Как Звезда Героя нашла разведчика, представленного к ней дважды, — 64 года спустя

«Свистят они, как пули, у виска — мгновения, мгно­вения...» Красивая песня. До наивности красивая, правда. Она про любимого мной Штирлица, которому в его напря­женной, исполненной драматизма экранной жизни просто не было времени (да, честно говоря, и повода) задуматься над тем, что у виска — как пули — свистеть-то могут, увы, только пули.

...Чекисту, профессиональному разведчику и дивер­санту Алексею Николаевичу Ботяну немецкая пуля, как скальпель, рассекла кожу на виске, даже не задев при этом костные ткани. Счастливчик. Смерть лишь погладила его по голове (шрам до сих пор об этом напоминает) и прошла мимо. Я, кажется, только из беседы с Ботяном, понял, что это такое: оказаться на волосок от смерти. А она не раз и не два заглядывала моему собеседнику в глаза, являясь в разных ситуациях все в новых и новых обличьях.

Это она, смерть — в образе воевавшего за Гитлера мадьяра с лицом, перекошенным от злобы, — однажды взяла под уздцы его коня, силясь дотянуться до всадника. Случилось это в 43-м, уже после завершения операции советского разведывательно-диверсионного отряда на железнодорожной станции западнее Ровно. Подрывники разнесли в пыль все объекты важнейшего коммуникаци­онного узла, который обеспечивал переброску немецких войск на Восточный фронт. И отошли под рокот опоздав­ших немецких танкеток. Но на базе Алексей Ботян не об­наружил кого-то из товарищей. И вернулся. А тут венгр с распростертыми объятиями, в которых был готов удавить нашего разведчика. Сидеть бы этому мадьяру где-нибудь на родных европейских задворках, есть гуляш и пить то­кайское. Не захотел и вот свинца нахлебался. (А. Ботян: «Стрелял я всегда очень быстро—реакция была взрывная. И точно»).

Падали под Ботяном замертво лошади. При обстрелах чуть ли не под ноги ему валились с неба мины. А он — как заговоренный. Если он родился в сорочке, то сорочка эта должна была походить на современный бронежилет.

Ему ведь даже «повезло» сходить в разведку вдвоем с предателем. И он до сих пор не понимает, как остался жив. Вышли они тогда с напарником на деревенскую околицу. И вдруг заметили: в селе немцы. Залегли. Переждали. И по­тихоньку отползли в лес, в отряд вернулись. А ночью тот второй ушел к гитлеровцам... Алексей Николаевич разводит руками: «А ведь, казалось бы, чего проще — пришил бы меня еще там, в деревне. Моментов-то у него была уйма. И вышел бы к немцам не просто с поднятыми руками, но и с прямым доказательством своей преданности. Ну, да ладно. Я жив-здоров, и это главное».

Прав, конечно, Алексей Николаевич. Его «жив-здоров»—это высшая награда за все пережитое и свершенное. Но ее даровала ему Судьба. А что же Страна? Нет, нагруд­ный «иконостас» из орденов и медалей у него богатый. Два боевых ордена Красного Знамени, орден Трудового Красного Знамени, орден Отечественной войны I степени, высшие польские и чехословацкие боевые награды. Именно сегодня нелишне было бы напомнить, что заслуги Алексея Николаевича Ботяна перед Отечеством отмечены знаком «Почетный сотрудник госбезопасности». Я уже не говорю о медалях. Список, что называется, можно продолжить. Но вот достойного Героя начала у этого списка, увы, нет.

Я не оговорился. Я ведь совершенно случайно, еще до встречи с Алексеем Николаевичем, узнал, что он в 43-м представлялся к геройскому званию. А уже во время беседы выяснилось, что представлялся он к Звезде Героя дважды. Во второй раз — уже в 1965 году. И в том, и в другом слу­чае —за один и тот же—как говорят не терпящие патетики в общении между собой военные и разведчики — эпизод. На общепринятом русском языке такие эпизоды вообще-то приличествует называть подвигами.

...Январской ночыо 1943 года три советские разведывательно-диверсионные группы (в одну из которых и был включен рядовой Ботян) перешли линию фронта под

Старой Руссой Новгородской области, чтобы в конечном счете, согласно планам командования, выйти в один и тот же заданный район. Это указание Центра было выполнено безукоризненно. Через Псковщину, всю Белоруссию три десятка, как сказали бы сегодня, командос практически бесшумно, без потерь — как тени — прошли на юг до са­мой Украины. И вот здесь-то они имели уже полное право обнаружить себя — причем так, чтобы немцы восприняли это как гром среди ясного неба.

А. Ботян: «На стыке Киевской, Житомирской и Гомель­ской областей, в Мухоедовских лесах, нам надлежало орга­низовать базу. Порыли землянки (русский язык на родной для Ботяна белорусский лад придает его речи какой-то осо­бый, трогательный колорит. — поставили баню, организовали медпункт. И, едва обжившись, стали направлять группы по всем южным направлениям. Не то что до Киева — до Винницы доходили.

Вскоре по нелепой случайности был ранен, а затем, уже будучи переправленным в Москву, скончался от гангрены командир моей группы капитан Пигушин. Центр отдал ко­манду все три группы объединить под началом самого опыт­ного из всех нас—Виктора Александровича Карасева. А тот назначил меня помощником начальника штаба отряда».

Карасев уже в первые недели после заброски в тыл смекнул, приглядевшись к Ботяну: рядовой-то рядовой, да незаурядный. Мыслит неординарно. Такой при планиро­вании операций незаменим. Но не усидел Алексей Ботян в штабистах. Заводной, рисковый, азартный сорвиголова рвался в бой. И Карасев, оставив его в прежней должности, сказал: «Давай».

...Он возвращался уже со второй своей успешной опе­рации, когда его с товарищами застиг рассвет. До леса да­леко. Кругом лысая степь. А человек — как прыщ на этой лысине — многим глаза мозолит.

В этой ситуации разведчику следует где-то схоронить­ся. А сделать это можно только у проверенных, надежных людей.

А. Ботян: «Переночевать» в светлое время суток — это у нас называлось дневкой. В таких случаях нас часто укры­вали люди из агентуры, широкую сеть которой мы создали за короткое время. Но в тот раз, в деревне Черниговка, мы заглянули в дом совершенно незнакомого человека. Хозяин, украинец, оказался бывшим старшиной Красной Армии. По несуразной логике войны и не по своей воле вдруг очутился однажды один-одинешенек посреди уже занятой немецкими войсками территории. В плену не был. Надо сказать, что немцы украинцев не особенно-то трогали, отпускали. Вот и вернулся этот Гриша—Григорий Василь­евич Дьяченко — домой к жене. И жил себе...

Но он отличным мужиком оказался. Порядочным чело­веком. Нашим. Советским. Он мне многое порассказывал: что, где и как. Детали обрисовал, обстановку в округе. А во время другой нашей беседы — як нему наведывался — и говорит: а знаешь, у меня ведь дальний родственник ра­ботает у немцев, в Овруче, в гебитскомиссариате. И они ему доверяют.

Надо сказать, что Овруч городишко сам по себе не­большой. Райцентр в Житомирской области. Но немцы его статус, исходя из военных соображений, для себя приподня­ли. «Гебит» по-немецки означает «область». И охватывала она в то время Житомирщину, часть Киевской области, и даже кусочек белорусской земли покрывала. И в Овруче, в комиссариате, была сосредоточена вся немецкая адми­нистрация этого обширного района. Располагалась она в казармах, еще в довоенные годы прозванных Буденновскими. Кругом охранение по всем правилам выставлено. Колючая проволока. Не подберешься. И гранатами не заки­даешь. И кавалерийским наскоком не возьмешь (было у нас уже к тому времени в составе все время пополнявшегося разными путями разведывательно-диверсионного отряда особое подразделение — конный эскадрон численностью под сотню человек).

Ну, в общем, я мигом к Карасеву. Докладываю: установ­лен контакт. Тот: давай разрабатывай! И захожу я опять к Грише (он почти ровесником мне был), объясняю: нужно, мол, повидаться с твоим родственником. Только как? А он: запросто. Сядем и поедем. У меня в округе все полицаи знакомые. Я им скажу, что и ты мой родственник.

Только он сперва переодел меня. Я не сопротивлялся. Я хоть и всегда ходил в гражданском платье, но примечал все-таки, что деревенские «наряды» от села к селу могут в чем-то хоть и незначительно, но меняться.

Нашел мне Григорий какую-то куртку, штаны другие дал. Надел я белую длинную рубашку, в каких местные ходили, подпоясался чем-то вроде кушака. А в кармане две гранаты. За поясом сбоку — парабеллум. (Я, если честно, предпочитал этот пистолет другим. У него вся тяжесть—в рукоятке. Оттого легко целиться. Правда, был у него один существенный недостаток: стреляные гильзы не всегда выбрасывал. В критический момент мог заклинить. «ТТ» был надежным и мощным оружием. Но тяжелым. И это от­ражалось на меткости стрельбы. А для меня важнее всего было не промахнуться.)

Поехали. Родственник — я и сейчас помню, что звали его Яков Захарович Каплюк—работал в комиссариате кем-то вроде завхоза. На сотрудничество согласился не сразу. И человека можно было понять: все-таки семья, малые дети — двое. Он хотел быть уверенным в том, что после осуществления диверсионной акции при его участии он и его домочадцы окажутся в безопасности. Я не мог не взять на себя ответственность и дал гарантии. Он мне в конце концов поверил.

Кагшюку мы передали, в общей сложности, около 140 килограммов взрывчатки. Научили, как с ней обра­щаться, как подсоединить провода взрывателя к часовому механизму, которым, кстати, был обычный будильник. Взрывчатку проносила в здание комиссариата жена Каплюка Мария — по частям, разумеется. На руках запеленатый младенец, а под ним, на локтевом изгибе, корзинка болтает­ся. Вроде мужу еду несет, а под нехитрой снедью—тротил. Страшно мы переживали все: ведь в любую минуту могла «сгореть».

Яков Каплюк «складировал» взрывчатку в подвале, тщательно маскируя и распределяя по точкам, которые мы ему подсказали,—чтобы взрыв произвел как можно более разрушительный эффект. Оставалось только дождаться подходящего момента. И он не заставил себя ждать.

В Овруч из Берлина прибыла спецгруппа для плани­рования карательных акций с целью ликвидации парти­занского движения в крае. И вот когда в заминированном здании шло секретное совещание по этому вопросу, раз­дался взрыв.

Мы с товарищами наблюдали за этим светопреставле­нием с городской окраины. Вместе с нами в полном сборе была семья Каплюка. Мы сдержали перед ними свое слово. И с легким сердцем могли отходить.

Вот за организацию этой операции меня и представи­ли к званию Героя. Вместе с асом-подрывником отряда Францем Драгомерецким. Его — за то, что к тому времени пустил под откос уже более 25 немецких эшелонов».

Почему же Звезда не нашла Героя? Да потому что где-то наверху еще не совсем ясен был эффект разорвавшейся бомбы. Алексей Николаевич объясняет это просто: резуль­таты и последствия акции, вероятно, с ходу не до конца просматривались. А между тем в ходе диверсионной акции, подготовленной и проведенной Ботяном в Овруче, были уничтожены — по разным данным — от 60 до 80 гитле­ровцев. И все это — представители командного состава, в том числе и весьма высокого ранга. Вы представляете, жизни скольких сотен и тысяч партизан были спасены, когда вместе со зданием комиссариата взлетели в воздух планы и замыслы карателей. Воистину—большое видится на расстоянии.

И ведь увидели, разглядели, оценили в Москве ту опе­рацию Ботяна — в свете далекой уже Звезды. А его боевые командиры об этом никогда и не забывали — Карасев с его заместителем по разведке в отряде Перминовым. Они сде­лали очень много для восстановления справедливости, для подготовки повторного представления. Дело взял в свои руки энергично их поддержавший заместитель начальника отдела, в котором работал Алексей Николаевич. Но случилось так, что этому человеку пришлось уехать в долгосрочную (можно представить, какими они бывают у разведчиков) команди­ровку. И дальнейшую проработку вопроса ему пришлось перепоручить коллеге. Серьезному вроде бы работнику, но с явными признаками завистливости. (Господи, за многие десятилетия журналистской работы я убедился, что без нее не обходится ни в одной профессиональной среде.)

А на дворе был уже 1965 год. Первый год правления будущего автора «Малой земли» и четырежды Героя Со­ветского Союза Леонида Брежнева. Естественно, ему хо­телось с особой помпой отметить 20-летие Победы. Вне зависимости от высочайшей воли народ великий праздник заслужил. Вспомнили о незаслуженно обойденных по­честями фронтовиках. К юбилею готовились наградные листы, составлялись списки.

А «доброжелатель» Ботяна между тем тянул и тянул резину. Проверял, перепроверял. Наконец, бумага все-таки попала к руководству КГБ и, получив одобрение, была переправлена в Президиум Верховного Совета СССР. А там сказали: «Где ж вы были раньше? Указ о награждении уже подписан».

«Ну и махнул я тогда на это дело рукой. Главное — жив-здоров», — вспоминает Алексей Николаевич. Так-то оно так. Но, согласитесь, плохо, когда такими вот здоро­вехонькими Героев «хоронят» заживо — где-нибудь под пыльными архивными бумагами. Печальнее этого бывает, лишь когда Героями становятся посмертно.

К счастью, боевой опыт Ботяна в архив не сдают. И это тоже высшая награда. Бойцы сегодняшнего спецназа в кур­се — скажем так, — что операция Ботяна по уничтожению гитлеровцев в Овруче признана классикой разведывательно-диверсионной работы советских спецслужб. Эта операция входит в качестве хрестоматийного примера в учебники по дисциплине «Д». Нужно ли расшифровывать, о какой дисциплине идет речь и где ее постигают?

Об этом факте я узнал из книги-альбома, изданной, что называется, в подарочном исполнении, — «От осназа до «Вымпела». Подумалось: а ведь это чуть ли не весь жизненный путь чекиста Алексея Ботяна. Ведь отдел, где он служил в послевоенные годы, курировал «Вымпел» в процессе его создания. Алексей Николаевич часто наве­дывался в отряд.

А. Ботян: «Командовал там всем Юрий Иванович Дроздов (более двух десятилетий возглавлявший управ­ление «С» — нелегальную разведку, в декабре 1979 года руководил — по линии КГБ — штурмом дворца X. Ами­на в Кабуле. — Но я, как вы понимаете, с большим интересом присматривался к его подопечным, присугствовал на занятиях, проверял качество выполнения поставленных задач. И выступал перед бойцами — не в ро;ш ментора, а, скажем так, — лектора». Читатель, ду­маю, сам догадался, с какими «лекциями» мог обращаться к аудитории «вымпеловцев» непререкаемый авторитет в области диверсионного дела.

Что же касается осназа и Ботяна... Без него осназ не­полный. В составе ОМСБОНа (отдельной мотострелковой бригады особого назначения) НКГБ СССР Алексей Ботян еще в 1941 году громил гитлеровцев под Москвой.

«От осназа до «Вымпела». Звучит несколько буднично. Вроде как «от пункта А до пункта Б». В школьных учеб­никах никто не проходит этот отрезок с боями — и слава Богу. Но Алексея Ботяна для заброски в тыл готовили со­всем по другой программе. И главным маршрутом в жизни разведчика и диверсанта оказался путь, пролегавший по захваченной врагом территории от Старой Руссы до само­го Кракова. Эта дорога и определила основной вектор его Судьбы. Судьбы особого назначения. А до этого...

Алексей Николаевич в наших СМИ в пору написания этих строк был фигурой незасвеченной. Профессия все-таки накладывает свой отпечаток на личность: не любят разведчики даже после выхода на пенсию «светиться». Не все, но многие. И вот получается, что не все, но многие коллеги, знакомые с Ботяном, не знали, что свою войну против гитлеровцев Алексей Николаевич начал более чем за год до начала Великой Отечественной войны — в чине унтер-офицера польской армии. Родился-то он, что назы­вается, еще при царском режиме — 10 февраля 1917 года в деревне Чертовичи тогдашней Вильненской губернии. Позже эта западная часть Белоруссии отошла к Польше, чье небо от налетов немецкой авиации в 39-м году защищал к западу от Варшавы зенитный дивизион, в котором служил Алексей Ботян. Его орудие, между прочим, уничтожило три вражеских «юнкерса». Ну, а затем, после вступления ча­стей Красной Армии на территорию Западной Белоруссии, бывший унтер-офицер Ботян через врата Высшей школы НКГБ СССР прошел непростой путь до рядового. Но он не считает, что судьба разжаловала его. Она пожаловала его званием гражданина Советского Союза. И он никогда от него не отрекался. Вы помните, как он сказал о Григории Дьяченко? «Наш, советский». И до сих пор не выносит слова «совою>. «Совки» для него, как я понимаю, это те, кто после крушения СССР, держал, извините за просторечие, морду лопатой и разглагольствовал о том, что напрасно-де мы в войну Гитлеру сопротивлялись — жили бы, мол, сегодня, как немцы. Позиция героя-разведчика близка и понятна: Героем можешь ты не быть...

В начале 1944 года перед отрядом Карасева была по­ставлена задача: перейти на территорию Польши и выйти в район Кракова, который немцы превратили в своего рода столицу побежденной страны. Там находилась резиденция гауляйтера Ганса Франка, главного палача польского наро­да. Путь неблизкий. Если бы разведчиков перебросили по воздуху, задача, возможно, упростилась бы. Многие из них, кстати, прошли ускоренную парашютно-десантную подго­товку. У Алексея Ботяна, например, за плечами 25 прыжков. Но вся жизнь разведчика — это как затяжной прыжок без всякой гарантии, что спасительный купол раскроется в критический момент. А в пешем переходе предстояло про­биться, продраться (если отталкиваться от слова «драка») сквозь заслоны неприятелей всех мастей.

А. Ботян: «От бандеровцев на западе Украины мы нес­ли большие потери, чем от немцев. Если в Мухоедовских лесах мы ходили на задания группами по 5—7 человек, то здесь на операцию или в разведку выходило не менее тридцати.

Форсировали под непрерывными бомбежками Буг — со второго раза. Переправились около 400 человек. Еще 400 так и остались на другой стороне. А тут—головорезы из украинской дивизии СС «Галичина». Ну, этих мы здо­рово потрепали, многих взяли в плен.

Карассв, чтобы увести отряд из-под бомбежки, принял решение рассредоточиться, разделиться на три группы. Они должны были следовать друг за другом с интервала­ми в один-два дневных перехода. Командиром передовой группы назначил меня. Построил шодей и спросил: «Кто хочет идти с Ботяном?» Вызвались практически все, кто меня знал. Проблема отбора, поверьте, была нелегкой.

Наткнулись мы как-то на аковцев — отряд Армии Крайовой (Отечествешюй Армии, во главе которой стояли люди пилсудчиковской закалки. Подчинялись они указа­ниям из Лондона, куца сбежало польское правительство Миколайчика. — Очень недружелюбно они нас приняли. К советским относились враждебно. Пошли мы к ним на встречу. На переговоры выходили двое на двое. А позади каждой пары — по два пулемета. Их командир сначала удивился, услышав из моих уст польскую речь. Я по-польски говорил очень даже сносно. Так мой партнер по переговорам весь вскипел: «Ты естем поляк». Все не ве­рил, что я белорус, все хотел выяснить, за сколько я Советам продался. А затем стал интересоваться, с какой целью мы прибыли. Огвечаю: помочь польскому народу освободиться от немцев. А в ответ: «Без вас освободимся. Вы нам здесь не нужны. Отправляйтесь туда, откуда пришли».

В конце концов удалось переломить конфронтационное развитие беседы и перевести ее в более спокойное русло. Дипломатия на войне в редких случаях может оказаться по­лезнее пулеметов. Разошлись мы довольно мирно. Аковцы с нами даже продовольствием поделились, сигарет дали. В общем, обошли мы их стороной без ненужных потерь. А вообще в некоторых отрядах АК у нас уже хорошая агентурная сеть была.

Натыкались мы и на отряды БХ — крестьянских Ба­тальонов Хлопских. Эти уже относились к нам лояльнее. Не то чтобы друзья-товарищи, но все же. Вообще, если перечислять всех напгах противников или тех, кто просто терпел нас, может показаться, что немцы были для нас делом десятым. Только вы сами понимаете, что это не так.

К тому же помощников среди поляков у нас тоже было очень много. Самые лучшие отношения складывались с группами руководимой коммунистами Армии Людовой. Однажды они обратились к нам с просьбой...»

А ведь Алексею Ботяну при жизни поставили памят­ник. В Польше. В небольшом городке Илжа Радомского воеводства установили обелиск. На нем бронзовая та­бличка: «Отсюда в ночь с 14 на 15 мая 1944 года вышли в бой с немецко-фашистскими оккупантами отряды Армии Людовой и разведывательно-диверсионная группа лейте­нанта (уже в ту пору офицера. — А. Ботя­на — Алеши». Конечно, обелиск посвящен не только ему. Но фамилия-то на бронзовой плите только одна...

В районе Илжи действовал небольшой отряд Армии Людовой — три группы по сто человек каждая. Их коман­дование замыслило взять город. Первым делом следовало освободить сидевших в местной тюрьме подпольщиков. Во-вторых, нападение на немцев должно было произвести довольно сильное психологическое воздействие на на­селение: Сопротивление действует! Но собственных сил партизанам могло бы и не хватить. И тогда они обратились к Алеше. Тот долго ломал голову. У него же задача выйти к Кракову. А вдруг потери? С него же шкуру снимут...

А. Ботян: «И все же с заместителем моим мы пореши­ли: поможем. Провели разведку. Ближайший большой не­мецкий гарнизон располагался в 15 километрах от города. В самой Илже была полиция, верой и правдой служившая гитлеровцам. Самих же немцев оказалось не так уж и мно­го. В общем, с наступлением ночи спустились мы с гор. Поляки показали нам немецкую казарму. Говорю своим ребятам: идите по углам. Пару очередей дайте. Станут выбегать — бейте. Но перепуганные немцы даже не вы­сунулись.

Пока мои ребята блокировали казарму, польские парти­заны вытаскивали своих товарищей из тюрьмы, громили почту, баше, опустошали немецкие склады. В общем, целую ночь город был в наших руках. Я даже позавтракать успел. Наутро мы «заглянули» в немецкую аптеку, запаслись ме­дикаментами, перевязочным материалом и снялись с места, продолжив путь на юг, в сторону Кракова».

Сегодня, несмотря на не просто складывающиеся российско-польские отношения, Алексей Ботян — Алеша по-прежнему почетный гражданин города Илжа. А до Кра­кова он дошел первым — в начале лета 1944 года, когда никого из наших там еще не было.

... По Кракову он ходил довольно свободно. С правильно оформленным удостоверением личности — кеннкартой, выдававшейся полякам. Ходил не так, как Николай Кузне­цов (с которым судьба свела его однажды в партизанском лесу) под Ровно, не в немецкой офицерской форме, а в гражданском платье. Группа Алеши готовила операцию по ликвидации гауляйтера Ганса Франка. Уже был подобран исполнитель акции возмездия — завербованный камерди­нер гауляйтера по имени Юзеф Путо. Через польского под­польщика ему уже были переданы пистолет с глушителем и английская мина со взрывателем химического действия.

Палача Польши «спасла» Красная Армия. Буквально на­кануне запланированного покушения ее части прорвали фронт. И Франк спешно бежал в Ченстохово. Возмездие было отсрочено.

Куда более неотложной задачей в изменившейся си­туации стало обеспечение беспрепятственного и быстрого продвижения к Кракову наступавших советских войск. Это­му должны были воспрепятствовать ставшие известными планы гитлеровцев. Гарнизон, прикрывавший Краков с юго-востока, располагался в нескольких десятках киломе­тров в городе Новы-Сонч. Его командование намеревалось заминировать город и при отступлении взорвать. Велась подготовка к взрыву Куровского моста, перекинутого через реку Дунаец в семи километрах от города вниз по течению, а также Рожнавской плотины, запрудившей Дунаец еще на десять километров дальше к северу. Немцы уже завезли несколько вагонов взрывчатки в подвалы Ягеллонского замка, расположенного на северной окраине города. Ста­ринную резиденцию польских королей, польскую святыню нацисты превратили в огромное вместилище смерти. Здесь они складировали снаряды, а в последнее время букваль­но завалили замок фаустпатронами, которыми надеялись остановить колонны советской бронетехники. Взрывчатки же хватило бы не только на Новы-Сонч, но, может быть, и на два Кракова.

Выбор у советской разведывательно-диверсионной группы был невелик. Либо, взорвав замок, спасти от пре­вращения в руины целый город. Либо ценой разрушения го­рода спасти историческую достопримечательность. Кто-то из разведчиков в ходе обсуждения заметил: «А вы думаете, немцы взорвут город, а замок сберегут для истории?»

Всем стало ясно, что выбора нет вообще. Но как про­никнуть в замок, окруженный со всех сторон массивными каменными стенами и тщательно охраняемый? Попытка же пробраться в подвалы представлялась просто безумством, заранее обреченным на провал.

Группа Ботяна нашла относительно простое решение сложнейшей задачи. На Алешу уже давно работал геста­повец.

А. Ботян: «Как мы завербовали его? А решили как-то два сотрудника гестапо расслабиться и отправились на охоту. Но на эту парочку нашлись другие охотники — мои ребята. Приводят их. Разговаривать с нами они не поже­лали. Для задушевных бесед не было времени. Время-то военное было. Говорю ребятам: одного в расход. Только вывели его за дверь — выстрел. Второй тут же обмяк. Пошел на сотрудничество. Через этого гестаповца, у которого были свои люди в Ягеллонском замке, мы и осуществили минирование склада взрывчатки. Жаль, ко­нечно, замок. Все-таки национальное достояние польского народа. Но поляки, между прочим, зла на меня, по-моему, не держат. Ведь приглашали же меня на открытие нового памятника польским и советским партизанам именно в Новы-Сонч».

Я не хочу ввязываться в дискуссии о том, кто спас Краков: Алексей Ботян или майор «Вихрь», у которого, насколько мне известно, был реальный прототип. Не хочу умалять чьих-либо заслуг. Но давайте вспомним послед­ние эпизоды книги Юлиана Семенова. «Вихрь» подрыва­ет кабель, «в котором была смерть Кракова». Он держит оборону два часа, отбиваясь от наседающих эсэсовцев. Восстановить кабель после этого для немцев не было бы проблемой. «Но в это время эсэсовцы побежали—по шос­се неслись русские танки». Без Ботяна и его группы танки бы не успели... Я только не хочу, чтобы личность Алексея Ботяна в этом легком соприкосновении с литературной реальностью обрела черты человека-легенды. Алексей Ботян — это человек-быль.

Война для Алексея Николаевича в связи с некоторыми особыми обстоятельствами закончилась чуть позже Дня Победы. 20 мая 1945 года самолет унес его из-под Кракова в Москву. Месяц отпуска — и новое назначение. И тоже особое.

... Жив-здоров полковник Ботян. И это главное. Когда мы с ним по телефону договаривались о встрече, выбирая день, Алексей Николаевич предупредил, что по вторникам и субботам он занят — играет в волейбол. Сказал, что обычно уходит в 5 часов и возвращается около полуночи. Я, признаюсь, подумал, что это всего лишь шутка пожи­лого человека, которому тогда уже было 85. Но в пресс-бюро СВР мое недоумение вызвало только улыбки. Там сказали: «А вот когда Алексей Николаевич в 60 лет играл в волейбол с молодежью, его ставили только к сетке — как нападающего, умеющего к тому же прекрасно ставить блоки». Честно говоря, я ожидал, что при встрече увижу человека под два метра, да еще, может быть, с кепкой. А он оказался совсем не волейбольного роста. Заметив мой неподдельный интерес к его спортивным успехам, Алексей Николаевич пояснил: «Я всегда был очень пры­гучим. Помню, в 40-м году на соревнованиях при росте 167 сантиметров на метр сорок в высоту прыгнул — в сапогах». — «Ну, волейбол — это хорошо, — говорю. — А как насчет тренажеров, которых сейчас масса?» Он приоткрывает дверь в одну из комнаток: «Вот, пожалуйста, велотренажер. А летом я на обычном велосипеде езжу». Не знаю, как насчет вело-волейбольных дел, но вот в за­вязывании на скорость шнурков на ботинках в положении «на корточках» с 85-летним полковником Ботяном могли бы успешно соревноваться разве что двадцатилетние. Я спасовал.

Завязав шнурки и надев спортивного покроя куртку, Алексей Николаевич вышел проводить меня до автобусной остановки и немного проветриться. А общественный транс­порт тут как тут. Мой собеседник с каким-то мальчишеским азартом, словно бросая вызов моему малоподвижному об­разу жизни, ринулся за автобусом с такой прытью, будто это он сам на него опаздывал. Я, не выдержав темпа, сошел с дистанции.

Еще как жив-здоров Алексей Николаевич. И дай ему Бог здоровья. Живет он под счастливой звездой. Хоть и очень-очень далекой...

Но неужели все-таки такой недосягаемой?

Вот так заканчивался очерк об Алексее Ботяне, появив­шийся за моей подписью на развороте газеты «Трибуна» 20 декабря 2002 года. Прошедшие годы внесли в текст минимальные коррективы. Я лишь убрал из материала вре­менные акценты встречи с разведчиком почти десятилетней давности, чтобы не усложнять читателю восприятие, не вырывать суть тогдашних бесед с Ботяном из контекста нынешнего дня. Есть только одно принципиальное разли­чие между двумя публикациями. Оно — в подзаголовке. Тогда, в 2002-м, он звучал как вопрос: «Найдет ли Звезда Героя, представленного к ней дважды?». Вопрос был осторожным, но не робким. Потому как исторгнут он был перенапрягшимся, вскипевшим чувством справедливости. Вопрос был неизбежен. И я был рад, что публично поставил его в российской печати, несмотря на циничное замечание моего тогдашнего главного редактора перед публикацией: «Ну, напечатаем. Глядишь, и получит человек свою звезду. Шоколадную». Цинизм выглядел бы чудовищным, если бы не был напускным, происходившим от неверия или как минимум неуверенности, которая искала и находила себе оправдание в умудренности опытом. Я сам не первый де­сяток лет работал в прессе и не был дежурным бодрячком. Но все-таки без веры в то, что ты делаешь, журналиста — не-ст.

Многое из происходящего вокруг — порождение именно этой веры. Всего через несколько недель после публикации на пороге моей квартиры возник незнако­мец с ксерокопией того самого газетного разворота. И показал оборотную сторону бумажной простыни, испещренную сверху донизу аккуратными столбцами автографов. Среди них — я обомлел — фамилии восем­надцати действующих и отставных генералов разведки, восьми Героев Советского Союза и России. Всего на тот момент более 200 подписей под петицией с призывом присвоить Ботяну звание Героя. Я убедился: и без него спаситель Кракова, реальный «майор Вихрь» среди кол­лег был знаменитостью.

Ну вот, началось, подумал я. Но третье восхождение Ботяна к его Звезде было тоже непростым и долгим. Ас разведки и диверсионного дела, он имеет на своем счету не один героический эпизод. Не знаю уж, за какой к 60-летию Победы решили наградить его орденом Мужества. На­града, между прочим, ох какая высокая. Но друзья Ботяна все-таки ждали другую. Мне довелось отмечать событие у него дома в почти семейном кругу. Скажу честно, я не знал, радоваться ли мне или, мягко говоря, удивляться. Нет, я радовался, радовался! Очень. Но водка, которой мы обмывали орден, все-таки была с горчинкой. Все понимали, что это — взамен...

Но справедливость свершилась. В мае 2007 года СМИ сообщили: полковнику Ботяну присвоено звание Ге­роя России—«за мужество и героизм, проявленные в ходе операции по освобождению польского города Кракова и предотвращению уничтожения его немецко-фашистскими захватчиками». Позвонил Герою, чтобы осыпать его по­здравлениями, а они застряли в горле. Главное из того, что удалось вымолвить: наконец-то!

Я уже сказал о знаменитости разведчика среди его кол­лег. Но теперь общественная значимость этой героической фигуры становится поистине всенародной. Выросла и про­должает расти востребованность его личности. Скажем, пару лет назад Первый канал в прайм-тайм предложил вни­манию телезрителей только что отснятый к тому времени фильм «Счастье полковника Ботяна». Незадолго до этого я побывал на пресс-показе ленты, где среди участников съемочных работ присутствовал, извините за выражение, и прототип заглавного героя картины. Я смотрел фильм как-то уж придирчиво внимательно. Еще бы! Я знал о боевом пути Алексея Ботяна, быть может, больше, чем вся съемочная группа, вместе взятая. Не имея ни малей­шего представления о сценарии, я мог предсказать, какой эпизод в фильме последует вслед за текущим, — во всех подробностях. Казалось, меня уже ничем не удивишь. Фильм, заявлеіпіьій для пресс-показа как художественно-публицистический, абсолютно ничего нового в подаче и трактовке материала не обещал. Слишком много голой публицистики в прозрачной художественной обертке мы насмотрелись.

Но после просмотра на меня оторопь нахлынула. Му­чился, ломал голову над тем, как это телевизионщикам удалось обойти «на повороте» авторов печатных СМИ и сделать свою, куда более увлекательную версию. Как у режиссера Александра Иванкина получилось снять блестя­щий фильм, жанр которого в рамках общепринятой россий­ской классификации вообще не поддается определению?

Хаотичным размышлизмам относительно жанра при­дал стройность ответ Александра Иванкина на мой вопрос по этому поводу. Режиссер обозначил фильм как «докудрама» — документальная драма. Жанр, изобретенный британской корпорацией Би-би-си, не очень обласканный нынешним российским ТВ и кинопродюсерами, но тем не менее завоевывающий симпатии зрителей.

Редчайший, если не вообще исключительный пример в истории кинематографа: в зале на премьере игрового филь­ма о разведчике, как ни в чем не бывало, присутствовал таг самый разведчик собственной персоной. Интересно было наблюдать за сложившимся на сцене после показа дуэтом Алексея Ботяна и Александра Олешко — популярного молодого актера, исполнителя главной роли. Ведь не для сравнения же их рядом посадили—мол, сличайте. А я сво­им неугомонным оком все сличал и сличал. Не «сиамские близнецы», но разделить их в тот момент мог, наверное, только Господь.

Александр Олешко еще до начала демонстрации фильма поделился со мной мыслями о своей новой работе.

— Вопрос о том, интересен или неинтересен драма­тургический материал, для меня даже не стоял. Для меня главенствующим было слово «надо». У меня это особая история. Ежегодно 9 Мая у меня ком к горлу подступает, слезы наворачиваются на глаза. И это при том, что никто из моих родственников не воевал на минувшей войне.

Я осознаю свой гражданский долг. Можно, конечно, спо­рить: в полной мере или нет. Другим, наверное, виднее. Вы знаете, у меня есть крестник-малыш. Я его в День Победы регулярно приноніу в сквер у Большого театра, чтобы вете­раны подержали его на руках. Поймите, насколько это все для меня важно. А что касается таких людей, как Алексей Николаевич Ботян, то я бы только молился об их вечном присутствии в нашем мироздании. Они должны коррек­тировать поступки людей с точки зрения нравственности. Они имеют на это право.

Естественно, я не мог не поговорить с Героем России полковником Ботяном. Кажется, уже тысячу раз беседова­ли, но тему, заявленную в названии фильма — «Счастье полковника Ботяна», — никогда не затрагивали. Что такое счастье, спросил я Алексея Николаевича.

— Знаешь, я и не думал, что у фильма будет такое назва­ние. Но ответ на твой вопрос — пусть и очень простой—у меня есть. Главное — что я в этом кровавом месиве выжил. Жив-здоров — что еще нужно разведчику? Поэтому я и не пеняю на судьбу.

А недавно художественный образ теперь уже знаме­нитого разведчика и диверсанта пополнил галерею работ народного художника СССР Александра Шилова. Чуть ли не целую неделю полковник Ботян, так непохожий на дряхлого старца, позировал портретисту. Остался доволен его работой. Александр Шилов: «Разведчики нечасто от­крывают публично свои лица. Я горд тем, что мне выпала честь запечатлеть образ Алексея Николаевича. Он из тех героев, которые прославили нашу Родину, и об этом долж­ны знать современники».

А 10 февраля 2012 года человеку неброской профес­сии Алексею Николаевичу Ботяну исполнилось 95 лет. Официальные торжества прошли в штаб-квартире СВР, а дружеское застолье, на котором побывал и я, состоялось в одном из московских музеев после завершения его рабо­чего дня. Народу собралось, пожалуй, даже больше, чем в свое время на обмывании Звезды Героя. «Вот видишь, сколько у меня друзей, — сказал мне Алексей Николаевич, коща я подошел поздравить его с некруглой, но ой какой внушительной датой. — Спасибо тебе за то, что пришел. Я очень ценю все твои публикации обо мне. С тебя ведь все началось».

Что можно к этому добавить? Но я ведь не сказал о чем-то самом важном для себя как автора. В моей журна­листской жизни мне преимущественно везло. Хотя говорят, что везет тому, кто везет, — наверное, небезосновательно. По профессиональной специализации я германист. И кру­гу моего журналистского общения в этой области кто-то, пожалуй, и позавидует. Диапазон контактов, продолжи­тельных, порой многочасовых интервью был практически безграничен. Скажем, от первого президента объединенной Германии Рихарда фон Вайцзеккера до личной секретарши Гитлера Траудль Юнге, печатавшей политическое завеща­ние фюрера. От нобелевского лауреата писателя Гюнтера Грасса до гения авто- и прочего дизайна Фердинанда Александера Порше. И, что называется, так далее. Но при этом нельзя сказать, что я не знаю России, не помню Союза. СССР я проехал, пролетел, прошел от Камчатки до Бреста, от Новой Земли до Ферганы и Оша. Работал на сеноко­сах в колхозах и знаю, чем силос отличается от сенажа и что такое косилка КИР-1,5. А разбуди меня среди ночи и спроси, что такое СТБ-2—330, я отвечу: станок ткацкий бесчелночный, двухполотенный, ширина полотна 330 см. Ведь начиналась-то моя журналистская стезя в текстильном крае, в городе разъехавшихся ныне невест Иванове.

Я впервые не боюсь нескромности. Потому что это не самореклама. Потому что все это лишь чудесный фон для одного-единственного человека, ставшего в моей профес­сиональной жизни главным собеседником. Только встречи с Алексеем Николаевичем Ботяном привели меня, наконец, к осознанию того, что как журналист я жил и работал не зря. А это очень и очень дорогого стоит.

Впрочем, сказанное — не подведение каких-то итогов.

Время для этого еще не пришло.

Автор выражает глубокую признательность Борису Николаевичу Лабусову, долгое время руководившему пресс-бюро СВР, за предложение первым познакомить ши­рокую читательскую аудиторию с разведчиком Алексеем Николаевичем Ботяном.

Таковым Вальтер Стеннес был когда-то лично для Гитлера, Геббельса, Геринга... Но мучительное политическое прозрение привело его к сотрудничеству с советской разведкой — под оперативным псевдонимом, который и вынесен в заголовок

Расхожая фраза: в разведке имена людей становятся известивши порой только после провала. Это верно. Но все-таки чаще — после смерти. И то не сразу. не имею в виду недопрожитые жизни. Многие доживают свой век спокойно, некоторые — вполне комфортно. Есть и долгожители, об одном из которых пойдет речь. Но людям разведки — кадровым ли офицерам или агентуре — не позавидуешь. Потому, что часто их хоронят дважды. Сна­чала с негромкими почестями (это еще если позволяют обстоятельства) предают земле. А затем они оказываются погребенными под слоем архивной пыли до лучших вре­мен. И ничего не попишешь. Судьба...

С такими, не самыми веселыми мыслями, я взялся за историю жизни Вальтера Стеннеса. Скудность фактуры настроение не поднимала. Имя Стеннеса как важнейше­го источника информации для советской разведки рас­секретили сравнительно недавно. Написано о нем у нас было крайне мало. Йозеф Геббельс, вечно озабоченный Стеннесом, потратил на него в своих дневниках, пожалуй, больше чернил. Нет уже в живых главного действующего лица, умерли непосредственно знавшие Стеннеса участ­ники событий, в которые тот был вовлечен. Что осталось? Архивная папка со шнурками и ворохом документов в ней. Бумажная развертка человеческой судьбы. Там уж пером особо не разгуляешься. Какой бы пухлой ни была та папка, все равно в итоге получится плоско. И ничего не попишешь. Специфика...

Тогда почему все-таки Стеннес? Зачем браться за без­надежную с виду тему? Отвечу вопросом: а зачем вообще заниматься журналистикой?

Есть у меня, впрочем, и другие объяснения. Уже оконча­тельно развеяна легенда создателя западногерманской раз­ведки Райнхарда Гелена о том, будто Борман после войны (и не иначе как наш агент) укрылся в Советском Союзе. Затем с американской подачи проверяли похожую версию уже в отношении шефа гестапо Мюллера. Когда-то к вы­воду о том, что советская разведка активно пользовалась услугами Мюллера, приходили только на том основании, что на него, реального, не похож артист Леонид Броневой, сыгравший в известном фильме. Ну неспроста же, мол, такое! А Мюллером в результате оказывался... Штир­лиц — по тому же самому принципу внешнего сходства.

Мы искали — и находили! — прототип Штирлица среди разведчиков, которые работали в Латинской Америке... Да что там наши физиономисты — с ума посходили, что ли?

По состоянию рассекреченности архивов СВР на се­годняшний день никто — повторяю, никто — из людей, работавших на советскую разведку, не был столь близок к нацистской верхушке, как Стеннес. Более того, Стеннес был не просто вхож в нее — он к ней принадлежал. Гитлер при огромном скоплении штурмовиков униженно — в знак примирения — протягивал ему руку. Геббельс гулял у него на свадьбе. Геринг лично вытаскивал его из гестаповских застенков — с условием, что Стеннес в считаные часы отправится в почетную ссылку: немецким военным со­ветником в Китай. Борман пытался продвинуть по службе «людей Стеннеса» уже после того, как тот оказался в опале. А Чан Кашли в нем души не чаял...

Только не надо делать из него Штирлица! Уже хотя бы потому, что Стеннес, племянник иерарха номер два католической церкви в Германии, никогда не назвал бы католического священника Шлага пастором. Это почти то же самое, как если бы он назвал его раввином или даже муллой. Мелочь? Эта мелочь стала бы первой, на которой Штирлиц в реальных обстоятельствах засыпался бы.

Если уж ставить кого-то вровень со Стеннесом, то, не­сомненно, фигуру посерьезнее. Я бы не испугался назвать имя Рихарда Зорге, с которым, кстати, Стеннеса свела судьба на Дальнем Востоке. Конечно, они были скроены из абсолютно разного материала. Что для Зорге было есте­ственным — неприятие нацизма — стало для Стеннеса итогом мучительного внутреннего развития личности. Но по своему масштабу, по насыщенности жизненного опыта эти личности, безусловно, сопоставимы.

Разница в том, что Стеннес, выражаясь грубоватым нынешним языком, — фигура абсолютно нераскрученная. В советские времена ставить его в пример было немыслимо. Хотя бы потому, что западногерманский гражданин Стеннес тоща был жив. Но будь это и не так, попытки воздать должное заслугам Вальтера Стеннеса были бы перечеркнуты догмати­ками по причине его «идеологического несоответствия». Это был «не наш» антифашист. Хотя ему самому это не мешало в труднейшие для страны годы быть «нашим человеком».

В Москве я пытался получить хоть какую-то дополни­тельную информацию о Стеннесе. Было, однако, очевидно, что все пригодные для огласки материалы уже использо­ваны и воплощены в своего рода краткий биографический канон, помещенный в «Очерках истории российской внешней разведки». Но любой канон — не эталон. И это подтвердили уже самые первые шаги при расширении сферы поисков. Нашему читателю был известен только год рождения Стеннеса — 1896-й. Год смерти мне назвали в мюнхенском Институте современной истории — 1989-й. Вальтер Стеннес умер девяносто трех лет от роду. Непло­хой получается возраст для человека, который в середине жизни совершил попытку самоубийства и до конца дней стыдился своей минутной слабости (об этом, кстати, у нас либо не знали, либо не говорили).

Довелось мне и впервые назвать полное — и правиль­ное — имя нашего героя: Вальтер Франц Мария Штеннес. С фамилией Стеннес немцы измучились бы, она постоянно резала бы им ухо. Звукосочетание «ст» — это непривычно и даже несколько затруднительно для их артикуляции. Они даже не знают города с названием Сталинград! Символом военной катастрофы в минувшую войну для немцев стал Шталинград, а Сталин и по сей день остается Шталиным— совершенно официально. «Штеннес», — подтвердили мне немецкие историки. Откуда взялась коррекция фамилии на англоязычный лад, сейчас уже трудно выяснить. Но я тем не менее буду придерживаться ее в дальнейшем, дабы не сбивать с толку читателей разночтениями. Раз уж суще­ствует канон...

Первую скромную журналистскую лепту в работу по прояснению кое-каких установочных, как говорят в раз­ведке, данных на Вальтера Стеннеса мы уже внесли. На­чиналась же эта работа в 1939 году с сообщения советского разведчика Николая Тищенко, работавшего в ту пору под дипломатическим прикрытием в гоминьдановском Ки­тае. Перед первой конспиративной встречей с немецким любимцем Чан Кайши он направил в Москву шифротелеграмму. «Прошу проверить Вальтера Стеннеса по учетам Центра и высказать ваши соображения о целесообразности установления с ним контакта» — вот главное, что волно­вало Тищенко.

Стеннес отнюдь не запутался в сетях советской развед­ки. Но он осторожно, через посредника, давал понять, как следовало из сообщения Тищенко, что сам был бы не прочь прибиться к нашему берегу. К донесению из Китая в Центре отнеслись с особым вниманием. Начальник разведки Павел Фитин дал указание поднять дела по Германии и составить справку на Стеннеса. Выполнить задачу, вероятно, было не­сложно: разведка, оказывается, долго присматривалась к Стеннесу как к одному из возможных лидеров антигитлеровской оппозиции. Я не видел ту справку, но теперь это, пожалуй, неважно. Я не без оснований осмелился предположить, что моя газета получила куда более богатый материал о Сгеннесе, о том, кем и (что особенно важно) каким был этот человек. Я надеялся, что разведчиков мое заявление не обидит. В про­тивном случае не стоило бы и браться за перо.

Делить Стеннеса нам незачем. И я не могу не пере­сказать фрагменты ключевого для нашей истории диалога Тищенко и Стеннеса во время их первой конспиративной встречи. Она состоялась 14 марта 1939 года на квартире у немца. Первые фразы — светский разговор о политической погоде, зондаж. Почувствовав взаимопонимание, Стеннес стал более конкретен.

—Я считаю своим долгом предупредить вас, что Герма­ния активно готовится к войне против СССР. Моя инфор­мация основывается на достоверных источниках.

—  Что вас побуждает к подобной откровенности? Вы понимаете, что я должен задать этот вопрос? — сказал Тищенко и, выслушав собеседника, подытожил:

—   Я понял: цель вашей жизни — уничтожить режим Гитлера.

—   Но не только это. Когда Гитлер будет низвергнут, необходимо, учитывая особенности нынешней междуна­родной обстановки, заключить союз, какое-то соглашение между Германией, СССР и Китаем. Этот альянс станет базой их успешного экономического развития, без каких-либо территориальных притязаний с чьей бы то ни было стороны.

Стеннес еще долго делился своими планами на случай развязывания Гитлером новой мировой войны. Тищенко находил в них немало здравого смысла. Но особый инте­рес у него вызвало последовавшее вслед за этим открытое предложение сотрудничества.

—   В мои обязанности советника Чан Кайши входит также руководство его разведкой, — сказал Стеннес. — Я обмениваюсь здесь информацией с представителями разведок США, Англии и Франции. Я мог бы на «джентль­менской» основе делиться ею и с Советским Союзом, но не раскрывая моих источников. Мой опыт подсказывает, что так будет наиболее безопасно для всех.

—  Нам нужны союзники в борьбе против Гитлера, и в вашем лице мы видим единомышленника и друга. Что же вы хотите взамен? У нас деловой разговор, и мой вопрос, надеюсь, не выглядит неуместным.

—   За все, что я буду вам передавать, я прошу только одного: помочь мне проехать в Европу через СССР, когда для этого наступит время.

Понятно было, что Стеннес кое-что не договорил, рас­считывая на сообразительность партнера. Но в Москве после тщательного анализа сочли его предложение искрен­ним. На Лубянке завели личное дело особой секретности, закодировав его как Друг.

.. .Если б наша разведка выбрала для Стеннеса его са­мый первый «псевдоним», это, право, была бы не меньшая головоломка для противника. В начале Первой мировой войны Стеннес заработал кличку Мэри, чем был обязан добродушным окопным зубоскалам. Собственно, в мо­лоденьком лейтенанте не было ничего женоподобного, если не считать женского имени в ряду прочих, мужских. Кстати, Мария — нормальное, обычное второе или третье имя для мальчика, родившегося в католической семье, где неизменно царит культ Пресвятой Девы. Но за это имя Стеннеса постоянно дергали, как девочку за косичку. Страсть лейтенанта к трофеям стала новой мишенью для острот. Стеннесу всегда было важно собственноручно убедиться в надежности и удобстве оружия и снаряжения британских «томми». В итоге Мария «стала» Мэри. А еще его называли Лейтенант Аист — за долговязость и худобу. Но эти ярлыки приклеились к нему ненадолго.

В одном из боев Стеннес получил ранение в ногу. При­казав денщику оставаться на передовой, он сам дополз до лазарета. И уже на следующий день — и все последующие недели, пока не зажила рана, — он по-стариковски ковылял с палочкой от полевого госпиталя до своего окопа. С тех пор сослуживцы называли его не иначе как Старик. И в этом уже не слышалось ни капли иронии, равно как и па­нибратства. В конце концов, девятнадцатилетний Старик уже десять лет не снимал военной формы, впервые приме­рив ее еще мальчиком в Королевском прусском кадетском корпусе.

Тут как-то в популярной газете автор отрапортовал: Стеннес — «отпрыск известного германского аристокра­тического рода». Насколько это соответствует действитель­ности, можно судить хотя бы по тому, что у рода Стеннесов не было даже фамильного герба. Л в аристократических кругах, знаете ли, положение обязывает. Никакой «голубой крови», никаких дворянских «фон» и «цу» в фамилиях ни по отцовской, ни по материнской линии. Отец Вальтера был чиновником, как бы сказали у нас, районного масштаба. Однако в роду Стеннесов можно отыскать не только чи­новников, но и бравых вояк. Отсюда известность семьи в офицерских кругах и вполне логичное зачисление мальчика в кадетский корпус. Вот там из него и делали аристократа. Учили не только военному делу, но и, к примеру, тому, как правильно надевать перчатки, как входить в ресторан, а танцы преподавал знаменитый балетмейстер Берлинской оперы. Все это, правда, не очень пригодилось Стеннесу в окопах. Но воспоминания о тех годах остались самыми теплыми.

Я не случайно заговорил о детстве: оно многое предо­пределяет. В этом был убежден и сам Стеннес: «Мое детство было исполнено счастья, поэтому я и вырос счастливым человеком. Может быть, с Геббельсом мы и не понимали друг друга из-за того, что он никогда не был счастлив — только удачлив. Он был озлоблен из-за своей колченогости, из-за несложившихся отношений с католицизмом (его ведь воспитывали как будущего священника), но более всего из-за пережитой в юные годы бедности, которую он никогда не мог забыть. Он был, безусловно, самым способным пар­тийным фюрером. У него был шарм, очень много шарма. Но юность оставалась для него открытой раной. Какое-то время мы тесно сотрудничали, но смотрели на все вещи под противоположными углами зрения, и не было никакой надежды, что мы когда-нибудь поймем друг друга».

О том, как воевал Стеннес, в германской армии ходили легенды. Но при всем его бесстрашии, как ни странно, воевал он без ненависти. Был случай, когда британцы по­сле очередного боя бросили на простреливаемой со всех сторон ничейной земле двух своих убитых офицеров. По приказу Стеннеса его солдаты соорудили трехметровый дубовый крест — настолько тяжелый, что поднять его можно было только вчетвером. Под прицелами неприяте­ля сорвиголовы из роты Стеннеса выползли с крестом из окопа, дотащили его до места гибели англичан и, вырыв могилы, похоронили их.

И это при том, что в кайзеровской армии роту Стенне­са — свои же — называли не иначе как «кучка бандитов». Рота отнюдь не была штрафной, но в нее почему-то от­командировывали самых недисциплинированных солдат. Самых строптивых из них располагало к Стеннесу то, что он никогда не был слепым исполнителем приказов, а умел мыслить самостоятельно. Не случайно он заработал на фронте еще один псевдоним — «u.U.». Эта пометка в секретных характеристиках для служебного пользования начальства означала «неудобный подчиненный».

Ну а «кучкой бандитов» его солдат называли все же в первую очередь за дерзость вылазок, в которые Стеннес лично водил небольшие группы в полторы дюжины че­ловек. В период позиционной войны в нем обнаружились уникальные способности организатора фронтовой раз­ведки. Из ночных рейдов он никогда не возвращался без «языка» или ценной информации, к которой, кстати, не всегда прислушивались штабные офицеры. Перед сраже­нием под французским городком Лос Стеннес выяснил, что англичане готовятся к газовой атаке. Начальство от­неслось к его докладу скептически. В результате только тот полк, в котором служил Стеннес, оказался готов к команде «Газы!» — и только он сумел удержать позиции.

В одном из боев осколок камня после разрыва снаряда угодил ему в висок. С тех пор он уже не мог носить каску: от боли раскалывалась голова. Всего ранений было четыре. И некоторые доброхоты-завистники начали поговаривать, что после них Старик уже не тот. Что, мол, слабо ему уже в разведку. Подначивая, ставили на кон ящик шампанского. А он спокойно уходил в ночь и вскоре возвращался с плен­ными. Шампанское в итоге пил тот, кто рисковал.

Домой он вернулся с шестью боевыми наградами, среди которых были Железный крест 1-й степени и «рыцарский крест с мечами». Позже награды постигнет печальная участь. Эти знаки воинской доблести не посмели бы осквернить ни французы, ни англичане, не раз державшие

Стеннеса в створе прицела. Но это сделают эсэсовцы, ког­да Гитлер придет к власти. Они ворвутся в дом Стеннеса, чтобы арестовать его по личному приказу фюрера, но, не застав хозяина, изобьют служанку, а ордена побросают в ведро. И поочередно справят в него нужду. (Когда из­вестный представитель прусского юнкерства барон фон Ольденбург-Янушау узнает об этом и, возмущенный, прим­чится с докладом к президенту Гинденбургу, то генерал-фельдмаршал, бывший в конце первой мировой фактически главнокомандующим кайзеровской армией, оборвет собе­седника: «Чепуха. Такое в Пруссии невозможно».)

В первый раз Стеннес увидел Гитлера в марте 1920 года в Берлине в доме графа Эрнста цу Ревентлова, куда приехал обсудить кое-какие дела. С разговором при­шлось немного повременить, поскольку граф был занят приемом другого посетителя. Графиня, поприветствовав Стеннеса, сказала:

«Мой муж беседует сейчас с одним человеком из Бава­рии, который станет новым мессией — по крайней мере, так говорят в Мюнхене. Хотите взглянуть на него? Это удобней сделать здесь». Графиня чуть-чуть отодвинула край тяжелой дверной занавеси. Из-за портьеры на Стен­неса излился будущий «свет в окошке» для всей Германии. Излился, надо сказать, тускло и уныло.

«М-да, — произнес Вальтер. — А в парне-то ничего особенного. Он не выглядит ни мессией, ни даже лже­мессией».

Таково было первое впечатление.

Чуть позже, в том же году, Стеннес и Гитлер познакоми­лись в мюнхенском салоне Хелены Бехпггайн. Эта фамилия (как «Бекпггейн», марка музыкального инструмента) знако­ма сегодня, даже более, чем историкам, тем, кто увлекается фортепьянной музыкой. Муж фрау Бехпггайн, фабрикант, был рояльных дел королем. Но отнюдь не любовь к музыке сводила в салоне влиятельных персон. Стеннеса и Гитле­ра представил друг другу все более симпатизировавший национал-социалистам генерал Людендорф — со времен первой мировой идол германского офицерства. До союза с дьяволом было еще далеко, но Людендорф подталкивал к нему Стеннеса, выражая надежду, что тот с Гитлером поладит.

Со временем они стали общаться. Когда Гитлер оста­навливался в Берлине, оба часто завтракали вместе в отеле «Сан-Суси» на Линкпгграссе. А послеполуденный чай пили втроем. Вальтер приходил со спутницей. Позже Стеннес вспоминал: «Он говорил без пауз о делах, которые наметил свершить. И, надо заметить, он действительно сдержал почти все обещания. Спустя пятнадцать лет в Китае я часто читал в газетах про те вещи, о которых он говорил нам за чаем».

Было ли вовлечение Стеннеса в сферу влияния Гитлера неизбежным? Думаю, нет. Но оно было вполне объясни­мым. Придя с фронта, Стеннес вдруг с ужасом осознал, что война для Германии не закончилась. Она превращалась в гражданскую. И хотя на ней не было фронтов, повсюду возникали спорадические очаги волнений и мятежей.

Но, помимо внутреннего врага, которого Стеннес видел прежде всего в коммунистах, оставался и враг внешний. Часть Германии, по условиям Версальского договора, была оккупирована войсками союзников. Флаг Королев­ского британского военно-морского флота развевался над Рейном. На Германию постоянно оказывалось внешнее давление, чтобы добиться ее еще большего национального унижения и изоляции. Для Стеннеса все это стало войной на два фронта.

Где, в чем, посреди царившего в Веймарской республике хаоса, мог найти себе опору он, убежденный правый монар­хист? Конечно, он искал ее во фронтовом товариществе, в окопном братстве. Но, оказывается, и новые власти искали в нем опору: социал-демократы (и лично «сильный человек» в партии, министр внутренних дел Пруссии Карл Северинг) востребовали Стеннеса раньше, чем нацисты. Ему было предложено создать в структуре полиции безопасности элитное подразделение — роту особого назначения, кото­рая, на казачий манер, называлась сотней.

Людей Стеннес подбирал с особой тщательностью. «Гражданская война, — говорил он,—это нечто совершен­но отличное от "нормальной" войны. Из сотни хороших фронтовых офицеров для нее могут оказаться пригодными, может быть, двое. Потому что на гражданской войне нельзя доверять никому».

В самое короткое время Стеннес создал полностью мо­торизованное спецподразделение, в распоряжении которого находились даже бронеавтомобили, что было открытым вызовом положениям Версальского договора. Боевая готов­ность была доведена до такой высокой степени, что рота с тяжелым вооружением и трехдневным запасом провианта могла выступить на марш в течение семи минут. Делегации полицейских чинов из Копенгагена, Стокгольма и других европейских столиц цокали языками во время визитов.

Впрочем, вскоре Стеннес получил новое предложе­ние. Приняв его, он стал одним из организаторов «чер­ного рейхсвера» — теневого придатка легальной армии, численность которой была строго ограничена диктатом победителей. Вскоре Стеннес создает ударный егерский батальон, где только в пулеметной роте насчитывалось тридцать восемь кавалеров Железного креста. В его задачи, помимо прочего, входила организация саботажа и диверсий на территориях, занятых оккупационными войсками. На конспиративном языке это называлось «активной частью пассивного сопротивления в Рурском бассейне». Стеннес наравне с подчиненными выдалбливал полости в кусках угля, закладывая в них взрывчатку. В результате из строя были выведены четыре локомотива. «Партизаны» Стеннеса уже строили планы настоящей рельсовой войны...

И опять новое назначение. Фатерланд позвал капитана Стеннеса на самолет. Правительство вдруг стало актив­но поддерживать «спортивные аэроклубы» — с целью подготовки резерва для не существующего (пока) люфт­ваффе. Стеннес совершил даже два полета на воздушном шаре, один из которых завершился на тогдашней границе с Польшей. После первичной подготовки Вальтеру пред­стояло на долгое время отправиться в таинственную страну Россию, где на новейших советских машинах он должен был обучаться мастерству военного пилота. Но этой за­думке не суждено было сбыться. Стеннеса посетила целая делегация друзей-ветеранов, от которых он услышал: «Так не пойдет, Вальтер. Ты нужен здесь, в Германии». Он не смог отказать.

У нас пишут, что весной 1923 года Стеннес окончатель­но примкнул к Гитлеру и занялся организацией штурмовых отрядов в Берлине и на севере Германии. Это вовсе не так. Приведу хотя бы один факт. Летом того же года Гитлер предложил Стеннесу принять участие в «пивном путче», который он организовал в ноябре на пару с Людендорфом. «Примкнувший к ним» — якобы — Стеннес отказался от авантюры.

Еще факт. В 1925 году, когда Гитлер был выпущен из тюрьмы Ландсберг, их отношения возобновились. Гитлер настаивал на том, чтобы Вальтер вступил в НСДАП. Ему нужны были личности, за счет которых можно было бы под­нять престиж партии в обществе. Стеннес не поддавался искушению почти два года—это было время мучительных раздумий. Левые, правые, центристы — все постепенно дискредитировали себя своей политикой. Фигура пре­старелого Гинденбурга как «отца нации» поблекла после двух лет его президенства, и он уже грозил отставкой. Уже влиятельные социал-демократы заявляли: «Если бы в Германии была возможна диктатура на десять лет, это следовало бы считать благом».

И Стеннес решился. Но он не хотел быть пешкой среди нацистов, эдаким свадебным генералом в капитанском зва­нии. Весной 1927 года он с несколькими друзьями поехал в Мюнхен и заявил Гитлеру: «Если вы назначите меня командиром группировки СА "Ост", я пойду с вами. Это единственный пост, который я приму».

Гитлер согласился.

Так Вальтер Стеннес оказался во главе самого мощного из пяти территориальных формирований штурмовых от­рядов — всех «коричневых рубашек», дислоцированных восточнее Эльбы, пересекающей страну наискось — от Дрездена до Гамбурга. В зону ответственности Стеннеса как командира группировки и заместителя начальника штаба СА входили семь провинций, включая Восточную Пруссию, а также столица Берлин. Но Стеннес все еще не был членом партии и не спешил с этим. Полигический отдел партии тер­пел этот нонсенс почти год. Гитлер доверил своему фавориту мощнейший кулак боевой организации НСДАП. Но Стеннес все еще не был членом партии и не торопился со вступлени­ем. Это был своего рода нонсенс в национал-социалистском движении и в какой-то степени вызов. Политический отдел партии терпел это почти год, но потом стали возникать проблемы. И Гитлер проявил принципиальность, попросил Стеннеса «легализовать свое положение в НСДАП», что и случилось в декабре 1927 года.

Я не хочу и не могу делать из Стеннеса ангела. Даже падшего ангела — поскользнулся, мол, в навозной жиже, да и крылья распластал. Ангелы не летают там, где мухи.

Конечно, его штурмовики были обязаны маршировать под песни, тексты которых публиковались в геббельсовской газете «Ангрифф» («Атака»). С ее страниц в репертуар берлинских «коричневых рубашек» в 1928 году, к примеру, перекочевали песни о «штурмовых колоннах», готовых к «расовой борьбе». Но примечательно, что в том же году Геббельс публично бросил Стеннесу упрек в том, что он и ему подобные не умеют ненавидеть и «срывать маски» с евреев. Показателен один эпизод. В1929 году в Нюрнберге проходил очередной съезд НСДАП. К этому времени «под ружьем» у Стеннеса находилось уже пять тысяч штурмо­виков, готовых принять участие в параде. Перед его на­чалом к Вальтеру петушиной походкой подошел Юлиус Штрайхер, патологический антисемит (как один из главных нацистских преступников он по приговору Международ­ного трибунала закончит свою жизнь в петле — здесь же, в Нюрнберге). Штрайхер заявил:

—    В силу моих полномочий гауляйтера (партийного фюрера — Нюрнберга, отряды СА торже­ственным маршем поведу я.

—   Ни в коем случае, — возразил Стеннес. — Вы граж­данское лицо, вам это не положено.

О разгоревшейся дискуссии доложили Гитлеру. Он принял сторону Стеннеса. Это не успокоило Штрайхера, и он продолжал что-то недовольно бубнить себе под нос. Стеннес не выдержал:

—  Вы не только гражданское лицо — вы кусок дерьма. Вы преследуете евреев, многие из которых сражались в войну лучше, чем вы. Да я даже в перчатках к вам не при­коснулся бы.

Нет, Стеннес был, конечно, не ангелом, но и не мухой, от которой легко отмахнуться и которую легко прихлопнуть. Это вскоре поняли и другие представители нацистской верхушки. Любопытны характеристики, которые давал им позже Стеннес:

«Геринг тогда был еще не столь влиятелен. Во время гитлеровского путча его авторитет значительно пострадал. Незадолго до нашего знакомства он вернулся из-за грани­цы. Позже он проявил себя как мой хороший друг. Но в ту пору мы все время спорили на одну и ту же тему: о непо­грешимости фюрера. По мнению Геринга, Гитлер не делал ошибок. Я в этом не был убежден.

Гесс был того же мнения, что и Геринг. Мы называли его "Парсифалем", "преданным дураком". Когда я порвал с Гитлером и начал борьбу против него, люди говорили мне: "Дурак — это вы, а не Гесс". Но сейчас эти люди мертвы (повешены либо застрелены), в лучшем случае пригово­рены к пожизненному заключению. В то время как я, хотя и потрепан, все еще жив и счастлив. Конечно, Гесс не был дураком, но в голове у него было всегда одно и то же.

Чаще всего я имел дело с Геббельсом. Самый интелли­гентный из всех нас, он был неконструктивен. От его под­стрекательских речей мои люди были готовы немедленно лезть на баррикады. Я вынужден был ему сказать:

— Послушайте, вы сумасшедший. Вы даже не умеете стрелять. Как же вы собираетесь идти на баррикады?

Но когда он приходил к нам домой в гости, то оказы­вался, пожалуй, единственным, кто умел расшевелить компанию. Он был блестящим музыкантом и великолепным рассказчиком. У него были самые выразительные глаза и руки из тех, что я когда-либо видел. Если он хотел, то мог быть действительно очень приятным человеком».

Интриганство в нацистской верхушке, постоянная возня вокруг места поближе к Гитлеру — разумеется, от всего этого Стеннес был далек. Но главной проблемой становился сам Гитлер. Прозревая, Вальтер все больше понимал, какими опасными иллюзиями тот одержим. Об этом свидетельствуют сохранившиеся обрывки воспоми­наний Стеннеса:

«Я должен быть честным. Я противопоставил себя Гитлеру не из-за его жестокости. Я оказался в открытой оппозиции к нему в 1930 году — более чем за два года до создания первых концлагерей. Отторжение возникло на основе многочисленных бесед с ним, моих знаний о так называемом руководящем корпусе и понимания того, что от этого движения и его представителей нельзя ожидать ничего хорошего».

Конфликт с Гитлером был в еще большей степени не­минуем, чем союз с ним. При этом идеологические раз­ногласия поначалу оставались как бы на заднем плане. Все выглядело расхождением во мнениях по оргвопросам. Стеннес и его штурмовики становились в партии все более серьезной и самостоятельной силой. Они все меньше счи­тались с попытками гауляйтеров навязать партийное руко­водство отрядам СА. У зреющего конфликта был и четко выраженный социальный подтекст. Партийные бонзы швы­рялись деньгами, огромную долю бюджета партии «съело» строительство главной штаб-квартиры НСДАП — так на­зываемого Коричневого дома в Мюнхене. А штурмовики Стеннеса, большую часть которых составляли безработные, должны были все туже затягивать свои портупеи.

Раздраженные, напуганные растущим влиянием Стен­неса и его вмешательством в политику, гауляйтеры «под­ведомственных» ему провинций понимали, что поодиночке с ним не справиться. И тогда они решили объединить свои силы. Обстановка накалялась.

Подчиненные Стеннесу командиры штурмовиков вы­двинули список из семи требований к руководству пар­тии. Важнейшие пункты: фиксированная часть членских взносов должна была направляться из партийной кассы в распоряжение СА; штурмовые отряды необходимо было полностью отделить от политической организации партии. Стеннес фактически ставил Гитлера перед выбором, кото­рый сам он сформулировал предельно лаконично: «Либо кирпичи для Коричневого дома в Мюнхене, либо подметки для моих штурмовиков в Берлине».

Осенью 1930 года терпение штурмовиков лопнуло. В Берлине они отказались охранять залы, в которых про­ходили собрания и митинги нацистов. В ответ Геббельс, гауляйтер Берлина, послал отряд СС с задачей в отсутствие Стеннеса занять его бюро на Хедеманнштрассе. Эсэсовцы забаррикадировались за стальными дверями. Стеннесу, впрочем, было несложно выкурить непрошенных гостей из своих служебных помещений. Громилам из СС, которых блокировал в бюро подоспевший 31-й штурмовой отряд СА, был предъявлен ультиматум, по истечении которого люди Стеннеса проломили двери и избивали эсэсовцев до тех пор, пока те с позором не ретировались, волоча за собой раненых.

Гитлер поспешил в Берлин. Он пытался договориться с подчиненными Стеннеса за его спиной. Но те всякий раз требовали приглашения своего командира. Один из штур­мовиков — косая сажень в плечах — схватил Гитлера за грудки и угрожающим тоном произнес: «Адольф, ты ведь не бросишь СА в беде!» Гесс, по свидетельствам очевидцев, в этот момент от страха чуть не лишился чувств. Кое-как, правда, ему удалось довести фюрера, в отношении которого было совершено святотатство, до автомобиля.

На следующий день в семь утра Стеннеса разбудил телефонный звонок. Голос Гесса в трубке:

— Фюрер еще раз все обдумал. Он принимает ваши предложения. Немедленно приезжайте.

Общий сбор командиров СА состоялся вечером в по­мещении Союза ветеранов войны. На него был приглашен отставной генерал Литцман. После приветствия генерал, взяв руки Гитлера и Стеннеса, с торжественным выражени­ем лица соединил их — со словами: «Верность навеки!».

Каносса — название этого замка в Северной Италии стало нарицательным с тех пор, как в 1077 году император Священной Римской империи Генрих IV вымаливал там прощение у своего противника Римского Папы Григо­рия УЛ. После унизительной капитуляции перед Стеннесом Гитлер искал утешения у эсэсовцев. Обращаясь к ним, он произнес: «Я только что побывал в Каноссе. Но горе по­бедителю!»

Гитлер сместил начальника штаба штурмовиков, взяв руководство СА на себя. Но отправить в отставку Стен­неса не решился, прекрасно сознавая, насколько велики его авторитет и популярность. Хитрый политик, фюрер решил разлучить Стеннеса со штурмовиками и лишить его влияния методом посул. После очередных провинциаль­ных выборов у Гитлера появилась возможность направить своего человека министром внутренних дел в Брауншвейг. Понятно, на кого пал его выбор. Но Стеннес ответил, что согласится только при условии сохранения за ним поста командира восточной группировки СА.

—  Это невозможно, — встрепенулся Гитлер.—Я посы­лаю вас в Брауншвейг для того, чтобы вы освоились в сфере гражданского управления. Если вы согласитесь скоротать там какое-то время, я предложу вам настоящий ключевой пост. Вы станете министром внутренних дел Пруссии!

—    Сожалею, но мой ответ останется прежним: нет. И ваше обещание ничего не меняет. Я вступил в вашу пар­тию не ради того, чтоб непременно стать министром.

Искушение на этом не закончилось. В голосе Гитлера становилось все больше меда:

—  Я не предлагаю вам деньги. Я знаю, что вы помолв­лены с девушкой из богатой семьи. Но вы можете иметь в Германии все, что пожелаете. Только не делайте резких движений и немного потерпите. Я ожидаю от вас лишь одного: вы никогда не должны ставить под сомнение се­рьезность моей персоны и мои способности. Вы должны безоговорочно верить в меня и следовать за мной, не за­давая вопросов. В остальном же вы вольны делать все, что вам заблагорассудится. И когда наступит верный момент, я одарю вас всеми земными благами.

—  Я останусь с вами только до вашего прихода к вла­сти, — сухо ответил Стеннес. — Затем уйду в отставку, поеду домой и буду выращивать капусту. Потому что вся эта лавочка у меня уже в печенках.

Гитлер пришел в ярость:

—   Вы становитесь все более независимым. Слишком независимым, чтобы это было хорошо для вас. У вас слиш­ком много собственных идей в политике. Было бы лучше и безопаснее для вас, если бы вы, оставаясь солдатом, вы­полняли приказы.

Стеннес прекрасно понимал, что перемирие продлится недолго. Угрозы Гитлера — не пустые слова. И он решил «любой ценой выйти из игры». Опираясь на поддержку старых друзей в офицерской среде, он получил назначе­ние отправиться военным советником в Китай, но этому помешали два обстоятельства. Во-первых, сам Гитлер — лиса! — поспешил в Берлин, чтобы уговорить Стеннеса остаться в Германии. «Так просто бросить меня — это не по-товарищески», — сказал фюрер. Во-вторых, родители невесты—Хильды—возражали против того, чтобы Стеннес увез их дочь куда-то на край света на неопределенное время. Вальтер смирился. И на какое-то время даже успо­коился, почувствовав, что с браком в его личной жизни появился надежный, крепкий тыл. К этому времени и конфликт казался уже улаженным. На свадьбу 17 декабря 1930 года приехал Геббельс. Гитлер прислал поздравитель­ную телеграмму...

Но все это не значит, что фюрер перестал плести пау­тину интриг вокруг Стеннеса. Принятие Гитлером на себя непосредственного руководства СА было чистой воды про­формой и даже обузой для него. Чтобы обуздать строптиво­го командира группировки штурмовиков «Ост», следовало поставить во главе штаба СА преданного человека. Гитлер остановился на кандидатуре Эрнста Рема — соратника по «пивному путчу». Рем только что вернулся из Боливии, где долгое время отсиживался в качестве военного советника. Перспектива возглавить штурмовые отряды, численность которых намечалось увеличить до 60 тысяч человек, при­влекла его. Стеннес и Рем были старыми знакомыми. Это располагало Вальтера к большей откровенности с новым непосредственным начальником, и он предостерег его:

— Я буду работать с вами до той поры, пока вы не изучите весь тот опыт, который был накоплен фюрерами СА в последние годы. Я хорошо знаю, что Гитлер призвал вас, чтобы нейтрализовать мое влияние. Он использует вас, чтобы избавиться от меня. Но я предупреждаю: однажды, когда ему представится подходящий случай, он уберет и вас.

Рем уклонился от ответа. Но слова Стеннеса окажутся пророческими. В июне 1934 года, в «ночь длинных ножей», но ириказу Гитлера Рем и вся верхушка штурмовиков будут ликвидированы.

Подмять под себя Стеннеса Рему тем не менее не уда­лось. Да на это он, пожалуй, и не был способен. Я читал дневники Геббельса. Еще 27 ноября 1930 года он записал в них: «Вчера приходил капитан Рем. Отличный парень, но до Стеннеса не дорос». Рем был гомосексуалистом, и у штурмовиков вызывало недовольство то, что он, по их мне­нию, внедряет себе подобных в руководство СА. Стеннес ио-прежнему не смирился с курсом мюнхенской «бонзократии», отвергавшей «социализацию» движения. Обстановка вновь накалялась. Но гром грянул неожиданно.

31 марта 1931 года Стеннес инспектировал подраз­деление штурмовиков в Штеттине, вернулся в Берлин в 4 часа утра, а уже в семь ему позвонил тесть: «"Локаль-анцайгер" пишет, что тебя переводят в Мюнхен шефом организационного отдела СА». Каким-то образом распо­ряжение Гитлера просочилось в прессу на день раньше, чем его предполагалось довести до сведения Стеннеса. Если сообщение соответствовало действительности, то его отправляли на должность канцелярской крысы в Коричневый дом. Стеннес телеграфировал Гитлеру просьбу подтвердить или опровергнуть информацию. Ответ фюрера пришел незамедлительно: «Вам надлежит не спрашивать, а подчиняться». Еще одной телеграм­мой Стеннес поставил окончательную точку в своих многолетних отношениях с Гитлером: «Я отказываюсь выполнять приказ».

В немецкой историографии закрепилось понятие «путч Стеннеса». По сути же, их было два. Второй тряхнул на­цистов пуще первого. Штурмовики Стеннеса очистили от партийных функционеров помещения Берлинского правления НСДАП и заняли редакцию геббельсовской газеты «Ангрифф», чтобы напечатать в ней воззвание, которое означало открытое объявление войны Мюнхену. Стеннес заявил, что облеченный доверием подконтрольных ему подразделений штурмовиков, «передает СА руковод­ство движением в провинциях Мекленбург, Померания, Бранденбург-Остмарк, Силезия и в Берлине».

Для либерально настроенной части общества в Гер­мании забрезжила надежда, что с наметившимся рас­колом в национал-социалистском движении НСДАП уже миновала зенит своего могущества и теперь ее влияние в массах пойдет на спад. Геббельс забил тревогу по поводу «величайшего кризиса» в партии. 2 апреля 1931 года он записал в своем дневнике: «Гитлера мне жаль. Он похудел и бледен... Гитлер старается изображать мужество, но он совершенно сломлен». Удар, который нанес Стеннес на­цистам, был особенно чувствителен оттого, что симпатий к нему не скрывали даже непримиримые противники. Вот что, к примеру, говорил о нем командир элитного форми­рования СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» (того самого, что расстреливало верхушку штурмовиков в июне 34-го) Зепп Дитрих: «Стеннес был настоящей угрозой, возмож­но, самым опасным врагом, которые когда-либо были у НСДАП. Но многие любили его, я тоже».

Силы оказались неравными. Через нацистский рупор — газету «Фелькишер беобахтер» — была организована мощнейшая кампания по дискредитации Стеннеса: его называли скрытым коммунистом, полицейским шпионом, который предъявлял к партии завышенные требования. Геб­бельс и его штаб проявили невероятную изобретательность, расцвечивая клевету все новыми красками и нюансами. В результате рейхсвер отказал «коммунисту» Стеннесу в поддержке. Один из оставшихся верных ему подчиненных заметил по этому поводу: «Гитлер, ясное дело, пообещал каждому генеральский мундир». На пятый день мятежа фюрер обратился за помощью в берлинскую полицию, что­бы вынудить Стеннеса и его людей покинуть занятые ими помещения НСДАП. В конце концов Стеннес предоставил своим подчиненным полную свободу выбора: они должны были сами решить, за кем им следовать. С ним остались немногие, несколько сотен. Но уже вскоре они составили костяк созданной Стеннесом партии «Революционное бое­вое движение». В Берлине, все более превращавшемся в арену уличных битв, где постоянно выясняли отношения коммунисты и нацисты, схватки стали уже трехсторонними. Стеннес начал выпускать собственную газету «Рабочие, крестьяне, солдаты!», в которой главной мишенью критики стали нацисты. Но Гитлера было уже не остановить...

Арестовали Стеннеса в мае 1933года в его мекленбургском охотничьем домике. Видно было, как внезапно появившийся чиновник, предъявивший свой полицейский жетон и предложивший Стеннесу следовать за ним, дрожал от страха. Вместе с Вальтером были его друзья из «Рево­люционного боевого движения», и каждый имел при себе спортивную винтовку. Для полицейского все это могло кончиться очень печально, но Стеннес подчинился.

Друзья же срочно связались по телефону с женой Вальтера Хильдой, а та в свою очередь позвонила в штаб Геринга, который к тому времени уже стал министром вну­тренних дел Пруссии. Тот отдал приказ: мекленбургская полиция несет лично перед ним полную ответственность за безопасность Стеннеса.

«Геринг в любом случае спас мне жизнь — и не однаж­ды, а спасал многократно, — вспоминал Стеннес. — Я так до конца и не понял, почему он делал это. Он был, как и я, офицером и учился в кадетском корпусе на два класса старше меня — другой причины его благосклонности я не вижу. Возможно, он относился ко мне с уважением, потому что я никогда не скрывал своего мнения и открыто возражал Гитлеру, вместо того чтобы интриговать у него за спиной. Я полагаю, втайне он разделял многие мои взгляды, хотя и не высказывал никогда ничего подобного».

Затем Геринг приказал привезти Стеннеса в Берлин со всеми предосторожностями. Шеф мекленбургской полиции получил задание лично сопровождать его и «закоулками» доставить в следственный изолятор на Александерплатц. Здесь Вальтер почувствовал себя как дома — многие слу­жащие тюрьмы помнили его еще с тех пор, как Стеннес служил в полиции. Обращались с ним предельно корректно, что его недругов отнюдь не устроило. И Стеннеса пере­водят в тюрьму-крепость Шпандау. Там он различными способами продолжал протестовать против своего ареста. И доиротестовался.

Его доставили в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. «После долгого заключения вы хорошо выглядите, — сказали ему там. — Испробуем-ка мы на вас другие методы».

Стеннссу надели наручники и отправили в Колумбия-хаус. Изначально это была обычная военная тюрьма. Но после прихода Гитлера к власти СС, по сути, «привати­зировала» ее. Людей здесь доводили «до физического и морального совершенства», как любили выражаться новые хозяева застенка.

.. .Восемь десятков эсэсовцев выстроились квадратом. Их захлебывался от цинизма:

—  Я долго ждал этого дня. Для меня огромная радость видеть вас здесь. Сейчас мы вам кое-что организуем. Вы не заслуживаете того, чтобы прожить еще день. Мы покончим с вами, и никто не сможет вас спасти.

Эсэсовец еще долго говорил о Гитлере, о Боге, и в этом было столько пафосного надрыва, что Стеннес, на секунду забыв об опасности, расхохотался.

—   Увести! — раздался истеричный крик оратора в эсэсовской форме.

Стеннес вспоминал позже, что над ним издевались особым образом, пытаясь нагнать на него страх. Но не рассказывал, как именно. Из российских источников из­вестно, что ему устраивали инсценировки расстрелов. Это выглядит вполне правдоподобно, по крайней мере, стыку­ется с только что описанным эпизодом. Но Стеннеса—что странно — не пытали, не били, в то время как из соседних камер доносились истошные крики заключенных. Его даже не остригли наголо, как других невольников Колумбия-хаус. Комендант Родде почему-то берег его.

Страх, проникший во все поры души Стеннеса, не ско­вал его волю к жизни. Ее сковали... наручники. Для него они оказались куда большим оскорблением его чести и достоинства офицера, чем просто издевательства. Кто их, немцев, разберет...

Так или иначе, Стеннесу каким-то образом удалось стать тайным обладателем небольшого металлического крючка, который он целый день затачивал о стену, рас­хаживая по камере. Вечером он перерезал себе вены. Спасло его только то, что надзиратели обходили камеры, заглядывая в глазок, каждые десять минут. Хотя Стеннес потерял уже немало крови, тюремный врач не дал ему уйти на тот свет. Комендант Родде, узнав о мотиве, кото­рый побудил Стеннеса совершить попытку самоубийства, пообещал снять с него наручники, если тот даст слово чести, что не будет вторично пытаться свести счеты с жизнью. Вальтер дал слово, и с этого момента его руки были свободны. Вскоре Стеннеса снова перевели в след­ственный изолятор на Александерплатц, и Родде, надо полагать, был этому рад.

— 

— 

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

— 

— 

— 

—  

— 

—  

— 

—   

— 

—   

— 

—  

—   

—  

— 

—  

—  

— 

— 

— 

— 

—  

—  

—  

— 

— 

— 

— 

—  

— 

—  

—   

—  

— 

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—   

—   

—  

—  

—  

—  

—   

—  

— 

— 

— 

— 

—  

— 

— 

— 

— 

— 

—  

— 

—  

—  

— 

— 

—  

—   

— 

— 

—  

— 

— 

—  

— 

— 

—  

—  

—   

—  

—  

— 

—

—   

— 

—   

—  

—  

— 

—  

—  

—   

—   

—  

— 

— 

— 

—   

—   

—   

—

— 

—

— 

—  

—   

—    

—  

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—   

—   

— 

—  

—   

—  

—  

—   

— 

—  

— 

—  

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—   

—  

— 

— 

—  

—  

— 

—  

—  

— 

— 

—  

— 

—   

Закат своей жизни легсидарный Ким Филби назвал «золотым». А каким был он сам в те времена? Об этом автору впервые рассказал человек, который знал Филби в Москве лучше остальных

—  

—  

—  

— 

— 

— 

— 

— 

— 

—    

—  

—   

—   

—   

—  

— 

—  

— 

— 

—  

—  

—  

—   

— 

—   

—  

—  

—   

—  

— 

— 

— 

Отцы и дети. На эту вечную тему размышляет сын главного резидента советской разведки в Турции в годы Второй мировой войны Герой России, космонавт Юрий Батурин

—  

—   

—   

— 

— 

— 

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—   

—  

— 

— 

— 

— 

— 

— 

—  

—  

— 

—  

—  

—   

—  

— 

—  

—  

— 

— 

— 

— 

—

—  

—  

—  

— 

Под его непосредственным руководством советской разведке в 80-е годы удалось вскрыть столько иностранной агептуры в СССР, сколько пе получилось за все остальные годы советской власти

— 

—  

—  

— 

—  

— 

—  

— 

— 

—  

— 

— 

— 

— 

— 

— 

— 

— 

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—   

—  

— 

— 

— 

— 

— 

—  

— 

— 

— 

— 

— 

— 

— 

— 

— 

—  

—  

— 

—  

— 

—  

— 

— 

—  

—  

—

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

— 

—  

— 

—  

— 

—  

— 

— 

—  

—  

— 

—  

— 

—  

— 

— 

—   

—  

— 

—  

—  

—  

Срочная командировка по еще не остывшему па немецкой земле следу офицера КГБ, разведчика Путина

—  

— 

—  

— 

—  

— 

— 

— 

— 

—  

—   

— 

—   

— 

— 

— 

— 

—  

—  

—   

—  

—  

—  

— 

— 

—   

— 

— 

— 

— 

— 

— 

—