Инга пришла вовремя. Одета скромно, лицо бледное, повела разговор без вступления:

— За вчерашнее извините. Когда вы пришли, растерялась, да и мужа с минуты на минуту ждала. Понимала — с Игорем что-то произошло, но не думала, что такое. Расскажу все, как помню. Познакомились мы весной в Эрмитаже, на выставке импрессионистов. Вообще мне надоели приставания мужчин: бесконечные приглашения в рестораны, мастерские художников. Он никуда не приглашал, перебросился несколькими словами о картинах и отошел, больше я его в тот день не видела. На следующий день на работе наш курьер передал мне букет махровых гвоздик и в течение недели еще несколько: просто цветы без всяких записок, что меня и заинтриговало. Сами знаете, женщине очень немного нужно, если правильно подойти. Потом как-то встретил на своей машине. Целый день просто так катались по городу.

Семейная жизнь у меня не получилась, все есть — и ничего, — продолжала она. — Муж — солидный, уважаемый на работе человек, скоро должен получить повышение, приглашают начальником отдела в одно учреждение. Ему льстит моя красота, только и всего, общего же у нас ничего нет, знакомые не ходят к нам. Цветы дарит к Восьмому марта или дню рождения, а то и забудет. Игорь не спрашивал ничего, просто смотрел в глаза и угадывал. Поехали вместе в отпуск. Там решили пожениться. В конце отпуска он стал нервничать, все не мог по делу с каким-то Резо встретиться. Я уехала раньше, Игорь с юга дважды звонил. В день приезда с аэродрома тоже позвонил. Условились: как освободится, даст знать — и встретимся. У телефона прождала весь вечер, такого еще не бывало. Поехала в одиннадцать к нему домой, ключ у меня есть. Прождала до двух ночи, больше просто не могла, да и бессмысленно было. Выпила бутылку киндзмараули, искурила две пачки сигарет, кофе до боли в сердце напилась. Домой пришла неживая, поняла — стряслось что-то страшное. Места себе не находила. Мне же в милицию заявить — кто я ему? И тут пришли вы. Вы извините, но у вас вид человека, приносящего несчастье. Вчера после вашего ухода вспомнила, как даже в отпуске, встречая вас, я чувствовала беспокойство.

Мне известна антипатия многих людей к нашей работе. В человеке заложен протест против власти, против хоть признаков насилия, хотя при самом небольшом размышлении легко представить, что было бы без этого самого «насилия».

— Мне эта трагедия совершенно непонятна. Игорь был человеком широким, добрым, он не мог иметь врагов.

Я вытащил из стола южные фотографии.

— Что за люди ваши попутчики?

— Навряд ли они имеют отношение к убийству. Валентин Раздольский, — тронула она на фотографии «сына», — закадычный приятель Игоря с детства. Уехал он раньше всех. Его отец, Аркадий Михайлович, вечно был занят своими болезнями.

— Кто та брюнетка, что была несколько дней с вами?

— Эля Соболева из Ленконцерта. Приезжала к Вале на три дня.

— Вы ничего не заметили странного, неестественного в поведении ваших друзей?

Она пожимает плечами.

— Может, люди подозрительные на юге попадались?

— Не помню. Одно точно — Игорь часто нервничал, раздражался, что не мог застать Резо в Гагре.

Я спросил про улыбающегося.

— В конце отпуска раза два видела. Ничего толком не знаю. Тоже старый приятель Игоря, лип к нему. Чем-то он отталкивал, хотя в известном обаянии ему не откажешь; если хотел, сердечнее его человека не найдешь.

— Пробовали вы искать Игнатьева?

— Из его знакомых я знаю только Валентина, да и то плохо. Несколько раз ему звонила, говорила с родителями и не могла понять: то ли его нет дома, то ли его не зовут к телефону.

Большего у нее, пожалуй, не узнать, и я ее отпускаю. И она уходит в своем коротком пальто, слегка покачиваясь на высоких каблуках, как все красивые женщины. Рассказ Инги ясности не внес. Помимо участников компании, возник еще Резо, не говоря уже о том, кто улыбался на фотографии. Последний напомнил мне детство, блокадную 206-ю школу.

…В феврале 1942 года в наш дом у Нарвских ворот попали три снаряда. Через неделю мы переехали в квартиру на Фонтанке, ближе к работе матери. Весной город стал оживать, и вскоре после нашего переезда я оказался во вновь открытой 206-й школе, собравшей всех выживших ребят с огромной территории от Загородного проспекта до площади Островского и от Чернышева переулка до Невского. Тогда-то я и познакомился с пареньком, удивительно похожим на смеющегося на фотографии. Он был невысок, горбонос, ходил в сапогах, водился с бедовыми ребятами. Я его чем-то обидел, теперь не вспомнить чем. Были мы с ним одинакового роста и одинаково худые. Ответить на обиду словом он не смог, зато через два дня подвел ко мне в школьном дворе высокого парня, который, не говоря ни слова, ударил меня кулаком по лицу и ногой в пах. Много лет я о нем ничего не слышал и только года два-три назад встретил случайно у входа в ресторан «Садко». Лысоватый, с брюшком, он кого-то терпеливо поджидал, созерцая длинные носки своих забрызганных грязью ботинок. Он узнал меня и уловив мой взгляд, напыщенно произнес: «Такова жизнь». Теперь он воскресал в моей памяти, помню о нем все, кроме имени и фамилии…

Следующего по очереди — «папу», Аркадия Михайловича Раздольского — решил навестить прямо на работе. Когда я встречал его на юге, мне хотелось подойти и поздороваться — так он похож на главного врача нашей стоматологической поликлиники Михаила Абрамовича, и каждый раз в последний момент вспоминал, что тот отдыхает в Варне. «Папа» — высокий, гладкий, с прекрасной шевелюрой, с поставленной улыбкой золотого рта, отменно одет. Профессия зубного врача ему очень бы пошла: благородная и, говорят, доходная. Оказался «папа» всего лишь портным, то есть портным, возможно, первоклассным, просто в наш век «не звучит» эта профессия. «Папа» вышел ко мне, как к заказчику, — веселый, занятой, внимательный. Который раз вижу, как меняется лицо, казенной становится речь, как человек теряет свою индивидуальность, когда подобные встречи происходят внезапно. Многие люди начинают мучительно вспоминать свои несуществующие грехи. Эти метаморфозы — ценный материал для социологов, исследующих модную тему «Человек и закон».

«Папин» рассказ выглядел очень скромно. Игоря знает давно как приятеля сына по школе. Решили в этом году вместе отдохнуть. На юге ничего особенного не запомнилось, все как всегда. «Папа» после положенных ванн вернулся домой. Друзья собирались поехать в Грузию к какому-то знакомому, зачем — «папа» не интересовался. Несколько дней назад прилетел Валентин, забежал на минуту домой, бросил вещи и убежал. Торопился, кажется, на встречу с Игорем и еще с кем-то.

Рассказывает «папа» очень медленно, взвешивая каждое слово. Он подтвердил, что Эля Соболева приезжала на юг на несколько дней к сыну. Девушка она умная, но циничная, он, «папа», таких не любит. Ингу увидел впервые в поездке: красивая, избалованная, пустая. Игоря она, пожалуй, любит, насколько умеет. Домой Валентин больше не приходил. Родителей это не волновало, так бывало и раньше: годы молодые, да и отпуск еще не кончился. Неизвестного с фотографии «папа» не запомнил. Короче говоря, мне он показался из людей, которые на допросе при малейшей возможности на любой вопрос предпочитают сказать «нет», дабы не иметь каких-либо осложнений.

Затем я занялся Элей Соболевой. Днем застать ее легче, поскольку вечером она может выступать. По работе я привык к любым поворотам, но прием у Эли меня обескуражил. Узнала она меня сразу и не только не удивилась, а приняла так, будто мы только вчера виделись.

— Хорошо, что ты меня нашел. Нам тут духа мужского не хватает. — От нее отдает спиртным. Окна комнаты выходят в узкий ленинградский «колодец», и без включенного торшера было бы совсем темно. На тахте сидит женщина, разглядеть которую я не могу.

— Ира, — протянула та руку, не вставая.

— Борис, — ничего другого мне не остается.

— Что будешь пить, Боренька? — по праву хозяйки спрашивает Эля.

— Может, не время?

— Дети у нас не плачут, и выходная я сегодня. — Она берет с пола початую бутылку коньяка и разливает по рюмкам. — За смелость, как говорил мой любимый муж!

Очень хорош я должен быть сейчас со стороны. Будь наша компания сфотографирована и опубликована в какой-нибудь калифорнийской газете, подпись к снимку звучала бы примерно так: «Инспектор полиции Филипс после успешной операции по изъятию тонны героина отдыхает в кругу своих поклонниц». Но я простой советский инспектор УРа, а не какой-нибудь коррумпированный американец и потому пью коньяк, не глядя на поклонниц. Эля закурила и посмотрела мне в глаза, как тогда на юге:

— Теперь перейдем к нашим гусям. Как тебе все-таки удалось меня разыскать?

— Ребята, мне пора! Желаю удачи! — поднялась Ира. Эля проводила ее и вернулась в голубом пеньюаре…

— Эля, мне не совсем удобно, я сейчас на службе…

— Боря, ты следователь? Я угадала, правда? Мне только на сцене приходилось давать показания, на дипломном спектакле. — Ее понесло, как реку в половодье. — Боря, ты вооружен? Тебе не страшно одному входить в чужую квартиру? Вдруг здесь муж или любовник?..

— Мне хотелось бы узнать кое-какие подробности о вашем отпуске.

— Я не была в отпуске. Во время гастролей образовалось небольшое «окно», а Валя Раздольский еще в Ленинграде умолял меня приехать в Сочи. Потому мы там и встретились. Сам-то ты зачем туда приезжал?

— Был в отпуске, очередном, как мы пишем в рапорте.

— А казалось, что ты выполнял очень важное поручение по работе.

Женщины сегодня говорят мне странные вещи. Никогда не думал, что надо мной, словно над милицейской машиной, непрерывно мигает синий огонек, даже когда я на отдыхе.

— Эля, что за человек Валентин Раздольский?

— Нечего рассказывать, никуда не годится. Без папы и мамы замерзнет в холодную погоду.

— Со стороны вы относились к Валентину не столь критически.

— Так то на юге! Там все разрешается и прощается! — весело смеется Эля. — Я вижу, честного следователя шокирует отсутствие предрассудков. Работа виновата, мы видим жизнь во всех измерениях.

— Допустим, с Валентином вы меня убедили. А что представляет собой Игорь?

— Тот совсем другое дело. Ему палец в рот не клади — жаден до жизни.

— Понимаете, Игорь умер, вернее, убит.

Она надолго замолчала и переменила тон.

— Знаешь, ты меня не удивил. Я где-то такое предчувствовала: сгорит парень — по проволоке ходит. Мы, женщины, не задумываемся, откуда у мужчин деньги, которые они на нас тратят. Только Игорь все стандарты перешел. Инга тут виновата, с жиру баба бесилась.

— Эля, скажите, пока вы были вместе на юге, вы ничего подозрительного не замечали?

— Да нет, пожалуй. Слишком мало с ними была. Нервничали они. Какого-то грузина найти не могли. Даже в Гагру к нему ездили.

— А Валентин мог… Игоря…

— Исключено.

— И последнее: этот человек вам знаком?

Я вытащил фотографию и ткнул пальцем на смеющегося.

— Видела только раз. С какой-то толстухой. Сразу поняла — не мужчина, таких за километр вижу и терпеть не могу. Слова с ним не сказала.

Прощание с Элей получилось поспешным, очень похожим на побег. В ее глазах я заметил насмешку, но мне уже было не до того.

По всему при расследовании я упустил одно очень важное обстоятельство и, чтобы убедиться в этом, отправился в ГАИ Петроградского района. По карточке на машину ЛЕГ 24-45 она должна находиться в своем гараже. В одежде убитого ключа от гаража не было, у сторожа запасного тоже не оказалось, пришлось ломать замок. Гараж был пуст, запасные части и инструменты аккуратно лежали на полках, везде виднелась пыль — ничего иного я и не ожидал. Если дальше будет так, как мне видится, то многое скоро станет на свои места.

Я вернулся на работу и взялся за телефон. Это одно из основных наших орудий производства. Я учился у людей, которые чудеса могли делать при его помощи, и кое-что умею теперь сам. Уже через пять минут узнаю, что четырнадцатого ноября сего года в первой нотариальной конторе на Невском проспекте Игорем Игнатьевым жителю Грузинской ССР Резо Комушадзе выдана доверенность на право пользования автомашиной «Волга» на трехлетний срок. Из практики давно известно, что выдача доверенности на длительное пользование автомашиной есть не что иное, как скрытая форма продажи ее.

Значит, у Игоря к моменту выдачи доверенности, то есть в 15 часов 14 ноября, при себе было много денег. Через десять часов Игорь был мертв, а деньги исчезли, и наиболее достоверной версией представляется убийство с целью ограбления. Собственно, уже есть о чем докладывать начальству, но я решил проверить еще одну свою догадку, и снова мне на помощь пришел всемогущий телефон. Я узнал, что ночь с 14 на 15 ноября Резо Комушадзе провел в гостинице «Астория», номер 413.

Впервые я попал в «Асторию», хотя побывал уже во многих гостиницах в разных городах страны, и не разочаровался. Мне она понравилась тишиной, уютом, неспешностью и отлаженностью здешней жизни и еще чем-то неуловимым, что есть в старых фильмах, когда люди были увереннее, спокойнее, доброжелательнее. Чувствовалось, что за многие годы здесь ничего не изменилось. Лифт был старомодный, отделанный под красное дерево, с внимательной лифтершей, торгующей иллюстрированными журналами; медные ключи от номеров большие, обслуживающий персонал ненавязчивый и приветливый. Понравился мне и зал ресторана, затемненный и в дневное время, с зеленоватым светом и приглушенной музыкой.

Когда я вошел, в вестибюле было многолюдно. Сбившиеся в кучки иностранцы ждали гидов для поездки по городу, швейцары вносили и выносили большие разноцветные чемоданы. Главный администратор привычно отослал меня к дежурной по этажу, та — к горничной. Последняя запомнила пребывание Резо по большому количеству грязной посуды, оставшейся после устроенного в номере праздника. Сейчас номер был не занят, и мне захотелось осмотреть его. Обычный люкс с просторной приемной и большой комнатой, где место для сна отделено портьерой. В центре комнаты — журнальный столик, на нем ваза с увядшей хризантемой, два кресла, тумба с телефоном. Я сел на стул у письменного стола. Через окно видна Исаакиевская площадь. На столе оказалась красиво отпечатанная карточка с телефонами «Астории». Я нашел телефон ресторана и попросил метрдотеля выяснить, кто именно 13 ноября исполнял заказ Резо. Официантка Лиля Тимофеева оказалась на месте, и я попросил ее зайти в номер.

Лиля, миловидная блондинка с пышными волосами, ясно помнила этот день. Вечером в ресторан позвонил мужчина и попросил принести в 413-й номер все лучшее, что есть в ресторане. Она старалась выполнить заказ и потому замешкалась. Мужчина позвонил снова и попросил поторопиться. Лиля привезла все в номер в десять часов вечера. Хорошо помнит троих посторонних мужчин, один из них грузин, и девушку. Лиц присутствовавших она не запомнила. Поглядев на фото Валентина и Игоря, Лиля не могла с уверенностью сказать, что именно они были в тот вечер в номере.

Делать мне в гостинице больше нечего, и я поехал с докладом к начальнику. Он у меня молодой, во всяком случае, гораздо моложе меня. Банально, но так оно и есть: далеко не каждый, даже ноги сносивший и зубы проевший, оперативник может быть начальником. Что касается моего, то он как раз на своем месте. Умеет ладить с подчиненными, подчас более старшими и опытными, чем он сам; никогда не мешает, если видит, что ты на верном пути, и не дает советов, когда их не просят. Обладает интуицией, которая дороже опыта, и, наконец, он полностью доверяет тем, с кем работает, — это для меня самое важное. Мне с ним легко работать, ему со мной, кажется, тоже.

Принял он мое сообщение, естественно, хорошо — появился наконец человек, от которого можно узнать многое, если не все. Он не сказал, как, на его взгляд, действовать лучше, но и без того ясно, что нужно снова лететь и снова мне. Есть еще неведомо куда пропавший Валентин, но его поисками будет заниматься оперативная группа. Мой же путь на юг. Мне довелось много поездить по стране в отпусках и по работе, но не припомню, чтобы так вот приходилось, как в трамвае, мотаться на самолете в Сочи и обратно.

Рейс снова оказался ночным. Самолет был почти заполнен — летели на тренировочный сбор легкоатлеты. Меня всю дорогу не покидала мысль, что эта поездка ненужная, а Резо — звено цепи, на конце которой, как в колодце, пустое ведро.

В Адлере, не заезжая в Сочи, я сел на поезд и поехал прямо в Гагру. Я люблю этот живописный кавказский городок с отличным пляжем, игрушечным герцогским дворцом, изобилием мандаринов и веселым рестораном. Гагра совсем рядом с Сочи, но жизнь здесь иная: здешние отдыхающие в основном народ семейный, в возрасте, они всегда приезжают к одним и тем же хозяевам, и за многие годы между ними складываются почти родственные отношения. Местных жителей, кажется мне, мало волнуют бурные проблемы века: они пьют вино, едят шашлыки, приправленные ткемали и аджикой, сыр «сулгуни», сочную траву кинзу. Они громко говорят, любят хорошо погулять, и не вяжется это райское место с моей ленинградской историей.

Резо Комушадзе оказался владельцем большого каменного дома и обширного мандаринового сада. В момент моего прихода на открытой веранде играли в какую-то настольную игру два черноволосых человека. Я открыл калитку — залаяла собака. Они подняли головы. Я поздоровался — радостно закивали головами. Я спросил Резо Комушадзе.

— Так это я! — счастливо отозвался сидевший слева.

— Я из Ленинграда, приехал к вам по делу.

— Лучшего подарка быть не могло!

Он громко крикнул что-то по-грузински. Бесшумно появилась женщина и поздоровалась со мной. Резо принялся быстро давать ей какие-то указания, кивая в мою сторону. Женщина пропала, но через минуту появилась с маленькой старушкой, и они принялись хлопотать по хозяйству. На столе появились телятина, помидоры, мед, травы и другие плоды благодатной земли, Я всегда теряюсь перед непосредственностью, бесшабашным гостеприимством южан.

— Резо, вы напрасно так беспокоитесь, я ведь по делу.

— Тем более, генацвале, тем более.

Стол уже накрыт, рядом со мной большой костяной рог, в кувшине пенится молодое вино «Изабелла», на разных концах стола бутылки чачи, подоспел и душистый шашлык. Пришли скромные молодые люди из соседних домов. Понеслись берущие за душу тосты за родню, за друзей. Еще очень хвалили Ленинград. Получилось — будто меня ждали, готовились долго и, когда дождались, рады были безмерно. Через час я был приглашен почетным гостем во все окрестные дома.

Рассказывает Резо взволнованно, ему веришь.

— Мне без машины нельзя, по всему району работаю — если что случилось, сразу должен ехать, иначе погибнет животное. Долго «Волгу» искал, она машина крепкая, выносливая. Всех знакомых в Москве и Ленинграде просил помочь, ничего найти не смогли. После праздников прибегает ко мне на работу жена: Резо, к тебе двое на красивой машине. Я быстро работу закончил, бегу домой. Стоит у ворот «Волга», в доме двое парней. Приехали из Ленинграда от моего друга Автандила Гобелия, зовут их Игорь и Валентин. Я машину оглядел, вместе поездили — понравилась. Игорь хороший хозяин был и человек хороший — добрый, веселый, я всегда человека по глазам вижу. Хотел, чтобы недельку у меня пожили. Отказались, на работу торопились, только ночь у меня пробыли. В Ленинград все вместе улетели, машину здесь оставили. Прямо с самолета — к нотариусу. Сразу доверенность на три года оформили. Снял я номер в гостинице, купил подарки жене и детям. Вечером с Игорем и Валентином у меня встретились, пришли еще Автандил и девушка Лида, моя старая знакомая по югу, хорошо посидели. В полночь только Лида осталась, остальные ушли. На следующее утро я домой улетел. Больше их никогда не видел.

В деле, связанном с большими деньгами, не просто веришь людям на слово: в полночь все вышли из гостиницы, через час-два с Игорем было покончено, а Валентин пропал.

Резо с готовностью соглашается лететь в Ленинград. Отдает команды женщинам, и мы, сопровождаемые родственниками, несущими чемоданы, прибываем в аэропорт. Моя смуглянка стоит перед трапом и, узнав меня, смеется:

— Верно, с лавровым листом маетесь или с цветами?

— А что, заметно?

— Очень, особенно выражение лица — сосредоточенное, будто большие цифры в уме умножаете.

Я наклоняюсь и шепчу:

— Почти угадали.

— О! И много везете? — спрашивает она таким же шепотом.

— Со мной портфель и в багаже два места.

— Я хочу с вами дружить.

— Давайте сразу поженимся!

— Чтобы девушка любила, это надо заслужить! А это, конечно, ваш «коллега», — показывает она глазами на Резо.

По мере набора высоты и продвижения к Ленинграду Резо теряет скованность и демонстрирует широту характера. Из своего необъятного баула достает две большие ветки мандаринов и преподносит их Марине — так зовут «монголку» — и ее подруге Ольге. Те просто и с достоинством принимают подношение. Резо простота совсем не устраивает, и он дарит стюардессам по грозди крупного винограда — реакция прежняя. Я уверен: вытащи он бриллиантовое колье — ничего не изменится. Поэтому, когда Резо в очередной раз полез в баул, я решительно воспротивился. Девушки ушли.

Вскоре загорелись предупредительные надписи на табло самолета, который пошел на снижение.

— Как бы девушек за хорошее обслуживание отблагодарить, в ресторан или еще куда пригласить? — Резо вопросительно смотрит на меня.

Мне тоже хочется их отблагодарить и не хочется думать о работе, о преступности. Но все, что я могу им предложить, это отвезти их домой. Отчетливо видна радость на девичьих лицах. Вот что им действительно необходимо, а не случайное знакомство с негоциантом мандариновых или лавровых плантаций.

Мы едем через опустевший город; изредка попадаются одинокие прохожие, такси и милиционеры. Подъезжаем к их дому на Васильевском острове. Резо едва не лишается рассудка, когда нас приглашают на чай с дальней дороги, а я отказываюсь. Провожая красавиц, уже на лестничной площадке я протягиваю Марине свой телефон. Она пожимает плечами:

— Зачем?

— Мало ли какой совет потребуется? Ведь я не торговый работник, а из уголовного розыска.

И происходит чудо. Впервые в ее глазах я вижу не отчуждение, а теплоту, не безмолвное осуждение, а интерес. И гордость теснит мое сердце. Человеку мало надо для самоуважения.

— Ну если так, то давайте. — Марина берет листок с телефоном, и мы расстаемся.

Темное пустое здание, только в дежурной комнате теплится жизнь. Еще одна ночь на службе, но не в одиночку, а в обществе человека, сегодня принимавшего меня по-царски. Я же могу предложить только кожаный диван в красном уголке, под большим стендом с извлечениями из устава внутренней службы. Резо вынимает бутылку чачи, наливает в стакан для воды, выпивает, наливает еще и предлагает мне. Тут уже с чистой совестью я могу отказаться. Я пытаюсь вернуть его мысли к Игорю, машине, цели нашего приезда. Все бесполезно — Резо в нокауте, он ничего не слышит, не понимает, смотрит, покачиваясь, в одну точку и тихонько приговаривает что-то гортанное. Я потихоньку ухожу, чего Резо, по-моему, не замечает.

У себя в кабинете я ложусь, и сон подбирается ко мне, но его останавливает телефонный звонок. Нет ничего противоестественнее звонка в ночном служебном кабинете. Я беру трубку. «Боря, выручай!» — послышалось в ней.

Это дежурный Паша Беседин — значит, не шутки. Мы слишком давно знаем друг друга, и в такое время он по пустякам не стал бы звонить.

В дежурной оживленно. На переднем плане пара: женщина, большая и агрессивная, и мужчина, маленький и смущенный. Между ними чемодан. Женщина наступает:

— Я — воровка? Кто говорил — будешь моей, все твое будет. Говорил или нет?

Мужчина мнется.

— Может, и говорил. Пьяный же я был…

Паша меня манит в другую комнату.

— Понимаешь, Игорь Березовский уехал расследовать кражу в магазине, а тут они пришли, — кивает в сторону двух женщин позади шумливой пары и протягивает лист бумаги. На нем написанное крупным, четким почерком заявление, не оставляющее сомнения в серьезности происшедшего. Я спрашиваю женщин, кто написал заявление. Отвечает старшая:

— Писала я, сестра смущается.

— Она адрес запомнила?

Девушка говорит тихо:

— По памяти, думаю, найду.

Мы втроем едем на Полюстровский проспект, как раз мимо места, где нашли труп Игоря Игнатьева. Подъезжаем к трем совершенно одинаковым девятиэтажным домам. Выходим из машины. Девушка неуверенно идет к среднему дому. Останавливается, медленно обходит его.

— Этот, на пятом или шестом этаже.

Лифт уже отключен. Поднимаемся на пятый этаж. Она обходит всю площадку, разглядывая двери квартир, затем поднимается еще на этаж. Около одной из квартир она останавливается.

— Эта! — и показывает на белый пластмассовый лист, прибитый около черной дерматиновой двери.

Сверху на листе надпись:

Сбоку на шнурке карандаш, как у официанток в столовых. Снова надо звонить в чужую квартиру, ломиться в чужую жизнь. Женщины стоят, ждут. Мне очень не хочется. Чувствую, здесь не так просто, как в заявлении, но не уходить же, коль приехали. Я звоню. Тихий мелодичный звонок, за дверью тишина. Я звоню еще. Слышатся шаги и мужской голос:

— Кто там?

— Андрея можно?

Зашуршало за дверью, потом она распахивается. Открывает дверь парень лет двадцати восьми. Спокойно смотрит на меня, но, заметив женщин, смущается и краснеет.

— Я из милиции, можно войти?

— Пожалуйста.

Мы заходим. Квартира трехкомнатная, у входной двери плакат с Эйфелевой башней, видом французской столицы и надписью: «Париж уже не тот!», светильники под бронзу и старину. Выясняется, что Андрей живет один, родители-врачи работают по договору на Севере. Мы проходим в его комнату: комбинированные шкафы с книгами и безделушками, письменный стол с газетами и журналами. На стенах эскизы — профессиональные и любительские. Над застеленным диваном комбинация женских лиц и тел, целые листы из зарубежных журналов. Голый мужчина с бородой и протянутой рукой, женщина в фате, кувейтский эмир в красном бурнусе, несколько икон.

Переходим в гостиную. Все богатство здесь — стены в картинах, масках красного дерева, в чеканке, сервант забит хрусталем и фарфором. На столе две пустые бутылки из-под шампанского и два бокала, на журнальном столике магнитофон.

— Вы знаете, почему мы здесь?

— Откровенно говоря, не совсем понимаю.

— Вас обвиняют в попытке изнасилования.

Лицо парня пошло пятнами, он заговорил быстро, проглатывая слова:

— Она сумасшедшая. Вместе весь вечер гуляли, сама пришла, сама пила, сама разделась. У нас ничего не было. Она как закричит: «Поехали к сестре, поженимся!» Я перепугался и согласился. Когда она оделась и успокоилась, я не поехал — не хватает по ночам истеричек ублажать. Стала угрожать: «Такое сделаю, что на коленях передо мною стоять будешь». Я ее выставил за дверь.

Возвращаемся мы уже вчетвером. Вот он, тяжелый хлеб следователя! В ситуации, где нет свидетелей, он должен на основании обстоятельств, логики, интуиции, наконец, взвесить все «за» и «против» и принять решение. Ведь «каждое совершенное преступление должно быть раскрыто, а преступник, его совершивший, должен быть изобличен и наказан», но ни в коем случае не должен пострадать человек невиновный.

В дежурной меня ждет сюрприз: сидит бедным кроликом, сломленный обстоятельствами Резо. Он проснулся среди ночи, захотел по нужде, не понял, где находится, поднял шум — едва уняли. Я Андрея до прихода следователя передаю Паше, а с Резо мы размещаемся у меня в кабинете. Раннее-раннее утро. Мы сидим помятые. Из Резо вышел весь хмель. Он оказался хрупкой натурой и сник окончательно. Сейчас с ним легко говорить о деле. Чем дольше длится с ним разговор, тем больше он представляется просто покупателем, знающим только то, что рассказал. Правда, появился совсем новый человек — Автандил, или, по-приятельски, Авто Гобелия, о котором Резо знает совсем мало — учились в Зугдиди в одной школе, потом их пути разошлись. Случайно прошлым летом встретились в Гагре, попросил помочь с покупкой машины, знает только рабочий телефон Автандила. Данные, которые я могу получить в это время, очень скудные: Гобелия Автандил Георгиевич, 1946 года рождения, уроженец Зугдиди, проживает на Софийской улице, домашнего телефона нет, инженер отдела снабжения городского садово-паркового управления.

До работы можно успеть перекусить. Спрашиваю Резо, он безразлично кивает головой. Сейчас вблизи работает только вокзальный буфет. Добираемся туда в переполненном в час «пик» трамвае. Когда входим в огромный билетный зал, Резо окончательно шалеет, с испугом глядит на сотни бегущих, размахивающих портфелями, сумками людей. Я веду его в буфет, где те же люди с лихорадочной поспешностью поглощают свои чаи, кофе, какао, котлеты, пирожки, бутерброды. Я спрашиваю, не хочет ли он есть. Резо, оглядев выставленные на железных тарелках образцы, морщится. Я беру по два стакана какао и пирожные. Мы с трудом находим место за стойкой среди остатков еды, недопитых стаканов. Народу так много, что буфетчицы не успевают поворачиваться. Я пытаюсь отвлечь Резо от нехороших мыслей смешными историями, он с трудом улыбается. Ему тяжело, неуютно среди этих чужих жующих людей с непонятными ему заботами, почему-то бегущих, толкающихся, среди стариков с рюкзаками, плачущих детей, строгих милиционеров. Ему очень хочется домой, к своим неспешным землякам, покорным женщинам, привычному завтраку и больным животным. К людям, которые тебя знают и уважают, где даже милиционер — твой сосед и друг, а не задавленный со всех сторон вокзальной толпой едок.

Мы снова садимся в трамвай, теперь он полупустой. Я разворачиваю свежие газеты, купленные в привокзальном киоске, и мир наваливается на меня своими сенсациями и заботами.

Рабочий день начался. Никто не знает о моей поездке, поэтому обращают внимание только на кепку Резо. Начальник меня встретил, как и все, будто я отлучался на десять минут, а сейчас вернулся. Он меня слушает молча, потом говорит:

— Все это хорошо, а теперь прочти, — и протянул лежавшую на столе ленту телетайпа. Его срочно вызывали к генералу, и именно по моему делу. — Поедешь со мной. Вчера нашли Валентина…

— Труп?

— Почти.

— Где нашли?

— В больнице Зеленогорска. Привезли с тридцать девятого километра Приморского шоссе тогда же, 15 ноября. Чудом выжил, в сознание еще не пришел, об остальном потом. Иди одевайся.

Я отвел Резо к следователю для допроса, и мы уже через пятнадцать минут были в приемной начальника уголовного розыска города. Сталкивался раньше я с ним мало, в основном видел в президиумах разных совещаний. Несколько раз подписывал у него документы и шифротелеграммы — читал текст он всегда внимательно, но замечаний по нему не делал. Он смуглый, невысокий, нестарый, совсем обычный — уж его-то в толпе за генерала никак не примешь. Спокойствие и выдержанность — качества в нашей профессии столь же необходимые, сколь и редкие. Генерал уже больше двадцати лет работает в уголовном розыске. Надо думать, нет ситуаций, с которыми ему не приходилось бы сталкиваться. Когда мы вошли, он держал в руках большую булаву, очень похожую на гетманскую из «Богдана Хмельницкого», и медленно перед собой поворачивал. Встал, отложил булаву в сторону, пожал нам руки и усадил в кресла перед собой.

Докладывал начальник, перебивал генерал его мало. О поездках в Сочи и Гагру он предложил говорить мне. Когда мы кончили, воцарилось молчание. Сразу почувствовалось, как мало мы сделали за неполную неделю. Генерал медленно заговорил:

— Вы знаете, что о расследовании каждого убийства постоянно докладывается в министерство, а что сообщать здесь? О погоде на юге, о том, что мы ждем второй труп? Я убежден: эти два преступления связаны между собой. — Он встал, подошел к маленькому столику, налил из графина воды, выпил. Прошелся по кабинету. — Ничего не вижу, кроме вашей добросовестности да еще кустарщины. Почему оперативная группа занимается второстепенными вопросами, а вы взвалили основное дело на одного? Методами Мегрэ здесь ничего не сделать. Теперь в конце дня докладывайте лично мне о проделанном.

В милицейской работе есть непременный закон: сколько бы ты ни работал, как бы ты ни работал — главное не это, а то, к чему ты пришел. В конце концов так и должно быть, и разговор с генералом надо принимать как предупреждение. Возвращались мы в настроении не самом лучшем. Начальник выглядел вконец усталым.

— Посмотри у Нины протоколы допрошенных по алфавитке, не могут быть все они макулатурой, и разберись окончательно с солнечной Грузией. Вечером решим, как быть дальше. — Он помолчал и вдруг пожаловался: — Уж забыл, когда спал по-человечески. В кино или еще где месяца два не был. Хорошо, дома маленький ребенок, жена хоть на него переключилась. Закончим это дело, сразу пойду в отпуск. Первую неделю буду отсыпаться, потом дважды в день ходить в кино.

Перед кабинетом Нины Филатовой сидел уже допрошенный, тоскливый Резо. Увидев меня, он встрепенулся, спросил, где побриться. Я попросил обождать, пока мы согласуем действия со следователем.

С Ниной мне повезло. Она методична, въедлива, может охватить все дело от начала до конца, а если есть хоть какая-то зацепка, всегда докопаться до сути. У нее на допросе была женщина средних лет, которой до моего прихода явно не хватало аудитории — с Ниной не очень-то развернешься. А при мне все чары в ход пустила: плечами повела, пальцами, как скелет из мультфильма, затрещала, курить с разрешения стала, мастерски отогнув мизинец. Настроение у меня по мере ее рассказа улучшалось.

— Игорь такая умница! Иногда среди ночи просыпаюсь, вспомню его руки и плачу настоящими слезами. Все лучшее в жизни с ним связано. А познакомились мы интересно. Мне тогда лет совсем мало было, семнадцать или восемнадцать. Гуляла я в скверике у Пушкинского театра с Маратиком, белой лохматой собачкой, и думала о чем-то. Неожиданно откуда-то сзади подходит ко мне мужчина, наклоняется к самому уху и говорит: «Девушка, разрешите вас поцеловать?» — «Нет», — сказала я. А он так жалобно: «Девушка, ну разрешите мне вас поцеловать?» — «Нет! — сказала я. — С какой стати!» Тогда он вынимает перочинный ножик, раскрывает его и говорит: «Если вы не разрешите себя поцеловать, я буду вынужден убить вашу собачку». Я разрешила и не пожалела. Из всех моих мужчин он был лучшим. Прямо Бонифаций — и только.

Воистину она правдива сверх меры.

— Потом все как у современных людей: пути разошлись, мы расстались. Уже несколько лет его не видела. Изредка поздравительными открытками обменивались.

Женщина ушла. Мы позвали Резо. Он созвонился с Автандилом. Договорились через час встретиться на Невском. Чтобы не терять времени, Резо пошел побриться, а мы с Ниной остались обсудить наши дела.

— Каково твое мнение об Игнатьеве? — спросил я.

— Игнатьев не дурак, незаурядный даже, только что нам с того. Отец вчера был. По его словам, примерный сын, к праздникам подарки не забывал, навещал всегда при болезни, профессоров возил консультировать. Школьные товарищи помнят Игнатьева скромным, способным фотографом. Сокурсники из института больше о компанейском характере говорят — тогда и к девушкам пристрастился. Шахматами увлекался, даже чемпионом института был. Среди его бумаг на работе изъята тетрадь с какими-то шахматными записями, хотела тебя расспросить по ней — ты ведь у нас неплохой специалист по этой игре. На работе ни с кем не дружил. Соседи не нарадуются — вежливый, покладистый, тихий. Почитай, вот допросы.

Я взял с собой том с протоколами и зеленую общую тетрадь с шахматными записями.

— Много еще людей по списку осталось?

— Десятка три. Ребята из оперативной группы мне помогают. Думаю, завтра добьем.

Я не успел приступить к чтению, как появился благоухающий одеколоном Резо в приподнятом настроении. Человеку нужно мало: еда, ощущение чистоты — по только обязательно вовремя. Сразу вернулись уверенность в грядущем чуде, удовольствие от новой встречи с большим городом.

Мы на машине добрались до условленного места за десять минут до встречи. Резо и земляк встретились, как это делали наши предки в бескрайних степях тысячу лет назад: сняли кепки, потерлись щеками, поцеловались крест-накрест, и только после этого Резо представил меня по всей форме. Автандил, или Авто, энтузиазма не проявил, особенно ему место моей работы не понравилось.

Снять подозрительность помог Резо. Авто повторил все, рассказанное Резо, присовокупив лишь, что у гостиницы он сразу поймал свободное такси, оставив Игоря и Валентина на Исаакиевской площади. Больше он их не видел. После некоторого запирательства Авто рассказал, что ту ночь он провел не дома, а в картежной компании с вполне достойными людьми — Мозовым, Федоровым, Кельзоном. Домашние их адреса и телефоны дал без всяких колебаний. Увидев, что только это меня и интересовало, совсем успокоился и попросил отпустить на важное деловое свидание. Я же переправил его к Нине. Та уже разобралась с Лидой, знакомой Резо по югу, очень толстой, меланхоличной женщиной, которая с великим трудом поняла, о чем идет разговор, — ничего нового она не прибавила.

В этом деле, как и во многих других, все сводилось к одному часу. В полночь они расстались на Исаакиевской площади, через час, как утверждает эксперт, Игнатьев был убит. Всегда проще узнать всю жизнь человека с подробностями, здесь требуется только время, нежели что-то про последний час его жизни, когда совершено преступление. Я коротко поведал начальнику о результатах допросов Авто и Лиды и высказал мнение, что грузинская версия, видимо, отпадает. Он согласился, позвал Резо, поблагодарил за помощь следствию. Бедняга растрогался до слез, сразу забыл про страшную ночь и нервное перенапряжение. В свою очередь, он высказал уважение и восхищение трудолюбием, мастерством и скромностью ленинградской милиции. Ушел он, оставив свою визитную карточку и вырвав у нас обещание постараться провести ближайший отпуск у него на берегу моря.

Ближайшие действия отчетливо не ясны. Надо постараться выяснить, не брал ли кто из водителей такси в ту ночь Игнатьева и Раздольского от «Астории». Эта хлопотливая процедура нередко приносит результаты — у таксистов хорошая профессиональная память. Начальник поручил ребятам из оперативной группы отпечатать объявления с приметами пропавших и местом исчезновения и развезти их по всем таксопаркам города. Объявления развесят в диспетчерских, и водители до или после смены обязательно их увидят и прочтут. И если нам повезет…

Я принялся за изучение следственного дела. Вначале перелистал, чтобы составить общее впечатление, а потом стал читать показания. Допрашивали разные сотрудники, иначе такого количества свидетелей не осилить. Многие показания записаны собственноручно. Однако впечатление это так или иначе вторичное. Одно дело — смотреть человеку в глаза, другое — пытаться читать между строк. Люди всегда хотят казаться лучше, чем есть, но поправка требуется не только на это. Чтобы понять, почему Рита Никифорова ругает Игнатьева, а Зина Никитина хвалит, хорошо бы знать, кто из них красивая, какая умная, какая несчастливая. И все-таки следователь Нина Филатова права — весь этот толстенный том дает полную характеристику Игоря.

Из простого любопытства взял тетрадь с шахматными записями, просмотрел несколько партий. Игнатьев игроком был средним: любил комбинировать даже там, где противопоказано. Эта тетрадь перенесла меня в давние времена.

…Война только кончилась. Жизнь в городе возрождалась: открылись коммерческие магазины с диковинными товарами, вроде шуб и икры, на улицах продавались воскресшие из снов эскимо и суфле — новый напиток из молока, рестораны завлекали лихими песнями военной поры. Модницы на Невском щеголяли высокими сапожками, красными беретами и челками. Стала выходить «Вечерка», ночами стояли очереди на МХАТ и Лемешева, на переехавших в Москву, но по-прежнему любимых Уланову, Утесова, Шульженко. Как всегда и везде, лучше всех было подросткам. Мы самозабвенно болели за «Зенит» после его победы в Кубке страны, прорывались в «Титан» на «Девушку моей мечты» с Марикой Рокк, менялись трофейными марками и монетами.

Именно тогда шахматы стали нашей любимой игрой. Люди, уставшие от кровавых побед войны, хотели побед бескровных, а здесь они были, и еще какие! Разгромлена в радиоматче через океан сильнейшая команда США. Ботвинник, а за ним Смыслов, Бронштейн, Керес неумолимо побеждают во всех турнирах. В печати ведется дискуссия, что есть шахматы — спорт, искусство или наука?

Я не принадлежал к числу способных, но очень надеялся, что наступит день, когда Вадим Синявский в ночном выпуске объявит на всю страну, как в первом туре первенства страны молодой ленинградский мастер Борис Маслов уже в дебюте пожертвовал пешку, а его противник — прославленный гроссмейстер — не нашел правильного продолжения, попал в цейтнот и на 29-м ходу вынужден был сдаться.

Окончив школу, я пришел в юридический институт в вдруг обнаружил, что все на шахматы смотрят как на игру, пусть более мудрую, чем домино, и все-таки только как на игру. Все знали волейболиста Толю Алексеева, баскетболиста Юру Пергамента, знали своих донжуанов, певцов самодеятельности, хороших студентов, наконец, а о шахматистах почти не слышали, хотя мы были чемпионами города среди вузов. Постепенно меня затянула учеба, разные институтские заботы. Я сходил несколько раз в кино на фильмы-спектакли с красивой девушкой Тамарой Мочаловской и совсем потерял интерес к шахматам. Осталось у меня от тех времен лишь несколько блокнотов с шахматными партиями, вырезанные фотографии с обложки журнала «Шахматы в СССР», где в составе юношеской сборной Ленинграда при очень сильном желании можно узнать и меня. Еще осталась партия со Спасским, которую часто перепечатывают в монографиях, поскольку Таль именно в ней усмотрел первые проблески гениальности будущего чемпиона. Я не знаю, жалеть ли те годы или радоваться, что они были? Может ли человек жаловаться на что бы то ни было в своей жизни?..

И тут вспомнилась фамилия моего обидчика, так похожего на смеющегося с фотографии, — Павел Гордин. Он жил где-то рядом с Дворцом пионеров и, как сотни других ребят, мечтавших о славе, не прошел отбор в шахматном клубе. Я вспомнил удар, встречу на Невском. Узнать остальное помогает адресное бюро. Он мой ровесник, работает конструктором в институте Промстройпроект, живет, где и жил, — на улице Ломоносова.

На этой небольшой улице я знаю почти все дома. В них и окрест прошло мое блокадное детство. На ней жили мои блокадные друзья Игорь Быков, Юрка Мнацаканов, самая красивая девушка моей молодости Тамара Мочаловская. Жившие в этих огромных домах бывшего Чернышева переулка считались тогда счастливцами, ведь вся жизнь города вращалась на Невском, до которого рукой подать от Чернышева переулка. Здесь мы готовилась к экзаменам, отмечали дни рождения, слушали футбольные репортажи. Нам было хорошо, мы не замечали неудобных, длинных комнат, темных, извилистых коридоров, слепых кухонь, печного отопления, узких дворов, заваленных до второго этажа поленницами дров. Так было и в школе, и в институте, и в первые годы работы. Потом обзавелись семьями, город пополз расти вширь, и мы потеряли друг друга из виду.

Я оставляю машину на Фонтанке, у Щербакова переулка. Прохожу мимо школы, в которой учился, мимо бомбоубежища, где мы всем классом пережидали обстрелы и бомбежки. Через бесконечные проходные дворы выхожу на улицу Ломоносова, которая совсем не изменилась. В доме номер 17 и живет Паша Гордин. У женщины-дворника, убирающей около дома с панели снег, узнаю, что квартира его на последнем этаже. Живет он с женой Ритой в двух комнатах в разных концах квартиры. Рита — врач, сын учится в шестом или седьмом классе, недавно вернулся домой из школы. Самого Павла не видела дней десять. Знакомых ходит к ним много, родители живут где-то далеко.

Я позвонил в квартиру, дверь открыла пожилая женщина в переднике.

— Павла можно?

— Он в командировке, и давно уже.

— А жена дома?

— Еще не пришла.

Я проехал на Литейный в проектный институт — место работы Гордина. В отделе кадров инспектор подтвердил, что с десятого ноября он находится в командировке на одном из объектов Восточной Сибири и с ним поддерживается ежедневная связь.

Снова родной кабинет — и тут происходит невероятное. Короткий стук в дверь, и без приглашения входит человек, которого при всем желании трудно было ожидать, — Марина! Она уверенно садится, положив ногу на ногу, закуривает сигарету и улыбается.

— Не ждали? Прилетела из Москвы и решила навестить наших скромных защитников.

Я молчу. Она, помедлив, смущенно говорит:

— Знаете, не поверила, что работаете в милиции. Думала все-таки, что вы спекулянт, и рада, что ошиблась.

Длинный-длинный звонок. Очень не хочется поднимать трубку. Хорошего ждать неоткуда, а худшее не предусмотришь. В трубке слышится знакомый грассирующий голос:

— Ты хорош, ты молодец!

Я вспоминаю, что сегодня день рождения Олега и я давно обещал быть.

— Вы знаете, у меня есть предложение, — сказал я Марине. — Сегодня день рождения у моего старого друга. Как Марина смотрит, чтобы нам пойти вместе?

— Я не успела переодеться.

— Ваша форма вас украшает…

Познакомились мы с Олегом давно, еще в войну, на почве увлечения книгами. В отрезанном от всего мира Ленинграде книги были тем единственным, что город мог предложить своим жителям в избытке. Магазины были заполнены штабелями книг. От бомбежек и обстрелов горели дома, и из окон вместе со скарбом летели тысячи книг. На морозе от воды из пожарных шлангов они превращались в ледяные кирпичи, которые над огнем лопались и становились коричневыми и ломкими. А в центре города, разложив на газетах книги из своих библиотек, которым они отдали всю жизнь, безучастно глядя на покупателей, сидели старые люди и думали только об одном: когда все это кончится?

Именно тогда я пристрастился к чтению и собиранию книг. Среди покупателей в магазинах и на Сенной площади, тогдашнем торговом центре города, я часто встречал Олега. Он тогда ходил в сером пальто, с противогазом через плечо. Так и познакомились.

Я давно бросил собирание книг — занятие ныне непосильное, у Олега, напротив, хорошая библиотека. Мы вместе окончили юрфак, и наши пути разошлись — он пошел в адвокаты. Встречаемся теперь по круглым датам, или иногда я захожу к нему за редкими новинками. У него устойчивая репутация солидного адвоката; умная, образованная жена с редкой профессией гляциолога, веснушчатый сын-вундеркинд, с детства читающий книги для взрослых; внешне суровая, а на деле душевно щедрая теща. И книги, тысячи книг, которых не прочесть до конца дней своих. У него всегда интересно, уютно, жена вкусно готовит — обязательно есть что-нибудь исконно русское: пироги с рыбой, моченые яблоки, щи с белыми грибами, настойка из ревеня.

Встретили нас радостно. Марина, безусловно, пришлась кстати — разговоры смолкли, все воззрились на нее. Олегова теща шепнула мне на ухо:

— Вы, Боренька, не меняетесь, все такой же!

На Руси еще Петр I положил: всем опоздавшим за праздничный стол под шуточный тост надлежит выпить штрафную. Что мы и проделали, закусив рыжиками в сметане.

Прерванные разговоры возобновились. Русская интеллигенция, помимо всего прочего, завоевала мировую известность именно своей любовью посидеть, поговорить не о деньгах и других преходящих ценностях, а просто о бессмертии души, или — как теперь принято говорить — за жизнь. Делаем мы это часами и с удовольствием.

Олег, довольный нашим обществом, светится. Он любит собирать, угощать, просто слушать друзей. Сейчас он сидит у бара, недалеко от меня, наливает из разных бутылок в фужеры и мешает — составляет коктейли по какому-то совершенно новому рецепту. Бросив в фужеры лед, он протягивает их мне и Марине.

Нас с Олегом соединяют не только любовь к книгам, учеба в университете, но и шахматы — блаженное время Дворца пионеров.

— Олег, — спрашиваю я, — ты шахматиста Игнатьева знаешь?

— Дай подумать. Пожалуй, только Игоря Игнатьева.

— Именно он меня и интересует.

— Много сказать не могу. Сам знаешь, какие отношения у шахматистов — видимся только в турнирном зале. Правда, три года назад вместе с ним играли в Волгограде и жили в одном номере. Даже сблизились. Парень как парень, неглупый, современный. Зачем тебе, толком скажи?

— Игоря убили.

— Тогда понятно.

Олег — первый сторонний человек, с которым я решил поделиться. Он профессионал, и ему со стороны, думаю, будет еще виднее. Я решил рассказать все по порядку, чтобы еще раз проверить себя. Мы сидим в углу, Олег слушает. По мере того как я рассказываю, у меня снова, в который раз, складывается впечатление — мы пашем землю понапрасну.

— Проверка такси дала что-нибудь? — спрашивает Олег.

— Интересно, когда это могло быть? Всего несколько часов назад развезли объявления.

— Позвони, у меня рука легкая. Я позвонил дежурному.

— Попался, который кусался! Мы тебя уже час ищем, где тебя носит? Приезжал таксист Хасиятулин из восьмого парка. Утверждает, что он перевозил похожего на Игнатьева в ночь на четырнадцатое.

— Где он сейчас?

— На линии, смена скоро кончается, он обещал подождать тебя.

День рождения подходит к концу: гости по одному и парами разошлись, удалились спать жена и теща Олега. Мы остались втроем. Олегу, как человеку свободной профессии, легче со временем. Мне все равно ехать в таксопарк. Приходит вызванное такси — я решил отвезти Марину домой. В машине все приняло другой оборот.

— Вы разрешите мне поехать с вами? — Она внимательно смотрит на меня.

Я не знаю, что и ответить.

— Вы мне не доверяете?

— Да нет, просто не принято, да и интересного ничего не предстоит.

— Мне не нужно интересное, просто не хочется ехать домой.

— Ну, если так, поехали в восьмой парк!

Хасиятулин немного запоздал, возвращаясь из-за города. Мы сели в машину и поехали к Поклонной горе.

Запомнил Хасиятулин ту поездку очень хорошо. Взял Игоря и Валентина от «Астории» — те были в отличном настроении, немного навеселе. По дороге Игорь вспомнил про какой-то важный телефонный звонок и попросил остановиться у телефона-автомата. Звонил безуспешно. За всю поездку не обмолвились, к кому едут. Хасиятулин уверенно остановил свою машину у типового пятиэтажного дома, каких в Ленинграде тысячи. Различить их при всем желании невозможно.

— Почему вы так уверены, что дом тот самый?

— Напротив стоянка. Я оттуда взял заказ на Политехническую улицу. Они обошли дом с левой стороны.

Я тоже обхожу дом слева. Светится несколько окон: всегда найдутся люди, которые больны, которым не спится или кому дня мало. Живет в таком доме человек триста-четыреста, кто-то из них, вероятно, знает Игоря и, возможно, все о нем… Если добираться до него по науке, потребуется много времени. Да и нельзя сказать наверняка, какой будет результат.

Перед домом несколько автомашин, припорошенных снегом. На всякий случай я переписываю их номера. Пока я нахожусь во дворе, меня не покидает чувство, будто за мной кто-то следит. Из телефона-автомата на улице я позвонил дежурному, передал все переписанные номера а попросил выяснить все об их владельцах. На заднем сиденье все это время тихонько сидит Марина и слушает рассказы бывалого человека. Таксисты по ночам особенно красноречивы. Когда я сел в машину, Хасиятулин с середины предложения возобновил рецензию на фильм «Срок семь дней». Фильм, по его мнению, детективный, интересный.

Я снова выхожу из машины, опять звоню дежурному и переписываю сведения о владельцах. Фамилии ничего не говорят, кроме одной — Тузов. Она где-то встречалась, причем, кажется, по этому делу.

Я снова обхожу дом и иду прямо к машине Тузова. Ею явно пользуются круглый год. Я осматриваю салон: красивые чехлы, плетеная решетка под затылок, на сиденье небольшой сверток, журналы, у заднего стекла «Атлас автомобильных дорог» и термос. И конечно же, никаких следов борьбы и кровавых пятен.

В тишине глухо хлопнула дверь парадного. Я обернулся. Прямо ко мне шел мужчина высокого роста. Такси из-за дома не было видно, и мы оказались один на один. Выражение его лица меня насторожило, и впервые пришло в голову, что меня вполне можно принять за злоумышленника, решившего совершить дерзкий угон автомашины из-под окна владельца. Бежать в подобной ситуации дико, быть битым того нелепее. Когда он был совсем рядом, я решил перехватить инициативу.

— Извините, вы Вячеслав Васильевич?

От неожиданности он вздрогнул и кивнул головой.

— Я по поводу покупки вашей машины.

— Впервые слышу об этом. Интересно, кто вам так сказал?

— Фомин Илья Кузьмич.

— Сам Илья Кузьмич, надо же!

Он пристально глядит на меня, и я вижу в его глазах немой вопрос: «Через сколько времени ты встанешь, если я тебя ударю?» Все как в детективах — настороженный потенциальный преступник и загнанный в угол детектив. В жизни это неприятно. Если он таки въедет по физиономии, то я могу разве обидеться — не махать же удостоверением, чтобы осознал глубину своей ошибки. В этот момент послышался стук каблуков, из-за угла показалась Марина. Она замедлила шаг, но что-то в наших позах ей не понравилось, и Марина направилась прямо к нам.

— Милый, ты скоро?

— Представляешь, Вячеслав Васильевич говорит, что он не продает машину, но Илья Кузьмич ведь при тебе говорил.

— Да, я помню.

— Я не знаю никакого Кузьмича! — проговорил Тузов.

— Как же, бухгалтер с асфальтобетонного завода.

— Повторяю, я такого человека не знаю и продавать машину не собираюсь. И потом, я не могу понять, почему вдруг покупатели приходят ночью к машине, а не днем к хозяину?

— Мы были рядом на дне рождения и решили одним глазом взглянуть на машину. Илья Кузьмич сообщил нам номер.

Упоминание в который раз о легендарном Илье Кузьмиче довело его до белого каления, но он сдержался:

— Я ничего не продаю, и разрешите с вами распрощаться.

Он уходит. Не нравятся мне бодрствующие по ночам, полностью экипированные люди — не меня же он ждал. Тут определенно что-то не так. Мы снова садимся в такси. Видимо, начинает сказываться усталость всей сумасшедшей недели — в голове ни одной мысли, только вертятся фамилия Тузов и убеждение, что где-то совсем недавно она попадалась. У Марины утренний рейс. У дома на Мойке она выходит и скрывается во дворе. Хасиятулин быстро доставляет меня на работу.

Я обвожу взглядом свой кабинет. Все привычно, все на местах. Я подсаживаюсь к пишущей машинке и медленно по буквам печатаю, почти не думая. Получился список подозреваемых в убийстве в последовательности их появления в ходе расследования: Валентин — Гордин — Авто — Тузов, и заканчивает перечень жертва — Игнатьев.

Гляжу на лист и вспоминаю наконец, что видел фамилии Тузов и Игнатьев именно в таком написании — через тире. Именно в шахматных партиях фамилии соперников записываются через тире, а значит, видеть я мог такое только в одном месте. Я достаю коричневую тетрадь Игнатьева, листаю ее, пока не нахожу партию Тузов — Игнатьев. Бегло просматриваю ее — скучно, хоть и грамотно. Закончилась она неожиданно. В самом конце в равной позиции Игнатьев грубо ошибся.

На служебном «газике» снова еду к Тузову на квартиру, его машина отсутствует. По рации передаю номер «Волги» Тузова с просьбой сразу поставить меня в известность при ее обнаружении. Сам направляюсь к нему на квартиру. На настойчивые звонки очень долго никакой реакции, наконец раздаются шаркающие шаги, и старческий голос спрашивает о причине столь раннего визита. Я представляюсь и прошу открыть. Ответ краток — без санкции прокурора милиции в такое время в квартире делать нечего. По опыту знаю: настаивать бесполезно, там человек, знающий свои гражданские права; дверь ломать не будешь, по водосточной трубе на третий этаж не полезешь.

В конце концов в равной позиции Игнатьев грубо ошибся. Человеческая жизнь состоит из контактов между людьми. Задача ведущего расследование — выявить все контакты, имеющие отношение к делу, дать им правильную оценку. У меня же не выходит из головы наша недавняя встреча — почему Тузов не спал, почему был возбужден и насторожен? Хотя я отлично понимаю, что Тузовых на свете тысячи и этот мог оказаться не тем, о ком я думал.

По рации дежурный передает, что машина Тузова обнаружена на Детской улице Васильевского острова. Мы едем туда. Ее охраняет постовой милиционер. Я освобождаю его от охраны машины, а свою ставлю достаточно далеко, оставив хороший радиус обзора.

Город оживает, люди ускоряют движение, как в немых фильмах, которые показывают сейчас, и кажутся не совсем нормальными, но, может, это только у меня в голове от переутомления. Я закрываю глаза и отключаюсь до тех пор, пока водитель не толкает меня в бок. Тузов открывает свою машину, садится за руль и трогает с места. Мы — следом, с трудом сохраняя необходимую дистанцию. Спасает, что Тузов едет аккуратно, не превышая положенной скорости. В конце концов оказываемся на Моховой. У одного из домов Тузов останавливается и заходит в подъезд. По рации передаю номера дома и парадного, куда зашел Тузов.

Вскоре он выходит из парадного и быстро идет в сторону, противоположную его машине. Пока я размышляю, к чему бы это, Тузов выходит на проезжую часть улицы, останавливает такси, садится в него. Машина разворачивается к улице Белинского и набирает скорость. «Волга» идет очень быстро, мы едва успеваем пристроиться за ней. Довольно долго удается держать ее в пределах видимости, но в конце Московского проспекта во время очередной пробки она все-таки отрывается. Теперь я почти убежден, что знаю цель Тузова. И на вопрос водителя: «Куда ехать?» — называю аэропорт.

Изможденный многолетней безупречной службой «газик» вздрагивает и устремляется в заданном направлении. Минут через десять он лихо подкатывает к центральному зданию аэропорта. Я прохожу все павильоны, народа немыслимое множество. Тузова не видно. Выхожу на улицу и стою в раздумье — что дальше делать? Мне сзади закрывают глаза женские руки. Я оборачиваюсь — передо мной смеющееся лицо Марины.

Я пытаюсь улыбнуться. Очевидно, не очень получается, раз она тревожным голосом опрашивает:

— Что-нибудь случилось?

— Ночной знакомый, кажется, сейчас улетел или улетает, а он тот самый, кто нужен.

Марину зовут члены ее экипажа.

— Извини, опаздываю. Прилечу — позвоню.

Меня же почему-то охватывает полное безразличие — поехал бы домой спать, да надо докладывать о неудачной погоне.

От начальника узнаю, что проверка «тузовской версии» закрутилась: подвергается анализу биография, проверяются его квартира, адреса, переданные мною по рации. И уже всплыла любопытная деталь: Тузов известен в городе как рьяный картежник, не очень чистоплотный и недавно крупно проигравшийся. Это уже, как говорится, «теплее». Начальник, кажется, почти успокоился.

— Иди-ка ты домой, отоспись. После проверки Тузова дело забирают в управление. Откровенно говоря, сделали мы не так мало. А за что ругать, в нашем деле всегда можно найти.

Я ухожу к себе, вешаю на двери кабинета записку, что сегодня приема не будет. Запираюсь изнутри — мыслей нет, я окончательно исчерпался. Домой ехать нет сил. Составляю в который раз стулья, ложусь, отчетливо понимая, что спать днем таким образом безнравственно. Забываюсь сразу. Из внешнего мира поступают сигналы в виде частых телефонных звонков, стука в дверь. Я их слышу и не слышу. Пока не раздается очень громкий, очень длинный звонок. Я просыпаюсь, но не шевелюсь. Звонок длится, будто кто-то знает о моем нахождении в кабинете и дает возможность проснуться, спокойно подойти к телефону, взять трубку. Далекий мужской голос спрашивает меня, а затем я слышу Марину:

— Разрешите доложить? Опасный преступник Тузов обезврежен и сознался в содеянном. — Она весело смеется. — Вы бы видели его физиономию, когда он узнал меня в салоне! Решил, видно, про себя, что он под моим наблюдением с момента нашей встречи. До посадки не шевелился, все на меня глядел. Тут хотят с вами поговорить. До свиданья!

Я почти физически ощущаю, как она хочет услышать от меня хоть что-нибудь, но молчу. Снова мужской голос:

— Говорит начальник угрозыска Харькова Сергиенко. Нами задержан Тузов Вячеслав Васильевич. При допросе он сознался в убийстве Игнатьева. Изъято около четырех тысяч рублей. Объясняет ссорой, возникшей из-за нежелания Игнатьева дать тому в долг крупную сумму денег.

…По окончании дела нередко кажется случайным изобличение преступника. Причем идет это впечатление от неверной посылки, что преступнику легче скрыться, чем его найти, поскольку он все знает и может избежать ошибок. На деле все наоборот: он знает только одно — его ждут, но не знает кто, как, обнаружены ли какие-либо следы.

Не было кажущейся случайности и в этом деле. Кульминацией, безусловно, была ночная встреча, где Тузов выдал себя. Но ведь и вопросы, стоявшие перед ним, были не из простых: почему ночью кто-то осматривает его машину, почему незнакомый человек называет его по имени-отчеству и говорит явную ложь о продаже машины? Ну а явление Марины в самолете заставило бы капитулировать кого угодно.

Трудно сказать, как именно, когда и где нашли бы Тузова, выдержи у него нервы. После появления Хасиятулина все было предрешено, просто могло взять больше времени, потребовать усилий большего числа людей, чтобы среди нескольких сот человек, проживающих в указанном им доме, найти одного-единственного, но конец представляется неотвратимым.

Закончилось дело, взявшее несколько дней моей жизни, а о нем и знать никто не будет. Разве только в «Вечерке» появится маленькая заметка с изложением фабулы и фамилиями героев, в конце будет сообщено об одобрении, которым был встречен присутствующими суровый приговор убийце. Дело положат в архив, где оно покроется пылью, о нем забудут все, включая меня. Осталась Марина. Кто я для нее? Она в моей памяти молчит и улыбается.

Уже полночь. Я снова у здания аэропорта, гляжу на огромное бетонное поле. Ревут взлетающие машины, издали красные мигающие звезды при посадке превращаются в гигантские самолеты. Проходят экипажи: щеголеватые летчики с добротными портфелями, веселые стюардессы с красивыми форменными сумками, нет только Марины, а она должна быть на одном из этих рейсов. Ветер метет по полю мелкую снежную пыль, и вдруг сквозь нее я вижу медленно идущую против ветра женскую фигуру. Она придерживает одной рукой шляпу, другой низ пальто. Хотя голова наклонена к плечу, Марину узнаю сразу. Подбегаю, беру в одну руку ее сумку, другой прижимаю к себе. Уже в такси неожиданно чувствую, как ее холодная щека прижимается к моей, а пальцы находят мои и замирают. Город слабо освещен, разные его улицы, столько раз исхоженные, превращаются в одну бесконечную, как одной становятся любимые мелодии «Маяка».

Ее дом старый, как все вокруг. Мы идем под арку во двор, потом в следующий, наконец, третий упирается как раз в нужное парадное. Поднимаемся на четвертый этаж, тихо открываем дверь. Длинный коридор с множеством комнат — осторожно передвигаемся в конец его.

— Много людей у вас живет?

— Да, много.

Вот и ее комната. Свет она не зажигает, только ночник с бегающими рыбками и почти неслышно приемник. О чем еще может мечтать человек — комната как на другой планете. За пределами бушует мир со своими вечными проблемами, а мы летим, плывем, тихо движемся в своей ладье.

Мы сидим в креслах. Ломит глаза, я закрываю их и откидываюсь. В темноте мелькают синие и серебристые точки. Тишина почти полная, только изредка слышен звук проезжающей вдали автомашины.

Рыбки плавают все медленнее, пока не пропадают. И я не успеваю понять, уплыли ли они куда, или Марина выключила ночник, поскольку пропадаю с этого света сам.

Проснулся я от неудобного положения в кресле и холода. Было светло, как может быть светло в Ленинграде в снежное утро, и тихо, как в коммунальных квартирах редко бывает. Просторная, без лишней мебели комната. Прямо над тахтой, на месте, испокон веков предназначенном для ковра, висит старая географическая карта. И, как наяву, другой мир возникает передо мной: мир буденовок, башлыков, наборных кавказских ремешков, мир мороженщиков с ложками на длинных ручках, оранжевых мандаринов в мягкой белой бумаге, испанских детей в голубых пилотках с кисточками; мир чистого снега, моря красных флагов и большого бесконечного солнечного двора, где всем хватало места и всем было весело.

— Что ты там обнаружил?

На пороге комнаты улыбающаяся Марина. Я не хочу уходить из того мира. Мира улыбающихся, добрых лиц, где всем было хорошо, и если мы плакали, то просто от боли или от недовольства. Где у всех нас были живы родители, где все любили нас, а мы любили всех.

— Тебя, верно, карта удивила. Подарил один хороший знакомый на Севере. Всю войну проносил с собой в планшете.

— Я ревную тебя!

— К кому?

Я пожимаю плечами. Она продолжает улыбаться.

— Не ревнуй, капитан! Лучше умойся — ванная налево, мои полотенца голубые, и никого не стесняйся!

К возвращению завтрак стоял уже на столе. Сегодня Марина без косметики, уютная, домашняя, совсем не кинозвезда. «Не ревнуй, капитан! Принцесса устала!»

Раздается стук в дверь. Марину зовут к телефону. Возвращается она скоро.

— Милый, извини, срочно вызывают на работу, подменить одну заболевшую стюардессу.

Несколько мазков мастера превращают простую девушку во владычицу небесную. Она уже не только моя, она принадлежит Аэрофлоту. Всем нашим советским пассажирам, и я среди них теряюсь.

На набережной почти сразу находим такси. Она садится и через стекло приветливо машет мне рукой.

Когда я сегодня размышляю о работе следователя, его профессиональной пригодности, прежде всего думаю об искусстве понять человека. «Поделом ему! Заслужил!» — говорят многие, случись что неладное. Я же всегда вспоминаю родных и близких осужденного — родителей, жену, детей. Всех тех, кто носит передачи, плачет и тоскует, просит о снисхождении и терпеливо ждет. Для них этот хулиган, вор, грабитель остается близким человеком.

«Что же, — спросите вы, — выходит, не надо наказывать мелких преступников? Забыть и простить?» Нет. Нужно наказывать, и наказывать строго. Важно другое: увидеть мир споткнувшегося человека, проникнуть в глубину его души, понять, что есть хорошего в нем. Не думайте, что речь идет о каком-то отрезке жизни, чаще всего мы решаем судьбу, и даже не одну. Потому так сложна, так многообразна жизненная мозаика, поэтому следует очень внимательно рассматривать все хитросплетения биографий и событий.

Осмотр подходил к концу. «На десерт» оставалось трюмо, занимавшее почетный «красный» угол. Подзеркальник был тесно уставлен многочисленными тюбиками, флаконами и коробочками.

— Похоже, хозяйка к хорошей косметике слабость питала, — заметила Ольга Носова.

— Причем в основном к импортной, — не отрывая глаза от камеры, добавил Володя.

— Духи «Кристиан Диор», пастозные, — аккуратно взяв флакон за дно и верх пробки, диктовала Нина. — Похоже, неначатые.

— Крем английский, — вставила Ольга, которая тщательно обрабатывала поверхности, чтобы законсервировать предполагаемые отпечатки. — Тут следы пальцев есть. Но расплывшиеся.

— Набор, — Вересова открыла плоскую синюю коробку со всевозможными разноцветными отсеками. — Набор… чего? — И она озадаченно замолчала.

— Набор называется «Все для женщины», — назидательно объяснил Володя, не переставая фиксировать происходящее на пленку. — Пятнадцать рэ… Знать надо.

— Понятно, — ответила Вересова. — Володя, расшифруете и подготовите фонограммы, протоколы осмотра.

— Все, где есть хоть какие-то следы пальцев, беру с собой, — сказала Носова, аккуратно отставляя баночки и тюбики.

— Конечно, конечно, — ответила Нина, глядя, как на темном подзеркальнике остаются контуры донышек: круглые, овальные, прямоугольные…

— В ванной тоже возьму, — предупредила Ольга. — Биологическую экспертизу проведем и пальчики поищем. А на плоскостях-то, — она обвела рукой мебель, — до блеска все протерто.

— А ведь особой чистоплотностью хозяйка, похоже, не отличалась, — задумчиво поглядела на подзеркальник Нина.

Зазвонил телефон, и она сняла трубку. Закончив разговор, сообщила собравшимся:

— В восемнадцать совещание у руководства. Доложим результаты.

На следующий день было заседание Заборьевского сельсовета. Выступал Нестеркин.

— Значит, так, товарищи. Все ясно. Свеклу мы должны убрать в ближайшие дни. Выведем в поле всех, кто может удержать в руках корнеплод и нож, — подытожил он. — В галошу наш совхоз еще никогда не садился.

— Я прошу только, — привстал заведующий отделением совхоза Никитин, — помощь мне оказывать, как и прежде, в контроле за прикомандированными шоферами. Вас лично, Павел Федорович, прошу, — обратился он к Федоркову. — Вы нам неплохо на севе помогали. Нынче на уборке картошки просто отлично помогли. Ведь с этими прикомандированными беда, ухо востро держи.

— Буду помогать, если…

— Никаких если, товарищ лейтенант, — заворочался на стуле Малашук. И Нестеркин забеспокоился, скосил глаза: устоит иль не устоит стул? — Никаких если, — повторил, вставая, Малашук. — Уборка сейчас, Павел Федорович, на первом месте. Дирекция совхоза решила вот… за старательную работу новый мотоцикл тебе выделить. Чтоб быстрей поспевал, значит. Примешь от заведующего гаражом сразу же после заседания. Мы тебя уважаем, и ты нас уважай.

Малашук посмотрел пристально Павлу в глаза и улыбнулся:

— Мотоцикл дали с люлькой — девчат катать, квартиру скоро тебе дадим. Осталось жениться, корень в нашу землю пускать.

— Его уженишь, — кокетливо повела густыми черными бровями заведующая фермой Галина Демина. — Доярки по нем сохнут, а от него ноль внимания…

— Не хочешь ты, Павел, по утрам свежее молочко пить, а зря. Не помешает, когда вокруг пруда пробежишься. И пудовиком наиграешься, — вставил Нестеркин. — Мы вот тут составили с Федорковым список дружинников, которые порядок будут обеспечивать, дежурить. Зачитать?

— Каждому в рабочем порядке, — предложила Демина. — Все равно ведь инструктаж будете делать. Пусть лучше наш бравый лейтенант, — вновь подкольнула она, — скажет, что с подростками делать. Недавно повозку с фермы угнали, лошадь распрягли и целый день гоняли…

— Разрешите, я вопрос вам задам, Галина Петровна? — перебил ее Федорков. — У вас, если не ошибаюсь, высшее образование?

— Высшее… А какое это имеет отношение?

— А такое. Вы хоть раз в году выступили перед молодежью на какую-нибудь воспитательную тему? Ну хотя бы на тему выбора профессии. Вы зоотехник, вуз окончили. Завет некрасовский помните? «Сейте разумное, доброе, вечное». Ни разу вы еще, Галина Петровна, не выступили перед молодежью. А вопросы задавать — это мы мастера. Вы не обижайтесь, я не только лично вас критикую. И дело не только в лекциях и беседах. Давайте все мы будем активными в воспитании молодежи. Подростки катаются на лошадях — вы некуда деть накопившуюся энергию. А что мы можем предложить им взамен? Телевизор посмотреть, в кино сходить? Им действовать хочется, понимаете, действовать! Они и действуют, хорошо еще, что не в пьяном состоянии.

— У меня есть два предложения, — продолжал Федорков. — Может, и не прямо по охране общественного порядка, но я их долго обдумывал. Сегодня выскажу. Можете смеяться надо мной, но выскажу. Первое: почему до последнего времени ни рабочком совхоза, ни сельсовет не поставили вопрос вспашки личных приусадебных участков на организационную основу? Сейчас что делается? Как огороды пахать — у Егора Гаврилова, которому новый дизель дали, нос, как слива, крепким градусом наливается. И забурил мужик на неделю. Для соседских ребятишек — цирк, живой мультфильм. Они ж его Винни-Пухом прозвали. Смеются. А кто гарантирует, что подражать не станут? Ляпсус? Несомненно. Наш с вами ляпсус, товарищи депутаты. Предлагаю — огороды пахать по заявкам, в порядке очереди, и без магарычей, а за установленную плату.

Малашук всем своим тучным корпусом развернулся в сторону Федоркова, с интересом слушал его, будто видел впервые. Либединский, секретарь парторганизации совхоза, раскрыл блокнот и быстро делал пометки. Федоркова ему слушать приходилось, но все больше с отчетами о своей работе, а тут парень в жилу ударил.

— Второе, — сказал Павел. — Я тут присмотрел один пустырь. Еремкин бугор называется, тот, что на въезде к Тужиловке. Ныне там свалку рухляди сельские неряхи устроили. А место для села парадное, видное. Предлагаю сквер там заложить, аллеи, цветочные клумбы. У нас в Заборье цветы пока не особенно жалуют. Палисадников пять-шесть с цветниками наберется от силы. А сквер так сажать предлагаю. Провожают в армию трех-четырех парней — будьте добры, посадите на память по березке, клену или ясеню, кто что пожелает. Десятилетку кто окончил — тоже. Женился молодой человек, девушка замуж вышла, первенец народился — заложи памятку. Уедешь куда после — тянуть к родным местам будет шелест зеленых ветвей.

— Ого, да наш участковый еще и поэт, — вырвалось у Нестеркина. Федорков смутился.

Встал Либединский, сосредоточенный, серьезный.

— Федорков — депутат молодой, горячий. Горы рвется свернуть. Говорю не в осуждение. Хоть и многовато для первого раза он наговорил, по дельного немало.

— Да хватит, Григорий Борисович, турусы разводить — дело парень сказал, продул нам мозги, — сказал Нестеркин. — Вот, например, насчет сквера. В самую точку попал, чего тут обмозговывать? Яснее ясного.

…Мотоцикл пришелся Федоркову по душе. У него была отличная компрессия, энергичный, ненатужный голос, ровное дыхание. Стоило только Павлу повернуть слегка ручку подачи газа, как стальное тело машины наполнялось нетерпеливой дрожью, готовое рвануться и лететь вперед.

— Поцарапали ее маленько, а вообще машина хорошая, — похлопал по голубой люльке завгар.

— Подкрасим, наведем косметику, — не скрывая радости, ответил Федорков и вывел мотоцикл из гаража, вырулил на сельский выгон.

Опустив ремешок фуражки, чтоб не сорвало ветром, он включил первую, вторую, затем третью скорость. Ветер засвистел в ушах. Побежали мимо придорожные кустики, завихрились под колесами соломинки, кукурузные листья. Через несколько минут — уже на четвертой скорости — Заборье осталось позади, приближалась порыжевшая дубрава, за которой последует пологий спуск, затем откроются нежно-зеленые просторы озимых всходов. А там, в ложбинке, и Косыревка. Признаться, редко бывал он в этой деревеньке. Людей там, кроме своих помощников-добровольцев, мало еще знал. Считалась деревенька тихой, а надо было бы получше с ней познакомиться.

Но вскоре другие мысли вытеснили эту. Павлу вспомнилось, как заместитель начальника райотдела Журавлев при последней встрече допытывался у него, нет ли чего нового по одной нераскрытой краже. Но ничего дополнительного Федорков сообщить не мог.

— Ты не обижайся, Павел Федорович, — сказал тогда Журавлев. — Но не можем мы вот так… ждать у моря погоды. Искать надо, землю рыть под ногами. Пойми — не найдем вора, он еще нам чего-нибудь преподнесет.

— Но что я… не стараюсь, что ли? Пока ничего не получается. Вы же тоже приезжали, осмотр делали.

— Делал. И не дремлю. Я за это время занялся тут проверками, собрал кое-какие данные, деталь интересную выяснил. Кроме денег-то, помнишь, ящик перцовки из магазина взят…

— Да… початый ящик.

— Так вот, мотай на ус. Перцовка в тот день в продаже была только в двух магазинах района — в райцентре и у вас в Заборье. Узнай, может, продавщица припомнит, сколько успела продать бутылок до кражи и кому. И покрути шариками, Федорков, покрути.

Павел после разговора с Журавлевым выяснил: перцовки был получен только один ящик, продавщица успела продать из него семь бутылок, остальное утащил вор. Дневную выручку забрал, конфет несколько килограммов и тринадцать бутылок перцовки. Но далее этих арифметических изысканий — ничего.

Мотоцикл пролетел по деревянному мосточку у въезда в Косыревку и, несколько сбавляя пыл, пошел на взгорок. Перейдя на вторую скорость, Павел подрулил к крайнему дому, где узкогрудый старик в солдатском ватнике, в валенках и фуражке пограничника возился на огороде.

— Здорово, дедусь!

— Здорово, начальник, кхе-кхе… коли не шутишь.

— А чего мне шутить, дед? Некогда шутить! Ты меня знаешь?

— Дак чего ж… из милиции ты. По делу небось.

— Где тут, дедусь, Матрена Рябцева живет? Поедем, покажешь.

— Ну дак что ж… это можно. Вон домишко-то ее под ясенем, пятый отсель лепится.

Домик Матрены Рябцевой в два окошечка и из бросового леса был срублен, видимо, давно. Отдельные бревна сруба уже подгнили, и он как бы ссутулился. Почерневшая от дождей и снеговых вод соломенная крыша в отдельных местах просела и кое-где проросла зеленой замшей мха. Дом доживал вместе с хозяйкой. На дворик из мелкого плитняка-камня ронял последние латунные перистые листья раскидистый ясень. Лежала изрубцованная шрамами колода для рубки дров.

Услышав треск мотоцикла, из сеней вышла старуха, крупнорукая и глазастая, с продолговатым лицом оригинального рисунка. Было что-то в этом морщинистом лице степное, татарское, но смягченное мягкой плавностью славянского облика. Когда-то старуха была, должно быть, пригожа собой.

Рассмотрев форму на Федоркове, она смутилась, но затем оправилась. Ответила на приветствие с пожеланием здоровья:

— И вам того же желаю. У нас со Стратонычем какое уж теперь здоровье. Доживаем свое, как трухлявые пеньки… Зачем вам бабка-пенсионерка понадобилась? Может, хлеба печеного нам привезли? А то в нашу Косыревку неделями не завозят. Мельницы порушили, на городской хлебушко перешли — и круглые караваи, и батоны белые, которые с чаем хороши. Только подвозу нету.

— Это точно, хороши батоны, — поддакнул появившийся дед. — Дело-то какое у тебя к нам?

— Видите ли, — приступил Федорков к исполнению намеченного плана, — я, как вы, наверное, догадались, участковый. Езжу вот по участку, знакомлюсь. Смотрю, чтоб чистоту соблюдали, чтоб пожара случаем не возникло. В общем, санитария должна быть везде. Понятно? А ты, дедусь, — повернулся он к Стратонычу, — сходил бы да какую-нибудь соседку пригласил.

— Какую?

— Любую, дедусь, любую. И сам потом не уходи, побудь со мной тут.

— Это, значит, зачем?

— А вот мы обследуем ваше хозяйство. И составим, дедусь, как настоящая комиссия, акт по санитарному состоянию. Так, мол, и так: «Мы, члены комиссии, проверили и установили, что хозяйство и двор Матрены Рябцевой в санитарном и противопожарном состоянии образцовые». А может, наоборот.

Дед внимательно слушал, соображал, что к чему, потом затрусил к соседнему дому. Старуха нахмурилась, о чем-то смутно догадываясь, но была в полной растерянности.

Когда вернулся Стратоныч и с ним шустрая, но тоже согбенная годами старушка, дед представил ее:

— Привел, значит, Евдокею Михайловну. Комиссию, Михайловна, будем составлять.

— Как ваша фамилия? — доставая блокнот, обратился Федорков к деду.

— Моя, значит, Михалев, — охотно пояснил дед. — Василь Стратоныч. А эта вот подруга Матренина — Евдокея Михайловна, стало быть, тоже Рябцева.

— Хорошо, — записал Федорков. — А теперь приступим к осмотру. Начнем с чуланчика.

Павел наизусть запомнил начало анонимки.

— Так, мамаша, где у тебя чуланчик? Пойдем посмотрим…

— Чего туды ходить? Ну, выгнала я самогон… Огород-то вспахать надо? А на сухую пахать никто не будет. Не темни ты, милок, небось ктой-то заявление на меня настрочил?

— Есть, мамаша, заявление, есть. Пишут, что гонишь ты самогон на продажу. Плохой, еще пишут, самогон.

— Рука бы у этого писаря отсохла! На продажу! Сроду этим не занималась. Вот он… не скрываю.

Матрена полезла в чулан и вынесла трехлитровую банку с мутно-синеватой жидкостью.

— Чего брехать — самогон чистый, как слеза, горит синим огоньком. Продавать не продавала, а кто угощался, хвалили.

— А аппарат где?

— Про это не скажу. Сколь хошь допрашивай — не скажу.

— Да как же так? Мы, понимаешь ли, члены комиссии, обнаружили самогон. Давай, мамаша, выдавай и аппарат! Мы его изъять должны, уничтожить.

— Нету, я его, можа, сама сломала и выбросила…

Но как Федорков ни лазил по сараю, погребу и чердаку, как ни вытирал пыль своим кителем, аппарат будто сквозь землю провалился.

Матренина соседка всюду сопровождала его, вроде бы помогала искать, но втайне усмехалась своими маленькими живыми глазками.

— Разбила, вот, ей-богу, разбила, — уверяла соседка Федоркова.

— Да с какой стати ей разбивать? Ведь она не знала, что участковый придет.

— А почуяла… Женское сердце, оно догадливое, подсказало, что из милиции прибудут. А может, рассерчала.

— Ох, смотри, бабка Евдокия!

Смешливые глаза Евдокии совсем сузились от скрытого смеха.

— Матрена дюже сердитая, жизня у ней суровая была.

— На кого же она рассердилась?

— А на того, кто написал, на сволочужку эту…

— А вы знаете, кто написал?

— Ой, милый, чего ж тут знать-то? Догадываемся. Бубен настрочил. Сколько он нас ранее объедал! А теперь отняли у него власть, оторвали от кормушки-поилки, вот он и злится. Небось узнал, что Матрена выгнала самогонку, приперся на дармовое, а она ему отказала. Хватя, дядя, кончилась малина.

— Да кто это? Кто этот дядя?

— Есть тут у нас, значит, один активист, — осторожно покашлял Стратоныч. — Мы, выходит, работали, а он, это самое, командовал. Регулярно руководил — то завфермой, то бригадир. Петрак Шагунов, а по прозвищу — Бубен. Ба-альшой любитель был выпить-закусить за счет баб беззащитных. А куды, бывало, бабы денутся? Огород вспахать, соломы выписать, дровишек, картоху опять же перевезти с огороду — нужна лошадка. А кто распоряжается? Петрак Бубен.

— Почему же его Бубном-то прозвали?

— Присядь, сынок, — пригласила молчавшая все это время Матрена и подставила ему табуретку. — Послушай нас, стариков, может, чего путного и расскажем. Тебе сколько годков-то?

— Двадцать пятый стукнул.

— О-о, старик какой! Это в каком же ты году родился? Получается, в пятьдесят третьем. В деревне рос-то? Значит, поболе знаешь про жизнь. А то ныне молодые все по книжкам да по кину жизню знают. Мы вот с Дусей в бабской бригаде, помню, в сорок четвертом пошли за колхозными семенами пешком на станцию за тридцать верст. Когда нас провожали, председатель и говорит: «Смотрите, бабы, если что случится, трата какая семян, головой ответите. Сортовые семена. От них судьба нашего колхоза, а можа, и всей страны зависит». Пугал, стало быть, нас. А чего нас пугать, мы тогда сами были на всю жизню мобилизованные. Как нынче помню, весна холодная была, затянулась. Самое половодье. Туда-то мы бежком добежали, а оттуда с чувалами на плечах, а в них по два пуда, не разбежишься. Речки разыгрались. Бредем, дорожный кисель месим, ноги промокли. Как речка на пути — сердце отрывается. Мы через них по каменьям прыгали. Скакнешь с чувалом — и кунешься. Ноги трясутся. Не то от холода, не то от страха. Не за себя боялись. Не дай бог — чувал утопишь. Семена жалко. Чем детишек после кормить? Евдокия, сколько купалась в ледяную воду-то?

— Вот тогда мы и научились самогоночку-то гнать, — продолжала Матрена. — Бутылку с собой брали да картоху вареную. Выпьешь на берегу, картохой заешь — и согреется душа. Веселей шагаем. Да еще песни пели, таща чувал-то. Помнишь, Дусь? — И дребезжащим, срывающимся голосом она пропела:

И Павлу стало как-то не по себе за тот спектакль, который он разыграл с выдуманной им комиссией.

— А где же ваш супруг, Матрена Акимовна? — спросил Федорков.

— Он вскорости после войны помер. Хворый вернулся, три ранения. А я только на ферме с телятками и находилась. Пенсию вот заработала. А дочки мои — Надя и Нина — в город подались. Не хотим, говорят, мама, тут куковать.

— Так, Матрена Акимовна. А про Бубна-то?

— Да что Бубен! — пренебрежительно махнула рукой старуха. — Выступать он любил… на собраниях. Вот и прозвали. А так… животом человек живет. Бессердешнай.

— В общем, наговорился я тут с вами, а дело стоит, — сказал Федорков. — Как мне поступить, ума не приложу? Самогоноварение-то законом запрещено, вплоть до уголовной ответственности. Знаете?

— Знаем, знаем, — согласно закивали все трое.

— Ну так вот, Матрена Акимовна, по закону должен я на вас составить материал, дело завести, оштрафует вас суд.

— Оштрафует? На сколько же? — испугалась Матрена.

— Статья сто пятьдесят восьмая Уголовного кодекса, — нарочито жестко и громко, словно диктуя, начал говорить Федорков, — гласит, что изготовление или хранение без цели сбыта самогона, чачи, араки, тутовой водки, браги или других крепких спиртных напитков домашней выработки, а также изготовление без цели сбыта или хранение аппаратов для их выработки наказывается лишением свободы или штрафом до трехсот рублей.

— Триста рублей?! — выдохнула Матрена.

— Сурьезный штраф. Под годовую пенсию потянет, — заметил Стратоныч.

— По первому разу суд, конечно, снисхождение сделает, рублей на сто может оштрафовать, — пояснил Федорков. Матрена и Евдокия молчали. Павел посмотрел на них и добавил: — Но, учитывая, Матрена Акимовна, вашу трудовую биографию и чистосердечное раскаяние, я за вас похлопочу. Но чтобы больше этого никогда не повторялось. Давайте сюда банку с продуктом.

Матрена подала банку и понимающе переглянулась с Евдокией. Федорков взял банку, вышел во двор, снял пластмассовую крышку и понюхал. Все тоже вышли вслед за ним, Стратоныч от любопытства вытянул шею, как старый гусь.

— Продукт и впрямь крепкий, — сказал Павел и вылил содержимое на землю.

— Ай-ай! Что делаешь, добро губишь! — загомонили старухи.

А дед досадливо крякнул и почесал затылок:

— Зачем ты, значит, лейтенант, так? Не надо бы…

— Надо, дедусь, надо. Вас, Матрена Акимовна, предупреждаю. Если узнаю, что аппарат ваш задымит, пеняйте на себя. Все. Понятно?

— Понятно, чего уж там. Прости нас, старых. Не будет больше этого. Огород-то вот только как вспахать? Никто на сухую не пашет.

— Вспашет. Теперь новый порядок будет. Внесешь взнос в рабочком совхоза — и вспашут тебе огород.

— Да что ты! Неужель правда?

— Обратитесь к Нестеркину, он все объяснит. Желаю всего хорошего. До свидания.

— Счастливого тебе пути, сынок.

Федорков возвращался из Косыревки на четвертой скорости, изредка улыбался, вспоминая Стратоныча, его неподдельный ужас, когда он вылил содержимое банки. Перед ним стояли лица Матрены и Евдокии — и раздумье овладевало им.

Приехав в Заборье, Павел сразу пошел в райотдел. Журавлев стоял в кабинете и смотрел в окно.

— Садись, Федорков. Доложи по краже.

— Что сказать, Юрий Степанович? Выяснил я, кому семь бутылок перцовки продала Пырсикова. Трое взяли перцовку. Что из этого? Может, гастролеры какие своровали?

— Может, и залетные. Только, знаешь, гадать негоже. Отрабатывать надо разные версии. Ты вот что. Поинтересуйся, кто из заборьевских после кражи какие-нибудь дорогостоящие вещи покупал. Потолкайся там среди народа. Неважно, где покупали — в вашем ли магазине, в райцентре, в области. Главное, узнай, кто делал ценные покупки. Как-никак тыщу двести царапнули — всю дневную выручку. Мне сообщи, если есть за что зацепиться. Вопросы еще есть?

— Есть, Юрий Степанович. Как бы нам Панова, внештатного моего, поощрить? Он ведь со мной Каспарухова задерживал, здорово помог.

— Молодец, что подсказал. Это мы сделаем. Напишу представление в райисполком, копию в роно направлю.

…Возвратившись в Заборье после бессонной ночи, Федорков лег отоспаться на своей зимней постели в горнице. Дрема окутывала его тело, как осенний туман устилает ноля, медленно и вкрадчиво, но сон не шел. Мысли кружились вокруг одного: как раскрыть кражу, как доказать Горохину, что не зря носит погоны на плечах лейтенант Федорков.

В воображении всплывал кирпичный домишко под серым шифером. Типичный сельский магазин с тесным торговым залом. На полках буханки хлеба, крупа, водка, пряники, которые по зубам только молодым. Тут же висят костюмы, платья, ватники и куртки. Навалом лежат товары хозяйственного обихода.

Есть в магазине и кладовка, а через стенку в один кирпич — котельная. Школа к магазину примыкает. Придумали умники — эту самую стенку и пробил вор, ломом из котельной орудовал. В котельную проник путем взлома — вырвал навесной замок вместе со скобами из дверей и притолоки. Кочегар Екатерина Ларькина, женщина пасмурная, уклончивая в ответах, как будто чем-то навсегда обиженная, следствию ничем не помогла. Заладила одно: «А я ничего не знаю».

Она еще утверждала, что в котельной никто из мужиков и молодых парней не бывает. Не в том она, дескать, возрасте, чтоб ею интересовались. А если кто и пытается заглянуть к ней во время работы, якобы гонит всех метлой. Но, кто знает, может, какой шалопут и залезал в кочегарку, когда отлучалась. А чтоб при ней, этого не было.

Лом откуда взялся? Да издавна тут стоял. Она им иногда глыбы смерзшейся угольной крошки раскалывала. Теперь сроду за него не возьмется, заберите его ради бога. Подумать только, а ежели б эта шпана ей тут с ломом повстречалась…

У продавщицы Зинули Пырсиковой глаза как фарфоровые, блестящие, навыкате и никакого испуга не признают. Пырсикова — бойкая дама, особой тревоги в связи с происшествием не испытывала. Стреляла только глазами по статной фигуре Федоркова, по миловидному, с юношеским пушком на щеках лицу следователя Андреева, иногда улыбалась раскрашенными губами Журавлеву.

Пришлось тогда задать несколько щекотливых вопросов Зинуле, но извлечь из ее объяснений что-либо дельное не удалось. Да, пока ключика к краже не подобрали. Проверяли приезжих шоферов — улик никаких…

Это был последний поворот мысли, после которого Федоркова окончательно сморило.

Проснулся Павел поздним вечером. Причудливая полоса заката вишневого цвета растаивала, малиново-шафранные тона переходили в палевые, затем в сиренево-серые краски.

Павел вспоминал приснившееся. Сначала чудный сон снился, потом винегрет какой-то пошел. Однако к Пырсиковой надо сходить, потолковать насчет того, что Журавлев подсказал.

…Зинуля уже готовилась к закрытию магазина, торопила покупателей. Заметив участкового, совсем расшумелась:

— Выходите живей! Кому говорю, бабы? Закрывать буду.

Федоркова она встретила безоблачной улыбкой.

— А у меня приятная новость для вас, Павел Федорович. — Зинуля чуть ли не взяла его под ручку и, продолжая загадочно улыбаться, повела за собой. — Вот, смотрите, — наклонилась, вытащила откуда-то из темноты и поставила на прилавок кирзовый сапог примерно сорок пятого размера.

— Это что? Уж не подарок ли мне от работников прилавка?

Но Зинуля не успела уловить раздражения в его голосе — она старалась сделать ему приятное. Засунула руку в раструб голенища и вытащила оттуда пустую бутылку из-под перцовки, огрызок пряника и замусоленный спичечный коробок.

— Пришла нынче утром, Павел Федорович, гляжу — сапог один с полки свесился. У меня три пары таких осталось, никто не берет. Подняла его, а из него бутылка вывалилась. А спичечный коробок я уж после в другом нашла. Тут он выпивал, паразит. Видите, Павел Федорович, коробок мазутом воняет. Это какой-то тракторист был.

Федорков понюхал коробок. От него действительно пахло каким-то нефтепродуктом, скорее всего соляркой. Сердце его забилось: наконец-то появились первые зацепочки.

— Зинуля! — воскликнул на радостях Павел. — Дай я тебя обниму! Дорогуша, у тебя талант криминалиста.

Шутливо расставил руки, но Пырсикова так шустро и охотно подалась всем телом в его объятия, что он был вынужден несколько придержать свой порыв.

— Как бутылку вынимала? За что бралась?

— Только за горлышко.

— Молодчина, — похвалил Федорков.

Аккуратно, двумя пальцами — большим и указательным, приподнял бутылку на свет, посмотрел. Так же тщательно осмотрел недоеденный пряник и пустой спичечный коробок. Затем в присутствии понятых оформил протокол, старательно запаковал все в картонную коробку из-под ботинок, увязал бечевкой. Через полчаса из пункта охраны порядка докладывал по телефону Журавлеву о находках.

— Так, так, — оживился тот. — Кое-что есть. Завтра жди Андреева. Пришлю за пакетом. Побыстрей надо на экспертизу все отправить.

— Юрий Степанович, от коробка соляркой здорово несет.

— Вот видишь. Все проверять надо, времени не теряйте. Ты вот что… До обеда с Андреевым разберись и потом свяжись с Кузнецовым. Я ему скажу, чтобы всех судимых проверил и тебе сообщил.

Утро выдалось холодным и ветреным. Казалось, над землей носился не один, а несколько ветров. По оголенным рощицам и заборьевским садам, по выгонам крутились, сталкивались друг с другом осенние вихорьки. Они порывисто, с кочевничьим свистом влетали в кроны деревьев, трясли, гнули, теребили ветви, осыпая землю последними монетками покрытых крапинками листьев.

Преодолевая сопротивление ветра, его неожиданные финты и толчки, Федорков трижды пробежал по освоенному маршруту. На занятия с гантелями и гирями времени уже не оставалось. Надо было позавтракать и торопиться на оперативку. Попутно Павел наметил заехать к дому Пырсиковой, узнать у Зинули, кто из сельчан купил что-нибудь дорогостоящее.

— Чего приспичило ни свет ни заря, ненаглядный ты мой? — заверещала она, увидев Федоркова. — Делал ли кто из нашего села дорогостоящие покупки? Нинка Матренкина трюмо купила, Голощековы — диван. Оксана Малашук — отрез кримпленовый…

— Да подожди ты, застрекотала. Какие же это дорогостоящие?

— Ух ты… чего ж в нашей потребиловке на тыщу купишь?

— Ну, не в нашей. Я ж говорю вообще… из жителей села кто приличную сумму затратил?

— А-а, вон вы про что… Пустое это дело. Не с той стороны, Павел Федорович, вы с Журавлевым заходите. Ты все гадаешь, какой ухарь выручку взял. Да разве он чокнутый, чтоб сразу тратить их прямо там, где живет. Иль воры дорогу в сберкассы не знают?

Ничего не прояснилось с кражей. Пасмурно было на душе. И день с утра был пасмурный. Вот она, полоса неудач. Когда Федорков ставил мотоцикл на место, окинул взором двор, но почему-то не обнаружил гантелей на месте.

— А куда мои гантели подевались, Лукинична?

— Да Семка, чертенок, опять тут крутился. Он их брал раза два. Я его уж стропалила — не бери без спросу. Попользовался — положи на место. Опять, должно, уволок. Озорной мальчонок растет. Какая из него детинка образуется, одному богу известно. Безотцовщина.

— А чего Семка-то не на уроках?

— Кто его знает. Появляется он на них, как ясный месяц…

— Ну, хорошо, Лукинична. Я принесу гантели, а ты крепкого чайку завари.

Минут через двадцать Федорков направился к дому Нюшки Полуниной, который виднелся сквозь оголенные ветлы в проулке, усадеб через шесть от дома Лукиничны.

Нюшка нажила рыжего Семку по вольготному делу. Подросток рос на улице, по характеру — оторви да брось, учиться не хотел. Тянули его из класса в класс педагоги силком, застревал раза два на второй год. Семка любил в школе только два предмета — рисование и историю. По остальным выше троек оценок не получал.

У Павла с Семкой дружба. Он его пытался наставить на путь истинный, но чересчур уж запущенный отрок. А ведь способный, сметливый, до ПТУ бы дотянуть…

В красных резиновых женских сапогах с кисточками-помпончиками на голенищах, в материнской же замурзанной куртке-болонье, Семка крутил рыжей непокрытой головой, целился из лука в какую-то фигуру на большом листе бумаги, прикрепленном на двери сарая. Лук у Семки был сделан, видно, из гибкого и упругого стебля черноклена, синхронно пружинил с натянутой тетивой. Пущенная Семкой стрела летела точно в цель, но крутил порывами ветер — и стрелу относило.

— Правей бери! Правей!

Павел заторопился, его охватило мальчишеское чувство свободы, азарта, отголоски ушедшего детства.

Семка обернулся и сказал шепелявым голосом:

— За гантелями? Я верну… дядя Пас. Первый раз, сто ль? Тебя же не было, дядя Пас…

— А Лукинична?

— Она не разресает, дядя Пас…

— Не зови меня дядей Пашей. Я как учил? По уставу зови — товарищ лейтенант. А ну-ка, посмотрим, в кого это ты стреляешь, Семка! Ага, мишень из клубной афиши сделал?

— Пиночета расстреливаю, — шмыгнул носом Семка.

— Пиночета? — переспросил Федорков, приближаясь к сараю. — Ну-ка, ну-ка. А почему ты не на уроках?

— Отпустили. У Нин Иванны бюллетень…

Подходя ближе, Федорков все больше различал нарисованную броскими штрихами фигуру человека в мундире, с узким лицом, в пенсне, в галифе и офицерских сапогах. На голове генеральская фуражка с высокой тульей. И впрямь на Пиночета похож. Способный Семка.

— Стоп, Семка! Нос-то чего не нарисовал? Что это у него вместо носа-то? — дрогнувшим, ликующим от радости голосом спрашивал Павел, хотя сам уже ясно видел: вместо носа у Семкиного Пиночета красовалась наклейка от перцовой настойки — два ярко-красных стручка под углом друг к другу. — Чего ж носа-то не нарисовал, Семушка, дорогуша ты моя? — Павел готов был расцеловать конопатую, будто забрызганную физиономию Семки.

— Такой нос поприглядистей, — авторитетно заявил Семка.

— Верно. А где ты взял-то его… нос такой? Не нос, наклейку-то эту? Мне, знаешь ли, очень понравился твой рисунок. И стреляешь ты важнецки: раз, два, три, четыре попадания! Может, у тебя еще такая наклейка есть? Я их, понимаешь ли, как марки собираю, коллекционирую. У тебя еще есть?

— От бутылки отклеил. Их у нас в сарае стук пять стоят на ясике.

— Принеси-ка мне две. А кто их поставил в сарай?

— Софер… какой у нас раза три обедал с матерью, карнаухай. Он из района, на МАЗе ездит.

— Это у которого свитер зеленый на груди в белую елочку?

— Верно!

— Только у него фамилия не Карнаухов. Зубков его фамилия.

— Фамилию не знаю. У него ухо сломанное, свитер зеленый с елочками.

— Та-ак, Семка. Веди-ка меня в твой сарай и показывай.

Семка отворил дверь сарая. Там на полу валялись две бутылки из-под перцовки.

— А мать их не мыла?

— Не-е, он их сразу выбросил, как выпили. Мать сказала мне: вымой и наклейки отмой. А мне они понравились, жалко — порвутся.

— Где она бутылки покупала?

— Она не покупала. Карнаухай принес, сказал, что у него этого добра-а-а-а…

— Ну, ладно, Семен. Дай-ка мне ключ от сарая. Вечером верну. Нынче мне крутиться, знаешь, сколько? Во, по горло! Ну что, брат Семка, я тебе должен сказать… Подальше, Семка, держись от этих злодеек с наклейкой. Ты, брат, лучше рисовать учись. Из тебя, может, новый Репин получится.

Оформив с понятыми изъятие бутылок из сарая, Федорков направился к своему пункту.

Серые нависшие тучи вдруг сыпанули мелким дождем, ветер начал затихать, повеяло сыростью. А для Федоркова будто солнце засияло. Он почти бежал к своему пункту. Первым порывом было позвонить Журавлеву, похвалиться, что ухватился-таки за кончик нити от запутанного клубочка. Но едва набрал две первые цифры, как рука с телефонной трубкой начала опускаться. Павел бросил ее на рычажки.

«Не поймал, а ощипал. Ох, хвастунишка же ты, участковый инспектор. Сначала удостоверься, возможно, Зубков купил эту перцовку в райцентре. Давай рассуждать логично. Разве это невозможно проверить? Не так уж в Захарове много торговых предприятий, где продают спиртное. Но главное не в этом, главное, если сойдутся отпечатки, оставленные на бутылке, извлеченной из кирзового сапога, с отпечатками на бутылках из Нюшкиного сарая. Перво-наперво надо в магазин сходить, хорошенько упаковать бутылки. Лучше опять в коробку из-под ботинок.

— Зинуля, гони пустую коробку. Видишь, что у меня? — прямо с порога Павел показал Пырсиковой находку. — Две штучки, и еще есть. Не из того ли ящика, что у тебя уволокли? Слушай, а ты, оказывается, не всех, кто у тебя перцовку покупал, назвала. Зубкову, шоферу из Сельхозтехники, продавала? Чего ж утаила? Любовь с ним крутишь?

— Продавала, — ответила Зинуля.

У Павла чуть бутылки из рук не вывалились.

— Сколько? — выпалил он.

— Да я ему всего лишь одну бутылку продала. И ничего между нами не было. Я почему не сказала… из культурной семьи он. У него мать врачом в районной больнице работает. Сам сказал. Неужель украсть может?

— Ну, ладно. О чем мы тут говорили, помалкивай. Я в райцентр еду.

Упаковав бутылки, Павел вернулся к мотоциклу и, не дождавшись возвращения Лукиничны, вырулил на дорогу. До наступления темноты он побывал в нескольких местах: в совхозной конторе, у свекловичниц, с участков которых Зубков вывозил свеклу, в райпотребсоюзе, где ему дали список магазинов и буфетов райцентра, куда поступала перцовка.

К Федоркову шла удача. Зубка продавщицы и завмаги знали хорошо. Спиртное он у них в последние полтора месяца не брал, хотя раньше был одним из активных покупателей.

Больше того, местные девчата поведали Федоркову, что Зубок у мамки один, любимчиком рос. Подростком раза два задерживался за кражи из киосков. Мать, медсестра районной больницы, пробивная дама, всячески выгораживала свое чадо, обивала пороги районных организаций, выплачивала штрафы, а внешнюю репутацию Миши берегла.

Поздно вечером, собрав несколько объяснительных записок от завмагов и продавцов в единую папку, Федорков зашел в дежурную часть в приподнятом настроении, потом прошел к Журавлеву.

— Ага, анархист, сам прискакал. А я все телефоны разбил — тебя разыскиваю. Из совхозной конторы сообщили: крутанулся, мол, наш участковый, а потом исчез в неизвестном направлении. Что хорошенького скажешь?

— Читайте вот, — Федорков положил перед Журавлевым кипу объяснительных.

Тот отработанным взглядом быстро схватил суть и, опуская несущественное, пробежал глазами по текстам.

— Ну и что? Не покупал Зубок перцовки в райцентре. Ах, да! Зубок, Зубок!.. Личность известная.

— Задержать?

— Во, уже задержать… Мотор, а не работник… За что задерживать-то? Вразуми меня, темного…

— А вот у меня еще кое-что есть. — Федорков раскрыл свой объемистый портфель и достал коробку. Бережно развязал тесемку, извлек бутылки.

— «Перцовая». Зубок распивал в доме подруги. У нас такая есть… свинарка Нюшка Полунина. По той бутылке проверяли кого или нет?

— Проверяли, но только судимых, — сказал Журавлев.

— Зубка задержать? — Нетерпенье так и срывало с места Федоркова.

— Подожди ты… Заладил. Задержим. Сначала продумай, что, кроме отпечатков, можно из этого задержания извлечь. Пойди в кабинет, посиди и подумай, что и как спросить и в какой очередности. Очерти круг его друзей и подруг, знакомств, с кем мог пить и говорить по секрету. Короче. План мероприятий представишь завтра. Продумай, как с инспектором дорнадзора кабину его МАЗа осмотреть, чтобы он не успел меры принять. Возможно, он перцовку и ворованные деньги под сиденьем прячет. Вот после и будем на беседу приглашать. А к бутылкам немедленно пиши сопроводиловку. Дактокарту готовить после доставления будем. Действуй! Так что поздравляю, лейтенант. Серьезную кражу раскрыл.

— Шутите, Юрий Степанович! Заключения эксперта еще нет. По догадкам судить — это еще бабка надвое сказала.

— Нет, Федорков, не по догадкам. Тут такое дело. Когда мы первую бутылку отправили, я позвонил в ЭКО. Мне ответили: ни по одному проверяемому отпечатки не сходятся. Но заметили, что на следе, снятом с бутылки, характерный шрам просматривается — глубокий, через фаланги двух пальцев тянется. Я в тот момент за эту деталь не зацепился, потому ни у кого из проверяемых судимых шрамов на пальцах и ладонях не видел. А сегодня, едва ты про Зубка заговорил, меня как током дернуло. Ах ты, думаю, как же я раньше-то не сообразил. Ведь Зубку же руку в драке порезали, еще перед уходом в армию. Так что поздравляю, раскрыл ты кражу.

— Без вашей помощи не додумался бы, — засмущался Павел.

— А у меня должность такая… помогать. Яблоком угостишься? — Журавлев выдвинул ящик стола, выложил четыре налитые янтарно-медового цвета славянки. — Ешь. Из собственного сада, в котором я только по большим праздникам бываю. Теща в основном хозяйствует.

…На следующее утро выпал обильный иней. Сверкал под солнцем на крышах и на ознобленной траве. Ветви деревьев в нем словно из серебра вычеканены.

Вместе с ветеранами на закладку парка пришли совхозные специалисты во главе с Малашуком и Либединским. На мотоцикле подъехал Федорков. На прицепе трактора привезли тележку с перегноем.

Малашук прибыл в ватнике, на плече мешок с ясенем. Вытащил саженец. Корень ясеня с мелкими корешками в дернике — мохнатыми, каштаново-рыжеватыми, как борода перса, крашенная хной.

— Дывысь, гарный мой явор?

— Хорош! Ничего не скажешь. Главное, корневая система мощная, — похвалил Нестеркин.

— Хто крепкий корень мае, тот беды не знае. Во, вирш сочинив, — широко, по-детски рассмеялся Малашук.

Между тем Нестеркин поднял руку, намереваясь, как всегда, сказать речь.

— Товарищи сельчане и депутаты! — торжественно начал он.

— Ур-ра! Поблагодарим Ивана Михайловича аплодисментами за содержательную речь, — закричал Федорков.

— Я еще не выступал.

— Время истекло, Михалыч, — весело подхватили в толпе. — Пора за лопаты.

Работа пошла разгораться с ходу, как костер по сушняку. Сделали разметку для лунок. Замелькали лопаты.

Павел сбросил куртку, порезал на куски слой дернины, рачительно, по-хозяйски снял ее, сложил в кучку. Бесплодную глину отбрасывал в сторону. Он жадно вдыхал неповторимый, сладостный запах земли, каждой клеточкой своего молодого тела ощущая неразрывную связь с ней.

Вскоре посадочная яма была готова. Павел измельчил дернину, сбросил ее в яму.

Ребята поднесли с полведерка перегноя. Он высыпал его, перемешал на дне ямы с дерниной, размельченной в крупнозернистый чернозем. Затем взял из люльки мотоцикла дубок, полюбовался им. Опустил корнями в яму и начал засыпать ее выброшенной наверх землей.

— Все! Как здесь и рос… Тянись к солнцу, родимый!

Отца и сына допрашивали порознь.

Григорьев-старший заявил сразу, что найденный в их сарае пистолет он видит впервые.

— Не знаю чей, — сказал он, — никогда в доме не видел. Сараем давно не пользовались. Ваш работник, кажется, убедился, что в сарае все пылью покрыто. И голубей, как вы понимаете, не я гонял. И Юрке запретил.

— Почему? — спросил следователь.

— Шпана надоела. Шляются всякие, галдят, свистят, спорят.

— Так чье же все-таки оружие?

— Откуда мне знать, — начиная раздражаться, ответил Григорьев. — Почему об этом спрашиваете меня?

— Но сарай-то ваш.

— Моей семьи. Но наша семья, как вам известно, не из одного меня состоит.

— Да, конечно, еще супруга, сын и кошка.

— Мне не до шуток. Но члены семьи должны отвечать каждый за себя, у нас не круговая порука.

— Да, круговой поруки быть не должно, — согласился следователь, — и в семье какая-нибудь вещь может оказаться в руках только одного. И за незаконное хранение огнестрельного оружия положено отвечать тоже одному — его владельцу. Пистолет не примус, на котором чай для всех кипятят. Вот и выясняем, чей же этот «вальтер», кому из вас принадлежал. В вашей семье, — подчеркнул он.

— Не знаю, кому попадал, в чьих руках видели. В моих руках никогда не был. Не я хозяин пистолета.

Григорьеву не понравилась выжидающая пауза следователя. Он нахмурился, хмыкнул и вдруг резко сказал:

— У кого вы его видели — у меня, у жены? Или еще у кого?

— Не горячитесь, Григорьев. Если скажу, в чьих руках побывало оружие, найденное в вашем сарае, то волнение у вас заметно усилится. Если вы сами не знаете, кто мог пользоваться пистолетом, то могу сказать. Это не секрет. Впрочем, достаточно и того, что он был в руках вашего сына. Видели свидетели. Не случайно мы и пришли с обыском.

— Ну вот, у него видели — с него и взыскивайте, — предложил Григорьев с усмешечкой.

— Взыщем. Но вы ж его отец.

— Ну и что с того, что отец! До каких пор все отец да отец. Может, он завтра убьет, зарежет кого, так что же, прикажете мне в тюрьму идти за него? Интересное дело! Мало с кем он якшался! Голубей гонял, шатались к нему всякие. Как проходной двор. Может, приятели подкинули, чтобы спрятать, а ему не сказали. Что, так не бывает?.. — Потом чуть помолчал и добавил: — Но видели-то у него, не у меня. Или тоже есть свидетели?

— А вы уверены, что свидетелей нет?

Григорьев метнул взглядом: «Не ловите меня».

— Сколько лет сыну? Чем занимается?

— Восемнадцать. Работает. Кормилец, — усмехнулся Григорьев.

— Что же, взрослый человек.

— Не маленький… Разрешите закурить.

Следователь что-то писал. Григорьев, выпуская дым сквозь сжатые зубы, молча уставился в окно, рассеянно и безучастно. И будто вдруг вспомнив, зачем он здесь, тяжко вздохнул и стал разглаживать ладонью резкие и частые морщины на лбу и щеках.

— Вы сами где и кем работаете? — спросил снова следователь.

— Экспедитором на мясокомбинате, — ответил Григорьев и после паузы добавил: — Паршивец, на весь дом ославил.

— А у вас самого раньше никогда не было пистолета? — поинтересовался следователь.

— У меня?.. — Григорьев пожал плечами. — Пистолета нет, не было. Был наган. После фронта, как демобилизовался, я инкассатором работал, тогда имел по службе наган. Но дома его не держал.

— Я не про наган, а про пистолет спрашиваю. Вы же служили в армии, должны различать оружие. Кстати, кем вы были в армии, какое звание имели?

— Младший лейтенант, последняя должность — командир взвода. Но пистолета не имел, наган был. Люблю за точность боя.

— «Вальтер» тоже неплохое оружие.

— Неплохое. Слышал.

— Что же, за всю войну в руках не держали?

— Брезговал, — в ответе Григорьева улавливалась нарочитость.

— Значит, изъятый пистолет принадлежал не вам, а вашему сыну?

— Не знаю. Это вы выясняйте, вас это интересует.

— У вас есть еще дети?

— Слава богу, один.

Григорьев внимательно прочитал протокол, подписал всюду, где полагалось, и спросил:

— Я могу быть свободным?

— Да. Идите.

Ничего больше не спросил Григорьев-отец и ушел не простясь.

Понедельник и вторник следующей недели прошли спокойно, работа шла в обычном ритме. К вечеру, покончив с делами, Виктор поехал домой. По дороге купил торт со взбитыми сливками, любимое лакомство Катьки. Жена, увидев Виктора, радостно засуетилась, быстро накрыла на стол и умчалась к портнихе. Сидя на кухне вдвоем с дочкой, Виктор рассеянно ужинал, а дочь по уши вгрызлась в огромный кусок торта.

— Катерина! Не торопись! — Виктор грозно нахмурил брови.

Катька захлопала голубыми глазами, с набитым ртом промычала что-то и с новым усердием принялась за торт. Уложив дочь спать, Виктор открыл окно и закурил. На улице было тихо и сыро. В темноте, вспыхивая голубыми искрами, прогрохотал ярко освещенный трамвай. Немногочисленные пассажиры сонно покачивались в креслах. И опять тишина.

Виктор поежился, закрыл окно. Поправив на дочери одеяло, прилег на диван. Постепенно его стало охватывать смутное беспокойство.

А беда случилась в эту ночь на одиноком лесном хуторе.

Звонок не разорвал грохотом тишину спящего дома, а лишь слабо тренькнул, приглушенный регулятором. Виктор привычно протянул руку к телефону:

— Шахов слушает.

— Говорит помощник дежурного по министерству. Вас срочно вызывают в управление. — Помощник посопел немного в трубку и, видимо, распираемый информацией, срывающимся голосом зачастил: — Убийство! Давай жми, Шахов, дежурную машину за тобой уже выслали.

Виктор взглянул на часы. Они показывали без пяти минут шесть. Встал, торопливо прошел в ванную, наскоро побрился. Уже затягивая галстук, заглянул на кухню и увидел Лену, которая сонным воробышком сидела на стуле. Виктор молча взял жену на руки и отнес в спальню.

— Спи. Я позвоню потом.

— Да, дождешься от тебя, — улыбнулась Лена. — Ну беги, машина уже пришла. Только выпей сначала кофе, я приготовила. Ну, ни пуха!

У входа в управление Виктор столкнулся с Энделем. Церемонно расшаркавшись друг перед другом, каждый сделал приглашающий жест рукой, пропуская товарища вперед. Пожилой старшина-вахтер укоризненно покачал головой и, хотя несколько лет знал обоих, проверил их удостоверения.

Начальник отдела уже находился в своем кабинете. Разговаривая с кем-то по телефону, он взглянул на вошедших и указал на стулья. Виктор с Энделем сели и стали наблюдать, как бегает по бумаге карандаш шефа. Кончив записывать, Рохтла положил трубку, поправил очки и буднично произнес:

— С добрым утром, сыщики! Машина наша из гаража уже вышла, собирайтесь, и через три минуты быть внизу.

Сборы — дело нехитрое: пистолет в кобуру, второй снаряженный магазин — в маленький кожаный чехол на поясе, из стола — пару пачек сигарет, портфель, который всегда находится в «дежурном режиме», — вот и все, можно ехать.

Рохтла сидел в машине. Шофер Славка радостно приветствовал обоих капитанов, резко нажал стартер, и машина рванулась с места, завизжав о брусчатку резиной. Усаживаясь поудобнее, погнал машину по залитому солнцем утреннему Таллину.

— Куда едем? — не выдержал Виктор.

— Значит так, бойцы. Едем но направлению к Хаапсалу. — Уно Яанович достал записную книжку. — Там на хуторе обнаружен труп семидесятилетнего Вольдемара Ауна. Как говорится, с признаками насильственной смерти. Старик на хуторе жил один, о родственниках пока ничего не известно. Я успел проверить в информационном центре: Аун не судим и вообще в наше поле зрения никогда не попадал. Вот все, чем мы в настоящее время располагаем.

— Да, не густо. — Эндель наклонился к начальнику. — А как он был убит?

— Огнестрельная рана. На месте разберемся, криминалисты должны были выехать на своей машине.

Уно Яанович снял трубку радиотелефона и набрал номер дежурного по министерству.

— Рохтла говорит. Из ЭКО товарищи выехали?.. Скажите их позывной. Понял, спасибо.

Рохтла переключился и переговорил с машиной экспертно-криминалистического отдела. Выяснилось, что они едут другой дорогой. Договорились встретиться на месте преступления.

В машине повисло молчание. Да и о чем говорить? Пока ничего не известно, кроме того, что убит пожилой одинокий человек. Кто поднял на него руку? Что толкнуло убийцу на этот шаг? Все предстояло еще выяснить.

Люди, сидевшие в машине, были профессионалами своего дела, и много раскрытых тяжких преступлений на их счету. На раскрытие некоторых пришлось потратить годы кропотливого труда. Годы!.. Непосвященному человеку трудно даже представить себе этот колоссальный объем работы. А ведь сколько тратится сил и нервов?! И, видимо, тогда только преступник не посмеет убить или ограбить, когда будет убежден в неотвратимости наказания. Стопроцентной неотвратимости! А для этого необходимо каждое преступление раскрывать.

Виктор откинулся на сиденье, расслабился, прикрыл глаза. Тревога холодила сердце. Это всегда так, при каждом выезде на место преступления. Несмотря на большой стаж работы, он никак не мог привыкнуть к виду трупов, чужих ран, смотреть на людей, находящихся в отчаянии и горе. Всякий раз Виктора охватывало огромное желание быстрее найти преступника.

За окном мелькал осенний лес. Солнце золотило пожелтевшую листву, в низинах ватным слоем стелился туман. На опушке, растопырив неуклюжие ножки, стоял лосенок и с любопытством смотрел на приближающуюся машину. Славка плавно затормозил и выключил двигатель. Лосенок сделал несколько шагов к машине, чавкая по болотине копытцами, вытянул шею в сторону людей, принюхиваясь и вздрагивая всем телом.

Рохтла приоткрыл окно.

— Что, парень, заблудился?

Лосенок присел, замотал обидчиво головой и, разбрызгивая грязь, помчался в лес.

На место прибыли уже в десятом часу. Хутор находился на большой лесной поляне в окружении могучих сосен. Старый, вытянутый в длину приземистый дом, крытый камышовой крышей. Рядом такие же древние сарай, амбар и баня. Двор в полном запустении — все заросло травой, в углу куча сгнивших досок, посередине насквозь проржавевшая косилка. Только свежая поленница дров говорила о том, что дом обитаем. За стеклом маленького окошка Виктор увидел громадного серого кота, который неподвижно сидел и меланхолически жмурился. Возле распахнутой входной двери стоял пожилой человек в форме капитана милиции. Растерянно затоптавшись, он растопыренными пальцами неуклюже отдал честь и сказал:

— Извиняюсь, ваши документы. Сюда нельзя.

Рохтла молча протянул удостоверение. Капитан внимательно прочитал красную книжицу и, вытянувшись, отчеканил:

— Участковый инспектор Лаур.

Из проема двери показался озабоченный начальник местного уголовного розыска Юхан. Увидев приехавших, горячо пожал всем руки.

— Товарищ подполковник! Следователь прокуратуры и судмедэксперт уже работают в доме, еще ждем криминалистов из Таллина.

— Вон они уже подъезжают. Пускай начинают работать, а мы пока поговорим. — Рохтла приветственно махнул рукой прибывшим и повел сотрудников к поленнице. Расселись на чурбаках.

— Давайте начнем по порядку. — Рохтла закурил сигарету. Виктор и Эндель достали блокноты.

— Пускай участковый начнет, — сказал Юхан. — Он обнаружил труп, но растерялся немного — с самой войны на его участке никаких преступлений не было. Вы уж извините, товарищ подполковник.

— Ты, Юхан, зря извиняешься. Раз таких преступлений не было, значит, хорошо работал. — Рохтла повернулся к участковому: — Рассказывайте, Лаур.

Капитан осторожно снял фуражку и расправил пятерней седые слежавшиеся волосы.

— Живу я здесь недалеко, километра три будет. Не спалось ночью, товарищ подполковник, старая рана беспокоит. — Лаур непроизвольно потер ногу. — Часа в четыре утра услышал два выстрела из ружья. Подумал, браконьерствует кто-то, потому как не сезон сейчас. Лесник в отъезде, у дочери гостит, замужем она за офицером армейским. Мужик хороший, рыбак. — Лаур смутился, что увел разговор в сторону. Присутствующие молчали. — Значит, сел я на мотоцикл, поколесил по лесу. Никого. Когда проезжал мимо дома старого Вольдемара, увидел, что дверь нараспашку. Непохоже это на старика. Может, случилось что? Зашел в дом, а он в крови весь… Мертвый. — Капитан дрожащей рукой вытер вспотевший лоб. — Рация моя на мотоцикле до райотдела не достает. Позвонил от себя и сразу вернулся.

Участковый потерянно умолк.

— Так. Расскажите об убитом подробнее. — Рохтла ободряюще посмотрел на Лаура.

— Что о нем рассказывать? Одинокий старый человек. С тридцатых годов был в здешних местах егерем. Детей не было. Старуха померла лет пятнадцать назад. После этого сдал Вольдемар, хозяйство забросил, протянул еще несколько лет, да и оформил пенсию. Видно, не под силу стала егерская служба. В магазин ему было далековато ходить, так часто я подбрасывал ему хлеб, консервы. Иногда заезжали по старой памяти охотники из пожилых, останавливались у Вольдемара на ночевку, оставляли кое-что из продуктов. Он и рюмку мог с ними поднять, а так не пил. Уравновешенный был человек.

— Извините, — улыбнулся Виктор, — придется задать банальный вопрос: были ли у Ауна враги или неприязненные отношения с кем-нибудь?

— Какие враги?! Он и мухи не обидит. Хоть и егерем работал, а в живность не стрелял, жалел ее. И не общался ни с кем, жил себе бирюком.

— Да, задача! — Рохтла поднялся. Встали и остальные офицеры.

— Юхан, а служебную собаку использовали?

— Так точно! Взяла след, дошла до ручья — это метрах в ста пятидесяти отсюда, дальше идет заболоченный лес, — на том все и кончилось.

— Ясно. Необходимо выделить Лауру достаточное количество людей и организовать осмотр местности. Ведь кто-то стрелял из ружья ночью? Заодно обойти все хутора, переговорить с жителями. Узнать, не было ли у кого гостей, может, видели посторонних в лесу? Немедленно информируйте пограничников. Давай, Юхан, действуй, а мы здесь поработаем.

Юхан с Лауром уехали, остальные вошли в дом. Первым помещением была кухня. Грязная, закопченная плита, на ней металлические миски с остатками засохшей еды. В углу лежал развязанный мешок с картошкой, рядом, в старом тазу, горка проросших луковиц. Стоял кислый, затхлый запах. Виктор потрогал плиту — та была еще теплая. Далее была комната, в которой, кроме шести кроватей с засаленными матрасами, ничего не было. Видимо, здесь обычно ночевали охотники. Прошли в последнюю комнату, откуда слышались голоса. Из-за грубо оструганного стола поднялся пожилой мужчина и представился:

— Следователь прокуратуры Юрисоо. Этот молодой человек, — он указал на парня, сидевшего на лавке между двух окон, — судебно-медицинский эксперт Панов, а это, — теперь последовал кивок в сторону двух женщин, робко жавшихся друг к другу, — понятые. Ваших коллег-криминалистов представлять нет необходимости.

Рохтла назвал себя и сотрудников, потом с Юрисоо отошел к двери, где они негромко заговорили. Эндель присоединился к ребятам из ЭКО.

Виктор оглядел комнату. Убранство небогатое. Облезлый шкаф (наверное, еще довоенный) с распахнутыми дверцами, весь нехитрый скарб, валявшийся на полу. У глухой стены широченная тахта — одеяло отброшено, обивка вспорота, из нутра сиротливо торчат пружины. Повсюду следы полного разгрома: приподнятые доски пола, искореженные деревянные плиты подоконников, разбитая кадка, в которой рос фикус. На полу между тахтой и стеной лежал труп, прикрытый залатанной простыней. Мрачное, зловещее зрелище. Полная комната занятых делом людей, и это неподвижное тело, то, что всего несколько часов назад было живым человеком. Виктор подошел к трупу, присел. Рядом опустился Панов, откинул с лица убитого простыню. Жидкие седые волосы, небритое, изможденное лицо, рот открыт в последнем вздохе. Панов снова набросил простыню и тихо сказал:

— Пулевая рана навылет в области сердца. Ваши спецы пулю из стены уже выколупали. Убит в середине ночи, точнее скажу после вскрытия. Вечерком загляни в мое хозяйство, результаты будут готовы. Пойду теперь встречать машину, мне пора ехать.

Виктор задумчиво сидел на корточках. Мягко спрыгнув с подоконника, к нему приблизился кот, сел неподалеку и уставился желтыми глазами. Видно, проголодался, а никто его не кормит. Странные животные эти кошки. Человек сильно ошибается, думая, что приручил их. Собака давно бы почувствовала смерть хозяина, а этот котище спокоен и равнодушен. Что видел он этой ночью? Какая трагедия разыгралась здесь?

Следователь Юрисоо вернулся к столу, пригласил поближе понятых и продолжил заполнение протокола. Рохтла увел сотрудников в пустующую комнату, расселись на кроватях. Калда, руководитель группы криминалистов, не дожидаясь приглашения, начал докладывать:

— Порадовать особенно нечем, Уно Яанович. Дом мы осмотрели. Сняли несколько отпечатков пальцев, но я уверен, что все они принадлежат хозяину — его узор. Обнаружена стреляная гильза и пуля от пистолета калибра 7,65 миллиметра. Оружие не отечественное, что-то типа маузера, «вальтера», судя по гильзе — еще со времен войны. После экспертизы скажем точнее. Фотосъемки тоже произведены, сейчас начнем осматривать остальные постройки. Двери самого дома не взломаны. Хозяин, похоже, не имел привычки запираться. Брать у него нечего, сами видели.

— Нечего, говоришь? А погром у него устроили зачем, что искали? Давайте, Калда, работайте дальше — большая надежда на вашу фирму. Виктор, подключайтесь к научным мужам, а мы с Энделем пока займемся бумагами покойного. Может, там что найдем, какого-нибудь дружка или родственника.

Осмотр места происшествия длился еще около четырех часов. Закончив обследование бани, Виктор вылез наружу и, осторожно вытащив грязными руками сигарету из пачки, закурил. После копания в старой рухляди хотелось тщательно вымыться. Из сарая выглянул радостный Калда и помахал рукой.

Виктор торопливо перебежал двор и, споткнувшись о порожек, ввалился в сарай.

— Осторожней, Витя! Иди сюда.

Калда со своим товарищем, подсвечивая себе фонариками, склонились в углу. Привыкнув к полумраку, Виктор увидел, что земляной пол сарая в нескольких местах вскопан. Возле одной из ям Калда внимательно осматривал измазанную глиной лопату.

— Видишь, на глине синие ворсинки. Это или рукавицы, или нитяные перчатки. Изымем — пригодятся. Вот почему в доме не было чужих отпечатков. Но не это главное, ты сюда смотри.

Луч фонарика переметнулся в сторону, и Виктор увидел на свежем выбросе земли четкий отпечаток обуви. Калда осторожно измерил след, поднялся и сказал напарнику:

— Сейчас пришлю следователя с понятыми. След сфотографируешь, сделаешь с него слепок. Пошли в дом, Виктор.

Внимательно осмотрели всю обувь, находящуюся на хуторе, но ничего похожего не обнаружили. Да и нога покойного соответствовала 40-му размеру, а на земле отпечатался явно 43-й. Но это уже было кое-что! Калда ходил в героях.

В Хаапсалу приехали в четвертом часу дня. Калда со своей бригадой срочно отбыл в Таллин, увозя «трофеи». На совещание все собрались в прокуратуре в небольшом кабинете Юрисоо. Перед самым началом совещания примчался запыхавшийся Юхан. Несмотря на усталость, все были сосредоточенны, собранны и спокойны. Юрисоо откинулся на спинку стула, пригладил редкие волосы и неторопливо начал:

— Уважаемые товарищи! — Это прозвучало настолько торжественно, что все заулыбались. Юрисоо тоже рассмеялся, неожиданно и открыто, совсем по-молодому. — Обстановка не благоприятствует веселью, но я, каюсь, взял не тот тон. Мы с вами должны и обязаны решить один вопрос: кто совершил убийство? Для этого необходимо уяснить себе цель и мотивы преступления. Какие будут мнения?

После недолгого раздумья Виктор твердо сказал:

— Есть три версии: первая — с целью ограбления, вторая — убийство с целью мести и, наконец, третья версия — убийство из хулиганских побуждений. Я понимаю, что это стандартная заготовка, но уйти от нее, от этих версий мы не можем. Попробуйте сейчас придумать что-нибудь новое!

— Убедительно, хотя возможны и более оригинальные варианты, — произнес Юрисоо. — Давайте обсудим. Итак, первая версия: ограбление. Все мы были на место происшествия и видели, в каких условиях жил Аун. О достатке не может быть и речи. Накопления? Много ли сэкономишь на зарплату егеря?

— В практике бывали случаи, когда преступления совершались совсем из-за незначительной суммы денег, — сказал Виктор.

— Согласен, Шахов. Не нужно горячиться. Ведь мы пытаемся нащупать наиболее веские аргументы, которые могли толкнуть преступника на убийство. Ведь пойти на такое ради нескольких десятков рублей мог разве что сумасшедший. Кстати, вот вам еще одна версия: сумасшедший, и ее также придется отрабатывать.

В разговор вступил Рохтла:

— Да, и это тоже версия. Эндель, когда будете готовить ориентировку по республике, обязательно укажите, что необходимо устанавливать лиц, имеющих отклонения в психике и скрывшихся из дома или лечебницы. Ты, Виктор, не переживай — первую версию мы не отбрасываем. Теперь проверим другую: убийство из мести, хотя это тоже довольно шаткое предположение. Друзья или враги Ауна нам неизвестны, скорее всего их и вовсе не было. Родственники отсутствуют, переписку покойный ни с кем не вел. Чтобы окончательно убедиться в этом, Юхану поручается переговорить с работниками почты. Итак, пока наиболее приемлемая версия: убийство из хулиганских побуждений. Да, такое предположение расширяет объем работы почти до бесконечности, но мы должны учитывать все обстоятельства, которые дают отправные точки для розыска. Уединенный лесной хутор не место для прогулок хулиганов. Если там побывал кто-то посторонний, его могли видеть окрестные жители. Значит, нужно продолжать опрос населения. Необходимо установить водителей рейсовых автобусов, маршруты которых проходят через интересующий нас лесной массив. Они прекрасно знают своих местных пассажиров, постоянных попутчиков и наверняка запомнили чужака, если тот садился или выходил из автобуса. Товарищи из Хаапсалуского райотдела пусть займутся местной шпаной. Юхан, переверни весь район, но проверь всех лиц, представляющих интерес для нас. Виктор и Эндель окажут тебе посильную помощь. Таков примерный план первоначальных действий. Какие будут дополнения? Эндель, ты хочешь что-то сказать?

— Да! Есть еще одна версия, на всякий случай. Ауна могли убить для того, чтобы заставить его навсегда замолчать.

Немногословный Эндель не стал комментировать свое сообщение, хотя оно заслуживало внимания. Такое тоже могло быть. А что, если старый Аун знал какую-то тайну и умер вместе с ней?

Совещание затянулось до позднего вечера. Чтобы хоть как-то освежиться, Виктор отправился к Панову не автобусом, а пешком. Прогулка по городу действительно взбодрила его, в голове прояснилось, стало легче дышать. Миновав в темноте скверик при небольшой больнице, Виктор зашел с правого крыла и поднялся по ступенькам. Гулкий белый коридор освещался тусклой лампочкой. За обитой дерматином дверью слышался голос Панова. Когда Виктор вошел, тот положил трубку телефона, серьезно посмотрел на Виктора.

— То ли случайно, то ли стрелок был меткий, но пуля пробила сердце. Летальный исход мгновенный. Смерть наступила примерно в 24 часа. Алкоголь покойный не принимал, следы побоев абсолютно отсутствуют. А как у вас дела, зацепились за что-нибудь?

— Нет. Строим конструкции из версий и тут же их сами разрушаем. Отчаиваться, конечно, не следует — негодяя мы обязательно найдем. Ладно, пойду в гостиницу.

— Давай ко мне домой? — предложил Панов. — Места много, и жена будет рада гостю из столичного города. На ужин отведаем зайчатины. Уговорил?

— Уговорил, чревоугодник.

Рассмеявшись, Панов позвонил домой, чтобы предупредить жену. Они вышли на улицу. Старый маленький городок готовился ко сну — в окнах гас свет, по пустынным улицам спешили запоздалые прохожие. В ночной тишине издалека доносился шум морского прибоя. Впереди медленно пересекла улицу желтая машина — ночная милиция несла службу.

Режим работы в Хаапсалуском райотделе изменился. Создали оперативную группу, куда, помимо уголовного розыска, вошли представители других служб. В отделе не было ни одного человека, кто не пытался бы оказать посильную помощь в раскрытии преступления.

Удалось выяснить, что два выстрела из ружья, которые ночью слышал капитан Лаур, произвел тракторист местного колхоза Кууль. К нему в огород повадилось семейство кабанов, и, чтобы отпугнуть их, Кууль устроил пальбу. Опрос водителей рейсовых автобусов и окрестных жителей ничего не дал: никто из них никого постороннего не видел.

А время шло, и постепенно остывало ощущение, будто преступник где-то рядом, что его скоро задержат. На пятый день розыска участковый инспектор Геймонен сообщил, что из Хаапсалу исчез Яков Моргун, ранее судимый за покушение на убийство.

Виктор решил срочно навести справки об образе жизни Моргуна. Выяснилось, что после отбывания наказания он прописался в доме отца, в котором проживала еще его незамужняя сестра. Работать Моргун устроился слесарем в автохозяйство. Последнее время много пил, первого сентября вышел пьяным на работу, и начальник вынужден был отправить его домой. Второго сентября Моргун в автохозяйство не явился и отсутствует на работе по сей день.

Информация была интересная. Виктор поспешил в прокуратуру. Юрисоо внимательно выслушал его рассказ.

— Вы заинтриговали меня, Шахов! Что намерены предпринять дальше?

— Начнем розыск Моргуна. Считаю целесообразным провести по месту жительства Якова Моргуна обыск. Поищем там его обувь. Помните след на хуторе?

— Помню и согласен с вами. Разрешение на обыск я оформлю.

Через час Виктор, Юхан и два молодых сотрудника выехали на обыск. Каменный дом Моргунов хоть и выглядел крепким, но чувствовалось, что владелец не очень-то занимался хозяйством: ворота перекосились, двор захламлен, ставня на окне висит на одной петле. Здоровенный рыжий пес яростно хрипел, кидался на людей, но крепкая цепь отбрасывала его назад.

Поднялись на крыльцо, постучали. Дверь открыл пожилой мужчина, отец Якова. Равнодушно прошел в комнату, сел за стол и принялся хлебать жиденький суп. Привык, видно, к частым визитам милиции. Осмотревшись, Виктор присел за стол напротив мужчины.

— Где сын?

Старший Моргун, не прекращая жевать, промычал:

— Черт его знает?.. Свистнул у меня полсотни, теперь и рыла не кажет. Объявится — прибью!

— Сколько дней он отсутствует?

Моргун поскреб небритую щеку, встал и открыл ящик комода, вытащил из него синенький бланк телеграммы и, отставив далеко руку, пробежал глазами текст.

— Стало быть, с первого сентября этот прохиндей намылился, Надя, дочка моя, 31 августа в Пярну уехала, тетка там приболела, а на следующий день и Яшка рванул. Плакали мои денежки…

— Так, может, он тоже в Пярну поехал к тетке?

— Да он за всю жизнь ни разу ее в Пярну не навещал.

Моргун-старший решил, что тема разговора исчерпана, уселся и снова принялся за остывший суп. Он так был поглощен едой, что даже сообщение о том, что в доме будет произведен обыск, не произвело на него, казалось, никакого впечатления.

Дом осмотрели быстро. Со всех углов собрали обувь: резиновые сапоги, сандалии, старые ботинки, из-под кровати вытащили коробку с новыми туфлями.

— Чьи?

— Яшкины, — бесстрастно сказал Моргун.

Виктор глянул на подметку — так и есть, 43-й размер! Медленно вытащил из бумажника фотографию следа с места происшествия, осмотрел всю обувь, но аналогичного рисунка не было. Иначе все сразу бы стало на свои места. Правда, еще одна пара 43-го размера была на ногах отсутствующего Якова Моргуна, и на нее нужно было взглянуть как можно быстрее. Опыт Виктора не позволял ему необдуманно торопиться. Дом осмотрели еще раз — искали рукавицы или нитяные перчатки. Впустую. Взяв адрес пярнуской тетки, поехали в автохозяйство, где работал Яков Моргун. Тщательно осмотрели все подсобные помещения, но ни похожей обуви, ни перчаток, ни рукавиц не нашли. Правда, была там одна пара зеленых брезентовых рукавиц, но они ничего общего не имели с синими ворсинками, обнаруженными Калдой на лопате.

Возвратившись в отдел, подвели итоги.

Вольдемар Аун убит в ночь со второго на третье сентября, в сарае убийцей оставлен след — отпечаток обуви 43-го размера. Яков Моргун ранее был осужден за покушение на убийство, пьет, испытывает недостаток в деньгах, носит обувь именно 43-го размера. Первого сентября исчез из Хаапсалу, и до сих пор нигде не обнаружено его местопребывание. Вывод вроде напрашивался сам собой.

Посоветовавшись, решили, что в Пярну поедет Эндель, а Виктор с местными розыскниками займется изучением связей Моргуна в Хаапсалу.

Половина следующего дня ушла на малоприятные беседы с помятыми, синюшными личностями. Уж больно однообразную компанию подобрал себе Яшка — почти все были постоянными клиентами вытрезвителя. Посему и добиться от них толку было невозможно, никто из них не знал местонахождения своего бывшего собутыльника.

К обеду вернулся Эндель с хорошими вестями: Надежда Моргун сообщила, что ее непутевый братец наверняка махнул в Нарву к своей подружке Клавке. Где живет и работает Клавдия, пока установить не удалось. В свое время Яков Моргун служил в Нарве в пожарной части, там и познакомился со своей пассией.

Виктор, однако, расстроился. Нарва — очень своеобразный город, сродни Иванову или Орехову-Зуеву: там тысячи девчат-текстильщиц, а сколько из них Клавдий? Пришлось срочно звонить в Таллин, докладывать Рохтле обстановку. Уно Яанович пессимистическому настроению Виктора не поддался.

— Берите в Хаапсалуском отделе машину и поезжайте с Энделем в Нарву. Туда я сейчас позвоню, предупрежу. Ищите, Виктор. Только будьте благоразумны и осторожны, не забывайте, что Аун убит из пистолета. Юхану передай, пускай продолжает работать на месте. У меня все, жду от тебя известий. До свидания.

До Нарвы добирались четыре часа. Эндель, настроив приемник на футбольный репортаж, оживленно обсуждал с водителем перипетии матча. Куда девался его обычный флегматизм?! Виктор дремал на заднем сиденье. К Нарвскому отделу подъехали поздно вечером. Виктор с Энделем зашли в дежурную часть. Из-за пульта поднялся майор с повязкой на рукаве.

— Здравия желаю! С приездом! — Майор не успел договорить, как зазвонил телефон. — Алло, милиция…

Телефон оказался подключенным к динамику, и оттуда послышался мужской голос:

— Так это милиция?

Дежурный устало сдвинул фуражку на затылок, передвинул журнал и приготовился записывать.

— Вас слушает дежурный помощник майор Коняев.

— Повторите фамилию, я должен записать.

— Ко-ня-ев!

— Товарищ Коняев, я делаю официальное заявление: нас обокрали. Ну, что же вы молчите? Нас обокрали!

— Кого вас?

— Ах, да. Моя фамилия Геральдин. Улица Халтурина, дом два, квартира двенадцать. У нас украли Риту! — Голос мужчины перешел на трагический шепот.

— Это ваша дочь?

— Какая еще дочь? Это такса черной масти, возраст — два года и четыре месяца. Мы были во дворе, вдруг Рита кинулась на улицу. Когда я выбежал, она уже пропала. Вы должны найти собаку, иначе Соня просто не пустит меня домой.

— А Соня — кто это?

— Вы что, смеетесь надо мной, издеваетесь?

— Откуда я знаю? Может, Соня — мама Риты?

— Соня — моя жена! А на вас я буду жаловаться. Так вы будете искать собаку?

— Собак вообще-то мы не ищем. Ждите, может, сама прибежит. Если объявится у нас, вам сообщат.

— Ну что же, товарищ Коняев, я буду писать в газету.

— Это ваше право, но лучше подайте туда объявление о пропаже собаки.

Майор положил трубку и сразу включил несколько тумблеров:

— Внимание маршрутам! Из дома номер два по улице Халтурина пропала собака, такса черной масти. При обнаружении сообщить в дежурную часть. Конец связи. — Майор повернулся к приехавшим. — А теперь скажите, что это не собачья работа.

Поняв по улыбающимся лицам, что сочувствия не найти, Коняев сокрушенно махнул рукой и протянул записку от начальника уголовного розыска Даркова:

«Вам заказан номер в гостинице «Нарва».

Пожелав дежурному спокойного дежурства, поехали в гостиницу. Хаапсалуский водитель от отдыха отказался и сразу уехал обратно. Виктор с Энделем оформили документы и поднялись в номер. Ужасно хотелось есть, но ресторан был уже закрыт. Виктор собрался было идти к дежурной по этажу поклянчить хотя бы чайку, но его остановил звонок телефона. Звонил Дарков.

— Вы уже привели себя в порядок? Выходите, сейчас заеду, и ко мне на ужин.

— Поздновато вроде, Степан Гаврилович?

— А когда у нас было что-нибудь вовремя, Витя? Знаю же, что голодные. Жена давно ждет, все кастрюли полотенцами обмотала, чтобы не остыло. Для поднятия боевого духа и аппетита сообщаю: нашли мы эту Клаву! Подробности за столом…

— Интриган! Уже бежим.

Подробности были простые. Смекалистый и многоопытный Дарков, получив предписание Рохтлы, не мудрствуя лукаво, направился прямо в пожарную часть, в которой служил когда-то Моргун. В каждой части есть «вечный» старшина. И тому не стоило особого труда вспомнить, что разгильдяй и любитель спиртного рядовой Моргун похаживал к кладовщице рыбколхоза Клаве, где и был застигнут однажды во время самовольной отлучки.

К утру уже было известно, что Клавдия — человек постоянный и профессию кладовщицы не сменила. Живет в Усть-Нарве в маленьком домике. Оставалось только выяснить, не у нее ли Моргун.

В Усть-Нарве их уже поджидал участковый инспектор, молодой круглощекий парень. Жизнерадостно улыбнувшись, представился не по-уставному: Федор Круглый. Фамилия вполне соответствовала его комплекции. Участковый гостеприимно расставил стулья, включил в розетку электрочайник.

Виктор с интересом оглядел помещение: на подоконниках стояли обернутые в розовую бумагу горшки с цветами, перед столом массивное, потертое кожаное кресло, в углу старый холодильник ЗИЛ, вручную подкрашенный масляной краской, обитая дерматином дверь сверкала замысловатыми шляпками медных гвоздей.

— Хорошо живешь, Федор Круглый! — Виктор опустился в мягкое кресло.

— Он у нас хозяйственный, и на участке полный порядок. Может, пошлем Федора к Клавке, пусть разведает, что к чему? — сказал Дарков и принялся поливать из графина цветы.

— Товарищ майор, они уже политы. — Федор выключил чайник, разлил по стаканам чай и поставил на стол вазочку с кусковым сахаром. — Я тут кумекал до вашего приезда. Недалеко от дома Клавы пивная имеется, и она там приторговывает вяленой рыбкой. Отдыхающие из санатория частенько заглядывают туда.

— Хорошо «кумекал», Федор! Нас с Энделем здесь не знают, сойдем за отдыхающих. Начерти-ка план дома.

— План и не нужен. Там кухонька и одна комната. Все на виду.

— Сарай или погреб есть?

— Нет. Одна она живет, без мужика. Кто ж сарай будет строить? Как пойдете, мы с товарищем Дарковым из кустов приглядим, там подход хороший.

— Договорились. — Дарков поднялся. — Виктор с Энделем заходят в дом, мы с Круглым прикрываем. Пошли.

«Отдыхающие» фланирующей походкой подошли к дому Клавдии. Виктор, не вынимая сигареты изо рта, решительно забарабанил в окно. Занавеска отдернулась, выглянула растрепанная женщина. Увидев двух приятелей, она возмущенно покрутила пальцем у виска.

— Открывай, Клава! Дельце к тебе есть…

Когда дверь отворилась, Виктор галантно взял женщину под руку и увлек в дом.

— Клавочка, родненькая! Рыбки бы нам пару хвостов. Уважь!

— Алкаши! С жиру беситесь в своем санатории. С утра уже зенки заливать собрались…

Виктор с первого взгляда понял — Моргуна здесь нет. Круто повернулся к Клавдии и, глядя ей прямо в лицо, твердо спросил:

— Где Яков Моргун?

Женщина удивленно раскрыла глаза, присмотрелась внимательно к посетителям и расхохоталась.

— Так вы из милиции? Артисты! — Клавдия захлебывалась смехом. — Нету Яшки, в больнице он.

— В какой больнице?

— Известно в какой — в Нарвской. Аппендицит ему вырезали, теперь езжу вот, супчиком подкармливаю.

— Какого числа его оперировали?

— Как приехал, так и свалился. Вызвала «скорую», сразу забрали в больницу. Второго сентября это было. Опять натворил чего-нибудь?

— Пустяки… Дома не знают, куда он пропал. Извините нас за беспокойство.

В больнице все подтвердилось. Второго сентября «скорая помощь» доставила Моргуна в приемный покой, и в тот же вечер он был оперирован. Виктор полистал его паспорт, для убедительности заглянул в палату, где цветущий Моргун возлежал на подушках. Эндель спокойно прокомментировал:

— Первый тайм мы уже отыграли. Команды удаляются на отдых…

Виктор в тон ему закончил:

— …при полном молчании трибун. На световом табло загорается большой знак вопроса. Дарков, пойдем позвоним от тебя главному судье «соревнований», получим соответствующие указания и рекомендации.

Рохтла «порекомендовал» к утру быть в министерстве.

В уголовном розыске принято считать, что если при отработке версии получен отрицательный результат, то это тоже результат. Причастность Моргуна к убийству была полностью опровергнута, и ради этого стоило тратить время и силы. Теперь предстояло проанализировать проделанную работу и наметить новые розыскные меры.

Эндель добровольно вызвался писать справку-меморандум. Виктор тем временем рылся в архиве, просматривая материалы по преступлениям прошлым лет, совершенным на лесных хуторах. Таких преступлений было немного, но Виктор снова и снова листал дела, составлял списки, тщательно разбирался в мотивах, толкнувших людей преступить грань закона. Особенно его интересовал вопрос, что побуждало преступников идти именно на отдаленные хутора? Кажущаяся беззащитность людей? Но ведь можно нарваться на агрессивного хозяина, и тогда трудно будет унести ноги. Предположение, что владельцы хуторов прячут деньги в кубышках? Смешно! Гораздо выгоднее положить деньги в сберкассу и получать льготные проценты.

На третий день творческих мук Виктор пришел к выводу, что никакой системы здесь нет и быть не может. Пока оставался один реальный путь — проверить людей, ранее судимых за аналогичные преступления. Для этого необходимо установить, где они находятся. Виктор ушел с головой в составление запросов. От писанины его оторвал робкий стук в дверь.

— Войдите.

На пороге стоял пожилой человек в сером пальто и шляпе.

— Товарищ капитан, я участковый инспектор Лаур. Разрешите обратиться?

— Лаур! Да вас же узнать нельзя в гражданском платье. Проходите.

Виктор силком снял со смущенного Лаура пальто, усадил в кресло.

— Как там дела в вашем лесу, что нового?

— Тут вот какое дело, товарищ капитан… Промашку я допустил. Вы уж извините меня. Видно, пора мне на пенсию.

— Да что случилось? Не волнуйтесь, Лаур, говорите смелее.

— Вспомнил я один факт. С год назад увидел во дворе у старого Вольдемара молодого парня, модный весь из себя, костюмчик блестит. Спросил ненароком, что, мол, за чудо: грибник не грибник, охотник не охотник? Вольдемар пробормотал что-то насчет племянника, вроде в «Интуристе» работает. Я тогда не придал значения, забыл. А теперь вот вспомнил и все эти дни думаю. Была у Вольдемара когда-то сестра, только померла давно. Может, и в самом деле племянник это был?

— Что ж, очень хорошо, что вы пришли ко мне. Вы надолго в Таллин?

— Начальник сказал, что могу быть здесь, пока не разберемся.

— Тогда едем в «Интурист» в отдел кадров. По фотографии узнать сможете?

Лаур кивнул головой с полной уверенностью.

Кадровики — народ обстоятельный. Все у них разложено по полочкам в идеальном порядке, папки аккуратно подшиты и подписаны, картотека разбита по службам. С милостивого разрешения начальника отдела кадров расположились в его кабинете. Виктор усадил Лаура возле окна и подавал ему карточки, отбирая только мужчин. Просмотрели всех гидов, переводчиков сервис-бюро, работников гостиницы и вспомогательных служб, шоферов, швейцаров, наконец перешли на ресторан. Лаур молча отложил одну карточку и, взглянув на Виктора, кивнул — он! Виктор внимательно всмотрелся в фото и записал: Ялакас, 1949 года рождения, проживает в Таллине, улица Кирси, 6, кв. 39. Бармен.

Заинтересованный кадровик посмотрел через плечо Виктора.

— Ялакас? Никаких претензий не имеем. Добросовестный работник, член месткома, хороший семьянин. Вы, вероятно, ошиблись.

— Я тоже так думаю, так что не нужно его зря беспокоить.

— Понимаю. Кстати, Ялакас сегодня работает, завтра у него выходной.

На улице Лаур распрощался, поехал навестить родственников, а Виктор через десять минут стучался в кабинет Рохтлы.

Обсудили возникший вариант. Ялакаса предстояло проверить капитально, ведь это пока единственный человек, которого видели на хуторе. К тому же родственник Ауна.

Виктор неторопливо шагал по улицам вечернего города. Сырость освежала кожу лица, снимая усталость. Запахнув плотнее плащ, он ускорил шаг и вышел на площадь, посреди которой будто новогодняя елка стояла гостиница «Виру». Прекрасное современное сооружение, пользующееся большой популярностью у приезжих, но, как казалось Виктору, место для постройки гостиницы было выбрано не совсем удачно — бывшая Центральная площадь потеряла свое очарование.

Вспомнив, что сегодня как раз должен работать Ялакас, Виктор обогнул здание и подошел к входу в ресторан. Возле дверей толпилась молодежь. Швейцар за стеклом, как карась в аквариуме, важно дефилировал, гордый и неприступный.

Виктор стоял в нерешительности. Хотелось бы, конечно, посмотреть со стороны на «племянника», но как попасть туда? Не объясняться же с этим старым павлином.

— Шахов, привет! — К Виктору подходил оперативник из городского управления. — Что здесь делаешь?

— Да вот хотел чашечку кофе выпить, но разве проберешься через такой кордон. — Виктор пожал протянутую ему руку. — Ты знаешь, все время испытываю мистический страх перед швейцарами, прямо комплекс какой-то…

— Ну, это проблема разрешимая. Пойдем, составлю тебе компанию, если не возражаешь.

Оперативник решительно направился ко входу, Виктор шел следом, мучительно вспоминая, как того зовут. Чертыхался про себя, что за своими делами стал забывать имена коллег. Потом вспомнил — Антс.

Антс уверенно растолкал джинсовых парней и забарабанил в дверь. Швейцар подслеповато сощурился, вглядываясь в нахальных посетителей, потом быстро засеменил открывать. Пропуская Антса и Виктора, весь разулыбался, как будто встретил долгожданных и горячо любимых родственников.

Сдав плащи, они спустились по лестнице, свернули налево и попали в полутемный маленький бар. От гремящей музыки, казалось, вибрировали бетонные стены. Бармен священнодействовал за стойкой. Уверенной рукой разбрасывал по бокалам лед, смешивал коктейли, неуловимым движением распечатывал пачки сигарет, наполнял кофейные чашки. Затем наступал кульминационный момент: рука замирала и мягко опускалась на кнопки электронного калькулятора. Исполнялись замысловатые гаммы, «автор» на секунду задумывался, как бы в уме сверяя счет, и со скучающим видом отсчитывал сдачу. Небрежно, как на паперти, бросал мелочь на поднос. Разомлевшие клиенты смущенно сгребали мелочь настойку — на чай, мол, — и, забрав поднос с горячительным, удалялись в темноту бара.

Ялакас царил в своем маленьком громыхающем царстве. Увидев Антса, вежливо поклонился и пошел вдоль стойки к пришедшим.

— Добрый вечер! Пришли отдохнуть? Что желаете заказать? — Говоря это, Ялакас тревожно окинул зал глазами, затем запоминающе посмотрел на Виктора.

— Два кофе… — начал Виктор.

— …и два коньяка, — закончил Антс.

Все трое засмеялись. Бармен с явным облегчением кинулся выполнять заказ. Лихо орудуя рычагами кофеварки, кивнул на свободные места у противоположной стены.

Усевшись, Виктор с интересом оглядел зал. Низенькие круглые столики, вокруг них кожаные кресла-пуфики. Сизый сигаретный дым слоями поднимался к потолку и исчезал в невидимой вентиляции. В углу горланила компания подвыпивших финских туристов. За остальными столиками сидела молодежь, некоторые явно школьного возраста. Все навеселе. Естественно, бар-то не молочный. Посередине на крохотной площадке дергалась пара: какие-то судорожные движения руками, бедрами, ногами. Парень и девушка даже не смотрели друг на друга, лица у них были бесстрастные, как у мимов. Никто в баре не обращал внимания на танцующих.

Ялакас торжественно подошел с подносом, расставил кофе, коньяк и блюдце с миндалем. Поклонившись, так же торжественно удалился. По реакции зала Виктор понял: оказал им царский прием. Выпили по глотку коньяка, отхлебнули великолепного кофе и захрустели орешками.

— Часто здесь бываешь, Антс?

— Приходится по службе… Публика, сам видишь, беспокойная. Присматриваем за ними. И чего сюда этих сопляков тянет, как пчел на мед? Каждый вечер одни и те же физиономии. Сидят, коптятся в дыму, глохнут от этой какофонии.

— А где деньги берут? Тут трешкой не обойдешься.

— Потому и приглядываем. Находишься по этим барам — голова начинает трещать, а молоко за вредность нам не дают. — Антс весело рассмеялся. Виктор придвинулся ближе.

— Послушай, Антс, что представляет собой этот бармен? Давно его знаешь?

— Ялакас? Личность любопытная. Работает здесь уже шесть лет. Замечаний по службе, как говорится, не имеет. Двое детей, жена работает в Доме торговли. У них кооперативная квартира и дача. Только что купили «Жигули», последнюю модель. В данный момент автомобиль стоит возле входа в ресторан. Чем это он так разбередил твое любопытство, Витя? Тут скорее должна другая служба интересоваться.

— Да так, просто колоритная фигура. Интересуюсь с чисто познавательной целью. Есть такой детский киножурнал «Хочу все знать», я его постоянный зритель.

— Ты, Виктор, детскими делами не занимаешься, не твой профиль. Что тебя интересует?

— Когда он купил машину, хоть примерно?

— Вот эту информацию могу выдать запросто и точно. В первых числах сентября я с отцом ездил в ГАИ на его машине, проходил техосмотр. Ялакас был там, регистрировал свое приобретение. Погоди, сейчас схожу позвонить отцу, пускай посмотрит по техпаспорту.

Антс стремительно вышел из бара. Виктор маленькими глотками отпивал кофе и лихорадочно размышлял. Кооперативная квартира, дача, семья — все это требует денег, и немалых. А тут еще покупка машины. Старый Аун убит второго сентября, через несколько дней племянник покупает машину. Совпадение? Слишком разительное совпадение. Слишком? Может, пистолет лежит где-нибудь здесь, в бесчисленных ящиках бара? Глупости, кто станет прятать оружие на работе? Его же сменяют другие бармены, инвентаризация, в конце концов, бывает. А может, организовать сейчас какую-нибудь ревизию, проверку? Стоп! Хватит пороть горячку. Совсем зарапортовался. Если он убийца, будем работать спокойно и осторожно.

Виктор покосился на руки бармена. Могли ли эти руки убить, эти холеные пальцы нажать спусковой крючок? Вопрос один, а ответов два: да и нет. Вот для этого и работаем, чтобы под одним из ответов провести жирную черту. А пока пускай этот напомаженный молодой человек спокойно живет и работает. Презумпция невиновности! Виктор улыбнулся своим мыслям. Подошел Антс.

— Выяснил — седьмого сентября это было. И не надо никаких оваций, Витя. А теперь давай закругляться, мне пора по делам бежать.

Ялакас, мгновенно уловив ситуацию, уже подходил к ним. Виктор полез было за деньгами, но Антс сделал протестующий жест и достал бумажник. Пока он расплачивался, Виктор машинально взглянул на обувь бармена: на ногах у него были лакированные узкие туфли.

По данным ГАИ, Ялакас приобрел машину у частного лица через магазин в Москве. Документы магазином оформлены третьего сентября. Автомобиль зарегистрирован в ГАИ УВД города Таллина седьмого сентября.

Виктор и Эндель сидели в кабинете и размышляли: если Ялакас убийца, то мог ли он после совершения преступления оказаться третьего сентября в Москве? Мог! Причем есть два способа быстро добраться до Москвы — самолетом или на автомашине. Убийство совершено в ночь со второго на третье сентября примерно в час ночи. При определенных навыках вождения автомобиля в Москву можно было добраться во второй половине дня третьего сентября.

Эндель, листая расписание Аэрофлота, сказал:

— Давай, Виктор, пошлем запрос в Москву, а затем двинем в аэропорт.

— С запросом будет слишком долгая волокита. Я лучше позвоню в МУР, а ты сходи узнай, может быть, ребята уже сделали фотографии Ялакаса. Они нам сегодня пригодятся.

Когда Эндель вышел, Виктор полистал записную книжку, нашел номер служебного телефона Игоря Семина, давнего приятеля из МУРа. Набрал код Москвы, номер Игоря и, прижав трубку плотнее, услышал гудки вызова и потом голос: «Семин слушает».

— Игорь! Здравствуй! Шахов говорит из Таллина. Вот удача, что застал тебя!

— Витюша! Привет! Где пропадаешь? Звонил как-то, сказали — в командировке. Я, правда, и сам только сегодня ночью вернулся. Все дела, дела. Ну да ладно, говори, что нужно? Ты ведь просто так не позвонишь.

— Неудобно беспокоить. Чувствую, что ты занят очень.

— Виктор, кончай дипломатию разводить, не в санатории для сердечников работаем. Говори толком.

— Уговорил. Третьего сентября в Москве некий Ялакас, землячок мой, приобрел автомобиль «Жигули-2106». Нас интересует, в какое время дня была оформлена покупка в магазине и кто бывший хозяин машины. Ну и, по возможности, поподробнее о хозяине.

— Хорошо! Сейчас доложу начальству и займусь. Жди звонка.

Виктор встал и пошел к Рохтле, застав его в крайне раздраженном состоянии.

— Был на ковре. — Рохтла многозначительно поднял палец вверх. — Там недовольны участившимися кражами из сельских магазинов. И правильно. Какая-то шпана безобразничает, а мы бессильны. Позор! Главное, берут-то что — водку, колбасу, носки. И ни одного следа. Что у тебя?

Виктор коротко доложил о сделанном и попросил машину для поездки в аэропорт. Рохтла совсем вышел из себя.

— Машину вам?! Заелись! Тут на автобусе ехать пятнадцать минут. Сыщика ноги кормят. Я сейчас в район позвоню насчет краж, припомню им эти носки! Они у меня босиком забегают!..

Виктор вылетел из кабинета и столкнулся с проходившим Энделем.

— С легким паром, Витенька! Получил? Я тоже был там. Нормально, освежает.

— Мог бы предупредить, коллега.

— Песню знаешь: «Тебе половина, и мне половина»? Поехали в аэропорт, только перекусим сначала где-нибудь по дороге.

Начальник отдела перевозок, подтянутый, в хорошо пригнанном форменном костюме, принял с уважением, по-деловому. Ознакомившись с удостоверениями, попросил сесть в роскошные вращающиеся кресла.

— Чем обязан уголовному розыску? Какие-нибудь претензии к нам?

— Нет, нет. Нас интересуют списки пассажиров, вылетевших третьего сентября в Москву.

Начальник снял трубку и попросил принести отрывные талоны авиабилетов на московские рейсы за третье сентября. Виктор достал пачку сигарет и обратился к нему:

— Простите. Не знаю вашего имени-отчества…

— Владимир Иванович. Сам я не курю, но вы курите, пожалуйста.

Эндель недовольно поморщился.

— Он меня и на работе травит дымом. Владимир Иванович, мы вам не помешаем тут?

— Что вы! Работайте. Возможно, возникнут вопросы, тогда обращайтесь.

Когда принесли документы, Виктор и Эндель сразу начали проверять фамилии. Полистали талоны раз, два. Фамилии Ялакас не было.

Виктор спросил с тревогой:

— Владимир Иванович! В этот день дополнительных рейсов не было?

— Нет.

— Тогда, возможно, не было билетов на Москву и интересующий нас пассажир мог полететь, допустим, через Ленинград?

— Судя по количеству талонов, некоторые рейсы ушли в тот день с неполной загрузкой.

Это была неудача, и она очень усложняла дело. Начальник перевозок неожиданно спросил:

— Вы уверены, что ваш пассажир улетел именно третьего сентября? Ведь это могло случиться позже или раньше?

— Позже нас не интересует, а вот раньше… Это мысль! Давайте посмотрим еще за пару дней.

Принесли новые талоны. Виктор стал проверять за первое число, Эндель — за второе. Повезло Энделю. Ялакас улетел в Москву последним вечерним рейсом. Значит, в ночь, когда было совершено убийство, Ялакас находился в Москве. Версия тихо и беззвучно рухнула, растворилась, ушла в небытие.

Виктор решил быть добросовестным до конца.

— Владимир Иванович, еще одна просьба: фамилии и адреса стюардесс с этого рейса.

Тот понимающе кивнул, позвонил и через несколько минут сообщил:

— В том рейсе была одна стюардесса — Тина Нурмик. Сегодня она выходная, вот ее адрес.

Друзья поднялись и от души поблагодарили гостеприимного хозяина. Владимир Иванович пожал им руки и проводил до дверей. В здании аэровокзала они зашли в бар, взяли кофе. Пили молча и удрученно, не обращая внимания на пассажирскую сутолоку. Виктор проворчал:

— Ну что, прилетели? Допивай кофе, и поехали к Нурмик. Это же черт знает где.

Эндель взмолился:

— Витя, сегодня же футбол! — И выразительно постучал по часам. — К тому же зачем к одной стюардессе ехать двум сыщикам?

— Прелюбодей и фанатик! Давай сюда фотографии Ялакаса, один поеду.

Нурмик опознала Ялакаса. Более того, она его хорошо знала по гостинице «Виру», где она до ухода на летную работу продавала билеты на самолеты. Да, Ялакас улетел в Москву именно тем рейсом. Именно он, и никто другой.

Усталый и мрачный, Виктор ехал домой. Автобус плавно покачивался, усыплял. Напротив дремала старушка, чему-то улыбаясь во сне. Виктор встряхнулся. А что, собственно, произошло? Чего паниковать? Человек оказался не убийцей? Радоваться надо! Это верно, но настоящий убийца пока ходит на свободе, да еще с оружием. Если он выстрелил один раз, сможет и еще. Найти его нужно! Хотя бы ради этой улыбчивой старушки — пускай себе улыбается и дальше.

Дома Виктор тихо отпер дверь и на цыпочках прошел на кухню. Сделал себе бутерброды, заварил чай. Услышав тихий зуммер телефона, взял аппарат из комнаты и перенес на кухню.

— Виктор? Игорь Семин говорит. Где бродишь? Я уже на работу тебе звонил и домой… Значит, слушай внимательно. Ялакас купил машину в первой половине дня. Это точно. Хозяин машины — инженер-строитель. Человек исключительно положительный. На днях отбыл в длительную командировку за рубеж, поэтому и машину продал. Я тут нашел его товарища, на одной лестничной площадке живут. Так ему инженер рассказывал, что Ялакаса встретил случайно, машину продал по своей цене, без всяких там «сверху» и «сбоку», не хотел мараться человек. Ну вот и вся моя информация. Помог тебе чем-нибудь?

— Игорь, нет слов! Только не мне, а этому Ялакасу. Лопнула версия…

Утром Виктор с опаской заглянул в кабинет Рохтлы. Тот сидел свежий, добродушный. От вчерашней раздражительности не осталось и следа. Выслушав доклад Виктора, задумчиво тер подбородок, глаза через очки смотрели пытливо.

— Огорчен?

— Конечно! Но не тем, что Ялакас не убийца, а тем, что опять тупик. Хотя, должен признаться, с версией расставаться так же трудно, как с любимой девушкой.

Рохтла улыбнулся.

— Уно Яанович, что, магазинные кражи раскрыли?

Рохтла глянул поверх очков и, вспомнив вчерашний конфликт, с шутливой строгостью ответил:

— Если бы! Сегодня ночью еще один магазин обчистили.

Неудачи настроили Виктора на минорный лад. Сидя в кабинете у Рохтлы, он философствовал по поводу природы неудач:

— Уно Яанович, давайте рассмотрим процесс раскрытия преступления, совершенного, как говорится, в условиях неочевидности, то есть когда преступник неизвестен. Я беру вариант, когда этот процесс требует длительного времени. Знаете, каков будет его алгоритм? Нечто сходное с барьерным бегом на марафонскую дистанцию: серия барьеров-неудач, потом — рывок и финиш.

Уно Яанович саркастически посмотрел на оратора и прервал его:

— В таком случае я предпочел бы видеть в тебе спринтера, а не марафонца.

Виктор не успел ничего ответить, так как в кабинет вошел начальник экспертно-криминалистического отдела Калда. Кивнув всем приветственно головой, он стал посреди комнаты, руки в карманы, мерно покачиваясь с носка на пятку.

— Я надеюсь, Уно Яанович, вы в курсе, что прошла целая серия краж из сельских магазинов, что преступники не оставляли следов и до сих пор не задержаны. Так вот. В последнем магазине преступник все-таки оставил свои следы. Или спугнул кто, или нервы сдали. Во всяком случае, отпечатки пальцев рук — вот они! — Калда показал увеличенную фотографию. — Принадлежат они… Кейву! Тому самому, который в конце августа был освобожден из колонии.

— Спасибо, Калда! Теперь все стало ясно, сейчас же займемся этим.

— Благодарить еще рано, Уно Яанович… — Калда достал из кармана еще одну фотографию и положил на стол. На снимке был виден след ботинка, отпечатавшийся на рассыпанной муке. Рохтла сидел, ничего не понимая. Тогда Калда достал фото еще одного следа и положил рядом. Виктор почувствовал, как кровь отхлынула от лица: точно такой снимок лежал у него в кармане, это был след в сарае на хуторе Ауна. Рохтла поднялся, взял Калду за плечи и спросил:

— Идентичны?

— Абсолютно! В магазине и на хуторе побывал Кейв.

Немых сцен не было. Быстро и по-деловому принялись за проверку имевшейся информации. Кейву 23 года, дважды судим за квартирные кражи, приметы известны. Эти данные совершенно не давали ответа на многие возникшие вопросы. Какую цель преследовал Кейв? Что он искал на хуторе?

Не теряя времени, Рохтла отправил Энделя в Хаапсалу искать следы Кейва там. Виктор должен был ехать в колонию, где отбывал наказание Кейв. Там все началось, там Кейв, возможно, и получил сведения, толкнувшие его на преступление. От кого? Какие сведения? На все эти вопросы предстояло получить ответ.

Информация, добытая Виктором в колонии, оказалась весьма скудной. А ведь это был единственный источник, из которого надеялись получить хоть какие-то полезные данные.

— Кейв какое-то время воспитывался в детском доме, — рассказывал Виктору сотрудник колонии Крюков. — Потом болтался где придется, стал воровать. Дважды судили за кражи. Работал в колонии с неохотой, все отлынивать пытался. По характеру вспыльчив, но трусоват. Особой дружбы ни с кем не имел, ни с кем не переписывался. Был, правда, здесь один грузин, освободился месяца четыре назад. Подождите, сейчас уточню. — Крюков быстро перелистал журнал. — Так, записывайте. Мамалашвили Гурам Мерабович, после отбытия срока наказания уехал в город Гори, Грузинская ССР, к бывшему месту жительства. Мужик он неплохой, добросовестный и не бузил. Вот с ним-то Кейв и поддерживал кое-какие отношения.

Совещались недолго, обсуждать практически было нечего. Поскольку Мамалашвили в единственном числе представлял все связи Кейва, решили его проверку организовать с особой тщательностью. Можно было, конечно, направить в Грузию запрос с перечнем вопросов, по которому работники милиции опросили бы Мамалашвили. Однако важность задачи требовала провести очную беседу с Мамалашвили, досконально знающим детали. Ведь любой, на первый взгляд малозначительный факт мог стать решающим в раскрытии преступления.

Рохтла распорядился: в Грузию полетит Шахов. Оформив командировку и получив требование на билет, Виктор приехал в агентство Аэрофлота. Перед кассами выстроилась солидная очередь. Опасаясь, что не достанется билета на завтрашний рейс, Виктор подошел к окошечку с надписью «Начальник смены». Им оказалась миловидная женщина с ямочками на щеках. Серые глаза смотрели на Виктора с любопытством.

— Здравствуйте! Я к вам с огромной просьбой, прошу не отказать, заранее благодарю…

Улыбаясь, женщина выжидательно молчала. Видя, что от него ждут продолжения, Виктор решил наступать:

— Возникла необходимость срочно вылететь в командировку в Тбилиси. Не хочу злоупотреблять служебным положением, но для убедительности сообщаю: я работник уголовного розыска.

— Мой муж тоже работник уголовного розыска. — Женщина уже смеялась. — Давайте ваше требование.

Через пять минут Виктор вышел из агентства. Неожиданную удачу с билетом он посчитал счастливым предзнаменованием. Теперь домой, Катюшка наверняка заждалась. Сейчас начнет помогать отцу собираться в путь-дорогу.

Самолет как бы подкрался сверху к полосе, ощетинившейся перьями механизации, затормозился воздушным потоком, чиркнул колесами и весело побежал по бетонке, вздрагивая на стыках плит. Пассажиры сразу оживились, загалдели и, несмотря на отчаянный призыв стюардессы оставаться на местах до полной остановки самолета, заполнили весь проход между кресел, доставая сетки, портфели, торопясь одеть детей.

Выйдя на трап, Виктор зажмурился от яркого солнца и всем телом почувствовал теплоту воздуха. Он быстро прошел к зданию вокзала, вышел на площадку передним и сел на нужный автобус.

Начальник Управления уголовного розыска, ознакомившись с документами, усадил Виктора в кресло и сказал:

— Ваш начальник звонил мне, и мы обо всем договорились. — Он порывисто потянулся рукой к кнопке селектора: — Майора Беридзе ко мне. — Затем опять обратился к Виктору: — Ну, как там в Эстонии? Работы много?

— А где ее нет? — ответил Виктор. — Немало людей бросили на это дело. Пока безрезультатно, но очень надеемся на вашу помощь. Мамалашвили освободился из колонии четыре месяца назад. Характеризуется положительно, работал добросовестно, местом жительства избрал Гори, так как сам оттуда родом. Он единственный, с кем в колонии поддерживал контакт разыскиваемый нами Кейв. Возможно, от него удастся получить маломальскую информацию. — Виктор выжидательно посмотрел на собеседника.

Постучали, дверь отворилась. На пороге стоял высокий мужчина в элегантном коричневом костюме, из-под ниточки усов блеснули золотые коронки.

— Проходи, Беридзе. Знакомься — это капитан Шахов из Таллина.

Беридзе крепко пожал руку Виктора и, уловив приглашающий взгляд полковника, уселся в кресло.

— Насколько я понял, разговор о Мамалашвили? Тогда ничего хорошего сообщить не могу. Из Гори пришло сообщение по телетайпу, что Мамалашвили к избранному месту жительства так и не прибыл.

— Да, вот это новость!.. — растерянно протянул Виктор.

Но Беридзе не дал ему продолжить:

— Не надо раньше времени волноваться, коллега. Наши сотрудники из Гори поработали по его связям. Может, что-то и будет.

— Видимо, мне нужно ехать самому в Гори? — обратился Виктор к полковнику.

— Нет, капитан. Город маленький, ты там будешь слишком заметной фигурой. А ажиотаж сейчас пока ни к чему. Розыскники в Гори толковые, прощупают без шума родственников, знакомых. Вот что, Беридзе. Устраивай гостя в гостиницу, пускай пока отдыхает. Как получите информацию из Гори, доложите.

Солнце пригревало уже основательно. Расстегнув пиджак, Виктор неторопливо шел по сияющему чистотой проспекту Руставели. Пахло горячим асфальтом, бензином и цветами. Нарядные горожане фланировали по улице, собирались группами, громко разговаривали, при встрече разражались радостными воплями, обнимались, целовались. «Как будто сто лет не виделись. Темпераментные ребята», — улыбнулся Виктор и свернул с проспекта в лабиринт боковых улиц. Оставив в стороне железнодорожный вокзал, он поднялся в гору и попал в район домиков индивидуальной застройки, обнесенных заборами разнообразнейших форм. Домики как бы состояли из одних застекленных веранд, увитых виноградными лозами. Здесь не было городского шума, тишина и патриархальное спокойствие. Во двориках сновали по хозяйству женщины. «Старый Тбилиси. А вообще хорошо здесь», — подумал Виктор, с любопытством оглядываясь вокруг.

Из-за угла выехала «Волга», за ней следовал фургон «Мебель». Хозяин «Волги» затормозил возле дома и юркнул в калитку. Оттуда вдруг высыпала гомонящая толпа родственников, заднюю дверь фургона открыли и стали дружно выгружать новую упакованную мебель. На этикетках Виктор прочел: «Спальный гарнитур «Лайне». Довольный, будто повстречал земляков из далекого Таллина, Виктор зашагал дальше.

Проплутав сонными улочками, Виктор стал выбираться к городским магистралям. Проходя мимо невысокого забора, увидел во дворике старика, сидящего на скамеечке. Перед ним на деревянной колоде стояла громадная керамическая ваза, сверкающая глазурью. Виктор остановился как завороженный. Старик сидел неподвижно и, казалось, ничего, кроме вазы, не видел. Затем он повернул голову, прищурился и посмотрел на Виктора.

— Заходи, путник. Зачем стоишь за забором? Калитка не заперта.

Виктор нерешительно открыл заскрипевшую калитку и вошел во двор.

— Извините, я просто проходил мимо и увидел вашу вазу. Разрешите посмотреть?

Старик продолжал сидеть, опустив натруженные, с корявыми пальцами руки. Виктор залюбовался замысловатыми узорами, переливающимися всеми цветами радуги. Ваза, казалось, дышала теплом красок. Виктор невольно протянул руку, провел ладонью по блестящему боку и тут же резко отдернул обожженную ладонь. Старик всплеснул руками.

— Осторожно, сынок! Я ее только что из печи вытащил. — Озабоченно рассматривая Виктора, добавил: — На выставку готовлю.

— Ничего, отец, я сам виноват. Уж больно ваза красивая, так и хочется потрогать.

Старик помолчал, поднялся, покряхтывая, и открыл дверь в пристройку. Виктор догадался, что там была мастерская: аккуратно разложен инструмент, на стеллажах стоят кувшины, вазы, какие-то сосуды. Старик появился из дверей, держа в руках увесистую кувалду, решительно подошел к вазе и… грохнул по ее сияющему великолепию. Ваза рассыпалась разноцветьем кусков, на обломки оседала красноватая пыль. Виктор в недоумении подался к старику.

— Зачем вы, отец, такую красоту разбили?!

Старик бросил кувалду, устало встряхнул руками.

— Не получилась. Шестую уже делаю… Стар стал, глаз не тот, руки не те. — Старик полез в карман вымазанного глиной фартука, достал трубку и принялся раскуривать дрожащими пальцами.

— Ну зачем же разбивать? Продали бы кому-нибудь, ведь сколько трудов пропало. — Виктор тоже зашарил по карманам, ища сигареты.

— Молод ты, сынок, и потому не понимаешь. Я мастер, старый мастер. И Шалва тогда только скажет, что вещь готова, когда сердцем почувствует это. А сердце молчит… — Старик укоризненно посмотрел на Виктора. — Продать? Разве можно это продать?! — Старик выразительно постучал себя по груди.

Сгорбившись, мастер вошел в дом. Виктор растерянно топтался на месте, не зная, что ему делать. Но старик быстро вернулся, поставил плетеную бутыль с вином, два оригинальных — собственного, очевидно, изготовления — стаканчика из глины с глазурным украшением.

— Садись, расскажи, откуда приехал, что привело тебя в наши края? — Старик разлил вино в стаканы.

— Издалека я, отец, из Прибалтики. Работаю в милиции, разыскиваю преступника.

— Что сделал этот человек? — Сурово глянул тот из-под седых бровей.

— Он убийца, отец. И я должен его найти. — Виктор снял пиджак и присел рядом с мастером, с облегчением вытянув ноги.

Старик протянул стакан Виктору, второй торжественно поднял сам.

— Сынок! Я — старый солдат. И в Прибалтике твоей воевал. В Литве был, в Латвии. Город Кёнигсберг брал. Я знаю, что такое жизнь и смерть. Но это была война. Хорошо, сынок, что ты избрал себе мужской труд, воюешь в мирное время. Пусть удача сопутствует тебе, пусть будет чистым и смелым твое сердце! — Старый мастер осушил стакан до дна, глаза его молодо блестели.

— Спасибо, отец. Вам побольше здоровья, многих лет жизни и хороших учеников, чтобы не пропало ваше искусство! — Виктор поднялся, натянул пиджак.

— Подожди, сынок, возьми эти два бокала. Давно их делал, лет двадцать уже. Выпьешь из них вина — вспомнишь старика. Может, купить захочешь? — хитро улыбнулся мастер.

— Что вы! Спасибо! — Виктор завернул бокалы в газету и положил в портфель, потом достал оттуда баллончик с газом, из кармана — обшитую сафьяном зажигалку «Ронсон» и все это протянул старику. — А это вам. Трубку раскуривать.

Старик вертел в руках изящную безделушку, явно довольный. Виктор показал, как пользоваться зажигалкой, крепко пожал шершавую, узловатую руку старика и торопливо направился к центру города. Шел как будто обновленный, бодро и уверенно.

Виктора разбудило солнце. Открыл глаза, потянулся, оглядывая номер. «Сколько уже было этих гостиниц и сколько еще будет?» — подумал он и вскочил с кровати, открыл окно. Далеко внизу шумел поток машин. Дыша полной грудью, Виктор энергично размялся, побрился, постоял под душем, неторопливо оделся. Вздрогнул, когда раздался резкий звонок телефона, стоящего на столике.

— Беридзе говорит. Здравствуй, дорогой! Хватит тебе прохлаждаться, есть хорошие новости.

— Все понял. Скоро буду. — Виктор бросил трубку, быстро оделся.

Беридзе сидел у себя в кабинете и разговаривал по телефону. Увидев входившего Виктора, приветственно помахал рукой и показал на стул. Виктор сел, почувствовав, как внутри холодком поднималось возбуждение.

— Ну, капитан, везет тебе. — Беридзе откинулся на спинку стула и сладко потянулся. — Ребята в Гори раскопали интересный вариант. Дело в том, что у Мамалашвили там была зазноба — Коробова Вера. Работала официанткой в столовой. После осуждения Мамалашвили переписывалась с ним. Год назад неожиданно выехала из Гори. Мы проверили: по данным адресного бюро прописана здесь, в Тбилиси, живет в районе Нахаловки. Это у нас так район называют на другой стороне города, домишки на горе стоят.

— Теперь знаю, я там бродил вчера.

— Занесло же тебя. Так вот, мои орлы уже поехали туда, посмотрят со стороны, что к чему.

Перебрасываясь ничего не значащими фразами, стали ждать. Время тянулось томительно долго. Наконец раздался звонок. Беридзе схватил трубку, внимательно выслушав и что-то записав, ободряюще подмигнул Виктору.

— Картина такая: частный дом принадлежит одинокой пожилой женщине. Вера действительно живет там — ухаживала за больной хозяйкой, но та уже несколько месяцев как находится в больнице. В последнее время соседи видели в доме какого-то мужчину. В данный момент Коробова находится дома, утром выбегала в магазин за продуктами. Я думаю, мужчина сей — Мамалашвили. Давай привезем его да побеседуем здесь по душам, а?

Виктор задумался.

— Понимаешь, Беридзе, спугнем мы его так — уйдет в себя, и тогда слова из него не вытянешь. Давай-ка лучше сам туда съезжу, поговорю с ним на месте. Надо только твоему шефу доложить.

— Полковник сейчас на совещании в прокуратуре. Вот что, я организую машину, может, из ребят моих возьмешь кого-нибудь на всякий случай?

— Спасибо. Не надо, я сам. Давай точный адрес.

Молчаливый шофер уверенно вел машину по городу: перекрестки проскакивали с ходу, гаишники приветственно поднимали руки.

— Вы только скажите мне, когда эта улица начнется, — попросил Виктор. Шофер не отвечал. На маленькой тихой улочке коротко бросил: «Здесь!»

Поехали медленнее. Виктор всматривался в таблички на домах. За несколько домов до нужного попросил остановиться. Отпустив шофера, Виктор закурил и неспешно двинулся в сторону дома. Остановился в тени деревьев, стал всматриваться. Небольшой двор с садом, аккуратненький домик с традиционной застекленной верандой. Во дворе, спиной к улице, стоял мужчина и тюкал топором по какой-то жерди. Виктор дождался, когда мужчина повернется в профиль. Он! Мамалашвили! Виктор торопливо затоптал сигарету, решительно шагнул во двор. Калитка предательски хлопнула за спиной. Мужчина резко обернулся и, глядя на приближающегося Виктора, отбросил жердь.

— Гурам? — спросил Виктор и остановился.

Мужчина, не выпуская из рук топора, попятился к углу дома.

— Стойте, Мамалашвили! — твердо сказал Виктор и шагнул ближе.

— Кто вы? Документы! — Мамалашвили остановился, кадык нервно задергался на небритой шее.

Виктор полез было в карман за удостоверением, но задержал руку и выжидательно посмотрел на топор, судорожно сжатый в руках Мамалашвили. Тот с неохотой опустил топор на землю, внимательно прочитал раскрытое удостоверение Виктора. Тут открылась дверь дома, и на крыльцо вышла светловолосая женщина. Увидела Виктора, сразу испугалась и тревожно спросила:

— Гурамчик, что случилось? Кто это?

— Милиция. Иди в дом, — хрипло ответил Мамалашвили. Глаза у женщины сразу налились слезами.

— Вы не волнуйтесь, Вера. Нам с Гурамом потолковать нужно немного, — попытался успокоить ее Виктор.

Женщина прижала передник к лицу, повернулась и исчезла.

Они прошли в угол сада и сели на врытую под большим тутовником скамейку. Виктор достал сигареты.

— Закуривай, Гурам, эстонские.

— Меня там такими сигаретами не угощали, — ответил Мамалашвили и демонстративно забросил в рот сигарету из своей измятой пачки «Примы». Помолчали, приглядываясь друг к другу.

— Каким ветром в наши края, гражданин начальник? — забеспокоился Мамалашвили. — Вроде в Эстонии грехов не имею?

— Ты лучше скажи, Мамалашвили, почему в Гори не поехал? Порядков не знаешь?

Мамалашвили скосил на собеседника черный глаз, глубоко затянулся несколько раз, собираясь сказать что-то резкое, но внезапно сник, лицо у него обмякло. Тоскливо ответил:

— Нельзя мне в Гори, понимаешь? Сыт я всем по горло. Отсидел свое, и хватит. Завязал, по-настоящему завязал. А там дружка ждут не дождутся. Ну вот и решили мы с ней, — Гурам кивнул в сторону дома, — пока здесь обосноваться.

— Ты что же, всю жизнь собираешься прожить непрописанным и без работы сидеть, за бабью юбку держаться? — Виктор схватил за плечо вскочившего было Гурама и с силой усадил обратно на скамейку. — Пошел бы в милицию, объяснил что к чему, помогли бы тебе.

— Кому я нужен, эдакая конфетка с бантиком?

— Да что ты из себя мученика изображаешь? Ты о будущем подумай, о Вере! Она тебя ждала зачем? Чтобы кормить дармоеда?! Вот уж действительно «с бантиком»! Да сиди ты!

Гурама, видно, здорово забрало. Он вскочил опять, возбужденно походил по дорожке сада, потом решительно остановился перед Виктором.

— Вот и помоги, если ты такой правильный.

— И помогу, сегодня же поговорю в министерстве. Только не мельтеши перед глазами, сядь наконец. Дело у меня к тебе есть.

Мамалашвили сел и с интересом уставился на Виктора.

— Ты когда в колонии был, вроде дружбу водил с Кейвом? — Виктор волновался и не смотрел в лицо Гурама.

— Кейв?.. Да, был такой, жмот ужасный, за пачку сигарет удавится. А ко мне все в корешки набивался, потому что от Веры посылки я получал. Вот, собственно, и вся наша «дружба». Почему он вас интересует? Случилось что, скажите, если можно?!

— Через несколько дней после освобождения из колонии он совершил убийство и сейчас скрывается где-то. Понимаешь? Нужны его связи.

Гурам явно мучился, но лицу было видно: хочет помочь парень, но нечем.

— На воле у него никого не было, я бы знал. — Глаза у Гурама вдруг заблестели хитринкой. — Начальник! А ведь в колонии совсем недавно у Кейва появился еще один кореш. Пожилой такой мужик, русский. Хрюнов его фамилия. Темнили они что-то втихаря, все шептались по ночам. Я еще удивился — мужик русский, а с Кейвом на его языке говорит.

— Хрюнов, говоришь? Фамилию не перепутал?

— Точно, начальник! Его в нашу бригаду определили. — Гурам оживился, рад был, что хоть чем-то помог. Потом беспомощно развел руками: — Все, больше ничего не знаю.

— И на том спасибо.

Виктор поднялся со скамейки.

— Пора мне, Гурам. На днях к тебе ребята заедут из местной милиции. Жди, все утрясется.

Из дома вышла Вера — видимо, наблюдала за ними в окно, — вопросительно посмотрела на Гурама.

Виктор торжественно пожал растерянным хозяевам руки и направился к калитке. Идя по улице вдоль ряда домишек, размышлял: «Итак, появился какой-то Хрюнов. Что за фигура? Что его связывало с Кейвом?» Из переулка послышался негромкий свист. Виктор обернулся и увидел «Волгу», из которой выглядывал улыбающийся Беридзе.

Виктор подошел, церемонно раскланялся с ним, как будто не виделись целый год.

— Загораешь, майор?

— Понимаешь, приятель у меня появился. Самостоятельный. Вот и присматриваю.

Оба рассмеялись по-дружески. В машине Виктор рассказал Беридзе все, что узнал, заодно попросил помочь Мамалашвили. Сам же решил срочно возвращаться в Таллин.

Беридзе сделал страшные глаза:

— Как домой? У нас с тобой вечером шашлык. Да и прямого рейса сегодня на Таллин нет.

— Шашлык попробуем в другой раз. Если рейса нет, полечу через Москву. Спасибо тебе за все, коллега! А сейчас в аэропорт!

В Таллине с нетерпением ждали возвращения Виктора из Тбилиси. Всех волновал вопрос о том, что связывало Кейва и Мамалашвили? Возможно, Мамалашвили знал кое-кого из друзей Кейва.

Сотрудниками уголовного розыска была проделана большая работа по установлению бывших однокашников Кейва по детдому. Как выяснилось, все они по окончании школы разъехались по стране: кто учиться, кто работать. Во все концы Советского Союза полетели запросы. В ответ чаще всего сухие телеграфные строчки:

«Не представлялось возможным», «Местонахождение неизвестно».

Те же, которых удалось сразу найти, выражали озабоченность судьбой Кейва, но с ним давно уже не поддерживали никаких контактов. Однако нельзя сказать, что следствие по делу об убийстве Ауна зашло в тупик. Велась активная розыскная работа, хотя отсутствие четких отправных точек сильно усложняло дело.

Сообщение Виктора о том, что у Кейва в колонии была еще одна связь, некий Хрюнов, вызвало большой интерес. К тому же настораживала маленькая деталь, которую сообщил Мамалашвили: Хрюнов и Кейв скрывали свое знакомство. Почему? Нить рассуждений вела к одному выводу: скрытность вызвана необходимостью конспирироваться. Зачем? Это и предстояло разгадать. Для начала занялись личностью Хрюнова. Его анкетные данные сами по себе ничего не говорили: Хрюнов Георгий Васильевич, 1920 года рождения, уроженец города Пскова, с 1951 года прописан в Таллине, последнее место работы — Таллинская нефтебаза; женат, имеет несовершеннолетнего сына; 30 июля сего года народным судом Морского района города Таллина осужден к шести годам лишения свободы за хищение государственного имущества путем злоупотребления служебным положением.

Уно Яанович решил действовать методично. Связались с сотрудниками республиканского ОБХСС и выяснили, что делом этого матерого расхитителя занимался старший инспектор по особо важным делам Спаржин. Через десять минут он уже входил в кабинет Рохтлы.

— Расскажи-ка нам про делишки Хрюнова, — попросил подполковник. — Биографию не надо, знакомы.

Олег Спаржин сообразил, что дело серьезное, и четко доложил:

— Уно Яанович! Буду краток и конкретен. Георгий Хрюнов пять лет назад по неизвестным нам причинам решил бросить профессию мясника в магазине и подался на бензоколонку. Спустя три года перешел работать на Таллинскую нефтебазу, где получил в свое ведение нефтепродукты в виде того же бензина. Привязанность к бензину выражалась у него в завышении норм расходования этого продукта и в создании тем самым «излишков» с последующей их реализацией в корыстных целях, разумеется. Не буду описывать тонкости нашей работы, сообщу только конечный результат: удалось доказать факты хищений, совершенных Хрюновым, на сумму порядка двадцати четырех тысяч рублей. К сожалению, победный звон фанфар не раздался. После ареста Хрюнова и проведения обыска мы убедились, что у этого типа нет ни копейки. Припертый к стенке фактами, он вынужден был признаться в хищениях, но куда девал деньги — выяснить не удалось. Находясь под следствием, Хрюнов заявил, что зарыл деньги в сквере неподалеку от своего дома. Я сам возил его на место… Мы погуляли по скверику, подышали воздухом. Хрюнов нашел какую-то ямку под деревом и закатил истерику — якобы его обокрали. В результате всего Хрюнов получил шесть лет, а я — выговор за то, что не обеспечил возмещения ущерба, причиненного Хрюновым государству. У меня все.

— За дело и получил. Почуял Хрюнов, что вы подбираетесь к нему, и отложил денежки «про черный день»… — Уно Яанович после каждой фразы утвердительно постукивал карандашом по столу.

Виктор из чувства солидарности решил заступиться, подбодрить коллегу:

— Ничего, Олег, бывают срывы. Вывести такого подлеца на чистую воду — тоже пуд соли съесть надо. Скажи, что известно о его связях?

— Только лица, которым Хрюнов сбывал бензин и талоны. Больше ни с кем не контачил.

Рохтла решил повести беседу в доверительном аспекте:

— Вот что, Олег. Ты, конечно, слышал про убийство в Хаапсалу. Мы подозреваем, что его совершил некий Кейв, ранее дважды судимый за квартирные кражи и всего несколько дней назад освобожденный из колонии. Так вот, в колонии Кейв «контачил» — как ты выражаешься — с Хрюновым. Нас крайне интересует, что их связывало. Возможно, их знакомство началось еще на свободе. Что можешь сообщить по этому поводу?

— Ума не приложу…

— А ты приложи, родимый.

— Уно Яанович, что вы меня все время подначиваете? — возмутился Спаржин.

— Я не подначиваю, а воспитываю. Любя, так сказать.

Все рассмеялись, и Олег тоже.

— В процессе работы я немного изучил личность Хрюнова. Уж очень он некоммуникабельный человек, все интересы сводятся к наживе. Это его кредо. Связи какие? Только те люди, которым можно сбыть бензин. Воришка Кейв к этому разряду не относится, ему бензин ни к чему. Значит, ищите причину их взаимных интересов в самой колонии.

— Понятно. Теперь второй вопрос: Хрюнов в своей преступной деятельности не имел выходов на Хаапсалу?

— Нет. Я понимаю. Вы хотите увязать цепочку: Хрюнов — Кейв — убитый человек в Хаапсалу?

— Увязывать мы ничего не собираемся, — сказал Рохтла. — Скорее пытаемся выяснить неясности. Кстати, тебе что-нибудь известно о «небензиновых» связях Хрюнова?

Олег отрицательно покачал головой.

— С женой Хрюнова разговаривал?

— Разговаривал, допрашивал, проводил на квартире обыск. Она абсолютно ничего не знает. Видели бы вы ее реакцию, когда я сообщил о суммах, которыми располагал ее муженек! Сомневаюсь, что она может дать интересующую вас информацию.

— И все-таки необходимо с Хрюновой поговорить еще раз. Давай ее координаты. — Рохтла повернулся к Виктору: — Сегодня отдыхай после дороги, а завтра нанесешь визит. Попытайся хоть что-нибудь выяснить. Вижу, у тебя началась полоса удач, тогда нужно двигаться вперед без остановки.

Лифт натужно заскрипел, задергался и медленно пополз вверх. На пластиковых стенках кабины размашисто расписаны мнения подъездных пацанов о своих соседях. На седьмом этаже в полумраке Виктор с трудом рассмотрел номер нужной квартиры и позвонил. Тихие, осторожные шаги раздались по ту сторону двери и замерли, словно выжидая. Никто не открывал. Виктор решительно надавил кнопку звонка еще раз. Дверь на четверть приоткрылась, в проеме мелькнуло женское лицо.

— Здравствуйте! Варвара Антоновна?

Женщина молчала, выжидательно и пугливо оглядывая незнакомца.

— Простите, ваша фамилия Хрюнова? Я из милиции, нужно поговорить. — Виктор показал развернутое удостоверение. Женщина отступила на шаг от двери, включила в коридоре свет.

— Проходите, — прошептала она едва слышно.

Войдя в комнату, Виктор поразился ее «убранству»: голые стены, продавленный диван, рядом стояла кровать с никелированными шишечками, два стула и… все. Хозяйка по виду вполне соответствовала обстановке: возраст неопределенный — с одинаковым успехом можно дать ей и пятьдесят, и семьдесят лет, на худом теле бесформенной тряпкой висел линялый халат, в глазах испуг и обреченность. Указала Виктору на стул, приглашая присесть, сама осторожно уселась на краешек дивана. Виктор продолжал оглядываться, несколько растерянный. Не ожидал, что у подпольного «бизнесмена» Хрюнова такие апартаменты.

— Варвара Антоновна, прошу извинить. Но я должен задать несколько вопросов. Вы знали, чем занимался ваш муж?

— Вы имеете в виду его махинации на работе? Нет, не знала, об этом мне сообщили в милиции на допросе. Обыскивали квартиру, искали деньги. Откуда им здесь взяться?.. — Хрюнова беззвучно заплакала и, не вытирая слез, продолжала: — Вы не подумайте, прошу вас, ничего плохого. Не нужны мне ворованные деньги, но хотя бы зарплату он мог приносить домой? Мальчонке шоколадку подарить на праздник мог? Так и не дождались… Весь дом держала на свои семьдесят рублей. Подлец! Вы поверите — когда мужа арестовали, вздохнула с облегчением, впервые вздохнула свободно. Всю жизнь его боялась. Приходил по ночам пьяный, ругался, кричал, бил меня и сына. Утром опохмелится стаканом водки и уходит. Вот так и жили…

— Приятели у него были? С кем поддерживал отношения?

— Домой никого не приводил ни разу. А с кем и где водку пил, не знаю. Я же говорю, домой приходил по ночам, а то и вовсе уезжал дня на два-три на охоту свою. Тогда мы с сыном хоть спали спокойно.

— На охоту? А куда он обычно ездил, в какое место?

— Не знаю. В эти дела муж меня тоже не посвящал. Ездил часто, возвращался домой грязный и всегда пьяный. Бросит, бывало, в кладовку рюкзак, завалится на диван и храпит.

— Варвара Антоновна, а где его охотничий билет? Я хочу узнать, в каком коллективе Хрюнов состоял.

Женщина задумалась надолго, вспоминая. Потом обрадованно всплеснула руками.

— Есть и билет! Мне его в милиции вернули. Ведь в ту ночь, когда мужа арестовали, он как раз с очередной охоты вернулся. Сейчас поищу.

Хрюнова вышла из комнаты, быстро вернулась, неся в руках зелененькую книжицу. Виктор полистал ее, но не торопился отдавать. Его беспокоила неясная еще, неоформившаяся мысль.

— Вы уверены, что в ту ночь муж вернулся с охоты?

— Конечно! У меня побаливало сердце, пришлось встать, принять капли на кухне. Ночью тихо, сразу услышала хлопанье дверок машины. Выглянула в окно, вижу — муж из такси вылез. Когда поднялся в квартиру, сразу поняла, что в этот раз он особенно сильно пьян. Ругался страшно, угрожал кому-то, потом повалился на диван одетый. Раздевать его я не стала, боялась к нему подходить. Рано утром, часов в пять, за ним приехала милиция.

— А почему вы убеждены, что муж приехал именно с охоты?

— Как же иначе? Ружье с ним было и рюкзак.

— Варвара Антоновна, позвольте мне взглянуть на эти вещи.

— Смотрите. Пойдемте в коридор.

Подставив стул, Хрюнова выволокла с антресолей охотничью амуницию. Первым делом Виктор извлек из чехла ружье — старую дешевенькую «тулку» с давно не чищенными стволами. Теперь очередь была за рюкзаком. Тот оказался неожиданно легким. Единственным предметом в рюкзаке был складной топорик-лопатка в кожаном чехле. Виктор внимательно осмотрел многочисленные кармашки рюкзака — пусто.

— Варвара Антоновна, вы ничего отсюда не вынимали?

— Что вы! Я и трогать ничего этого не хочу. Как его забрали, так и забросила все наверх.

Странно, что в рюкзаке не было патронов. Виктор сам полез на антресоли, нашел туго набитый патронташ.

— А это муж брал с собой тогда на охоту? Может быть, надевал на себя? — Виктор показал, как это делается.

— Да нет же! Как оно там лежало, так и лежит.

Любопытно! Человек ездил на охоту, а патроны с собой не брал. Было над чем задуматься, поразмыслить. Виктор еще раз взял в руки топорик-лопатку, осмотрел, отстегнул кнопку чехла и потянул за рукоятку. Из чехла посыпался песок. Стоп! Лопатка существует для того, чтобы копать. Не огород же Хрюнов копал на охоте? Раскапывать или закапывать? Вот это уже более приемлемо. Лопатку на время придется позаимствовать.

Оформив протокол изъятия, Виктор распрощался с хозяйкой.

Уно Яанович выслушал новости спокойно, без лишних эмоций. По привычке взял лист бумаги, карандашом нарисовал жирный круг в центре листа и написал в кругу: Хрюнов.

— Давай думать, Виктор. Как раз перед самым арестом Хрюнову вдруг захотелось съездить на охоту, поразвлечься. Он исполняет это свое желание, однако не берет с собой патронов. Странно. Забыл? Вряд ли. Ружье-то он берет. О чем это говорит?

Виктор уже догадался и нетерпеливо продолжил:

— Это говорит о том, что Хрюнов был на «охоте» не один, а с кем-то. И этот «кто-то» должен был поверить, что цель поездки — охота.

— Молодец! Теперь перейдем к истинной цели Хрюнова. Лопатка наталкивает на мысль, что ему срочно нужно было что-то закопать. Что? Допустим, документы, изобличающие его в хищениях? Нет! Они были изъяты работниками ОБХСС, и уже полным ходом работала ревизионная комиссия. Скорее всего это были накопленные ценности. Ведь у Хрюнова во время обыска ни копейки не нашли в возмещение причиненного государству ущерба. После ареста он выдвинул легенду о якобы похищенном кладе и позаботился о частичном ее подтверждении, выкопав заранее ямку в сквере.

Виктор сидел пораженный. Похоже, что Рохтла предполагал заранее такой оборот дела и мудро продумал все в деталях.

Рохтла, сдерживая усмешку, невозмутимо смотрел на Виктора.

— Сейчас самое главное для нас — установить, куда ездил Хрюнов? Вот от этого «куда?» и можно будет танцевать.

— Уно Яанович, есть одна, на мой взгляд, интересная мысль. Мы предполагаем, что Хрюнов вынужден был перед кем-то маскироваться под «охотника». Почему? Ведь он мог куда-то поехать сам и зарыть ценности. Зачем ему тогда лишние свидетели? Мне кажется, что все объясняется только одним — дефицитом времени. Хрюнов мог решить эту проблему с помощью автомобиля. Своей машины нет, значит, необходимо найти человека, который отвез бы его на место. Вот еще одно направление поисков.

— Толково! С чего полагаешь начать?

— Поеду в охотничий коллектив, переговорю с мужичками, узнаю, где любимые угодья Хрюнова. Охотники — народ скрытный, но друг про друга все знают.

Рохтла улыбнулся и добродушно сказал:

— Жилу почуял, Виктор? Что-то в этом, несомненно, есть. Действуй! Энделя пошлю на бывшую работу Хрюнова, пускай поговорит с людьми. Задача теперь формулируется так: куда и с кем ездил Хрюнов?

Охотничий коллектив № 201 располагался в подвале. Спустившись по лестнице, Виктор поплутал в темноте и, услышав голоса за дверью, толкнул ее. В большой, ярко освещенной комнате было жарко от проходивших по стене паровых труб. На другой стене прибиты грубые полки с пыльными чучелами птиц. В дальнем конце комнаты стоял большой стол, за которым расположились пятеро мужчин.

Виктор поздоровался и сообщил, что он из уголовного розыска. Один из мужчин вдруг встал и протянул руку.

— Вот не думал, Виктор, что ты работаешь в уголовном розыске. Что, не узнаешь? Помнишь, в Кярдна на гусей вместе охотились?

Виктор узнал мужчину и горячо пожал ему руку, довольный встречей знакомого. Тот взял Виктора за плечи и повернул к остальным.

— Знакомьтесь, ребята! Свой брат — охотник!

Виктор присел за стол и взял сигарету из предложенной пачки. Закурили. Похоже, охотнички были немножко под градусом — лица раскраснелись, глаза блестят. Не сидится им дома, после работы соберутся в своем подвале и… пошли охотничьи байки.

— Мне нужно навести кое-какие справки о бывшем члене вашего коллектива — о Хрюнове.

— Почему бывшем? Он и сейчас состоит у нас на учете.

— Хрюнов недавно арестован, осужден и уже отбывает наказание в колонии. Вы этого не знали?

По реакции мужчин Виктор понял, что это известие было для них новостью. Пришлось рассказать о «деятельности» Хрюнова. Все принялись возмущенно комментировать услышанное. Один из мужчин — председатель общества, как бы оправдываясь, сказал:

— Не знали мы о Хрюнове ничего. Появился он здесь незаметно, с нами ездил не часто, пару раз съездил на лося, бензином выручал… — Председатель густо покраснел и понял, что сказал лишнее. После этого он замолчал, смутился.

— Меня интересует другое. В какие угодья предпочитал ездить Хрюнов?

— Бог его знает? Попытайтесь узнать об этом в нашем Совете — они же выдают путевки в угодья.

— Путевку можно взять и на месте, у егеря или у лесника. Так что эта проверка нам практически ничего не даст.

Все задумались. Пожилой мужчина, молчавший до сих пор, степенно произнес:

— В Хаапсалу он ездил.

Виктор повернулся к говорившему и замер. Мужчина пожевал губами, прикрыл глаза, вспоминая что-то, потом продолжил:

— Встречались мы там с ним несколько раз, ночевали. Место хорошее: осенью утка есть, зимой зверья в лесу полно, боровая птица имеется.

— Ночевали-то где? — Виктор напрягся, в висках застучала кровь.

— Обычно у Вольдемара, егеря. Сейчас, правда, тот уже не работает, но в дом пускает. Только Хрюнов — компаньон паршивый, под стать своей фамилии, напивался всегда как свинья. Противно с ним.

— Значит, Хрюнов знаком с Вольдемаром?

— Ясное дело, знаком.

— Скажите, а с кем Хрюнов приезжал на охоту? Был ли у него напарник или приятель?

— Откуда приятелю взяться? Не тот Хрюнов человек, чтоб с кем-нибудь дружбу водить.

— Каким транспортом Хрюнов пользовался? Может, подвозил его кто на машине?

— Нет. Ездил все время поездом или автобусом, это я точно знаю.

Сразу уходить было неудобно. Поболтали об охоте, о ружьях, новых способах снаряжения патронов. Председатель пригласил Виктора съездить с их коллективом на кабана. Поблагодарив за приглашение, Виктор распрощался с честной компанией. От беготни за день гудели ноги. И все-таки он решил немного пройтись пешком, необходимо было поразмыслить спокойно, разложить все «по полочкам», проанализировать полученную информацию.

Итак, излюбленное место охоты Хрюнова — Хаапсалу. Он излазил там все вдоль и поперек, прекрасно знал окрестности. Может, и присмотрел заранее место, где зарыть ворованное богатство. Район этот от города довольно далеко, народу бывает мало — только охотники да редкие грибники. Опасаясь, что невольно подтасовывает факты, Виктор еще и еще раз взвешивал все «за» и «против». Все верно, такое вполне могло быть. Но главное достижение в другом: наконец-то появилась прямая линия, связывающая Хрюнова и убитого Ауна. Они встречались раньше, были знакомы. В конце этой линии, на хуторе, остался след Кейва, а начинался он в колонии, где сейчас находится Хрюнов. Конечно, пока все зыбко и предположительно, но, как в игре «холодно — горячо», стало немного теплее.

Утром Виктор зашел к начальнику ЭКО. Тот сидел, погруженный в изучение кипы документов. Калда приветственно кивнул и показал на кофейник, стоящий на подоконнике. Виктор без церемоний налил себе чашку кофе, уселся в кресло и стал размешивать ложечкой сахар. Управившись с кофе, Виктор раскрыл портфель и достал лопатку, упакованную в целлофановый пакет.

— Есть предположение, что этой лопаткой зарыли кое-что, а вот где — неизвестно. На лопатке есть частицы. Чем наука сможет помочь?

— Для тебя это лопатка, а для нас это предмет-носитель, на котором имеются наслоения. Мы можем ответить на два вопроса: а) являются ли обнаруженные наслоения почвой; б) не принадлежит ли эта почва участку местности, который вы нам сможете предложить. Короче, нужны сравнительные образцы с участка действий, то есть с места происшествия. Удовлетворен?

— Нет. Хотя одну мысль ты мне подсказал. Значит, если мы найдем место, где это «нечто» зарыто, то вы сможете доказать, что лопатка, изъятая на квартире у одного дяди, на этом месте побывала.

— Абсолютно верно, хотя на почвоведческую экспертизу понадобится время.

— Ну что ж, спасибо за твою науку на кофейной гуще. Счастливо! — Эту фразу Виктор закончил уже почти за дверью. Калда укоризненно покачал головой и снова принялся за свои бумаги.

У себя в кабинете Виктор засел за справки. Нужно коротко и ясно изложить полученную информацию, сделать выводы и запланировать дальнейшую работу. Так требовало начальство, и это давно уже вошло у Виктора в привычку. За писаниной пролетело несколько часов. Рохтла вызвал к себе после обеда. Готовый к докладу Эндель перемигнулся с вошедшим Виктором, но моментально посерьезнел и начал докладывать:

— У меня ничего заслуживающего внимания нет. На работе Хрюнов ни с кем близко не общался. Естественно, никто из сослуживцев катать его на собственном автомобиле не хотел. К тому же на работе тогда уже знали, что Хрюнов влип в какое-то темное дело, и, естественно, у всех вообще пропало желание с ним контактировать. Отпал и вариант использования Хрюновым служебного транспорта: в тот день часть машин была на техосмотре, остальные выполняли рейсы.

Задавать дополнительные вопросы не следовало — все знали, что Эндель педантичен в таких ситуациях.

После Энделя докладывал Виктор. Оп рассказал о визите в охотничий коллектив. Уно Яанович тут же водрузил очки на лоб и, не скрывая торжественности, произнес:

— Ребята! Это маленькая, но удача! Кончились наши игры с завязанными глазами. Под ногами появилась твердь. Теперь мы можем совершенно определенно сказать, что существует связь: Хрюнов — Кейв — Аун.

Виктор с Энделем благодушно улыбнулись. Увидев это, Рохтла изменил тон:

— На сем митинг заканчиваю, перейдем к рабочим будням. Виктор прав, предполагая, что Хрюнов в день перед арестом, одиннадцатого мая, ездил с кем-то на автомобиле. Но с кем? Тут наши усилия не увенчались успехом, найти таких знакомых не представилось возможным. Да и знакомый ли это был? Ведь опасно в критический момент полагаться на знакомого — тот может проявить излишнее любопытство, разболтать. Так на чем же ездил Хрюнов?

— На такси. — Это сказал Эндель, спокойно сказал, даже с долей равнодушия. — Хрюнов заплатил таксисту большую сумму денег, и тот повез его. Риск почти исключается, так как шофер не будет болтать о подвернувшейся халтуре. К тому же и жена Хрюнова утверждает, что вернулся он домой на такси.

Виктор рассмеялся.

— Все гениальное просто. Я почему-то думал, что Хрюнов пересел в такси в городе, положим, на железнодорожном вокзале, автобусной станции или у дома мнимого знакомого. А он мог же запросто арендовать такси на весь день — средства позволяли. Эндель, ты умница! Теперь опять проблема: как установить личность таксиста? Конечно, можно проверить в диспетчерской, были ли в тот день заказы на дальние рейсы?

Виктор взял телефонный справочник, нашел номер телефона таксопарка и позвонил. Пока он разговаривал, Рохтла растолковывал что-то Энделю. Положив трубку, Виктор прислушался к их тихому разговору.

— Свяжешься с Хаапсалу, пусть они поработают среди егерей и лесников. Необходимо точно установить, в чьих хозяйствах Хрюнов брал путевки. Фотографию срочно передай по фототелеграфу. Ну что у тебя, Виктор?

— В тот день заказов на рейсы далее пятидесяти километров не было. Уно Яанович, разрешите самому поехать в парк и заняться проверкой. Может, в помощь кого дадите?

— Нет, Виктор, не могу. Сам знаешь, все люди заняты. Придется действовать самостоятельно: побольше фантазии, обратись к общественности.

— Уж больно трудный народ эти таксисты. Ну ладно, я поехал.

Через тридцать минут Виктор уже стучался в дверь директора таксопарка. Закрыто. Толкнулся в кабинет главного инженера — тоже никого. Досадуя, Виктор пошел по коридору, читая таблички. Перед одной дверью в раздумье остановился. Партком. Виктор постучал и открыл дверь. За большим столом никого не было, но, переведя взгляд вправо, Виктор увидел возле окна мужчину, который стоял со сложенными на груди руками и смотрел на него.

— Здравствуйте! Мне нужен секретарь парткома.

— Это я. Здравствуйте! Проходите. На учет становиться?

— Нет, я из милиции по важному делу.

Мужчина недовольно поморщился, мельком взглянул на удостоверение и предложил сесть.

— Опять кто-нибудь отличился из наших?

— Не волнуйтесь, ничего криминального.

Виктор кратко рассказал, какой вопрос его интересует. Секретарь парткома озабоченно раздумывал.

— Вы понимаете, у нас в смену на линии сотни машин. Неужели придется опрашивать каждого водителя? К тому же у вас нет уверенности, что такой рейс был.

— Может, переговорить с людьми в колоннах или отрядах?

Секретарь покачал нерешительно головой, потом вдруг оживился, широко улыбнулся и сказал:

— Послушайте, что мы мучаемся? Завтра у нас общее партсобрание, соберется весь актив таксопарка. Тогда можно будет поговорить с людьми. Как идея, подходит?

— Меня этот вариант вполне устраивает.

— Вот и отлично! Жду вас завтра в семнадцать часов.

В таксопарк Виктор приехал за десять минут до собрания, привычно ориентируясь, прошел длинным коридором и попал в небольшой актовый зал. На сцене за столом, накрытым зеленым сукном, сидел секретарь парткома и незнакомый Виктору мужчина в очках. Увидев Виктора, секретарь приветственно помахал ему рукой и показал на свободный первый ряд. Потом наклонился к мужчине и оживленно зашептал что-то. Тот согласно закивал головой.

Зал постепенно заполнялся народом, слышались шутки, смех. Наконец все расселись по местам. Секретарь поднялся из-за стола и, установив тишину в зале, сказал:

— Прошу внимания! Перед открытием собрания слово для информации имеет товарищ из милиции.

Виктор встал, легко поднялся по ступенькам на сцену и подошел к трибуне.

— Товарищи коммунисты! Я пришел сюда не информировать вас, а от имени уголовного розыска республики просить вашей помощи. Да, мы просим помощи у вас, коммунистов таксопарка. Речь идет о раскрытии очень серьезного преступления. Нам в срочном порядке необходимо выяснить, кто из вас возил пассажира одиннадцатого мая этого года на охоту в район Хаапсалу. — В зале поднялся легкий шум. Виктор улыбнулся и продолжал: — Я знаю, что при поездке на дальние рейсы необходимо получить разрешение у диспетчера парка, но никто за этим разрешением не обращался. Видимо, признавшийся водитель получит взыскание за это нарушение порядка, все зависит от руководства таксопарка. Но повторяю еще раз — нам крайне срочно нужно его найти. У нас к нему претензий нет. Поэтому, если этот водитель сейчас сидит в зале, то пускай он встанет. Прошу. — Виктор замолчал и выжидательно посмотрел в зал. Тишина была ему ответом. Из третьего ряда поднялся пожилой человек в кожаной куртке, сурово оглядел присутствующих и, откашлявшись, пробасил:

— Вот что, ребята! Мелкие грешки бывают у всякого, да и товарищ из розыска не кошелек с трамвайными билетами ищет. К нам обращаются как к коммунистам, а мы сидим себе курицами на жердочках…

— Погоди, Аксель! Не агитируй. — Посреди зала встал худощавый мужчина. — Напарник мой, Женька Соколов, что-то рассказывал такое, еще хвастался, что клиент на мешок чая подбросил. Парень-то он неплохой, Женька, так что вы его не очень… Да вы, товарищ, зайдите в диспетчерскую — он скоро на линию выезжает.

Мужчина помолчал, степенно поправил галстук и сел. Виктор развел руками.

— Вот не ожидал, что так быстро получится. Спасибо, товарищи. — Все засмеялись. Секретарь, довольный, вышел из-за стола и пожал на прощание руку Виктору.

В диспетчерской быстро нашли путевой лист Соколова за одиннадцатое мая. Да, был на линии, вернулся в парк в 0 ч. 30 мин. Машина в исправном состоянии. Оставалось дождаться Соколова и выяснить, возил ли он Хрюнова в тот день и куда? От нетерпения Виктор не находил себе места, нервно расхаживал по комнате. Вначале хотел позвонить в управление, но потом передумал. Рано! Сел у окна, закурил. В мозгу все время колотилась мысль: он или не он? Должно же быть «милицейское» счастье? Сколько сил потратили, а результат почти нуль. Теперь все уперлось в этого любителя чаевых — Женьку Соколова!

В диспетчерскую вошел парень лет двадцати пяти, черные длинные волосы, оранжевая нейлоновая куртка, обтягивавшая крутые плечи. Он небрежной походкой подошел к диспетчеру и стал оформлять документы. По тому, как девушка метнула взгляд в его сторону, Виктор догадался — Соколов! Женька сложил бумаги в маленькую папку с выведенным краской номером машины, прощально помахал рукой и вышел на улицу. Возле машины постоял немного, потянулся крупным телом, обошел вокруг машины, постукивая ногой по баллонам, и открыл дверцу.

— Подвезешь, шеф?

Женька оценивающе оглядел Виктора и молча кивнул на сиденье. Виктор нырнул в тепло машины и захлопнул дверь.

— С первого клиента причитается! Куда ехать? — Женька с улыбкой посмотрел на Виктора и завел мотор.

— На улицу Пикк, к Министерству внутренних дел.

Улыбка моментально слетела с Женькиного лица, он выпрямился и сосредоточенно закрутил баранку. Молчали. Когда подрулили к подъезду управления, Виктор протянул деньги, дождался сдачи и сказал:

— Зайдем, Соколов, поговорить нужно.

Водитель присвистнул, вышел и запер машину. Когда поднялись наверх и Виктор отпирал дверь своего кабинета, Женька глянул на табличку на двери и озадаченно спросил:

— Это по каким таким важным делам меня привезли сюда?

— Не тебя привезли, а ты сам себя привез. Заходи и садись. — Виктор набрал номер телефона. — Уно Яанович, Шахов говорит. Прибыл из таксопарка. И не один. Может, зайдете? Жду.

Женька заерзал на стуле, явно удивленный и обеспокоенный случившимся. В кабинет зашел Рохтла, посмотрел с любопытством на Женьку и присел к столу. Женька не выдержал.

— Здесь, случаем, не ГАИ?

— Нет, здесь Управление уголовного розыска, — спокойно ответил Виктор.

Женька совсем опешил.

— Вот что, Соколов! Я с тобой не ради спортивного интереса на моторе катался. Давай успокойся и вспомни, кого и куда в мае месяце, точнее одиннадцатого числа, ты возил далеко за город? Надеюсь, ты понимаешь, что такое «далеко»?

— «Далеко» нам нельзя без отметки у диспетчера.

— А ты ее и не делал. Так проехался. Навар, говорят, хороший получил. Но нас не это интересует. Кого возил и куда? — Голос Виктора стал суровым. — Нам нужен этот человек, пойми ты!

Женьку, видимо, перестали терзать сомнения.

— А чего его искать? Давно уже посадили хапугу! Хрюнов это с бензоколонок, личность всем известная.

Пока Женька распространялся о том, что расхитителей нужно сажать в тюрьму в неограниченном количестве, Виктор внезапно ослабевшими пальцами чиркнул спичку и закурил. Затянулся глубоко, жадно, до головокружения.

Рохтла придвинул к себе бумагу, приготовил авторучку и сделал останавливающий жест разошедшемуся Женьке.

— Давай, паренек, по порядку; и чтоб все как на духу. Ясно? Рассказывай спокойно и со всеми деталями.

Соколов сразу стал серьезным, надолго задумался, потом начал рассказывать, запинаясь и вспоминая подробности:

— Времени уже прошло много… Значит, так. Покрутился я в тот день по городу, отвез нескольких клиентов, потом заехал на заправку. Тут ко мне и подрулил этот Хрюнов. Так, мол, и так, кончай трамваем работать, поехали воздухом дышать; ружьецо прихвачу, харчи, а насчет «хрустиков» — не беспокойся, отвалю сполна. Ну, недолго мучилась старушка, решился я и… погнали. Заехали к Хрюнову домой. Вытащил он ружье, рюкзак. Потом в гастроном отправились и взяли курс на Хаапсалу. В лес приехали часов в пять вечера. Разложил Хрюнов свою скатерть-самобранку: водка, закуска богатая. Пить я отказался, а вот на еду налег от души. Выпил он пару стаканов белой, взял ружье и в лес подался. Бродил где-то часа два. Пришел весь вспотевший и без дичи. Выстрелов я тоже не слышал. Опять перекусили маленько. Я еще спросил, на кого он охотится. Хрюнов психанул, разорался на меня, потом взял рюкзак и опять ушел в лес.

— Рюкзак был пустой? — спросил Рохтла.

— Да нет, кажется, что-то было. — Женька виновато умолк, потом продолжал: — Вернулся Хрюнов минут через тридцать, запыхался, грязный весь. Сел на землю и платком стал утираться. Хотел еще стакан водки махануть, но тут из леса выполз дедок с ружьишком, облезлый такой, заношенный. Хрюнов, как увидел его, чуть не подавился. Глаза вытаращил, воздух ртом хватает. Видать, они знакомы были, так как клиент мой засуетился, стал приглашать деда выпить-закусить. Но тот на принцип: пробурчал насчет того, что, мол, как буржуй на такси катаешься, отошел в сторонку и сел на пенек. Наблюдает. Ну, думаю, влипли… Видать, Хрюнов браконьерил, а этот его застукал. Тут и темнеть стало, собрались мы и покатили домой. Хрюнов по дороге меня успокаивал, говорил, что никакого браконьерства не было, мол, не боись. Засосал еще бутылку, совсем пьяным стал. Возле дома выгрузил свое барахло, отвалил два стольника — это двести рублей, значит, я и уехал. Больше Хрюнова не видел, только слышал среди таксеров, что арестован он за аферы с бензином. Туда ему и дорога, обормоту. Это что же выходит? Вроде как я с ним браконьерил? Теперь отвечать, да?

Рохтла и Виктор расхохотались. Женя сначала опешил, потом заулыбался. Виктор достал из стола карту Эстонии.

— Место «охоты» показать сможешь?

Женька смущенно поводил пальцем по карте, пошептал, потом виновато сказал:

— Не мастак я в этом деле. Так показать могу. Поехали?

— Куда на ночь глядя? — Рохтла поднялся. — Сейчас поезжай работай, а завтра с утра к нам. Не обессудь, отдохнуть тебе не придется, поедем на место. Проводи, Виктор!

Когда Виктор вернулся в кабинет, Рохтла сидел над картой и думал. Потом поднял голову и улыбнулся.

— Ну, Виктор, молодец! Теперь сдвинемся с мертвой точки. Похоже, наше предположение подтверждается. Видимо, спрятал Хрюнов в том лесу свое состояние, но вот где?

Виктор, полный оптимизма, ответил не задумываясь:

— Уно Яанович! Все не так страшно, как кажется. Хрюнов с рюкзаком уходил от машины на тридцать минут. Значит, надо отойти на какое-то расстояние, успеть спрятать или закопать ценности и вернуться. Я думаю, радиус поисков должен быть примерно пятьсот-шестьсот метров, не больше.

— Остынь, Виктор! Давай смотреть на вещи трезво. Попробуй что-нибудь найти хотя бы в радиусе ста метров. Прошло несколько месяцев, следы вряд ли остались. Но искать будем обязательно. Я сейчас позвоню в Хаапсалу начальнику райотдела, пускай к утру готовит весь личный состав, соберет общественность. Думаю, что и местный райком партии поможет. Еще сегодня нужно связаться с командованием пограничников, они дадут солдат и служебных собак. Наших собачек из питомника задействуем. Как видишь, силы соберем большие. Тут и лопатка, которую ты нашел в рюкзаке Хрюнова, пригодится. Говоришь, частицы грунта на ней остались? Вот и подключим криминалистов в поиск.

— Уно Яанович! Это же во сколько такой поиск обойдется? И еще неизвестно, найдем мы ценности или нет.

Добродушное выражение на лице Рохтлы сменилось сердитым.

— Ценности — это дело десятое. Мы обязаны раскрыть преступление, а для этого никаких средств не жалко. Это наша цель, наша главная задача, наше прямое назначение. Понадобится, всю республику поднимем. Понял? А сейчас иди отдыхать, «экономист», завтра трудный день будет. Выспись как следует. — Рохтла поднялся, хитро улыбнулся, подмигнул Виктору и вышел из кабинета.

Утром собрались в кабинете начальника Управления уголовного розыска Гришина. Он молча курил и просматривал какие-то бумаги, иногда бросая взгляд на присутствующих.

— Ну что? Ждете поздравлений? Рановато… Сработали неплохо, но это только начало. Очень важно не забуксовать сейчас, не потерять темп. Уно Яанович, все ли готово к поискам?

— Да, — Рохтла взглянул на часы, — к одиннадцати часам сбор в Хаапсалуском райотделе. Наши кинологи и криминалисты уже выехали, связь держим по телефону. Так что благословляйте — и в добрый путь.

Гришин скептически улыбнулся.

— Поезжай туда — не знаю куда, найди то — не знаю что! Как любят писать авторы детективов, задача с многими неизвестными. Практически все построено на наших предположениях, но они логически обоснованы. Помните логику? Похоже на силлогизм. Если посылки правильные, то задача должна решиться. — Гришин поднялся из-за стола, неслышно прошелся по ковру и сел рядом с Виктором. — Хрюнов, конечно, ездил не на охоту. Какая уж там охота, когда ждешь ареста с минуты на минуту. Что-то он спрятал в лесу — ценности, документы или бес его знает что. Сейчас не столь важно «что», важно это «что» найти. Тогда многое станет на свои места. — Гришин снова поднялся. — В лесу работать спокойно, четко. Желаю удачи!

Женька Соколов не подвел, помогла тренированная память таксиста. После недолгих блужданий по лесным дорогам выехали все же на ту самую поляну и вышли из машины. Женька был непоколебим и уверен.

— Здесь это, товарищи, поверьте! — Вот бутылки пустые и банки из-под консервов. — Женька с радостью извлек из кучи отбросов потемневшую банку с этикеткой «Язык в желе». — Я же говорил, что закуска была классная!

— Все ясно, молодец, Соколов! — Рохтла добродушно похлопал Женьку по плечу. — Эндель, свяжись по радио с райотделом, вызывай людей.

Эндель, несмотря на свои крупные габариты, ловко юркнул в машину и защелкал тумблерами. Разговор по радио занял не более минуты. Оставалось ждать. Славка с Женькой, породненные шоферской профессией, подняли капот машины и полезли в двигатель. Офицеры развернули карту и задумчиво склонились над ней.

— Чует мое сердце, будет результат, — взволнованно сказал Виктор. — Смотрите, покойный Аун жил неподалеку. Это звенья одной цепи.

— Звенья! А нам нужна цепь, — рассудительно протянул Эндель.

Рохтла утвердительно кивнул головой, сложил карту и повернулся к Энделю.

— Когда люди прибудут, возьми Соколова и езжай с ним к следователю прокуратуры в Хаапсалу, нужно провести официальный допрос и опознание по фотографии Ауна. Следователь предупрежден, будет ждать.

Ожидание было томительным. Виктору хотелось уже сейчас, немедленно начать поиски. Думалось: отойди на несколько шагов в лес и сразу найдешь тайник. Ребячество… В лесу стояла тишина. Осеннее солнце пригревало немного, и свежая желтизна листьев на земле казалась темной.

Послышался шум моторов. Все обернулись к дороге — на поляну колонной въезжали автомашины. Откинув борта грузовиков, на землю спрыгивали солдаты, часть из них сразу стала собирать миноискатели. Взволнованно повизгивали служебные собаки, предчувствуя работу. Из автобусов выходили сотрудники милиции, дружинники. Старшие групп собирались возле Рохтла. Виктор хотел было тоже присоединиться к ним, по остановился, увидев вытаращенные глаза Евгения Соколова.

— Вот это да! Это что, из-за нашего браконьерства такой шум? — Женя был напуган не на шутку.

— А ты как думал? — Виктор еле сдержал смех, потом добавил извинительно: — Женя, сейчас поедешь с капитаном Рооса в Хаапсалу, там тебя допросят и покажут фотографию. Может, узнаешь того старика с ружьем, помнишь? Здесь дело намного серьезней, чем браконьерство. О том, что видел здесь, пока помалкивай. Надеюсь, предупреждать тебя не надо? Да не бойся, ты нам очень помог. Спасибо! — Виктор пожал Женьке руку, проводил его к машине и торопливо направился к группе прибывших товарищей.

Поиски длились до позднего вечера. Когда усталые, запыленные люди собрались опять на поляне, стало ясно, что обнаружить ничего не удалось. Нельзя сказать, чтобы Виктора охватило отчаяние: усталость и какая-то апатия сделали его равнодушным, скорее даже безразличным. Виктор сидел на пне и без всякого ощущения вкуса дымил сигаретой. На поляне появился Рохтла. Чувствовалось, что он тоже устал, но бодрился. Рохтла поднялся на подножку автомашины и обратился ко всем:

— Товарищи! Не будем огорчаться тем, что наши поиски не увенчались успехом. Понятно, что вы все очень устали, но завтра работу придется продолжить. Сегодня каждый горел желанием найти тайник, но отличиться пока никому не удалось. — На поляне все заулыбались. — Район поиска расширять не будем. Завтра каждый пойдет тем же маршрутом еще раз, внимательно и спокойно осмотрит снова каждый сантиметр площади. А сейчас отдыхайте, товарищи. Спасибо вам большое!

Люди стали рассаживаться по машинам, снова послышались шутки, все оживленно делились впечатлениями. Рохтла подошел к Виктору.

— Что, сыщик, нос повесил? Небось хотел через пять минут найти? Так не бывает. Поехали в Хаапсалу, гостиница заказана. Я связался с Энделем — твой Соколов опознал по фотографии Ауна. Это уже что-то. Цепочка помаленьку восстанавливается…

В машине ехали молча. Славка газовал вовсю, торопился, как конь в родное стойло. Виктор с заднего сиденья наблюдал за Рохтлой. Тот дремал, привалившись к двери, очки сползли на нос. Устал человек после трудов праведных — такой у него мирный и домашний вид. Пятьдесят семь лет Уно Яановичу. Сколько сделано за прожитые годы — считать и не пересчитать. Один отдел борьбы с бандитизмом после войны сколько здоровья отнял. А он и сейчас держится молодцом, о пенсии пока не думает. Видно, вошла в кровь эта суматошная работа, эти командировки, этот вечный поиск и поиск… Виктор устыдился своей давешней слабости на поляне, приоткрыл окно и задышал холодным воздухом, разгоняя сон.

Юхан и Эндель уже ждали их в номере гостиницы. На столе благоухала ароматом жареная курица, колбаса, дразнили красными боками соленые помидоры. Наскоро умывшись, все уселись за стол и принялись за еду. Обсудили сложившуюся ситуацию, пошутили по поводу собственных неудач. Настроение у всех поднялось. Спать улеглись в надежде на фортуну.

…Тайник нашли во второй половине дня. Рядом с разрытой небольшой ямой стоял счастливый сержант-пограничник, у его ног лежал громадный черный пес.

— Это все он, Юмбо! Крутился, крутился на этом месте, потом начал лапами рыть. Я копнул, смотрю — пакет, больше ничего не стал трогать. — Сержант гладил пса, а тот лежал с гордым видом, сознавая свою значимость.

— Молодец, сержант! Быть тебе с наградой! — Рохтла с чувством пожал парню руку. — Поиск всем продолжать до конца, возможно, что тайников несколько. Пригласить понятых. Так, криминалисты уже здесь? Начинайте, хлопцы!

Осторожно извлекли из ямы пакет из толстого, плотного пластика, перевязанный крест-накрест синей изолентой. Пакет был увесистый. Когда развернули, увидели множество пачек денег, перехваченных резинкой, и деревянную коробку, по самую крышку забитую золотыми украшениями. На золоте мелкими слезками блестели бриллианты. Все молчали. Эксперт поколдовал над сокровищами, потом сказал:

— На деньгах пальцы есть, на золоте тоже кое-где фрагменты. Думаю, что установить хозяина сможем. Отпечатки пальцев Хрюнова мы захватили с собой, так что в отделе все сделаем.

По окончании фотографирования, протоколирования и прочих атрибутов процессуального порядка срочно двинулись в Хаапсалуский отдел. Расположились в кабинете у Юхана. Все были в приподнятом настроении. В кабинет зашел следователь прокуратуры Юрисоо.

— Уважаемому уголовному розыску привет и горячие поздравления! — Юрисоо обошел всех, каждому пожал церемонно руку. — А где же долгожданная находка? Сумма-то хоть какова?

— Над находкой пока эксперты работают. Вот ждем результатов, — сказал Рохтла. — Присаживайтесь, товарищ Юрисоо, давайте пока посовещаемся, чтобы не терять времени.

Рохтла не дал ребятам насладиться радостью победы. Опять этот темп, все подчинено заданному ритму. Главное — не расслабляться! Раз появились подтверждающие факты, значит, нужно наступать, работать, соединять разрозненные звенья цепочки.

— Итак, наши предположения оказались верными. Хрюнов действительно спрятал в лесу ценности, а мы их нашли. Это веский козырь. Он нам понадобится в разговоре с Хрюновым. — Рохтла вопросительно посмотрел на следователя, тот согласно кивнул. — Мы также используем показания таксиста Соколова. Все это должно помочь нам в изобличении Хрюнова, в признании им факта укрывательства ценностей. Но как вот увязать эти три фамилии: Хрюнов — Кейв — Аун? Иначе говоря, как доказать причастность Хрюнова к убийству старого Ауна? Хрюнов отбывает наказание, находится в изоляции, Кейв, оставив след своего ботинка на хуторе, скрывается в лесу, а Аун убит. Вот все, чем мы располагаем. Давайте хоть теоретически попробуем восстановить картину. — Он замолчал, снял очки и стал массировать пальцами веки.

Юрисоо побарабанил пальцами по столу, потом, размеренно взвешивая каждое слово, заговорил:

— Я уже не молод, чтобы строить фантастические предположения. Но мне кажется, что одна версия здесь наиболее приемлема: я вчера допрашивал Соколова, и он очень живописно описал реакцию Хрюнова на появление Ауна на поляне. Мог Хрюнов подумать, что Аун следил за ним? Конечно, мог. Даже обязан был подумать так, учитывая его тогдашнее нервное напряжение. В ту же ночь Хрюнова арестовали. Затем тюрьма, следствие, суд, ожидание отправки в колонию — и все это время Хрюнова должен был мучить вопрос: знает ли Аун о его кладе или нет? И Хрюнов находит выход, а именно: использует Кейва, который выходил на свободу после отбытия срока. Чем же он прельстил Кейва? Скорее всего деньгами. Понимаю, что доказать все это будет не просто. Ожиданием мы делу не поможем, потому считаю допрос Хрюнова необходимым и безотлагательным.

— Спасибо. Какие еще будут высказывания, мнения? — Рохтла оглядел задумавшихся сотрудников. — Веселей, ребята. Давайте идеи! Эндель, хочешь высказаться?

— Да. Вот вы, товарищ подполковник, сказали, что Хрюнов находится в изоляции. А ведь это нам на руку. Послав Кейва на убийство, он до сих пор не знает результатов. Дошел ли Кейв или нет? Убит Аун или жив? Где деньги? Наверняка Хрюнов взвинчен сейчас до предела, и это мы должны учесть при его допросе.

Рохтла не успел ответить — раздался телефонный звонок.

— Слушаю. Да-да, Рохтла. — Уно Яанович внимательно слушал, глаза его стали веселыми. — Вас понял, спасибо! — Рохтла медленно оглядел всех, читая на лицах вопрос, затем улыбнулся и сказал: — Эксперты звонили. Есть отпечатки пальцев Хрюнова. Да они и должны были быть. А сумма… Сумма — 86 тысяч рублей, не считая драгоценностей. Это вам не 24 тысячи, которые смогли доказать при расследовании. Коллегам из ОБХСС придется доработать, хотя Хрюнов будет утверждать, что скопил эти сокровища за свою трудовую жизнь на свою скромную зарплату.

Рохтла рассмеялся, заулыбались и остальные. Виктор встал и после установления тишины заговорил:

— Уно Яанович! Я уже докладывал, что Хрюнов по натуре страшный скряга. Имея такие деньги, домой копейки не давал. Вся его жизнь была построена на стяжательстве. Деньги для Хрюнова — все. Он даже Кейва погнал на убийство только из предположения, что Аун видел его деньги. Вы представляете, какой будет эффект, когда Хрюнов узнает, что его богатство находится у нас? Конечно, это чисто психологический аспект, но он очень важен.

— Меня больше интересует юридический аспект, — Юрисоо прервал Виктора, — но все, что вы говорите, крайне любопытно. Учтем ваши замечания при разработке тактики допроса.

Рохтла подвел черту:

— Полностью согласен, товарищ Юрисоо, с вашим мнением о незамедлительном допросе Хрюнова. Тактику продумаем сегодня же, а завтра выезжаем в колонию.

Виктор снова нетерпеливо поднялся.

— Товарищ Юрисоо, есть предложение пригласить на допрос Спаржина из ОБХСС. Его Хрюнов знает, пусть хоть вначале думает, что нас интересуют его старые делишки.

Непроницаемый Юрисоо неожиданно улыбнулся и хлопнул ладонью по столу.

— Приглашайте, Шахов. Позвоните в Таллин и передайте, что завтра часам к десяти мы его ждем в колонии. Думаю, Спаржин тоже нам что-нибудь подскажет в психологическом аспекте. Ведь он с Хрюновым долго возился. Да и все равно товарищам из ОБХСС придется впоследствии продолжать работу по своей линии. Так что вызывайте.

В эту ночь Виктор спал очень беспокойно: то и дело просыпался, ворочался. Потом он встал, вышел в ванную комнату покурить. Из комнаты раздавался Славкин храп — того ничего не мучило.

Утро встретило облачностью. Моросил мелкий затяжной дождь. Позавтракали в буфете сосисками с капустой и спустились к машине. Славка уже прогрел мотор и салон и теперь сидел с улыбкой за рулем, включив на полную громкость музыку. Глядя на него, повеселели и остальные. Заехали за Юрисоо, и, разбрызгивая лужи, машина вырвалась на автостраду. На место прибыли, как и рассчитывали, к десяти часам. Эндель отправился выяснять подробности «времяпрепровождения» Хрюнова в колонии. Остальные разместились в предоставленном для работы кабинете. Юрисоо уселся за стол и сразу начал оживленную беседу с приехавшим Спаржиным. Рохтла и Виктор устроились у окна. За Хрюновым уже послали дневального.

По лицам присутствующих нельзя было догадаться, насколько они все взволнованы. Ведь так много ставилось на карту в предстоящем допросе. Конечно, после его окончания работа будет продолжаться при любом исходе. Но направление и объем этой работы определятся уже сегодня, сейчас. Будет ли это финишная прямая, или опять кропотливые, изнурительные поиски — пока не известно. Любому человеку свойственно желание поскорее увидеть результаты своего труда. И они страстно желали этого. Так требовал их профессиональный долг, человеческая совесть.

Стук в дверь заставил говоривших умолкнуть. В комнату вошел Хрюнов, снял шапку, обнажив ежик седых волос. Лицо у него было оплывшее, недоброе, в глазах — беспокойство и вопрос. Оглядев присутствующих и не поняв, кто старший, Хрюнов, ни к кому не обращаясь, назвал свою фамилию, номер статьи, по которой осужден, и срок наказания. Все молчали. Хрюнов узнал Спаржина и криво улыбнулся.

— Здравствуйте, Олег Всеволодович. Никак опять по мою душу? Я думал, мы с вами дела закончили. Или проведать приехали старика? — Хрюнов явно хотел укрыться за потоком слов, сориентироваться в обстановке, мучительно стараясь понять, что привело сюда этих людей.

Юрисоо решил перехватить инициативу:

— Нет, Хрюнов, мы не с визитом вежливости. Садитесь. Фамилия моя Юрисоо, работаю следователем прокуратуры. Имею к нам несколько вопросов.

— Понятно, исповедовать будете?

— Уже нахватались жаргона? Да, будем вас допрашивать. Следовательно, схема остается традиционной: вопрос — ответ.

Юрисоо достал из папки протокол допроса, не торопясь, записал анкетные данные Хрюнова и задал первый вопрос:

— Итак, вы судимы за хищения социалистической собственности путем злоупотребления служебным положением. Какова сумма причиненного вами ущерба?

— Двадцать три тысячи восемьсот шестьдесят восемь рублей.

— Какая же участь постигла эти деньги? Вы их истратили? Что-нибудь купили?

— Нет, ничего не купил. Деньги были мною спрятаны в сквере недалеко от дома. После ареста мы выезжали с товарищем, извините, с гражданином Спаржиным, на место, но… увы, тайник оказался пуст. Кому-то крупно повезло.

Юрисоо отложил ручку и сказал, потирая ладони:

— Да, вы ничего не купили. В квартире даже описывать нечего — одни голые стены. Жена с ребенком жили впроголодь.

Хрюнов сидел потупившись, сжав толстые пальцы в замок. Юрисоо тем временем продолжал:

— А вы, Хрюнов, скопидом. Денежки зря не тратили, рублик к рублику складывали. И вдруг такой казус! Не смогли как следует свое богатство спрятать? Какое ротозейство! На вас это непохоже.

Хрюнов не реагировал. Присутствующие выжидательно молчали.

— Послушайте! Может, вы не ту сокровищницу показали?

Хрюнов разогнулся, побагровел и отрывисто заговорил:

— Гражданин следователь, что вы мне душу мотаете? Неужели вы думаете, что я не отдал бы эти деньги только за то, чтобы получить срок на несколько лет меньше? Да тут за каждый день свободы готов бы заплатить!

— Двадцать четыре тысячи вы, может быть, и не пожалели, отдали бы. А ну как в тайнике сумма покрупнее. Как бы вы, Хрюнов, объяснили это товарищам из ОБХСС?

Хрюнов стал раздражаться, голос срывался на визг.

— Какая сумма? О чем вы говорите? Меня кто-то обокрал, и я же виноват!

— Не вас обокрали, Хрюнов, а вы обокрали государство. Вы уже свыклись с мыслью, что это ваши деньги, ваша собственность. Перестаньте разыгрывать из себя жертву! Я предлагаю вам, Хрюнов, добровольно назвать место, где спрятаны деньги, нажитые преступным путем.

Настроение Хрюнова пошло на улучшение, он уже улыбался.

— Послушайте, ведь это несерьезный разговор, и из-за этого такой кворум собрался? — Хрюнов оглядел всех с веселым недоумением. — Я повторяю: никаких денег у меня нет! Почему вы мне не верите?

Казалось, на Юрисоо совершенно не действуют перемены в настроении Хрюнова. Он молча смотрел на сидящего перед ним человека. Пауза затянулась.

— Да, мы вам не верим, Хрюнов. Все, что вы говорите, — ложь! И вот тому доказательство… — Юрисоо наклонился, вытащил большую картонную коробку и раскрыл ее. В коробке лежали пачки денег, перетянутые резинкой. Тут же блестели драгоценности.

Хрюнов застыл на своем стуле, скулы у него свело судорогой.

— Не пытайтесь, Хрюнов, отказываться от причастности к этим богатствам… Вы, наверное, знакомы с дактилоскопией? Вот заключение эксперта. — Юрисоо придвинул бумагу к краю стола. Хрюнов сидел не шелохнувшись. По его лицу текли слезы. О чем он сейчас думал? Да и думал ли он вообще?

Виктор понял, что настал критический момент, когда нужно что-то сделать. Тревога резанула сердце, и Виктор не выдержал.

— Хрюнов! Вам привет от Ауна и Кейва… — Виктор не смог продолжать, осекся, увидел гневный взгляд Рохтлы.

Гнетущая, спрессованная тишина заполнила кабинет. Хрюнов закрыл лицо руками и сидел так несколько минут: неуловимое дрожание пальцев, пульсирующая жилка на виске выдавали лихорадочную работу мысли. Хрюнов искал выход. Наконец он опустил руки и с трудом разлепил губы:

— Значит, Вольдемар видел? — Никто ему не ответил. — Чуяло мое сердце, что эта старая скотина все выболтает.

— Выбирайте выражения, Хрюнов. Вы находитесь на допросе, а не в курилке со своими «коллегами». — Юрисоо опять взял ручку. — Скажите, вы давно знаете Ауна?

— Порядочно. На охоту ездил в те места, вот и познакомились. А денежки он, видимо, хотел прикарманить. Иначе давно бы сдал вам. Времени для этого у него было достаточно, считай, с мая. Интересно, а ему за укрытие что-нибудь полагается?

— Мы же договорились, Хрюнов, что вопросы задаю я. Лучше расскажите теперь про ваши отношения с Кейвом.

— С Кейвом? Можно сказать, что не было у меня с ним отношений. В зоне все подкатывался ко мне, советовался. Я ему говорил: терпи, мол, совсем ничего тебе осталось, подчистую выйдешь. Ну и рассказал, что у Вольдемара мои деньги спрятаны, объяснил, где он живет. Порешили, что, когда Кейв освободится, он заглянет к Вольдемару и в его отсутствие пошарит на хуторе. Если найдет деньги, то перепрячет, а часть себе возьмет на расходы. А потом мне весточку даст. Только этот теленок решил быть умнее всех.

Юрисоо закончил писать протокол допроса и дал его прочитать Хрюнову. Тот долго и придирчиво изучал каждую страничку, потом, чуть помедлив, поставил свои подписи.

— Все? Я могу быть свободным?

Юрисоо аккуратно сложил бумаги, свинтил авторучку и спрятал ее в карман. Затем посмотрел на Хрюнова и заговорил. В голосе Юрисоо зазвенел металл, и это было так неожиданно, что у Виктора перехватило дыхание.

— Нет, осужденный Хрюнов! Вы не можете быть свободным! Неужели вы думаете, что эта розовая сказка может быть принята за правду? Вы, опытный, прожженный преступник, и рассказываете «за спасибо» этому недоумку Кейву про деньги? Да вы за них убить любого готовы! Вы и убили, Хрюнов! Убили Вольдемара Ауна!

Хрюнов, царапая правой рукой стену, пытался приподняться.

— Сидеть! И не устраивайте истерику, я не впечатлительный. Да! Аун убит на своем хуторе. Убит выстрелом из пистолета. Это вы послали Кейва на убийство, вы сказали ему, где найти оружие. Уговорить его было, видимо, нетрудно: соблазнили большими деньгами, обещали райскую жизнь. Ваш расчет был подлым и жестоким. Первый вариант: Кейв, угрожая оружием, требует у Ауна деньги. Если тот выдает их, Кейв стреляет и скрывается. Место, где спрятать деньги, вы наверняка указали заранее. Зачем стрелять? Затем, чтобы Аун не сообщил потом в милицию. Кроме того, вам необходимо было кровью убитого привязать к себе Кейва. Теперь он никуда не денется с деньгами — ведь только вы знаете, кто убийца Ауна. Забрав свою долю, Кейв должен был осесть где-то и терпеливо ждать эти годы, ждать вашего освобождения. В случае задержания Кейва и обвинения в убийстве он не сказал бы про тайник с деньгами, так как убийство из корыстных побуждений — весьма отягчающее вину обстоятельство и грозит высшей мерой наказания. Такую юридическую подробность вы намертво вдолбили в голову Кейва. Пусть боится, а в будущем и самого Кейва можно будет убрать. Теперь второй вариант: совершив убийство, Кейв ничего не находит и скрывается. Теперь вам на него наплевать: тайник цел, Аун убит, а Кейв? Черт с ним! Пускай болтается где угодно. Поймают — никто не докажет вашу с ним связь. Пусть его судят за убийство. Таким образом вы обрекли Кейва.

Хрюнов, не мигая, смотрел в лицо Юрисоо. Никто не шевелился. Виктор обдумывал услышанное. Нестерпимо хотелось курить, но он не решался этого сделать. Юрисоо, не меняя тона, продолжал:

— Я знаю, Хрюнов, что вы будете юлить, пытаться уйти от ответственности. Не удастся! Кейв, как исполнитель вашего замысла, будет нести ответственность по закону за предумышленное убийство. Ваши действия как организатора преступления будут квалифицироваться по той же статье. Вы ответите перед законом за умышленное убийство. Слышите, Хрюнов? Должен сообщить вам, что Кейв пока на свободе. Он вооружен и опасен. Каждое новое преступление, которое Кейв успеет совершить, ляжет и на вас. Кроме того, вам вновь придется долго и подробно объясняться с товарищами из ОБХСС по поводу источников приобретения такой огромной суммы денег и ценностей. Сегодня же вас отправят в Таллин в следственный изолятор. По закону я обязан предоставить вам возможность дать следствию чистосердечное признание, то есть новые показания по делу. А сейчас идите. Наш разговор на сегодня окончен.

Хрюнов тяжело поднялся, постоял, бессмысленно оглядываясь, и шаткой походкой вышел за дверь. Всех сидевших в комнате постепенно оставляло напряжение. Виктор, понурившись, катал в пальцах сигарету. Рохтла приоткрыл окно, пройдясь по комнате, остановился перед Виктором.

— Не ожидал от тебя, Шахов, такого срыва.

— Да что с этим подлецом церемониться?

— Не церемониться, а работать с соблюдением социалистической законности. Это не громкие слова, это догма. Мы не имеем права лгать даже преступнику. Это он может выкручиваться, обманывать, запутывать. Если мы начнем делать то же самое, то станем с ним на одну доску, сравняемся. Это унизительно, Шахов! За твоей спиной — государство, закон, народ, а ты пытаешься работать, опираясь на ложь. Ты хоть понимаешь, от имени кого обманываешь? Позор! Я думаю, что об этом мы еще поговорим на ближайшем партийном собрании.

Виктор подавленно молчал. Нечего было ответить — во всем прав Уно Яанович. Жгучий стыд заполнил душу.

Юрисоо пытливо смотрел на Виктора, потом смягчился и добродушно сказал:

— Не стоит так раздувать инцидент. Будем считать это досадной оплошностью Шахова. Слишком много нервов потратил он на это дело, вот и сорвался. Перейдем к дальнейшим перспективам. Что нам дал допрос Хрюнова? Полную уверенность в том, что исполнителем преступления был Кейв. Хрюнов, сам того не желая, подтвердил наши предположения. Кейва нужно задержать — и как можно скорее.

Это было просто невероятно, что Кейв до сих пор не задержан. Все силы брошены на его поиски. Управление уголовного розыска превратилось в штаб. Во все концы республики летели телетайпограммы, телефонные звонки. Ориентировали Ленинградскую, Псковскую и Новгородскую области, Латвию и Литву. Кейв стал притчей во языцех. У каждого постового и внештатного сотрудника милиции, у каждого дружинника была фотография Кейва. Тщетно. Кейв как в воду канул.

Виктор с Энделем нанесли на карту республики места совершения краж из сельских магазинов, пытаясь определить направление его продвижения. Никакой системы в этом не было. Кейв беспорядочно метался, как затравленный зверь. К тому же кражи из магазинов пока прекратились. Как ни странно, но оперативники с нетерпением ждали очередной кражи, чтобы локализовать поиски. Каждое, даже самое малозначительное преступление бралось на контроль, анализировалось на причастность к нему Кейва.

…Утром резко зазвонил телефон. Кража из магазина в Эльве, недалеко от Тарту. Снова похищены водка и еда. Виктор с Энделем выехали немедленно. Славке же представилась возможность показать свое искусство: включая на обгонах сирену, он гнал машину по трассе — вокруг вздымались вихри снежной пыли.

Местные товарищи оказались расторопными. К приезду Виктора и Энделя осмотр магазина был окончен. Картина выглядела следующим образом: преступник попытался воспользоваться топориком с пожарного щита и взломать массивную, обитую железом дверь. Убедившись, что из этого ничего не выйдет, он разбил топориком витринное стекло, влез в магазин, схватил несколько бутылок водки, колбасу, хлеб, масло, после чего рассыпал по полу трубочный табак — и был таков. Вся эта процедура заняла минуты три, от силы пять. Не было никакого сомнения в том, что здесь побывал Кейв, — его манера.

Теперь нужно было действовать четко и решительно. На место прибыл начальник Тартуского райотдела со своими сотрудниками. Они обосновались в местном исполкоме. Расстелили на столе карту, обозначили район поисков. Работа кипела: перекрывались автотрассы, железнодорожные станции, формировались экипажи для патрулирования по местным дорогам. Круг постепенно замыкался.

После обеда тяжелая, низкая облачность затянула небо. Поднялся ураганный ветер — снежные заряды следовали один за другим. Быстро стемнело. Оконные стекла исполкома дребезжали под неистовыми порывами ветра. Обстановка была не из легких: пришлось отменить патрулирование на лесных дорогах — не проехать, заносы. Необходимо было чаще менять людей на выставленных постах, организовать для них питание.

На следующий день пурга продолжалась с неослабевающей силой. Поздним вечером Виктору удалось дозвониться до Таллина. Трубку снял начальник управления Гришин. Выслушав доклад Виктора, он помолчал немного, потом сказал:

— Вот что, Шахов! Завтра рейсовым автобусом выезжайте в Таллин. На 16.00 назначено совещание, будем срочно готовить операцию по задержанию Кейва. Как говорится, в минимальные сроки с максимальными силами. Начальника райотдела отрывать не буду, пусть продолжает блокировать район. Да, чуть не забыл. Захвати с собой Энделя Рооса, у него жена заболела, ничего страшного — простуда, но все-таки присутствие его желательно. До встречи!

Виктору никак не хотелось уезжать сейчас. Близилась развязка, Кейва могли взять в любую минуту. Но приказ есть приказ. Виктор с Энделем всю ночь не ложились, обсуждали возможные варианты поведения Кейва. Было даже чисто по-человечески обидно за этого потерявшего человеческий облик парня, который стал слепым орудием в руках матерого преступника и превратился в убийцу. О чем сейчас думал Кейв, сидя в этом заледенелом, продуваемом злыми ветрами лесу? Наверняка о том, что все безнадежно, жизнь кончена… И для того, чтобы вырвать у судьбы еще один день, час, минуту, Кейв готов стрелять, стрелять в любого, кто попытается к нему приблизиться.

Ночью пурга стихла. Утро встретило свежим снегом, искрящимся на солнце. Автобус мощно несся мимо сосен, покрытых снегом, в салоне было тепло и уютно. Пассажиры, устроившись поудобнее, в большинстве своем дремали. Эндель вытянул ноги, откинул голову и сразу засопел. «Чертов викинг, — усмехнулся про себя Виктор. — Превосходная черта прибалтийцев — спокойствие всегда и во всем. Нет, не то! Это чисто внешне, просто умеют сдерживать эмоции».

Усталость давала себя знать. Виктор откинул спинку сиденья, закрыл глаза и сразу почувствовал, как напряжены мышцы лица. Расслабился — и как будто снял тяжеленную маску: наступило облегчение, только немного болела кожа на лбу и скулах. «Дохожу, что ли? В отпуск бы на юг, к солнышку, к водичке, с Катькой в футбол босиком погонять. Мечта! На охоту нужно съездить, с ружьишком побродить по лесу, подышать свежим воздухом. Но это все потом, когда со временем посвободнее будет».

…Автобус стал резко притормаживать, принял вправо и, захрустев нетронутым снегом, остановился. Виктор глянул на часы — 11.15, до Таллина еще больше двух часов езды. Отворилась дверь, в автобус поднялся мужчина, наклонился к водителю и забубнил, что-то спрашивая. Порывшись в карманах, достал деньги, зазвенел мелочью. Водитель раскрутил рулон билетов и оторвал с полметра. Мужчина медленно обернулся лицом к пассажирам. Виктор окаменел — он! Мужчина обвел взглядом салон автобуса, выискивая свободное место, и встретился глазами с Виктором. Вздрогнул, почувствовав что-то, виновато улыбнулся и стал пятиться к двери. Как загипнотизированный, Виктор медленно поднимался с кресла.

— Стой, Кейв! Назад! — сказал тихо, срывающимся голосом.

Кейв метнулся из автобуса и с грохотом захлопнул за собою дверь.

— Эндель! — закричал Виктор, бросаясь в проход между креслами. — Эндель! — И, крикнув на ходу водителю: — Без нас не трогаться, — он вылетел в снег.

Кейв уже пересек опушку леса и мелькал между молоденькими елочками. Утопая по пояс в снегу, Виктор преодолел метров пятьдесят и остановился задыхаясь. Обернулся назад, Эндель, огибая лесок, бежал вперед по дороге, на ходу скидывая дубленку. «Умница, викинг! Теперь спокойненько, торопись не торопясь. — Виктор сбросил пальто в снег, глубже натянул шапку. — Куда бежать? Наперерез? Нельзя, могу потерять. Пойду по следу, буду, как лося в загоне, выгонять его на Энделя. Ну, вперед, сыщики-охотники!»

Виктор уже минут десять бежал по следу, пистолет в кобуре под рукой больно колотил по ребрам, дыхания не хватало, слезы застилали глаза. «Вот прет, гад! И правда как лось. — Виктор выскочил на поляну и увидел, что следы, сделав петлю, возвращаются в лес. — Обратно пошел? — удивился Виктор. И страшная догадка обожгла его. — Там же автобус, люди! Оплошали, уйдет ведь!» Ярость придала ему силы. Ломая кусты, Виктор бросился наперерез. Ударом кнута хлестнул выстрел. Подсеченная пулей ветка рухнула, сбив снежную шапку с ближайшего куста. Виктор с разбегу повалился в снег, лихорадочно выдернул пистолет, дослал патрон в патронник. «Этого еще не хватало?! Детективщина какая-то! Эдак он гранатами начнет скоро швыряться. Шутки шутками, а лежать нечего. Не на курорте. Вперед!»

Второй выстрел заставил Виктора глубже зарыться в снег. «Где он, сволочь? Не вижу! — Виктор осторожно поднял голову, по его разгоряченному лицу текли струйки растаявшего снега, смешанные со слезами. — Чего это я рыдаю, как бабка-плакальщица на кладбище? Вон он!» Закрыв лицо руками, Виктор проломился сквозь кусты и увидел Кейва метрах в двадцати от себя. С ненавистью или от ужаса — кто в этот момент разберет — Кейв вскинул руку с пистолетом и нажал курок. Раздался сухой щелчок — выстрела не было.

«Осечка», — мелькнуло в голове у Виктора. Полусогнувшись и что-то крича, он сделал первый прыжок в сторону Кейва, не отрывая глаз от пистолета. И сразу увяз, упал на колени; поднялся, с трудом выдирая ноги из снега, и всем корпусом кинулся к преступнику. Кейв уже передернул затвор и поднял руку с оружием. Зацепившись за что-то, Виктор в падении выстрелил. Распластавшись на снегу, раскрывая рот, как рыба, почти теряя сознание, Виктор слышал, как Кейв, хрипя, покатился по снегу, а потом затих. Виктор встал на четвереньки — не было сил подняться, — дурнота подкатила к горлу. Ломая кусты, выскочил Эндель. Пробегая мимо лежащего Кейва, он отбросил ногой его пистолет — и прямо к Виктору.

— Витя! Ранен? Где, куда? — Эндель ощупывал его всего, искал кровь.

— Я в порядке. Посмотри, что с ним? — Виктор кивнул на Кейва и стал с трудом подниматься.

Кейв лежал на спине без сознания, снег вокруг окрасился каплями крови. Эндель расстегнул ватник, задрал свитер и рванул рубаху. Пуля вошла в правую сторону груди, из раны толчками текла кровь. Эндель достал носовой платок и зажал рану. Платок сразу стал пропитываться кровью.

— Витька, иди к автобусу, позови людей на помощь. У водителя должна быть аптечка, захвати. Спроси, может, среди пассажиров есть врач?

Виктор поднял пистолет Кейва, прочитал: «Вальтер-7,65», разрядил, сунул в карман и, пошатываясь, пошел в сторону дороги.

Возле автобуса толпились встревоженные пассажиры. Виктор обратился к водителю:

— Слышь, друг! У тебя есть аптечка? Там человек ранен.

Водитель, помявшись, сказал:

— Знаешь что, парень, покажи-ка свои документы. А то вы все бегаете, пуляете…

Виктор, усмехнувшись, протянул ему удостоверение, наклонился и умылся снегом. Повеселевший водитель вернул красную книжечку.

— В момент все сделаю, капитан. Аптечка есть, полный комплект. — И юркнул в автобус.

— Товарищи, среди вас есть врач?

Пассажиры молчали. Из автобуса вышла пожилая женщина с суровым лицом.

— Я акушерка, постараюсь вам помочь.

— Нужно еще несколько человек, помочь перенести раненого, — обратился Виктор к мужчинам.

Вперед выступили двое парней.

— Если можно, мы пойдем.

— Можно. — Виктор зашагал по снегу, остальные потянулись за ним цепочкой.

Склонившись над Кейвом, женщина деловито осмотрела рану, засунула руку под спину и покачала головой.

— Выхода нет… — Она сноровисто стала разбирать аптечку и бинты. Потом обернулась к Энделю: — Скажите, кто этот человек?

— Он убийца, мать.

Руки женщины дрогнули, но лицо оставалось бесстрастным.

— Я думаю, у него задето легкое, пуля осталась в теле. Попытаюсь остановить кровотечение, но необходима срочная операция.

Парни и водитель соорудили из жердей некое подобие носилок, застелили их лапником. Так и не пришедшего в сознание Кейва перенесли в автобус. Пока его устраивали на сиденьях, Виктор беспомощно похлопал себя по карманам, подошел к молодой женщине, которая курила в сторонке.

— Простите, у вас не найдется сигареты?

— Пожалуйста, возьмите. — Протянув зажигалку, она добавила: — А гардероб ваш, который вы с приятелем расшвыряли по всему лесу, я собрала. Висит на вешалке в автобусе.

— Спасибо! — Виктор улыбнулся и подошел к шоферу. — Сколько километров до ближайшей больницы?

— Километров сорок.

— Тогда все в автобус, и давай жми, друг, на всю железку!

Автобус взревел и понесся по полуденному лесу.

В больнице поселка врачи сразу стали готовить Кейва к операции. Узнав от них, что жизнь Кейва вне опасности, Виктор и Эндель после долгих поисков нашли участкового инспектора и поручили ему организовать охрану в больнице. Из какой-то конторы с трудом дозвонились до Таллина и доложили о случившемся. Рохтла весело кричал в трубку:

— Молодцы, сыщики! Отдыхайте пока. Ребята к вам выезжают.

В жарко натопленной комнате для приезжих Виктор быстро разделся и залез под одеяло. Его непрерывно бил озноб, во рту все пересохло, глаза воспалились и болели. Эндель молча смотрел на Виктора, затем оделся и вышел. Вернулся минут через пятнадцать с таинственным видом, жестом фокусника достал бутылку водки, разложил на столе нехитрую закуску.

— Выпить тебе надо, Виктор! Хоть половину стакана, а то совсем скрючит.

Виктор выбрался из-под одеяла, взял стакан и выпил. Закусывать не стал — не мог смотреть на еду.

Эндель сидел на кровати, расшнуровывая туфли.

— Это же надо, какое совпадение! Выскочил Кейв прямо на нас. Невероятно…

— Это не совпадение, Эндель! И не случайность. Это — неотвратимость! Устал, Эндель?

— Конечно! Давай поспим немного, старина.

— Вот все думаю, что я кричал, когда бежал на этого гада?

— А я слышал, — невозмутимо сказал Эндель.

Виктор заинтересованно приподнялся с подушки.

— Ты кричал: гражданин Кейв, не нарушайте правил социалистического общежития! Не шмаляйте в меня из вашего пистолетика, так как я являюсь представителем власти!

Виктор расхохотался и почувствовал, что успокоился, что стало тепло, что он очень устал и нужно обязательно уснуть. И уснул.

Подполковник милиции Т. ЛЬВОВА