевые действия, забрасывая галеры горящими стрелами из луков и катапульт. Увы, эпидемия в этом городе задержалась всего на пару месяцев…

По воспоминаниям современников, в италийских городах трупами были завалены все улицы. Могильщикам сулили громадные деньги, чтобы они зашли в дом, извлекли мертвых и похоронили их по-христиански. Двери оставались незапертыми, любой желающий мог зайти и воспользоваться чужими драгоценностями, деньгами, утварью. Но краток был миг радости у этих людей!..

Сицилия потеряла более трети своего населения. Когда чума все же отступила, весь остров оказался буквально завален трупами, гниющей плотью, человеческими костями. В резиденции католических пап Авиньоне, самом святом месте западноевропейцев, гибло столь много людей, что папа Климентий Шестой освятил реку и повелел сбрасывать трупы прямо в нее: тверди земной для рытья могил просто не хватало! По официальным подсчетам священников, в Италии погибло более половины ее жителей. По официальным!..

Умерли испанская королева Арагона Элеонора, король Кастильи Альфонсо IX Справедливый, принцесса Джоана. Точных данных о потерях испанцев не сохранилось. Но если гибли люди высшего света, то?..

Летом сорок восьмого года над Парижем загорелась необычайно яркая звезда. Началась неописуемая паника, люди посчитали это явление страшным предзнаменованием. К сожалению, они не ошиблись…

Невежество простолюдинов тех времен зачастую помогало быстрому распространению чумы в тех местах, где сама природа служила для нее барьером. В сорок девятом году к берегам Норвегии шторм прибивает английский корабль, груженный шерстью. На палубе и в трюмах были одни лишь трупы, но это не заставило скандинавов задуматься. Они радостно извлекли богатые трофеи и разделили шерсть между собой…

Наконец черная смерть достигла и Русской земли. На Псковщине заболело и умерло несколько человек, побывавших до этого на землях Тевтонского ордена. Печальная традиция плесковцев передавать одежду и имущество умерших по наследству и близким друзьям помогла чуме развернуться на западных рубежах Руси в полную силу…

Обет молчания исполнялся иноком Симоном неукоснительно. Более того, он знаками упросил богоявленского игумена разрешить ему срубить и обустроить маленькую одинокую келью под стеною, выходящей на Неглинку. Вначале парень выполнял различную черновую работу по хозяйству: помогал выпекать хлебы, носил воду из реки для нужд бани и прачечной, колол дрова. Вскоре, прознав, что молодой монах был грамотен, настоятель поставил его на перепись рукописей и не пожалел об этом.

Старательное выведение киноварью заглавной буквы. Ровные четкие строчки, маленькими жучками рассыпающиеся по бумаге или пергаменту. Симон работал, как одержимый, сжигая одну свечу за другой. Рукописи заключались в прочную деревянную обложку, углы укреплялись, и новая книга либо оставалась в монастыре, либо уходила в иное место, где зарождался новый храм, где была нужда в правдивом слове Божьем. Стараниями митрополита Руси Феогноста, постоянно поставляющего из Константинополя все новые и новые книги, монастырские переписчики без дела не оставались.

Когда переставало скрипеть перо, когда гасла свеча и работа прерывалась, Симон возвращался в келью, вкушал монашескую пищу и часто становился на немую, «умную» молитву. Он просил Господа об успокоении души, об отпущении грехов, совершенных вольно или невольно, о здоровье великого князя, оставившего ему жизнь и выполнившего пожелание бывшего верного слуги. Приходило душевное успокоение, верилось, что все его смутные волнения и предчувствия остались позади, что выбор его верен.

Он любил смотреть ранним утром или поздним вечером, когда горизонтальные лучи солнца отражались от купола белокаменного собора, на вознесшийся над храмом крест. Была какая-то необъяснимая легкость в строении, заложенном Иваном Калитой и завершенном тысяцким Москвы Протасием Вельяминовым! Высокий цоколь возносил его ввысь, маня за собою душу. Симон улыбался, накладывал крест и мысленно перелетал на берег Москвы-реки, где остались Иван, Алена, племянник. Отчего-то в такие минуты хотелось видеть близких и дорогих ему людей…

Он часто видел на богослужении великого князя Симеона Ивановича. Монастырь находился рядом с Кремником, великие бояре часто посещали Богоявленский храм. Порою взгляд князя скользил по лицу инока, но никогда не задерживался надолго. То ли Симеон не желал отдаваться воспоминаниям о службе этого парня, либо просто не узнавал. Мало ли забот у володетеля широких русских просторов?

Однако через полгода былое смятение вновь поселилось в душе, когда на одной из служб был прочитан заупокойный молебен по архиепискому Новгородскому Василию Калике, так и не доехавшему из зачумленной Псковщины в родной город.

Великий подвижник Василий очень многое сделал для упрочения мира между Москвою и Новгородом. Узнав о беде, павшей на Псков, он собрал монахов и немедленно отправился исполнять свой пастырский долг. Священник помогал хоронить мертвых, читал молитвы над длинными рядами тел в братских могилах, поддерживал словом дух еще живых. Долгими неделями казалось, что маленький сухой человек останется невережен, что неведомая сила хранит его денно и нощно. Мор начал утихать на Псковщине, перемещаясь на Новгородчину. Архиепископ отправился вслед за ним, но родного и близкого сердцу города и Ильменя он так больше и не увидел…

…А вскоре страшный мор пришел и в Подмосковье.

…Настоятель монастыря вызвал к себе в келью инока Симона, долго пристально смотрел на него и наконец вымолвил:

— Снимаю с тебя обет твой молчания, чадо! Отныне реки молвь родную и неси слово Божие нуждающимся в нем!

Это было столь неожиданно, что монах растерялся и продолжал молчать. Игумен сам подошел к нему и широко перекрестил.

— Черная беда пришла на наши земли, ты знаешь! Мор прибирает людей денно и нощно. Грех — оставлять христианские души неотпетыми и непогребенными. По велению отца нашего владыки Феогноста и великого князя Симеона посылаю я молодых иноков в места, где нет звона колокольного. Отправляйся на реку Киржач, что в Клязьму впадает, и помоги на ней всем жаждущим слова Господнего! Не оставь ни одной деревни тамо, слышишь, чадо? К зиме возвращайся обратно, коли невережен останешься! Знаю, что нелегкий крест на тебя возлагаю, но и Спаситель в свое время на Землю пришел, чтобы за грехи людские страдать!

Симон принял благословение. Потом впервые за долгое время произнес:

— Дозволь на прощание поведать, что знаю об этой болезни, отче? Может, пригодится братии, остающейся здесь.

Он поведал о тех мерах защиты от черной смерти, что познал, будучи нукером Тайдулы. Игумен внимательно выслушал, благодарно кивнул:

— Сделаю все, что возможно, спасибо! Завтра из Москвы через Стромынь обоз княжий на Владимир пойдет, отправляйся с ними, чадо!

— Шерна! — произнес один извозчик телеги, на которой ехал Симон. Лошадь начала пересекать неширокую реку по золотистому песчаному броду. — Еще верст шесть, и твой Киржач покажется. Дикие места, язычниками заселенные. Вдоль дороги еще ничего, а подале до сих пор жрецы требы правят. Смотри, брат, как бы тебе тут шею не свернули!

— Мор сильно этих краев коснулся? — поинтересовался инок, оглядывая широкий заливной луг.

— Да бог его ведает. Щас деревенька покажется, там мертвяков хватает. Сами уже с полгода рядом не встаем и оттель, если набежит кто, прочь гоним. Месяц назад никого и не видели.

На самом деле едва обоз выехал на взгорок, справа показались почерневшие соломенные крыши нескольких изб. Симон неожиданно соскочил с телеги, прихватил свою суму и произнес:

— Спаси тя Христос, Добрыня, за заботу твою! Дальше пеший пойду.

— Чего ты? Давай до Киржача самого довезу, как подряжался?

— Отсюда начну службу свою править!

Возчик посмотрел на монаха, перевел взор на деревеньку и сокрушенно покачал головой. Прикрикнул на коня, торопя его далее. Симон перекрестил всех, кто проследовал мимо, наложил крест на себя и решительно пошел от дороги.

Тяжелый смрадный дух почувствовался издалека. Не лаяли собаки. На ближайшем лугу паслось несколько коров и табунчик овец, но пастуха рядом не было видно. Дверь первой избы была открыта. Симон вновь перекрестился и заглянул внутрь.

На широкой скамье лежало то, что раньше было мужчиной. На полу у порога чернел лик уже давно начавшей разлагаться женщины. Дружно зажужжали большие черные мухи, потревоженные вошедшим.

Вторая изба была пуста, зато в третьей покоились останки целой семьи. В хлеву лежала сдохшая корова, так и не сумевшая открыть припертые слегой воротца. Под стеной стоял почти новый заступ с непотемневшей еще рукояткой. Симон взялся было за него, затем сокрушенно покачал головой и отставил в сторону. Тревожить многодневные останки показалось ему кощунственным.

Убедившись, что вся деревня вымерла, монах достал из мешка секиру, дошел до леса и из двух тонких сосенок вырубил крест. Вырыл заступом яму на ближайшем бугорке, укрепил его и вновь вернулся к домам. Избы загорались одна за другой. Шесть больших погребальных костров вознеслись к небесам. Симон встал возле креста на колени и долго-долго читал поминальную молитву…

Уже выйдя за околицу за несколько сот саженей, он заметил какое-то шевеление в кустах на опушке. Присмотревшись, Симон увидел десятилетнего мальчишку, настороженно смотревшего на него. Не раздумывая, монах повернул к лесу. Отрок бросился прочь.

— Стой! Стой, дурачок! Чего испугался?!

То ли долгая одинокая лесная жизнь уже заставила скучать по человеческому общению, то ли вид инока, неспешно следующего за ним и не изъявляющего никаких враждебных намерений, но мальчик все же остановился, потом повернул вспять. Набычившись, дождался:

— Ты пошто нашу деревню спалил?

— Из деревни с тобою кто-нибудь еще живет?

Мальчик отрицательно мотнул головой.

— А отец-мать твои где?

— Мамко заболела и велела мне скотину выпустить и в лес убегать. Данька помер допрежь ее, кровью харкать зачал. А тятю не помню, он из похода княжьего под Новый Город не вернулся…

— Данька — брат твой?

— Ага, старший. Пошто пожег, спрашиваю? Где я теперь жить буду?

Симон вздрогнул. Всмотрелся в уже явно недетское лицо.

— А ты сможешь выжить тут один, чадо?

— Вона скока скотины-то! Коров подою, овцу зарежу, мясо будет, из шкуры зипун сделаю…

— Это пока тепло. А снега лягут, чем кормить их будешь? Сено где возьмешь? Изба одна осталась, но в нее входить до холодов не надо, смерть там живет. Может, со мной пойдешь? Как зовут хоть тебя, отрок?

— Митрий. А ты куда идешь, дядя? Тут вроде монастырей да церквей рядом нету.

— На Киржач на реку. Найду целую деревню, там тебя и оставлю.

На лице Дмитрия отразилась неимоверная внутренняя борьба. Видно было, что одиночество ему уже порядком надоело, но уходить от животных, кормивших его, от огородов, на которых росла репа, горох и капуста, мальцу тоже не хотелось. Наконец он решился:

— Говоришь, со снегом можно будет тута жить? Тогда останусь. Лес рядом, дрова будут, не сгину. Сенов сколь смогу — накошу. Иди один далее!

Симон почувствовал, как спазм прихватил горло. Он долго смотрел на Дмитрия, потом перекрестил его и пошел к дороге. Более версты инок молча вершил молитву о сохранении жизни ни в чем не повинного, прикоснувшегося к страшной болезни, но оставшегося пока невереженым чада.

К реке он вышел уже в сумерках. Перебрел заливной луг. Кузнечики прыгали во все стороны, высокая некошеная трава путала ноги. Травостой был хорош, но ничья горбуша его не коснулась. Обозрев окрестности, Симон решил пересечь реку и заночевать на высокой горе, заросшей мощными вязами и золотыми соснами. Лес сулил дрова и возможность постройки шалаша, высота — сухость: вечерние и утренние туманы не коснутся временной стоянки.

Уже достигнув вершины, Симон обратил внимание на старый мощный вяз, украшенный какими-то ленточками, на то, что роща эта явно посещалась людьми, судя по примятой траве. Но искать иное место было поздно, становилось темно. Наломав еловых лап, устроившись под густым хвойным деревом, в случае дождя вполне способным заменить путнику шалаш, инок достал из сумы хлеб, отломил краюху, пожевал. Испил воды из родника, что выбивался из-под земли прямо на склоне, помолился и устроился на ночь.

Сон человека, не навычного к долгому отдыху на природе, редко бывает крепким. Сон воина, ночующего в непосредственной близости к врагу, тоже. Но Андрею за свою жизнь доводилось много раз ночевать у костра, в наскоро поставленной веже, а то и просто на куске кошмы, подложив под голову пропахшее конским потом седло. Врагов он не чаял увидеть, а потому спал, умаявшись за минувший день, сладко и крепко. И пробуждение его, растянуто-преждевременное, было вынужденным, оттого что под ребро ткнули чем-то тяжело-острым.

Вокруг него рядом с вековым стволом ели стояли четверо, отрезая любой путь к бегству. Трое в лохматых одеяниях, столь нелепых даже в августовскую утреннюю прохладу, и четвертый в черном матерчатом плаще, с головою, покрытой длинным клобуком. В руках троих были сучковатые дубины, старец опирался на длинный посох с металлическим наконечником. Увидев, что Симон открыл глаза, четвертый произнес:

— Как ты посмел, монах, заночевать в священной роще бога нашего Велеса? Кто ты и откуда пришел?

— Дозволь узнать, прежде чем ответить, кого я вижу перед собою?

— Я — главный жрец капища Велеса в Радогостье[14], младший брат жреца Рада, — с чувством собственного достоинства ответил старик.

— А меня послал Великий князь московский Симеон Гордый для христианской помощи болящим и почившим от черного мора, — встав на ноги и отряхнув рясу, ответил монах.

Ехидная улыбка легла на губы жреца.

— Твой князь проклят нашими богами после того, как он приказал срубить священную дубовую рощу под Москвою. Немного времени осталось ему жить на этом свете! Раз ты служишь ему и кресту, ты тоже вскоре покинешь эту землю.

— Но в чем моя вина? Что я сделал такого, заслуживающего казни?

Тут один из спутников жреца нагнулся к уху старца и что-то ему прошептал. Тот немедленно вопросил:

— Это ты сжег деревню и поставил на пожарище крест?

— Да. Но я спалил избы, в которых поселилась черная смерть. Любой, туда вошедший, почти наверняка сам заболел бы и понес чуму дальше. Три-четыре дня — и он сам станет покойником. Я поставил крест не на пожарище, а на кладбище. Христианским душам надлежит упокоиться с молитвою и крестом.

— Их призвал к себе Чернобог! И не тебе, дерзкий, пытаться изменить волю богов. Если наши боги желают наказать людей — они это делают!

Симон вспыхнул:

— Но почему тогда твои боги, ты, твои слуги не погребаете усопших? Не закапываете и не сжигаете смертельно опасную плоть, а оставляете ее на пищу мухам, воронам и зверью? Для себя ты бы тоже хотел такой кончины?

Удар дубиною сзади поверг его на колени, и тотчас кованый металлический наконечник посоха ударил в грудь.

— Ты дерзок, монах! Перун рад будет получить такую жертву. Свяжите его! Слышите, идет гроза, это Перун спешит утолить свой голод. Привяжите его к священному дереву, с первым близким ударом грома я накормлю бога!

На самом деле уже совсем недалеко послышались раскаты приближающейся грозы. Язычники торопливо схватили Симона и примотали его к шершавому стволу. Жрец повернулся лицом к темным тучам и принялся что-то неразборчиво бормотать.

Симон почувствовал, как сердце провалилось куда-то вглубь, замерло, а потом начало работать тяжело и быстро. Он подумал, что, возможно, настало то самое искупление его грехов, о котором он всегда страстно молил Господа. Но вот только почему это должен был совершить не признающий силы и воли Христа язычник?

«Господи, отче наш, иже еси на небесах…» — само пришло на ум. Симон начал молиться споро и страстно, прося своего Бога явить волю и укрепить монаха в смертный час. Трое с интересом внимали словесному поединку жреца и инока.

Молнии ярко освещали только-только начавший было просыпаться от ночного сна лес. Удар следовал за ударом, паузы между вспышками и грохотом становились все короче. Старик закончил свои речитативы, подошел к священному дереву, поднял свой посох, осмотрел острие и произнес:

— О, великий Перун, прими жертву сию, и да сгинет крест на твоих землях!

Он замахнулся, тщательно прицеливаясь в сердце своей жертвы.

Дальнейшее в памяти Симона не отложилось. Он помнил лишь сухой треск и странный удар, потрясший тело. Потом было небытие, продолжавшееся бог весть как долго. Потом освежающий поток холодного дождя, омывающий лицо, тело, ноги. Он открыл глаза, и первое, что увидел — пылающую крону священного дерева! Верхушка горела ярким пламенем, которому, казалось, не страшны были и небесные потоки.

Инок вздохнул полной грудью, боли не почувствовал. Скосил глаза, никого вокруг не увидел. Приподнял голову и узрел наконец жреца, распростертого в сажени от Симона…

Молния ударила в разлапистое дерево, основною своей частью уйдя в землю через сырой ствол и боковым ответвлением поразив старого человека. Тот лежал бездыханным, а трое его слуг, увидев торжество молитвы над жреческими заклинаниями, тотчас убежали в чащу, пали на землю, не зная, кого теперь молить о пощаде. Перун подчинился Богу пленника, тот был сильнее! А как молиться новому Богу, эти трое еще не знали…

Гроза вскоре прошла. Льняные веревки, которыми был связан Симон, разбухли и сильно сдавили запястья. Инок пытался хоть как-то освободить руки, но тщетно. Он закричал, но голос был не услышан. Смерть от удара посохом миновала, но не ушла далеко, затаившись рядом. Оставалось надеяться лишь на чудо!

— Господи, яви волю твою! Помоги освободиться рабу грешному Симону!

И тут, словно услышав эту молитву-отчаяние, рядом с пленником из затухающей кроны пала большая жаркая головня. Монах тотчас нагнулся к ней, касаясь вервием алого горячего тела. Льняные тиски ослабли, он смог оторваться от ствола, освободить кисти, сорвать тлеющие обрывки. Сильный ожог на правом боку Симон почувствовал нескоро!

Он понял, что это было ЧУДО, что всевышний не оставил его милостию своей, готовя к продолжению жизни и новым благим поступкам. Инок пал в земном поклоне и сотворил очередную страстную молитву.

При шуме листвы и травы под ногами парень споро вскинулся. Двое из троих возвращались назад, робко нагнув головы и сложив перед собою ладони. Они пали на колени, явно повторяя позу только что увиденного ими молящегося:

— Прости нас, святой человек! Дозволь нам далее верно служить тебе и попроси своего Бога сменить его гнев на милость!

Симон пристально посмотрел на них:

— Где вы живете?

— Наши дома в версте отсюда вниз по течению. А жрец жил в лесу, мы можем показать его избу.

— Мор в вашей деревне прошел?

— Нет. Мы не пускаем к себе чужих и сами никуда не отъезжаем.

— Хоть в этом молодцы! — усмехнулся Симон. — Лодку и хлеб сможете мне дать?

Оба мужика быстро и радостно закивали. Монах огляделся вокруг.

— Ройте яму, вот здесь! Крест воздвигнем в ознаменование чудного явления воли господней!

Через пару часов ладно срубленный и крепко перевязанный сыромятными ремнями крест высился на самом краю кручи, горделиво взирая на восходящее солнце. Под ним простиралась река, широкий луг, новые взгорья, покрытые лесами. Над ним неспешно плыли облака, словно любуясь на творение человеческих рук, на горящую избу жреца, на троицу людей, отплывающих в утлом челне от берега, на весь мир, созданный руками Творца и призванный дарить радость людям…

Симон получил от жителей глухой деревушки и лодку, и продукты, и снасти для рыбной ловли. Ему еще предстояло сплавляться вниз по Киржачу, находя больных, усопших, живых и здоровых. Ему еще доведется хоронить и отпевать, утешать и благословлять, объяснять и учить. Ему еще придется, почувствовав недомогание, несколько дней отлеживаться в шалаше, ожидая страшных признаков беспощадной болезни. Но простуда прошла, и инок вновь продолжил свой путь.

Впереди еще было городище Усады с его громадным торжищем, обнесенным высоким земляным валом, с длинною пристанью на Клязьме, способной приютить сотни стругов. Черная смерть заглянула в те края, и Симону вновь пришлось без устали выполнять свою земную миссию. Но теперь слава летела по воде и воздуху впереди него, называя святым, и жрец бога Рада, чье капище было под самым городищем, сам дал своих людей для многочисленных погребений. Многое еще предстояло свершить бывшему верному слуге Великого Московского князя, прежде чем не полетел на землю густой снег, пали морозы и мор явно пошел на убыль. Только тогда, срубив на Усадах часовенку, Симон разрешил себе вернуться в ставший родным монастырь…

Митин Починок заметно обезлюдел: на деревенском погосте из-под снега выглядывало шестнадцать свежих крестов. С замиранием сердца Симон подходил к знакомому и любимому с детства дому Ивана, стоящему на отшибе, еще издали пытаясь понять: живы ли? С облегчением заметил расчищенную дорожку, кучу навоза у скотного сарая. Значит, кто-то жил и продолжал поддерживать хозяйство! Но кто?!

Встав перед резным крыльцом, инок перекрестился, словно перед входом в храм. Потянул на себя тяжелую дверь, шагнул в полумрак. Скудный свет, пробивавшийся через покрытые изморозью бычьи пузыри, не давал после снежной белизны разглядеть ничего внутри. И, словно ножом по сердцу, когда раздался до боли знакомый, чуть хрипловатый дядин голос:

— Андрюшка! Слава тебе Господи, живой! А я, как узнал, что на Москве мор кажный день десятками косит, уже и не чаял встретиться! Проходи же, родной ты мой!

Лишь когда глаза привыкли к полумраку, Симон разглядел, что дядя заметно сдал. Седина пробила густую бороду и пряди волос на голове, морщинки разбежались из уголков глаз, во взгляде таилась какая-то неизбывная печаль. Больше в избе никого не было.

— Ты один, дядя?

— Один. Алена с Федором и Оленькой под Кашин подались, у отца ее пока все спокойно там…

— Оленькой?

Взгляд Ивана ожил еще больше.

— Дочушка моя, прошлой весною Аленушка разродилась. Как пришел мор в Московию, я не мешкая их к боярину Василию сам отвез. Спокойнее так будет, полагаю. Словно чуял беду: пока туда-сюда мотался, в деревне дюжину прибрало, да и я без единого холопа остался. Спасибо мужикам, скотину доглядели, слуг похоронили. Сейчас вроде потишело, мы уж теперь никого чужого в деревню не пускаем, за околицей обратно заворачиваем. Ловы зимние пока прекратили, мало народу, не сдюжим. Боярин не осерчал, понимает.

— Жив, стало быть, Вельяминов старший?

— Покуда Москва без тысяцкого не осталась. Ну а ты как, Андрюшка, жил-поживал?

— Симон я теперь, дядя!

— Прости, не знал. Погодь, у меня уха рыбная и каши гречневой горшок есть, щас стол накрою. За трапезой и побаем.

Долгий неспешный рассказ племянника о сплаве по Киржачу Иван слушал не перебивая, лишь иногда прося уточнить место либо название деревни. Только когда тот замолк, дядя вопросил:

— Неужто не страшно было несколько седмиц одному в лесу ночевать да мертвяков самому в могилы укладывать?

— Нет, после того как Господь жреца покарал, ничего уже не страшно было. Мне теперь даже любо это стало, хочу весною настоятеля просить, чтобы к Сергию в пустынь отпустил служить.

— Это который под Радонежем?

— Да, в Троицу. Ты, стало быть, тут и дальше жить намерен, дядя?

Иван ответил не сразу. Испил хмельного меда, пристально посмотрел на инока.

— Видишь ли, смерд — он ведь на боярина завсегда посматривает! Сбежит хозяин — смерд побежит, в леса аль иные глухие места. Это как на поле боя: покуда воевода впереди, строй держаться будет! Сам великий князь Кремник не покинул, стало быть, и мне Бог велел свою рать тут удерживать! Понимаешь ли, Симон?

— Понимаю…

…Пришла весна, и страшный мор вспыхнул с новой силою. Вновь княжество слабело день ото дня, теряя ратную силу, бояр, ремесленников, смердов. Вновь монахи и добровольно вставшие на стезю могильщиков горожане собирали трупы, рыли общие могилы, отпевали. Порядок в Москве сохранялся, не переступали живые через усопших, не источали зловоние черные тела в домах и во дворах. Многие из тех мужественных людей не пережили лета 1353 года, но им на смену вставали другие, словно показывая тем самым, что сильна духом Залесная Русь, что готова к новым подвигам и грядущему полю Куликову…

Жрец Велеса будто глядел в воду, пророча Симеону Гордому короткий век. Черная смерть прибрала и его, и брата Андрея, и двух княжеских малолетних сыновей, оставляя трон без наследника. А может быть, то сбылось предсмертное проклятие тверского Федора Александровича, обрекавшее род Калиты на бесплодие?! Кто знает… В княжеское кресло сел второй брат Симеона, Иван, неся свой крест, и продолжило жить Московское княжество, борясь, выживая, множа силы.

Симон не уходил с московских улиц до конца лета. Одним утром, покинув обитель и завидев группу горожан, начавших убирать сгинувших за ночь, он нагнулся рядом с рослым плечистым боярином, беря мертвяка за ноги. Боярин глянул на помощника и вдруг произнес:

— Андрей?! Живой?!

Инок также поднял глаза и не удивился, признав рядом с собою самого тысяцкого Москвы.

— Живой я, Василий Протасьевич.

— Тогда понесли. Вишь ты, целую семью за одну ночь прибрала, окаянная!

Они уложили покойного на телегу. Боярин Василий вдруг взял монаха за руку:

— Князь Симеон умер, ведаешь ли?

— Ведаю, боярин.

— Ты прости меня, Андрей, за все прошлые грехи мои перед тобою, вольные или невольные. Не всегда к тебе справедлив был, прости! Бог один знает, свидимся ли еще.

— Прости и ты меня, боярин!..

…Отважный тысяцкий словно предчувствовал свою судьбу. Уже начал вновь тишать мор, на этот раз уже бесповоротно, когда почувствовал он, как набухают на теле узлы. Смерть принял Василий Протасьевич достойно, до последней минуты сожалея лишь о том, что не сможет более поддерживать младшего сына Калиты, Ивана Ивановича, в многотрудном искусстве управления городом и княжеством…

…Настоятель Богоявленского монастыря велел призвать к себе инока Симона. Когда тот вошел в палату игумена и принял благословение, настоятель вопросил:

— Весною говорил ты мне, брат Симон, что возжелал из стен монастыря в пустыню перебраться для подвига монашеского. Тогда воспретил я тебе, зело каждый мних в городе был нужен. Теперь мыслей своих не переменил?

— Нет, отче.

— Отец Стефан, что из Киево Печерского монастыря к нам перебрался, получил благословение митрополита Алексея на основание храма Живоначальной Троицы в диком месте на слиянии рек Молокши и Махрищи. Пойдешь с ним?

— Пойду, отче!

— Тогда благословляю тебя, брат Симон! Неси свой крест достойно и далее!