Понедельники, как правило, Асе нравились. Тех, кого пора было выписывать, выписывали в пятницу. Плановых операций не было, плановые операции назначались на вторник и четверг. Наверное, из суеверия: понедельник — день тяжелый. Экстренных тоже по понедельникам почти никогда не было. Экстренных привозили чаще всего в субботу и воскресенье. Народ предпочитал калечить друг друга в свои законные выходные. И по собственной инициативе калечился в выходные — лыжи, рыбалка, охота, альпинизм, подводное плавание… Да что угодно. Активный отдых. Если уж сосед не засветил тебе по пьянке в глаз монтировкой, так ты всегда сможешь восполнить этот пробел своими силами в процессе активного отдыха. Сил у любителей активного отдыха было столько, что о наличии ума вопрос ни у кого не возникал. Нет, у Алексеева однажды возник. Алексеев тогда только-только начинал работать в отделении. В его дежурство, как раз в воскресенье, привезли активно отдохнувшего на природе мастера спорта по плаванию. Сиганул с крутого бережка в пруд. А в тот пруд аборигены последние сто лет выбрасывали ненужные им вещи.

В том числе — и ту железяку, на которую напоролся мастер спорта по плаванию. Правый глаз, проникающее ранение. Удивительно, что коллеги по активному отдыху сообразили, что проникающее ранение — это не в их компетенции. Бывали случаи, когда пытались оказывать первую помощь своими силами. Сила-то есть… После операции Алексеева очень интересовал вопрос, с какого перепугу можно сигать в незнакомый водоем с крутого берега. Вниз глазами.

— Да ну, — удивлялся мастер спорта по плаванию. — Я же мастер спорта по плаванию! Чего там, подумаешь, незнакомый водоем… И не такие видали.

Глаз ему спас сам Плотников. Но даже сам Плотников до конца операции не был уверен, что сможет спасти. Только потом сказал, что глаз будет видеть почти как прежде. Коллеги из других больниц приходили смотреть на пациента. Пациент борзел:

— Это как это «почти»? Это что, хуже, что ли? А спорт как же? Я же мастер спорта по плаванию! Я же не могу спорт бросить! Нет, вы уж делайте, чтобы как раньше было!

Впрочем, может быть, это он от наркоза слишком долго отходил. Эти, у которых сила есть, почему-то всегда отходили от наркоза чрезвычайно долго и, как правило, не без приключений. Семидесятилетние бабки — и те очухивались быстрее. Поспят немножко — и просыпаются совершенно без сил, но вполне вменяемые. Впрочем, бабкам не всегда давали общий наркоз, бабки и с местной анестезией работать не мешали. И после операции вели себя хорошо. Жили смирно, в пруд с крутого бережка вниз глазами не сигали, не пытались тут же пустить насмарку работу хирурга. Не требовали, чтобы зрение им сделали такое же, «как прежде» — как сорок лет назад, например. Радовались, что вообще прозрели на старости лет. Человеческим голосом говорили: «Спасибо, доктор». Бабок в отделении любили.

Хорошо, что нынче в отделении почти одни бабки. Неделя начинается удачно.

Да, еще же этот, уголовник недобитый. Тоже проникающее ранение. И тоже сам Плотников чинил. В ночь с пятницы на субботу. Повезло уголовнику, попал в дежурство самого Плотникова. Впрочем, Плотников почти не покидал отделения: дежурство не дежурство — он все равно здесь. Фанатик. Вот только сегодня его с утра нет. Позвонил, предупредил, что вызвали в лицевую хирургию, посмотреть на пострадавшего в автокатастрофе — множественные травмы и ранения, возможно, и с глазами что-нибудь. Велел на всякий случай готовить операционную. А пока — осмотр и рядовые перевязки. Не работа, а сон в летнюю ночь… Да, Плотников предупреждал, что уголовника надо посмотреть, как следует. Ладно, посмотрим. Хотя чего там бояться? Если сам Плотников делал.

— Ася Пална, перевязочная готова.

В дверь заглянула Светка. Светлана Алексеевна, старшая медсестра. Умница, душа-человек, каменная стена, тоже фанатик. Умеет Плотников кадры находить. Светка сегодня вышла из отпуска. Все-таки очень удачно неделя начинается.

— Ася Пална, кофейку тяпнешь? — Светка переступила порог, прикрыла за собой дверь и пошла к столу, осторожно неся на ладони дымящуюся чашку.

— С ума сошла! Ты что это с руками делаешь? — Ася торопливо поднялась, шагнула ей навстречу и попыталась отобрать чашку. — Свет, да отдай же ты ее, обожжешься…

— Не хватай, горячо, — сказала Светка, поставила чашку на стол и полезла в карман халата. — Сама, чего доброго, обожжешься. Я ж не на голой руке, я на деревяшечке… На-ка еще печеньица. Не особо торопись, пей спокойно, я пока еще две палаты проверю.

Светка выложила на стол начатую пачку печенья, сунула в карман деревянный кружок, на котором несла чашку, подмигнула хитрым коричневым глазом и ушла. Две палаты проверять. Фанатичка. Маньячка. Наверняка будет лазить во все углы с белоснежной марлевой салфеткой. Может быть, даже смоченной спиртом. Санитарки при таких проверках следили за ее действиями ревнивым взглядом. Санитарки в отделении тоже были фанатиками своего дела. Глазная хирургия — это вам не магазин какой-нибудь овощной. Здесь все должно быть стерильно. Ну и было. И стерильно было, и уютно, и спокойно… Хорошо было. Повезло ей с работой. Где-нибудь в другом месте, где не так стерильно, уютно и спокойно, она бы просто не выдержала со своим характером.

В дверь опять заглянула Светка:

— Попила? Ну, пойдем. Руки! Руки мыла?

Прелесть какая. Даже в детстве, даже от мамы, которая всю жизнь проработала хирургической сестрой, Ася слышала этот вопрос не так часто, как от Светки. Впрочем, Светка задавала его всем подряд, даже пациентам. Даже посетителям, которые приходили их навещать. Самому Плотникову тоже задавала. Маньячка.

Возле двери в перевязочную уже кучковались бабки в байковых халатах и в цветастеньких платочках. Увидев Асю, потихоньку загомонили, здороваясь. Заулыбались, радостно переглядываясь. Той, которая пока еще ничего не видела, объяснили громким шепотом:

— Сёдни Анастасия Павловна с нами.

Бабки Асю любили. Считалось, что у нее легкая рука, больно никогда не сделает, к тому же ее можно уговорить не делать страшный укол под глазное яблоко, хотя бы сегодня не делать, хотя бы разок отменить… Легенду насчет возможности отмены страшного укола выдумала одна из бабок, и все ей с восторгом поверили. До сих пор суровая действительность опровергала легенду, но бабки не теряли надежды и Асю любили.

В перевязочной уже вовсю трудилась Люда, мыла глаз шестилетнему Сереже, при этом что-то весело болтая. Сережа смеялся. Люда закапала в Сережин глаз серебро, ловко наклеила марлевую повязку и сняла ребенка с высокого кресла:

— Беги. Но очень медленно и осторожно.

Увидела вошедшую Асю, заулыбалась, гордо похвасталась:

— А я уже троих перевязала. Но только этих, которых смотреть не надо. Кому Игорь Николаевич велел только глаза промыть. Все вам меньше работы, да, Ася Пална?

— Зато тебе больше, да, Люда Иванна?

— Да мне это не работа, — сказала Люда. — Мне это в кайф. Сон в летнюю ночь.

Медсестры часто цитировали Асю. Сначала она думала, что передразнивают. Но Плотникова они тоже цитировали часто, и она перестала об этом думать. Тем более что все они тоже были фанатиками своего дела. Умеет, умеет Плотников кадры находить…

С бабками разобрались быстро. Всё у бабок было хорошо, всё они терпели безропотно, радостно присматривались оперированными глазами к неясным пока силуэтам и цветовым пятнам: ой, а рука-то желтая! Ой, а халат-то зеленый! Это что ж такое — правда или только кажется? Ася бабок хвалила за то, что так быстро выздоравливают, так хорошо учатся видеть, объясняла: рука желтая — потому, что в желтой перчатке, халат зеленый — потому, что врачи уже редко носят белые халаты. Хотя на ней вовсе и не халат был, а балахонистые штаны и еще более балахонистая роба. И бахилы. Бахилы Светка заставляла надевать всех, даже посетителей. Особенно посетителей. Тут вам не какой-нибудь овощной магазин.

Потом пошли мужики, с ними несколько труднее было. Мужики оперированными глазами ни к чему особо не присматривались, но требовали конкретно ответить, сколько процентов зрения им ждать и в какие именно сроки. От одного Ася унюхала табачный дым, поэтому на его вопрос конкретно ответила, что у курящих проценты зрения зависят не от операции, пусть даже и очень успешной, а от количества выкуренных сигарет. Мужик тяжело задумался, наконец агрессивно спросил:

— Мне теперь что, курить бросать?!

— Разве я могу вам что-то запрещать? — грустно сказала Ася. — Каждый человек имеет свободу выбора. Или курить — или видеть… Это что кому интересней.

Мужик молча ушел.

Раздраженный. Люда сказала:

— Курить пошел. Не поверил. Он никому не верит. Депутат областной думы… Все, больше никого нет. Сказать, чтобы зэка вели?

— Как — вели? — удивилась Ася. — Он что, сам не в состоянии ходить?

— А вот сейчас увидите… — Люда загадочно улыбнулась и вышла из перевязочной.

Ася минуту подождала, никого не дождалась, не выдержала и выглянула в коридор.

По коридору вели зэка. Н-да, это стоило увидеть. Кино — это же кино, мало ли чего киношники выдумать могут. Много чего они могут выдумать.

Но до такого маразма даже киношники не додумались бы.

Зэка вели пять человек. Четверо из них — с автоматами. На изготовку. Двое с автоматами на изготовку шли ближе к стенам, внимательно поглядывая по сторонам. По сторонам были только двери в палаты с одной стороны и двери в операционную и в ординаторскую — с другой. Да, еще дверь в туалет. Из этой двери кто-то собрался выйти, один из автоматчиков повел стволом, дверь захлопнулась. Из других дверей никто выходить не собирался. Наверное, всех предупредили.

За двумя автоматчиками точно по центру коридора шел зэк. Наверное, зэк. Потому что был не в камуфляже. И без автомата. И руки — за спиной. А так — больной и больной. Ярко выраженный тип «любитель активного отдыха». Черные спортивные штаны, слишком широкие и чуть коротковатые. Явно с чужого плеча… то есть бедра. А с плеча — это белая футболка. С чужого. Совершенно непонятно, как он в нее влез. Швы на глазах разъезжаются… Тьфу-тьфу-тьфу, чего это она о швах на глазах! На футболке швы разъезжаются, на футболке! Прямо на глазах. Зэк по сторонам не смотрел. Он никуда не смотрел. Ему смотреть было нечем — левый глаз был залеплен марлевым квадратом послеоперационной повязки, а правый заплыл пухлым фиолетовым фингалом. Вряд ли он этим фингалом что-нибудь видел, но шел свободно и уверенно. Точно по центру.

За зэком тоже точно по центру коридора шел коротышка необыкновенной ширины. То есть, может быть, не такой уж и коротышка, просто за зэком не видать было, какого он роста. А ширину — видать. С обеих сторон. Да еще он руки слегка растопыривал, как будто готовился кого-то ловить. Как вратарь.

За вратарем, отстав на пять шагов, шла Люда — несколько по синусоиде. Отклонялась от центра, чтобы выглянуть из-за квадратной фигуры вратаря: что там впереди, видит эту демонстрацию кто-нибудь? Встретилась глазами с Асей, сделала выражение лица типа «а я что говорила».

За Людой шли еще два автоматчика в камуфляже, и эти ближе к стенам. Тоже бдительно поглядывая по сторонам, время от времени по очереди оглядываясь. С выражением лиц типа «враг не дремлет».

Так, и что весь этот маразм должен означать? Не может быть, чтобы всю эту армию согнали сторожить одного зэка. Или защищать одного зэка? Интересно, интересно… И похоже на правду. Вон как эти пятнистые головами вертят. Как будто ждут нападения с тыла. Чьего нападения? Наверное, сообщников этого больного. Зэка этого. Наверное, этот больной — то есть, конечно, зэк — очень крупный криминальный авторитет. Банкир… то есть кассир общественных денег… общих… да, общака. Кажется, это называется «казначей». И братки хотят освободить его, чтобы получить свою законную… то есть противозаконную долю. Преступную!

Или нет! Он — маньяк, вот он кто. Серийный убийца, пойманный на месте преступления с окровавленным ножом в руках. Родственники жертв устроили ему самосуд — то-то он так разукрашен, — и теперь менты вынуждены охранять преступника от рассвирепевших граждан, чтобы он хоть до суда дожил.

Ася присмотрелась к больному. То есть к зэку. Вот как такие люди становятся маньяками, а? Невозможно представить. Впрочем, как-то не очень представлялось, как такие люди становятся и криминальными авторитетами. Надо было выбирать психиатрию, тогда бы сейчас все понимала. Заодно и то, как люди становятся любителями активного отдыха. И даже профессионалами активного отдыха. Так, а при чем тут активный отдых? Ни при чем. Просто этот маньяк очень похож на любителя — и даже на профессионала! — активного отдыха. Настроение испортилось. Это от мысли о профессиональных любителях. Даже от мысли о профессиональных убийцах оно так не портится.

Да черт с ним, с этим зэком. Какая разница, кто он такой, если из-за него по ее родному отделению ходят толпы вооруженных людей, распугивая больных старушек и вконец растрёпывая нервы лично ей! Это же надо было додуматься — припереться в отделение глазной хирургии с автоматами! Да еще и без бахил! Здесь что — овощной магазин?

Войско приблизилось, слегка перестроило порядки и молча замерло перед стоящей в дверях Асей. И она молчала, внимательно разглядывая каждого с ног до головы. Разглядела, загрустила, негромко позвала:

— Людмила Ивановна…

— Слушаю, Анастасия Павловна!

Люда вынырнула из-за квадратной спины вратаря, попробовала выйти вперед мимо зэка, но вратарь тут же вклинился между нею и зэком. Но вклинился вежливо: зэка слегка оттер, Люде как бы место освободил. Ну, все равно.

— Людмила Ивановна, — печально сказала Ася. — Вы посмотрите, что делается. Люди не обуты. Будьте добры, скажите Светлане Алексеевне, что нам нужны пять пар бахил. Через тридцать секунд.

— Есть! — гаркнула Люда, радостно вытаращив глаза, по всем правилам повернулась через левое плечо и шустро поскакала в дальний конец коридора, где был кабинетик старшей медсестры. Один из автоматчиков тут же повел за ней стволом. Ася посмотрела на свои наручные часы, потом на настенные часы, которые висели прямо напротив перевязочной, задумчиво кивнула, сложила губы бантиком и сделала выражение лица типа «за смертью вас посылать». Стояла, молчала, грустно поглядывала на тяжелые шнурованные башмаки пятнистых. Башмаки без конца переминались, топтались на месте, задевали друг друга и отодвигались в сторонку… Это сколько же микробов они уже натрясли — и еще натрясут! — на идеально чистый, вымытый с антисептиком, проверенный Светкиной белоснежной салфеткой пол! Можно сказать — стерильный пол. Был.

В конце коридора из своего кабинетика выскочила Светка с пакетом в руках, за ней — Люда. Уже второй автоматчик обернулся и повел стволом в их сторону. Светка и Люда бежали под дулами двух автоматов. Ася глянула на часы.

— Ну, у вас дисциплина… прямо как в армии, — неожиданно сказал квадратный вратарь.

Ася мельком глянула на него, сделала выражение лица типа «что бы ты понимал в дисциплине». Подбежали Светка и Люда. Светка — первая, растолкала пятнистых, встала перед Асей, тараща хитрые коричневые глаза, быстро заговорила со слезой в голосе:

— Анастасия Павловна, я этим только час назад бахилы выдала! Я им всем бахилы выдала, для каждой смены! Только больному не выдавала, у него ноги чистые! И тапки у него чистые… только я не знаю, чего это он сейчас босиком! А этим я всем выдавала, а куда они их девают, так пусть сами отвечают, откуда я знаю, может, с собой уносят, может, у них обувь дырявая, а дождик вон какой был, так они прямо в бахилах — по лужам, чтоб, значит, ноги не промочить!

— По каким лужам? — некстати влез с опровержением квадратный. — Они все в камере валяются, бахилы эти ваши…

— Заткнись, — посоветовала Светка и, не оглядываясь, пихнула его локтем. В живот попала. — Я потом с вами разберусь.

Квадратный удивленно икнул и заткнулся.

— Я сама потом со всеми разберусь, — грустно пообещала Ася. — Людмила Ивановна, идите на рабочее место. Светлана Алексеевна, проследите, чтобы все обулись. Пока мы тут будем заняты, в палате провести санобработку. У вас минут двенадцать-тринадцать.

— Уж я проведу! — угрожающим тоном сказала Светка. — Я их в автоклаве прокипячу! Я ихние ружья хлоркой вымою! Только вы не расстраивайтесь, Анастасия Павловна!

Ася вздохнула, пожала плечами, сделала выражение лица типа «это уж как получится», вошла в перевязочную вслед за Людой и тихо прикрыла дверь. Погрозила кулаком Люде, которая беззвучно хохотала, зажимая ладонями рот, и прислушалась к тому, что происходило за дверью. За дверью, судя по всему, происходил военный переворот.

— Обувайся как следует! — громко шипела Светка. — Чего ты одной рукой? Положи ружье, раз мешает делом заниматься! Давай подержу, черт с тобой… Ой, ну уроды… Натащили грязи своими копытами… Смерти вы моей хотите? Меня же Ася Пална расстрелит за такое дело… В сортире замочит… Живьем сожжет… Но сначала я вас всех перестреляю! И потом не жалуйтесь, что не предупреждала!.. Ты чего делаешь, а? Ты чего это стерильными бахилами по грязи возишь? Это тебя мама учила стерильными бахилами по грязи возить? Подними копыто сейчас же! Здесь тебе не овощной магазин! Почему больной до сих пор не обут?! Кто из вас главный начальник? Ты главный? Слушай, главный, я тебя по дружбе предупреждаю: не надо Асю Палну расстраивать. Она у нас женщина слабая, склонная к меланхолии, из-за любого пустяка может расстроиться. А уж из-за такой кошмарной грязи-о-о-о… И все, последствия — непредсказуемы. Так что обувай больного быстренько — и на процедуры. У меня всего двенадцать минут… Я еще посмотрю, что вы там в палате насвинячили. Если курили — все, можете писать завещание. Больной! Не наклоняйте голову! Глаз после операции, а он голову наклоняет! Для того сам Плотников ночь не спал, чтобы тут всю его работу — псу под хвост?! Готовы? Так, готовы. Заходите, когда Ася Пална позовет. Выходите, когда я разрешу. Тут еще все мыть и мыть… У санитарок и так работы до хрена… Все, стойте, ждите, сейчас спрошу.

Дверь приоткрылась, Светка сунула в щель шкодливую физиономию, подмигнула хитрым коричневым глазом, спросила жалобным голосом:

— Анастасия Павловна, можно уже их запускать?

— Их? — удивилась Ася. И подмигнула Светке. — Они что, все больные? Все равно — по одному и в порядке живой очереди.

Светка подмигнула другим хитрым коричневым глазом, испуганно сказала: «Есть!» — и исчезла, прикрыв дверь. За дверью опять громко зашипела:

— Куда толпой претесь? Ася Пална сказала: по одному! И все, и кончай базар! Спорить они тут будут! С Асей Палной спорить… Совсем страх потеряли. Больной! Ваша очередь. Главный, ты куда? Тебе же русским языком сказано: но пасаран. Цурюк. Андэстэнд или вообще уже?

Что-то неразборчиво пробубнил квадратный.

— Ну, смотри, — зловещим голосом сказала Светка. — Мое дело — предупредить по дружбе. У вас свои правила, у нас свои правила. Если Ася Пална обидится — я за последствия не отвечаю. Так что сам с ней объясняйся, а я к ней больше соваться не буду, мне еще немножко пожить хочется.

Дверь опять открылась, теперь в щель всунул свою багровую физиономию квадратный:

— Можно?

— Входите, больной, — сказала Ася, не глядя на него и старательно натягивая перчатки. — Проходите, садитесь. Фамилия, имя, отчество, диагноз, дата операции… Ну, что же вы?

Она нетерпеливо поёрзала на стуле и пошевелила пальцами поднятых рук. Перчатки скрипели. Получилось довольно зловеще.

— Да нет, я только спросить хотел… Это не я больной, это он… Но по одному нельзя. То есть чтобы он один — это нельзя. У нас правила. Это ж заключенный, так что как же одному? Не положено.

— Почему? — Ася посмотрела на квадратного с интересом.

Квадратный глубоко задумался. Неужели ответит? Ага, все-таки ответил:

— Так ведь охрана… Всякое бывает… В смысле опасности.

— Да-да-да, понимаю, понимаю, — с сочувствием сказала Ася. — И со стороны кого вы ждете опасности здесь? Может быть, со стороны Людмилы Ивановны?

Квадратный смотрел через ее голову на Люду. Люда отрицательно качала головой — Ася видела отражение в темном стекле шкафчика прямо напротив себя. Квадратный принял подсказку, тоже отрицательно помотал головой.

— А! — догадалась Ася. — Вы ожидаете опасности с моей стороны!

Люда за ее спиной покивала утвердительно. Квадратный, глядя на нее, тоже утвердительно кивнул. Наверняка в школе был двоечником. Привык только на подсказках выезжать. Совсем мозги не включает.

— Да нет, — все-таки включил мозги квадратный. — Наоборот! С его стороны опасность! Преступник же. Так что опасность с его стороны. В вашу сторону… То есть вам. То есть для вас.

— Боже мой! — огорчилась Ася и чуть не взялась стерильными перчатками за голову. Спохватилась, просто подняла руки еще выше и опять пошевелила пальцами. — Какая нервная работа! Я сейчас расстроюсь.

— Нет! — в ужасе крикнула Люда за ее спиной и показала квадратному кулак. Или кукиш? По отражению в стеклянном шкафу было не очень понятно. — Анастасия Павловна, только не это! Я вас умоляю, не расстраивайтесь сегодня, пожалуйста! У меня и так не день, а кошмар какой-то! Если еще и вы расстроитесь — я просто не выдержу! У меня просто сердце разорвется!.. Ты чего стоишь, а? Ты чего тут качаешься, как тонкая рябина? А ну, давай больного быстро сюда! Пока Анастасия Павловна совсем не расстроилась!

Квадратный ошалело выпучил глаза, просипел: «Слушаюсь!» — и исчез, хлопнув дверью. Двоечник. И тут же заговорил в коридоре громким командирским голосом, слегка в нос, смазывая гласные и делая ударение на каждом слове. Как двоечник, который сбежал из школы и теперь выступает перед мелкой дворовой шпаной в привычной среде обитания. Опять сунул багровую физиономию в дверь, вполне нормальным голосом просил:

— Мы только вдвоем войдем, это можно? Только я и еще только один охранник.

— Кто из вас больной? — заинтересовалась Ася. Отражение Люды в стекле шкафа крутило пальцем у виска. Очень уместно. Квадратный подсказку опять понял, простодушно обиделся:

— Мы все здоровые. Это больной — больной. Так мы вместе с ним. Потому что больной — заключенный. Порядок такой.

— Ну и порядки у вас… Сумасшедший дом. Давайте сюда вашего больного! Долго я еще ждать буду? Рабочий день скоро кончится! И к тому же — больного человека часами держат в коридоре! На ногах! На сквозняках! Чтобы вся работа самого Плотникова псу под хвост!.. Вы что это, нарочно?

— Никак нет! — отрапортовал квадратный. — Разрешите войти?

— Войдите, — милостиво разрешила Ася.

За спиной сдавленно хихикнула Люда, Ася предупреждающе кашлянула. Хватит, повеселились уже. Работать пора.

Больного в перевязочную вводили нелепо. Почти так же нелепо, как вели по коридору. Сначала вошел автоматчик, обвел помещение взглядом — и стволом тоже, — отошел к окну, повернулся к двери и громко сказал:

— Готов!

Вошел больной. Зэк этот. Сделал несколько шагов, остановился, сделал еще один неуверенный шаг, опять остановился… Странно повел головой — не то прислушивался, не то принюхивался.

— Проходите, садитесь в это кресло, — негромко сказала Ася, внимательно наблюдая за ним.

Он обернулся к ней. На ее голос, поняла она. Он же ничего не видит.

— Иди, иди, кому сказали! — прикрикнул квадратный от двери командирским голосом.

Зэк сделал еще один шаг. Совсем не в сторону кресла. Ася протянула левую руку Люде, тихо попросила:

— Сними.

Люда быстро глянула, с сомнением подняла брови, но перчатку с Асиной руки тут же сняла. Сидела молча, держала перчатку наготове. Ася поднялась, вышла из-за стола с инструментами, шагнула к больному и взяла его за локоть рукой без перчатки. Локоть слегка дернулся и напрягся.

Автоматчик шагнул от окна и перехватил ствол поудобнее.

— Отойдите от него, — сдавленно просипел за спиной квадратный. — Это… опасно.

Ася оглянулась. Квадратный был уже почти рядом, стоял на полусогнутых, руки слегка развел в стороны, будто собирался кого-то ловить. Физиономия побледнела слегка. Волнуется сильно.

— Не волнуйтесь, я не причиню вашему… подопечному никакого вреда, — успокоила она квадратного. Локоть больного под ее ладонью опять дернулся. Ася потянула за этот локоть и тем же тоном сказала уже больному: — Идите за мной. Слушайтесь моей руки. Не беспокойтесь, все будет хорошо.

Больной неожиданно хмыкнул и послушно пошел за ней. Квадратный шел следом. Автоматчик следил за ними глазами и стволом. Ася подвела больного к креслу вплотную, развернула спиной — и только тогда заметила наручники. Вот почему он все время руки за спиной держал. А она думала — по зэковской привычке… Она оглянулась на квадратного, кивнула на наручники, нетерпеливо сказала:

— Снимите. Поторопитесь. Время тянем, а скоро завтрак. Больному нельзя нарушать режим. Снимайте скорее.

— Как это? — искренне не понял квадратный.

— Вы не умеете снимать наручники? — удивилась Ася. — Давайте ключ, я сама сниму.

— Так не положено! — с тихим отчаянием сказал квадратный.

— А как я работать буду? — поинтересовалась Ася. — Мне надо, чтобы больной лежал в кресле вот так, видите? И чтобы руки — на подлокотниках! И чтобы мог свободно сесть, когда я попрошу! И снова лечь, не стукаясь головой о подголовник! Как вы полагаете, со скованными за спиной, руками это возможно? Быстро снимайте наручники, не мешайте мне работать.

— Не мешайте доктору работать! — подала голос Люда.

У нее это получилось, как подсказка двоечнику. Квадратный по привычке подсказку принял, мрачно потащил из кармана связку ключей, но все-таки упрямо буркнул:

— Тогда я его к перилам пристегну… к этим… к подлокотникам.

— Это — пожалуйста, — разрешила Ася. — Но только одну руку. Другая его рука мне может понадобиться свободной.

Она смотрела, как снимают наручники, и раздражалась все больше. Маразм. Автоматчик стоял, упираясь стволом в спину больного. Квадратный расстегнул один браслет — и тут же защелкнул его на подлокотнике кресла, сильно дернув больного за руку. Больного перекосило на правый бок, теперь он стоял, все еще заложив свободную левую руку за спину и неловко вытянув правую, притянутую к подлокотнику короткой цепью.

— Кресло прямо за вами, — сказала Ася. — Не беспокойтесь, оно не откатится, садитесь спокойно.

— Он уже сидит, — ни с того ни с сего вступил в беседу автоматчик.

Ася грустно глянула на него. Автоматчик заметно смутился, беседовать раздумал, пятясь, отошел опять к окну.

— Располагайтесь поудобнее, — говорила Ася, устраиваясь на своем стуле и протягивая руку Люде. — Вы должны чувствовать себя в кресле совершенно свободно и спокойно. Как будто прилегли отдохнуть. Отдохните, пока мне надевают перчатки и готовят перевязочный материал. Боли никакой не будет. Просто промоем глаз и посмотрим швы. И вы посмотрите этим глазом и расскажете, как видите. Хотя на третий день после такой операции глаз еще видит не так, как прежде. Не бойтесь, это в порядке вещей… Вообще ничего не бойтесь.

Теперь в беседу решил вступить квадратный.

— Да он вообще-то ничего и не боится, — хмуро буркнул он.

Больной хмыкнул и осторожно опустился в кресло, на ощупь находя сиденье и подлокотники, закинул свободную руку за голову, нашел подголовник, устроил на нем затылок, немножко пошевелился и застыл в позе безмятежного покоя. Даже, кажется, улыбнулся.

— Да, вот так, — одобрительно сказала Ася. — Сейчас я сниму повязку, и мы немножко промоем глаз. Люда, готова?

— Так точно! — отрапортовала Люда, неодобрительно поглядывая на квадратного, потому что тот стоял прямо за спинкой кресла. Мог помешать.

Ася знала, что квадратный не помешает. Как только она снимет повязку — квадратный тут же шарахнется в сторону. Или зажмурится. Неподготовленные к такому зрелищу всегда так поступали.

Она сняла повязку и неловко сама поморщилась. А ведь она была подготовлена. Квадратный, правда, тоже болезненно поморщился, но в сторону не шарахнулся и даже не зажмурился. Смотрел внимательно — то на глаз, то на Асю. Хотел что-то сказать, даже уже рот открыл, но Люда нахмурилась, погрозила пальцем, и он рот тут же закрыл. Дисциплинированный двоечник.

— Хорошо, — довольным голосом говорила Ася, осторожно промывая веки физраствором. — Очень хорошо, общая картина мне нравится…

Заметила недоверчивый взгляд квадратного, снисходительно улыбнулась. Что бы он понимал в общей картине! Несмотря на крайнюю неэстетичность, общая картина ей действительно нравилась. Еще бы — операцию-то делал сам Плотников. Так что общая картина, при всей своей неэстетичности, была прекрасна. Ни воспаления, ни особых отеков, швы — вообще ювелирная работа… Швов было много. Два — на верхнем веке, два — на нижнем, ниже под глазом — еще один, у внешнего угла, ближе к виску, — еще один, над бровью — еще один… Скорей всего, шрам над бровью останется. Остальные даже заметны не будут. Ай да Плотников! А он ведь не пластический хирург! Да что говорить, любой пластический хирург от зависти сдохнет.

— Глаз не открывайте, — предупредила Ася. — И не зажмуривайте тоже… Сейчас я немножко оттяну веко и закапаю лекарство. Лекарство вы не почувствуете, разве только холод… А веко может побеспокоить, там швы… Но ничего опасного. Потерпите, я постараюсь осторожно.

Она действительно старалась работать очень осторожно. Операцию делал сам Плотников, не хватало только испортить что-нибудь по неосторожности. Не то чтобы она боялась хоть какой-то вред причинить… Нет, никакого вреда она причинить не могла. По определению. Она ведь тоже была из тех кадров, которых находил сам Плотников. Просто ей казалось, что даже мелкий пустяк, диссонирующий с немыслимым совершенством операций самого Плотникова, — да хоть бы не совсем ровно наклеенная повязка, — это примерно как усы, пририсованные углем Сикстинской Мадонне. Легко смыть, шедевр не пострадал, но ведь… кощунство. Кощунства Ася не терпела, ни в каком проявлении.

— Красиво, — с восхищением сказала она, увидев, наконец, глазное яблоко. — Люда, посмотри, как красиво… Господи, какой же Плотников гений! Просто даже не верится иногда.

Люда подошла, заглянула под расчерченное швами веко, пробормотала: «Ого!» — и уставилась на Асю с выражением лица типа «невероятно, но факт». Ася сделала выражение лица типа «а я этого ожидала». Квадратный смотрел на них поочередно с выражением лица типа «зачем мне тут голову морочат»…

— А вот теперь открывайте глаз! — Ася говорила торжественно и почти ликующе. — И рассказывайте мне, что вы при этом чувствуете! И если что-то увидите — тоже рассказывайте!

Изрезанные веки дрогнули, с видимым трудом разлепились, в узкой щелочке между ними дрогнул и поплыл по красному фону черный зрачок. Зрачок остановился, уставился на Асю и слегка расширился. Видел!

— Говорите! — потребовала она жадно. — Вы же видите, я знаю! Что? Говорите, ну…

— Веснушки, — хрипловатым голосом сказал больной и усмехнулся. — Командир, у тебя весь нос в веснушках.

— Этого не может быть! — закричала Ася. Теперь она не изображала ликование, а на самом деле ликовала. Проникающее ранение! Третий день после операции! Плотников — не гений. Плотников — бог. — Больной, вам кто-то рассказал про мой нос… Про мои веснушки! Больной, вы не можете их видеть! Я их утром запудрила!

— Запудрила! — передразнил больной и опять усмехнулся. — Ну и кто из нас больной после этого?

Квадратный насупился и открыл рот, собираясь что-то сказать, но по привычке глянул на Люду и рот закрыл.

— А еще что видите? — Ася растопырила перед лицом больного пятерню. — Руку видите? Сколько пальцев?

— Сколько и у всех. Только у тебя они какие-то мелкие, — насмешливо ответил больной и зашевелился в кресле, пытаясь подняться. — Ну что, все уже? Эй, начальник, отцепляй от мебели, меня уже вылечили.

— Больной, вы больной, что ли? — возмутилась Ася. — После таких операций люди сидят на бюллетене до четырех месяцев! Вылечили его! То, что вы видите, означает то, что Плотников опять сотворил чудо. И совсем не означает того, что вы можете прямо сразу встать и идти заниматься своими делами. Вам вообще долго еще придется быть осторожным. Никакого физического напряжения. Никаких резких движений. Никаких ядов. Никаких, даже самых мелких, травм. Никаких простуд и гриппов… И вообще, перевязка не закончена. Сейчас я еще закапаю лекарство, а потом заклею глаз новой повязкой.

— Блин, — хмуро буркнул больной, опять укладывая затылок на подголовник. — Снова слепнуть… Надоело уже.

— Типун вам на язык! — с чувством сказала Ася. — Слепнуть! Это же надо такое сказать… Я прямо чуть не расстроилась. К тому же у вас правый глаз вполне зрячий. Сейчас я посмотрю, что можно с гематомой сделать.

Она заклеила оперированный глаз, полюбовалась безупречной повязкой и обогнула кресло, заходя со стороны фингала.

Фингал был выдающимся. Во всех смыслах. Багрово-фиолетовый мешок над глазом свисал на багрово-фиолетовый мешок под глазом. Это как же надо было приложиться, чтобы достичь такого результата? Если только прыгнуть с самолета без парашюта. Вниз глазами. Прямо на заводскую трубу… Странно, что Плотников проигнорировал этот фингал. Фингал — ерунда, фингал — не глаз, но под таким фингалом неизвестно, как там и глаз поживает… А нет, неплохо глаз поживает. Просто даже хорошо. Заводская труба промахнулась. Сейчас мы этот живучий глаз попробуем открыть. Или самого Плотникова подождать? Все-таки должна быть причина, по которой Плотников проигнорировал эту выдающуюся гематому… Ася осторожно ощупала багрово-фиолетовые мешки, окружающие глаз, и поняла, что Плотников не мог их проигнорировать. Их просто не было, когда он делал операцию. Фингал появился позже. Вероятнее всего — вчера. Та-а-ак. И по кой такой причине он появился? И какая такая сволочь посмела поднять руку на идеальные результаты идеальной работы самого Плотникова?! Ведь после такой операции даже резких движений делать нельзя! Ладно, потом она сама с ними со всеми разберется.

— Люда, кювету, тампоны и пару салфеток…

Люда поняла, кроме требуемого, подала еще и скальпель. Вопросительно подняла брови, Ася отрицательно качнула головой.

— Больной, — деловито сказала она. — У вас, кажется, одна рука свободна? Ага, хорошо. Держите эту штуку сами. Прижмите к щеке. Вот так. Постарайтесь не шевелиться, а то мне и так не очень удобно с этой стороны работать… Голову слегка опустите. Вот теперь правильно…

Она негромко говорила какие-то необязательные слова, а сама быстро протерла фингал спиртом и сделала два мелких надреза. Кровь хлынула в кювету, как из крана. Точно, фингал появился не ранее чем вчера. Нет, она не потом с ними со всеми разберется. Она прямо сейчас с ними со всеми разберется. А потом доложит самому Плотникову.

— Люда, умой, пожалуйста, больного, — попросила Ася почти жалобно. — Царапины зеленкой смажь. Мне надо срочно поговорить с этим квад… с этим вот господином. Вы ведь у них самый главный? Ну вот, значит, с вами мне и надо поговорить. В сторонке.

— Анастасия Павловна, вы, случайно, не расстроились? — тревожно спросила Люда.

— Не случайно, Людмила Ивановна, — грустно ответила Ася. — Боюсь, что совсем не случайно…

— Да она просто крови боится, — вдруг насмешливо заметил больной.

— Конечно, — серьезно согласилась Люда, смачивая салфетку перекисью водорода. — Кто ж крови не боится? Если бы ты видел столько крови, сколько Анастасия Павловна, ты бы тоже боялся.

Больной ничего не ответил. А может быть, что-нибудь и ответил, но Ася уже ничего не слышала. Она волокла квадратного в дальний угол, где стояли стол, два стула и сложенная гармошкой ширма, которую можно было развернуть за две секунды. Квадратный ничего не понимал, тормозил, все время тревожно оглядывался и приговаривал, что оставлять объект не положено. Ася и его не слушала. Ой, как она со всеми сейчас разберется…

— С чем разбираться-то? — с недоумением спросил квадратный, прислоняясь спиной к стене, тревожно глядя через голову Аси в сторону кресла и хмурясь.

Наверное, она про разборки вслух подумала.

— Гематомы вокруг правого глаза больного до вчерашнего дня не было, — очень тихо и раздельно сказала она, внимательно глядя в лицо квадратного.

Тот оторвался от созерцания кресла и уставился на нее. Тоже очень внимательно. И тоже очень тихо и раздельно спросил:

— Доктор, вы можете сказать, когда ему… ну, когда это появилось?

— А вы?

— Я не могу. Я дежурю только с двенадцати ночи. С двадцати четырех ноль-ноль.

— А остальная армия? — Ася кивнула в сторону автоматчика у окна.

— Мы вместе заступили…

— Доктор, да это не они, — сказал больной из кресла. — Это я так, зацепился за что-то спросонья — вот и приложился… Ерунда, пройдет. Да глаз уже и открылся. Все вижу, без проблем. Иди сама глянь.

— Сейчас, — громко ответила она, не оглядываясь, а квадратному тихо сообщила: — Я очень расстроилась. Под трибунал пойдете.

— Да это точно не мы! — Квадратный опять засипел. Испугался, мент поганый. Трибунала боится. Еще не понял, кого ему на самом деле бояться надо.

Она резко отвернулась и пошла к креслу. Больной уже не лежал в нем, а сидел прямо, свободной рукой трогал синяк вокруг глаза. Глаз действительно открылся. Не слишком широко, опухшие веки еще тянулись друг к другу, но из щелочки весело выглядывал живой и здоровый зеленый глаз, с любопытством оглядывал окружающее пространство. Увидел Асю, от окружающего пространства отвлекся.

— Я ж говорил — веснушки, — насмешливо сказал больной.

— А у вас, оказывается, глаза зеленые, — удивилась она.

— Ну да, — тоже удивился он. — Ты же левый уже видела. Он тоже зеленый.

— Разве? — Ася на всякий случай еще раз осторожно ощупала синяк вокруг зеленого глаза. — Я как-то не заметила. Я на работу Плотникова смотрела. Знаете, больной, вам правда повезло. Сказочно повезло, поверьте моему слову. Но я вас по дружбе предупреждаю: боже вас упаси сделать что-нибудь такое, что испортит работу Плотникова… Ладно, идите, завтрак через пять минут. Режим нарушать не следует.

Квадратный быстро снял браслет с подлокотника и неожиданно защелкнул его у себя на руке.

— Что, уже не боишься, что махаться буду? — с интересом спросил больной.

— Тебе нельзя, — серьезно ответил квадратный. — Слышал, что Анастасия Павловна сказала? Никаких резких движений. А то испортишь работу самого Плотникова. И тогда что?

— Ослепну, — хладнокровно подытожил больной.

— Ослепнешь, Сережа, ослепнешь, — согласился квадратный не без печали. — Но это бы еще ладно, дело хозяйское… А вот что Анастасия Павловна расстроится — это уже событие, чреватое непредсказуемыми последствиями.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — испуганно сказала Люда и быстро перекрестилась насколько раз. — Господи, спаси нас и помилуй…

Больной и квадратный переглянулись, одинаково качнули головами и пошли к двери. У обоих выражение лица было типа «нам не страшен серый волк». За ними шел автоматчик. С выражением лица типа «надо было на сантехника учиться».

Ася смотрела им вслед и раздраженно думала, что все эти военные игры недоступны пониманию не только посторонних наблюдателей, но и, скорее всего, самих участников. И правила, которые ни с того ни с сего меняются во время игры… Маразм. Сюда его, слепого и в наручниках, вели, как будто верили, что он может сбежать в любой момент. Предварительно поубивав пятерых вооруженных мужиков голыми руками. Скованными за спиной. А отсюда пошли чуть ли не под ручку. И квадратный больного называл Сережей. К вечеру вообще побратаются, обменяются телефонами любимых девушек, и квадратный по дружбе сообщит Сереже свое имя. Может быть, даже настоящее… Хотя вряд ли он еще помнит свое настоящее имя. Эти типы и под оперативными псевдонимами вполне хорошо себя чувствуют… Только под конец чуть из образа не вышел. И даже вышел на минутку. Совсем другим языком заговорил, мент поганый. То есть не мент. Это роли не играет. Все равно она с ними разберется. И найдет того, кто чуть не угробил работу самого Плотникова.

— Плечи у него какие, а? — мечтательно сказала Люда. — Ой, какие у него пле-е-ечи… Я таких даже в кино не видела. Вы заметили, Ася Пална? Плечи — ровно по ширине двери!

— Мне показалось — еще шире, — рассеянно ответила Ася. — Не человек, а квадрат ходячий…

Люда удивилась, задумалась, потом поняла:

— А! Вы про майора! Ну да, у того плечи вообще… А я про этого больного. Про зэка этого. Такой мальчик — обалдеть… И майор — никакой не квадрат ходячий! Чего это вы? У майора тоже классная фигура. Только что мент… Да еще татарин. Да и вообще старый уже, ему точно больше тридцати… И вот почему всегда так? Если элитный экземпляр, так обязательно или мент, или бандит.

— Или любитель активного отдыха, — грустно сказала Ася. — Культурист, турист и мастер спорта.

— Да это еще ничего, — возразила Люда. — Такого еще можно сориентировать на созидательную деятельность. Активно отдохнет — а потом и в хозяйстве пригодится. И спортсмен — это хорошо. Мужчина должен быть сильным и здоровым. Чтобы за ним — как за каменной стеной. Чтобы мог тебя на руках носить. В буквальном смысле. Чтобы женщина могла себя хоть раз в жизни почувствовать слабой. Да и в быту тоже… Сильный мужик много чего в доме сделать может! Правильно я говорю? Согласитесь, Ася Пална!

Ася не могла с Людой согласиться. Но и не спорила. Люде было двадцать лет. Семь лет назад Асе тоже было двадцать лет, и она была такая же наивная, как Люда. Тоже очень хотела хоть раз в жизни почувствовать себя слабой.

А ведь не дурак сказал: «Не мечтайте о несбыточном. Вдруг ваша мечта исполнится?»

Ну и почувствовала.

Светка была на три года старше, на сто лет мудрее, на пятнадцать килограммов красивее, на полторы ставки самостоятельнее, на двух бывших женихов и одного нынешнего мужа опытнее… Да что там говорить, Светку надо было слушать.

Ася не слушала. То есть слушала, но не верила.

— На кой тебе этот красавец? — говорила Светка, сердито тараща хитрые коричневые глаза. — На нем же бабы гроздьями виснут! Из таких нормальные мужья не получаются. Поверь мне, дуре старой.

Ася не верила. Роман и вправду был красивым, но разве он это нарочно? Кажется, он даже не замечал своей красоты, не придавал ей значения. Действительно, бабы висли на нем гроздьями. Но она-то не висла. А он выбрал именно ее, и не для чего-нибудь, а для того, чтобы жениться. И муж из него получится, раз уж он сам решил стать мужем.

— Он же игрун! — говорила Светка, брезгливо кривя пухлые губы. — Он же не живет, а в игрушки играет! Ведь ничего не умеет! Ни-че-го! Всю жизнь на маминой шее просидел, теперь на твою сядет. Последние силы он из тебя вытянет! Поверь мне, дуре старой.

Ася не верила. Почему это Роман — игрун? Просто он живет легко, то есть — наслаждается жизнью. Уж по крайней мере, это лучше, чем если бы он был нытиком и мизантропом. И умеет он много. Он умеет играть на пианино и на гитаре, разжигать костер с одной спички, ходить на байдарках по каким-то опасным рекам, ставить палатку в любой ветер, варить уху на костре… Он умеет столько, что на десятерых хватит. И на маминой шее он не сидит. Его мама обыкновенная пенсионерка, а он — инструктор по плаванию. К нему в очереди стоят, он нормально зарабатывает. И еще во время последнего похода документальный фильм снял, по телевизору показывали, гонорар заплатили. И еще предлагают в рекламном ролике сняться — тоже деньги… А она — просто студентка, ей еще два года учиться, стипендия доброго слова не стоит. Случайные заработки курсовыми и контрольными доброго слова стоят, но ведь они случайные и есть… В этом смысле ее шея никому не может казаться привлекательной. А что касается последних сил — так их и вовсе кот наплакал. Если честно, никаких сил у нее уже не осталось, так что и вытягивать нечего.

— Посмотри на себя! — говорила Светка, жалостливо качая встрепанной головой. — Ты же цыпленок недорощенный! В чем только душа держится?! И вкалываешь всю жизнь как лошадь! А посмотри на него! Это же не человек, статуй каменный! Кинг-Конг железобетонный! Целый день дурака валяет, а вечером в бассейне в свисток свистит. Это работа? Так и то все время переутомляется. Раз в неделю хоть день, да гуляет без содержания. Мне соседка говорила, она из-за него в бассейн записалась, а он — без содержания, то и дело занятия отменяет. Она очень обижается. Работничек! По походам таскается — это он не переутомляется! На тренажерах часами потеть — это он не переутомляется! А картошку с базара мать таскает. И тебя заставит таскать, вот увидишь. Не пара он тебе, Аська. Поверь мне, дуре старой.

Ася не верила. И вовсе не всю жизнь она вкалывала как лошадь. До пятнадцати лет вообще бездельничала. Так, если только пустяки какие-нибудь — постирать, помыть, в магазин сбегать, картошку почистить… Наверное, как все. Вообще-то она уже не очень хорошо помнила, как жила до пятнадцати лет. Школа, две-три необязательные подружки, три-четыре необязательных кружка — вроде драматического или вовсе уж кройки и шитья, — а в остальное время — книги. Чтение, чтение, чтение… Мама была недовольна: ребенок совершенно не бывает на свежем воздухе. Бабушка хвалила: Аська у нас будет у-у-умная! Она любила разговаривать с бабушкой. Бабушка даже о самом сложном говорила как-то так, что становилось сразу все понятно. И еще весело. Вот как бабушка говорила. А потом у бабушки случился инсульт, и правую сторону у нее парализовало. Она лежала совсем беспомощная, говорила с трудом. Ее нельзя было оставлять одну. Сначала все дежурили возле нее по очереди. А потом отец ушел из дома, он не мог больше тратить жизнь так бездарно. С бабушкой остались Ася и мама, но у мамы была работа. Хирургическая сестра — это очень трудно, да еще и ночные дежурства. А у Аси была только школа — ерунда, говорить не о чем. В школу она иногда забегала. Обязательную контрольную написать, домашние работы сдать, быстренько на вопросы ответить… А необязательные подружки и необязательные кружки отпали сами собой. Времени совсем не было. Все ее время было — для бабушки. И в доме очень много дел оказалось. Хорошо хоть, что отец ушел — все меньше стирать и готовить. Правда, денег тоже меньше. Деньги приходилось зарабатывать маме, она еще полставки взяла, еще реже дома бывать стала… Через полгода у бабушки случился второй инсульт, и она умерла. А мама заболела. Сначала что-то с щитовидкой было, долго не могли понять, что там такое, потом долго лечили, потом решили, что это не щитовидка, потом сказали, что болезней — целая коллекция… Дали третью группу инвалидности. В больнице мама работать уже не могла. Вообще-то нигде не могла, но все-таки устроилась в домоуправление, бумажки какие-то регистрировать. И Асе пришлось работать, а то совсем никак было. Работала во время каникул в соседнем детском саду нянечкой. Школу закончила как-то незаметно. Но с серебряной медалью. Пришел отец, просился назад. Мама посоветовалась с Асей, и обе решили: ну его. Он больную мать бросил. Бабушка ведь его матерью была. Она о нем все время спрашивала, до последнего дня. Он ей нужен был. А сейчас пришел. Зачем? Им он был не нужен.

В мединститут Ася пошла потому, что маму хотела сама лечить. Медицина-то у нас бесплатная, но ведь какие деньги улетали… Да какие были — такие и улетали. Хорошо еще, что ей удавалось подработать санитаркой в областной больнице. Работала по ночам, днем учиться надо было. И с чего Светка решила, что она вкалывала как лошадь. Ничего не как лошадь. Ночные дежурства были хорошие: вымоешь все отделение, а потом даже поспать удавалось пару часиков. Дежурные врачи и медсестры относились к ней хорошо, разрешали поспать в сестринской на кушетке, а иногда даже в ординаторской, где был большой мягкий диван. А если и диван, и кушетка были заняты дежурной сменой, Ася могла немножко поспать и сидя — в холле стояли кресла, тоже очень мягкие. Нормальная работа. И курсовые с контрольными — нормальная работа. Велосипед изобретать не надо, оригинальность взгляда и глубина мысли не приветствовались. А без оригинальности и глубины — что там писать? Все давным-давно переписано. Не работа, а сон в летнюю ночь. За этот сон еще и платили неплохо… Домашняя работа была вполне привычной и не такой уж тяжелой — много ли им с мамой надо было? Ася вообще не понимала женщин, которые жаловались, что выматываются на домашнем хозяйстве. Ну вот не понимала — и все. В домашнем хозяйстве этих женщин не было ни коров, ни свиней, ни кур, ни огорода… Чаще всего даже котенка какого-нибудь не было. Или комнатного цветка, что ли… Ну и на какую тему тут выматываться? Сварить кастрюлю супу на два дня — это что, подвиг невиданной красоты и силы? Постирать раз в неделю все, что накопилось, — за это что, медаль на грудь? Забежать по пути домой в магазин за хлебом, кефиром, мылом и спичками — и ожидать прижизненного памятника? Бронзового… Все это ерунда. Дело привычки. Вот только на чтение времени оставалось совсем мало. Но когда к ним переехала тетя Марта, мамина сестра, тогда даже на чтение время появилось. Тетя Марта была здоровая, деятельная, веселая и решительная. Решила, что сын с невесткой и без нее как-нибудь обойдутся, а сестре одной дочку растить трудно — и приехала помогать. Очень удивилась, что дочка сестры уже выросла, уже сама кому хочешь поможет, — но не уехала. С тетей Мартой намного легче стало. Только шумно очень. Маме-то ничего, маме даже нравилось, что в доме «живой голос». Ася терпела, раз маме нравилось. Думала — ничего, и сама привыкнет постепенно.

Может быть, и привыкла бы, но тут Роман вдруг замуж позвал. Совсем вдруг, она его впервые увидела неделю назад в травматологическом отделении, где их курс практику проходил. Его с подозрением на перелом руки привезли, но оказалось, что никакого перелома нет, просто ушиб. В турпоходе как-то получилось. Роман был любителем активного отдыха, занимался, кажется, всеми видами спорта, но особенно любил турпоходы. Даже свадьбу решил сыграть в турпоходе. Ася была не против. А что, даже оригинально. И экономия какая: ни платья покупать не надо, ни свадебный стол готовить. Гости — друзья Романа, такие же любители активного отдыха, — сами себе варили уху в котелке над костром, жарили куски колбасы на прутиках и запивали все это чаем из мятых алюминиевых кружек. Асе свадьба не сказать чтобы уж очень понравилась… Зато пьяных не было. Любители активного отдыха были все до одного трезвенниками. Здоровый образ жизни. Чего ж плохого?

Правда, мамы и тети Марты на ее свадьбе не было. С мамой и тетей Мартой они отметили это событие потом, вернувшись из похода. «Из свадебного путешествия», — говорил Роман. Тетя Марта бесцеремонно говорила: «Ну уж! В свадебное путешествие люди на курорт едут! Аська совсем замоталась, ей бы отдохнуть как следует!» Роман говорил: «Да спортом ей надо заняться! Ведь совсем слабая! Весло удержать не может — это дело? Ну, ничего, мы ее заставим шевелиться. Она у нас окрепнет, вы не сомневайтесь. Походит с нами по лесам по горам, потаскает рюкзак с запасом на пару дней — и окрепнет, одуванчик мой маленький».

Ася сходила с Романом еще в один турпоход, в выходные через неделю после свадьбы. Те же друзья, тот же костер, та же уха в котелке над костром, та же колбаса на тех же прутиках, тот же чай в тех же мятых алюминиевых кружках… И та же грязь. В ухе, в чае, в спальных мешках, в волосах — с деревьев что-то сыпалось, с потолка палатки шлепались тяжелые мутные капли… Все то же самое. Кроме ее рюкзака. Ее собственного рюкзака, нового — свадебный подарок кого-то из друзей Романа. Свой собственный рюкзак она должна была нести сама. Лямки рюкзака страшно натерли плечи. Синяки были, как от удара. Недели две держались. Больше в походы она не ходила. Роман очень обижался. Она объяснила, что ей все это очень нравится, только ведь времени совсем нет.

Времени действительно опять совсем не было. Жили они отдельно от родителей, в квартире какого-то знакомого Романа. Знакомый уехал на два года, а квартиру Роману сдал. Квартира была полупустая и очень запущенная, грязная. Асе долго пришлось приводить ее в порядок. Вдвоем быстрее бы получилось, но Роману такими пустяками заниматься было некогда. Он спортом занимался. Да еще и в бассейне работал. И в турпоходы ходил каждые выходные. Турпоходы — это святое! А она только училась, только писала контрольные и курсовые двоечникам, только занималась домашним хозяйством. И со стыдом вспоминала о том, что не понимала женщин, которые жаловались на усталость от занятий домашним хозяйством. Теперь поняла. Готовить приходилось много. Роман тратил много энергии, так что и калорий ему много надо было. И часто — чтобы всегда все свежее. Здоровый образ жизни. И разнообразно — Роман объяснил, что он гурман, а не банальный обжора. Ну, она и готовила. Она умела готовить, а он не умел. Да если бы и умел — когда ему? Некогда. И за продуктами ходить некогда было. И так уставал как собака: тренажеры, бассейн, турпоходы… Возвращался из турпохода усталый как собака, бросал грязный рюкзак на только что вымытый ею пол, растягивался прямо в чем пришел на диване, на только что выстиранном ею покрывале, и томно мурлыкал: «Одуванчик мой маленький, как я соску-у-учился… Все-таки как дома хорошо-о-о… А что у нас есть вкусненького? Что ты нынче приготовила для своего любимого му-у-ужа?… Знаешь, солнышко, тебе все-таки надо всерьез заняться своим здоровьем. Совсем бледненькая. Зря ты так несерьезно относишься к активному отдыху». И, уминая за ужином все, что она наготовила, с азартом рассказывал, как они с ребятами активно отдохнули в этот раз, кто какую травму получил, кто какую рыбу поймал и кто сколько килограммов нес в рюкзаке. Ася плыла от усталости, поэтому кивала, не особо вслушиваясь, думала о недописанной курсовой, за которую пообещали хорошие деньги, о завтрашнем зачете, к которому она не успела подготовиться как следует, о том, что маму надо показать офтальмологу, — а параллельно невольно прикидывала, сколько килограммов она перетаскала за неделю с рынка и из магазинов домой.

Получилось, что не один походный рюкзак, и не два. Значит, не такая уж она слабая, как думает Роман. Надо ему сказать, он обрадуется. И сказала. А он обиделся: «Что ты сравниваешь? Это совсем другое дело! И нагрузки не по правилам, а так, как попало. Так любой может, а толку-то?» Она не поняла, что он имел в виду, но вот это в памяти застряло — «а толку-то?». Потом время от времени всплывало. Когда уставала особенно сильно, а отдохнуть было некогда. Таскала сумки с продуктами и стиральным порошком, готовила, мыла, стирала — стирки всегда очень много было, — а в голове безнадежно стучало: а толку-то? Очень скоро поняла, что толку-то никакого не будет. По инерции двигалась. Куда — не понимала. Поняла, когда маму положили на операцию — катаракта. Роман сидел дома на больничном — в очередном турпоходе обжег руку печеной картошкой. Ася бегала к маме в больницу каждый день, готовила специально для нее что-нибудь вкусненькое, приставала к врачам с расспросами, потом пересказывала ответы врачей тете Марте. Когда с глаза впервые сняли повязку, и оказалось, что глаз видит, — испекла торт размером с автомобильное колесо, отволокла в отделение, долго говорила со Светкой о предстоящей специализации. Она уже решила, что станет офтальмологом. Хирургом. Светка ее выбор одобрила. Роман не понял: «С какой стати? Лучше бы травматологом. Хоть какая польза. С моим образом жизни свой травматолог в доме пригодился бы». Сидел дома с рукой, обожженной печеной картошкой, и капризничал: «К матери все время бегаешь, а на меня тебе наплевать! Она там под наблюдением врачей все-таки, а я здесь один, совершенно беспомощный! Мне даже гантель взять в руку больно! У меня даже аппетит пропал! Я даже в поход позавчера не пошел! Сижу, как инвалид, в четырех стенах! Я же форму теряю! А ты шастаешь где-то, предлоги ищешь, только чтобы о больном муже не заботиться!»

Инерция ее бестолкового движения замедлилась. И совсем иссякла, когда вдруг пришла свекровь с ответственной миссией — объяснить Асе от имени сына, что та неправильно себя ведет. Если она не хочет потерять мужа и хочет сохранить семью, надо вести себя правильно. Ася удивилась: почему от имени Романа говорит его мать? Роман сидел тут же, смотрел в стол, молчал, время от времени кивал, соглашаясь с матерью. В общем-то Ася с его матерью тоже могла согласиться. Зинаида Ивановна, в прошлом учительница начальных классов, спокойным, размеренным голосом говорила вечные истины: надо любить друг друга, надо заботиться друг о друге, надо вникать в интересы друг друга, разделять и боль, и радость друг друга… Роман смотрел в стол, согласно кивал, играл желваками, держал на виду залепленную марлевой нашлепкой обожженную печеной картошкой руку. Ася сказала: «Зинаида Ивановна, я с вами полностью согласна». Та помолчала, подумала, тем же спокойным, размеренным голосом подытожила беседу: «Хорошо, что ты это наконец поняла. Значит, есть надежда, что исправишься. Хотя я в этом сомневаюсь. Я сразу сказала, что ты моему сыну не пара. Он меня не послушался, теперь пожинает плоды своего легкомыслия… Я говорила ему, что ты женщина слабая, склонная к меланхолии, не умеющая жить полной, насыщенной, активной жизнью. Наверняка есть хронические заболевания… Слабая женщина не может стать достойной и надежной спутницей жизни…» Роман сидел молча, смотрел в стол, согласно кивал. Ася сказала: «Зинаида Ивановна, я с вами и в этом абсолютно согласна». Мать с сыном переглянулись. Ася встала из-за стола, вышла из кухни, вынула из шкафа дорожную сумку и рюкзак — свадебный подарок, принялась собирать свои тетради, учебники, чужую курсовую, кое-какие тряпки, обувь… Тяжело. А еще книги. А еще компьютер. А еще чайный сервиз — подарок мамы и тети Марты. Она почувствовала себя очень слабой. В комнату вошел Роман. Начал было: «Что это такое?! Ты встала — и ушла! Это хамство!..» Заметил, что она складывает вещи в сумку, замолчал, играя желваками. Наконец зловеще спросил: «Ты понимаешь, что если уйдешь сейчас, то больше никогда не переступишь порог моего дома?»

Дом вообще-то был не его, но насчет порога надо решать прямо сейчас. Хорошо, что он напомнил. Тут еще ее компьютер, книги и так, по мелочи кое-что. Даже очень сильный человек за один раз все это не унесет, а она — слабая женщина. Ася позвонила Светке и сказала, что зря она не верила ей, дуре старой. Через пятнадцать минут Светка приехала с мужем, с братом мужа, с женой брата мужа и с соседом родителей жены брата мужа, который оказался майором милиции. Все они под руководством Светки быстренько вынесли и погрузили в микроавтобус Асины вещи. Ася следила, чтобы, не дай бог, чего-нибудь чужого не прихватили, а Светка время от времени отвлекалась от руководства для того, чтобы рассказать Зинаиде Ивановне, с какими страшными проникающими ранениями поступают в их отделение любители активного отдыха и что никто не удивится, если в скором времени поступит еще один, и еще не факт, что поступит он с этими страшными проникающими ранениями в дежурство самого Плотникова… Зинаида Ивановна начала было качать права совсем уже не спокойным и размеренным, а вполне склочным голосом, но тут майор милиции между делом поинтересовался, на каком основании гражданка находится в квартире, принадлежащей другому лицу. И Зинаида Ивановна сразу собралась уходить. И сына с собой позвала. Сын сорвался: «Ты что, вообще сдурела?… Куда мне идти?! К тебе, что ли?! Да лучше сразу в петлю!» Светкин муж одобрительно сказал: «Вот это правильное решение». Брат Светкиного мужа схватил Романа за обожженную печеной картошкой руку, крепко ее пожал и потряс, а когда Роман охнул и побледнел, брат пожал ему руку еще крепче и выразительно сказал: «Как я тебя понимаю».

Асю посадили в микроавтобус, долго рассаживались сами, а потом еще долго совещались, куда ее сейчас везти. На нее особого внимания не обращали. Иногда Светка спрашивала: «Аська, правильно я говорю?» Ася кивала, совершенно не вникая, что там Светка говорит. С недавних пор свято верила, что Светка всегда все правильно говорит. Значит, и вникать незачем. Тем более что не было уже сил во что-нибудь вникать, совсем никаких сил не было, глаза слипались, в голове шумело, руки и ноги стали ватными… Она проснулась от какой-то возни вокруг. Ее вещи выносили из микроавтобуса. Ася выглянула в окно: деревня какая-то, что ли? Почему ее сюда привезли? Ладно, какая разница… Светка знает, что надо делать.

Потом выяснилось, что Светка не просто знает, а очень хорошо знает, что надо делать. Дом на окраине города, куда привезли Асю, был большим, удобным, тихим и чистым. Очень чистым, несмотря на то, что вокруг него был сад, огород, куры гуляли, коза в сарае жила… Природа. Но почему-то с деревьев на голову ничего не сыпалось, мутные капли с потолка не шлепались, в постели не водился песок, в супе не плавали щепки. Две кошки свободно шастали из дома на природу и обратно, но они грязи почему-то не наносили. Хозяйка удивительного дома была какой-то дальней родственницей Светки. Или Светкиного мужа. Или жены брата Светкиного мужа. Или даже соседа родителей жены… в общем, того майора милиции. Вникать в тонкости родственных связей необходимости не было, Светка и сама в них не очень вникала. Просто мимоходом туманно объяснила, что они все тут родня в какой-то степени. И вообще, если покопаться в родословной каждого человека как следует, то окажется, что все друг другу родня. В какой-то степени. И даже какой-нибудь эфиоп может оказаться родственником, например, со стороны Пушкина. А у самой Аси в родственниках наверняка числится Генрих Гейне. Со стороны матери. И тети Марты. А со стороны бабушки родственником может оказаться Чингисхан. Нет? Ну, тогда сын степей калмык. В общем, все мы здесь в какой-то степени русские, в какой-то степени родственники и в какой-то степени племянники тети Фаины. Ася тоже может называть хозяйку дома тетей, потому что та и так знает, что Ася ей родня, а при необходимости это еще и доказать может. Ничего доказывать никакой необходимости не было. Тетя Фаина правда сразу оказалась родной.

Почти как Асина бабушка. Она даже похожа была на бабушку. Маленькая, худенькая, смуглая, черноволосая, черноглазая… в движениях быстрая и совершенно бесшумная. И говорила очень похоже — интересно, просто и весело. Первым делом съездила с Асей в гости к ее маме и тете Марте. Непринужденно познакомилась, тут же выяснила родственные связи.

— В девках какую фамилию носили? Кугель? Это не из самарских Кугелей будете? О, то-то я смотрю — лица родные. Моя бабка за двоюродным братом вашего деда замужем была. Ну как это вы не знаете! Дед-то у вас каким-то медицинским профессором был, правильно? Ну вот, все сходится. Здравствуйте, сестрички мои ненаглядные!.. Зовите меня тетя Фаина. Меня все так зовут. Да и молоденькие вы еще, чтоб у меня в сестрах ходить.

Асиной маме было почти пятьдесят, тете Марте — пятьдесят шесть. Тетя Фаина, которая выглядела моложе обеих, обращалась с обеими как с любимыми, но немножко бестолковыми детьми. От подробностей операции, которые несколько нервно, но и с гордостью стала излагать Асина мама, отмахнулась:

— Аннушка, не бери в голову, все это ерунда. Через месяц забудешь. Я знаю, мне Плотников еще девятнадцать лет назад хрусталики менял.

На осторожные расспросы, почему Ася не вернулась домой, зачем ей по чужим углам ютиться, если родной дом есть, тетя Фаина строго заметила:

— Вы чего это, девки, говорите-то? Какие это чужие углы, если мы родня? Да и негде у вас тут жить нормально. Полторы комнаты… А? Где ребенку заниматься? И отдыхать негде. Да и шумные вы сильно. Орете да хохочете, хохочете да орете… Аське сейчас тишина нужна. Она на глазного доктора учится. Будет у нас как сам Плотников. Вот так. У меня ей все условия, а у вас только шум один. А соскучитесь — в гости приходите. Да и Аську я к вам иногда отпускать буду. Но не сильно часто. Может, когда-нибудь потом — почаще. А сейчас нечего туда-сюда бегать. Сейчас ей отдохнуть маленько надо. А потом — учиться. И не спорьте со мной, я лучше знаю, как чего делать.

Мама и тетя Марта и не спорили. Они тоже сразу поняли, что тетя Фаина — родная. И что лучше знает, как чего делать, — тоже сразу поняли.

Тетя Фаина действительно знала, как что делать. Ася уже через несколько дней в этом большом, удобном, тихом, чистом — идеально чистом! — доме почувствовала, что становится другим человеком. То есть не другим, а прежним человеком. Она отдохнула. И главное ведь не сидела сложа руки, не валялась на диване перед телевизором, не спала до полудня, как еще совсем недавно мечтала, сидя за полночь над чужой курсовой, волоча с рынка экологически чистые пуды мяса и зелени — здоровый образ жизни, сбалансированное питание — и вручную отстирывая рюкзак, штормовку и спальный мешок любителя активного отдыха от смолы, зелени, сажи, кетчупа и вечной ухи, сваренной в котелке над костром. Стиральной машины у них не было. На свадьбу ее мама и тетя Марта подарили им пять тысяч — пять тысяч, с ума сойти! Как они только собрать сумели такую страшную сумму? Сказали: «На обзаведение. Сама решишь, что самое нужное». Зинаида Ивановна тоже какую-то сумму Роману вручила. Тоже на самое нужное. Он не сказал Асе, сколько денег у него оказалось в руках, а она не спрашивала. Наверное, много оказалось: кое-кто из друзей тоже конверты вручал… Через месяц Роман привез в дом велотренажер. Сказал, что занял еще несколько тысяч, чтобы его купить. Вещь-то самая нужная. Просто необходимая. Ну, она и стирала его походное снаряжение вручную. Каждый раз, когда он возвращался из турпохода, каждый понедельник — к пятнице все это должно было высохнуть. Однажды заикнулась о стиральной машине. Роман искренне удивился: «Зачем? Наши бабки вообще в речке стирали — и ничего, здоровые были. А у тебя и ванна под боком, и горячая вода почти всегда, и порошки специальные». У тети Фаины была стиральная машина. Не очень современная, но в идеальном состоянии. Стирать в ней было одно удовольствие. Не работа, а сон в летнюю ночь. И готовить на старой газовой плите было одно удовольствие. Плите было лет тридцать пять, но она тоже была в идеальном состоянии. Вообще все в доме было в идеальном состоянии, от древних дубовых шкафов до плетеных ковриков у входной двери. Ковриков было три, тетя Фаина меняла их каждое утро. Вчерашний выполощет — и сушить, а новый, чистенький, кладет у двери. Даже кошки, возвращаясь в дом, вытирали о коврик лапы, долго топтались по нему, безуспешно пытаясь разодрать когтями тугое плетение разноцветных веревочек, а потом старательно вылизывали розовые, идеально чистые пятки. Ася не могла представить, как можно научить кошек такому фокусу. Спросила тетю Фаину.

— Да ничего я их не учила, — ответила тетя Фаина. — Это они сами привыкли. Я коврики-то с хлоркой полощу, чуть-чуть, чтобы людям не воняло. А кошки запах чуют. Для них хлорка пахнет лучше, чем для тебя ваниль. Вот и кайфуют, твари гулящие. Да им это не вредно, ты не беспокойся.

Ася и не беспокоилась. В этом доме никому ничего не могло навредить. Мимо тети Фаины не могло ничего вредоносного прошмыгнуть незамеченным. А будучи замеченным, все вредоносное тут же без видимого труда дезактивировалось. Тетя Фаина даже руки Асе сумела вылечить, о чем Ася и не мечтала, не потому, что была склонна к меланхолии, а потому, что все-таки в мединституте училась. Знала пределы возможного.

— Ну вот еще, пределы какие-то, — насмешливо сказала тетя Фаина, внимательно рассматривая ее ороговевшие навсегда ладони, больно разгибая опухшие навсегда пальцы, ощупывая окостеневшие навсегда суставы. Тыльную сторону руки, даже щекой потрогала. — Ты, Аська, про всякие такие пределы при мне не говори. Не люблю глупости слушать. В мире никаких пределов не бывает. Пределы бывают только для того, кто их сам себе придумал. Вот у козы нашей предел мечтаний — кочан капусты сожрать и буханкой хлеба закусить. А предел свободы — это чтобы веревка подлиннее… Чтобы не рядом с колышком на привязи ходить, а даже и до боярышника возле забора дотянуться можно было. А у человека какие пределы? Если он себе предел ставит, так это и не человек уже, а та же коза.

И руки Асе вылечила. Траву какую-то заваривала, над паром велела держать подолгу, пока до самых локтей не прогревались как следует. Растирала кисти гусиным жиром, мазала медом, заставляла в пальцах карандаши вертеть, показала, как именно. Потом надо было разогретый воск в руках мять. Потом — учиться рисовать, вязать, вышивать… Потом тетя Фаина надела Асе на запястья что-то вроде браслетов, а на пальцы — что-то вроде колец, сплетенных из мелкого колючего бисера и шерстяной колючей нитки. Вид у этой бижутерии был диковатый, Ася сначала даже стеснялась с этими браслетами и кольцами ходить, но тетя Фаина снимать их запретила, и Ася не снимала. Через две недели заметила, что браслеты и кольца, сплетенные из грубой нитки и мелкого бисера, носят почти все девчонки на курсе — в моду вошло. А ей можно уже было не носить, у нее уже суставы не болели, пальцы стали опять тонкими и гибкими — хоть в косу заплетай. И очень сильными стали, гораздо сильнее, чем раньше были. Тетя Фаина почти ничего не запрещала руками делать, говорила, что для рук любая работа полезна, и чем больше разной работы — тем полезней. Просто надо знать, как что делать, чтобы не навредить, чтобы не вопреки замыслу природы. Пудовые авоськи в руках таскать — это вопреки замыслу природы. И брезент голыми руками стирать, полоскать, выкручивать — это тоже вопреки… Особенно в холодной воде. Вот руки и отказывают, если ими делают не то, для чего их природа задумала. А у глазного хирурга руки должны быть здоровые, надежные, сильные, спокойные, чуткие… Асины руки постепенно такими и стали. Тетя Фаина все время бдительно следила, что и как Ася делает своими здоровыми руками. Ася делала практически все — только что авоськи не таскала, — а руки оставались здоровыми. Еще и здоровей, кажется, становились. Значит, все правильно делала, по замыслу природы, а не вопреки ему. Потом, когда начала работать в отделении у самого Плотникова, Ася уже сама рассказывала и показывала коллегам, что надо делать с руками по замыслу природы. Одну санитарку даже к тете Фаине возила, у санитарки руки болели сильно, никакие лекарства не помогали, никакие процедуры, она совсем отчаялась, даже думала, что придется работу бросать. Советам Аси не верила — что они понимают, молодые? Советовать легко, посмотрим, как запоет, когда у самой руки совсем откажутся шевелиться… Тетя Фаина и этой недоверчивой санитарке руки вылечила. И о том, что с Асиными руками было, рассказала. А санитарка рассказала всем в отделении. С тех пор все безоговорочно верили Асе, всем ее советам следовали очень старательно, Алексеев даже вязать научился, бабы носили браслеты и кольца, сплетенные из шерстяной нитки и колючего бисера… Правда, на работе не носили — за шерстяную нитку в отделении Светка с хрустом сожрала бы любого, даже самого Плотникова. Но за пределами отделения Светка и сама такой браслет носила. А в отделении все крутили в пальцах карандаши, ручки и даже пинцеты. Все время, совершенно машинально, привыкли уже.

Ася заметила, что крутит в пальцах карандаш. Левой рукой крутит, а правой — историю болезни листает. История была неинтересная, и болезнь неинтересная — ячмень на верхнем веке. Этот курящий депутат после парилки холодной водичкой облился. На следующий же день заметил, что веко воспалилось и болит, но к врачу сразу не пошел, ему некогда было — заседание какое-то важное. А через день — встреча с избирателями. А еще через день — еще заседание. А потом — опять баня, парилка и холодная водичка… А потом его привезли с таким абсцессом, что смотреть страшно было. И с температурой… Вот и чем он лучше любителя активного отдыха? Пора выписывать. На всякий случай напугать как следует насчет холодной водички после парилки — и пусть идет дальше заседать. Тем более что ему и самому здесь не нравится. Из отдельной палаты — можно сказать, из отдельного люкса с мягкой мебелью, телевизором, душем и туалетом — его переселили в четырехместную. Какому же депутату такое понравится? Он, конечно, не против пообщаться с электоратом, но не так тесно. Сначала даже что-то о депутатской неприкосновенности стал рассказывать, но, говорят, когда увидел автоматчиков, идущих рядом с носилками, на которых лежал больной в наручниках, о неприкосновенности забыл, прихватил из люкса свои шмотки и пошел в народ. Пора его выписывать, пора. Надоел уже. И у народа от непосредственной близости своего избранника настроение стало портиться, что на процесс выздоровления влияет неблаготворно… Вот интересно — почему зэка со всей этой пятнистой армией именно в люкс вселили? Ах да, это же единственное помещение на этаже, где на окне есть железная решетка. Или потому, что туалет есть. А то если каждый раз в общий водить — это каждый раз устраивать в коридоре крупномасштабные военные учения.

А Плотникова все нет. К чему ж готовиться-то? К экстренной операции или к приему больных вместо него? Больные будут разочарованы. Они же сюда к самому Плотникову идут. Очередь на лестнице стоит от двери кабинета, выходящей прямо на лестничную площадку, до первого этажа. Вот так, прийти с утра пораньше, отстоять два этажа — и попасть не к самому Плотникову, а неизвестно к кому. Неизвестно к кому они могли бы и в районную поликлинику сходить.

В дверь заглянула Люда:

— Ася Пална, вас кто-то к телефону.

«Кто-то» — это означало, что звонит чужой. Голоса мамы, тети Марты, тети Фаины и детей в отделении все знали. «Кто-то» мог быть кем угодно, от корреспондента местной телекомпании до жены курящего депутата, которая звонила каждый день по два раза, очень беспокоилась о здоровье мужа. Однако навестить ни разу за четыре дня не пришла. Еще часто звонили мамы выписанных после операции всяких любителей активного отдыха. Главным образом спрашивали, сколько калорий и витаминов теперь следует потреблять сыночку, чтобы восстановить прежнюю форму. Этих Ася не любила. Любила тех, которые спрашивали, какими аргументами теперь лучше всего пугать сыночка, чтобы как можно дольше удерживать его от дальнейшего активного отдыха, — вдруг удастся сориентировать на созидательную деятельность? Этим мамам Ася сочувствовала, говорила с ними охотно, придумывала аргументы, хотя почти в каждом случае точно знала, что никакие аргументы не помогут. Любители активного отдыха — это не по ее профилю, она не психиатр. Хотя и психиатр вряд ли поможет. Медицина бессильна.

— Вам мужчина звонит, — доложила Люда таким голосом, будто объявляла о награждении Аси медалью «За отвагу на пожаре». Вроде бы и радовалась за нее, но до конца поверить не могла.

— Какой еще мужчина? Корреспондент, что ли? Или наш больной?

— Не, не из этих… — Люда сделала выражение лица типа «все равно медаль вручу». — Вам какой-то знакомый звонит. Голос такой… такой… В общем, та-а-акой голос! Мне кажется, он блондин. И глаза у него голубые. В крайнем случае — серые.

— Это все ты по голосу определила? — заинтересовалась Ася. — Потом расскажешь методику, ладно? Хотя среди моих знакомых нет никаких блондинов с голубыми глазами. И с серыми — тоже нет.

— Наверняка блондин, — упрямо сказала Люда. — С таким голосом — и не блондин? Это было бы странно и даже противоестественно, как говорит Плотников… То есть как вы говорите. Но Плотников уже тоже так говорит, так что все равно… Ну вот могу поспорить, что блондин!

Ася шла по коридору к общему телефону, а Люда зачем-то шла за ней, увлеченно развивая тему блондинов с голубыми глазами. А, вот зачем она следом идет — ей страшно интересно узнать, кто это звонит Асе на работу. Мужчина. Сроду никто не звонил, а тут вдруг «та-а-акой голос». Конечно интересно.

Наверное, Люда стояла бы рядом и слушала, о чем Ася говорит по телефону, но тут ее окликнул кто-то из старушек, она отвлеклась, отстала, о чем-то не менее увлеченно заговорила со старушкой, и Ася подошла к телефону без сопровождения.

Обязательно надо потом у Люды спросить, как она определяет масть по голосу. Да еще так точно. Блондин с голубыми глазами. Точнее — с серо-голубыми. Подумать только, а ведь Ася совсем забыла, что у нее есть знакомый блондин с серо-голубыми глазами! Был.

— Здравствуй, Ася, это я, — сказал блондин та-а-аким голосом. И взволнованно задышал в трубку.

— Здравствуйте, Иван Иванович, — со всей возможной приветливостью ответила она. — Вы насчет приема? Можете подъезжать прямо сейчас. Плотников пока не вернулся с вызова, но я сама вас посмотрю, если вы не возражаете. Подъезжайте, Иван Иванович, и не обращайте внимания на очередь. Мы ветеранов войны без очереди принимаем.

Блондин дышать взволнованно перестал, поперхнулся, покашлял в сторону и недоверчиво спросил:

— Ты что, не узнала меня? Ветеран какой-то… У меня что, такой старый голос?

— Господи, Маргарита Степановна! — испугалась Ася. — Я вас действительно не узнала, простите, простите, простите… Вы не простудились? У вас голос такой… Немножко сиплый. И кашляете. Вам сейчас не следует болеть, все-таки операция не так давно была. Или вы опять курить начали? Ох, Маргарита Степановна, доберусь я до вас… А дети куда смотрят? Нет, надо мне с вашими детьми поговорить по душам. Может быть, хоть они на вас повлияют, раз меня не слушаетесь. Маргарита Степановна, так и знайте: я очень расстроилась.

— Какая еще Маргарита?! — закричал блондин. — Вообще уже… Это же я!

И опять поперхнулся и закашлял. Уже не в сторону, а прямо в трубку. Прямо ей в ухо. Урод.

— Альберт, урод, я тебя узнала, — строго сказала Ася. — Хватит идиотничать. У меня, между прочим, рабочий день. Нашел время развлекаться… Или случилось чего-нибудь? Говори сразу, паразит, не доводи до греха. Ну, что там у тебя? Опять пару схлопотал? Выпорю. Так и знай, гад: о футболе можешь забыть на целый месяц. Все, некогда мне с тобой сейчас разбираться. Дома поговорим. Пока…

— Подожди! — жалобно воскликнул блондин. — Подожди, ты что!.. Ась, никогда бы не поверил, что ты можешь собственного мужа не узнать…

— Я не замужем, — равнодушно сказала Ася. — Вы ошиблись номером. Попробуйте набрать еще раз, повнимательнее.

— Ну, бывшего мужа, — сдался блондин. — Все равно, какая разница… Неужели правда не узнала? Это же я, Роман!

— Привет, — еще равнодушней сказала Ася. — А я думала, кто-нибудь по делу звонит… Или ты тоже по делу? У тебя что-то с глазами не так? Через полчаса Плотников прием должен начать. Правда, это еще не точно. Может быть, задержится. Тогда я начну. Только у нас очередь всегда сумасшедшая. Придется часа четыре выстоять. Ты же не ветеран войны. А без очереди только ветераны. Ну и еще те, которые с травмами. Или у тебя травма? Тогда без очереди примем.

— Какая еще травма? — испугался Роман. — Никакой у меня травмы, тьфу-тьфу-тьфу… Я что, просто так позвонить не могу? Поговорить по-человечески… Ась, может, встретимся, а? Посидим где-нибудь, поужинаем, потанцуем…

— Роман, ты уверен, что у тебя никакой травмы не было? — озабоченно спросила Ася. — И травмы черепа не было? Странно… Слушай, если ты не по делу звонишь, тогда я работать пойду. Сегодня много работы, да еще к завтрашним операциям готовиться… Завтра две плановые. И еще неизвестно, сколько экстренных. Времени совсем нет, ты уж извини великодушно. Ну, пока.

— Ага, времени у тебя нет! А с молодыми людьми по улицам гулять время есть! Я тебя вчера на бульваре с молодым человеком видел!

Слово «молодой» Роман произносил с ненавистью. Бедняжка, ему ведь сорок скоро. А он всю жизнь был уверен, что активный отдых навсегда законсервирует его в молодости.

— С каким таким молодым человеком? — удивилась Ася. — Вчера? А-а, ну да, помню… Только какой же он молодой? Нет, он немолодой уже. Всего лет на пятнадцать моложе тебя.

Роман молчал. Опять принялся взволнованно дышать в трубку. Наконец превозмог волнение, сказал та-а-аким голосом:

— Я соскучился, Аська, одуванчик мой маленький… Может быть, все-таки встретимся когда-нибудь?

— Может быть, — согласилась она и горестно вздохнула. — Может быть, когда-нибудь и встретимся. И даже скорее всего. К нам без конца любителей активного отдыха привозят. Активный отдых — очень опасная профессия. Такие травмы бывают страшные, я тебе передать не могу… Правда, самые сложные операции делает сам Плотников. Так что вообще-то можем и не встретиться. Хотя перевязки часто делаю я, так что, может быть, все-таки встретимся. Ну, до встречи.

Она положила трубку и немножко постояла в глубокой задумчивости. Зачем все-таки Роман звонил? Это было странно. Очень странно. И даже противоестественно. Столько лет никак не проявлялся… Ведь не потому же проявился, что вчера ее увидел с Митькой? Даже при самой извращенной фантазии Митьку нельзя было принять за ее «молодого человека». Митьке через два месяца пятнадцать стукнет… Нет, Роману что-то надо было. Просто так он знакомства сроду не поддерживал, только с пользой для дела. Интересно, какую такую пользу он мечтает получить в этот раз? И для какого дела?…

За спиной мелко зашуршали бахилы. Люда. Ее бахилы всегда шуршат как-то особенно мелко — как будто мышонок по опавшим листьям бежит. Ася оглянулась — ну да, точно, Люда. Смотрит с радостным ожиданием. Сейчас спросит, действительно ли блондин звонил.

— Ну, ведь правда же блондин? — спросила Люда. — Который звонил — он ведь блондин, правда? Признайтесь, Ася Пална! И с голубыми глазами, да? Я насчет блондинов никогда не ошибаюсь!

— Да, не ошибаешься, — согласилась Ася. — Блондин… то есть — был. Давно, в молодости. Сейчас лысый практически. И глаза у него не голубые, а… непонятного цвета. Выцвели, наверное. С блондинами всегда это происходит. В молодости — блондин, а к старости — бледная поганка. Да еще и в крапинку… Такая гадость.

Она не видела Романа пять лет и понятия не имела, как он теперь выгладит. Скорее всего, как и прежде. Активный отдых, сбалансированное питание, необременительная работа… Не работа, а сон в летнюю ночь. Да наверняка ничего в нем не изменилось. Но должна же она хоть как-то оградить молодую и восторженную дурочку от возможной ошибки. Хотя вряд ли поверит. Сама-то Ася семь лет назад Светке не верила.

— Ой, как жалко… Неужели со всеми так? А мне блондины так нравятся… — Люда опечалилась, сделала выражение лица типа «в фантике не оказалось конфеты», но тут же что-то вспомнила и заметно повеселела. — Ася Пална, а брюнеты? Они к старости ничего? Или тоже как поганки в крапинку?… Брюнеты мне тоже иногда нравятся. Зэк этот — брюнет, вы обратили внимание? И к тому же — с плечами. Этот вряд ли к старости как поганка будет, да?

Ну вот, из огня да в полымя… Раньше за Людой что-то не замечалось такого интереса ни к блондинам, ни к брюнетам.

— О зэках разве можно что-то заранее сказать? — удивилась Ася. — Они и в молодом возрасте выходят из тюрьмы такими… такими сморчками, что по сравнению с ними и бледная поганка в крапинку — образец совершенства… Это если вообще выходят. В смысле — из тюрьмы. Но даже если и выходят — так все равно ненадолго. Это же всем известно. Даже в классике отражено: «украл — сел — вышел — украл — сел»… Разве не помнишь?

— Помню, — неуверенно сказала Люда. — Вот и чего так не везет? За мной одни рыжие бегают. Трое бегали, и все — рыжие. Недавно в Интернете с одним канадцем познакомилась. Переписываться стали, он вообще-то русский по происхождению, так что никакого языкового барьера. Хороший парень, серьезный. Жениться хочет. Так можете себе представить: фотографию присылает — опять рыжий. Еще рыжее, чем остальные. Прямо проклятие какое-то… Да, Ася Пална, Плотников пришел. Сказал, что экстренной не будет, тьфу-тьфу-тьфу… Сразу к себе пошел, сказал, что сам принимать будет. Просил вас зайти, рассказать, как там глаз у зэка. Сказал, что сам потом посмотрит, а то еще не завтракал, так что перед приемом хоть чаю попьет… сказал, что сегодня ему помогать не надо, народу мало, и почти все — его, просто на очередной осмотр пришли. День сегодня хороший, да, Ася Пална? Спокойный. Никого не привезли пока… Тьфу-тьфу-тьфу… А четверых выписываем. Главное — депутата тоже выписываем. Он сегодня бабе Жене выговор делал. За манную кашу. Он, видите ли, манную кашу не любит. Баба Женя говорит, что всех больных одинаково кормят. А он говорит, что депутат, поэтому имеет право… в общем, какие-то у него права есть. И неприкосновенность. Никому никакого житья от этой его неприкосновенности. Слава богу, что сегодня выписываем. Все-таки хороший сегодня день, согласитесь, Ася Пална!

С этим утверждением Ася могла бы согласиться. Если бы не звонок Романа. Конечно, ну его к черту, думать об этом совершенно незачем… Но ведь правда странно. И даже противоестественно. А от всего противоестественного она очень расстраивалась. Ну и чего хорошего можно ожидать от этого дня, если с утра пораньше приходится расстраиваться?

— Ой, — вдруг встревожилась Люда и завертела головой. — Ой, Ася Пална, слышите? Светлана Алексеевна кричит… в пятой! Ой, Ася Пална, наверное, менты опять бахилы сняли… Она с утра уже третий раз на них кричит. Ну правда ведь никакого терпения не хватит! То бахилы снимают, то чай в раковину выплескивают. Прямо с заваркой. То есть с листьями. Как будто им здесь овощной магазин… Ой, Ася Пална, чего-то она сильно кричит! Наверное, что-то очень серьезное! Наверное, кто-нибудь курил в палате!

Ася вздохнула и направилась к пятой палате. Ничего хорошего сегодня ожидать не приходится.

После противоестественного звонка Романа она и не ожидала ничего хорошего. И Светка орет, как будто таракана в операционной увидела. Что ж там стряслось? Не дай бог, и правда таракан. Она уже и так сегодня два раза расстраивалась…

Из пятой палаты выскочила Светка, с разбегу налетела на Асю, чуть не сбила ее с ног, схватила за рукав и яростно заявила:

— Я их под суд отдам. Вредителей этих. Под трибунал! Ты глянь, что творят, а? Нет, ну, ты глянь, что они творят, волки позорные!

Из дверей пятой палаты выгладывал автоматчик. Выражение лица у него было типа «это не глазное отделение, а психиатрическое».

— Тихо! — Ася оглянулась и отцепила Светкину руку от своего рукава. — Это же я все время расстраиваюсь, а не ты… Забыла, что ли? Что там стряслось? Говори уж, и пойдем разбираться.

Светка отцепилась от нее, глубоко вздохнула, потрясла головой, оглянулась на автоматчика и растерянно сказала:

— Анастасия Павловна, вы не поверите… Он на оперированном глазе лежит.

После того как Ася увидела сегодня гематому вокруг неоперированного глаза этого больного, она могла поверить во что угодно. Но вслух все-таки не поверила:

— Не может быть.

У автоматчика выражение лица стало типа «жизнь была такой короткой». Он отступил назад, дверь в палату тихо прикрылась, оставив узкую щель, за дверью забубнили, Ася уловила что-то похожее на «кошка дикая»… Это про нее, что ли? Какие ненаблюдательные менты бывают. И памяти никакой. Им же сегодня уже неоднократно объясняли, что она — слабая женщина, склонная к меланхолии. Поэтому расстраивать ее не надо. А они не поверили. Ну, сами и виноваты.

— Они его наручниками к кровати приковали, — возмущенно говорила Светка, поглядывая на дверь пятой палаты. — За правую руку с левой стороны… ну, за раму слева. И он лежит на левом боку! На оперированном глазе! Они что — нарочно?! Или совсем дебилы?! Вот интересно: если их спросить — что они ответят?!

— Действительно, интересно, — печально согласилась Ася. — Ну, пойдем, спросим… Люда, предупреди, пожалуйста, Плотникова, что сейчас, наверное, придется срочно больного посмотреть. Мало ли что…

Дверь в палату закрылась плотно. Ася сделала выражение лица типа «только без паники» и тихо добавила:

— Пусть Игорь Николаевич сначала поест спокойно. У меня в столе печенье «Юбилейное», он любит.

Дверь в пятую палату опять приоткрылась. Люда вытаращила глаза, испуганно сказала: «Есть!» — повернулась через левое плечо на сто восемьдесят градусов и шустро зашуршала бахилами по коридору.

Из пятой палаты высунулся автоматчик. Глянул в оба конца коридора с выражением лица типа «везде засада». Не глядя на Асю, хмуро спросил:

— А как его ложить-то? Мы ж не знаем, как надо. Так чё ж ругаться-то? Он лежит, не жалится… Никаких претензий.

— О господи! — Светка подняла глаза к небу и сделала выражение лица типа «а я думала, что уже всяких видела». — Анастасия Павловна, я поняла. Они это не нарочно.

— Не, не нарочно, — с готовностью подтвердил автоматчик, отступая в глубь палаты. — Вы покажьте, как надо, мы так и пристегнем…

Светка вошла первая, свирепо поглядывая на пятнистых и жалобно приговаривая:

— Анастасия Павловна, вы только не расстраивайтесь…

М-да… Тут и правда расстроиться можно. Пятая палата, люкс с мягкой мебелью, железной решеткой на окне, отдельным туалетом и даже душем, стала тюремной камерой. Или казармой? Никакой разницы. Телевизор из палаты вынесли. Больших мягких кресел тоже не было. Диван остался, но был разложен и застелен, как постель. И появились три железные кровати. На одной из них рядышком сидели больной и квадратный, скованные наручниками. Маразм. Выражение лица у обоих было типа «отстали бы вы от нас, наконец». Два автоматчика стояли у двери. Один — у окна. Еще один сидел на диване, неловко натягивал бахилы.

— Значит, так, да?! — грозно начала Светка, на глазах накаляясь. — Значит, опять своими копытами топчете?! Та-а-ак…

— Светлана Алексеевна, чуть позже, ладно? — попросила Ася, грустно поглядывая на автомат, который ёрзал прикладом по чистому покрывалу. — Сейчас мне хотелось бы знать, почему больного положили на оперированный глаз. Кто отдал такой приказ и чем при этом руководствовался.

— Да какой приказ… Положено пристегивать. Откуда мы знаем, как можно? — Квадратный искоса глянул на Асю, на Светку, отвернулся и тяжело вздохнул.

Больной тоже тяжело вздохнул и отвернулся в другую сторону.

— Вам разве не сказали? — удивилась Ася.

— Никак нет! — хором отрапортовали автоматчики и квадратный.

— Брешут, — уверенно заявила Светка. — Сразу после операции должны были сказать.

— Так нас же тогда не было! — вскинулся квадратный. — Тогда же не мы были! Мы же только с двенадцати ночи! С двадцати четырех ноль-ноль!

— Ладно, — согласилась Ася. — Пока не будем считать это умышленным членовредительством. Пока будем считать это причинением вреда по неосторожности… Попрошу слушать меня очень внимательно.

И несколько минут она рассказывала присутствующим, что сделанная операция — это чудо, которое в очередной раз сотворил сам Плотников. И перед этим чудом надо благоговеть, холить его, и лелеять, и всячески ограждать от негативных факторов, каковыми может явиться вот то, то и то, и еще лежание на левом боку, поскольку оперирован левый глаз, и еще любые травмы головы, пусть даже этот глаз не задевающие, и еще резкие движения… Да, да, господин майор, это я вам говорю. Нельзя дергать больного за руку и заставлять резко подниматься и садиться… Все надо делать очень плавно и осторожно, иначе последствия могут оказаться самыми плачевными.

— Под трибунал загремите, — расшифровала Светка последнее заявление Аси. — Сядете все на пятнадцать лет. А я каждому еще и морду набью.

Аудитория, до этого слушавшая внимательно и серьезно, зашевелилась, заулыбалась и запереглядывалась. Не поверили. Напрасно.

— Не надо, Светлана Алексеевна, — печально сказала Ася. — Дело-то серьезное — работу самого Плотникова пытались испортить! Я не хочу, чтобы виновные отделались пустяками вроде трибунала и травм черепа… Если действительно хоть сколько-нибудь навредили — я сама ими займусь.

Аудитория перестала переглядываться и уставилась на нее с выражением лиц типа «ну, это уж вообще ни в какие ворота». Больной насмешливо хмыкнул.

— Вас это тоже касается, — предупредила Ася, глядя больному в переносицу.

И вышла из палаты, тихо прикрыв дверь. Не очень плотно.

— А она-то что может сделать? — раздался за дверью голос квадратного. — Котенок…

— Она-то как раз может что угодно, — зловеще ответила Светка. — Она такое может сделать, что мне даже представить страшно. Ася Пална у нас колдунья. Так что вы ее лучше не расстраивайте.

Впервые колдуньей Асю назвали соседи тети Фаины. Ася тогда уже начала работать в районной поликлинике. Кое-кто из соседей приходил к ней на прием. Потом домой стали приходить — чего, мол, по поликлиникам таскаться, если доктор рядом живет? Ася сначала сердилась. В самом деле, как люди простых вещей не понимают? Дома у нее ни инструментов, ни оборудования, ни медицинских карт больных, ни помощников… Но постепенно смирилась. В ее дом — вернее, в дом тети Фаины — люди шли не затем, чтобы она очки им подбирала. Чаще всего — за скорой помощью: мелкие, неопасные, но мешающие травмы, соринка в глаз попала, веко чем-то оцарапалось, какая-то насекомая тварь укусила. Постепенно у Аси и дома оказались кой-какие инструменты, перевязочный материал и медикаменты, необходимые для оказания первой помощи при таких пустяках. Пациенты, конечно, эти соринки в своем глазу пустяками не считали. Слух о докторе в соседнем доме ширился. Обрастал легендами о «легкой руке» и экстрасенсорных способностях. Людей приходило все больше. Исцеленные от песчинки в глазу благодарили, уходили, потом приходили с какими-нибудь смешными подарочками и приводили сватов, братьев, деверей или просто знакомых — новых пациентов, страдающих песчинкой в глазу. Тетя Фаина шоколадки и цветочки, которые самостийные пациенты несли Асе, забирала, но с самими пациентами вела себя сурово:

— Вы каким местом думаете, а? Человек весь день на работе, домой приходит — и опять до ночи работа! Сердца у вас нет! На каждого время тратит, силы тратит… Она ж все-таки не колдунья, чтобы в момент такую толпу вылечить! Она ж все-таки руками работает, а не волшебной палочкой машет!

— Да, — смиренно соглашались самостийные пациенты. — Не колдунья. Руками работает. Но руки-то у Аси какие! Куда там любой колдунье…

Но тогда о колдунье говорили еще так, вроде бы для красного словца. А после собаки титул стал практически официальным. Неоспоримым, как клеймо: колдунья.

Собака жила у соседей через дорогу. Огромный беспородный пес с характером как у вохра на пенсии. Не было ни одной проезжающей машины, которую бы он не облаял, ни одной кошки, за которой бы он не погнался, ни одного гостя, которого бы он согласился впустить в дом, и ни одного члена семьи, которого бы он слушался безоговорочно. Более-менее признавал хозяйку — она его все-таки кормила. Но и ей не позволял гладить себя — раздраженно отбрехивался и лез в конуру. Там хмуро пережидал, пока во дворе никого не останется, потом вылезал и опять начинал злобно облаивать машины, прохожих, воробьев, падающий с дерева лист и даже полотенце, сохнущее на веревке. Днем и ночью брехал, никакого покоя от него. Когда облаивать было некого — затевал собачьи скандалы. Высказывал ни с того ни с сего в адрес соседнего собачьего сообщества что-нибудь, наверное, страшно оскорбительное, сообщество тут же хором высказывалось в его адрес — и скандал на полчаса как минимум. Хозяева собак иногда тоже включались: «Да заткни ты свою шавку!» Тогда скандал длился дольше.

Поэтому, когда пес ни на кого не лаял двое суток, все, в том числе и хозяева, от внезапно обрушившегося на них блаженного покоя не сразу поняли, что он просто заболел. Хозяйка заглянула в конуру — там ли он вообще? Не жрет ничего. Пес был там, беспокойно возился, тер лапой морду, поскуливал… Вылез на зов, без интереса тронул носом миску с кашей, перешел к миске с водой, жадно вылакал всю воду, ожидающе поднял морду вверх. Тогда хозяйка и заметила, что у зверя один глаз закрыт, дорожка от слез — по всему носу. Уже стали придумывать, как везти его к ветеринару, но тут заметили Асю, которая возвращалась с работы. Сунулись к ней: посмотри больного. Она удивилась: это же собака, а не человек! Хозяйка пса обиделась: да какая разница? Больной — он и есть больной, национальность значения не имеет. Национальность, упомянутая в этом контексте, потрясла Асю до глубины души. Этот аргумент перевешивал все, даже паскудный характер неожиданного пациента. Ася зашла в дом за физраствором, инструментами, салфетками, каплями — и отправилась на вызов.

Пес лежал возле будки, положив морду на передние лапы, и раздраженно порыкивал на хозяйку, которая стояла рядом и растерянно спрашивала у него:

— Ну и как тебя доктор смотреть будет, если ты даже меня не подпускаешь? Что ж теперь — связывать тебя, что ли? Ты чего ругаешься, глупый человек? Лечить-то тебя надо, как ты думаешь?

— Не надо никого связывать, — сказала Ася, усаживаясь перед псом на траву. — Ему и так страшно… Газетки какой-нибудь не найдется? На землю постелить. Не догадалась захватить, привыкла, что всегда все на столе под руками лежит.

Хозяйка торопливо стащила с себя фартук, расстелила рядом с Асей, сама опустилась на колени, с дрожью в голосе спросила, не нужно ли чем помочь… Пес на хозяйку тявкнул. Все-таки на редкость склочный характер. Человек помощь предлагает, а он…

— Человек помощь предлагает, а ты вместо благодарности ругаешься, — упрекнула Ася пса, выкладывая на расстеленный фартук свой дежурный арсенал. — С твоей стороны это странно и даже противоестественно. Помощь, чтоб ты знал, — это многократное увеличение твоих сил и возможностей. Причем без всяких химических стимуляторов, что само по себе уже хорошо.

Она болтала, не особо задумываясь над смыслом слов, как всегда болтала, работая с детьми, стариками и особо нервными пациентами, а сама в это время подтягивала пса за ошейник, укладывала его морду к себе на колени и прикидывала, что можно было бы сунуть ему в зубы, если вдруг надумает кусаться. О, бейсболка сгодится. Сняла бейсболку, положила на колени прямо под песьим носом. Пес пока кусаться не думал, лежал смирно, помаргивал здоровым глазом, слегка вздрагивал ушами, тоскливо вздыхал. Хозяйка, стоящая рядом на коленях, кажется, не дышала.

— Слушай, а ты совсем не глупый человек, — сообщила Ася псу. — Мне кажется, что ты даже очень умный человек… И сила воли у тебя есть. Такая выдержка! Всем бы такую… Если ты мне не будешь мешать, то я не сделаю тебе больно.

Она примерилась, как половчее взяться за непривычно шерстистое веко, быстро и осторожно вывернула его и с облегчением вздохнула — глаз был цел. Склера поцарапана сильно, красная, раздраженная — какая-то дрянь колючая в глаз попала, вцепилась под верхнее веко, не хочет слезой вымываться… А вот она, дрянь колючая. Металлическая. Если железо — это мы мигом… Ага, железо, сразу магнитом снялось.

— Ай, — жалобно сказал пес. Но даже не шелохнулся.

— Чего это «ай»? — обиделась Ася. — Не обманывай, пожалуйста, тебе уже совсем не больно. Сейчас еще капли закапаю — и иди гуляй.

Пес, поднявшийся было на ноги, опять улегся на траву и положил башку к ней на колени.

— Молодец, — похвалила его Ася, промывая все еще слезящийся глаз физраствором и на всякий случай закапывая левомицетин. — Ты самый смелый из всех моих пациентов… Да, а как пациента зовут?

— Пациент, — странным голосом сказала сбоку хозяйка. — Раз пациент — так уж пусть Пациент и будет… А то ведь его никак не звали. Пес и пес.

Ася оглянулась. Хозяйка была белая как мел. Встретилась с Асей взглядом, с трудом перевела дух и призналась:

— Я так боялась… Ой, я так боялась! Думаю: как тяпнет сейчас за руку… Он ведь и так никого не подпускает. А тут еще больной… Асечка, вы колдунья, что ли? Ведь он вас как слушает, как слушает! И все понимает. Ведь понимает, правда? Я же вижу, что понимает! Нет, вы точно колдунья. Настоящая волшебница.

«Волшебница» — это было бы, конечно, предпочтительнее. Но почему-то не прижилось. А «колдунья» — прижилось. Да так прочно, что и в поликлинике, где она тогда работала, ее стали называть колдуньей. А когда сам Плотников к себе работать позвал, Ася пришла в отделение с уже навсегда приросшим к ней прозвищем. Иногда это страшно раздражало. Все-таки очень много было таких, кто всерьез верил в ее сверхъестественные возможности. Ждали и даже требовали от нее таких чудес, которых не ждали и не требовали от самого Плотникова. Разуверить никого было невозможно. Махровую дремучесть Ася не любила. Но дремучий пациент или вполне вменяемый — он ее больной, национальность значения не имеет.

А иногда эта дурь даже помогала. А все Светкина склонность к мистификациям. Такой имидж ей обеспечила, что одно упоминание о том, что Ася Пална может, не дай бог, расстроиться, мгновенно пресекало любую истерику, купировало предоперационные и постоперационные психозы и наводило железную дисциплину. Светкиному внушению оказались подвержены не только пациенты, но даже персонал. Именно благодаря Светке авторитет у Аси в отделении был непререкаемым. Ася только одного не могла понять: почему Светка, выдумавшая и распустившая все эти легенды, и сама в них верит? Иногда вдруг просила:

— Потрогай мне голову. Вот здесь.

В первый раз Ася Светкину голову послушно потрогала, а потом уже поинтересовалась:

— А что такое с твоей головой?

— Болит, — ответила Светка. — То есть болела. Ты потрогала — и все прошло. Спасибо.

Ася тогда рассердилась, долго рассказывала Светке о вреде суеверий, стыдила за махровую дремучесть, советовала померить давление, съесть таблеточку и вообще сходить к врачу. Лучше всего — к психиатру. Светка пререкалась:

— Подумаешь — давление! Подумаешь — таблеточка! Подумаешь — врачи! Что они понимают, эти врачи? Ты вон только потрогала — и все прошло.

— Свет, ты думаешь, что говоришь? — обиделась Ася. — А я, по-твоему, кто?

— Ну да, ну да, — согласилась Светка с готовностью. — Ты врач, а как же… Но ведь не как остальные всякие-прочие. Ты ж еще и колдунья. Да ты не скрывай, это уже все знают, чего там…

— Ты же сама это и выдумала! — сердито напомнила Ася. — Сама выдумала, сама всем растрепала, а теперь, выходит, сама же и поверила! Свет, это массовый психоз. Неужели не понимаешь?

— Понимаю… — Светка сделала выражение лица типа «обижаешь, начальник». — Чего ж тут непонятного? Массовый психоз, конечно… Только голова-то у меня уже не болит. Ты потрогала — и все прошло. Сразу. Вот тебе и не колдунья.

Ася так и не поняла, поддалась ли Светка массовому психозу или, по обыкновению, дурака валяет. Но когда ей подставляли головы, или плечи, или локти, или спины: «Потрогай вот здесь, болит», — уже без раздражения трогала, выслушивала: «Спасибо», отвечала: «На здоровье» — и о махровой дремучести больше не думала. Ну, верят люди — и верят, что ж теперь… Пусть, раз им это помогает. Про себя-то она все знала. Какая колдунья? Смешно. Однако при необходимости это всеобщее дурацкое мнение о себе использовала на полную катушку. Вернее, чаще Светка это всеобщее дурацкое мнение об Асе использовала на полную катушку. Для пользы дела — почему бы и нет? Ася ей при необходимости подыгрывала. И медсестры подыгрывали, и санитарки, и врачи, и баба Женя, и даже сам Плотников. Светка считала, что не подыгрывают, а по-настоящему верят. Асе удобней было думать, что все-таки подыгрывают. Совсем неудобно было бы думать, что в колдовство могут верить ее коллеги. Особенно сам Плотников.

В дверь заглянул Плотников. Легок на помине.

— Ася Пална, у вас найдется минутка? Примерно на полчаса…

Наверное, ребенка привезли. Почти со всеми детьми работала Ася. Считалось, что они ее не боятся. Считалось, что она любого из них может успокоить за пару секунд. Считалось, что она никогда не сделает больно… В общем, считалось, что она колдунья. Вот еще крупное неудобство от дурацкого мнения. Асе с детьми работать было трудно. Всем, конечно, было трудно с детьми работать, и все при возможности старались от этого увильнуть. Законная возможность увильнуть — наличие в отделении Аси. А ей увильнуть никакой возможности не было. Ай, что ж теперь… Ладно еще, что требуется минутка всего на полчаса. Это значит, что травма пустяковая. Может быть, даже и не травма. Может быть, просто соринка в глаз попала, но ребенок в руки никому не дается.

— Мальчик, девочка? — деловито спросила Ася, убирая истории болезней со стола в шкаф. — Сколько лет? Сильно нервничает? Как зовут? Я сейчас…

— Скорее мальчик, чем девочка… — Плотников оглянулся, открыл дверь пошире, вошел в ординаторскую и опять оглянулся: — Нет, что это я… Конечно мальчик, однозначно — мальчик, без всяких сомнений. Я не знаю, сколько ему лет. Но большой уже. Даже очень большой, я бы сказал — огромный… А нервничает сильно. Мне так кажется. Однако пытается это скрыть. В смысле — нервы. У него это хорошо получается. В смысле — скрывать…

Ага, у Плотникова хорошее настроение. А с чего ему быть плохим? Экстренных сегодня пока не было — тьфу, тьфу, тьфу, на прием пришли те, кого он сам оперировал, там вообще никаких гадких неожиданностей быть не может… Больной из пятой палаты — выше всяких похвал, и даже то, что он получил фингал вокруг правого глаза после операции, не угробило работу Плотникова. Вот интересно: как появление фингала объяснил Плотникову квадратный?

— А имя мальчика я не знаю. Виноват… — Плотников сделал выражение лица типа «и ничего не виноват», опять оглянулся на дверь и спросил: — Майор, а как тебя зовут-то? А то правда нехорошо…

Квадратный боком, правым плечом вперед, протиснулся в дверь, остановился и несколько растерянно сказал:

— Так майор Мерцалов… Илья Алексеевич Мерцалов.

— Красивое имя, — одобрительно сказала Ася. — Сами выбирали?

Плотников ехидно хихикнул. Квадратный совсем растерялся:

— Нет, ну как… Мне ж такое присвоили…

— Вместе со званием? — уточнила Ася. — Неплохо, неплохо. У вашего начальства хороший вкус.

— Да не, это не начальство. Это родители… — квадратный сделал выражение лица типа «конечно, простого мента каждый может обидеть».

— Чьи родители? — Ася сделала выражение лица типа «давайте не будем о простых ментах».

Плотников опять ехидно хихикнул. Квадратный едва заметно ухмыльнулся и хитро блеснул глазами, чуть не выйдя из образа, но тут же спохватился и прочно вошел в образ по самое темечко:

— Так мои личные родители. То есть персональные.

Ага, в несознанку ушел. Напрасно. А ведь по роду занятий должен знать, что чистосердечное признание…

— Я ж предупреждал! — Плотников обернулся к квадратному с выражением лица типа «старших надо слушать». — Анастасия Павловна видит на три метра под землей. Это если не присматривается. А если присмотрится — то и на все двенадцать… Ладно, шутки шутками, а на вашем месте я бы рассказал ей больше, чем вы мне рассказали… — Обернулся к Асе, виновато развел руками, сделал выражение лица типа «так уж получилось» и просительно добавил: — Ася Пална, поговорите с майором, пожалуйста. Может, как-то все… систематизируется. А то хоть больных эвакуируй, честное слово…

Плотников ушел, тихо закрыв за собой дверь, в коридоре кому-то строго сказал: «К Асе Палне не лезть!» Квадратный поднял брови, сделал выражение лица просто дурацким и подозрительно спросил:

— Так кто тут главный-то? Он тут главный ли вы?

— Тут баба Женя главная, — хмуро ответила Ася. — Потому что она всех кормит… Ладно, господин майор, предлагаю считать главным здравый смысл. Так что сядьте вот на этот стул, он железный, и расскажите мне о своих проблемах и сомнениях. Возможно, я действительно сумею помочь.

Квадратный осторожно уселся на стул, качнул головой и с интересом спросил:

— А вы правда ведьма?

— Кто вам сказал? — возмутилась Ася. — Это гнусные инсинуации. Как вы можете верить глупым сплетням? Во-первых, не ведьма, а колдунья. Во-вторых, ни ведьм, ни колдуний не существует в природе. В-третьих, это к делу не относится. Я ответила на ваш вопрос? Теперь, если вам не трудно, ответьте на мой: что происходит?

— Мне тоже хотелось бы это знать, — серьезно сказал квадратный. — Многим хотелось бы это знать… Я для того и приехал, чтобы выяснить. А тут вон чего — Гонсалес опять в больнице. Да еще с глазом. Очень неудачно получилось.

— С глазом — это удачно, — строго поправила его Ася. — Неудачно — это когда без глаза. Если можно, уточните один момент: что значит «опять в больнице»? У нас он впервые.

— Ну да, с глазом — это у него впервые, — согласился квадратный. — Раньше все больше с переломами попадал. Ну, еще с ножевым ранением однажды. Так что не к вам, конечно. За последние полтора года его пытались убить четыре раза… Может быть, больше, но другие попытки неизвестны, потому что, так сказать, не оставили материальных свидетельств. А он молчит.

Вот тебе и на… Оказывается, все гораздо хуже, чем она думала. В ее тихом, уютном, чистом отделении — человек, за которым охотятся убийцы! Вот почему сюда целую армию согнали. Конечно, маразм, она это сразу поняла. Только оперированных старушек распугивают. А настоящему убийце ничего не стоит прийти в отделение. Под видом посетителя. Под видом пациента, ожидающего приема. Под видом врача из другого отделения, наконец. Это же все каждый день по телевизору показывают. Что ни фильм — то пособие для начинающего киллера. Эти-то что своей головой думают? Охранники! Больного наручниками к кровати приковывают! Сидят всей толпой с автоматами на изготовку в одной палате! А под ударом — все отделение! Не говоря уж о том, сколько грязи нанесли. И еще нанесут.

— Мы думали, что заключенного после операции можно будет поместить в тюремную больницу, — сказал квадратный, будто отвечая на ее мысли. — Там понадежнее было бы. Но Игорь Николаевич говорит, что это исключено. После такой операции необходимо постоянное наблюдение врача, перевязки, процедуры, уколы какие-то особые. В общем, он запрещает перевозить Гонсалеса в тюремную больницу. А здесь у вас просто проходной двор. Эффективную охрану организовать практически невозможно. Тем более что никто, кроме стариков в наряде, не посвящен в суть дела. Все уверены, что сторожат опасного преступника. Очень опасного… Убийцу. Я тоже до приезда сюда мало чего знал. Материалы дела очень… неподробны. Да и нестыковок много. Конечно, мне здесь помогают. Но… чужая земля. Я пока не знаю, с кем можно… То есть кто из местных…

Квадратный замолчал, отвел глаза и тяжело вздохнул.

— Ясно, — нарушила молчание Ася. — Вы пока не знаете, кто из местных — редиска, а с кем можно пойти в разведку… Знаете, господин майор, давайте-ка с самого начала и поподробнее. Если это не государственная тайна.

— Сначала — это почему я приехал? — неуверенно спросил квадратный.

— Насколько я поняла, это уже ближе к концу… — Ася сделала выражение лица типа «сейчас двойку поставлю». — Сначала — это: во-первых, кто такой этот Гонсалес; во-вторых, за что и давно ли он сидит; в-третьих, почему, если на его жизнь уже четыре раза покушались на протяжении полутора лет, вы обратили на это внимание только что; в-четвертых, почему вы приехали на чужую землю, как вы это назвали; в-пятых… Впрочем, остальные пункты — по ходу дела. Вы запомнили вопросы?

— Да… Кто такой, за что сидит… Вы разве не знаете? Я думал, все уже знают. Сегодня даже в какой-то местной газете информация была, что опасного преступника оперировал сам Плотников.

— Я газет не читаю, — нетерпеливо сказала Ася. — Я привыкла информацию из первоисточников получать. По возможности — в неискаженном виде. Вы можете в неискаженном виде информацию излагать?

— Так точно, — обреченно доложил квадратный. И стал излагать информацию.

Сергей Константинович Гонсалес, семьдесят девятого года рождения, образование высшее, ранее несудим, москвич, владелец спортивного клуба, тренер по каким-то восточным единоборствам, отец — военнослужащий, мать — преподаватель… По всему — очень благополучный сын из очень благополучной семьи. Но не единственный сын. Был в семье еще младший, не такой благополучный. То есть — совсем не благополучный. В шестнадцать лет бросил школу, о чем родители узнали только через месяц: мать случайно встретила на улице классную руководительницу, та между делом выразила сожаление, что такой способный мальчик зачем-то пошел учиться на каменщика. Или на штукатура-маляра, она уже не очень точно помнила, что он говорил, забирая документы… Мать пришла домой и рассказала отцу последние удивительные новости. Отец устроил сыну допрос с пристрастием. С применением моральных пыток в виде угроз лишить младшенького вполне пристойных карманных денег и вдобавок сообщить старшему брату о его поведении. Под моральными пытками младшенький чистосердечно признался, что чихать он хотел на школу, на родителей и даже на старшего брата, а карманные деньги, которые выдавали ему родители, пристойными ни в какую погоду не считает — он сам уже сейчас в десять раз больше может заработать. Пока отец рассказывал о долге перед семьей и обществом, а мать пила корвалол, младшенький взял свою сумку, вытряс из нее несколько долларовых сотен, сказал, что остальной долг семье вернет постепенно, и ушел из дома. Родители кинулись за помощью к старшему. Тот искал брата неделю. Нашел в каком-то ночном клубе. Сразу брать за ухо и возвращать к родным пенатам не стал. Он не понимал, почему младшенький ушел из дома. Семья была дружная, жили в достатке, родители были любимыми и любящими. Никаких причин для ухода не было, но, тем не менее, пацан ушел. Старший осторожно понаблюдал за младшим. С ужасом заподозрил наркотики. С еще большим ужасом понял, что похоже не на употребление, а на распространение. Пока думал, каким способом можно вынуть младшенького без риска для его жизни из этого бизнеса, младшенький от наблюдения ушел. Опять пришлось искать. Нашел почти случайно, на Курском вокзале, чуть не потерял из вида, однако все-таки заметил, что младшенький садится в поезд южного направления. Покупать билет было уже некогда, прыгнул в соседний вагон тронувшегося поезда, с три короба наврал проводникам про семейные обстоятельства, раздал в разные руки в общей сложности четыре тысячи рублей, выяснил, в каком купе едет младшенький, и попросил проводников устроить его самого в соседнем. Всю ночь не спал — боялся, что брат выйдет где-нибудь на полдороге. Брат вышел на конечной станции. С довольно большой спортивной сумкой. В черных очках. В шесть утра. Заметно нервничал, без толку крутил головой, надолго задержался у газетного киоска, уставясь сквозь черные очки в стекло. Ничего не купил, провожаемый подозрительным взглядом зевающей продавщицы, пошел в здание вокзала. Точно — вляпался… Старшему брату казалось, что не только ему, но последней уборщице совершенно ясно: пацан не просто так надел черные очки в шесть утра, не просто так вертит головой, не просто так нервничает. Пацан по уши вляпался в криминал, и долг каждого законопослушного гражданина… Ну и так далее.

На вокзале к младшему подошли четверо парней лет по двадцать пять. Старший решил: все, сейчас братишку повяжут. Но парни повели себя дружелюбно, пожали младшенькому руку, похлопали по плечу, взяли у него сумку, все вместе вышли из здания вокзала, смеясь и о чем-то болтая. Младшенький перестал вертеть головой, снял черные очки, тоже болтал и смеялся. Старший пошел за веселой компанией, на ходу прикидывая, что делать, если все они сейчас сядут в машину и уедут неизвестно куда. Увидел двух милиционеров у входа, решил уже обратиться к ним, но тут веселая компания в полном составе свернула от входа налево, и он опять чуть не потерял из вида младшего брата. Кинулся вслед за компанией, заметил, что ни в какую машину никто не сел, все гурьбой шли через площадь, в проулок между левым крылом длинного вокзального здания и старым жилым домом. Несмотря на ранний час, народу возле вокзала было много — и на привокзальной площади, и на троллейбусной остановке, и в том проулке. Поэтому он пошел за компанией, постепенно подходя все ближе. Собирался догнать, поравняться, оглянуться, удивиться и сказать что-нибудь вроде: «О, привет! Сто лет тебя не видел. Как жизнь?» А потом — по обстоятельствам. Эти четверо — не противники, если у них нет оружия. Да если даже есть — все равно не противники.

Компания свернула за левое крыло здания вокзала, он прибавил шагу, свернул следом — и почти наткнулся на высокий забор из серого шифера. Повертел головой, заметил пролом в шиферном заборе, торопливо направился туда. За забором были железнодорожные пути, свалка слева прямо рядом: путями и мост справа над путями. Компания шла мосту. Младший брат шел в центре компании. Один из парней отстал, полез под куртку, под мышку, потом — в правый карман куртки, что-то вытащил, стал деловито вертеть в руках. Глушитель на ствол навинчивал. Но это, старший понял только тогда, когда убийца спокойно, как в тире, поднял руку с пистолетом…

— Пашка, ложись! — заорал старший брат и прыгнул вперед.

Пашка вздрогнул, оглянулся — и стал падать. И убийца стал падать — старший брат в прыжке сбил его на землю, сломал его, наверное, даже убил, но сейчас он думал только о том, что — поздно. Пашка все падал и падал, и смотрел виноватыми глазами, и медленно открывал рот, будто хотел что-то сказать, или воздуха ему не хватало, или он просто удивлялся… А те, которые были рядом с ним, одинаково ощерились и одинаково полезли под свои одинаковые куртки, и тогда он понял, что их обязательно надо остановить, вдруг Пашка еще живой, вдруг его можно спасти, а если их не остановить — они его убьют. Двух, которые первыми выдернули пистолеты из-под мышек, он остановил сразу. Они не были ему противниками, даже с пистолетами. Тем более что оба они собирались стрелять сначала в Пашку. Так ему показалось, потому что оба они, уже с пистолетами в руках, оглянулись на Пашку. Прыжок, удар ногами — по одной ноге на каждого, — и оба отлетели к опоре моста, впечатались в бетонную поверхность спинами и затылками, мешками свалились на потрескавшийся асфальт. Третий, который нес сумку, удирал вдоль путей. На бегу обернулся и два раза выстрелил. Споткнулся, чуть не упал, выронил пистолет, но подбирать его не стал, побежал быстрее. Он бы его догнал, конечно. И сбил бы с ног, и поломал бы, и даже, может быть, убил бы. Но тут младший брат тихо сказал за спиной: «Сережа». Он не стал догонять того, с сумкой. Пашка был живой. Ему нужна была помощь. Он сел рядом с ним на землю, положил его голову к себе на колени, вынул телефон и долго пытался вызвать «скорую помощь». Наконец дозвонился. Не знал, как объяснить, куда надо ехать… Рассказывал, что это за левым крылом вокзала, где шиферный забор. Его спрашивали, какой вокзал он имеет в виду. Он сказал, что железнодорожный. Его спросили, знает ли он, сколько в Москве железнодорожных вокзалов. Он сказал, что это не в Москве. Ему сказали все, что о нем думают, и повесили трубку. Как вызвать местную «скорую помощь», он не знал. Он сидел на земле, смотрел, как тот, который удрал с сумкой, садится в маленькую спортивную машину, раскрашенную под божью коровку, и уезжает. Думал, почему не появляется милиция. Тот, который уехал на божьей коровке, стрелял два раза. Вокзал рядом, там полно милиции. Выстрелы должны были услышать. Милиция должна появиться быстро. И вызвать «скорую». И тогда Пашку спасут.

Милиция появилась быстро, минуты через три после выстрелов. Божья коровка даже еще не скрылась за углом старого кирпичного здания, стоящего в полутораста метрах возле железнодорожного тупика. Он показал: вон машина, в ней четвертый уезжает. Ему посоветовали не лезть не в свое дело. Он сказал: «скорую» надо, Пашка ранен. Ему надели наручники. Когда уже увозили, он увидел, что «скорая» все-таки приехала. Потом узнал: опоздали.

«Сопротивление органам правопорядка» получилось так. Задержанный сидел в наручниках и отвечал на вопросы. На вопрос «Кто стрелял?» ответил, что из пистолета без глушителя стрелял тот, кто удрал на маленькой спортивной машине, раскрашенной под божью коровку. Легко найти, вряд ли таких машин в небольшом городе много. Скорее всего, одна, тем более такая дорогая. Органы правопорядка в смятении переглянулись. Один быстро шагнул к нему, замахнулся автоматом: «Не бреши!» Он инстинктивно выставил блок, поймал ствол автомата короткой цепью наручников, слегка дернул, повернул — автомат отлетел в сторону, по пути задев прикладом челюсть хозяина. Менты немножко попинали его ногами. Он мог бы и со скованными руками уложить их всех за минуту — их всех и было-то всего пятеро, — но сопротивляться не стал. Они же думали, что он преступник. К тому же он все время ждал известий о Пашке.

Следствие провели стремительно. Суд прошел за полчаса. Его приговорили к четырем годам за превышение необходимых мер самообороны. Те трое, которых он убил, были в розыске за разбой и сбыт наркотиков. Но он же их убил, а они его даже пальцем не тронули. К тому же — сопротивление органам… А того, который удрал, не нашли. Дорогая спортивная машинка, раскрашенная под божью коровку, в городе была одна. Но десять свидетелей показали, что в указанное время она смирно стояла в автомастерской без двух колес, так что никуда ездить не могла. Еще десять свидетелей показали, что хозяин машины в указанное время в пятидесяти километрах от города, на даче у приятеля, кушал шашлык и слушал музыку, так что ни за каким вокзалом ни бегать, ни тем более стрелять не мог. И пистолета, который выронил убегавший, так и не нашли. Потом в материалах дела вообще не оказалось никаких упоминаний ни о машине, ни о пистолете, ни об убежавшем с сумкой.

Первый раз заключенного Гонсалеса пытались убить через месяц после его появления в колонии. Вроде бы случайно, в общей драке. В общей драке заключенному Гонсалесу всадили в спину нож. Остальные участники общей драки, девять человек, получили переломы и травмы примерно одинаковой степени тяжести. Один не выжил. Двое остались инвалидами. Выжившие показали, что всех их поломал заключенный Гонсалес. Один. Голыми руками. С ножом в спине. Им просто не поверили.

Второй раз в общей драке участвовали уже пятнадцать человек. С железными прутьями арматуры, трое — с кастетами. В общей драке заключенный Гонсалес получил переломы трех пальцев левой руки, поэтому остальные участники общей драки отделались легко — все остались живы, никто не стал инвалидом, а четверым удалось удрать вообще невредимыми. О заключенном Гонсалесе пошли легенды.

В третий раз никаких общих драк не было, был несчастный случай на стройке, где работали заключенные. Из оконного проема второго этажа на заключенного Гонсалеса ни с того ни с сего свалился короб с кирпичами. Заключенный Гонсалес услышал движение над головой, поэтому от основного содержимого короба сумел увильнуть каким-то противоестественным способом. Никаким естественным способом он увильнуть не смог бы, как потом говорили свидетели. Но два кирпича его все-таки достали: один только оцарапал плечо, а другой перебил ключицу.

А вот сейчас — травма глаза. Проникающее ранение, да. Тоже вроде бы несчастный случай, и тоже на стройке. Что-то они там поднимали вшестером. Тяжелое. Один из поднимающих решил использовать в качестве рычага гвоздодер. Но нечаянно попал этим гвоздодером заключенному Гонсалесу в глаз. Похоже — действительно нечаянно. В глаз попасть не хотел, хотел по темечку. Заключенный Гонсалес от прицельного удара опять увернулся каким-то противоестественным способом: стоял к гвоздодеру спиной и замаха видеть не мог. Однако увидел, прыгнул в сторону, обернулся как раз в тот момент, когда гвоздодер рассадил ящик в том месте, над которым он только что стоял. У того, с гвоздодером, была хорошая реакция: он не удивился, не стал терять времени, а опять поднял гвоздодер и кинулся на заключенного Гонсалеса. В глаз все-таки попал, но только потому, что один из свидетелей очередного несчастного случая на стройке внезапно свалился заключенному Гонсалесу под ноги, сильно толкнул под колени, вцепился зубами в икру… В общем, отвлек на целую секунду. Удар гвоздодером получился не очень сильным, но точно в глаз. Почти точно. Тоже отвлек на пару секунд. Поэтому при несчастном случае на стройке в этот раз инвалидность заработали только двое: тот, который махал гвоздодером, и тот, который падал под ноги. Остальные успели удрать. Заключенного Гонсалеса отвезли к самому Плотникову. Надели наручники. Руки на всякий случай — за спиной. Дань уважения.

— Очень интересно излагаете, — похвалила Ася рассказчика. — Образно и даже трогательно. Логике повествования противоречит только одно обстоятельство. Откуда вы знаете такую массу мельчайших деталей? Вплоть до цвета шиферного забора. Не говоря уж о машине и пистолете, которые, как я поняла, в материалах дела вообще не упоминаются. И сколько тысяч он раздал проводникам… И как звонил в «скорую помощь»… И как выбил автомат из рук мента… прошу прощения — вашего коллеги… Да и детальное описание драк… Вы же не были их свидетелями?

— Работаем, — уклончиво ответил квадратный и сделал выражение лица типа «эту тайну я унесу с собой в могилу». — Я ж все-таки не один приехал.

— Да что вы говорите?! — радостно удивилась Ася и сделала выражение лица типа «я ни разу не смотрела детективных сериалов». — Не один — это утешает и даже радует. Тогда объясните мне, пожалуйста, почему, зная все обстоятельства дела довольно точно, вы водите больного Гонсалеса в наручниках и под дулами автоматов? И сами ходите за ним с таким видом, как будто готовитесь ловить сорвавшуюся с цепи бешеную гориллу? И приковываете больного к кровати наручниками! Это человека, который, судя по вашим же словам, до сих пор жив только потому, что имел возможность защищаться! Эта линия вашего поведения как согласуется с тем, что вы мне рассказали?

— Что вы на меня кричите? — обиделся квадратный. — Как согласуется… Никак. Я ведь никаких подробностей не знал. Мне их только час назад доложили. Да и то… В общем, мы приехали не из-за Гонсалеса. Мы о нем даже и не знали. Мы туг по другому делу работаем. Просто на прошлой неделе ниточка новая появилась… вроде бы связанная с гибелью его младшего брата. И с осуждением Гонсалеса. Стали распутывать, хотели уже с ним говорить, а он — в больницу попал… А дело такое… в общем, такое дело, что нельзя ему здесь. Опасно. Да и вам тоже ничего хорошего. А Игорь Николаевич не разрешает его увозить. А здесь — проходной двор… Извините, это я к тому, что не режимный объект. Вот, подумали, что надо Игорю Николаевичу объяснить, а то неизвестно, как дальше… А Игорь Николаевич сказал, что вам надо вce объяснить, вы правильно решите. Мы подумали: надо объяснить, что ж теперь… На чужой земле трудно без помощи.

— Без помощи и на своей земле трудно, — рассеянно пробормотала Ася, напряженно обдумывая первоочередные меры, которые можно принять без особого ущерба для ее родного отделения. Ущерб-то все равно будет… Попробуем свести его к минимуму. Она поднялась. Задумчиво походила вокруг квадратного, который тоже зачем-то встал, наконец кое-что, кажется, придумала и пошла к двери. Квадратный двинулся было за ней, но она нетерпеливо сказала: «Оставайтесь на месте», — и он остался.

В коридоре на стрёме стояла баба Женя. С выражением лица типа «только через мой труп».

— Евгения Михайловна, попросите Игоря Николаевича и Светлану Алексеевну зайти ко мне прямо сейчас, — сказала Ася с выражением лица типа «только на вас и могу положиться». — Если они, конечно, не очень заняты.

— Есть! — испуганно сказала баба Женя и быстро затолкнула пальцем выбившуюся на виске седую кудряшку под белую косынку. Получилось, будто честь отдала. — Николаич ждет, когда вы его позовете, Ася Пална. А Светочка сидит в пятой, порядок наблюдает. Щас я Николаичу скажу, а потом Светочку сменю, тогда и она придет. А я посижу, покараулю глаз у этого жулика, а то мало ли… Защитничкам-то — никакого доверия. А Николаич, считай, полночи этот глаз чинил. Могу идтить, Ася Пална?

— Можете идти, — важно разрешила Ася и подмигнула бабе Жене.

— Есть! — с горячей преданностью во взоре сказала баба Женя. Повернулась через левое плечо и потопала по коридору строевым шагом.

Ася с удовольствием смотрела ей вслед. Баба Женя была одной из немногих, кто не верил в глупые бредни о колдуньях. Но в то же время — одной из тех, кто подыгрывал Асе особенно удачно, при этом искренне наслаждаясь реакцией окружающих. Вот строевой шаг — это, пожалуй, перебор. В бабе Жене было восемьдесят шесть килограммов при росте метр пятьдесят шесть, и строевой шаг производил неизгладимое впечатление.

Ася повернулась, шагнула в дверь — и чуть не уткнулась носом в железобетонную грудь квадратного. Ага, подслушивал и подглядывал. Ладно, у него работа такая.

— Ну у вас и дисциплина!.. — Квадратный отступил, пропуская ее, зачем-то выглянул в коридор, закрыл дверь и озабоченно спросил: — А что, теперь все время кто-нибудь из ваших будет в камере находиться?

— В палате, — поправила его Ася, усаживаясь за стол и неодобрительно глядя, как он топчется посреди комнаты. — Наши будут находиться в палате до тех пор, пока больному угрожает опасность. Я имею в виду опасность со стороны ваших товарищей. Будьте добры, сядьте наконец, а то у меня уже шея болит… Так вот, об опасности. Вы уже знаете, кто вчера ударил больного Гонсалеса в глаз прикладом автомата?

— Пока не знаем. Но… — Квадратный уселся наконец на железный стул и сделал выражение лица типа «это работа профессионалов». — Но узнаем обязательно. А почему вы решили, что прикладом автомата?

— По характеру травмы. Впрочем, если на вооружении вашей армии есть еще какая-нибудь огнестрельная мерзость с прикладами — ружья, винтовки, аркебузы, мушкеты, винчестеры, берданки… У чего еще бывают приклады? У фаустпатронов бывают? Нет? Значит, фаустпатрон можно с уверенностью исключить. Все остальное под вопросом.

— Издеваетесь? — обиделся квадратный. — Аркебузы… Я и слов таких не знаю.

Ася посмотрела на него с выражением лица типа «в школе надо было учиться». Квадратный сделал выражение лица типа «а я не только в школе учился» и серьезно пообещал:

— Мы его найдем. Поверьте — обязательно найдем.

— Верю, — так же серьезно ответила она. — Найдете. Обязательно. Если до этого с ним ничего не случится.

Квадратный диковато глянул на нее, пробормотал: «Прошу прощения» — и полез в карман. Вытащил мобильник, быстро понажимал на кнопки, приложил к уху и почти сразу спросил:

— Со вчерашней сменой разобрались?

Пару минут молча слушал, потом сунул телефон в карман, не глядя на Асю, устало сказал:

— Сержант Сиротин сегодня утром попал под машину. Сержант в реанимации, без сознания. Машину ищут. Послушайте, откуда вы знали?… Или это вы… наколдовали?

— Господин майор, вы давно проходили медкомиссию? — Ася рассердилась. — Вас психиатр смотрел? Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? Вам должно быть стыдно! К тому же, может быть, это и не он ударил.

— Да нет, он, — так же устало сказал квадратный. — Остальные показали, что он… Это Гонсалес еще уклониться успел. А то ведь тот по оперированному глазу хотел… Нет, правда, откуда вы узнали?… То есть почему вы думали?…

— Потому что в больнице нет уголовников, — все еще сердито ответила Ася.

— Ну?…

— Ну и кто здесь будет устраивать общие драки или несчастный случай на производстве? Значит, остается только «при попытке к бегству». Или нападение на конвой.

— Это плохо, — помолчав, сказал квадратный. — Это очень плохо… Придется мне не отходя…

— Ничего, мы будем присматривать, — пообещала Ася. — Теперь, когда знаем, что может случиться, — будем…

Квадратный нахмурился, задумался, хотел что-то сказать, но тут в ординаторскую вошел Плотников. Быстро прошел к кушетке, уселся, выжидающе уставился на Асю.

— У нас в отделении карантин, Игорь Николаевич, — грустно сказала она. — Прямо с сегодняшнего вечера. Плановые операции придется отложить. Всех, кого можно, выписываем. Кого выписывать нельзя — перевозим в областную больницу. Об этом вы договариваетесь. Экстренные делаем во второй операционной у лоров на первом этаже. Об этом я договариваюсь. Оборудование и инструменты переносим через полчаса. Лоры помогут. Об этом Светлана Алексеевна договаривается. Так что в отделении остаются только те, кого трогать нельзя. Если я не ошибаюсь, это всего четыре человека. Считая больного Гонсалеса. И конечно — никаких посетителей.

— Ага… Понял… Ну что ж теперь… — Плотников задумался, сделал выражение лица типа «а главное-то забыли» и озабоченно спросил: — А прием? Прием где мне вести? Люди же приходить будут!

— Тоже на первом этаже. У их зава кабинет круглые сутки пустует. Ничего, потерпит, это ненадолго. Сколько вы собирались держать Гонсалеса в отделении? Недели две?

— По-хорошему — и подольше надо бы… — Плотников вздохнул и посмотрел на квадратного. — Но вот майор говорит, что ему здесь опасно. Ну, хоть десять дней надо подержать. Все-таки такое ранение… Правда, операция получилась. И мальчик очень здоровый. Организм чистенький. Иммунитет редкий. Так что дней через десять посмотрим, как там что. Если никаких травм больше не будет — тогда и отпустим без тревог и сомнений.

В ординаторскую вошла Светка, воинственно поглядывая на квадратного, молча направилась к кушетке, села рядом с Плотниковым.

— У нас сегодня карантин начинается, — сообщила Ася Светке. — По предварительным прикидкам — дней на десять. Найди какую-нибудь бациллу убедительную.

— Чего ее искать, — без удивления откликнулась Светка, пристально рассматривая бахилы на огромных башмаках квадратного. — Тут сейчас этих бацилл — как собак нерезаных. Два миллиона, и все разные, выбирай не хочу… Очередников откладываем, я правильно поняла? Ладно, я сегодня сама их обзвоню. А куда экстренных класть будем?

В двух словах Ася изложила ей план мероприятий, Светка внимательно выслушала, покивала, поднялась и хмуро сказала:

— Времени по нулям… Могу идти?

— Идите, Светлана Алексеевна… — Ася подумала и добавила: — Сегодня придется задержаться.

— Есть, — буркнула Светка и вышла.

— Я тоже могу идти? — спросил Плотников, поднимаясь.

— Можете, Игорь Николаевич, — разрешила Ася.

— Есть, — браво отчеканил Плотников и тоже вышел.

— Ну и ну, — пробормотал квадратный и тоже поднялся. — А я могу идти?

— Нет. С вами мне надо кое-что обсудить.

Квадратный покрутил головой, хотел что-то сказать, даже уже рот открыл, но тут же опять закрыл, сел и молча уставился на нее с выражением лица типа «не надо меня расстреливать, я больше не буду». Ася начала говорить, и постепенно выражение лица квадратного стало вполне адекватным, слушал он ее внимательно, время от времени кивал и даже пару раз сказал: «Вот это хорошо». Ася закончила говорить, спросила, есть ли вопросы, убедилась, что квадратный все понял, и машинально добавила: «Можете идти».

— Есть! — Квадратный встал, поразглядывал Асю с высоты своего роста и неожиданно заявил с полной убежденностью: — А вы все-таки колдунья.

Нет, не проходил он медкомиссию. Или проходил, но в медкомиссии не было психиатра… Впрочем, ладно, пусть, зато мешать не будет. День и так суетной получается. И почему раньше понедельники ей нравились? Ах да — потому что по понедельникам почти никогда не привозили экстренных.

В этот понедельник экстренных тоже не было. Большая удача. День действительно выдался суетной, не хватало еще, чтобы пришлось посреди этой суеты операцию кому-нибудь делать… Зато почти все успели. Лоры помогали охотно и даже весело — у них тоже день без операций оказался. Светка позвонила медсестрам, свободным от дежурства, две оказались дома, тут же прибежали. Четверых послеоперационных без звука забрала областная больница. Баба Женя задержалась после работы, сидела в пятой палате, пугала пятнистых рассказами о Божьей каре, которая всегда настигает тех, кто пытается испортить работу самого Плотникова. Пятнистые задумчиво пугались — они уже знали о сержанте Сиротине, лежащем в реанимации без сознания… Алексеев пришел на два часа раньше положенного. Он всегда приходил на дежурство намного раньше положенного, но сегодня это оказалось особенно кстати. Ася, наоборот, на дежурстве задержалась на лишний час. Она редко задерживалась на дежурстве, если, конечно, не привозили экстренных. Но сегодня другие причины были, тоже уважительные.

Все успели. Даже выписанных пациентов, которых не сумели забрать застигнутые внезапным известием родственники, сами по домам развезли. Двоих — на свободной машине «Скорой помощи», троих — Плотников на своей машине, еще троих — Светкин муж, брат Светкиного мужа и друг брата Светкиного мужа — каждый на своей машине. Светка хотела мобилизовать и двух бывших женихов, но оказалось, что для них уже нет работы.

Напоследок Ася еще раз все проверила по пунктам, коротко поговорила с Алексеевым и с ночной сменой медсестер и санитарок, заглянула в пятую палату беспрепятственно — пятнистый, дежуривший снаружи у дверей, поспешно посторонился, пропуская ее. В палате баба Женя скандалила с больным Гонсалесом. Как поняла Ася, больной мечтал принять душ, а баба Женя душ категорически запрещала, перемежая ругательные эпитеты «карой небесной». Квадратный сидел на разложенном диване и с интересом слушал.

— Я ухожу, — сказала Ася строго. — Но это не значит, что кто-нибудь может делать что ему угодно. Больной! Душ в лучшем случае — через три дня. Евгения Михайловна, можете идти домой. Ночная смена уже в курсе, они последят по очереди. Я приду завтра вечером. Чтобы все было в порядке. До завтра.

Квадратный поднялся, неуверенно спросил:

— Можно я вас провожу? До выхода…

— До выхода — можно, — разрешила Ася. — У вас какие-то вопросы есть?

Квадратный покосился на больного Гонсалеса и неопределенно пожал плечами. Больной Гонсалес с интересом наблюдал за ними веселым зеленым глазом, уже довольно уверенно выглядывающим из припухших век в окружении сине-багрового кровоподтека.

— Тогда я еще здеся побуду, — решила баба Женя. — Можно, Ася Пална?

— Побудьте, — разрешила Ася.

— Есть! — с удовольствием сказала баба Женя. Выходя в коридор, Ася услышала, как больной Гонсалес засмеялся. Выйдя вслед за ней и плотно прикрыв за собой дверь, засмеялся и квадратный. Ишь, как они вдруг все развеселились. А ведь настоящая опасность, насколько она понимала, вовсе не исчезла. Все принятые меры — это полумеры. Меры против симптомов, а не против болезни. Уж квадратный-то должен это понимать.

Она молча шла по лестнице вниз, и квадратный шел за ней молча, и никаких вопросов не задавал, и молча вышел за ней из отделения, и молча пошел к импровизированной стоянке для автотранспорта, принадлежащего персоналу… Она уже подошла к своему мотоциклу, уже вытащила из пакета шлем, уже хотела поинтересоваться, почему он так долго не может сформулировать свой вопрос, но как раз в этот момент он его сформулировал:

— Это ваш мотоцикл?! — В голосе его было подозрение. И даже ужас.

— Мой. А что, по сводкам он числится в угоне?

— Да нет… — Квадратный заметно смутился. — Просто неожиданно как-то… Все-таки слабая женщина…

— Склонная к меланхолии, — подсказала Ася. — Ну да, ну да… Но я потихонечку катаюсь. Осторожненько. Это все, что вы хотели спросить?

— Вообще-то нет… — Квадратный смутился еще больше. — Вообще-то я хотел спросить: можно я вам позвоню?

— Конечно, — серьезно сказала она. — Мы же обменялись номерами телефонов. И договорились: если что — докладывать немедленно. Так что, пожалуйста, звоните и докладывайте. Если что…

Она натянула перчатки, нахлобучила шлем, устроилась в седле, сказала: «До завтра» — и тронулась с места. Действительно — потихонечку, очень осторожно, без мотора, слегка притормаживая на спуске. На территории больницы нельзя было газовать. А вот за воротами!.. Сейчас она потихонечку, очень осторожно выползет за ворота — и ка-а-ак отведет душу!

Она выползла за ворота и увидела дорогую спортивную машинку, раскрашенную как божья коровка. Машинка стояла на общей стоянке рядом с двумя какими-то обыкновенными. Между божьей коровкой и обыкновенной маячил высокий блондин с голубыми глазами. Цвет глаз она на таком расстоянии, конечно, не видела, но и так знала, что они голубые. Роман почти не изменился. Только одет лучше, чем обычно. То есть лучше, чем пять лет назад. Скромно и стильно. Дорого. Никаких молодежных наворотов. Нет, все-таки изменился. При всей стильности — ни следа прежней непоколебимой вальяжной самоуверенности. Суетливый какой-то. Топчется на месте, дергается, головой вертит… Он что, может быть, ее высматривает? Приехал специально, что-бы встретить ее после дежурства? Ну и ну. Интересно, не на этой ли божьей коровке он приехал… В солнечном сплетении вдруг противно похолодело. Она тронула газ, повернула и медленно проехала мимо стоянки. Роман оглянулся на мотоциклетный треск, поморщился, отвернулся… Он ее не узнал. Еще бы. В этом прикиде ее родная мама не узнает. Ася зачем-то оглянулась. Роман наклонялся к божьей коровке, пожимал плечами и качал головой. Разговаривал. В божьей коровке кто-то сидел, и Роман с этим кем-то беседовал. По-дружески. Ася газанула, пролетела тридцать метров до ближайшего переулка, свернула за угол старой пятиэтажки, резко остановилась и полезла за мобильником. Квадратный ответил через секунду:

— А я ждал!

Голос у него был совершенно легкомысленный. Только этого не хватало. Она глубоко вдохнула свежий весенний запах, пытаясь заглушить тухлый холод в солнечном сплетении, и решительно сказала:

— Докладываю. На улице, почти рядом со входом на территорию больницы, стоит спортивная машина, раскрашенная, как божья коровка.

— Вообще-то мы в курсе, — помолчав, сказал квадратный. — Но все равно это вы правильно…

— Это не все, — перебила она еще решительно. — Рядом с машиной стоит блондин с голубыми глазами… В общем, стоит мой бывший муж. Он знает того, кто сидит в машине. Разговаривал с ним. А сегодня утром звонил в отделение. Предлагал встретиться. Понимаете?

— Ну, бывает, — осторожно отозвался квадратный. — И что?…

— Не бывает, — опять перебила его Ася. — Во всяком случае, за пять лет такого не было ни разу. После развода мы не виделись. И он никогда раньше не звонил. А теперь приехал и ждет. И разговаривает с этим, который в божьей коровке. Черт…

— Спокойно, — быстро сказал квадратный. — Спокойно, спокойно… Это может быть и случайностью. Подумаешь — разговаривает! Может быть, закурить попросил… Вы к нему хотите подойти? Только успокойтесь…

И Ася почему-то сразу успокоилась. Хотя уже знала, что никакой случайности быть не может. И закурить Роман не мог попросить. Он сроду не курил. Активный отдых, здоровый образ жизни… Нет, не случайность. Но все равно успокоилась. И сказала совсем спокойно:

— Это не случайность. Роман не курит… И я не собиралась к нему подходить. С какой стати? Я уже далеко отъехала. И так сегодня задержалась, а меня дети ждут.

— Дети? — Квадратный, похоже, сильно удивился. — К-какие дети? То есть… Не один ребенок, да? Двое? Маленькие?

— Почему это двое? — тоже удивилась Ася. — Ничего не двое. Четверо. И почему это маленькие? Всякие. То есть и маленькие тоже есть. И средние. И большие… Вернее, большой только один. Но это — дело времени. Они так растут, так растут… Не успеешь оглянуться — все большими станут. Ну все, доклад окончен. До завтра. Конец связи.

Она сунула телефон во внутренний карман куртки, опять натянула перчатку, поправила сдвинутый во время разговора шлем и понеслась по вечернему городу, с наслаждением ощущая силу и не ощущая никакой меланхолии.

Дети действительно ее ждали. После дневного дежурства — вечером, после ночного — утром. Они всегда ее ждали. Соня два раза даже в школу опоздала. Ася два раза задержалась после ночного дежурства, и Соня просто не пошла в школу, пока ее не дождалась. После второго такого случая Ася провела со всеми серьезную воспитательную беседу. Об экстренных операциях, которые бывают — тьфу-тьфу-тьфу — не часто, но когда бывают, то о конце дежурства думать было бы странно и даже противоестественно. Во время таких операций хирургу необходимы спокойствие духа и предельная концентрация внимания. А какое спокойствие и какая концентрация могут быть у хирурга, если он будет думать не о том, как спасти зрение человеку, а о том, что некоторые дети не идут в школу, как положено, а сидят, как хотят, дома и ждут его?… В смысле — хирурга. В смысле — ее, Асю. Так что не надо ее расстраивать. Надо делать, что положено, соблюдать режим и думать своей головой. Все все поняли? Ну и хорошо. Пора понимать, все-таки большие уже.

Ничего они не большие. Соврала она квадратному про больших. Никаких больших, никаких средних — все четверо маленькие. Даже Митька маленький, несмотря на свои четырнадцать с половиной лет и метр семьдесят семь длины. Ширины у Митьки практически не было. Только что плечи, но и те как из фанеры вырезаны. Если в профиль — так, ерунда, какие-то незначительные сантиметры. Сухостой. Шест на ходулях. Спасибо еще, что здоровенький.

Митька, наверное, услышал ее мотоцикл издалека — когда она подкатила к дому, он уже ворота открывал. Ухватился за руль, нетерпеливо затоптался, дожидаясь, когда она слезет, — и тут же взгромоздился в седло сам, со счастливым вздохом. Ну и какой же он большой? Совсем ребенок. Дорвался до взрослой игрушки. Митьке было раз и навсегда запрещено гонять на мотоцикле по улицам… То есть не навсегда, а до тех пор, пока права не получит. Вот он и подкарауливал Асю после дежурств, чтобы прокатиться хоть по двору, десять метров от ворот до старого сарая, преображенного его стараниями во вполне пристойный гараж.

Ася, снимая на ходу перчатки и шлем, пошла к дому, с каждым шагом, как всегда, ощущая возвращение. Это она за собой заметила чуть ли не с первого дня, с того самого дня, когда Светка и примкнувшие к ней товарищи привезли ее, спящую, растерянную и — не будем скрывать — просто больную в дом тети Фаины. В чужой дом. С тех пор, возвращаясь даже после короткого отсутствия в этот фактически и сейчас чужой дом, она каждый раз чувствовала, что возвращается к себе. Двадцать три неторопливых шага от ворот до крыльца, и с каждым шагом чужое, постороннее, раздражающее или просто не важное, что окружало ее или жило в ней там, за пределами этого дома, уходило, растворялось, исчезало и забывалось. Если что-то не исчезало и не забывалось — значит, это было нужным для дальнейшей жизни. Примета такая. Незабытое становилось предметом размышлений и переживаний. Оставалось в ее жизни навсегда. Главное — это чтобы именно в доме все обдумать и пережить. Дом на эти процессы влиял как-то очень правильно.

Однажды Ася поделилась с тетей Фаиной своими соображениями о влиянии дома на ее умственные процессы и общее состояние психики.

— А как же, — без удивления согласилась тетя Фаина. — Любой дом влияет, дело известное. А этот очень хорошо влияет, правильный дом, с умом люди строили, с душой. И на меня он влияет, я тут кайфую. И ребятишки тоже кайфуют. И кто ни придет — прямо сразу и радуется… И успокаивается, и душой мягчает… И прямо так все и говорят: хорошо, мол, в доме, так бы и жил, так бы и жил… — Тетя Фаина помолчала, о чем-то подумала с озабоченным лицом и неожиданно добавила: — А вообще ты насчет дома сильно-то не заморачивайся. Дом как дом. А то возьмешь в голову глупость какую-нибудь, начнешь про энергетику всякую думать… Я, Аська, суеверий не люблю. Подумаешь — дом! Стены да крыша. Чего это они действуют? Ничего они не действуют, просто молча стоят, спасибо, что не падают… Аська, а что тебя колдуньей зовут — так это по глупости. Ты, случайно, сама-то не поверила? Смотри у меня!

Тетя Фаина была человеком редкой трезвости ума. Во всякую мистику, астрологию и прочую хиромантию не верила категорически. Тех, кто верил, — жалела, как больных. Тех, кто проповедовал, — презирала, как мошенников, наживающихся на чужой болезни. Бдительно стояла на страже душевного здоровья родных и близких. Поскольку родными и близкими тетя Фаина считала практически все население земного шара — со стороны Пушкина, Гейне, Чингисхана и прочих возможных родственников, — то стоять на страже было затруднительно, что тетю Фаину чрезвычайно огорчало. Будь ее воля, она бы уж разобралась по-своему со всеми экстрасенсами… Она бы этих магов посадила на недельку в сарай, на хлеб и воду, подержала бы их без вина, без табака и без таблеток от похмелья… Маг, говоришь? Так вот превращай соломенную подстилку в импортный диван, воду — в шампанское, хлеб — в торт «Наполеон», а козьи орешки — в лекарство от ста двадцати восьми болезней. Никак? Может, тебе просто недельки мало? Сиди дальше, мне для тебя ни соломы, ни воды, ни козьих орешков не жалко, маженька дорогой. Осознал? Ну так и магуй отсюда бегом прямо на телевидение, повинись в прямом эфире перед обманутым народом, раздай награбленное, сдайся прокурору и больше никогда намеренно не доводи людей до сумасшествия, за это статья полагается.

Тетя Фаина очень огорчалась, что не может хоть одного мага отловить и перевоспитать до публичного покаяния. Зато с любыми проявлениями их вредоносной деятельности вела ожесточенную борьбу на всех фронтах. Смеялась над приметами, учила детей всяким фокусам с воспламенением от взгляда, исчезновением предметов и двиганьем стальной скрепки «силой мысли», с особым удовольствием рассказывала, из чего и как сделали привидение, летучего вурдалака или скорпиона величиной с трактир в каком-нибудь мистическом триллере, и ругала сказочных волшебниц и фей за то, что те мыслили узко, без размаха и фантазии. Подумаешь, платье для Золушки! И то — только до полуночи… А чтобы свое волшебство направить на излечение мачехи и ее дочек от эгоизма, злобы и глупости — это что, в голову фее не пришло? Любому нормальному человеку пришло бы, а феям волшебным не пришло! Да просто слабо им настоящие чудеса творить. Так, на глупости только и способны были.

Дети очень любили разговаривать с тетей Фаиной — не только о вреде суеверий, вообще на всякие темы. Судя по всему, и сейчас они о чем-то разговаривают. О, борьба добра и зла! Круто.

— Что это еще за дьявол? — насмешливо говорила тетя Фаина. — Никаких дьяволов не бывает. Ни с рогами, ни безрогих — никаких. Глупые выдумки. Это люди так собственное зло назвали, чтобы было на кого свою вину свалить. Гадость какую сделал: я, мол, не виноват, бес попутал. Замысливает что-нибудь против людей, а сам в уме держит: это не я, это меня черти раздирают. Не хочет себя в человеческом образе держать, удобней ему скотом жить: это в меня дьявол вселился… Черти-дьяволы во всем виноваты, а он ни в чем не виноват. А что сам в себе зло растит — так кто ж в этом признается?

Что-то тихо спросила Наташа, Ася смысла вопроса не уловила, услышала только слово «вселился».

— А понимать надо! — серьезно ответила тетя Фаина. — Всегда думать надо: что это — добро или зло? Как только подумал что-нибудь плохое — считай, это зло в тебя вселилось. Это еще не беда, это со всяким может случиться. Но кто-то с плохими мыслями борется, прогоняет их, понимает, что поддаваться им нельзя, — вот так зло в себе и побеждает. И никто в него не вселяется. А кто-то с плохими мыслями не борется. Наоборот — думает все хуже и хуже, а потом уже и делает что-нибудь плохое, а потом уже решает: ну и ничего, и еще хуже можно делать… Вот так зло в нем и растет. Бывает, так разрастается, что уже ничего человеческого не остается, одно только злое зло. И все, и погиб человек, скормил себя злу.

— А, я понял! — громко и восторженно сказал Василек. — Дьявол — это как вирус! Он заражает! От него лечить надо, а если не лечить — тогда он же все сожрет!

Ася удивилась. Откуда бы Василек мог узнать о вирусах? Да еще так свободно и так уместно оперирует понятием… Гениальная ассоциация.

Тетя Фаина, кажется, тоже удивилась. Помолчала, позвенела посудой, уважительно согласилась:

— Василек, ты очень правильно понял. Ты молодец. Надо же, как хорошо сказал: зло — это вирус. Болезнь. Если вдруг заразился — лечиться надо. А то и погибнуть можно. А какое лекарство от зла?…

— Добро, — сказали Соня и Наташа одновременно.

— Противовирусная программа, — важно сказал Василек, преисполненный невозможной самоуверенностью от похвалы самой тети Фаины.

Тетя Фаина засмеялась.

— Я ведь про людей говорила, — мягко заметила она. — А ты, оказывается, про компьютер…

— Ну и что? — удивился Василек безмятежно. — Это как будто все равно. Все живые, только разные.

Ася тоже засмеялась и вошла, наконец, в кухню, где обсуждался важнейший вопрос всех времен и народов — борьба добра со злом. Участники обсуждения тут же с радостными воплями полезли из-за стола, со звоном бросая ложки на блюдца и с грохотом двигая стулья. Вот странно: ее, так любящую тишину, покой и порядок, этот шум, гам, звон и грохот никогда не раздражали. Она даже радовалась, что ее встречают так… громко. Можно сказать — салютом из всех видов оружия. В том числе и психического. Вон как Соня смотрит. Как будто сто лет ее ждала, дождалась наконец, а теперь боится, что она опять сейчас уйдет. А Наташа не боится, просто радуется встрече, налетела с разбегу, обхватила за ноги, подержалась за Асю несколько секунд, а потом сунула ей в руку конфету, отступила на шаг — и задрала вверх сияющую мордашку, заглядывает в глаза, улыбается до ушей. Приглашает ее тоже порадоваться. Васька подбежал с топотом, схватил Асю за руку, потряс изо всех сил, заорал во весь голос:

— Привет! Чего ты так долго? Иди скорей кушать!

И опять с топотом поскакал к столу, принялся двигать стулья, потащил из угла кухни еще один. Со страшным грохотом.

— А вот чтобы без паники — это слабо? — поинтересовалась тетя Фаина, оглядываясь от плиты, кивая Асе и улыбаясь. — Асенька, наведи-ка порядок, а то у меня уже никакого авторитета не хватает… Народ! Ну-ка быстро по местам! Что это вы тут ансамбль песни и пляски устроили? Человек с работы пришел, а не с вечернего променаду. Ась, иди переоденься, руки помой, причешись, что ли… В общем, минуты через три все согреется, а то я заранее не стала греть, кто ж знал, как ты задержишься…

Это был скрытый вопрос. Даже несколько вопросов: была экстренная операция или какая-нибудь бюрократическая суета, хочет ли она есть или только чайку попьет, сильно ли устала и почему не позвонила, что задержится.

— Спасибо, — сказала Ася, тоже улыбаясь тете Фаине. — Я сейчас.

Это были ответы на скрытые вопросы: операции не было, устала не сильно, есть буду, а не позвонила потому, что бессовестная… Об остальном расскажу позже.

Она щелкнула по носу опять подскакавшего к ней Ваську, потрепала стриженые вихры Наташи, быстро чмокнула Соню в щечку, строго сказала: «Всем оставаться на местах» — и пошла переодеваться, мыть руки и причесывать свой двухсантиметровый ежик волос. У больного Гонсалеса — и то волосы длиннее. И у майора квадратного. Но раз тетя Фаина велела причесаться — она причешется. Значит, так надо. Тетя Фаина всегда знала, как надо… Наверное, сейчас ей надо в отсутствие Аси быстренько сориентировать детей на правильную линию поведения. Решить вопросы внутренней политики. Скорее всего — кто-нибудь что-нибудь натворил такое, что может ее, не дай бог, расстроить. Например, Митька пару схлопотал… Хотя это вряд ли, Митька встретил ее спокойно, даже с нетерпением — мотоцикл же… Может быть, Соня опять плакала? Тоже не похоже. Соня сегодня спокойная, и глазки не опухли, и не прячет она их, хоть и смотрит с выражением лица типа «только не уходи, пожалуйста». Но она почти всегда так смотрит. Тогда, наверное, одно остается — Васька с Наташей подрались. Ну, это дело обычное, это ее ни в какую погоду не может расстроить. Дерутся они всегда подушками, а мирятся через пять секунд после самой ожесточенной драки. Причем мирятся торжественно и навсегда. Что ж тут может ее расстроить?

Тетя Фаина — перестраховщица. Просто она до сих пор помнит, как отреагировала Ася, когда в доме вдруг появился первый ребенок. То есть, конечно, ребенок был далеко не первым, и до него у тети Фаины, по ее собственному выражению, «дети не переводились». Но Ася-то об этом не знала. Поэтому, вернувшись однажды вечером и обнаружив в кресле в углу самой большой, «гостевой», комнаты крепко спящего пацана лет трех, Ася страшно удивилась.

— Копышевы подкинули, — мимоходом объяснила тетя Фаина. — Им дочка Саньку на лето привезла, а у них новости: камни в желчном пузыре, здрасте-пожалте… У нее камни, у него-то нет. Ну, так ребенка с мужиком не оставишь, верно? Вот они мне Саньку и подкинули на пару недель. Пока она в больнице будет.

Санька проснулся, открыл глаза, завозился в кресле, протянул к Асе руки и радостно сказал:

— У-у-у! Мама! На Шашу!

Ася впала в панику. Мало того что в доме чужой ребенок, так он еще, похоже, в умственном развитии отстает! С первой встречи назначил ее мамой! И что теперь делать? И где теперь будут тишина, покой и порядок? Ася потихоньку отступила от протянутых к ней Санькиных рук и растерянно спросила:

— Тетя Фаина, а почему эти Копышевы мальчика вам оставили? У них разве никаких родственников нет?

— Как же нет? — удивилась тетя Фаина. — Я и есть! Я им двоюродная бабка со стороны первой жены деда по отцу… То есть по отчиму. Да это все не важно, мы все родня. Ты не опасайся, Санька тебе не помешает, он воспитанный. И руки не свяжет, шуметь не будет. Я сама с ним заниматься буду. Не захочешь — и не увидишь, и не услышишь его ни разу. А захочешь душу погреть — так вот он, рядом… Ты когда-нибудь детей на руки брала?

— Н-нет… — Ася еще больше испугалась. — То есть да… Один раз, давно, еще на сестринской практике. Девочку одну на коленях держала. Но она уже большая была, все понимала, разговаривала хорошо…

— А! Ты думаешь, что он тормозит! — догадалась тетя Фаина. — Не, не бойся, пацан в порядке. А что тебя мамой назвал — так это у него привычка такая. Спросонья первым делом: мама! И ко мне так, и к бабке, и даже к деду… Понимает, что не мама, а по привычке все ж говорит. Сань, сам скажи Асе, что все понимаешь.

— Да! — Санька встал в кресле, придерживаясь за спинку, потоптался на мягком сиденье и опять потянулся к Асе: — Я понимаю! Все! Ты не мама. Ну ладно… На Шашу! Возьми на ручки. Я легкий.

И Ася взяла Саньку на руки. Санька обнял ее за шею, удовлетворенно вздохнул и доверительно сказал ей на ухо громким шепотом:

— Ну вот, видишь, как хорошо… Просто даже очень хорошо. Нет-да? Нет-да? Скажи — хорошо?

— Хорошо, — согласилась Ася.

Правда хорошо было. Очень хорошо. Душа грелась. С тех пор в доме тети Фаины перебывало много детей. Кого оставляли на пару часов: надо сбегать по делам, не с собой же тащить… Кого привозили на недельку-другую: мама попала в больницу, с ребенком сидеть некому. Кое-кто жил и по месяцу, и по два, и по три: в квартире ремонт, в ремонте маленькому жить нельзя. Впрочем, были не только маленькие. Были всякие — и средние, и большие уже. В общем, дети не переводились. Иногда жил один ребенок, иногда — двое-трое, иногда целый детский сад. На личный рекорд вышли в прошлом году, когда три дня подряд в доме жили двенадцать детей от двух до семнадцати лет. Потом их постепенно разобрали родители.

Время от времени Ася спрашивала тетю Фаину:

— А это чей родственник? И с чьей стороны?

— Наш, — уверенно отвечала тетя Фаина. — Чей же еще? А с какой стороны — это подумать надо. Сторон-то много… Я так думаю, что вот этот, черненький, — он с твоей стороны. То есть со стороны твоей бабки. Смотри, даже похож, да? Ну вот, я же знала, что родственник. А Надя сильно светленькая, так что твоя бабка тут, скорей всего, ни при чем. Скорей всего, это со стороны моей двоюродной сестры… То есть ее мужа… Вот кто совсем белый был… Прямо как твоя тетя Марта. Надо потом покопаться, не родня ли они между собой.

— Выходит, Надя и мне родня? — смеялась Ася.

— Выходит, и тебе, — серьезно отвечала тетя Фаина. — Я ж сколько раз объясняла: мы тут все родня.

— Если все родня, что ж их к другой родне не ведут? — не отставала Ася. — Всех — к нам!

— Так мы из всей родни самая близкая, — спокойно говорила тетя Фаина. — Дальней-то родне своего ребенка не всегда доверишь. А близкая родня — это, считай, своя же семья, только немножко расширенная… В своей семье ребенку можно сколько хочешь жить. В своей семье он никогда не подумает, что брошенный… Аська, а ты чего это все выспрашиваешь? Может, тебе дети мешают чем? Может, тебе не нравится, что их много так? Ты мне честно скажи, а то ведь я бояться буду, что тебе плохо тут.

— Мне хорошо, — честно говорила Ася. — Мне нравится, когда их много. Мне дети ничем не мешают.

Ей дети действительно ничем не мешали. Даже тот прошлогодний рекорд. Двенадцать совершенно разных ребятишек от двух до семнадцати лет незаметно растворились в огромном доме тети Фаины, в огромном ее саду, на огромном ее огороде. И — никаких эксцессов. Тишина, покой, порядок, идеальная чистота. Тишина, конечно, была относительной, галдела эта команда, почти не переставая, целый день. Но и галдеж ей не мешал. Даже весело было. Хорошо. Наверное, и детям здесь хорошо было. Потому что старались вести себя правильно — так, чтобы не отказали от дома. Смешные. Старшие помогали возиться с младшими, на огороде что-то делали, в доме мыли, чистили, обеды готовили. В качестве наказания за какую-нибудь провинность тетя Фаина отлучала от работы. Провинившийся грустил и потихоньку выпрашивал у занятых делом: дай, я картошку почищу, дай, я чашки помою, ну, немножко, ну, две минуточки… Это было тоже смешно. Предприимчивый Том Сойер сколотил бы здесь состояние… Хотя нет, не сколотил бы. Провинившихся бывало немного. К тому же денег у них не было совсем. Тете Фаине за «передержку» родители иногда деньги давали, немного, как раз на хлеб и молоко. Чаще приносили продукты, главным образом картошку и всякую зелень со своих огородов. Тетя Фаина продукты брала, хоть у нее и на своем огороде этой картошки было полно. Говорила: запас карман не тянет. Правда не тянул, все расходилось мигом. Народу-то сколько кормить надо было! То-то и оно.

Иногда выдавались дни, когда ни одного ребенка в доме не было. Ася ощущала смутное беспокойство. Что там у них случилось? Почему детей не приводят? Надо позвонить, сбегать, узнать, все ли в порядке… Потом спохватывалась: да все у них в порядке — потому и не приводят. Успокаивалась. Но все равно скучала. Привыкла уже, что в доме должны быть дети. Постоянно.

Из постоянных первым появился Митька, четыре года назад. Его из дальнего района привез тете Фаине совсем чужой мужик, никому не родня. Даже тетя Фаина не сумела установить хоть какие-нибудь родственные связи. Правда, может быть, потому, что просто не успела. Мужик торопился, ему вообще в другой город уже надо было ехать, а он и так сколько времени потерял, отыскивая дом, куда его попросили довезти пацана. Кто попросил? Да Валентина, кто же еще. Со вторым развелась, за третьего собралась, вот ведь баба неуемная… А пацан третьему не нужен. Зачем кому-то чужой ребенок? Да и второму не нужен, потому что и второму чужой. Валентина за своим третьим на севера куда-то поехала. Не бросать же сына в пустом доме? Тем более что этот пустой дом — в пустой деревне. Ну, в почти пустой. В двух-то домах еще живут. Так, доживают. Старики одинокие. Им чужой пацан — дело неподъемное. Вот Валентина и решила отправить сына к родне. Все душа поспокойней будет. Нашла провожатого, попросила по дружбе: отвези, мол, сотню дам. Что ж не отвезти, если все равно мимо ехать… Так что принимайте гостя, а вот его вещички, а вот его документы, а вот еще и деньги… Валентина, видать, не совсем еще совесть потеряла, вон, даже деньги прислала. А ему, провожатому, ничего не надо, он на детях не зарабатывает, и вообще ему уже бежать пора, так что прощевайте, добрые люди, не поминайте лихом…

Митька был длинный, тощий и гордый. В облезлой футболке и в облезлых штанах, не закрывающих щиколотки. Щиколотки тоже были какие-то облезлые. Наверное, потому, что без носков. Большие облезлые кроссовки были надеты на босу ногу. Из остальных Митькиных вещичек в облезлом брезентовом рюкзаке обнаружились еще одни штаны, еще более облезлые и короткие, допотопная байковая рубаха в черно-оранжевую клетку, относительно новые трусы, немножко протертые носки из колючей овечьей шерсти и много всякого железа — молоток, гвозди, отвертка, шурупы, кусачки, плоскогубцы, гаечный ключ…

— А это тебе зачем? — удивилась тетя Фаина. — Что это за игрушки какие странные?

— Это не игрушки, а инструмент, — солидно ответил десятилетний Митька. — В хозяйстве пригодится.

Действительно пригодилось. Десятилетний Митька был рукастым мужиком, многое умел, похоже, давно уже многому научился, любил что-нибудь чинить, усовершенствовать, в порядок приводить… И умненький был мальчик. Читал много, память хорошая была, соображал быстро и оригинально. А школу почему-то не любил. Может быть, потому, что помнил ту, где проучился три класса? Когда обнаружилось, что всех документов у Митьки — это свидетельство о рождении, пришлось Асе ехать в тот дальний район, в ту сельскую школу, где Митька начинал учиться. Надо же было его в городскую школу переводить. Из того письма, которое Валентина вложила в конверт с деньгами для тети Фаины — тысяча сто двадцать рублей! — с некоторым трудом удалось понять, что Валентина намерена вплотную заняться созданием дружной и крепкой семьи, так что в ближайшие год-полтора заниматься сыном у нее времени не будет. И она надеется, что тетя Фаина пока позанимается Митькой сама, проследит за его поведением и школьными успехами. Тетя Фаина не могла не оправдать надежд родных и близких. Вот и пришлось разыскивать Митькины следы в сельской школе.

Школа была жуткая. То есть само здание шкоты было еще ничего — сравнительно новый одноэтажный дом, в котором как раз копошились несколько баб в зачуханных спортивных костюмах, стены белили, полы красили. Весело и непринужденно разговаривали между собой вычурным матом. Наверное, это они шутили так. Или анекдоты рассказывали. Потому что после каждой тирады хохотали хором взахлеб, сгибались пополам, размахивали руками, разбрызгивая краску кистями. Увидев Асю, настороженно примолкли, — не то чтобы враждебно, а с каким-то неодобрением. У всех выражение лиц было типа «ходят тут всякие, от дела отрывают».

— Не будете ли вы так любезны, не подскажете ли, где я могу найти директора этой школы? — помолчав и поразглядывав баб очень серьезным взглядом, спросила Ася.

— Ни хрена себе, — сиплым шепотом сказала одна из баб другой, закрывая лицо локтем. — Блин! Комиссия…

Другая с сомнением подняла брови, поджала губы, подумала и таким же сиплым шепотом ответила первой:

— Да не, не комиссия… Одна, да еще в штанах… И Сергеевна не предупреждала…

— Я не из комиссии, — терпеливо сказала Ася. — Я к вашему директору по личному делу. Вернее — по личному делу одного из ваших учеников.

Бабы тут же успокоились и загомонили все одновременно на разные голоса:

— А, так Анатольна счас в доме! Обедать пошла, проститутка! Скоро уже заявится! Начнет лаяться, шо пол не докончили! Уродуемся тут с утра, как проститутки! Без жратвы, без всего! А она все бросила — и обедать! Похудеть боится, проститутка!

Бабы опять хором заржали, размахивая руками и разбрызгивая краску кистями. Одна выглянула в окно, радостно заорала:

— Анатольна! Ползи шибче! Тут тебя дожидаются! Шо ты как проститутка переваливаешься! — Обернулась к остальным, с обидой объявила: — Не, вот ведь проститутка, а? Ни хрена нам не несет! А я шо говорила? Я и говорила, шо сбрешет! Сама нажралась, проститутка, а нам — хоть бы хлеба кусок! Хоть бы картохи наварила! Два часа лындала, проститутка! Да за такое время я бы уже два пирога спекла! На всех!

— Да ты бы уж спекла, — насмешливо заметил кто-то. — Ты раз уж спекла, да сама и…

Дальше было что-то длинное, сложносочиненное и совершенно непонятное. Бабы, однако, поняли, опять заржали хором, опять стали общаться между собой не просто ненормативной лексикой, но и ненормативными голосами, и ненормативными жестами… Выражение лица у них тоже было совершенно ненормативным.

Ася вышла на крыльцо и подышала свежим нормативным воздухом, стараясь подавить тошноту. К крыльцу вперевалку подходила на редкость низкорослая и на редкость толстая тетка в цветастом ситцевом халате и в резиновых сапогах с обрезанными голенищами. Тетка на ходу ковыряла в золотых зубах щепкой. Подошла, остановилась, нерешительно поставила ногу на нижнюю ступеньку крыльца, но подниматься, наверное, передумала, задрала голову, уставилась Асе в подбородок, сильно щурясь, спросила высоким, громким, несколько скрипучим голосом:

— Это вы меня, что ли, ждете-а-а?

— Если вы директор этой школы, — осторожно ответила Ася. Она не верила, что директорами школ бывают такие… в общем — такие.

— Ну, я-а-а, — лениво сказала тетка, рыгнула, зевнула и мелко перекрестила рот. — А шо такое-а-a? Шо-то нада-а-а?

Ася в двух словах объяснила, что ей надо. Тетка слушала, сильно щурилась, зевала, мелко крестила рот, а дослушав, с облегчением заявила:

— Не, ета-а-а я не могу. Не имею права-а-а. Пусть роно само решаи-и-ить. А у меня счас вапще ремонт. Мне за имя-а-а следить нада-а-а. А то ети проститутки до осени не покрасю-у-ут.

— Зачем же вы таких мастеров нанимали? — спросила Ася, думая не об этой жуткой школе с ее жутким директором и с такими же жуткими мастерами, а о Митьке, который ходил в эту жуткую школу три года. Пешком, за четыре километра, в любую погоду. Бедный ребенок.

— Шо ж ета-а-а сразу мастера? — обиделась директор жуткой школы. — Шо я буду кого ни попадя-а-а нанима-а-ать? Ета усё наши учительши. Тута работают, у меня-а-а… Почти что все — родня-а-а.

— Да, я уже поняла, — грустно сказала Ася и пошла к мотоциклу. — До свидания.

— Ага-а-а, — сонно отозвалась тетка и опять сунула щепку в золотые зубы.

Треск мотоцикла заглушил все звуки, но Ася могла бы поклясться, что золотозубая тетка, глядя ей вслед, сильно щурясь, зевая и мелко крестя рот, высоким скрипучим голосом сказала: «Проститутка».

Легализовать Митьку в доме тети Фаины, перевести его в городскую школу и сделать временную прописку помогла Светка. Конечно, подключив своего мужа, мужниного брата, жену мужниного брата, брата жены мужниного брата и даже соседа родителей жены мужниного брата, майора милиции. Светка же помогла тете Фаине оформить опекунство над Митькой, когда через год «с северов» пришло письмо от третьего мужа Митькиной матери. Бывшего мужа. Бывший третий муж писал, что Валентина померла «от операции», так что он «спешит сообщить», что никаких алиментов ее сыну платить не будет, потому что он не его сын, он вообще ничего о нем не знал, к тому же развелся с Валентиной еще до того, как она померла. Бывший третий муж догадался прислать свидетельство о смерти Митькиной матери, но оформить опекунство все равно было трудно. Однако тетя Фаина как-то сумела доказать, что является самой близкой Митькиной родственницей. Митька остался в доме навсегда. На законном основании.

Узнав о смерти матери, о том, что теперь он на законном основании подопечный тети Фаины, и о том, что остается в доме навсегда, Митька помолчал, подумал и с достоинством сказал:

— Я отработаю. Я не буду на шее висеть. И в школу все время ходить буду. Не беспокойтесь, я вас не подведу.

А ночью потихоньку ревел, сунув голову под подушку, чтобы никто не слышал. Он был очень гордый. Он не мог допустить, чтобы кто-то его жалел, как брошенного ребенка. Он уже не был ребенком, ему все-таки уже одиннадцать лет исполнилось.

Потом постоянными оказались Василек и Наташа, брат и сестра. Почти два года назад трехлетнего Василька привела к тете Фаине пятилетняя Наташа. Объяснила: мамка уехала, сказала, чтобы ждали. Они и ждали. А потом съели всю кашу, и все сухари, и всю муку, и даже все макароны, хоть макароны очень трудно разгрызть… А потом есть стало нечего, и Наташа пошла к соседям попросить что-нибудь для Василька. Она-то сама уже большая, она уже могла есть почти все — и какие-то не горькие листья в заброшенном огороде находила, и зеленые яблоки с одичавшей яблони достать могла. А Василек был еще маленький, он листья есть не мог, болел. Соседи всполошились, конечно, накормили их обоих, выкупали в большом корыте, вытерли чистым полотенцем, одели во что-то большое, но тоже очень чистое, и положили спать на мягкий диван. Тоже чистый. Василек сразу уснул, потому что давно уже не спал от голода, а Наташа не спала — вспоминала, где она видела такие чистые подушки и одеяла. Вспомнила: давно, когда она была еще совсем маленькая, а Василька, кажется, вообще не было, она летом жила у бабушки. Наверное, у бабушки. Потому что потом мамка что-то такое говорила про бабушку. Вот у бабушки Наташа и видела такие чистые подушки и одеяла… Она вдруг поняла главное: у нее должна быть бабушка! Если мамка ушла насовсем, то им с Васильком можно поехать к бабушке! У бабушки будет настоящая еда, и Василек не будет болеть!

Наташа слезла с дивана и пошла искать хозяев, чтобы тут же рассказать им о том, что она вспомнила. Они большие, они смогут найти ее бабушку. И отвезут к ней Наташу и Василька. А потом, может быть, и мамка когда-нибудь найдется. Но это не обязательно, и так все будет хорошо.

Хозяева сидели в кухне, пили чай и разговаривали сердитыми голосами. Наверное, сейчас не надо к ним лезть. Когда мамка сердилась, Наташа к ней никогда не лезла. И Василька не пускала. Но ведь она с такой хорошей новостью к ним спешила… Она стояла у двери и никак не могла решить, рассказать им о бабушке прямо сейчас или подождать, когда они перестанут сердиться. Они все говорили и говорили сердитыми голосами, а она стояла и стояла… И нечаянно слушала. И услышала, что хозяева ругают ее мамку. Говорят, что ее мамка бросила детей на верную смерть, а сама умотала счастье искать. Что ее мамка плохим поведением свою мать до сроку в могилу свела. И теперь у детей совсем никого нет, к кому бы можно было податься. Так что придется их завтра в милицию отвести. Не у себя же держать! Они уже старые, чтобы с такими маленькими возиться. Да еще с чужими. Это тетя Фаина может хоть с десятью управляться, она двужильная, ее время не берет, да и колдунья ей помогает…

Наташа потихоньку вернулась в комнату, где спал Василек, потихоньку разбудила его, сказала, что сейчас они пойдут в другой дом, где ему дадут еще много настоящей еды, надела на него ту футболку, которую надевали на него после купания, но сняли перед тем, как уложить спать, оделась сама в ту кофту, которую хозяева дали ей, — и потихоньку, чтобы хозяева не услышали и не позвали милицию, вывела Василька из дому.

Первая же встретившаяся им тетенька показала дорогу к дому тети Фаины и колдуньи. И даже немножко проводила их, по дороге все что-то спрашивая и спрашивая. Наташа на всякий случай сказала, что у них есть и мама, и бабушка, и еще много всяких родственников. Она боялась, что эта любопытная тетенька тоже решит, что их надо отвести в милицию, раз у них никого нет. Но тетенька никуда их не повела, не доходя до дома тети Фаины, махнула рукой: «Вон там, где ворота с узорами» — и свернула в ближайший проулок, Наташа за руку довела совершенно сонного Василька до ворот с узорами, увидела, что в воротах есть калитка, осторожно толкнула ее, заглянула во двор — нет ли собаки? — втащила за собой Василька и с облегчением захлопнула калитку. Их не отведут в милицию.

— А родители где? — деловито спросил Митька, появившись перед ними неизвестно откуда. — Чего это вы одни ходите? Маленьким нельзя одним. Маленьким с матерями надо.

— Я уже большая, — сказала Наташа, настороженно глядя на этого мальчика. Она ощущала, что он совсем еще мальчик, но ее настораживал его рост. — А где тетя Фаина и колдунья?

— А, — без удивления сказал мальчик, с высоты своего роста задумчиво разглядывая эту странную пару. — Ну, тогда идемте…

На следующий день тетя Фаина нашла тот дом, где совсем одни трехлетний Василек и пятилетняя Наташа жили почти месяц. Дом был как дом, маленький и старый, но совсем не развалюха, и мебель в доме была нормальная, и необходимые вещи в шкафах, и газовая плита, и отопление, и водопровод… И даже кой-какие продуктовые запасы были: банки консервов, коробки сахара, пакеты с крупой, горохом и фасолью. В погребе стоял бочонок с квашеной капустой. В ларе оставалось ведра четыре прошлогодней картошки, слегка проросшей, но еще вполне съедобной. Только все продуктовые запасы находились в совершенно недоступных для детей местах — на верхних полках шкафов, в закрытой кладовке, в закрытом же погребе… Складывалось впечатление, что жили в доме более или менее нормально, порядок более или менее соблюдали, о детях более или менее заботились… До тех пор, пока не бросили их в этом доме совсем одних. Оставив на столе кастрюлю гречневой каши и белую булку в целлофановом пакете. Мешочек сухарей, пачку макарон и пакет муки они нашли в ящиках стола сами. А больше ничего не нашли.

Тетя Фаина внимательно все осмотрела, пытаясь понять, что же такое произошло с матерью Наташи и Василька, ничего не поняла, забрала из шкафа кое-какие детские вещички, проверила, перекрыт ли газ — и решила, что в милицию о пропаже человека потом успеет сообщить, ведь ничего же не известно, может, еще и объявится… Написала записку, что дети у нее, адрес тоже написала, приклеила записку к входной двери, закрыла дверь — ключ торчал в замке с внутренней стороны — и пошла домой ожидать появления пропавшей матери. Тетя Фаина почему-то была уверена, что пропавшая мать скоро обязательно появится.

Она появилась через четыре дня. В слезах, в ужасе и в ярости. Почему дети здесь?! Она же оставила их Лидке! Лидка же пообещала, что весь месяц будет с ними! Она же их крестная, она же не могла вот так… вот так… не могла она так подло поступить! Ведь только месяц с ними надо было посидеть! И никакой мороки! В доме — запасы жратвы на полгода вперед и деньги в коробке, Лидка знала, где коробка, а если бы не хватило, так она потом бы ей долг отдала… А сейчас вон чего — и дом закрыт, и детей нет, и записка эта, и Лидки в ее квартире нет, и телефон ее не отвечает, и соседи говорят, что она еще месяц назад уехала куда-то, с чемоданом по лестнице спускалась, в такси во дворе садилась… Как она могла?! Она же их крестная!..

Тетя Фаина велела Митьке заняться с детьми чем-нибудь интересным, чтобы в кухню не лезли, пока тут столько шума, хладнокровно переждала истерику, накапала гостье валерьяночки, спросила, как ее зовут, и приступила к выяснению обстоятельств дела:

— А ты-то, Мариночка, чего это сама от детей уехала? Как же это у тебя сердце не дрогнуло — оставить таких мелких одних в доме? А ну как заболели бы, не дай бог?… А ну как пожар, спаси и помилуй?… А ну как бомжи вломились бы, сохрани господь?…

— Так ведь Лидка!.. — рыдая, яростно хрипела Мариночка. — Она обещала!.. На следующий же день!.. Я ее убью!..

— С Лидкой мне все понятно, — не отставала тетя Фаина. — Ты лучше про себя расскажи. Это что ж за причина была такая уважительная, что ты детей бросила? Заболела, что ли?

Марина наконец успокоилась и почти внятно рассказала, что она встретила мужчину своей мечты, и так получилось, что она сразу оказалась женщиной его мечты, и они решили пожениться, а у него как раз поездка за границу, а она сроду ни за какими границами не была, такой шанс упускать — это же вообще… К тому же это можно было считать свадебным путешествием. То есть предсвадебным, какая разница… Все так внезапно решилось, одним днем, она позвонила Лидке, та согласилась приглядеть за детьми, Марина наварила детям каши, даже булку заранее порезала, чтобы не вздумали нож хватать, объяснила Наташке, что утром придет тетя Лида, будет у них жить, пока мама не вернется, дверь открывается вот так, ключом, ведите себя хорошо, ну ладно, пока, ждите… А Лидка не пришла. А телефон не отвечает. А она же не знала, что так…

— Ну, теперь знаешь, — подвела итог тетя Фаина. — И что делать думаешь?

— Я ее убью, — сказала Марина. — Гадина какая… Я ее на свадьбу не позову. Я замуж выхожу. В Москву переезжаю. У Тофика там бизнес. И дом такой — ну, вообще… Он мне уже одно кольцо подарил. Во, видите? Настоящий бриллиант. И еще подарит, он мне сам сказал: что захочу — все будет.

— И чего же ты хочешь? — с интересом спросила тетя Фаина.

Марина с готовностью стала рассказывать, как она представляет свою счастливую семейную жизнь. Увлеченно, с подробностями перечисляла, что есть у Тофика. И у нее будет все то же плюс еще то, что Тофик ей подарит. Это будет не жизнь, а поэма!..

В поэме не было ни слова о Наташе и Ваське. Забыла, наверное. Тетя Фаина напомнила.

Марина запнулась на полуслове, с трудом отвлеклась от описаний будущей счастливой жизни, без удовольствия переключилась на безрадостное настоящее и суховато сказала:

— Мы решили их пока в интернат отдать. Сейчас куда их везти? Я еще сама там не устроилась как следует. И детям в чужом доме неуютно будет. И Тофику они помешать могут. У него же серьезный бизнес, столько работы… А потом, когда все образуется, я их заберу. Заодно и подрастут пока, все-таки маленькие дети очень руки связывают.

Тетя Фаина заставила мать Васьки и Наташи написать завещание. Назначить Асю опекуном детей в случае смерти матери… Тогда Наташа и Васька остаются у тети Фаины на полном довольствии. Вот такое условие. Марина охотно согласилась. В свою смерть она не верила, а тут одной бумажкой сразу все проблемы решались: и детей не придется в интернат устраивать, и волноваться за них не надо, и дом присмотрен будет, и Тофику никто не помешает. Марина через два дня заехала попрощаться, сказала детям, чтобы вели себя хорошо, посоветовала тете Фаине сменить дверной замок в том доме — у Лидки, может, ключ есть, мало ли, — с торжественным видом выложила на стол конверт, с гордостью сказала:

— Тофик считает, что вам надо отбашлять по понятиям. Вы ж не обязаны, а сами… вот. Общем, он велел передать, что заценил такое отношение. Конкретно заценил. Мы, может, как-нибудь вместе приедем. Может, через год уже.

В конверте оказалось тридцать тысяч рублей — в эту сумму крутой бизнесмен Тофик заценил такое отношение. Впрочем, и эти деньги были в доме совсем не лишними. То есть до такой степени не лишними… Тетя Фаина иногда мечтала: вот приедет Марина со своим Тофиком, и еще один конверт на стол — нате вам!

Марина с Тофиком не приехали. Через год они оба погибли, плавая в бассейне в собственном доме. Что-то с электропроводкой случилось, и током их обоих убило в воде. Говорили — заказное убийство. Не раскрыли, конечно. Ася стала официальным опекуном Васьки и Наташи. Тетя Фаина перестала мечтать о новом конверте на столе. Светка нашла жильцов в дом Васьки и Наташи. Жильцы много платить не могли, но хоть какая-то копеечка капала… К тому же жильцы оказались очень выгодными в том смысле, что принялись приводить дом в порядок, и очень умело приводить, очень старательно, несмотря на то что это чужой дом. Нормальные люди. Похоже, когда Васька и Наташа вырастут и им понадобится свой дом, у них будет хороший дом, не развалюха какая-нибудь. Между прочим, это жильцы сами так сказали, когда попросили разрешения на ремонт и всяческие усовершенствования… Ася, как опекун детей, разрешение дала.

А у Сони опекуна не было. У Сони были родители. То есть — наверное, были. Во всяком случае, о их смерти никаких известий не поступало. Хотя, конечно, это еще ни о чем не говорило.

Соню Ася нашла прошлой осенью, почти в начале зимы, на соседней улице. Возвращалась вечером после дежурства, ползла еле-еле по раскисшей глине, с трудом удерживала равновесие, с сожалением думала, что мотоцикл пора ставить в сарай до весны… По сторонам не смотрела. Да и не было ничего интересного по сторонам. Эта улочка во всей Теплой Слободе считалась самой поганой. Дома на ней стояли самые старые, самые кривые, самые запущенные. В этих домах жили самые гнусные алкоголики, самые ненужные бабы, самые сумасшедшие старики. Раза два в год на улочке обязательно случался пожар. Ближние соседи собирались, смотрели на пожар, с азартом спорили, весь дом сгорит или все-таки успеют потушить. Пожар тушили дальние соседи. Как правило, успевали потушить до приезда пожарной машины — привыкли уже. При тушении действовали умело, слаженно и злобно. Вслух говорили: черт бы с ними, пусть бы они все сгорели наконец. Но ведь дома почти по всей Теплой Слободе впритык стоят, да еще сады густые, деревьям по полвека и больше, если огонь перекинется — все, выгорит вся Слобода. А это жалко — здесь много и вполне нормальных людей жило. И дети опять же.

На поганой улице почти ни в одном доме детей не было. Поэтому, когда в свете фары мелькнула маленькая съежившаяся фигурка, Ася встревожилась. Нечего было делать ребенку здесь, на этой улице, одному. Тем более — так поздно. Тем более — в такую погоду… Тем более — девочке.

Она догнала девочку, заглушила мотор, негромко позвала:

— Эй, ты кто? Ты почему одна гуляешь? Давай-ка я тебя провожу… Только пешком придется. А то у меня с собой лишнего шлема нет. Да и вряд ли ты удержишься сзади. Не дорога, а болото… Ну, пойдем. Тебе куда, далеко?

— Мне никуда, — неуверенно ответила девочка тонким, слегка охрипшим голосом. — Я тут живу… Вон там, в том доме… Где окошко светится.

— А почему ты домой не идешь? — удивилась Ася. — Поздно уже. Да и холодно. И разве можно одной по улицам в темноте ходить?

— Я не хожу, — еще более неуверенно сказала девочка. — Я только рядом с воротами, немножко… А то на месте стоять правда очень холодно… Я уже скоро домой пойду. Они, наверное, уже скоро уснут. Уже кончили драться.

— Кто?

Ася сначала спросила, а потом уже сообразила, что спрашивать такое у ребенка глупо и бестактно. Ну, кто может драться в ее доме?

— Мама и отец, — спокойно ответила девочка. — Они, когда сильно пьяные, быстро засыпают. А когда не сильно пьяные — сначала дерутся. Сегодня не сильно пьяные… Я тут подожду, вы не думайте, я не боюсь… А если они спать не будут — так я в сараюшку пойду, там хорошо, там сухое сено есть, в нем совсем тепло спать.

— Пойдем к нам, — предложила Ася, слезая с мотоцикла. — У нас еще лучше и еще теплее. Подожди здесь, сейчас я твоих предупрежу, что в гости тебя забираю, чтобы не волновались.

— Ой, не надо, — встревожилась девочка. — Они про меня и так не вспомнят! А вам вдруг попадет?! Они сейчас совсем сердитые…

Но Ася уже вошла в полуоткрытые перекошенные ворота, быстро прошагала по каким-то камням и кочкам к крыльцу, осторожно поднялась по сгнившим полупроваленным ступеням и постучала кулаком в расхлябанную дощатую дверь. Подождала полминуты и стукнула в дверь тяжелым, подкованным железной скобкой ботинком. В конце концов, она слабая женщина, и руки у нее не для того, чтобы их обо всякие дощатые двери уродовать. Опять чуть-чуть подождала, ничего не дождалась, уже начала расстраиваться, уже собралась еще раз пнуть эту чертову дверь железной подковой, но тут к двери из глубины дома стал приближаться галдеж, топот, еще какой-то неопознаваемый шум — и дверь со страшным скрежетом стала медленно открываться внутрь. Из темной щели потянуло сивушным перегаром и старой помойкой. В щель выглянула почти неразличимая в темноте физиономия.

— Пацан, ты чё?! — невнятно, но очень агрессивно спросил сиплый голос. Скорее мужской, чем женский. — Пацан, ты зачем?… Щас милицию вызову…

Дверь отворилась еще шире, вонь перегара и помойки усилилась нестерпимо.

— Всем оставаться на местах, — строго сказала Ася. — Руки за голову. Отвечать только на вопросы. Вы знаете, где ваша дочь?

— Ну… — Сиплый голос что-то пробормотал себе под нос и вдруг страшно заорал: — Колька-а-а! Соньку в ментовку рестовали-и-и!

— Молчать! — Ася чуть не пнула орущего железной подковой. Но это был не орущий. Это была орущая. Женщина. Женщин бить нельзя. Даже таких. — Я сказала: отвечать только на вопросы! Вы знаете, где Соня?

— А… Сонька? Гуляет, — неожиданно тихо ответила вроде бы женщина. — Воздухом дышит. Ребенок…

— А потому что такая же шалава! — За дверью возник еще один голос. Вот странно: скорее женский, чем мужской. — Растет рас… рас… растрепа, вся в тебя!.. Вот не пущщу в дом, будет знать, как гулять!.. Пусть в ментовке ночует!.. Пусть ее в тур… тур… тю-у-урму садют! Мне вас всех кормить надаелла! И ты пшла!.. Эт мой дом!..

— Ах, тво-о-ой?!!

И понеслось. Об Асе забыли. О Соне тоже забыли. Хотя вряд ли вообще помнили.

С того вечера Соня жила в доме тети Фаины постоянно. Ася еще два раза заходила к ее родителям. Первый раз — чтобы забрать ее документы. Сони-на мать, опухшая, молчаливая и почти невменяемая с тяжелого похмелья, долго не понимала, чего от нее хотят. Потом, кажется, поняла, полезла искать по углам, по каким-то ящикам и коробкам. Наконец нашла пакет, завернутый в старую газету. Сунула Асе в руку, просительно пробормотала:

— На пиво бы… А? На однусенькую баклажеч-ку… А? Я ж все ж старалась… Рылась весь день…

— День только начинается, — сказала Ася, стряхивая с пакета вековую пыль. — У милиции тоже рабочий день начинается, между прочим. Трудовые будни! Об этом никогда не надо забывать.

— А я чего? — заметно испугалась Сонина мать. — Я ж безработная… На бирже стою. С меня взять нечего.

Очень удачно получилось, что Ася успела взять хоть этот пакет, завернутый в старую газету. Там оказались все документы — не только Сонины, но и ее родителей, и свидетельство о смерти деда, который оставил этот дом в наследство сыну, и копия завещания, и план застройки, и даже квитанции за коммунальные платежи. Правда — неоплаченные. Паспорта Сониных родителей Асю поразили. Старые, выданные еще до общего обмена. На фотографиях — молодые, красивые, веселые люди. Оказывается, мать Сони звали Эльвирой Максимовной. Девичья фамилия — Соболь. Эльвира Соболь, с ума сойти… Эльвира Соболь двенадцать лет назад вышла замуж за Николая Леонидовича Ничеева. Им обоим было по восемнадцать! Значит, сейчас — по тридцать! Ай-я-яй… В это просто невозможно было поверить. Можно было поверить, что эти кадавры тридцать лет после смерти лежали непогребенными… И как хоть Соня осталась живой? Да еще и более или менее здоровой. Только худенькая очень… Ничего, у тети Фаины постепенно поправится. У тети Фаины даже Митька стал постепенно поправляться, если верить напольным весам. На глаз-то незаметно было…

Второй раз Ася пошла к Сониным родителям, когда сгорел их дом. Не до конца сгорел, опять дальние соседи успели потушить. Не сгорела одна комната и примыкающий к ней сарайчик. Если бы лето — как-то можно было бы прожить. А глядя на зиму — никак, это даже Сонины родители понимали. Сидели в холодной комнате почти протрезвевшие от нервного потрясения, но с непривычки к трезвому состоянию совсем ничего не соображали, даже говорить не могли. И кажется, не понимали, что Ася им говорит. Она билась с ними почти час. Наконец до Сониной матери что-то дошло. Она уставилась на Асю ненавидящим взглядом, пошла синюшными пятнами и захрипела, трясясь в ознобе и хватаясь грязными руками за ворот драной ватной телогрейки:

— Опекунство ей… А?! Моего ребеночка отобрать хочет… А?! А потом чтоб мы обои померли!.. Коля-а-а, эта колдунья наш дом сожгла!.. Отдавай Соньку, ведьма, отдавай, отдавай… В милицию пойду…

— Ладно, — согласилась Ася. — Забирайте своего ребенка. Только сначала вам придется заплатить семь тысяч шестьсот двадцать три рубля. Столько мы потратили на одежду для Сони, на учебники, на питание… Чеки сохранились. Сумму она назвала наобум. Просто решила, что такая сумма должна их отпугнуть. Сумма действительно отпугнула. Родители Сони уехали без дочери на следующий же день в неизвестном направлении. Соседи сказали — в другую область. В глухую деревню, где у них какая-то родня есть. Дом, где можно зиму пережить. С тех пор о них не было ни слуху ни духу. Ася очень надеялась, что и летом они не появятся. Соня тоже на это надеялась. Боялась их возможного возвращения. Иногда плакала. Асе тоже иногда плакать хотелось. Положение почти безвыходное: она не имеет права практически ничего необходимого, полезного, да просто обыкновенного сделать для девочки, потому что у девочки, видите ли, есть родители, которые имеют право и должны это делать… Надо посоветоваться со Светкой о том, как можно хотя бы в детский санаторий летом Соню устроить. Без согласия родителей, чтоб они провалились! Хорошо хоть, что в школе, где учится Соня, все понимают и не требуют, чтобы на родительские собрания являлись эти кадавры…

— Ты что-то какая-то квелая, — озабоченно заметила тетя Фаина поздно вечером, когда всех детей уже покормили, искупали, уложили и приставили к мелким Митьку, чтобы читал им на сон грядущий «Евгения Онегина». Хитрость: «Евгения Онегина» следовало знать Митьке, но просто так, не для кого-то, а самому себе, он стихи сроду бы читать не стал.

— Да я все о Соне думаю, — призналась Ася. — Что она между небом и землей… Девочка страдает.

— Не думай, — приказала тетя Фаина. — Все мы между небом и землей. Все образуется. Всегда все получается так, как должно получиться… Дальше рассказывай. Что сегодня не так?

— Роман на работу звонил. Встретиться предлагал. Потом у ворот кого-то ждал. Может, меня.

— Зачем бы это? — удивилась тетя Фаина. — Вот это сильно странно… Ладно, об этом тоже не думай. Может, и не тебя ждал. И позвонил случайно, так, от общей глупости ума. Дальше рассказывай.

— Карантин у нас с сегодняшнего дня, — печально сообщила Ася главную плохую новость. — Как минимум — дней на десять. И то еще не факт. Одну операционную даже на первый этаж перевели, к лорам. Плановые операции отложили. Больных разогнали. Весь день — не работа, а одно расстройство. Да еще менты грязи понатащили… Светка прямо устала на них орать.

— А менты откуда? — заинтересовалась тетя Фаина. — Начальника ихнего привезли, что ли? Или какому сидельцу глаз покалечили?

Ася давно уже привыкла, что тетя Фаина обладает прямо-таки сверхъестественной способностью буквально по одному слову представить общую картину происходящего с очень высокой степенью точности. Привыкнуть привыкла, однако каждый раз удивлялась, что тетя Фаина сама о чем-то догадалась, а не заранее все откуда-то узнала, пытаясь морочить ей голову, на ходу сочиняя более или менее достоверные детали, которые к общей картине отношения на самом деле не имели. Тетя Фаина, на лету анализируя все детали — и подлинные, и выдуманные, — быстро представляла несколько различных вариантов общей картины, а потом говорила: «Нет, это все из другой сказки. Должно быть вот так. А вот этого и этого не было». И всегда безошибочно отметала именно те, выдуманные детали. Сейчас Асе не хотелось развлекаться, мороча тете Фаине голову. Но и рассказывать обо всем подробно почему-то тоже не очень хотелось. Она сегодня устала даже больше, чем уставала в ночные дежурства с выпавшими на них экстренными операциями. И тревожно как-то было. Нехорошо.

— Чего такое? — настороженно спросила тетя Фаина. — Насовсем глаз покалечили, что ли?

— Да нет, не насовсем, — без обычного в таких случаях энтузиазма отозвалась Ася. — Сам Плотников операцию делал. С глазом все в порядке будет. Только ему на следующий же день другой глаз прикладом подбили. А тот, кто подбил, сегодня утром под машину попал. И вообще его за последние полтора года уже четыре раза пытались убить.

— Ага, значит, сиделец под охраной, — сделала вывод из всего этого сумбура тетя Фаина. — Четыре раза, подумать только… Видать, непростой сиделец. Ты, Аська, рассказала бы все по порядку, а? Чего мне самой догадываться, только время тратить… Ты расскажи, а потом уж подумаем, что сделать можно.

И к этому Ася уже привыкла: тетя Фаина всегда думала о том, что сделать можно. Не имело никакого значения, касалось ли это их, родни, чужих людей, чужой страны или вообще никого не касалось. Тетя Фаина считала, что любой человек может сделать что-то для того, чтобы помочь себе, родне, чужим людям, чужой стране или вообще воцарению порядка во Вселенной. Тетя Фаина всегда придумывала, что можно сделать. И Ася ей рассказала все, что произошло в отделении сегодня, и что сама увидела, и о чем догадалась, и о чем ей рассказал квадратный, и какие меры она приняла. Да ладно, меры… Полумеры, конечно. Но она ведь не знает, что в таких случаях надо делать. Это они знают. То есть должны знать… А делают черт знает что. Маразм.

Да еще Роман со своим предложением встретиться. И со своей машиной, разрисованной, как божья коровка. То есть не со своей машиной — откуда у него такая? Но ведь рядом стоял.

— О нем ты тоже не думай, — сказала тетя Фаина. — Случайно не случайно — наплевать. Это же не твоя забота. Пусть эти разбираются… А вот ребятишек жалко.

Ася удивилась. Ни о каких ребятишках речь, кажется, не шла.

— Всех ребятишек жалко, — объяснила тетя Фаина, уловив ее замешательство. — Сидельца жалко. Ведь непременно придут убивать, раз уже четыре раза пробовали. Майор этот прав — в больнице его достать легче. Так что должны прийти. И майора жалко. Этот защищать кинется, собой закрывать… Ну, не знаю, как там у них положено. И ментов жалко. Какие честные — те не разбегутся, те в драку полезут, так что в них тоже стрелять будут. Какие купленные — тех покупатель не захочет в живых оставлять. Зачем ему свидетели? Так что мне всех жалко. Даже купленных. У них тоже и матери есть, и жены, и дети… Осиротеют.

— Господи помилуй, какой страшный детектив, — испугалась Ася. На самом деле испугалась: предположения тети Фаины имели обыкновение сбываться. — Это что, все обязательно так и будет? Тогда ведь надо делать что-то! Надо срочно какие-то меры принимать!

— Да ты ведь уже сделала кое-что, — одобрительно сказала тетя Фаина. — Молодец, все правильно придумала. И я еще до завтра подумаю. Завтра убийцы еще не явятся. Карантин — это хорошо. И что караул из палаты развели — это тоже очень хорошо. Теперь убийцам сильно думать придется, как в карантинное отделение влезть. И ментов покупать без толку — они тоже от сидельца далеко. Нет, завтра днем не сунутся. А ночью — тем более не сунутся, ночью сквозь замки они ломиться не будут. Зачем им целую войну затевать? Я так думаю, что они окончания карантина подождут. Как у вас там народ туда-сюда начнет опять шататься — так и они подлезут… И еще вот что я тебе скажу, Аська. Если Роман опять вдруг объявится, ты с ним поговори. Послушай внимательно, что спрашивать будет. Я думаю, он про работу тебя спрашивать будет. Про карантин и вообще… А что ему отвечать — это ты у майора спроси.

— Тетя Фаина, откуда вы все это знаете? — спросила Ася, с тревогой чувствуя, как в солнечном сплетении опять возникает тухлый холод. — И про убийц знаете, и про ментов продажных… И даже про то, что Роман спрашивать будет…

— Живу давно — вот и знаю много, — рассеянно ответила тетя Фаина. — Ты не бойся ничего. Наше дело правое, мы победим. А завтра я тебе баньку истоплю. Пораньше. До обеда попаришься, потом поешь как следует, потом поспишь до вечера, и на дежурство — как новая. Завтра никто детей не приведет, только наши будут, так что спокойно отдохнешь.

— Я завтра хотела уже огородом заняться, — вспомнила Ася. — Митька говорит, что через пару недель картошку сажать надо, а у нас конь не валялся… Придется у Забродиных опять этот… эту машину просить. Забыла, как называется.

— Культиватор, — подсказала тетя Фаина. — Ерунда, а не машина. Да ты не думай об огороде. Сто раз еще успеется. Митька просто мечтает от школы хоть на денек увильнуть, вот и говорит, что сажать пора. Что бы он в этом понимал… А хоть и понимает — подумаешь, через две недели! У тебя отпуск через неделю, так что нечего заранее жилы рвать…

Они негромко говорили о ежедневном, привычном, нормальном, и Ася постепенно успокаивалась, переставала бояться, возвращалась к своему обычному состоянию спокойной уверенности в том, что все будет хорошо. С первого, дня в доме тети Фаины она жила в этой спокойной уверенности. Что бы ни случилось — а случалось всякое, — все равно она знала: все будет хорошо. Конечно, само собой ничего не устроится. Но они все сделают для того, чтобы устроилось так, как надо. Наше дело правое, мы победим.

— А послезавтра твоих позовем, — тихонько говорила тетя Фаина, украдкой поглядывая на Асю. — Мать с теткой давно к нам рвутся, да я препятствую. Ты и так от шума устаешь. А послезавтра — ничего, ты после дежурства придешь, поспишь немножко, а к обеду я тебя разбужу, вот тогда пусть и приходят. Ты ведь не против? У тебя ведь других планов нету?

— Не против, — зевая, отвечала Ася. — У меня никаких планов нет… Если ничего не случится на работе.

— Типун тебе на язык, — укоризненно сказала тетя Фаина и постучала костяшками пальцев по столу. — И что за привычка такая — плохого ждать? Сколько раз говорила: что ждешь — то и сбывается… И что там может случиться такого?…

Мобильник, лежащий на столе рядом с Асиной чашкой, тихонько рассыпал тонкий перезвон стеклянных колокольчиков. Тугарин. Под этим именем она записала квадратного, то есть майора Мерцалова. Что ждешь — то и сбывается… Нет, нет, нет, ничего плохого она не ждала, ничего не случилось…

— Что случилось? — Ася сама услышала признаки паники в своем голосе. Нехорошо. Она не имеет права паниковать. Она может только расстраиваться.

Квадратный ответил не сразу. Наверное, тоже признаки паники в ее голосе услышал. Совсем нехорошо. Пару секунд молчал, потом неуверенно сказал:

— Ничего… Ну, ничего такого… Ситуация под контролем. В камере… то есть в палате у Гонсалеса Елена Львовна сидит. А я посты проверил. И все двери. И окна тоже. И сигнализацию. Все в порядке.

— Благодарю за службу, — сухо сказала Ася. — Вольно.

— Служу России, — серьезно ответил квадратный. — Ася Пална, а вам кто-то звонил. После того, как вы уехали. Мужской голос. Представился знакомым. Елена Львовна говорит, что это не из ваших пациентов, она все голоса помнит… Спросил, когда будете. Елена Львовна сказала, что вы дежурите завтра в ночь, заступаете на смену в двадцать ноль-ноль. Он спросил ваш домашний телефон. Она сказала, что не знает. Он спросил, как же тогда врача вызывают в больницу, если срочно нужно. Она сказала, что машину домой посылают. Он спросил, по какому адресу…

— Господин майор, не морочьте мне голову, — перебила его Ася. — Вы же хотите знать, нашел меня мой бывший муж или нет… Докладываю: не нашел. Жду инструкций: если найдет — что ему можно говорить? Я имею в виду подробности о военном положении в отделении. Мы тут с тетей Фаиной посоветовались, и я решила, что при удобном случае надо дать понять, что карантин кончится через две недели, а больной Гонсалес пробудет в больнице не меньше месяца.

— Тетя Фаина — это кто? — настороженно спросил квадратный.

— Родня, — подумав, ответила Ася.

— Ваша родня? — уточнил квадратный.

— И моя тоже. Скорее всего — и ваша тоже. Но это не важно — чья именно. Просто родня… Родня всех людей доброй воли, во всем мире и его окрестностях.

— Нет, как это — не важно? — заволновался вдруг квадратный. — Я что-то никакой тети Фаины среди родственников не помню!

— Тетя Фаина, — позвала Ася, не отворачиваясь от трубки. — Вы Тугарину-змею с какой стороны родня?

Квадратный булькнул и затаил дыхание.

— Скорее всего, со стороны Чингисхана, — с готовностью ответила тетя Фаина, которая сидела тихо, подшивала полотенце и с интересом слушала разговор. — Если это точно Тугарин, а не самозванец какой-то.

Квадратный услышал, неуверенно возразил:

— Так я же русский… И имя, и по паспорту тоже…

— Он самозванец, — передала Ася тете Фаине.

— А, тогда, скорее всего, со стороны Лжедмитрия, — решила тетя Фаина. — Но это надо проверять. С самозванцами всегда так — никакой полной ясности. Может, там и поляки какие затесались. Одна моя двоюродная бабка за шляхтича вышла. Тоже самозванцем оказался. Никакой не шляхтич, а польский еврей.

Квадратный опять все услышал, засмеялся и с интересом спросил:

— Ася Пална, а вы по национальности кто?

— Это смотря с чьей стороны… Если со стороны Гейне — то немка. Если со стороны Пушкина — эфиопка. Хотя и у них тоже бог знает кто в предках ходил. Со стороны одной из бабушек — калмычка или казашка. Или туркменка. Правда, отец у нее был латышом. Да какая разница? Нам, татарам, все равно… Вы бы, господин майор, прямо сказали, что конкретно вас интересует. Я наводящих вопросов не понимаю, а может быть, даже боюсь понять. Вы не говорите, почему позвонили, и меня это настораживает. Там у вас действительно все в порядке? Или вы что-то хотите у меня узнать, но не можете сформулировать такой наводящий вопрос, чтобы я наконец поняла, что от меня хотят услышать?

— Какие это наводящие вопросы? Никаких наводящих, я всегда прямо спрашиваю… — Квадратный вздохнул и прямо спросил: — Ася Пална, а у вас глаза какие? Мы с Гонсалесом тут… э-э-э… разошлись во мнениях. Он говорит, что черные. А я же помню, что светлые совсем… Я же близко видел…

— Интересно, на что вы спорили, — хмуро сказала Ася, услышала возмущенное: «Как вы могли подумать!» — и спросила у тети Фаины: — Какие у меня глаза?

— Сонные, — уверенно ответила тетя Фаина. — Совсем сонные, спишь на ходу. Ну, так и пора уже, без пяти одиннадцать…

Квадратный и это услышал, спохватился, виновато заговорил:

— Да, действительно, вы же после работы, и дома, наверное, дела, а я тут мешаю… С моей стороны это непростительная вольность… Вам отдохнуть надо, а я звоню ночью… Не сообразил. Виноват. Спокойной ночи, Анастасия Павловна.

— Спокойной ночи, господин майор, — сказала она. — И не переживайте уж так-то… Тем более что звонок — это вольность еще простительная, а в ваши переживания я все равно не верю. Лучше проследите, чтобы больной Гонсалес соблюдал режим. И ни в коем случае не лежал на левом боку.

— Слушаюсь! Разрешите выполнять?

— Выполняйте. И очень старательно.

— Спокойной ночи, Ася Пална. До завтра.

— До завтра, господин майор. Спокойной ночи.

Ася положила телефон на стол и некоторое время задумчиво смотрела на него. Чего квадратный звонил-то? Если только затем, чтобы узнать, нашел ли ее Роман, то к чему был весь остальной театр у микрофона? Может быть, позвонить Алексееву, выспросить у него, что там на самом деле происходит? Но если бы происходило — Алексеев сам бы ей позвонил. Что-то в звонке квадратного все-таки было странным.

— А Тугарин заинтересовался, — загадочным голосом вдруг заметила тетя Фаина.

— Чем?

— Совсем уже не соображаешь, — вздохнула тетя Фаина. — Спишь на ходу… Он тобой заинтересовался. Чего тут думать? Не из-за Романа звонил. Не по службе. Просто так, поговорить с тобой хотел. Голос услышать.

— А-а, — успокоилась Ася. — Тогда ладно. Тогда я правда спать пойду, поздно уже… А то боялась — вдруг с больным опять чего-нибудь? Думаю: темнит чего-то, боится сказать… А если просто поговорить — тогда я спать спокойно буду… Спокойной ночи, тетя Фаина.

— Спокойной ночи, глупая, — ответила тетя Фаина и засмеялась.

Чего это они сегодня все смеются? Тетя Фаина смеется ни с того ни с сего, квадратный смеется ни с того ни с сего, даже больной Гонсалес во время перевязки смеялся ни с того… Нет, больной Гонсалес смеялся над ее веснушками. Но веснушки — это повод. А настоящая причина веселья больного Гонсалеса — это то, что оперированный глаз видит. И больного Гонсалеса можно понять.

А чего смеются остальные — этого понять нельзя. Завтра надо будет спросить.

Утром позвонила Светка. Очень официальным голосом отрапортовала:

— Анастасия Павловна, ночь прошла без эксцессов. Ситуацию контролировали доктор Алексеев, медсестра Шалимова и санитарка Стасова. Случаев нарушения режима не зафиксировано. Завтрак больному Гонсалесу доставлен в палату. Аппетит у больного хороший… Даже очень хороший.

— Благодарю за службу, — сказала Ася и засмеялась: — Светка, а ты чего это так развлекаешься с утра пораньше? Слушает кто-нибудь, что ли?

— Так точно! — доложила Светка.

— А, майор, наверное, — догадалась Ася. — Ты зачем его опять пугаешь? Для профилактики? Или все-таки какая-то причина есть?

— Так точно, — обиженным голосом сказала Светка. — Все-таки есть… Эти темнилы заранее не предупредили, а сегодня к больному Гонсалесу отец приедет. Ему свидание разрешено. Больному. Или отцу… В общем, отец в отделение придет. Кажется, в четыре часа… в шестнадцать ноль-ноль.

— Ну, придет и придет… — Ася никак не могла понять, что Светка от нее хочет. — Ну, заставишь его руки вымыть. Бахилы надеть… Что еще? Спиртом всего протри. На анализы пошли. Прокипяти с хлоркой и намажь зеленкой.

— Я свою работу знаю, — с законной гордостью отозвалась Светка. — Но то, что вы перечислили, — это все-таки объем работы, рассчитанный не для одного человека, Анастасия Павловна.

— А, ты хочешь, чтобы я пришла! — наконец поняла Ася. — Мне зачем-то надо встретиться с этим отцом, да?

— Так точно, — подтвердила Светка.

— А я ведь сегодня в ночь, — грустно напомнила Ася. — Хотела отдохнуть как следует, огородом заняться… Может, даже поспала бы немножко. Нет у тебя сердца, Светлана Алексеевна.

— Так точно, — твердо сказала Светка и вздохнула.

Ася тоже вздохнула. Спать днем она, конечно, не собиралась, а вот огородом заняться действительно пора бы. Интересно, с какой стати Светка решила, что Асе надо встретиться с отцом Гонсалеса? Скорее всего — только для того, чтобы лишний раз напугать ментов. Опять спектакль дурацкий устроить. А потом, тараща хитрые коричневые глаза, рассказать им страшным голосом, что не дай бог Асю Палну расстроить, она у нас колдунья, так что такое может сделать…

— Тебе просто скучно, — с упреком сказала Ася. — И скучно, и грустно, и совершенно некому руку подать. Сегодня в день кто дежурит?… Ну да, Лариса Ивановна. Она серьезная, с ней ментов не погоняешь…

— Ага, серьезная! — Светка недовольно посопела, помолчала немного и быстро заговорила уже другим тоном: — Ну, ушел наконец-то… А то стоит и стоит, медом ему здесь намазано… Ась, эта серьезная Лариса как пришла — так начала вокруг зэка отираться. Плотников сам зэку перевязку делал, а она рядом крутится: «Дай посмотрю, дай посмотрю»… И майору тоже глазки строит. Серьезная!

— Не одной же тебе всем глазки строить, — ехидно заметила Ася, — свои хитрые коричневые глазки… А? Небось Лариса опять в новых туфлях явилась, вот ты на нее и обиделась. Давай не темни уже, говори человеческим голосом, что ты там про отца Гонсалеса узнала. Ведь узнала же что-то?

— Да не то чтобы узнала… В общем, майор с кем-то по телефону говорил про этого отца. Я так поняла, что этот отец должен что-то знать о том, кто его младшего убил. И почему старшего посадили, а потом тоже хотели убить. Но до сих пор молчит и следствию не помогает… Примерно что-то в этом роде. Ведь это правда странно, да? Родной сын все-таки… А что Лариса в новых туфлях — мне категорически плевать. Все равно уже в бахилах ходит.

— Подожди, а при чем тут я? Я этого отца допрашивать, что ли, буду? — удивилась Ася, не обратив внимания на вариации на тему новых туфель. — Так я не следователь, а…

— Ну да, слабая женщина, — подсказала Светка.

— Правильно, — согласилась Ася. — Но вообще-то я хотела сказать, что у меня другая работа. Говори уж наконец, что ты там задумала. Зачем мне надо встретиться с этим отцом?

— К тете Фаине его отвезешь, — решительно заявила Светка. — Тетя Фаина его на раз расколет. Чего в прошлом году во сне видел — и то вспомнит. А то ишь ты — следствию помогать не хочет! Родной сын страдает ни за что, а он молчит!

— Ты-то откуда знаешь, что он ни за что страдает? — насторожилась Ася. — Подумать только, все уже всё знают… Тайна следствия называется! По радио, что ли, они все рассказывают?

— Никто ничего не знает, — строго сказала Светка. — В том-то вся и беда, что ни хрена они толком не знают… В общем, надо бы отца Гонсалеса к тете Фаине отвезти. Так что приезжай-ка ты часикам к пяти. Они уже посвиданькаются, ты его в охапку — и домой.

— Свет, ты все-таки странная… А если он не согласится со мной ехать?

— Ась, это ты странная, — рассердилась Светка. — Ты когда-нибудь видела мужика, который не согласился бы с тобой ехать?

— Да никто и не соглашается, — не очень уверенно сказала Ася. — Правда, я никого и не спрашивала, согласится или…

— В общем, так, Анастасия Павловна! — Светка, не дослушав ее возражения, опять заговорила голосом отличника боевой и политической подготовки. — Ваши указания выполняются персоналом неукоснительно! Все, о чем вы распорядились, будет выполнено к вашему прибытию!

— Я ни о чем не распоряжалась, — недовольно сказала Ася. — Все развлекаешься, бессовестная… Опять, что ли, майор поблизости засветился?

— Так точно. Так когда вас ждать?

— По-моему, дурь все это.

— Никак нет!

— Светка, ты авантюристка.

— Никак нет!

— Ладно, сейчас с тетей Фаиной поговорю, — решила Ася. — Как она скажет — так и сделаю. Вот не было печали… Как будто у нее без этого забот мало.

— Так точно!

— Тьфу на вас, сержант Матвеева, — грустно сказала Ася. — Два наряда вне очереди… И вот обязательно же надо вам не в свое дело влезть! Ладно, конец связи.

— Есть! — гаркнула Светка и отключилась. Ася сунула телефон в карман и пошла говорить с тетей Фаиной.

Тетя Фаина Светкину идею поддержала. Кто бы сомневался… Тетя Фаина тоже считала, что в чужое дело надо влезть обязательно. Особенно если это дело такое необычное. В их спокойной, размеренной, тщательно спланированной жизни страшные детективы все-таки не каждый день случаются. Ася считала, что от страшных детективов лучше бы вообще всю жизнь держаться подальше, но свое мнение не высказывала. Чего высказывать-то? Тетя Фаина ее мнение наверняка и так знает, и если вслух высказывает свое, прямо противоположное, — значит, у нее на это есть причины. Если она эти причины не озвучивает — значит, и на это есть свои причины. Хотя в глубине души Ася подозревала, что единственная причина — это врожденное неуемное любопытство тети Фаины. Точно такое, как у Светки. Вот уж кто наверняка родня. Фамильное сходство характеров.

— Баньку придется отложить, — решила тетя Фаина. — А то что ж сразу после бани будешь на своем драндулете с ветром наперегонки… Опять перед ночью не поспишь — вот это нехорошо… Ладно, тогда лезь прямо сейчас в ванну, а потом я тебя чаем разотру. Ничего, сутки продержишься. Завтра после работы будет тебе и банька, и мед с перцем, и лед с травкой, и сон в летнюю ночь.

Тетя Фаина знала невероятное количество рецептов народной медицины. И все эти рецепты Ася уже успела почувствовать на своей шкуре. В буквальном смысле слова. И все эти рецепты ей чрезвычайно нравились. Тетя Фаина умела делать такие лосьоны, мази, маски, отвары и еще неизвестно что, которые дали бы сто очков вперед любой лучшей лечебной косметике лучших фирм мира. И в его окрестностях. С самого начала, когда тетя Фаина только начинала лечить Асе руки и учила пользоваться всеми своими зельями, Ася вслух удивлялась, почему такие ценные знания, которые никто и не думает утаивать от широкой общественности, не используют те самые лучшие фирмы. И не лучшие тоже. И вообще никакие не используют. Тетя Фаина снисходительно объяснила:

— Да нет, кое-что используют. Так, по мелочи, пустяки всякие. Что для всех годится. А для всех мало чего годится, вот они малым и пробавляются. Для фирмы что важно? Прибыль. Большая прибыль — от большого оборота. А какой оборот будет, если они будут делать не для всех, а для каждого? Люди-то все разные, если для каждого специальное средство делать — это ни у какой фирмы сил не хватит. А я для каждого могу отдельно делать, мне оборот глаза не застит. Мне главное — не перепутать, какая банка для тебя приготовлена, какая — для Соньки, а какая — для мелких. А то прошлый раз Соньке голову чуть медом не намазала… Хорошо, заметила вовремя, а то девка исчихалась бы вся…

— Тетя Фаина, откуда вы все это знаете? — удивилась Ася.

— Ну, здрасте, — тоже удивилась тетя Фаина. — Я же тебе рассказывала: меня мать учила, а ее — бабка, а бабку — прабабка…

— Да нет, я не о рецептах! Откуда вы знаете о фирмах, о прибыли, о больших оборотах?… Тоже бабка-прабабка учила?

— Не, это по телевизору показывали, — призналась тетя Фаина. — Только не про фирмы эти, а вообще про экономику. Про макроэкономику, во как. Да я думаю, какая разница — макро или микро? Что нефтью где-то там торгуют, что петрушкой у нас на рынке — все равно по одному экономическому закону. Эта экономика — такая интересная наука, оказывается! Жаль, что раньше не знала. Ну, ничего, мне тут кое-какие журналы принесли, так что, может, поучусь немножко. Потом тебе расскажу.

И к этому Ася уже привыкла: тетя Фаина практически каждый день натыкалась на что-то новое, ранее ей неизвестное, и тут же находила необходимым этому новому немножко поучиться. В доме время от времени появлялись какие-то научно-популярные издания, учебники, просто ксерокопии публикаций на многоразличные темы, и тетя Фаина охотно делилась с домашними полученными знаниями. Чаше всего — с собственными комментариями и выводами, всегда в высшей степени неожиданными. Вот и сейчас, строго приказав Васильку и Наташе десять минут сидеть смирно, смотреть мультики и под ногами не путаться, тетя Фаина пришла к Асе в ванную со своими банками, тут же вылила из них в воду пахучие отвары и настойки, какой-то отвар вылила прямо Асе на голову и на спину, принялась растирать ей шею, плечи и спину твердыми сильными пальцами, а между делом завела очередную лекцию о предмете, которому, наверное, только что немножко получилась.

— Ты знаешь, Аська, что арабы своими цифрами наделали? Не знаешь… И никто не знает, потому что никто над этим вопросом не задумывался. Вот я тебе сейчас объясню. Раньше какие цифры были? Римские. Ну ладно, какие маленькие — те еще можно простить. А какие большие — это же чистое издевательство! Икс икс эль — из такой громотухи можно какую-нибудь толковую формулу сочинить? Да ни боже мой. Если бы арабы свои цифры не придумали, мы бы до сих пор никакой алгебры не знали. И тригонометрии. И чего там еще?… Ну, всякая высшая математика. А без высшей математики какая высшая физика? Тоже — никакая. Пошла бы наука совсем другим путем. И никто бы не придумал атомные реакторы, бомбы, ракеты и еще много всякой дряни. Может, даже и до электричества не додумались бы. Это, конечно, не очень удобно. Но зато ведь и Хиросиму не бомбили бы! Правильно я говорю? Ну, вот и выходит, что это арабы со своей арифметикой во всем виноваты. Правда, сами от нее и пострадали. На них-то тоже вон сколько ракет выпустили. Э-эх, глупость какая: придумали незнамо сколько веков назад, а расплачиваются потомки… Ты чего фыркаешь? Тебе щекотно или от травы?

Ася фыркала от удовольствия. Удовольствие было множественным — от речей тети Фаины, от ее маленьких твердых пальцев, из которых прямо в позвоночник вливалась какая-то веселая сила, от горячего аромата ее зелий, с которым не сравнились бы ни одни духи в мире… Вообще жить рядом с тетей Фаиной было одно удовольствие. То есть много удовольствий.

— Ну все, — сказала тетя Фаина и пошлепала Асю ладонью по спине. — Хватит на сегодня. Теперь прохладненькой водичкой окатись и мордаху льдом протри. Вот лед, в кружке, видишь? Не сильно холодный, поплыл уже… Ой, погоди, твой телефон звонит… Светка, наверное. Только она умеет так не вовремя. Ладно, я сама поговорю, включай душ, нечего процесс прерывать…

Ася тоже считала, что нечего процесс прерывать из-за каких-то там телефонных звонков. Тем более что со Светкой она сегодня уже говорила, а если звонит кто-то другой — тогда тетя Фаина либо телефон ей в ванную принесет, либо попросит звонившего позвонить попозже, либо спросит, что передать. В общем — разберется. Тётя Фаина всегда во всем разбиралась безошибочно.

Сполоснуться прохладной водичкой, умыться замороженным отваром ромашки, растереться жестким, как терка, полотенцем, влезть в халат — на все это ушло минут пять. Ну, по крайней мере не меньше четырех. Ася вышла из ванной и обнаружила, что тетя Фаина до сих пор с кем-то разговаривает по ее телефону. Точно — не со Светкой.

— Нет уж, ты мне голову не морочь, — возмущенно говорила тетя Фаина. — Как это можно не знать дедовых братьев? Да хоть бы и двоюродных, какая разница… Они же оба из Ростова, правильно я говорю? Да не может быть, а точно! Не уверен — проведи расследование! Ты же мент, так что обязан уметь. Как?! Кино, что ли, не смотришь? Улики остаются всегда, такие вещи знать надо… Ты точно майор? Господи, куда мир катится… Я бы тебе и старлея не присвоила… Так вот, я и говорю: оба они из Ростова. Который на Дону. Запиши, а то ведь обязательно перепутаешь… Один из братьев потом в Адлер уехал. А другой так в Ростове и остался. На Дону. Женился на закройщице верхней мужской одежды. Ее отчим был двоюродным дядей моей троюродной сестры. Так что мы с тобой, майор, очень близкие родственники. Можешь звать меня тетей Фаиной. А я тебя буду звать Тугариным. Зря тебя Ильей назвали. Илья — это русский богатырь… Нет, погоди, какой же ты русский? Мы же только что выяснили, что ты из ростовских Мерцаловых! А у них в роду из русских только один был, да и тот — приемный сын того брата, который потом в Адлер… Этот русский потом на еврейке женился, так что тоже не считается. Правда, у той еврейки папа турком был. Но это не важно, потому что у евреев национальность считается по матери. Слушай, а у тебя мать-то кто? Ну при чем тут химик? Старлей, тебя надо в рядовые — и сразу на гауптвахту. Сейчас на гауптвахту сажают? Я спрашиваю, кто у тебя мать! Из каких мест и какого роду-племени! Девичья фамилия у нее какая?… Погоди, потом расскажешь. Ася освободилась. Передаю трубку. Спокойной вахты, майор.

Ася сделала выражение лица типа «как не стыдно хулиганить» и взяла телефон.

— Я все-таки еще майор? — с облегчением спросил Тугарин. — Вот спасибо, тетя Фаина, а то я уже испугался…

— Я не тетя Фаина, — строго сказала Ася. — Добрый день, господин майор… Хотя после вашего вопроса я уже и не знаю, как к вам обращаться. У вас какие-то сомнения по поводу собственного звания? Вас что — разжаловали или повысили? Или у вас вообще другое звание, а майор — это часть легенды? Впрочем, это не мое дело. Я ведь могу обращаться к вам просто: гражданин начальник.

— Ася Пална! — радостно закричал гражданин начальник. — Добрый день! Я уж думал, тетя Фаина успеет меня на расстрел послать, пока вы были заняты! Интересная у вас семья…

Ася подумала, что семья у нее даже интереснее, чем ему кажется, но вслух сказала прямо противоположное:

— Совершенно обычная семья. Крепкая ячейка советского… то есть российского общества. Прошу прощения, что заставила ждать. Я не знала, что это вы звоните. Обычно тетя Фаина отрывает меня от любого занятия, если звонят по делу. Вы ведь по делу звоните, я правильно понимаю ситуацию?

— А?… Да-а… — Тугарин, кажется, несколько растерялся, но тут же взял себя в руки и заговорил служебным голосом: — Я по делу, да, безусловно… Докладываю: сегодня заключенного… то есть этого, как его… больного Гонсалеса должен навестить отец. В шестнадцать ноль-ноль.

— Да, я в курсе, — отозвалась Ася и с интересом прислушалась, как Тугарин недовольно засопел. — Мне Светлана Алексеевна уже доложила.

— Ну, естественно, — обиженно сказал Тугарин. — Сама доложила, а потом меня ругала, что я вас не предупредил. Я говорю: зачем? Посторонняя информация, никому не интересно. А она говорит, что вы должны знать все, что происходит вокруг.

— Вообще-то все должны знать, что вокруг происходит. С закрытыми глазами жить… опасно. — Ася вспомнила, что как к заключенным, так и к больным принято являться с передачами, и тут же по привычке начала давать руководящие указания: — Обязательно проверьте, что отец принесет Гонсалесу. Ни в коем случае не пропускайте спиртное, сигареты, кофе, консервы, чай, соленые и маринованные овощи, медикаменты, колбасные изделия… Впрочем, вы все равно что-нибудь забудете. Пусть Светлана Алексеевна сначала все проверит, и что разрешит — то и передадите.

— Я уже понял, что у вас хуже, чем в тюрьме, — сказал Тугарин и вздохнул. — Даже чай нельзя! Ну, вообще… А спиртного и сигарет никто и не принесет. Гонсалес сроду и не пил, и не курил. Спортсмен.

— У нас лучше, чем в тюрьме! — Ася обиделась. — В тюрьме людям глаза калечат, а у нас — спасают зрение! Вы ощущаете разницу, гражданин начальник?

— Ася Пална, вы расстроились? — помолчав, опасливо спросил Тугарин. — Я ж просто так ляпнул… Виноват… не подумал. Я обязательно попрошу Светлану Алексеевну передачу проверить. И все ваши распоряжения… М-да… в общем, не волнуйтесь, все будет в порядке. А когда вы придете?

— Когда освобожусь, — со значением сказала Ася. — У меня сегодня чрезвычайно плотный график. И так уже пришлось кое-что передвинуть.

— Конечно, конечно, — спохватился Тугарин. — А тут еще я вас от дела отрываю… Виноват. Тогда до встречи, да? Ася Пална, вы уж побыстрее освобождайтесь… И приходите. Я ждать буду.

— Зачем? — подозрительно спросила Ася. — У вас что-то с глазами? Так обратитесь к Ларисе Ивановне. Или к самому Плотникову, он наверняка в отделении.

— При чем тут глаза? — удивился Тугарин. — У меня с глазами все в порядке. Наверное. Я вас ждать буду не по поводу глаз, а… В общем, это не телефонный разговор.

— Хорошо, я попробую освободиться побыстрее, — сказала Ася и тяжело вздохнула. — Надеюсь, у вас имеются очень веские причины отрывать меня от дела. До встречи. Конец связи.

Никаких особых дел у нее сегодня не было. Так, всякая мелкая ерунда по хозяйству. Но Тугарину это знать не обязательно. Ему обязательно знать, что Асю Палну по пустякам беспокоить не следует. А то Ася Пална, чего доброго, и расстроиться может. А чем это кончится — об этом даже Светлана Алексеевна думать боится. Надо этих трепачей время от времени щелкать по носу, чтобы не думали, будто в сказку попали. А то начнут звонить по пустякам каждые полчаса. Телефон заряжать замучаешься.

Ася вздохнула и пошла заряжать телефон. Похоже, это было главным делом в ее сегодняшнем чрезвычайно плотном графике. Еще — помочь тете Фаине с обедом, догладить наконец выстиранное еще позавчера белье, достроить наконец вместе с Васильком начатый еще три дня назад дом из пластмассовых запчастей, дорисовать наконец вместе с Наташкой начатую еще неделю назад картину, задуманную как букет цветов посреди пустого стола, но по ходу дела превратившуюся в перегруженный донельзя натюрморт — стол, плотно заставленный блюдами со всякими продуктами питания, так что для цветов там места не осталось. Наташка уже забыла тот страшный голодный месяц в пустом доме, но к любым продуктам питания до сих пор относилась с трепетной нежностью. И еще была у нее привычка: как изъявление радости, благодарности, общего благорасположения или в качестве утешения украдкой совать в руку человеку что-нибудь вкусненькое. Для таких случаев у Наташки в карманах всегда были несколько конфет, пара сухариков с орехами или капустная кочерыжка. Отучить ее от этой привычки было невозможно. Впрочем, никто особо и не старался. Просто взяли с нее слово, что жареные пирожки, копченую курицу или, например, соленые огурцы она в карманах носить не будет. Наташка слово дала и завела себе специальную коробку для той еды, которую нельзя носить в карманах. Коробка стояла в холодильнике немножко в сторонке от всего остального, и на нее никто не посягал, Наташка раздавала из нее пирожки и соленые огурцы тем, кому сама считала нужным. Вообще-то всем. Она была благорасположена ко всем без исключения. Опять же — утешать многих время от времени приходилось. Особенно Митьку, который очень страдал, не имея права гонять на мотоцикле, и Соню, которая страдала непонятно почему, но очень сильно — так, что иногда даже плакала, спрятавшись где-нибудь в укромном углу большого дома, а если в доме было столько народу, что не очень-то спрячешься, то Соня пряталась в саду. Даже зимой. Разве можно? Наташка бдительно следила за Соней и к ее возвращению из школы держала наготове самую большую конфету или самый твердый кусок копченой колбасы. На всякий случай. Сегодня Соня возвращалась из школы веселая — она знала, что Ася должна быть дома, так что причин для тоски не было. Поэтому Наташка сунула конфету Соне в руку как выражение симпатии, или в качестве поощрительного приза за хорошее настроение, или просто так. Просто потому, что конфета была уже наготове. Соня засмеялась, чмокнула Наташку в нос и тут же принялась резать конфету на шесть частей, потому что Митька тоже уже скоро должен был прийти…

Наблюдать все это и участвовать во всем этом Асе чрезвычайно нравилось. Душа грелась. Иногда она вспоминала, как жила раньше, и пыталась представить, как жила бы сейчас, если бы в мире не было тети Фаины и ее дома, и этого постоянного детского хоровода в ее доме… Ничего толкового не представлялось. Вот если бы бабушка была жива — тогда, наверное, представилось бы. Жаль, что бабушка не была знакома с тетей Фаиной. Была бы знакома — пожила бы подольше.

— Ты чего-то опять куксишься, — заметила тетя Фаина, перебирая на подоконнике свои травы и мельком поглядывая на Асю, которая накрывала стол к обеду. — Новое что-то стряслось или старое вспомнила?

— Старое, — призналась Ася. — Жаль, что бабушка вас не знала. Вы бы с ней подружились, наверное.

— Наверное, — с удовольствием подтвердила тетя Фаина, демонстративно не принимая ее печали. — Судя по тому, что ты о ней рассказывала, бабка у тебя классная была. Жаль, что незнакомы были, да… Но ты учти: о старом будешь жалеть — нового не заметишь. Думай о том, что мы с тобой все-таки познакомились, и радуйся этому обстоятельству изо всех своих слабых сил. Веселись и ликуй. Или ты считаешь, что для веселья нет достаточно серьезных оснований?

И Ася действительно тут же развеселилась. Во-первых, из-за «серьезных оснований для веселья». Она была чувствительна к словам. А тетя Фаина умела обращаться со словами. Во-вторых, потому, что рядом с тетей Фаиной вообще всегда всем весело было. В-третьих, она вспомнила, что сегодня будет гонять на мотоцикле в два раза больше, чем обычно, и не просто так, а по делу. Мотоцикл — это было очень серьезное основание для веселья.

Дети немножко опечалились, когда узнали, что Ася уезжает из дому почти сразу после обеда. Но она сказала, что скоро вернется, и еще гостя привезет, и потом до самого вечера будет дома. Все тут же успокоились, даже Соня, и жизнь потихоньку шла в привычном режиме спокойного, уютного, тихого всеобщего веселья. И в этом же привычном режиме в три часа все принялись собирать Асю в дорогу. Митька вывел из сарайчика мотоцикл, проехал на нем до ворот, потом обратно до сарайчика, слез и принялся полировать все поверхности белоснежной тряпкой. Любимое занятие. Митька и Светка — тоже наверняка родня… Соня натирала специальным бесцветным кремом для кожи Асину куртку. Соня сама нашла этот крем в соседнем магазине, и с тех пор взяла над Асиной курткой шефство. Наташка рассовывала по карманам куртки конфеты и сухарики из своих запасов. Василек отыскал у себя совершенно необходимую в дороге вещь — тонкий гвоздь, свернутый кольцом так, что острие упиралось в шляпку, — и тоже сунул в карман Асиной куртки. Тетя Фаина принесла заряженный телефон и свежий носовой платок. Потом все долго помогали Асе надевать куртку и ботинки, потом нестройным хором долго желали ей счастливого пути и спрашивали, когда она вернется, потом всей толпой высыпали во двор и помогали Митьке катить мотоцикл к воротам, а потом еще долго стояли в воротах и махали ей вслед руками. Василек махал обеими руками. Наверное, Василек — родня ее тете Марте. Тетя Марта на прощание тоже всегда обеими руками махала. В конце переулка Ася притормозила, оглянулась, тоже помахала всем рукой, потом свернула за угол и помчалась в больницу. И всю дорогу до больницы она улыбалась.

Улыбаясь, доехала до самых больничных ворот, притормозила, пропуская выезжающую из ворот машину «Скорой помощи», улыбаясь, помахала рукой знакомому водителю, потом — идущему навстречу знакомому охраннику, потом — двум знакомым медсестрам из кардиологии… Сегодня много знакомых встретились ей прямо у ворот, и всем она улыбалась и махала рукой. И еще кто-то знакомый выходил из ворот, спешил, поэтому она его тоже пропустила и уже собиралась помахать рукой и ему тоже, но тут сообразила, что это Роман. Он прошел в двух шагах от нее, скользнул по ней отсутствующим взглядом и отвернулся — не узнал. Направился к новенькой жемчужно-серой «ауди», стоящей почти рядом с воротами. Неужели это его машина?… Нет, сел рядом с водителем. Очень раздраженно громко сказал: «Никого не пускают! Карантин у них!» — и захлопнул дверцу.

Ася медленно въехала в больничные ворота, уже не улыбаясь, поползла к своему корпусу со скоростью парализованной черепахи, что, конечно, тоже настроения не улучшало, и совсем расстроилась, увидев у входа двух автоматчиков, которые сидели на лавочке, курили и были так увлечены беседой, что даже по сторонам не смотрели. Охрана. Маразм. А еще вчера по больничному коридору ходили, как по вражескому тылу. Светку и Люду под прицелами держали. Прежде чем Гонсалеса в перевязочную ввести, комнату осматривали… Тоже маразм, но там хоть какая-то логика была, пусть и ментовская. Службу несли. Старались. А в этих посиделках с перекуром какая логика?…

На первом этаже плотной очередью стояли человек десять. Значит, Плотников уже ведет прием в отделении у лоров. Надо сейчас же проверить, перекрыта ли внутренняя лестница на второй этаж. На всякий случай забрать ключи от обеих дверей с собой.

На втором этаже возле двери в глазное отделение стоял автоматчик. Быстро окинул Асю взглядом, подозрительно уставился на полиэтиленовый пакет в ее руке, хмуро сказал:

— Посещения запрещены. Карантин.

— Да, я знаю. Я врач. Здесь работаю.

— Ага, — неопределенно отозвался автоматчик и напряженно задумался, не сводя взгляда с ее пакета. Наверное, так и положено. Только как же это они не предусмотрели возможности беспрепятственного передвижения персонала? Надо придумать какой-нибудь пароль. Или специальные пропуска своим выдать. Ася вздохнула и полезла в карман за мобильником.

— Руки! — испуганно сказал автоматчик и уставился теперь уже на ее карман.

Дуло автомата тоже на ее карман уставилось.

— Там телефон, — терпеливо объяснила Ася. — Я хотела позвонить майору. Чтобы он подтвердил вам мою легитимность. А иначе как я попаду к себе на работу?

— Никак, — упрямо сказал автоматчик. — Все врачи еще утром пришли. На работу… На какую еще работу? Конец дня скоро. Уже с работы идти пора. Что я сказал?! Руки!

— Что — руки?! — рассердилась Ася. — Руки вверх? Или руки за голову? Или протянуть руки, чтобы вы надели на них наручники? Я достаю телефон, чтобы позвонить майору! Он меня ждет!

— Ждал бы — так встретил, — заявил автоматчик с выражением лица типа «много вас тут ходит таких». — А не встречает — значит, не ждет. И звонить ему нечего. Руки!

Парень просто боялся. Действительно, ведь ему наверняка рассказали о всей ответственности возложенной на него задачи, боевое оружие выдали, наверное, он и сам понимает, что не просто так выдали, что всякое может случиться, да ему еще и объяснили, что в случае чего он должен собственным телом закрыть объект… Лечь грудью на амбразуру… Хоть грудь у него и под бронежилетом, конечно, но это обстоятельство его не сильно успокаивает. Парню от силы лет двадцать. Вряд ли он в кого-нибудь уже стрелял. И вряд ли кто-нибудь стрелял в него. А тут вдруг прямо посреди боевого задания появляется какая-то подозрительная фифочка с каким-то подозрительным пакетом, да еще и в карман лезет. Имеет наглость заявлять, что она врач, а сама вся в коже и остриженная почти под нуль. Каждый бы на его месте задумался.

— Ладно, — согласилась Ася примирительно. — Вообще-то вы хорошо несете службу, а я не права. Я позвоню майору с первого этажа. Надо было сразу догадаться.

— Вот именно, — с облегчением сказал автоматчик. — И я чего-то не догадался…

Они кивнули друг другу — «что ж, бывает», — Ася повернулась и пошла вниз по лестнице, на ходу вынимая мобильник из кармана. Навстречу ей поднимался какой-то невзрачный тип. Где-то она его уже видела. Кажется, в очереди на первом этаже. Или на стоянке возле ворот? Или и там, и там… Ася остановилась посреди лестничного марша и, не уступая дороги, внимательно уставилась на невзрачного типа. Тот тоже остановился и так же внимательно уставился на нее. Глаза у типа были светлые и холодные — точно такие же, как у наемного киллера из какого-то сериала. Ася вынула наконец мобильник и… и поняла, что не помнит, под каким именем записала телефон майора. Надо было сразу давать ему одно имя. То есть не давать, а запоминать… Как же его?… Квадратный… Нет, Илья Муромец… Нет, Соловей-разбойник… Тугарин! Конечно. Сейчас, сейчас… Какой длинный список телефонов, и он в самом конце… Если бы она записала его под именем Богатырь, то был бы почти в начале… Черт, где ж этот Тугарин?! Пока его найдешь, этот киллер уже сто раз всех тут перестрелять успеет! Она на секунду отвела взгляд от телефона и быстро глянула на киллера. Киллер улыбался. Стоял в самом низу лестничного марша, смотрел на нее снизу вверх — и улыбался! Наверное, предвкушал зрелище кровавой бойни. Садист. Кошмар какой.

Киллер задрал голову еще выше, глянул мимо Аси, кивнул, повернулся и неторопливо пошел вниз по лестнице. Передумал убивать. Конечно — увидел автоматчика и понял, что и сам живым не уйдет… Да где же этот тугаринский номер, в конце-то концов?!

— Девушка, — позвал за спиной автоматчик. — Можете пройти.

Ася оглянулась, с недоумением поразглядывала парня, который явно уже ничего не боялся, и подозрительно спросила:

— Почему это могу пройти? Я еще майору не звонила. Так-то вы инструкции выполняете! Между прочим, три минуты назад вы сами сказали, что в отделении карантин и все посещения запрещены!

— Вам можно, — безмятежно сказал парень. — Вы же врач… Вы что, правда врач? Во интересно…

— Вот видите! — возмутилась Ася. — Вы даже не уверены в том, что я врач! А разрешаете пройти!

— Вам разрешено — вот и я разрешаю, — обиженно буркнул парень. — Я же не сам выбираю, кого пускать, а кого не пускать… Мне как прикажут…

Ася наконец сообразила, зачем тот невзрачный тип поднимался навстречу ей по лестнице и почему кивал автоматчику. И почему он улыбался, наблюдая за тем, как она лихорадочно ищет номер Тугарина. Понял, что она приняла его за киллера. Действительно, смешно. Разве бывают киллеры, которые умеют так улыбаться? И глаза у него никакие не холодные. Просто очень внимательный взгляд. Очень спокойный. И даже успокаивающий. И вообще, с какой стати она решила, что он невзрачный тип? Вполне симпатичный дядька. Просто маскируется под невзрачного. Работа такая. Надо сказать Тугарину, что люди из его команды хорошо делают свою работу. Может быть, и те автоматчики, которые курили и болтали на лавочке у входа, тоже не просто курили и болтали, а выполняли спецзадание. Например, втюхивали возможным наблюдателям дезу. Мол, мы тут просто для мебели, так что спокойно теряйте бдительность, недооценивайте противника и совершайте роковые ошибки, дорогие господа. Короче, добро пожаловать в ловушку. Молодцы. А она еще расстраивалась.

Настроение заметно улучшилось.

— Минуточку, — сказал автоматчик. — Должен предупредить.

Он приоткрыл дверь, ведущую в отделение, кивнул, сделал какой-то знак рукой, отступил на свой боевой пост и важно сказал:

— Вот теперь можете проходить.

А на пакет в ее руке все-таки косился. И этот молодец. Бдительный. Ася развела в стороны ручки пакета и сунула его автоматчику под нос:

— Ничего запрещенного. Смотрите: один шлем.

Парень с интересом посмотрел.

— Вы еще и на мотоцикле гоняете? — недоверчиво спросил он с выражением лица типа «вот почему наша медицина в таком состоянии». — Чего, прям сама — и на мотоцикле?

— Ну, не так уж и гоняю, — возразила Ася. — Кто вам таких глупостей наговорил?… Хотя да, никто сказать не мог… Если будут говорить — не верьте. Я всегда очень аккуратно езжу. Ни разу еще никого не задавила… А вообще вы правильно делаете, что интересуетесь тем, что у приходящих в руках. Проверяйте всех. Спокойного дежурства. Благодарю за службу.

— Служу России, — серьезно сказал парень, сдвинул каблуки и выпятил бронежилет.

Уже войдя в отделение и закрывая за собой дверь, Ася услышала, как он тяжело вздохнул и пробормотал себе под нос: «Врач… Ну, вообще!»

Навстречу ей по коридору торопливо шел Тугарин, звонко щелкая бахилами по влажному линолеуму. Сегодня что-то поздно послеобеденную уборку затеяли, обычно полы мыли во время тихого часа. Хотя да, какой там тихий час, в отделении же почти не осталось больных. Кроме Гонсалеса — только четыре человека, но у них круглые сутки тихий час, они лежачие. В пустом отделении было непривычно и тревожно. И бахилы звонко щелкают.

Тугарин подошел, еще издалека радостно улыбаясь и протягивая руки. Обниматься, что ли, задумал? А, нет — просто нацелился пожать ей руку и взять пакет со шлемом. Ася отстранилась и строго сказала:

— Я еще не переодевалась и не мылась. Вы с ума сошли — дотрагиваться до септических предметов! Хорошо, что Светлана Алексеевна не видит.

— Я все вижу, — зловеще заявила Светка, высовываясь из своего кабинетика. — Идите скорее переодеваться, Анастасия Павловна, я ваш костюм уже приготовила. Майор! Ты успел схватиться за Асю Палну? Нет? Ну, твое счастье. Все равно отойди подальше. А то нахватаешь микробов — и тут же больному понесешь… Кстати, ты почему больного одного оставил?!

— Никак нет! — Тугарин испуганно вытаращил глаза и звонко щелкнул бахилами по мокрому линолеуму. — В камере с заключен… то есть в палате с больным находится баба Женя! То есть Евгения Михайловна!

— Вольно, — проворчала Светка. — Ладно, живи пока. Иди, иди, нечего туда-сюда шататься. Где у тебя боевой пост? Рядом с больным. То есть с заключенным. Вот и сиди там. Ася Пална будет готова через пять минут. Анастасия Павловна! Идите сюда, я здесь все приготовила.

— Подождите в палате, господин майор, — сказала Ася и сделала выражение лица типа «скажи спасибо, что обошлось».

— Есть! — Тугарин опять звонко щелкнул бахилами, повернулся и пощелкал по коридору к пятой палате.

— Иди скорее, — прошипела Светка нетерпеливо, с неодобрением глядя вслед Тугарину хитрыми коричневыми глазами. — Жду, жду… За смертью тебя посылать!

— Да я и так приехала почти на час раньше, чем собиралась! — возмутилась Ася, входя вслед за Светкой в кабинетик и на ходу расстегивая куртку. — И все ради твоих сомнительных догадок и несомненно авантюрных идей. А я, между прочим, сегодня в ночь. А тетя Фаина, между прочим, и так почти каждый день с детьми одна. А картошку, между прочим, уже через две недели сажать. А огород, между прочим, еще не пахан…

— Ладно, ладно, — нетерпеливо перебила Светка, забирая у нее куртку и пакет со шлемом, устраивая их в своем шкафу и вытаскивая из шкафа рабочую одежду. — У тебя, между прочим, через неделю отпуск. Все успеешь. Да и мы тебе поможем. А тут такое дело… Ну нельзя же в стороне отсидеться, согласись! Надо же что-то делать! Надо же помогать ближнему!..

— Мы уже помогли ближнему, — напомнила Ася. — Мы глаз ему починили. Вернее, Плотников починил… Ну, все равно. Что мы еще должны сделать?

— Все! — уверенно заявила Светка. — Мы должны сделать все возможное и невозможное! Чтобы защитить невинного человека от смертельной опасности! И снять с него тяжкие обвинения!.. Штаны не снимай, надевай все прямо сверху, сегодня топить перестали, — так что жарко не будет. Давай уж скорей… Пока этот отец не пришел, ты сходи посмотри сама, как там что. Лариса внизу, вместе с Плотниковым. Еще одному своему швы снимать будет, так что сюда скоро не припрется. А ты вроде как состоянием глаза интересуешься. А сама поговори, поспрашивай, послушай — может, что полезное узнаешь. Они тебя уже сильно уважают, так что вряд ли врать будут.

— Во что ты меня втравливаешь? — Ася наконец натянула зеленый хирургический костюм прямо на кожаные штаны и на шерстяной свитер, завязала бахилы под коленями и нахлобучила шапочку. — Что я у них спрашивать буду? Я же не частный детектив. Я вообще эти дурацкие детективы терпеть не могу. Я слабая женщина…

— Склонная к меланхолии, — с нескрываемым сарказмом подсказала Светка. — Знаем, знаем. Слышали уже. Перед кем-нибудь другим придуряйся. Иди скорее… Да! И приглядись к тому менту, который у палаты торчит. Что-то он мне не очень нравится. Щуплый какой-то. А сам спокойный. Чего это он такой спокойный, если такой задохлик? Это подозрительно…

Подозрительный мент, который торчал у пятой палаты, показался Асе не таким уж и подозрительным. И уж конечно, никаким не щуплым. Просто Светка всех мужиков, которые весили меньше центнера, считала задохликами. Этот весил меньше центнера килограммов на двадцать. Нормальный мент. И глаза у него нормальные. Спокойные, да. Как у того, которого Ася сначала приняла за киллера. Наверное, и улыбается этот мент так же, как тот. Ася остановилась напротив подозрительного мента и строго спросила:

— Вы знаете, кто я?

— Так точно, — ответил мент и шуршнул бахилами.

Это он так каблуками щелкнул. Хотел щелкнуть.

— Если можно, дайте, пожалуйста, развернутый ответ, — попросила Ася.

— Так точно, я знаю, кто вы, — дал мент развернутый ответ без тени улыбки.

— Хорошо, сформулирую вопрос точнее, — терпеливо сказала Ася, с интересом разглядывая серьезное лицо парня. — Знаете ли вы мои имя, должность и причину, по которой я здесь нахожусь?

— Так точно! — уверенно отрапортовал мент. Подумал пару секунд и добавил: — Я знаю ваше имя. И должность. А причину предполагаю.

Ни разу не улыбнулся. И выражение глаз не изменилось. Очень спокойные глаза. Действительно подозрительный мент. Ладно, кто кого…

— И вы можете назвать их? — недоверчиво спросила она и сделала выражение лица типа «я догадалась: ты шпион».

— Так точно, могу, — совершенно серьезно ответил парень и сделал выражение лица «от шпионки слышу».

Ася хотела сказать: «Если можешь — назови», но передумала и вкрадчиво поинтересовалась:

— А свое имя вы знаете?

— Так точно, — после короткого раздумья уже не так уверенно ответил парень. — И свое тоже знаю.

Ни разу не улыбнулся! Светка права: очень подозрительный мент. Она уже собиралась продолжать допрос, но тут дверь палаты распахнулась и Тугарин с радостным нетерпением заговорил:

— Ася Пална! А мы вас ждем-ждем… А вы все не идете и не идете. А баба Женя нам тут всякие ужасы рассказывает и рассказывает! Оказывается, у вас такая нервная работа! Баба Женя и о вас много чего рассказывала… Оказывается, вы правда колдунья!..

Ася последний раз внимательно посмотрела в серьезные, спокойные, даже несколько печальные глаза автоматчика, отвернулась и шагнула в палату. На пороге оглянулась — автоматчик смотрел на нее и улыбался от уха до уха, блестя прищуренными глазами и по-детски морща пересеченный давним шрамом нос. Да нет, нормальный парень, Светке просто что-то показалось… Ася удовлетворенно кивнула с выражением лица типа «так будет с каждым», вошла в палату и закрыла за собой дверь.

Со вчерашнего дня в палате кое-что изменилось. Остались только две железные кровати. Диван был сложен, постельные принадлежности с него исчезли. На свое законное место вернулось одно кресло. В кресле сидела баба Женя, вязала крючком тонкое кружево и что-то полушепотом говорила Гонсалесу. Гонсалес с интересом слушал и делал испуганные глаза. Испуганный глаз. Правый. Левый-то у него был залеплен марлевым квадратом. При появлении Аси баба Женя торопливо полезла из кресла, встала по стойке «смирно» и с довольствием доложила звонким пионерским голосом:

— Ася Пална! За время вашего отсутствия никаких безобразных происшествий не произошло! Мальчиков я всех накормила! Кушали хорошо! Особенно вот этот, больной жулик. А я вяжу из катушечной ниточки, она гладенькая, от нее никакого мусору, так что Светлана Алексеевна разрешила.

— Баба Женя, я не жулик, говорил ведь уже… — Гонсалес поднялся с кровати и шагнул к Асе. — Привет, командир. Что, веснушки сегодня не пудрила? Или я вижу лучше, чем вчера?

— Вы видите точно так же, как видели всю жизнь, — официальным голосом сказала Ася. — Не думаю, что лучше. Надеюсь, что не хуже… Больной, сядьте, пожалуйста, я хотела бы посмотреть ваш глаз.

— Я уже во как насиделся! — Гонсалес коротко рассмеялся, вдруг протянул руки, взял Асю за плечи, развернул к окну, наклонился и близко заглянул ей в лицо. Удивленно сказал: — Правда серые… А вчера черные были.

Баба Женя всполошилась, подскочила к Гонсалесу, дернула за рукав, испуганно зашипела:

— Убери руки! Ишь, чего учудил — Асю Палну руками трогать! Совсем страх потерял!

— Отпусти доктора, будь так любезен… — Тугарин говорил подчеркнуто вежливо, но тон у него был откровенно угрожающий. — А то сейчас к койке пристегну.

Гонсалес опять коротко рассмеялся, отпустил Асю, отступил к своей кровати, сел и насмешливо спросил:

— Командир, чего они все тебя так боятся? Может, ты родня начальника всей местной ментуры?

— Может быть, может быть… Об этом надо у тети Фаины узнать. А кто у нас начальник?…

Она не думала о том, что говорит. Она думала о том, что Гонсалес уже без наручников. А она сразу и внимания не обратила. Ну да, чего удивительного — больной без наручников? Больной в наручниках — вот это удивительно. Но Гонсалес даже на носилках, говорят, лежал в наручниках. Потом его к кровати приковывали. Потом Тугарин к себе его приковывал. А теперь этот опасный преступник гуляет себе свободно и хватает ее за плечи нескованными руками. Интересно, интересно… Что-то очень сильно изменилось буквально за последние сутки. Кажется, Тугарин собирался ей что-то сообщить, но сказал, что это не телефонный разговор. Наверное, что-то новое в их расследовании. Тогда при чем здесь она? Похоже, не только Светка хочет втравить ее во все это…

Она смотрела правый глаз Гонсалеса — все в порядке, щупала синяк вокруг глаза — ничего страшного, опухоли уже почти нет, осторожно заглянула под повязку на левом глазу — все-таки Плотников гений, не будем скрывать, — а сама все время думала о том, что могло измениться за последние сутки… Поэтому совершенно не уловила смысла того, что сказал Гонсалес. Виновато переспросила:

— Простите, что вы сказали? Я немножко отвлеклась и не поняла… Повторите, если не трудно.

— Я не знаю, кто у вас начальник, — повторил Гонсалес с непонятным выражением. — Я же не местный. Я только его заместителя знаю. Дядю Сережу… э-э… Сергея Матвеевича Панеева. Вы его знаете?

— Он у нас лечился? Нет, что не оперировали — это точно. Я бы помнила…

— Не было у нас такого, — подала голос баба Женя. — Я бы тоже помнила.

Гонсалес оглянулся на нее, заметно помрачнел и безо всякой связи с темой разговора с досадой сказал:

— И отец что-то долго не идет… Скорее всего — завернул к каким-нибудь друзьям. Вот бы совсем некстати…

— Идет отец, идет, — успокоил его Тугарин. — Никуда он не заворачивал, не беспокойся. Его наши встретили, уже сюда везут. Минут через десять будут. Только ты имей в виду: я при вашей встрече присутствовать должен… Ася Пална, я у вас спросить хотел… То есть сказать кое-что. То есть попросить глаза у меня посмотреть. Что-то они красные какие-то. И режет, как песок насыпан.

— А Ларисе Ивановне что ж не сказал? — заволновалась баба Женя. — Что ж ты время тянул? Разве ж можно с глазами так легкомысленно! А если бы Ася Пална сейчас не приехала — дальше бы терпел?

— Да ничего он не терпел, — совсем уже мрачным голосом заявил Гонсалес. — Подумаешь, глаза у него красные… По ночам спать надо, а не шастать где попало… майор, чего тебя подменить-то не догадаются? Хотя бы на сутки. Совсем кадры не берегут.

Тугарин неопределенно хмыкнул, шагнул к двери, открыл ее перед Асей, выходя вслед за ней, оглянулся на пороге и сказал бабе Жене:

— Евгения Михайловна, пока меня не будет, расскажите больному еще раз о пагубных последствиях нарушения режима в первые недели после операции.

— Ладно, — с удовольствием согласилась баба Женя, опять устраиваясь в кресле и разворачивая свое вязание. — Уж я расскажу, можешь не сомневаться. У меня еще много ужасных и поучительных примеров.

Гонсалес засмеялся. Просто-таки захохотал. Тугарин закрыл дверь, а потом тоже засмеялся, но потихоньку. Даже автоматчик у двери коротко усмехнулся, но потом, правда, опять стал очень серьезным. Похоже, только этот автоматчик и понимает всю опасность ситуации. А эти веселятся, как… как глупые. На взгляд Аси, никаких причин для веселья не было. И ей это очень не нравилось.

— А мы куда идем? — спросил за спиной Тугарин.

— В перевязочную, — не оглядываясь, ответила она. — Надо же вам глаза посмотреть.

— Ой, нет, не надо! — Тугарин, похоже, испугался. — Я про глаза просто так сказал. Вроде предлог… с глазами у меня все в порядке. Просто поговорить хотел. Есть новая информация.

— У меня тоже новая информация есть. Заодно и поговорим… Да не бойтесь вы, посмотреть глаза — это не больно.

Тугарин, кажется, обиделся, сердито засопел, молча вошел за ней в перевязочную, молча устроился в кресле, предварительно с опаской потрогав сиденье, покачав подголовник и подергав подлокотники, молча уставился на Асю несколько настороженным взглядом. Глаза у него были действительно красные, усталые, в припухших темных веках. Но ничего особенного там не было, наверное, действительно просто не высыпается. Почему его правда не подменяют? Какой из него караульщик при таком диком режиме? Он даже от ее прикосновений ежится и каменеет. Еще через пару суток бессонницы начнет вздрагивать от кашля лежачей больной во второй палате и стрелять на поражение по голубям, которые то и дело гуляют по подоконнику за окном.

— Вам бы выспаться надо как следует, — сказала Ася, выбирая пузырек с каплями. — В таком состоянии вы не можете считаться полноценным работником.

— Может быть, не могу считаться, — покладисто согласился Тугарин. — Но считаюсь… Потом высплюсь. Такая работа часто бывает, мне не привыкать… А что это вы делать собираетесь? Не надо! Я не хочу!

— А кто вас спрашивает, господин майор? — Ася сделала выражение лица типа «детский сад, средняя группа». — Я собираюсь закапать вам в глаза лекарство.

— Так у меня же глаза здоровые, — не очень уверенно возразил Тугарин и собрался вылезать из кресла.

— Сегодня я опять видела бывшего мужа, — как бы между прочим сообщила Ася. — Когда подъехала к воротам. Он как раз вышел из ворот. Сел в серую «ауди», громко сказал водителю: «Никого не пускают. Карантин». Захлопнул дверцу. Все, больше я ничего не слышала.

Тугарин замер, задумался, глядя на нее с сомнением. Ася воспользовалась моментом, подошла сбоку, запрокинула ему голову — он опять сжался и окаменел от ее прикосновения — и быстро закапала лекарство ему в глаза. Кажется, он этого даже не заметил. Сидел все так же неподвижно, задрав голову и вцепившись в подлокотники кресла.

— Все, — насмешливо сказала Ася. — Можете быть свободны, господин майор.

— Вы уверены? — Тугарин зашевелился, выпрямился, провел пальцами под глазами и опять уставился на нее с сомнением. — То есть спасибо… Я имею в виду: вы уверены, что это был ваш бывший муж и что он сказал именно это?

— Уверена.

— Наши его здесь не видели, — после довольно долгого молчания объяснил Тугарин свои сомнения. — Он не пытался пройти в отделение. И в очереди к Плотникову не стоял. И вообще в здание не заходил. И рядом с отделением его не видели.

— А кого видели? — насмешливо спросила Ася.

— А-а… ну да, — вроде бы согласился Тугарин. — Конечно, не обязательно самому заходить… Может быть, он о другом отделении говорил? Где еще карантин может быть?

— Нигде.

— Вот как…

Тугарин смотрел на нее с выражением лица типа «при разводе вы с мужем не поделили имущество». Ася вздохнула, сделала выражение лица типа «а я ведь помочь хотела» и суховато напомнила:

— Господин майор, вы собирались довести до моего сведения какую-то информацию.

— Да, конечно, довести, а как же, — спохватился Тугарин. — Спортивная машина, раскрашенная как божья коровка, во всем городе действительно одна. Принадлежит Константину Сергеевичу Панееву, сыну полковника Панеева, Сергея Матвеевича.

— Это который заместитель начальника всей местной ментуры? — вспомнила Ася. — Дядя Сережа… Ай-я-яй… Он что, Гонсалесу действительно дядя?

— Близкий друг отца. Со школы дружат. Учились вместе, служили вместе, даже воевали вместе. В Афганистане. Потом жизнь развела. Но все время встречались. Иногда в отпуск вместе ездили, со всеми домочадцами. Каждый старшего сына в честь друга назвал. Сыновья уже не так дружат, у каждого свои интересы… Но всегда хорошие отношения поддерживали.

— До тех пор, пока один не удрал с места преступления, стреляя на бегу в другого?

— Нет! — Тугарин с досадой хлопнул себя ладонями по коленям, выбрался наконец из кресла и выпрямился во весь рост. — В том-то и дело, что Панеев-младший не мог ниоткуда удрать, стреляя на бегу… Он вообще не может бегать. Тяжелая травма в детстве. Он даже ходит с трудом. С палочкой. Хромает сильно… Да и Гонсалес убегавшего не опознал. В общем, это не Костя Панеев был.

— Может быть, за рулем сидел? — предположила Ася. — Ждал того, который удрал.

— И не ждал. Он в это время правда далеко был. На даче у приятеля. Праздновали они там что-то. Все на видео снимали. Время зафиксировано.

— В шесть утра? — удивилась Ася.

— И в шесть, и в семь, и в восемь… Они вообще только к полудню спать разбрелись. Та еще компания. Художники. Богема. Но к делу не причастны.

Ася насторожилась. Он сказал: художники. Ну и что? Может быть, и ничего. Пытаясь ухватить мелькнувшую мысль — даже не мысль, а какой-то смутный образ, — она неожиданно для себя спросила:

— Господин майор, вы, случайно, не знаете — в городе есть еще машины той же марки, что у Панеева-младшего? Любого цвета…

— Есть, — хмуро ответил Тугарин. — Чертова прорва таких машин. Ничего народ живет, не бедствует. Двадцать четыре машины. И всех цветов. Да мы проверяли, их не перекрашивали. Все с родным цветом бегают.

— Всех цветов — это хорошо, — задумчиво пробормотала Ася. Смутный образ становился четче. — Всех цветов — это утешает и даже радует… А среди родных цветов красный есть? Или оранжевый… Ведь у божьей коровки пятна черные, да? А основной цвет какой?

— Мама дорогая… — Тугарин шагнул к ней, наклонился, сгреб в охапку, поднял в воздух и прижал к груди. — Что ж вас в медицину понесло, а?… Вам же у нас надо работать… Но мы-то как лопухнулись, мама дорогая… А ведь вариант — сто процентов… И всего две красные… И оранжевая одна…

Он прижимал ее к груди, как куклу, и радостно бормотал у нее над ухом, и, кажется, даже не замечал ее реакции. Хотя и замечать было особо нечего. Ася даже не поняла, как это произошло: вот она сидит на стуле, старательно формулирует мелькнувшую мысль — а через долю секунды уже барахтается у него в руках… И даже не барахтается. Сначала от неожиданности попыталась оттолкнуться руками от его каменной груди, но к этой каменной груди ее прижимали такие же каменные руки. Наверное, так чувствуют себя замурованные в стену. А что может сделать замурованная в каменную стену слабая женщина? Только радоваться, что пока может дышать. Правда, не без труда.

Интересно, а говорить может? Надо бы попытаться что-нибудь сказать. Ася попыталась:

— Господин майор, не могли бы вы поставить меня на пол?

Получилось немножко придушенно, но Тугарин услышал, понял, перестал бормотать и осторожно поставил ее на пол. Попятился, наткнулся на кресло, сел и растерянно сказал:

— А глаза-то у вас черные… А вчера серые были. А Гонсалес говорит, что вчера черные были. А сегодня сказал, что серые… Это что же значит, а? Тоже колдовство? Или хитрость какая-нибудь? Или линзы? Или, может, это от освещения? Или еще отчего-нибудь?

— От черных мыслей, — недовольно проворчала Ася и осторожно потрогала бока: наверняка у замурованных в каменную стену остаются синяки. — Господин майор, у меня к вам тоже есть вопросы. Вы в состоянии вести осмысленную беседу?

— А черт его знает, — неожиданно признался Тугарин с блаженной улыбкой. — Но я постараюсь.

— Вопрос первый. Вчера у больницы стояла машина, раскрашенная как божья коровка. Это та самая, Панеева-младшего?

Блаженная улыбка исчезла с физиономии Тугарина без следа.

— Та самая, — мрачно сказал он. — А за рулем была женщина. Вроде бы невеста его приятеля… С доверенностью, все как полагается… И ваш бывший муж приехал на этой машине. И уехал на ней же. Она довезла его до ресторана, а сама поехала к Константину Панееву, оставила машину во дворе, позвонила по сотовому, через две минуты Панеев вышел, она отдала ему ключи и ушла… Зачем машину брала? Чтобы вашего бывшего туда-сюда покатать? Ни в чем никакого смысла.

— Никакого, — согласилась Ася. — Кроме, может быть, одного — засветить машину Панеева возле больницы, где лежит Гонсалес.

— Зачем? — спросил Тугарин. — Это уж вообще ни в какие ворота… Прятали, прятали, даже упоминания о ней из дела исчезли, а тут вдруг специально засветили. Зачем?

— Не знаю. А что упоминания из дела исчезли — так это, может быть, просто кто-то перестарался. Все-таки сын заместителя начальника… В общем, честь мундира и все такое. Может быть, задумано было как раз так, чтобы машина в деле фигурировала.

— М-да… — Тугарин смотрел на нее даже с некоторой оторопью. — Это очень удачно получилось, что мы вас в помощники привлекли. Вы чрезвычайно ценный помощник, Ася Пална. М-да… Нет, но как же вас в медицину-то занесло? Неудачно получилось.

— Мои пациенты придерживаются прямо противоположного мнения, — надменно заявила Ася.

— Ну, еще бы, — согласился Тугарин печально. — Я уже наслышан. Считается: попал к колдунье — крупно повезло…

Он хотел еще что-то сказать, но тут дверь открылась, в перевязочную заглянула Светка и официальным голосом доложила:

— Ася Пална, привезли отца больного Гонсалеса. Я его оставила у себя. Моет руки и надевает бахилы. Передачу проверила, ничего запрещенного нет. Сопровождающих в отделение не пустила. Отец больного Гонсалеса ждет ваших распоряжений.

— Мама дорогая, — пробормотал Тугарин, поднимаясь с кресла. — И эта призванием ошиблась… Ну что ж, Ася Пална, пойдемте знакомиться с генералом. Он ведь ждет ваших распоряжений.

Генерал Гонсалес сидел за кухонным столом, внимательно слушал тетю Фаину, внимательно поглядывал в окно на Митьку, который во дворе опять драил белой тряпочкой Асин мотоцикл, внимательно следил за детьми, затеявшими строительство кукольного дома из обувной коробки, а заодно внимательно присматривался к Асиным рукам. А, ну да, это он наблюдает за тем, как она карандаш в пальцах вертит. За всеми наблюдает очень внимательно, а сам почти все время молчит.

Насколько Ася успела заметить, генерал Гонсалес был очень молчаливым человеком. Не в пример своему сыну. Они вообще были не очень похожи. Отец был не такой громадный, как сын. И не такой плечистый. Хотя тоже довольно высокий. Прямой, подтянутый и очень экономный в движениях. В общем — военный. Сначала Ася даже засомневалась, что тетя Фаина сможет его разговорить. Так ведь его еще и отвезти к ней надо было. А сумеет ли она уговорить его ехать с собой — в этом она тоже сомневалась. Она умела уговаривать только поступающих в отделение детей. Но это не считается, это часть работы. А вне работы она ни разу в жизни никого не уговаривала. И даже не знала, как это делается. «Поехали со мной, не бойтесь, это не больно»? М-да…

После встречи с сыном генерал вышел из палаты вместе с Тугариным. Оба стояли посреди коридора, о чем-то тихо говорили. Вернее — говорил Тугарин. Генерал внимательно слушал, смотрел Тугарину в лицо черными непроницаемыми глазами, иногда что-то коротко спрашивал, иногда слегка кивал. Один раз Тугарин, наверное, сам спросил что-то, генерал качнул головой отрицательно. Потом в отделение поднялся Плотников, повел генерала в свой кабинет, позвал зачем-то и Асю. В кабинете генерал тоже почти все время молчал, внимательно слушал, как Плотников подробно описывает характер травмы, технологию операции и ход выздоровления. Ася тоже молчала, начиная злиться. Плотников, как безнадежный фанатик своего дела, и мысли не допускал, что специфические подробности его дела могут быть кому-нибудь неинтересны. Плотников просто не поверил бы, что эти подробности многих пугают. Да всех, не причастных к делу, пугают. Не говоря уж о родителях.

— Игорь Николаевич, — вклинилась наконец она во вдохновенный монолог Плотникова. — Константину Александровичу пора ехать. Вы ему просто прогноз обрисуйте — и все.

— А что прогноз? — Плотников тут же потерял интерес к разговору. — Все нормально будет. Да и сейчас уже никаких опасений. Я думаю, зрение восстановится полностью. А какой еще прогноз может быть?

Ася заметила, как генерал сдержанно улыбнулся. Ну да, наверное, уже слышал, что после операций, которые делал сам Плотников, других прогнозов быть не может.

— Ну, тогда я пойду, ладно? — спросил Плотников, глядя на Асю. — У меня там еще люди. Сегодня много, а я Ларису Ивановну одну оставил.

— Идите, Игорь Николаевич, — по привычке разрешила Ася.

— Есть! — по привычке весело ответил Плотников и торопливо убежал.

Генерал проводил его внимательным взглядом, обернулся к Асе, тем же внимательным взглядом поизучал ее и серьезно спросил:

— Так кто тут командует?

— Здравый смысл, — так же серьезно ответила Ася. Подумала, как бы половчее начать уговаривать генерала ехать с ней к тете Фаине, ничего ловкого не придумала и без предисловий заявила: — Господин генерал, я хочу познакомить вас с одним человеком. Поедете со мной?

— Для чего? — Гонсалес-старший был все так же внимателен и серьезен. Даже, кажется, не удивился.

— Для пользы дела, — коротко сказала Ася. Она не знала, как уговаривать дальше. Не рассказывать же ему сейчас о тете Фаине, о Светкиной идее устроить им встречу с целью неформального допроса, о том, что сама она ни с того ни с сего оказалась зачислена в помощники какой-то приезжей команды, которая расследует неизвестное ей дело, а попутно защищает его сына… Все это было лишено всякой логики, больше всего походило на халтурно слепленный телесериал и очень ей не нравилось. Если Гонсалес-старший начнет сейчас задавать еще какие-нибудь вопросы, она просто не будет знать, что ему отвечать. Гонсалес-старший никаких вопросов больше не задавал. Помолчал несколько секунд, кивнул, спокойно сказал:

— Хорошо.

Кажется, в первый раз несколько удивился, увидев ее в черном кожаном костюме и с двумя мотоциклетными шлемами в руках. Но опять промолчал. На ее мотоцикл посмотрел подозрительно, но и на этот раз от комментариев воздержался. Застегнул куртку до горла, передвинул небольшую дорожную сумку за спину, надел шлем — все спокойно и молча. Не выразил желания самому сесть за руль. Не помянул всуе «слабую женщину».

У ворот дома тети Фаины, слезая с мотоцикла, без улыбки одобрительно сказал:

— Красиво летаете.

Асе начинал нравиться генерал Гонсалес, отец больного Гонсалеса.

И детям он сразу понравился. Первым с ним познакомился Митька. Как всегда, услышал мотоцикл издалека, кинулся открывать ворота, увидел незнакомого мужика, насторожился, уставился на него в упор молча. Митька был не слишком вежливым.

— Это Дмитрий. — Ася пихнула его в бок и сделала выражение лица типа «в угол поставлю». — Митька, поздоровайся с гостем, что ты как маленький… Это Константин Александрович Гонсалес. Генерал.

— А! — Митька сразу оттаял и заулыбался. — Вы отец того пацана, который трех бандитов положил! Вооруженных! Голыми руками! Да?

— Да, — не сразу ответил генерал. — Только не руками, а ногами…

Ася только сейчас обратила внимание на то, что генерал смотрит на Митьку тоже очень настороженно. Как-то удивленно и даже недоверчиво. Хотя на Митьку почти все так смотрели: все-таки очень высокий ребенок. Гонсалесу-то что удивляться? У Гонсалеса сын — вообще верста коломенская…

— Нормальный у вас сын, — солидно сказал Митька. — Таким сыном гордиться можно. Нет, серьезно. Я бы точно гордился.

Генерал слабо улыбнулся, но вслед Митьке, который тут же оседлал мотоцикл и потихоньку поехал к сараю, смотрел все с тем же выражением недоверчивого удивления. И когда шел за Асей к дому, еще пару раз на Митьку оглянулся. Заметил, что Ася это заметила, у самого крыльца спросил:

— Это ваш?…

— Наш, — ответила она, не вдаваясь в детали. — Да он у нас не единственный, сейчас остальных увидите.

И тут же из дома полезли остальные — Василек, Наташка и Соня, толкаясь в дверях и галдя так, будто их было не трое, а раз в десять больше.

— Давайте будем вести себя хорошо, — предложила Ася этой могучей кучке и сделала выражение лица типа «не позорьте мои седины».

— Давайте! — хором заорала могучая кучка. — Здрасте!

— И эти все ваши? — спросил генерал и опять поизучал Асю внимательным взглядом.

Василек и Наташка приосанились и сделали выражение лица типа «а ты как думал». Соня дрогнула бровями и вопрошающе уставилась на Асю. Бедная девочка. Когда же удастся распутать этот узел?…

— И эти все наши, — гордо ответила Ася. — Все до одного. Ничего себе толпа, да? Птенцы, идите знакомиться с гостем. И осторожнее на ступенях.

Птенцы опять загалдели хором и всей толпой ссыпались с крыльца. Соня тут же уцепилась за Асин локоть, заулыбалась, заглядывая снизу в глаза, осторожно спросила:

— Ведь ты не сразу уедешь?

Она всегда спрашивала это.

— Не сразу. А когда уеду — так ведь все равно скоро вернусь, — ответила Ася.

Ася всегда отвечала это. Пароль и отзыв. Узел, который связывает девочку с вечным страхом, надо распутать обязательно.

Василек первым подскакал к генералу, важно сунул ему в руку маленькую ладошку, энергично потряс, деловито прочирикал:

— Я Василий, оч-прият, раздевайся, проходи, будем чай пить.

И сразу помчался к Митьке, потому что Митькой тоже следовало поруководить.

Генерал опять слабо улыбнулся, качнул головой, оглянулся на Асю. Она ободряюще кивнула с выражением лица типа «ничего, привыкнете». Наташка потеребила его за рукав, требуя внимания, ласково сказала:

— Сегодня у нас чужих не-е-ету, сегодня у нас ти-и-ихо, ты спокойно отдохне-е-ешь. Меня зовут Наташа.

И тоже протянула генералу руку. Он подал свою, и Наташка вложила ему в ладонь конфету. Генерал впервые откровенно растерялся. Выражение лица у него стало типа «никогда не привыкну». Ася засмеялась. И Соня у нее под боком засмеялась, отцепилась от ее локтя, шагнула к генералу, встала перед ним рядом с Наташкой, обняла ее за плечи, очень по-взрослому объяснила:

— Это значит — вы ей понравились. Если ей кто-то нравится — она всегда что-нибудь вкусное дает. Это вместо слов. А слова она никогда не говорит. Да, Наташ?

— Почему не говорю? — удивилась Наташка. — Говорю… — Вынула из кармана еще одну конфету и сунула ее Соне в руку.

— Видите? — Соня опять засмеялась. — У нее во всех карманах запасы. Всем раздает, ей все нравятся. И я тоже нравлюсь… Меня зовут Соня. А вы кто?

— Генерал Гонсалес… — Гонсалес держал на ладони конфету с таким видом, как будто впервые в жизни увидел такую странную и, может быть, даже опасную вещь. — То есть Константин Александрович Гонсалес…

— Это ты из каких же Гонсалесов будешь? — В двери стояла тетя Фаина, вытирая руки пестрым полотенцем, и с любопытством разглядывала генерала. — Это ты не из мадридских ли Гонсалесов будешь?

Генерал поднял голову, встретился взглядом с тетей Фаиной и совсем уже растерянно сказал:

— Понятия не имею… Отец сиротой был. В детдоме вырос, ничего о родителях не знал, но вообще-то его считали греком.

— Ага… — на минутку задумалась тетя Фаина. — Если грек — тогда, скорее всего, из афинских Гонсалесов. Ну, пойдем, генерал, устанавливать степень родства. Можешь звать меня тетей Фаиной.

С тех пор тетя Фаина и устанавливала степень родства с предположительно афинским Гонсалесом, а тот сидел, внимательно слушал, а сам все больше помалкивал, хотя о том, кем была мать, кем были ее родители, из какой семьи жена и есть ли у нее братья-сестры, пусть даже двоюродные, отвечал охотно и довольно подробно. Тетя Фаина его хвалила за осведомленность, предлагала новые версии возможных родственных связей и опять с чем-то спрашивала… Ася рассеянно слушала, а сама думала о том, что родственные связи к делу не относятся, вряд ли из Светкиной идеи выйдет какой-нибудь толк.

На пару минут ее отвлекли дети — затеяли делить совместное имущество. Она повела их для воспитательной беседы в дальнюю комнату, а когда вернулась, тетя Фаина уже спрашивала генерала об Афганистане и об однополчанах. Генерал уже не просто отвечал, генерал уже рассказывал без наводящих вопросов, имена какие-то называл, среди прочих — Сережу Панеева… Похоже, из Светкиной идеи какой-нибудь толк может и выйти.

Ася стала потихоньку собираться на работу. Подключила к сборам детей, чтобы те не мешали неформальному допросу, попросила Митьку протереть заодно и ее мотоциклетный шлем… В общем, все условия тете Фаине создавала. Но тетя Фаине вдруг сама тормознула беседу.

— Погоди, Костя, — озабоченно сказала она. — Аську надо проводить как следует. А мы с тобой после ужина еще поговорим.

— Какой там ужин! — Гонсалес спохватился, стал смотреть на часы, полез из-за стола. — Я заболтал вас совсем, а у меня поезд уже через час.

— Завтра поедешь, — безапелляционно заявила тетя Фаина. — Что за манера — и не погостил у родни как следует, и не наговорились досыта… Успеешь еще уехать, поезда каждый день ходят. Сейчас Митька на вокзал смотается, билет твой сдаст…

— Да я билет не брал, билет для меня не проблема. Но жена ждет, волноваться будет. У нее гипертония, недавно криз был, сейчас к нам сестра ее приехала, присматривает за ней, пока меня нет. Я обещал сразу вернуться. Жене сейчас нельзя волноваться.

— Так ты позвони домой-то. У нас не только сотовый, у нас и нормальный телефон есть, — похвасталась тетя Фаина. — Звони прямо сейчас, заодно и расскажешь, что сынок поправляется. Скажи, что завтра еще к нему пойдешь… Аська, пустишь генерала к Сергею? О чем мы говорим, Светка пустит. Это ж не тюрьма, это ж больница. Тугарин, может, и начальник, да он пусть в своих застенках и казематах командует. А у Аськи в отделении знаешь кто командует?

— Здравый смысл, — серьезно ответил генерал.

— Быстро понял, молодец, — с уважением сказала тетя Фаина. — Поэтому записывай Аськин номер, давай ей свой. Сейчас девку проводим, ты позвонишь домой — и ужинать пора. А потом уж и поговорим. А то у меня к тебе вопросы накопились. Шутка ли — столько лет ничего о родственнике не знать!..

И генерал согласился остаться до завтра. Наверное, не так хотел поговорить с тетей Фаиной, как надеялся еще раз увидеться с сыном завтра. Напрасно тетя Фаина об этом сказала. Отделение — это, конечно, не тюрьма, но Гонсалес-младший — все-таки заключенный… Теперь придется придумывать, как устроить новую встречу отцу с сыном. С заключенным. В закрытом на карантин отделении. Совершенно невозможно. Значит, пусть Светка этим занимается. Это она у нас специалист по решению неразрешимых задач.

Провожать Асю на работу за ворота вышли все, и генерал тоже. И рукой ей вслед махал так же, как все остальные. То есть не то чтобы махал, а держал руку высоко над головой и слегка шевелил кистью. Надо потом спросить маму, нет ли в их роду афинских греков. Мама на прощание поднимала руку над головой и шевелила кистью точно так же, как генерал Гонсалес. Наверняка фамильная черта.

Она, как всегда, притормозила перед поворотом, оглянулась, махнула рукой всей своей родне, заметила, что Василек уже сидит у генерала на руках, Наташка дергает его за свитер, а Соня что-то говорит ему, активно жестикулируя и показывая Асе вслед, — и помчалась на работу, совершенно довольная жизнью.

У ворот, ведущих на территорию больницы, не было ни серой «ауди», ни машины, раскрашенной как божья коровка. Вообще ни одной машины не было. Это утешало и даже радовало.

Возле входа в отделение на лавочке сидели не автоматчики с сигаретами, а две дамочки с марлевыми нашлепками над переносицами — пациентки лоров.

— Холодно уже, — сказала Ася, проходя мимо. — Пора по палатам.

Дамочки ее не знали, но послушались, сразу поднялись и направились к двери. И это ее обрадовало.

На первом этаже не было никакой очереди. Ну и правильно, сколько можно… Хоть Плотников и приучил пациентов к тому, что в глазное отделение больницы скорой помощи можно припереться в любое время суток, но народ все-таки по ночам с пустяками лезть стеснялся. По ночам привозили только экстренных. Наверняка Плотников торчит в отделении. Надо его прогнать домой, а то опять в своем кабинете ночевать останется.

На втором этаже стоял тот же автоматчик. Усталый. Асю узнал, кивнул, заглянул в отделение, сделал какой-то знак, приглашающе распахнул дверь, но на пакет в ее руках смотрел все-таки подозрительно. Хоть и усталый, но бдительный. Молодец. Ася раскрыла пакет, показала два одинаковых шлема.

— Пассажиров возите, — печально сказал автоматчик и сделал выражение лица типа «это у меня от усталости глюки». — Ну, вообще…

— Второй шлем — запасной, — объяснила Ася. — Вдруг один поломается? А у меня как раз запасной есть! Логично?

— А чего это первый поломается? — подозрительно спросил автоматчик.

— Ну мало ли… — Ася сделала выражение лица типа «уж я-то знаю, что в жизни бывает». — Метеор, например, на голову упадет или еще какая-нибудь дрянь. И прямо во время движения. Где я посреди дороги новый шлем возьму, если запасного не будет?

— Нет, ну вообще, — потрясенно сказал автоматчик, заметно оживляясь и даже веселея.

Вот и хорошо. Теперь ему легче будет сменщика дождаться. И рассказывать товарищам по оружию будет о чем. Ася давно заметила, что анекдоты о женской логике особенно нравятся тем, кто занимается «мужским делом». Больше всего — ментам, водителям маршруток и сантехникам. И тренерам по плаванию.

Она чуть не расстроилась от нечаянного воспоминания, вынырнувшего так некстати посреди хорошего настроения. Но по коридору навстречу ей топала Светка, еще издалека громко шипя:

— Сколько ждать можно?! Я уже вся извелась! Вовка телефон оборвал! Я мобильник выключила, так он — на рабочий! Достал уже, как холера! А тебя все нет и нет! Иди скорей переодеваться! И прямо сразу рассказывай! Что там генерал? Дает признательные показания?

— Еще нет, — сказала Ася, входя за Светкой в ее кабинетик. — Но наверное, постепенно даст. Тетя Фаина его до завтра задержала. Без предъявления обвинения, по-родственному. Светка, а ты чего домой не идешь? Или случилось что? Экстренного привезли? Лариса делает или сам Плотников?…

— Никого не привезли, — буркнула Светка. — Тьфу-тьфу-тьфу… Одна работа у тебя на уме. А что я тут волнуюсь, новостей жду, семью из-за тебя бросила — тебе и дела нет. Ладно, что ж теперь… Может, завтра будет что рассказать.

— Тетя Фаина намекнула генералу, что завтра он сможет опять с сыном повидаться, — вспомнила Ася и сделала выражение лица типа «невиноватая я».

— Во дает… — Светка задумалась с выражением лица типа «это мы не проходили». Вздохнула, серьезно объявила: — Я поняла. Тетя Фаина хочет меня под статью подвести. А если тетя Фаина чего-то хочет… Ну, ты в курсе. Ладно, завтра что-нибудь придумаю. Вовке, что ли, позвонить? Пусть-ка за мной приедет. Телефон обрывать — это легко… Заодно и Плотникова домой отвезем. Он у себя сидит, пишет чего-то. Иди скажи ему, чтобы собирался, он тебя послушается.

— Может, и Ларису заодно подкинете, — подсказала Ася. — Она тоже сегодня безлошадная, я ее машины на стоянке не заметила.

— Точно, — не без злорадства согласилась Светка. — Пойду звонить… Ларису так и так везти надо. Куда она в новых туфлях? Как испанский сапог, сама сказала. До остановки не дохромает.

Светка побежала звонить мужу, Ася переоделась, убрала свой кожаный костюм и оба шлема в шкаф и пошла уговаривать Плотникова ехать домой. Как правило, дело это было бесперспективное, но сегодня Плотников оказался на удивление сговорчивым. Хотя и удивляться-то особо нечему было: отделение почти пустое, плановые операции отложили, экстренных не привозят — Плотникову было скучно. К тому же, когда в ночь дежурила Ася, он, как сам говорил, уходил с работы со спокойной душой. Говорил, что уж она-то справится в любом случае — колдунья же. При этом загадочно улыбался, давая понять, что он не поддался массовому психозу, а просто поддерживает ее имидж для пользы дела. Но время от времени все же просил ее прикоснуться к его голове. Голова у него часто болела после особенно напряженных дежурств, давление скакало. Ася сердилась, ворчала, что к врачу обращаться надо, а не шаманствовать, но к голове Плотникова, как и к головам всех остальных, все-таки прикасалась. Вот и сейчас, уже собравшись и в ожидании Светки и Ларисы уныло топчась возле двери на лестничную площадку, Плотников оборвал на полуслове последний инструктаж, зажмурился, помотал головой и жалобно сказал:

— Да что я тебя гружу… Ты и сама все знаешь. Лучше потрогай мне голову. Болит, зараза, как предательница. Ну, не фыркай, потрогай, чего тебе стоит… А то живым до дому не доеду.

Ася еще немножко гневно посопела, посверлила шефа негодующим взглядом, но все-таки подняла руку, подставила ладонь… Мракобесие. Но если им действительно помогает — так что ж кочевряжиться? По крайней мере, она надеялась, что никакого вреда ее рукоприкладство никому не приносит.

Плотников подался вперед, ткнулся лбом в ее ладонь, немножко постоял так с закрытыми глазами, выпрямился, облегченно перевел дыхание и с горячей благодарностью сказал:

— Ну, спасибо, Асенька Пална, ну, спасла старого гипертоника, ну, выручила… Ну, прямо колдунья.

При этом загадочно улыбнулся. И подмигнул сразу обоими глазами. Мол, какая там колдунья… Шутка. Ну-ну. А голову подставлял.

Наконец все собрались, пожелали спокойного дежурства, попрощались, стали по одному выходить. Плотников, конечно, тормозил, принялся говорить что-то еще о лежачих старушках… Напоследок сказал:

— Если что — ты сразу мне звони, немедленно. Поняла?

— Типун вам на язык, — с чувством ответила Ася. — Ничего не случится, Игорь Николаевич. Идите уже, а то мне надо еще этих старушек посмотреть, а потом пятую палату проверить.

— Игорь Николаевич! Вы идете? — окликнула Светка с лестницы.

— Иду, конечно, — недовольно отозвался Плотников. — Никто тут на руках меня носить не хочет, так что самому приходится ходить… Своими старыми усталыми ножками… В безобразных башмаках… И даже без бахил…

Ворча, он наконец вышел. Ася выглянула за дверь — за ней стоял уже другой автоматчик, незнакомый. Она поразглядывала его. Он — ее. У этого были спокойные глаза. Этот не боится. Хорошо.

— Вы меня запомнили? — спросила Ася.

— Так точно, — ответил автоматчик.

— Может случиться так, что ночью мне придется выходить из отделения и возвращаться в него. Беспрепятственно.

— Так точно.

— Все остальные — с моего разрешения.

— Так точно.

— Вопросы есть?

— Никак нет.

— Ладно, — согласилась она скучно. — Нет так нет… Ни у кого никаких вопросов! Совершенно не с кем поделиться богатым жизненным опытом и накопленными бесценными знаниями. Ну что ж теперь делать… Пойду писать мемуары. А вы с честью несите возложенные на вас обязанности… Вы есть хотите?

— Никак нет! — отрапортовал автоматчик и наконец-то улыбнулся.

И этот на нашей стороне. Продажные так не улыбаются. И киллеры так не улыбаются… Наверное, у палаты тоже новый сторож стоит. Надо бы и с ним поговорить. Хотя, наверное, вовсе и не надо. Что она хочет узнать? Ничего конкретного такими дилетантскими методами не узнаешь. А других методов в ее арсенале нет, она не частный детектив, у нее совсем другая работа, не говоря уж о том, что она слабая женщина…

— Ася Пална! — негромко позвал за спиной Тугарин. — Добрый вечер! Вы уже пришли, а я думаю: где же Ася Пална?…

Ася кивнула автоматчику, закрыла дверь и отлянулась. Тугарин стоял метрах в двух. Почти весь коридор прошел, а она даже и не слышала. И бахилы на нем те же, а не щелкают. Наверное, потому, что пол сухой…

— Кто в палате с больным? — Ася сделала выражение лица типа «обо всем самой приходится думать». — Господин майор, вы что, Гонсалеса одного оставили? Вы, может быть, его к кровати приковали? Чего доброго — он опять на левом боку лежит!

— Ой, как вы плохо обо мне думаете, — огорчился Тугарин. — Ой, какие страшные слова говорите… Можете сами проверить, как заключенный… то есть больной живет. Там у него сейчас Людочка Иванна, они беседуют на возвышенные темы и кушают импортные апельсины. Мне недельку так пожить — и я считал бы себя счастливчиком до конца жизни.

— Вы какой-то очень веселый, — подозрительно заметила Ася. — Хорошие новости?

— И хорошие тоже есть, — уклончиво сказал Тугарин. — А вы куда Гонсалеса-пэра увезли?

— Плохо работаете, господин майор… — Ася сделала выражение лица типа «вы обманули мое доверие». — Разве ваши товарищи по оружию за нами не проследили? Из рук вон плохо работаете. Пожалуй, придется доложить об этом тете Фаине.

— Только не это! — Тугарин сделал выражение лица типа «какая неслыханная жестокость». — Тем более что мы за вами проследили. Немножко… Только чтобы убедиться, что за вами не следит… э-э… кто-нибудь еще. А потом нашу машину остановили гаишники. За превышение скорости. Ася Пална, вот ответьте мне по дружбе, почему это вас никто не останавливает? Вы же носитесь, как неопознанный летающий объект!

— А что, кто-нибудь пытался остановить неопознанный летающий объект? — заинтересовалась Ася. — Вы подумайте, как далеко шагнула наука. Вместе с техникой… Вы, случайно, не в курсе, чем закончилась эта попытка?

— Выяснением отношений с ГАИ, чем же еще, — сказал Тугарин и тяжело вздохнул. — Ася Пална, вы мне жутко нравитесь.

— Это пройдет, — утешила его Ася. — Сначала я практически всем жутко нравлюсь. Потом не всем. Потом не жутко. Потом просто не нравлюсь. Потом жутко не нравлюсь… Вы бы лучше мне хорошие новости рассказали, господин майор. Кстати, вы действительно майор?

— Ну, вообще-то я жду повышения, — загадочным голосом начал Тугарин.

В дальнем конце коридора на сестринском посту негромко тренькнул телефон. Люда в пятой палате. Придется отвечать самой. Будем надеяться, что это не сообщение о том, что везут экстренного.

Ася торопливо направилась к телефону, чувствуя смутную тревогу. Причины тревоги были совершенно непонятны. Ну, даже если экстренный, — в первый раз, что ли? У нее никогда не было неудачных операций. А если там что-нибудь запредельно сложное — она вызовет Плотникова. Тоже не в первый раз.

Телефон опять тренькнул. Ася почти побежала. Тугарин двигался за ней — вроде бы неторопливо, но не отставая ни на шаг. И совершенно бесшумно.

Телефон тренькнул в третий раз, и Ася наконец схватила трубку:

— Офтальмология, дежурный врач Кугель…

— Добрый вечер, — вальяжно сказал ей в ухо блондин с голубыми глазами. С серо-голубыми. — Сегодня в ночь должна дежурить Анастасия Павловна Горлова, разве не так?

— Так. Одну минуту.

Она зажала микрофон ладонью и зашептала стоящему рядом Тугарину:

— Бывший муж… ординаторская открыта, на столе — телефоны, черный — параллельный, когда возьмете трубку — щелкните по микрофону два раза, тогда я ему отвечу…

Тугарин мгновенно понял, стремительно и бесшумно метнулся к ординаторской, исчез за дверью — и сейчас же в трубке раздались два тихих щелчка. Ишь какой быстрый. Ася пошлепала по полу бахилами, подвигала стулом, повозила трубкой по столу, а потом уже ответила недовольным голосом:

— Слушаю вас.

— Добрый вечер, — сказал Роман. Опять та-а-аким голосом. — Ну, наконец-то я тебя поймал.

— С кем я говорю? — еще более недовольно спросила Ася. — Альберт Викентьевич, это опять вы? Я ведь уже неоднократно вам объясняла: пока в отделении карантин — ни о каких передачах не может быть и речи! Неужели вы не понимаете? Это смертельно опасно! Или вы мечтаете умереть? Выберите какой-нибудь другой способ самоубийства. Я вас по дружбе предупреждаю: такая смерть — слишком долгая и мучительная…

— Ась, ты что, опять меня не узнала? — растерялся Роман. — Это я, твой муж… То есть бывший, да, конечно, но все равно…

— А, — все еще недовольно сказала она. — Привет. А я думала, что опять тот козел от дела отрывает. А это ты. Что у тебя случилось? Учти — у нас карантин, мы пациентов не берем, так что тебе лучше в областную больницу обратиться.

— Да ничего у меня не случилось! — Роман все-таки не выдержал, вспылил, но тут же взял себя в руки и опять заговорил та-а-аким голосом: — Я просто соскучился… Аська, одуванчик мой маленький, я так давно мечтаю с тобой встретиться, и все никак не застану… И домой звонил, а мать говорит: ее нет… Тебя нигде нет, ну что это такое?…

— Ты с ума сошел? — зловеще поинтересовалась она. — Встретиться он мечтает! О смерти ты мечтаешь, вот что это значит! У нас карантин! Все контакты опасны для жизни! Заразившиеся обречены! В отделении в живых остались только пять пациентов! И то еще неизвестно… Ну ладно, потом поговорим. А то столько работы, столько работы… Пока.

— Подожди! — опять повысил голос Роман. — Какая работа? Ты же сама сказала: всего пять… Или ты их всех оперировать будешь?

— Нет, — печально сказала Ася. — Оперировать без толку. Мы пытаемся бороться другими средствами.

Вообще-то это была чистая правда. Четыре лежачие старушки имели по такой коллекции общих заболеваний, что глаза им приходилось лечить терапевтическими методами, операции были противопоказаны. Гипертоники, диабетики, одна после инсульта, одна онкологическая. Какие там операции…

— Какой кошмар, — фальшиво посочувствовал Роман. — И что — никакой надежды?

— Это врачебная тайна! — Ася постаралась сказать это потрагичнее и вздохнуть побезнадежнее. — Разве ты не знаешь? Врачи никогда не теряют надежды. Если надеяться больше не на что — мы надеемся на чудо.

— Ну да, ну да, я слышал, — рассеянно согласился Роман. — Тайна Гиппократа… То есть клятва. Надо же, как не везет. А я так хотел с тобой встретиться.

— Живы будем — встретимся, — пообещала Ася. — Но уже после карантина. Недели через три. Инкубационный период, то-сё… Сам понимаешь. Нельзя рисковать здоровьем населения.

— Да что хоть у вас там такое? — озабоченно спросил Роман. — Ведь не сибирская же язва?

— Подумаешь — сибирская язва! — презрительно сказала Ася. — Все эти слухи о сибирской язве сильно преувеличены. Порошок в почтовом конверте! Маразм. А не надо этот порошок себе в кофе сыпать — вот и вся профилактика.

— Подожди, неужели что-то хуже? — искренне удивился Роман.

Ася подумала об автоматчиках, которые день и ночь охраняют отделение, об операционной, срочно переведенной к лорам, об отложенных неизвестно на какое время плановых операциях, о том, как потом придется все возвращать на свои места, и с чистой совестью печально призналась:

— Хуже. Намного.

— А… Вот оно что… Ага… — Роман опять заговорил с фальшивым сочувствием. — То-то там менты с оружием стоят! А я думал, это они бандита стерегут. Которого ваш этот… как его… ну, знаменитый ваш оперировал. В газете писали… Кстати, как этот бандит? Тоже больной? А глаз у него как?

— Совершенно весь зеленый. — Ася перешла на трагический шепот. — Я сколько работаю, такого сроду не видела… И никто из наших не видел… Это что-то! Да, и бандит — тоже больной. А как же… Кто бы стал здорового в больнице держать? Сам подумай. А чего ты за него так волнуешься? Он твой родственник, что ли?

— Ты что! — испугался Роман. — Какой родственник, еще чего не хватало… Это я так просто, к слову… В газете прочел… Вспомнил, что ты там работаешь… Ну вот и… Как-то заволновался за тебя. Думаю: убийца там рядом ходит, опасно же.

— Где это он ходит? Куда это он ходит? — удивилась Ася. — Он лежит пластом и не шевелится. И глаз весь страшно зеленый… А, я это уже говорила. В общем, больной как больной. Как все у нас… Да, ты чего звонишь-то? А то мне правда работать надо. Мы тут все просто с ног сбились.

— Встретиться хотел, — без энтузиазма сказал Роман. — Соскучился. Одуванчик мой маленький.

— А, ну да, я забыла — ты же говорил… — Ася еще немножко повздыхала и задумчиво добавила: — Провалы в памяти… Это симптом. Неужели заболеваю? Вот не повезло… Ну, до встречи. Карантин недели через две закончится. Или через три. Надейся и жди. Мы все надеемся и ждем. Хотя, конечно… Но все-таки… В общем, на всякий случай — прощай.

Она два раза стукнула по микрофону ногтем и положила трубку. Из ординаторской через три секунды вышел Тугарин. Шел к ней неторопливо, на ходу как-то уж очень задумчиво ее разглядывал. Даже голову к плечу склонил. К правому. А теперь к левому. Может быть, она сказала что-нибудь лишнее? Секрет какой-нибудь выдала? Совершенно секретный… А нечего дилетантов в помощники записывать. Тугарин подошел, еще немножко поразглядывал ее молча, потом серьезно спросил:

— А какая язва может быть хуже сибирской?

— Я двух знаю, — так же серьезно ответила Ася. — Одна хуже другой. И обе — хуже сибирской…

— Какой кошмар! — Тугарин удачно скопировал фальшивую интонацию Романа. — А почему ваш бывший муж называет вас одуванчиком?

— Он не знает названий цветов, — объяснила Ася. — Цикламен с цикорием путает. Глицинию — с магнолией. Так что вполне может быть, что когда он говорит «одуванчик», то имеет в виду репейник… А что, вас в разговоре только эта информация удивила?

— Это не информация. Это дезинформация… — Тугарин склонил голову к правому плечу. — А что касается информации… Кое-что обдумать надо. Проанализировать.

— Анализируйте, — согласилась Ася. — Исходные данные: Роман сроду не читал газет, так что узнать о Гонсалесе из газеты не мог. Конечно, бывает, что за пять лет привычки меняются, но вряд ли — в этом случае. Кроме того, он не мог узнать из газет, что отделение охраняется. Об этом в газете не было ни слова. Но ведь сюда он не поднимался, рядом с отделением его не видели… И к тому же он не мог вспомнить, что я работаю здесь. Он этого просто не знал… Не должен знать. Я здесь работаю всего два года. Развелись мы пять лет назад, с тех пор ни разу не виделись. Общих знакомых, которые знают, где я работаю, тоже нет. И он назвал мою прежнюю фамилию. Вот это действительно странно. Ни из одного официального источника невозможно узнать, где работает врач Горлова. Врача Горловой не существует. По крайней мере — Анастасии Павловны. После развода я взяла мамину девичью фамилию. Институт закончила уже как Кугель. И никто после этого ни о какой Горловой нигде ничего не слышал. По-моему, даже Светка уже забыла, что я была когда-то Горловой…

Тугарин слушал ее внимательно, смотрел серьезно, время от времени одобрительно кивал. Как преподаватель на экзамене. Судя по выражению лица преподавателя, студентка могла рассчитывать на твердую пятерку.

Ася почувствовала глухое раздражение. С какой стати она тут демонстрирует чудеса дедукции? Одобрительно кивает, подумать только… Она не обязана сдавать экзамен по… черт его знает, как этот предмет называется. У нее совсем другая работа, и этой работой ей давно пора заняться.

Она замолчала на полуслове, посмотрела на часы, значительно пошевелила бровями и озабоченно сказала:

— Ладно, некогда мне глупостями заниматься. Мне еще лежачих посмотреть надо. А со всей этой ерундой вы сами как-нибудь разберетесь.

— Как-нибудь разберемся, — печально согласился Тугарин. — Придется самим разбираться, что ж теперь… Ася Пална, еще один вопрос, если разрешите. Как вы думаете, ваш бывший муж понял, что вы ему голову морочите? Ну, насчет страшной болезни, смертельной опасности и так далее… Все-таки вы очень откровенно издевались над ним. Вряд ли после этого он чему-нибудь поверит.

— Когда это кому я голову морочила? — возмутилась Ася. — Когда это над кем я издевалась? Я всегда говорю правду, и еще раз правду.

— А насчет лежачих? — Тугарин сделал выражение лица типа «у нас разные представления о правде». — Вы же сказали, что им операции делать без толку. Тогда что они здесь делают?

— Живут, — хмуро ответила она. — Младшей — восемьдесят два, старшей — восемьдесят семь… Совершенно одинокие бабульки. От нас одну заберут эндокринологи, одну — онкологи, двух — кардиологи. У нас же нет хосписа. Вот эти бабульки из отделения в отделение и путешествуют. Еще две были, их соседи забрали, опекунство оформили. Из-за жилплощади, наверное. Но ухаживают за ними хорошо, мы время от времени проверяем.

— Ух ты, — задумчиво сказал Тугарин. — Интересно, сколько в городе таких одиноких стариков… Вы что, всех у себя поселяете?

— Наверное, не всех. Но кого привозят — тех поселяем. Вообще-то их не так уж и много. Кто-то в доме престарелых живет, за кем-то знакомые присматривают… За два года у нас было всего шестнадцать человек. Считая четырех нынешних.

— А почему этих другие отделения сейчас не разобрали? Вы же почти всех больных сумели пристроить.

— В других отделениях сейчас мест нет… А вам зачем все это знать?

— Да так, привычка… И ценная информация: я не ожидал, что вы можете хоть о чем-нибудь говорить серьезно.

— Мама дорогая! — вспомнила Ася его любимое выражение. — Я что, похожа на человека, который умеет шутить? У меня вообще нет чувства юмора.

— Это кто ж вам такое сказал? — оторопел Тугарин.

— Несколько человек говорили. Между прочим, и бывший муж так считает.

— Вот это хорошо, — неожиданно обрадовался Тугарин. — Вот это очень удачно получилось. Значит, всему, что вы ему говорили, обязательно поверит.

— Вообще-то я не видела человека, которому бы Роман верил, — предупредила Ася. — Но в возможность заражения неизлечимым заболеванием поверит обязательно. Очень беспокоится о здоровье. В свое время настаивал на том, чтобы я мединститут бросила. Мало ли какую заразу врач из больницы в дом может принести.

— Вы поэтому развелись?

— А это вам зачем знать? — удивилась Ася. — Впрочем, да, работа такая… Мы развелись потому, что я оказалась слишком слабой. Да еще и склонной к меланхолии.

— Вот уж у него точно не было чувства юмора, — уверенно сказал Тугарин.

— Откуда мне знать? Может, и было. Просто он его умело скрывал. Он вообще все чувства скрывал. Кроме чувства голода и чувства собственного превосходства.

Тугарин засмеялся. Наверное, опять подумал, что она шутит. Ася печально понаблюдала за этим приступом веселья, для которого — уж она-то знала — не было никаких серьезных оснований, вздохнула, пробормотала: «Работать надо», — повернулась и пошла в палату к лежачим старушкам. Действительно, работать надо, а не устраивать здесь вечер вопросов и ответов. Здесь вам не застенки и казематы, здесь допросы неуместны и даже неестественны, и она имеет полное право не отвечать ни на какие вопросы, тем более — на дурацкие. Тугарин в два шага догнал ее, пошел рядом, нерешительно спросил:

— Ася Пална, вы обиделись? Я что-нибудь не так сделал? Вы потом к нам зайдете?

— Да.

Вот и пусть теперь думает, на какой вопрос она ответила.

Тугарин остановился у пятой палаты и правда о чем-то задумался. В темном стекле полуоткрытой двери процедурной она видела его отражение. Он смотрел ей вслед, тер ладонью затылок, хмурился. Потом сказал что-то стоящему у двери автоматчику и скрылся в палате.

В палате у лежачих старушек хозяйничала Валентина Митрофановна. Ася считала ее лучшей санитаркой всех времен и народов. И больные так же считали. Особенно лежачие. Даже самые капризные. Впрочем, эти не были особенно капризными. Древние, безнадежно больные, полуслепые, одинокие — они как-то умудрялись сохранять ясность мысли и устойчивость психики. Или Валентина Митрофановна им эти ясность и устойчивость сохраняла.

— Здрасти, Ася Пална! — Валентина Митрофановна оглянулась с выражением лица типа «ой, кто пришел». — У нас тут полный порядочек, Ася Пална, так что можете не беспокоиться. Мы тут и покушали хорошо, и поговорили, и судна вынесли, и ручки помыли… Нынче прохладно, а то бы и целиком помылись. Я всех вторыми одеялами накрыла, чтобы форточку не закрывать. А то как же без свежего воздуха? А Евдокии Степановне — грелочку в ножки. Это ведь ничего, можно? Ну и хорошо. Сейчас почитаю им, а как уснут — так я весь коридор и вымою.

Валентину Митрофановну тоже сам Плотников нашел. В армейском госпитале, где она тоже работала санитаркой — на общественных началах. Просто приходила каждый день, мыла, чистила, судна выносила, с больными и ранеными «солдатиками» разговаривала… Даже и не думала зарплату просить. А ей не думали зарплату предлагать.

Плотников о ней от кого-то узнал, познакомился, к себе позвал. Она согласилась. А в свободное от дежурств время все-таки по-прежнему ходила в госпиталь.

Ася пробыла у лежачих минут десять. Посмотрела глаза, поспрашивала про сон и аппетит, похвалила за бодрое настроение — и ушла. Ей и правда здесь нечего было делать. Утром опять зайдет, опять посмотрит глаза, опять поговорит про сон и аппетит… Валентина Митрофановна делает для них в тысячу раз больше. Человек не должен быть одинок.

Перед автоматчиком возле пятой палаты Ася остановилась, молча поразглядывала его, думая при этом, что никакое разглядывание не может дать о человеке правильное представление. И никакие вопросы не могут… Ну и чего она тогда будет цепляться к ни в чем не повинному менту? По крайней мере — пока неповинному. Презумпция невиновности и все такое… Ни в чем не повинный мент молчал и стойко переносил ее разглядывание.

— Добрый вечер, — сказала Ася.

— Здравия желаю, — ответил мент.

— Спасибо, — растроганно поблагодарила она. — И я вам тоже.

— Не понял, — после некоторой работы мысли признался мент.

— Я вам тоже желаю здоровья, — объяснила она. — Или, как вы говорите, — здравия.

Мент заулыбался. Застенчиво. Этот тоже на нашей стороне. Честно стоит на стороне правопорядка и законности. Всю ночь стоять будет. О чем их начальники думают?

Ася заглянула в палату, сказала Люде: «Привет. Сейчас приду» — и поманила Тугарина рукой. Тот вскочил, торопливо вышел в коридор, вопросительно и тревожно поднял брови.

— Люди по двенадцать часов стоят на посту, — сказала Ася.

Тугарин оглянулся на автоматчика, кивнул, со вздохом ответил:

— У нас людей не хватает. Подготовленных вообще мало.

— А сидеть на посту они не имеют права?

— В каком смысле? — насторожился Тугарин.

— В прямом. На стуле, например. Или в кресле.

— Так тут же ничего нет…

Ася сделала выражение лица типа «не поняла юмора» и пригляделась к Тугарину внимательнее. Куда мир катится, как сказала бы тетя Фаина… Или он просто так устал, что уже плохо соображает? Тугарин спохватился и поспешно объяснил:

— Мы же не знаем, где стулья можно взять. А без разрешения — как же это?

— Я разрешаю взять стулья где угодно. В ординаторской два удобных кресла. На лестничной площадке человек тоже на ногах стоит. Сейчас я попрошу Люду показать вам, где что можно взять.

Она вошла в палату и закрыла за собой дверь прямо перед носом Тугарина. Люда при виде ее вскочила и сделала выражение лица типа «жду ваших приказаний». Ася одобрительно кивнула и сказала очень официальным голосом:

— Людмила Ивановна, покажите, пожалуйста, господину майору, какие стулья или кресла можно взять из ординаторской, чтобы наша охрана имела возможность при необходимости присесть и дать отдых ногам. В вашем распоряжении десять минут.

— Есть, — серьезно ответила Люда, а проходя к двери мимо Аси, тихо переспросила: — Десять?

— Или пятнадцать… — Ася подумала и добавила: — Или больше. Можно еще дверь на вторую лестницу проверить.

Люда кивнула и вышла. В коридоре тут же принялась довольно громко упрекать Тугарина: как это он сам не подумал, обо всем Ася Пална должна беспокоиться, неужели не понятно — у Аси Палны забот и так выше крыши, у нее совсем другая работа, к тому же она — слабая женщина, не дай бог ее расстроить, тогда вообще беда… На Люду можно было положиться. Как минимум, минут пятнадцать в запасе есть.

— Ну, командир, умеешь ты морозу напустить, — насмешливо сказал Гонсалес. — Правда, что ли, ведьма?

— Ведьм не бывает, это суеверие, — машинально пробормотала Ася, прислушиваясь к удаляющимся голосам. Оглянулась на Гонсалеса, который валялся на кровати, закинув руки за голову, и небрежно спросила: — Больной, вы не хотите с отцом поговорить?

Гонсалес перестал улыбаться и быстро сел, шлепнув босыми ступнями по полу.

— Не делайте резких движений! — Ася вынула из кармана робы мобильник и быстро понажимала кнопки. Генерал был почти в самом начале списка. И ответил сразу. Она его спросила: — Генерал, вы не хотите с сыном поговорить? — И, не дожидаясь ответа, протянула телефон Гонсалесу.

Тот несколько секунд сидел совершенно неподвижно, неверяще смотрел на мобильник, зато потом с такой скоростью выхватил его из ее руки, что она даже движения не успела заметить.

— Отец, ты где? — приглушенно спросил Гонсалес. — Ты там как, в порядке? Ты же уехал? Маме звонил? Как она?…

И замолчал, напряженно слушая и невидяще глядя мимо Аси зеленым глазом. Она отвернулась, отошла к двери и стала прислушиваться к тому, что там делается, за этой дверью. Там разбирались, какие стулья откуда брать — из процедурной или из ординаторской. Или кресла. Или все-таки стулья… Похоже, еще долго будут разбираться.

— Командир, — негромко сказал за ее спиной Гонсалес.

Ася оглянулась. Гонсалес выглядел смущенным.

Странно.

— Командир, — неуверенно повторил он. — Можно — мать мне позвонит?… На твой телефон… Сейчас… Это недолго, пару минут… Просто голос ее услышать…

— Лучше вы сами ей позвоните, — посоветовала Ася. — А то звонок очень громкий. Услышат… Скажите отцу, чтобы ее предупредил. Ей волноваться сейчас нельзя.

— Спасибо… — Гонсалес опять уставился невидящим взглядом мимо нее и торопливо пересказал отцу ее инструкции: — Па, я сам маме позвоню, ты ее предупреди, только быстро, а то у меня времени совсем нет.

Ася опять отвернулась к двери и стала прислушиваться, что там делается. А слышала Гонсалеса. Он говорил тихо, почти шепотом, а она все равно слышала. Нельзя, чтобы такие слова слышали посторонние. Но если она выйдет из палаты, сюда, чего доброго, тут же вопрется автоматчик. Черт их знает, какие у них правила и инструкции. Приходилось слушать.

— Мамочка, — говорил Гонсалес мягким, теплым, не своим голосом. — Мамочка моя любимая, ты не беспокойся, со мной правда все в порядке… Какое там ранение, ерунда, царапина, через пару дней заживет… Да папа тебе потом сам расскажет. Ты лучше о себе расскажи… Все равно… Что-нибудь. Я голос твой послушать хочу… Да нет, правда все хорошо. Тут такие врачи — обалдеть! Когда все закончится, я тебя обязательно с ними познакомлю. И с колдуньей тоже. Это я с ее телефона звоню. Представляешь? Пришла в палату, ментов выгнала, а мне телефон дала! Мамочка, ты не болей, пожалуйста, я все время о тебе думаю, так беспокоюсь… Я-то что, у меня все нормально… Да правда нормально, что ты глупости всякие выдумываешь!.. Нет, не мерзну… Папа свитер принес, да… В обтяжку, представляешь? Я немножко поправился… Ну еще бы, на таких-то харчах… Да нет, я не шучу, очень хорошо кормят… Как в санатории. Даже охрана вся поправилась. Они мечтают меня тут подольше подержать, чтобы самим подкормиться на халяву. Ты не смейся, это чистая правда. Ну, хочешь, колдунью спроси, она тебе подтвердит… Она здесь, в палате… Возле двери на шухере стоит. Ничего я не выдумываю… Конечно. Ты только не бойся ничего. Мамочка, не болей, пожалуйста. Я тебя очень люблю. Да, и тетю Тому тоже. Спасибо, и ей привет… Не знаю. Но если не получится — это ничего… Я тогда напишу… А ты вообще лучше всех. И самая красивая… И самая умная… И самая добрая… Я тебя очень сильно люблю. Очень-очень… Не болей, пожалуйста, мамочка, ты только не болей — и все будет хорошо.

За дверью послышались приближающиеся голоса. Ася оглянулась, увидела лицо Гонсалеса и неожиданно для себя сказала:

— Скажите, что потом позвоните. А то сейчас уже майор вернется.

— Мам, я потом позвоню, — послушно повторил Гонсалес. — Не знаю, как получится… Это же случайно получилось. Как подарок… Или ты сама колдунье позвонишь, она тебе все расскажет. Командир, ведь ты не против?… Мамочка, она не против. Ну все, до свидания, а то сейчас придут уже, до свидания, я тебя люблю, до свидания…

Голоса за дверью были уже совсем рядом. Ася шагнула к Гонсалесу, вынула телефон из его руки и сунула в карман робы. Гонсалес сидел неподвижно, серьезно смотрел на нее блестящим зеленым глазом, дернул кадыком и с видимым трудом сказал:

— Командир!.. Спасибо, командир. Ты хороший человечек. Жив буду — не забуду.

— Обязательно забудете, — вспомнила Ася любимую присказку Плотникова. — Все всегда всё забывают. И вы забудете. Это не предосудительно и даже правильно. Закон природы.

— А я не забуду, — упрямо сказал Гонсалес и впервые улыбнулся уже знакомой ей насмешливой улыбкой. — Я против закона попру. Мне не привыкать.

— Босыми ногами — по холодному полу! — возмутилась Ася, услышав, как открывается дверь. — Это как называется? Вы что, больной, заболеть хотите? И загубить всю работу Плотникова?… И перезаразить все отделение какой-нибудь респираторной инфекцией? Как будто нам мало карантина по поводу… — Ася вдруг вспомнила, что не знает, какой повод нашла Светка для объявления карантина, и зловеще закончила: — По поводу другой инфекции!

Гонсалес засмеялся, свалился на кровать и задрал ноги на спинку.

— О чем беседа? — ревниво спросил Тугарин, входя в палату за Людой. — Мы там мебель таскали, а они тут веселятся… Хорошо некоторые умеют устраиваться.

— А давай местами поменяемся, — с готовностью предложил Гонсалес и опять засмеялся. — Я тебя браслетами к койке пристегну. А? Соглашайся, начальник, хоть выспишься разок как следует… Хотя тебя и пристегивать без толку. Ты либо браслеты порвешь, либо койку разломаешь. Либо вместе с койкой попрешься долг исполнять. Интересно — койка в дверь пролезет? Да пролезет, куда она денется… Раз уж ты пролезаешь, так койка и подавно пролезет. Командир, ты не представляешь, какая у майора сила? Как у танка. Наверное, он даже со мной справиться смог бы… Конечно, после соответствующей подготовки. И после того, как хорошенько выспится.

— И после того, как у тебя глаз совсем заживет, — добавил Тугарин. — Слышал, что Ася Пална говорила? Никаких физических нагрузок. А то она расстроится. И хоть носки надень, что ли… Генерал тебе даже шерстяные привез, а ты опять босиком. Правда простудишься еще. Только этого нам не хватало.

Гонсалес повернул голову на подушке, изумленно глянул на Тугарина, задумчиво сказал:

— Гуманист. Почему тебя до сих пор не уволили, майор? Совсем вас там кадровый голод затрепал? Ладно, надену я носки. Хотя сроду не простужался. Ну раз уж Ася Пална может расстроиться — надену, чего уж там… Знаешь, майор, я тоже Асю Палну обожаю. Особенно когда она веснушки не пудрит. По-моему, она их никогда не пудрит. А в первый раз зачем-то соврала. Командир, ты зачем врала, что веснушки запудриваешь?

Люда, до сих пор с жадным интересом слушавшая этот диалог, посуровела и сочла нужным вмешаться:

— Ты чего это грубишь? Ты кому это грубишь? Совсем больной, что ли? Ася Пална никогда не врет!

— В тот раз соврала, — призналась Ася с покаянным видом. — От неожиданности. Не поверила, что глаз на первой перевязке уже так видит. Думала, что больной про веснушки — так, случайное попадание… Ну и решила с толку сбить. Контрольный тест.

Гонсалес и Тугарин переглянулись с одинаковым выражением лица типа «вот верь им после этого». Люде это не понравилось.

— Ася Пална, — с подчеркнутым пиететом сказала она, сердито поглядывая то на больного, то на его сторожа. — Я все назначения выполнила. Готова остаться здесь и наблюдать за порядком. Валентина Митрофановна тоже готова. Какие будут распоряжения?

— Да ну их, с их порядком вообще, — сказала Ася и за локоть повела Люду к двери. — Пусть сами справляются, раз такие сильные. У Валентины Митрофановны с лежачими забот полно. А мы — слабые женщины, да? Вот и пошли чай пить, раз такое дело.

Люда заметно удивилась, но по привычке сказала:

— Есть!

Гонсалес и Тугарин почти одинаково засмеялись. Автоматчик поднялся со стула, с интересом заглянул в палату, заулыбался. Веселится и ликует весь народ. Наверное, не так уж все опасно, как рассказывал Тугарин. Вон они все какие спокойные. И даже легкомысленные. Нарочно запугали слабую женщину, а теперь, наверное, над ней же и смеются. А она поверила и теперь только об этом и думает. Не о том, что смеются, а о том, что опасно… А чего тревожиться-то? На всех дверях — засовы, на всех окнах — сигнализация, на всех этажах — автоматчики. Граница на замке.

Ася сидела в ординаторской, пила чай, рассеянно, слушала Люду, которая горестно рассказывала о новом знакомом — опять рыжем, это уже даже не смешно, — мысленно уговаривала себя, что тревожиться совершенно не о чем, а сама тревожилась. Поглядывала на черный телефон — именно этот телефон будет звонить, если поступит сообщение о том, что везут экстренного. Телефон не звенел. Тьфу-тьфу-тьфу. Но вообще-то когда и звенел — она так не тревожилась. Наверное, это страшилки, которые рассказывал Тугарин, ей вконец нервы растрепали.

В кармане робы пиликнул мобильник. Сообщение. Странное какое: «Молюсь за вас. Мама Сережи». Это какая же мама? В смысле — какого Сережи? Тревога почему-то усилилась. Ася повспоминала, кто из ее пациентов был Сережей, вспомнила только семидесятилетнего Сергея Юльевича, сильно засомневалась в том, что сообщение — от его мамы, и спросила Люду:

— Ты не помнишь, среди наших больных какие-нибудь Сергеи были? Кроме Сергея Юльевича, его я помню.

— У Плотникова двое было. Но это давно, еще до вашего прихода… — Люда задумалась, похмурилась и призналась: — Фамилий не помню. Все-таки давно… А из последних — только Гонсалес. Ася Пална, если надо, я в пятой ночью посижу. А вы здесь. Может, поспите. Все-таки вторник, вряд ли кого привезут. Тьфу-тьфу-тьфу.

— Вряд ли, — согласилась Ася. — Тьфу-тьфу-тьфу… Но лучше ты здесь посиди. Поспи, если получится. А я в пятой… Может, заставлю майора уснуть. А то у него уже глаза как у алкоголика. Я бы за одни такие глаза увольняла из органов без суда и следствия. Да и остальные тоже… По двенадцать часов дежурят! Маразм.

— Так и мы по двенадцать часов дежурим, — несколько удивленно напомнила Люда. — Ничего, нормально. Иногда даже поспать можно. Конечно, когда экстренные — тогда тяжело. Все время на ногах, да еще и ответственность…

— Вот именно, — согласилась Ася. — Все время на ногах, да еще и ответственность… У нас это — когда операция, у них — все дежурство, с первой до последней минуты. Да еще с оружием в руках. Представляешь, какая психическая нагрузка? Не понимаю, почему их чаще не сменяют.

— Майор говорит, что людей не хватает. Подготовленных и проверенных.

— Да, мне он тоже что-то такое говорил, — вспомнила Ася. — Следовательно, на посту подготовленные и проверенные… Вот и хорошо. Значит, ему можно спать спокойно. Пойду попробую усыпить. Вдруг получится.

— Получится, — уверенно сказала Люда. — Всегда получается, с чего бы сейчас не получиться-то?…

Это была еще одна легенда, выдуманная Светкой об Асе. Без всяких на то оснований, как считала Ася. То есть кое-какие основания были, но до того жиденькие, что никому, кроме Светки, в голову не пришло бы раздувать пару нечаянных совпадений в такую ветвистую, махровую, развесистую легенду. Просто однажды очень нервничающая накануне плановой операции пациентка пожаловалась, что от страха не может уснуть уже вторые сутки.

— Ну и напрасно, — сказала Ася, села на стул рядом с кроватью, взяла пациентку за руку, заглянула в лицо, а сама все приговаривала тихим голосом, копируя интонацию тети Фаины, когда та укладывала детей: — Страх — это от усталости, а усталость — от бессонницы… Вот и получается, что вы не спите не потому, что боитесь, а боитесь потому, что не спите. Это почти у всех так. А потом все вспоминают, как боялись, — и смеются… И вы смеяться будете, правда-правда. Вы уже начинаете смеяться… Это очень хорошо. Значит, сейчас спокойно уснете. И будете спать крепко, и видеть хорошие сны, и проснетесь завтра веселая и сильная…

Пациентка уснула на глазах потрясенной общественности, улыбаясь. В палате лежали еще три женщины, все — плановые, все ждали операций, и страх соседки их заражал. О том, как Ася усыпила ее за три минуты, больные потом рассказывали друг другу с удивительными подробностями.

Потом — совсем уж явная случайность: пятилетний мальчик после операции капризничал, требовал маму и вообще не соглашался ложиться спать. Ася поговорила и с ним, пообещала, что мама придет после того, как он поспит, так что надо поскорее уснуть — тогда и ждать не придется… Ребенок тоже уснул через пару минут.

А потом так и повелось: «Ася Пална, что-то не спится». — «А вы закройте глаза — и засыпайте».

Закрывали и засыпали. Сразу. Как будто для этого ее команда нужна была. Ася несколько раз пыталась объяснить народу, что он, народ, и сам себе может то же самое скомандовать, но Светка ревностно охраняла легенду от развенчивания, ругала Асю за скептицизм и напоследок прибегала к своему любимому аргументу: «Ну, усыпи человека, чего тебе стоит»… Ну, Ася и усыпляла. Точно так же, как снимала боль прикосновением руки, — абсолютно не веря во все это дремучее шаманство. Ведь глупость же несусветная, как людям не стыдно… Но раз им помогает — то и пожалуйста, ей не жалко.

…В палате Гонсалес и Тугарин разговаривали о чем-то тихими, но очень сердитыми голосами. Кажется, спорили о методах ведения расследования. Интересные темы выбирают нынче менты для задушевных бесед с зэками. Или это зэки темы выбирают? Тем более интересно. Когда вошла Ася, беседующие тут же замолчали, оба поднялись со своих кроватей, на которых валялись в совершенно одинаковых позах — на спине, с руками за головой и с ногами задранными на спинку кровати. Что за манеры… А, нет, это не манеры, конечно, это рост. Для них просто кровати коротковаты. А нечего было вырастать до таких нечеловеческих размеров.

— Сядьте, пожалуйста, — недовольно сказала Ася. — И никогда не вскакивайте при появлении врача. Больной должен лежать и ждать, когда ему разрешат подняться.

Гонсалес сел и спросил:

— Так мне сидеть или лежать?

Тугарин тоже сел и сказал:

— Так я же здоровый.

— Больному оставаться на месте. Здоровому разложить диван и перенести туда постель больного.

— Зачем? — спросили здоровый и больной в один голос.

— Диван широкий, — объяснила Ася. — По диагонали больной уместится во весь рост. А вы, господин майор, наверное, уместитесь на кровати больного, она все-таки намного длиннее, чем ваша. Так что свою постель перетаскивайте туда, будете оба спать, не задирая ноги на потолок.

Тугарин встал и пошел возиться с диваном. Гонсалес принялся сгребать в кучу подушки и одеяла, мимоходом сказал:

— Не, командир, майор все равно спать не будет, опять через каждые два часа начнет шататься, посты проверять. Или чего он там делает?… В общем, не согласится он ложиться.

— Кто ж его спрашивать будет?

Тугарин и Гонсалес быстро переглянулись и одинаково хмыкнули. Скептически. Ну и что, она тоже скептик. Тем легче найти взаимопонимание. Наконец постели перестелили, Гонсалес и Тугарин уселись каждый на свою новую и с ожиданием уставились на Асю. Интересно, чего они ждут? сказки перед сном?

— Все, отбой! — скомандовала Ася. — Больной, ложитесь немедленно, не нарушайте больничный режим.

Гонсалес с готовностью вытянулся на диване и с удовольствием отметил:

— По диагонали действительно вмещаюсь. Удобно. Спасибо, командир.

— Господин майор, а вы на новой кровати помещаетесь? — заботливо поинтересовалась Ася.

— Да я пока спать не собирался, — нерешительно сказал Тугарин.

— Да это как хотите, — согласилась Ася. — Я же не об этом спрашиваю. Я о том спрашиваю, подходит вам размер или нет…

Тугарин вздохнул, улегся, вытянулся и обреченно пробормотал:

— Подходит… Я маленький… Только все равно через пару часов всех обходить…

— Я разбужу, — пообещала Ася. — Я здесь посижу, покараулю, пока вы спите. Так что закрываете глаза — и засыпайте. И спите до тех пор, пока я вас не разбужу. Вы будете спать крепко-крепко и видеть хорошие сны, и отдохнете как следует, и проснетесь бодрым и сильным…

Она замолчала и прислушалась к дыханию Тугарина. Похоже, не притворяется. Правда спит.

— Он что, правда спит? — недоверчиво спросил Гонсалес. — Командир, как ты это делаешь? Гипноз, что ли?

— Какие глупости! — возмутилась Ася шепотом. — Человек просто устал как собака, вот организм и не выдержал напряжения… Вам бы тоже поспать надо…

— Ой, нет, ты меня не усыпляй! — Гонсалес даже испугался. — Я днем спал… Да и вообще я здесь хорошо высыпаюсь. Ты правда здесь посидишь? Давай поговорим, а? Или ты тоже спать хочешь?

— Ладно, поговорим, — согласилась Ася. — А о чем?

— Не знаю…

Гонсалес замолчал, глядя в потолок зеленым правым глазом. Тоскливым. Ася выключила свет, прошла к креслу, долго устраивалась в нем, стараясь не очень шуршать своим хирургическим костюмом, наконец нашла удобную позу, замерла неподвижно — и только тогда Гонсалес продолжил:

— Не знаю я, о чем с женщинами можно разговаривать. Забыл. Вот, например, тебе о чем говорить интересно?

— Мне говорить неинтересно, мне интересно слушать. О чем угодно. Обо всем.

— Тогда я тебе обо всем рассказывать буду, — помолчав, сказал Гонсалес. — Ты хороший человечек, тебе можно. А то я все время боюсь, просто сил уже никаких… Ты ведь меня за это не запрезираешь?

— Я тоже все время боюсь, — шепотом призналась Ася. — Это потому, что ничего не понимаю. А вы что-нибудь понимаете?

— И я ничего не понимаю… — Гонсалес повздыхал, поворочался и неожиданно предложил: — Командир, ты лучше вопросы мне задавай. А то я даже не знаю, с чего начать.

— Ладно, буду задавать, — согласилась Ася. — Как зовут вашу маму?

Ася ожидала, что свободные дни накануне ее последнего перед отпуском дежурства будут переполнены суетой и посторонними заботами. И даже — неприятностями. И уж как минимум — выяснением отношений с Тутариным. Он-то к ней — с полным доверием, можно сказать — во все детали посвятил… Ну если и не во все, то кое-что все-таки рассказал. В помощники зачислил. А она, вместо того чтобы оправдывать его высокое доверие, фактически отстранила его от командования. И более того — на время вывела из строя. Правда, на совсем короткое время. В шесть утра он проснулся сам. Поняв, что проспал всю ночь, впал в недолгое недоумение. Почти сразу вспомнил, как она его усыпляла, но почему-то не рассердился. Выслушал ее краткий отчет о проделанной работе: посты в течение ночи регулярно проверялись дежурным персоналом отделения, трижды поились крепким кофе, один раз кормились бутербродами. В отделение никто не входил, из отделения никто не выходил. И экстренных не привозили. И не звонил никто. И вообще не дежурство было, а сон в летнюю ночь… Тугарин покивал, поговорил минутку с кем-то по сотовому, спросил о чем-то обоих автоматчиков, а потом заявил, что тоже бутерброд хочет. Или хоть чего-нибудь. Только кофе не хочет, потому что выспался хорошо, на трое суток вперед…

И даже Асино заявление о том, что днем в отделение придет Гонсалес-старший, не вызвало у Тугарина видимого протеста. Или хотя бы удивления. Выслушал, опять покивал, флегматично сказал:

— Это ж ваше отделение. Я тут не командую. Мало ли кто сюда ходит… Может, у него глаз заболел. Только вот карантин… Светлана Алексеевна разрешит?

Узнав, что следующее Асино дежурство только в пятницу, расстроился:

— А как же тут без вас?… То есть — как мы без вас?… Ведь кто-то должен за порядком следить. А вдруг случится что-то?

— Оставляю вас своим заместителем, — важно сказала Ася. — Надеюсь, что вы справитесь. Если возникнут трудности, обращайтесь к Светлане Алексеевне. Она способна решить практически любую проблему.

— Да я уже понял, — с неудовольствием ответил Тугарин. — Она способна… Чего и боюсь.

Светка, явившаяся на работу почти на час раньше, уже успела наорать на него за то, что спал одетым прямо поверх одеяла, а на Гонсалеса — за то, что опять босиком ходит. То есть лежит… В общем — живет. Это вам не овощной магазин!..

Алексеев тоже пришел на час раньше начала своей смены, печально пошатался по безлюдному отделению, от безысходности пообщался с лежачими старушками — главным образом про сон и аппетит. М-да… Прицепился было к Гонсалесу, но тут пришел Плотников, сказал, что сам больному перевязку будет делать. Алексеев завистливо повздыхал и стал цепляться к Тугарину — глаза, мол, не беспокоят? Тугарина глаза сегодня не беспокоили, и Алексеев пошел цепляться к автоматчикам. Тех глаза наверняка беспокоили после бессонной ночи, но к восьми их сменили новые, а новые смотрели на Алексеева ясными, выспавшимися глазами и на его вопросы честно отвечали: «Никак нет».

Ася все придумывала, как еще раз устроить Гонсалесу разговор с матерью, но никак не могла улучить момент, чтобы незаметно сунуть ему телефон, — Тугарин не отходил от нее ни на секунду. Переодеваясь перед уходом, она попросила Светку организовать звонок. Светка удивилась:

— А что за проблема? Сделаем. Чего ты раньше не сказала-то? Только ты мне на счет прямо сразу положи чего-нибудь, а то я карточку забыла, а у меня там копейки остались, минут на десять… Не беспокойся, будет наш больной с мамой трепаться, пока обоим не надоест. Тоже мне, проблема! Что за привычка — из всего проблему сочинять?

Выйдя из своего кабинетика вслед за Асей, Светка увидела Тугарина, который нетерпеливо топтался в коридоре, и тут же устроила ему допрос:

— Ты чего здесь делаешь? Ты почему не на боевом посту? Ты с кем больного оставил? С бабой Женей?… А, ну ладно, живи пока… Можешь проводить Асю Палну до выхода. Заодно и драндулет ее из подсобки выкатишь. Железка тяжелая, а она слабая женщина. А ты мальчик здоровенький, не надорвешься. Иди. До свиданья, Ася Пална, счастливого пути.

— До свидания, Светлана Алексеевна, спокойного дежурства…

Выходя из отделения, Ася оглянулась — Светка торопливо шуршала бахилами к пятой палате, на ходу вынимая из кармана мобильник. Даже и не скрывает. Тугарин поймал Асин взгляд, тоже хотел оглянуться, но передумал. Спускаясь за ней по лестнице, ворчливо заявил:

— Я не такой дурак, как вам хочется, Ася Пална.

— А почему вы думаете, что мне хочется, чтобы вы были дураком, господин майор? — на всякий случай спросила Ася, хотя догадывалась, что телефон в Светкиной руке он заметил и хочет, чтобы Ася об этом знала.

— Да ладно, — все еще ворчливо ответил Тугарин. — Конечно, я — злой цербер, а вы все — добрые самаритяне… Только если бы Гонсалес действительно преступником был — черта с два вы бы мимо цербера прошли. И в наручниках он бы круглые сутки сидел… И лежал. И даже на работу самого Плотникова мне наплевать было бы…

— Но-но, — строго оборвала его Ася. — Не поминайте имя Плотникова всуе… А сослагательное наклонение — это что значит? Это значит, что вы уже уверены, что Гонсалес — не преступник? И что никакой опасности ни для кого не представляет? Тогда почему он до сих пор не на свободе?.. Я имею в виду — почему он до сих пор считается заключенным?

— Долгая история, — уклончиво ответил Тугарин.

И замолчал. И молчал все время, пока выкатывал мотоцикл из комнатки под лестницей на первом этаже, куда Ася прятала его на ночь, а потом молча стоял и смотрел, как Ася вынимает из пакета шлем и перчатки и роется в карманах в поисках ключей, но находит только конфеты и маленькую сухую баранку… Стоял, смотрел, молчал и улыбался. Что тут смешного? Наверное, он думает, что это она сама всякой ерундой карманы набивает. Она сгребла все эти конфетки-бараночки и высыпала ему в ладонь. Между прочим, ладонь он подставил с готовностью. Хотя и уставился на конфеты примерно с тем же выражением, с каким Гонсалес-отец смотрел на конфету, которую выдала ему Наташка при знакомстве.

— Пересмотр дела, конечно, будет, — сказал Тугарин, с подозрением рассматривая конфеты на своей ладони. — Это уже ясно… Но — долгая история. Если бы не глаз, мы бы Сергея уже сейчас увезли отсюда. И спрятали бы надежно. Он должен опознать того, который удрал. Он его помнит. Такой свидетель!.. Обязательно увезли бы. Но Плотников говорит, что нельзя… Ася Пална, почему нельзя? Хоть вы мне объясните. Операцию уже сделали, глаз видит, Гонсалес говорит, что уже не болит ничего, все на нем заживает как на собаке… Что тут опасного: взять и увезти? Опасней на месте оставить…

Ася расстроилась. Зачем он ей это говорит? Она и так знает, что Гонсалеса сейчас следовало бы спрятать так, чтобы и милиция не нашла. Местная милиция. Но ведь его действительно нельзя с места трогать. По-хорошему — ему бы вообще дня три лежать на спине неподвижно, как всем остальным после подобных операций. Правда, заживает на нем все с удивительной скоростью, совсем не как на остальных. Но если Плотников говорит, что увозить нельзя, — значит, нельзя.

— Плотников знает, что говорит, — озвучила Ася известную всему отделению аксиому. — А вы бы лучше охрану почаще меняли. Люди устают к концу вахты.

— Где их взять, людей-то? В субботу еще четверо наших приедут, вот тогда… — Тугарин вдруг замолчал на полуслове, сделал выражение лица типа «все равно не поверю» и осторожно спросил: — Ася Пална, а как это у вас получилось? Или он резиновый?

Он смотрел на ее руки. Она тоже на свои руки посмотрела: что там такого необыкновенного, в ее руках? Ничего необыкновенного. Обыкновенный гвоздик, просто свернутый кольцом. Тот самый, который Василек сунул в карман ее куртки. Когда она искала ключи, это колечко попалось под руку, вот она и стала машинально крутить его на пальце.

— Нет, не резиновый, обыкновенный… — Ася сняла кольцо из гвоздя с пальца и положила его в кучку конфет на ладони Тугарина. — Ладно, мне пора. До свидания, господин майор.

— Значит, слабая женщина, да? — задумчиво спросил майор, осторожно подцепляя свернутый кольцом гвоздь пальцами свободной руки и внимательно разглядывая его. — Ну-ну, будем знать…

Голос у Тугарина был почти зловещим. Ася удивилась. Чего это он вдруг?… А! Наверное, решил, что это она гвоздь кольцом согнула. Голыми руками. Вот так и рождаются легенды. Светка была бы в восторге.

— Вы что, всерьез полагаете, что я на это способна? — спросила Ася со всем доступным ей сарказмом. Легенды надо душить в зародыше, как показала практика. А то завтра от нее еще и не того будут ждать. — Это не я… Это ребенок мне в карман сунул, когда я из дому уезжала.

— Какой ребенок?

— Младший, конечно. Старшие такими глупостями не занимаются. А Ваське всего пять лет, так что он всегда что-нибудь…

Ася замолчала, глядя на Тугарина. Судя по выражению его лица, на ее глазах рождалась новая легенда — о небывалой силе ее младшего ребенка. Ну, это — пусть. От Васьки все равно никто ничего ожидать не будет. А если и будет — так не дождется.

Она надела шлем, проверила, застегнуты ли карманы, натянула перчатки и оседлала мотоцикл. Как всегда перед дорогой, настроение тут же улучшилось. Ася махнула Тугарину рукой и потихоньку покатила по аллейке под уклон, радуясь, что ночь была такая спокойная — никакой усталости! Конечно, сейчас лучше не очень-то гонять, все-таки после ночного дежурства реакция может быть уже не та, несмотря на все зелья тети Фаины… Но и гонять особой необходимости не было. К тому же по пути следовало заехать в какой-нибудь магазин, положить деньги на Светкин телефон. А вот и магазин с плакатиком «билайна»… А вот и сонная девочка, которая только что открыла окошко в своем отгороженном закутке и уже готова принимать платежи… Эй, денег маловато. Свой телефон тоже следовало бы поддержать материально.

Ее телефон пиликнул в кармане. Радуется, что про него вспомнили. Благодарит хозяйку за правильные мысли и благородные намерения… А нет, не хозяйку он благодарит. Сообщение. Ее счет пополнился двадцатью долларами. Иногда тетя Фаина клала на ее счет какие-нибудь деньги. Так, на всякий случай — вдруг Ася забыла… Но чтобы двадцать долларов?… Она за три месяца столько не проговаривает. Откуда же ее телефону привалило такое богатство? С утра пораньше…

Потом выяснилось, что это Гонсалес-отец расстарался. Тетя Фаина сказала, что он специально собрался в больницу пораньше, чтобы успеть по дороге Асин телефон оплатить. Вот ведь суеты сколько получилось…

А больше никакой суеты не было. В доме было тихо, старшие ушли в школу, младшие ходили за тетей Фаиной по огороду, оказывали неоценимую помощь. Главным образом — советовали, где что можно посадить. Чужих детей сегодня опять не было. Самостийные пациенты, страдающие соринкой в глазу, тоже пока не появлялись. Ася с аппетитом позавтракала в тишине и одиночестве, посидела несколько минут перед телевизором, с удивлением разглядывая прелестную мордашку дикторши каких-то новостей и с отвращением слушая ее голос, с восторгом излагающий эти новости: опять где-то что-то взорвали, есть жертвы; пронесся ураган, есть жертвы; случился пожар, есть жертвы… Дикторша делала серьезное лицо, а голос просто ликовал: есть жертвы! Некрофилия, что ли? При приеме на работу на телевидении следует требовать справку из психдиспансера…

Ася выключила телевизор, свалилась на бок, вытянулась на диване во весь рост и тихо позвала:

— Кошки, идите ко мне.

Обе кошки пришли тут же, хотя еще минуту назад в обозримом пространстве их не было. Взялись просто ниоткуда. Мягко вспрыгнули на диван, принялись ходить по ней, наверное выбирая место помягче, мягкого места не нашли, устроились обе с обоих боков и принялись на два голоса уговаривать ее поспать. А ее и уговаривать особо не надо было, она помурлыкала немножко вместе с кошками, поулыбалась от удовольствия — и уснула.

Ближе к часу ее разбудил телефон.

— Ты что, спишь? — изумилась Светка.

— Угу, — сказала Ася, опять закрывая глаза.

— Ну и молодец, — одобрила Светка. — Тогда я майору скажу, чтобы он тебе не звонил по пустякам. Правильно?

— Угу, — сказала Ася и стала понемножку просыпаться.

— А то он уже меня достал: когда Асе Палне можно позвонить, когда Асе Палне можно позвонить?

— Зачем? — Ася совсем проснулась, открыла глаза и села. — Что там у вас случилось?

— Ничего не случилось. Тьфу-тьфу-тьфу.

— Свет, не морочь мне голову! Если ничего не случилось, зачем майор хотел мне звонить?

— Так влюбился же, — объяснила Светка.

— А… а я подумала, что, не дай бог, серьезное что-то, — успокоилась Ася. — Напугала ты меня. Да, а сама чего звонишь-то?

— Так надо же мне знать, спишь ты или не спишь! — строго сказала Светка. — А то я майору сказала, что спишь. А если не спишь — так это я, выходит, его обманула. Представителя органов при исполнении! Представляешь? По-моему, за это статья полагается.

— Вот это хорошо, — обрадовалась Ася. — Ты не знаешь, какой срок тебе светит? А то я уж давно мечтаю от тебя избавиться, но если, например, придушу — так это самой срок мотать…

— Ага, проснулась наконец, — с удовлетворением отметила Светка. — Ну, теперь отвечай как нормальная: ты поняла информацию?

— Какую? — удивилась Ася. — Ты же сказала, что у вас там ничего…

— Ась, это я тебя когда-нибудь придушу, — пообещала Светка. — Я тебе сказала, что майор в тебя влюбился. Это что — не информация? К размышлению.

— Ну и над чем тут размышлять?

— Ты собираешься когда-нибудь замуж выходить? — помолчав, холодно осведомилась Светка. — Вот только честно мне ответь!

— Нет, не собираюсь, — честно ответила Ася. — А за кого?

— Например, за майора.

— Свет, ты с ума сошла? Он же при исполнении!

— Ну и что?!

— Ну и то! — Ася помолчала, горестно вздохнула и значительно сказала: — Детям нужен отец, а не герой невидимого фронта. И герой не должен быть обременен семьей и бытом. Герой должен быть одинок и свободен как ветер. Потому что служба днем и ночью.

— Почему ж сразу герой? — немножко обиделась Светка. — Может, он и не герой вовсе…

— А если не герой — то зачем он вообще нужен? — удивилась Ася. — Чтобы краснеть за него? Чтобы идти по улице в трех метрах от него и делать вид, что ты этого труса знать не знаешь?

— Это какого труса? — испугалась Светка.

— Ну, того, который вовсе не герой. Ты же сама только что сказала, — напомнила Ася.

— Я сказала?! — ужаснулась Светка. — Да ничего подобного! Да чтоб мне провалиться!.. Э-э-э… Так что, Ася Пална, можно майору вам позвонить или вы сильно заняты? Или, наоборот, вы отдыхаете?

— Ты дашь отдохнуть, — проворчала Ася. — Что, опять майор подслушивает?

— Так точно.

— Ладно, пусть звонит, может быть, действительно что-нибудь толковое скажет, — решила Ася. — Ой, Свет, ты бы знала, до чего мне эта история все нервы вымотала… Это тебе в кайф, ты без катаклизмов жить не можешь. А я женщина слабая.

— Я в курсе, — ехидно сказала Светка.

— Тем более! — Ася демонстративно не заметила Светкиного ехидства и заговорила с печальным упреком: — Ты в курсе моей тонкой душевной организации, но все равно втравливаешь меня в свои авантюры и этим травмируешь мою ранимую психику. Нарочно, что ли?

— Никак нет! — жизнерадостно отрапортовала Светка. — А по какому телефону вам можно звонить, Ася Пална?

— Лучше по домашнему. А то сотовый уже два раза в день заряжать приходится.

— Виновата! — гаркнула Светка без малейших признаков раскаяния. — Больше не повторится! Разрешите выполнять?

— Разрешаю, — обреченно сказала Ася. — Вот интересно, что ты опять там выполнять задумала? Ладно, пока…

Кошки дождались, когда мобильник пиликнул, обозначив конец разговора, и полезли на Асю, пытаясь заставить ее опять лечь. Она сгребла их в один пушистый горячий ком, свалила на диван и поднялась. Спать уже не хотелось. И думать об этой детективной истории не хотелось. Она просто не знала, как к этому ко всему относиться. Всё-таки не кино, все по-настоящему. Страшно. А эти все ведут себя так, как будто не происходит ничего особенного. Хотя, может быть, для них ничего особенного и не происходит. Для них это просто привычная работа, так чего бояться-то… И Светка, кажется, тоже ничего не боится. Но Светка — это явление особое. Ее вмешательство в любое серьезное событие мгновенно лишает это событие всякой серьезности и превращает просто в повод поразвлекаться. Легкомысленная она, эта Светка. Однако следует признать, что общение с ней сильно успокаивает.

А может, и на самом деле беспокоиться особо не о чем. Гонсалеса все-таки уже охраняют… Тугарин сказал, что для охраны выбирают проверенных и подготовленных. Да и сам Тугарин очень похож на проверенного и подготовленного, не будем скрывать… Ладно, не будет она пока беспокоиться.

После этого волевого решения Ася и вправду как-то успокоилась. Даже не особо тянуло позвонить в отделение, узнать, как там что. Если сами не звонят — значит, все в порядке.

Тугарин позвонил после обеда. Ася сначала насторожилась. Но он сказал веселым голосом:

— Добрый день, Ася Пална. Я вас ни от чего важного своими разговорами не отрываю?

— Нет, — не слишком ласково сказала она. — А я вас?

— Это вы про то, что я должен находиться на боевом посту? — Тугарин вздохнул и понизил голос: — Меня Светлана Алексеевна из палаты прогнала. Сказала, чтобы я звонил вам из ординаторской, на домашний телефон, а то у вас сотовый разрядился. Ну, вот я и звоню.

— Зачем? — подозрительно спросила Ася.

— Ну как это зачем… — Тугарин опять вздохнул и неожиданно безмятежно заявил: — Чтобы Гонсалес матери мог позвонить, зачем же еще… Хотя он сегодня уже два раза ей звонил.

— Господин майор, это вы жалуетесь на нарушение тюремного режима или хвастаетесь своим благородством?

Тугарин не обиделся. Смешливо фыркнул и весело признался:

— Хвастаюсь. А скоро генерал опять придет. Он в магазин пошел, опять за апельсинами, наверное. И за каким-то печеньем с орехами. Печенье Светлана Алексеевна разрешила… И чай тоже разрешила, хотя сказала, что заваривать доверит только бабе Жене. Ася Пална, а вы сегодня больше не придете?

— Что случилось? — Ася сделала очень озабоченный голос. — В моем присутствии есть необходимость? Отвечайте прямо, господин майор!

— Я уже соскучился, — прямо ответил Тугарин. — Так что есть необходимость, еще бы… Кроме того, без вас тут все страшно разбаловались. Сплошная анархия. Даже Светлана Алексеевна разрешила санитаркам полы третий раз не мыть. Удручающее падение дисциплины.

— Господин майор, а вы не помните, кого я оставила своим заместителем? — вкрадчиво поинтересовалась Ася.

— Ой, правда! — спохватился Тугарин. — Тогда я пошел наводить страх… Можно я потом еще позвоню?

— Позвоните, — согласилась Ася. — Доложите о проделанной работе и достигнутых успехах. Конец связи.

После этого разговора она совсем успокоилась. Чего беспокоиться-то? Никто не беспокоится, даже те, кому положено. Все по телефону болтают и шутки шутят. Была бы причина для беспокойства — не шутили бы.

И всю среду, а потом и весь четверг Ася жила в привычном состоянии уютного, спокойного, тихого домашнего веселья. Это состояние ничем не нарушалось. Гонсалес-старший, проторчав в больнице почти весь день, к вечеру вернулся в дом тети Фаины с двумя большими пакетами, набитыми всякой едой. Загрузил содержимое пакетов в холодильник, потом часа два копал землю в огороде, потом вместе со всеми с удовольствием попил чаю, а потом собрался уезжать — ему, оказывается, завтра уже на работу надо было. Генерал был по-прежнему не слишком разговорчив, но вчерашней тоски и настороженной закрытости в нем уже не было заметно. Успокоился. Наверное, не нашел причин для беспокойства. Ну, если генерал не нашел — так и она искать не будет.

Еще дважды звонил Тугарин — просто так, ни за чем. То есть затем, чтобы опять дать Гонсалесу возможность позвонить из палаты матери или отцу и самому сделать вид, что ни о чем таком не подозревает. Еще один раз позвонила Светка — тоже просто так. Напомнила Асе, что Тугарин в нее влюбился. Но долго обсуждать эту тему Асе было некогда, она с Соней как раз личные местоимения проходила. Еще один раз со Светкиного телефона позвонил Гонсалес. Она же не знала, что это не Светка, поэтому, увидев на экранчике ее имя, сразу сердито закричала:

— Если ты опять будешь рассказывать о том, кто в кого влюбился, я тебя убью! Я с детьми нормально позаниматься не могу из-за этих звонков бесконечных! И к тому же каждый раз боюсь! Думаю, что случилось что-нибудь!

— Не бойся, командир, ничего не случилось, — сказал Гонсалес. — Я тебя просто поблагодарить хотел. Ты мне столько всего… наколдовала, я даже не надеялся. Я добро не забываю. Спасибо, командир. Я твой должник.

— На здоровье, больной, — ответила Ася. — Но, между прочим, вы должник Плотникова. И ваш долг состоит в том, чтобы соблюдать режим, выполнять все указания врача — и тем самым всеми силами способствовать полному выздоровлению. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, командир. Но характер у тебя… Наверное, ты все-таки ведьма.

Послышался какой-то шум, сердитое шипение Светки, в котором угадывалось «совсем страх потерял», и наконец ее голос:

— Ася Пална! Он просто пошутил! Вы только не расстраивайтесь!

— Тьфу на тебя, — недовольно сказала Ася. — Ты там от безделья маешься, а я правда от каждого звонка вздрагиваю. Скажи всем, чтобы без крайней необходимости не звонили.

— Больше не будут, — виновато пообещала Светка. — Так точно. Будет сделано. Есть. Никак нет…

На нее даже рассердиться по-настоящему было невозможно. Особое явление. Явление природы.

Но звонков действительно стало меньше. Только по одному разу все позвонили в четверг. Тугарин — чтобы доложить, что все в порядке, Светка — чтобы спросить, помнит ли Ася, что майор в нее влюбился, а Гонсалес — чтобы сказать, что он ошибался: Ася не ведьма, Ася фея, это его мама догадалась. Мама Гонсалеса тоже позвонила, жадно расспрашивала, что у Сережи с глазом, и как он вообще, и не похудел ли, и не мерзнет ли… С мамой Гонсалеса Ася говорила долго, она всегда подолгу разговаривала с мамами больных, даже с самыми нервными. Но эта мама не была нервной, а может быть, умела хорошо скрывать свои нервы, так что тревогой и страхом собеседника не заражала. Напоследок даже попыталась внушить Асе оптимизм:

— Знаете, Асенька, теперь я уже уверена, что все будет хорошо. Сережа успел мне много рассказать, я вам так благодарна… И муж много рассказывал, он после поездки очень успокоился. У вас такие люди работают, такие люди! И Илюша Мерцалов — тоже очень хороший мальчик. С Сережей теперь ничего плохого не случится, раз вокруг него так много хороших людей. Поверьте мне, я сердцем чувствую.

И Ася охотно ей поверила, хотя долго вспоминала, кто такой этот хороший мальчик Илюша Мерцалов. Наконец вспомнила, что это Тугарин, — и совсем развеселилась. Надо ему при случае сказать, как его мама Гонсалеса называет. Интересно, как он отреагирует.

И в пятницу день спокойный получился. С утра Плотников принимал пациентов у лоров, народу было немного, от Асиной помощи он отказался, быстро справился с очередью, потом собрался в областную больницу — посмотреть тех, кого они в понедельник туда перевезли. Без него одного за другим привезли двоих детей, двоих страшно орущих мальчишек лет по десять. И матери их тоже страшно орали — почему-то друг на друга. Ася из этого ора не без труда поняла, что мальчишки играли во дворе, поссорились и бросили в лицо друг другу по горсти песка. В кино видели: там главный герой всегда бросал в лицо противнику песок, чтобы хоть на время ослепить его и успеть выхватить пистолет. Слава богу, пистолетов у мальчишек не было. А с глазами — пустяки, никаких повреждений, мальчишки больше от страха орали. И еще — от маминых воплей. В операционной, оборудованной у лоров, они тут же заткнулись и, пока Ася промывала им глаза, вполне адекватно отвечали на ее вопросы, почти не скулили, стойко перенесли довольно жгучие капли альбуцида, осторожно посмотрели открывшимися глазами друг на друга, на Асю, на Люду, на страшные штуки на стеклянном столе — и тут же пообещали больше никогда не ссориться. А мамы, ожидающие в коридоре, похоже, поссорились навсегда. Сидели молча, отвернувшись друг от друга. Увидев своих прозревших чад, которые вышли из операционной, держась за руки, кинулись на них, как тигры на добычу, схватили гелевыми когтями, растащили в разные стороны… Вряд ли при таком повороте сюжета мальчишки выполнят свое обещание. Скорее всего — опять попадут в офтальмологию с песком в глазах. Да это бы еще и не самый катастрофический вариант…

— Не расстраивайтесь, Ася Пална, — сказала Люда, выходя из операционной и с неприязнью наблюдая, как тигрицы тащат своих детенышей к выходу, время от времени порыкивая не то на них, не то друг на друга. — Это порода такая. Хорошо, хоть матери песком друг другу в глаза не кидают. Это утешает и даже радует. Пойдемте лучше обедать, время уже. Да и проверить пора, что в нашем родном отделении происходит.

В родном отделении ничего нового не происходило. Тетя Оля мыла пол в коридоре, домыла до пятой палаты, заставила автоматчика вытереть ноги о мокрую тряпку. Попыталась протереть марлевой салфеткой автомат, автоматчик воспротивился. Тетя Оля заглянула в палату, громко сказала склочным голосом:

— Светлана Алексеевна, военный мне ружье не дает помыть!

Светка выглянула, посверлила автоматчика возмущенным взглядом, зловеще сказала:

— Пусть пеняет на себя. Бациллоноситель. Плюньте на него, Ольга Васильевна, работайте спокойно, я потом сама с ним разберусь.

И опять скрылась в палате.

— Тьфу на тебя, — укоризненно сказала тетя Оля автоматчику. — Вот теперь сам будешь свое ружье мыть. А ты разве ж вымоешь как надо? А Светлана Алексеевна проверяет стро-о-ого… И руки у тебя грязные, раз ты за ружье руками держишься. Хотела я тебе яблочко дать, а вот теперь не дам. Сперва руки вымой. Вот так-то.

Тетя Оля еще немного повозила шваброй вокруг ног автоматчика и пошла по коридору дальше. Автоматчик смотрел ей вслед и улыбался. Тоже свой. Заметил, что Ася и Люда наблюдают за происходящим, сделал выражение лица типа «я не улыбался, вам показалось». Все равно свой. Просто почти все мужики почему-то считают, что нахмуренное чело и суровый взор — это вторичный половой признак настоящего мужчины. Интересно, что они считают признаком настоящей женщины? Наверное, поднятые в вечном удивлении бровки и сияющую улыбку от уха до уха. Люда будто угадала ее мысли, потому что тут же продемонстрировала автоматчику и бровки, и улыбку. И тот тут же уставился на нее с нескрываемым восхищением.

— Ты чего на мента так смотрела? — с интересом спросила Ася, когда они обе вошли в ординаторскую.

— Так ведь рыжий! — Люда хихикнула, но тут же погрустнела. — Ася Пална, вот могу поспорить, что он меня после смены в кино позовет. Или даже в кафе. И откуда столько рыжих развелось? А еще говорят, что настоящих рыжих в мире очень мало…

Они спокойно посидели, отдыхая после воплей пацанов и их мамаш, поговорили о незначительном количестве рыжих в мире и о недопустимо высокой концентрации тех же рыжих в непосредственной близости от Люды… Потом в ординаторскую заглянула баба Женя, сказала, что всех мальчиков уже покормила, кушали хорошо, лежачих старушек тоже покормила, но те кушали как всегда, а девочкам обед принесет сюда, и Светлане Алексеевне тоже, а потом уж посидит в пятой палате, покараулит глаз этого жулика, хотя сейчас бояться уже нечего, сейчас майор никого к жулику не подпускает, только своих, от которых никакого вреда уж точно не будет…

И это тоже очень успокаивало. Баба Женя была умна, наблюдательна и тонко чувствовала происходящее, и если она считала, что бояться нечего, то и нечего бояться.

Люда вышла вместе с бабой Женей — помочь ей принести в ординаторскую обед. В дверь тут же стукнули, заглянул Тугарин. Тревожно посмотрел, заботливо спросил:

— Ну, как у вас?

— Нормально, — нейтрально ответила Ася, не очень понимая, что именно его интересует. — А у вас?

— Да у нас-то чего может случиться? У нас все в порядке. Это же вы операцию делали… Там, внизу, кто-то так орал, так орал… Я прямо испугался. А вы при этом еще и операцию делали. Это ж какие силы надо иметь?.. Я бы так не смог. Ну у вас и работа, Ася Пална!

— Сон в летнюю ночь, — честно призналась она. — Никакой операции. Песок в глаза попал.

— Это от песка так орали? — удивился Тугарин. — А когда что-то серьезное, тогда как орут?

Ася хотела сказать, что тогда не орут, а молчат, но тут в кармане у Тугарина шмелем загудел мобильник.

— Прошу прощения, — озабоченно сказал Тугарин, глянув на экран, и исчез.

Люда с бабой Женей принесли посуду, кастрюльку с супом и сковородку с гуляшом. Баба Женя тут же ушла сменить на боевом посту Светку, Люда стала расставлять на столе тарелки и резать хлеб приговаривая, что обедать в ординаторской в сто раз интересней, чем в столовой. И телефон под рукой, если вдруг зазвенит — тьфу-тьфу-тьфу, — так не надо бежать к нему через весь коридор… Пришла Светка, поворчала, что обедать полагается в столовой, а не в ординаторской, но за стол села с готовностью и супчик проглотила в момент. Потом, уже неторопливо, принялась за гуляш и стала развивать тему влюбленности майора в Асю. Люду тема заинтересовала, и до конца обеда они успели обсудить все возможные последствия этой влюбленности, вплоть до переезда Аси в Москву с последующим устройством ее на работу в какую-нибудь крупную офтальмологическую клинику. В Центр. Сейчас они все Центрами называются.

Асю ни влюбленность Тугарина, ни ее возможные последствия особо не интересовали. Ее больше интересовал вопрос, как найти Сониных родителей. Для того, чтобы лишить их родительских прав наконец-то. А то что это такое — девочка совсем измучилась. Вчера вообще заявила, что если мать с отцом явятся за ней — она умрет… Разве можно детям такое переживать?

— Ты о чем думаешь? — сердито спросила Светка.

— О детях, — ответила Ася машинально.

— О, вот это правильно, — обрадовалась Светка, — Люд, о детях-то мы и забыли… Я думаю, у Аси Палны будет мальчик и девочка. Мальчика мы назовем… Нет, мальчика пусть майор сам как хочет называет. А девочку мы назовем…

Ася опять перестала слушать и окунулась в свои мысли. Подумать было о чем. Завтра у нее отпуск начинается, и надо было заранее все распланировать, чтобы успеть сделать как можно больше с наименьшими затратами сил, средств, а главное — времени. Времени ей всегда было жалко гораздо больше, чем сил и средств. Тетя Фаина говорила: «Время — не деньги. Время — жизнь». Тратить жизнь без толку не хотелось.

Хотя, похоже, сегодня после обеда она тратит жизнь без толку. Привезли еще одного орущего. Взрослый мужик, а выл, как рожающая баба. Собутыльник водку ему в лицо выплеснул. В глаза почти ничего не попало, чуть-чуть слизистую задело, когда в глаз попадет мыло, щиплет гораздо сильнее. Умылся бы сразу — и через пять минут забыл. Но пострадавший, пьяная скотина, умыться не догадался. Может быть, для него умывание вообще было делом непривычным. Вместо умывания пострадавший занялся привычным делом: схватил что под руку подвернулось и с зажмуренными глазами бросился на обидчика. Под руку ему подвернулась, естественно, бутылка. Соседи вызвали милицию. Милиция доставила одного в офтальмологию, другого — в хирургию. Милиционеры, державшие алкаша, пока Ася смотрела и мыла ему глаза, сказали, что тот, другой, пострадал серьезно. Множественные раны, на руках в двух местах вены разбитой бутылкой перерезаны, большая потеря крови. Про алкаша осторожно спросили:

— Куда его теперь? Его тоже в больницу надо?

— Если только в психиатрическую, — равнодушно ответила Ася. — С глазами у него все в порядке. Так что теперь сами решайте, куда его девать.

Вот на этих нельзя жизнь тратить. Конечно, больной есть больной, национальность значения не имеет… Но не до такой степени. Клятва Гиппократа не распространяется на тараканов. К тому же — тараканов, больных вовсе не по ее специализации.

Поднявшись в отделение, она долго мыла руки, а потом попросила тетю Олю вымыть операционную у лоров как следует. Зачем она этого таракана вообще в операционную пустила? Спокойно можно было бы в перевязочной посмотреть… А, нет, нельзя — в отделении карантин. Все-таки до чего неудобно работать в такой обстановке… Из-за всякой ерунды приходится использовать единственную — и то чужую — операционную. А потом каждый раз стерилизовать ее, потому что в любой момент — не дай бог — могут привезти экстренного…

Накаркала. Правда, уже не на свою голову. Ее дежурство кончилось, давно пришел Алексеев, и Плотников был в отделении, и вся ночная смена медсестер и санитарок уже потихоньку занималась своим делом. Ася переоделась, попрощалась со всеми, пожелала спокойного дежурства и пошла вниз, с некоторой неловкостью думая, что ни с больным Гонсалесом, ни с Тугариным она не попрощалась — забыла. Наверное, потому, что они и сами о себе не очень-то напоминали. Светка сказала, что они почти весь день проговорили друг с другом о чем-то, наверное, секретном, потому что, когда в палату входил кто-нибудь из персонала, тут же замолкали. Гонсалеса Ася видела за весь день один раз, утром, когда делала ему перевязку. Вечером перевязку ему делал сам Плотников, был очень доволен, Ася слышала, как он сказал Тугарину, что бояться уже вообще нечего, еще на всякий случай пару дней последит — и на свободу с чистой совестью. Только недели через две пусть больного опять привезут, швы снимать будем…

И Тугарин к Асе сегодня всего раза три подходил. Или четыре? В общем — нечасто. И не болтал подолгу о всяких глупостях. И смотрел как-то… В общем, как-то не так смотрел. Может быть, Светка права, и Тугарин смотрел так потому, что влюбился. Но Асе казалось, что он чем-то озабочен, причем старается это скрыть. Или опять не выспался?

— Нет-нет, я выспался, — рассеянно сказал Тугарин, глядя на нее непонятным взглядом. — Не надо меня усыплять… Вы не беспокойтесь, Ася Пална, все нормально. Это у вас сегодня день напряженный. А у меня — так, сон в летнюю ночь…

И ушел, на ходу вытаскивая из кармана мобильник, который опять гудел шмелем. Похоже, мобильник у него сегодня весь день гудит. И Тугарин весь день ведет какие-то переговоры. Ну и как же тут не беспокоиться?

Ася постояла возле своего мотоцикла, решая, следует ли ей вернуться в отделение, по-человечески попрощаться с Гонсалесом и Тугариным. А может быть, даже и последние новости узнать. Были эти новости, были, она чувствовала. А Тугарин молчал. Как это понимать?

Если бы Ася не раздумывала, а сразу уехала, она бы уже не увидела, как привезли экстренного. «Скорая» подкатила к самому подъезду, из нее потащили носилки. Значит — серьезное что-то. Из подъезда выглянула Галина Владимировна, стала озабоченно руководить санитарами «скорой». На носилках молча лежал мужик, лоб и глаза у него были закрыты толстой повязкой, но кровь все равно ее всю уже пропитала. Хорошо, что Плотников в отделении. Скорей всего, Алексееву придется ему ассистировать. Значит, отделение на какое-то время останется без дежурного врача. Вечером в пятницу без дежурного врача нельзя. Вечера пятниц обычно не обходились без сюрпризов.

Носилки наконец внесли в здание, Ася пошла следом. Галина Владимировна закрывала дверь к лорам. Увидела Асю, догадалась:

— Вы чего вернулись? «Скорую» увидели? Да нет, езжайте спокойно. Плотников уже моется, сам будет делать. Там вроде ничего такого, а что смотреть страшно — так это ему весь лоб посекло. Ружье заряжал. Или разряжал?… В общем, на охоту собирался. Весной! А?

Ася поколебалась немножко — и все-таки пошла на второй этаж. Алексеев бежал вниз по лестнице навстречу ей. Обрадовался:

— Побудь минут пятнадцать, ладно? Сейчас я сориентируюсь там, может, Плотникову помочь надо будет… Я тогда кого-нибудь пришлю, чтобы тебя предупредил. Скорее всего — сам вернусь, похоже, там ничего сложного… Но ведь еще лицо смотреть придется… Побудешь, да?

— Не беспокойся, Володь, побуду. И не присылай никого, я в любом случае тебя дождусь.

Алексеев опять побежал вниз, она проводила его глазами, повернулась и пошла вверх… И остановилась возле двери в свое отделение.

Что-то было не так. Раньше было по-другому… Нет! Сейчас все было именно так, как раньше, как неделю назад: у двери не стоял автоматчик. А полчаса назад, когда она уходила из отделения, — стоял. Или, может быть, он за дверью, в коридоре? Ася осторожно приоткрыла дверь, заглянула, повертела головой — не было за дверью автоматчика. У палаты — был. Повел дулом автомата, громко сказал:

— Стоять! Стреляю без предупреждения!

— Я врач, — тоже громко сказала Ася. — Вы же только что меня видели. Я при вас уходила. Мне пришлось вернуться. Я задержусь на работе еще на час…

— Я сказал: стоять! — почти крикнул автоматчик. Нервничает. Плохо. Она уже собиралась звонить Тугарину, но тут из палаты лежачих старушек выглянула тетя Оля и тоже очень громко возмутилась:

— Ты чего разорался? Здесь тебе не овощной магазин! Это же наша Ася Пална, а ты на нее ружьем нацеливаешься! Больной, что ли?

— Ваша, не ваша… Сигнала не было! — огрызнулся автоматчик.

Наконец из пятой палаты показался Тугарин с мобильником в руке. Сунул телефон в карман, что-то тихо сказал автоматчику, торопливо пошел к Асе, еще издали тревожно спрашивая:

— Что-то случилось? Ася Пална, с вами все в порядке? Вас что — не пускают?

Ася отступила на лестничную площадку, Тугарин вышел за ней, не отводя от ее лица тревожных глаз… Наконец догадался оглянуться. Помрачнел, заглянул в отделение, махнул рукой. Через несколько секунд автоматчик тоже вышел на лестничную площадку. Оглянулся, тоже помрачнел, вопросительно поднял брови…

— Поставь на одиночный, — непонятно сказал ему Тугарин. — Первый — в окно. Чтобы шуму побольше было. Но это — если сомнения. Если все ясно будет — тогда тихо делай. Все ясно?

— Так точно, — хмуро ответил автоматчик. — Но дверь все-таки запереть надо. На ключ или еще как… На всякий случай.

— Ничего, — так же хмуро сказал Тугарин. — Ничего, прорвемся… Я сейчас позвоню, кто-нибудь подстрахует. Они уже близко… Ася Пална, вам домой пора.

Ася хотела сказать, что он ей не начальник, но объяснила все-таки вежливо:

— Внизу идет операция. Врачи заняты. На всякий случай я должна остаться вместо дежурного. Вечер пятницы — обычно напряженное время.

— Это да, — согласился Тугарин, явно думая о чем-то другом, и полез за телефоном. — Что напряженное, то напряженное. Ася Пална, вам бы домой…

И тут же забыл о ней. Стал звонить кому-то. Коротко спросил: «Когда?» И опять стал кому-то звонить.

Ася пожала плечами и вошла в отделение. Наверное, что-то происходило. Что-то неправильное. А ей никто ничего не объяснял. Ну и ладно, в конце концов, она не на службе у Тугарина, у нее совсем другая работа… Надо позвонить тете Фаине, предупредить, что она на этой работе сегодня немножко задержится. Надо опять переодеться. Или уж не надо? Задержится она в любом случае ненадолго, так что можно просто натянуть штаны и робу прямо на верхнюю одежду. Не топят же, так что жарко не будет.

За спиной хлопнула дверь, она оглянулась — Тугарин. Опять с телефоном в руке. Спешит. В два шага догнал, взял за плечо каменной ладонью, почему-то виновато сказал:

— Ася Пална. У меня небольшая просьба… Нет, большая. Очень большая просьба, Ася Пална.

И повел за плечо не в сторону Светкиного кабинетика, где она собиралась надеть рабочий костюм, а почему-то в сторону пятой палаты. Через все отделение — без костюма и даже без бахил! Светка ее убьет, если узнает.

— Главное — чтобы никто не знал, — тихо говорил Тугарин, будто читая ее мысли. — Ни один человек… Это возможно? Вы же тут все закоулки знаете.

Ася не поняла, о чем он… Наверное, что-то прослушала. Хотела переспросить, но тут он ввел ее в пятую палату и сказал вполне понятно:

— Спрячь его куда-нибудь. Ненадолго, всего на несколько минут. Но так, чтобы не догадались. Есть тут хоть какое-нибудь укромное помещение?… Все двери нараспашку, что за порядки…

— Да ладно, майор! — Гонсалес сидел на диване, надевал кроссовки. Тоже без бахил. — Майор, чего ты девочку в эти дела впутываешь?

— Больше некого, — резко сказал Тугарин. — Вот так, Сережа. Быстро давай!.. Асенька, уведи его отсюда скорее… Хоть в кладовку какую-нибудь, что ли… Только скорее. И уходи сразу. Домой. В твоем распоряжении тридцать секунд…

И улыбнулся. Лучше бы не улыбался, у нее и так сердце холодело.

Гонсалес наконец обулся, поднялся и недовольно сказал:

— Напрасно это. Я бы пригодился.

— Пригодишься еще, — пообещал Тугарин. — Если жив останешься. А сейчас слушай мою команду: иди ты… иди за Асей Палной. И сиди тихо. Уже двадцать секунд.

— Десять, — поправила его Ася. — Больной, давайте бегом… Только очень медленно и осторожно.

Тугарин выглянул в коридор, повертел головой. Оглянулся, кивнул: можно. Ася Пална вышла первой, стараясь не думать о тяжелом комке холода в солнечном сплетении. Конечно, она боится, и этого совсем незачем стесняться. Но если сейчас она будет думать о том, что ей страшно, она не сумеет нормально думать о том, что следует делать. Судя по всему, прежде всего следует благодарить судьбу, что в ее родном отделении испокон веку такие порядки: все двери нараспашку…

Кабинет Плотникова был прямо напротив пятой палаты. Десяти секунд ей хватит. Она вошла, оглянулась на вошедшего за ней Гонсалеса, приложила руки к висящей на левой стене большой карте и нетерпеливо сказала:

— Помогите мне. Двигать надо в сторону окна.

Гонсалес положил на карту свои ладони рядом с Асиными, никаких усилий с его стороны Ася не заметила, но карта послушно поехала в сторону, открывая темный проем в стене. Когда-то это было подсобное помещение, что-то вроде большой кладовки, забитой всякой ерундой. Потом кладовку вычистили, отремонтировали, оборудовали под маленький рабочий кабинет, и Плотников хранил там свой архив. Раздвижные двери сделали для удобства — в кабинете Плотникова и так места не было, обыкновенную дверь распахнуть было бы невозможно.

— Лезьте прямо через кушетку. Там никаких ступенек, не споткнетесь. Выключатель справа.

Гонсалес перешагнул через кушетку, стоящую вплотную к двери, в кладовке вспыхнул свет, и Ася стала не без труда задвигать дверь на место. Гонсалес оглянулся, с фальшивой игривостью заметил:

— Тут и двое поместятся.

— Молчать и не шевелиться, — шикнула на него Ася со Светкиной интонацией и задвинула дверь до упора.

И тут же услышала шаги в коридоре. Чужие. Кто-то шел без бахил. Но спокойно и уверенно, как свой. Она осторожно заглянула в прозрачную полоску, не закрашенную белилами, как все остальное стекло в двери. Светка после ремонта из-за этой незакрашенной полоски страшно бесилась, хотела собственноручно закрасить, но потом забыла, потому что полоска была крошечной, со стороны коридора совершенно незаметной, так что Светке о себе не напоминала. А из кабинета в эту миллиметровую прозрачную полоску можно было увидеть часть коридора и двери четвертой, пятой и шестой палат. По коридору шли двое. Один — пятнистый с автоматом, другой — в белом халате и в шапочке. Тот, что в халате, шел впереди, автоматчик — за ним. Было похоже, что автоматчик конвоировал врача, вызванного из другого отделения. В ее отделении никто, кроме бабы Жени, в белом халате не ходил. Врачей из других отделений в офтальмологию вызывали довольно часто, особенно к лежачим старушкам. Но эти двое шли вовсе не в сторону палаты лежачих. Они шли в сторону пятой палаты. А к больному Гонсалесу никто никаких врачей из других отделений не вызывал.

Она уже собралась выйти и предупредить автоматчика, что он ведет никакого не врача, а совсем постороннего человека, вообще неизвестно кого, то есть как раз известно, так что необходимо немедленно арестовать этого ряженого, обыскать, отобрать пистолет и тут же допросить — ведь у него наверняка есть сообщники, во всех сериалах подробно показывают, как действуют наемные убийцы: кто-то отвлекает внимание охраны, а кто-то тем временем тихо проникает в помещение, где находится жертва. Она уже почти открыла дверь. То есть почти решила открыть…

Автоматчик вдруг тронул ряженого за локоть, тот оглянулся, автоматчик сделал какой-то знак, постоял, глядя в сторону выхода на лестницу… Ася выхватила телефон из кармана куртки, за пару секунд нашла номер Тугарина, услышала в трубке его дыхание, быстро прошептала:

— В коридоре чужой. Тот, что в белом халате, — не врач.

— Тихо сиди, — таким же быстрым шепотом ответил Тугарин, — Ни в коем случае не суйся… Поняла? Ни в коем случае. Что бы ни случилось. Отбой.

Что бы ни случилось… Что — «что бы»? Что он имел в виду? Что может случиться?…

Да что угодно, и он это знает. Он этого ожидает. Он этих ожидает — мента с автоматом, который, наверное, даже и не мент, и наряженного в белый халат, который уж точно не врач.

Ася не могла оторваться от прозрачной полоски в закрашенном белилами стекле — наверное, потому, что оцепенела от страха. Думала при этом почему-то не о Тугарине, к которому шли убийцы, а о тете Оле, которая в любой момент могла выйти из палаты лежачих старушек в коридор. И об Алексееве, который в любой момент мог подняться на второй этаж. И о том рыжем автоматчике, которого Тугарин поставил на лестничной площадке вместо исчезнувшего. Почему он пропустил в отделение этих, которые сейчас идут к Тугарину?… Значит, о Тугарине она тоже думала. Было так страшно, что даже мутило…

Двое чужих подошли к пятой палате. Пятнистый стукнул в дверь, что-то спокойно сказал. Тугарин из-за двери что-то ответил. Тоже спокойно и даже весело, как показалось Асе. Пятнистый толкнул дверь и отступил в сторону. Белый халат встряхнул правой рукой и шагнул вперед.

То, что у него в руке откуда-то оказался пистолет с глушителем, Ася поняла только тогда, когда пистолета в его руке уже не было. Пистолет валялся на полу сам по себе. А белый халат — сам по себе. Наверное, даже сознания не потерял, потому что левой рукой пытался прикрыть голову. Правая шевелиться не могла — похоже, была сломана или вывихнута в плече. А как это получилось, Ася не заметила. И Тугарина в открытую дверь палаты видно не было.

Вдруг пятнистый торопливо и как-то неловко выставил автомат и дал короткую очередь по лежащему на полу. По тому, в белом халате. От грохота выстрелов Ася на время оглохла. Во всяком случае, ей так показалось, потому что сразу после выстрелов стало как-то особенно тихо.

— Зачем? — спросил голос Тугарина в этой тишине. — Он был уже безопасен.

— Так ведь пушка у него! — сказал автоматчик глупым голосом. — Прям под рукой! Вот же!..

Бросил автомат на пол и схватил пистолет. С глушителем. Выстрела почти не было слышно. Будто от резкого пинка дверь палаты шарахнулась, стукнулась обо что-то и медленно поплыла назад, закрываясь.

— Ты в меня попал, — спокойно сказал Тугарин. — А в Гонсалеса — нет.

Пятнистый еще два раза выстрелил по двери. Прислушался, торжествующе заявил:

— И в него попаду.

Тугарин молчал. Пятнистый придержал дверь рукой и осторожно сунулся в палату. И тут же отлетел назад, уже без пистолета. И опять Ася не поняла, как это получилось. Как будто в дверном проеме мелькнула какая-то тень. Такая тень бывает от птицы, пролетевшей за окном. Пятнистый сидел на полу почти рядом с тем, в белом халате, матерился и хватал себя левой рукой за поясницу. Правую держал на весу, неловко вывернув и отведя в сторону. Наверное, и у пятнистого рука была тоже сломана или вывихнута.

В дверях палаты появился Тугарин, закрыл весь проем плечами. Низкое вечернее солнце светило из окна ему в спину, и Ася не могла разглядеть, ранен он или нет. Живой — уже хорошо… Нет, наверное, все-таки ранен: наклонился с заметным трудом, прижимая левую руку к боку, правой подобрал с пола пистолет с глушителем, бросил куда-то в глубину палаты — скорее всего, на диван. Равнодушно сказал пятнистому:

— Не попадешь ты в Гонсалеса. Его здесь уже давно нет. Промашечка вышла… Вставай, больной, вставай, не пачкай чистый пол своей септической фигурой.

Ася немножко успокоилась. Даже улыбнулась. Не похоже, что Тугарин ранен. Раненые так себя не ведут.

— А где он? — растерянно спросил пятнистый, не переставая ощупывать поясницу левой рукой. Ответа на свой дурацкий вопрос ждать не стал, застонал сквозь зубы, со злобным вызовом заявил: — Сам не встану. Ногу тоже сломал.

Врал. Ася видела его ноги, ничего там сломано не было. Когда пятнистый рухнул на пол, он первым делом согнул в коленях ноги, будто собирался тут же вскочить. Увидел в дверях Тугарина — и ноги вытянул.

Тугарин высунулся в коридор, быстро глянул в оба его конца, внимательно посмотрел, далеко ли отлетел автомат пятнистого — автомат отлетел далеко, почти к двери кабинета Плотникова, — к покладисто согласился:

— Ну, валяйся. Не на руках же мне тебя носить. Ох, сколько тете Оле работы сегодня… Скажи спасибо, что Светлана Алексеевна ушла. Ты бы у нее пожизненным не отделался. Она бы тебе на месте казнила. Повезло тебе, крыса.

И потащил из кармана телефон.

А пятнистый потащил из-под куртки пистолет. Ему было неудобно вытаскивать пистолет левой рукой, пистолет был засунут под ремень за спиной в расчете на правую руку. Поэтому Ася успела. Или потому успела, что время вдруг замедлилось, замедляя и все вокруг, оставляя в себе всех, кроме нее. Она слышала, как за спиной медленно зашуршала карта, висящая на раздвижной двери кладовки, и поняла, что Гонсалес собрался выходить из убежища. Она видела, как Тугарин медленно подносил телефон к уху и еще медленнее поворачивался, наверное собираясь отойти в глубь палаты. А пятнистый медленно тащил из-за спины пистолет, одновременно медленно вертя его в пальцах, чтобы устроить рукоятку в ладони… Сколько секунд в ее распоряжении? Хорошо бы хоть одна… Она не рассчитывала на большее, поэтому постаралась уложиться в секунду, превратив несколько движений в одно, — распахнула дверь, подхватила с пола автомат и прыгнула вперед, в прыжке замахиваясь автоматом как дубиной. Автомат оказался тяжелым, она не ожидала, что он такой тяжелый, вот и не сумела удержать его в руке, когда приклад впечатался пятнистому в плечо. Автомат отлетел в одну сторону, с грохотом рухнул на пол и заскользил по линолеуму вдали коридора. Ася отлетела в другую сторону, шлепнулась на пол почти бесшумно, а скольжение по линолеуму притормозил стул, который стоял здесь для отдыха охраны. Пятнистый взвыл и свалился на спину. Пистолет лежал прямо возле его левой руки, но вряд ли он его может этой рукой взять. Он еще долго ничего не сможет брать ни левой, ни правой рукой. Но все-таки на всякий случай надо поднять этот пистолет, и пусть Тугарин кинет его тоже куда-нибудь подальше, на диван в палате…

Эта мысль включила нормальную скорость времени. Или, наоборот, выключила Асю из нормального времени, затормозила ее так, что все происходящее вокруг казалось стремительным мельканием теней от птиц, летящих за окном. Вот только что, секунду назад, Тугарин был в палате, тащил из кармана телефон — а сейчас уже сует телефон опять в карман, успев поговорить. Она даже слышала этот разговор, только совершенно ничего не поняла, потому что на такой скорости ее мозг работать не умел. И вот только что, секунду назад, в кабинете Плотникова шуршала карта на двери, которую пытался открыть Гонсалес, — а сейчас Гонсалес стоит над ней, низко склонившись, и внимательно смотрит зеленым правым глазом, окруженным черным синяком с желтыми краями. Как можно висеть вниз головой, если левый глаз ему оперировали только неделю назад?! Сто раз ведь объясняли, двести раз, тысячу раз! Хоть кол на голове теши — люди совершенно не хотят думать, чем может кончиться любое нарушение правил послеоперационного поведения!

— Немедленно выпрямитесь, — строго прикрикнула Ася, глядя на Гонсалеса снизу вверх. — Вы что, с ума сошли? Неделя после операции!

Гонсалес выпрямился, оглянулся, с облегчением сказал:

— Майор, она в норме. Уже склочничает.

Опять повернулся к ней, склонился еще ниже прежнего — и вдруг подхватил ее на руки! И правда ума нет! Плотников почти три часа глаз чинил! И как починил! Сам сегодня сказал, что через пару дней уже бояться нечего! Это же чудо, как они не понимают?! Но пара дней еще не прошла! Сейчас пока есть чего бояться!.. Нет, ну совершенно больной…

— Больной, немедленно поставьте меня на пол, — злобно приказала Ася. — Вы что, работу Плотникова угробить хотите?! Вам же было русским языком сказано: никаких физических нагрузок!

— Это ты, что ли, физическая нагрузка? — радостно изумился Гонсалес и засмеялся. Можно сказать, прямо ей в лицо. — Майор, слышал? У котенка мания величия.

— Тихо, тихо, — опасливо отозвался Тугарин, не отрываясь от осмотра карманов пятнистого, который лежал на полу смирно, только иногда поскуливал сквозь зубы. — Ты Асю Палну отпусти все-таки… Я, например, понял, почему ее все так боятся. А ты еще не понял? Отпусти, Сережа, а то вдруг она расстроится… Последствия-то какие, а? Помоги мне лучше, а то я чего-то никак… Неудобно мне чего-то…

Он говорил легким тоном, будто болтал, не особо задумываясь о смысле слов, но Ася насторожилась. И Гонсалес насторожился, осторожно поставил ее на ноги, как-то машинально погладил по голове и обернулся к Тугарину. Внимательно пригляделся, недовольно буркнул:

— Э, майор, кончай геройствовать. Эти не убегут… Давай-ка мы тебя посадим куда-нибудь. А лучше — положим.

— Не время, — тоже недовольно ответил Тугарин. — Сюда уже с двух сторон едут. Не знаю, кто первый.

— Да когда ж это кончится? — спросил Гонсалес неизвестно у кого и оглянулся на Асю: — Командир, у вас тут нормальные бинты водятся? Или только ерунда, чтобы на глаза лепить?

Тогда и Ася увидела: левый рукав у Тугарина весь в крови. Пятно крови расплывалось на плече и быстро ползло вниз, уже до самой ладони доползло. И левая штанина под коленом краснела прямо на глазах.

— Есть нормальные бинты, — сказала Ася и пошла в Светкин кабинетик, пытаясь вспомнить номер дежурного телефона хирургии.

Ну и денек выдался. Действительно — когда ж это все кончится? Хорошо хоть, что в отделении никого нет…

И тут из палаты лежачих старушек выглянула тетя Оля. Спасибо, что не раньше, когда у пятнистого в руках был автомат. Ася приложила палец к губам, тетя Оля кивнула, обернулась к лежащим в палате и громко сказала:

— Я ж так и знала, что телевизор! Вот ведь безобразники! Погодите, сейчас я там порядок наведу…

Вышла из палаты, плотно закрыла дверь, глянула вдоль коридора, опять кивнула и деловито спросила:

— Ася Пална, что надо делать-то?

— В хирургию позвоните, — попросила Ася. — Майор ранен. А потом — что он скажет…

Когда она вернулась со всеми нормальными бинтами, которые нашла в Светкиных запасах, Тугарин уже сидел в палате, в мягком кресле, без рубашки и с закатанной левой штаниной. Тетя Оля сидела на диване, вытряхивая из решетки кубики льда в кювету для инструментов. Гонсалес пристегивал пятнистого наручниками за ногу к спинке кровати. Пятнистый матерился и скрипел зубами.

— Позвонила, — деловито сказала тетя Оля, оглянувшись на вошедшую Асю. — Сейчас будут. Сказали, чтобы пока лед на раны… Кровищи-то!..

— Да это ничего… — Тугарин отнял от плеча совершенно красное от крови скомканное полотенце и поморщился. — Давайте еще, тетя Оля… Убирать-то вам сколько придется… Виноват.

— Молчи уж, больной, — проворчала тетя Оля. Хлопнула входная дверь отделения. Тугарин бросил полотенце на пол, подхватил автомат с дивана и шарахнулся к выходу из палаты. Схватил Асю раненой рукой за локоть, почти отбросил от двери к дивану. Рука, хоть и раненая, была все равно каменной.

— Сядьте на место, господин майор… — Ася пощупала свой локоть: цел еще? Кажется, пока цел. — Это Алексеев вошел. Я его шаги знаю.

Тугарин быстро выглянул в коридор, кивнул, снова пошел к креслу, сильно хромая. С трудом сел, положил автомат на колени и взялся за мобильник, лежащий на диване рядом с окровавленной курткой. Шаги Алексеева замерли рядом с палатой. Ася выглянула: Алексеев стоял над телом убийцы, настороженно смотрел на дверь. Увидел Асю, заметно успокоился, почему-то виновато сказал:

— Задержался немного. Там, на лестнице, еще один лежит. Этот, который здесь стоял. Рыжий. Я посмотрел — живой. Только без сознания. Кого вызывать-то? Прямо война какая-то…

— Всех уже вызвали, — подал голос Тугарин. — Зайди, доктор, помоги тете Оле. Асенька, и ты иди сюда. В нашем распоряжении тридцать секунд.

Ася оглянулась — Тугарин опять улыбался. И опять от этой улыбки у нее похолодело в солнечном сплетении. Неужели он сам не понимает, как подобные улыбки в подобных ситуациях могут действовать на окружающих? Ага, наверное, понял, потому что посмотрел на нее внимательно и улыбаться перестал.

— В общем, так, — сказал Тугарин, бросая на пол второе окровавленное полотенце и беря из рук тети Оли чистое, с завернутыми в него кубиками льда. — Вы пришли на выстрелы, а тут только я и вот эти… Больше никого не было. Понятно? Совсем никого. Ася Пална сразу после дежурства уехала, правильно? И не возвращалась. Зачем ей возвращаться? И больного вы не видели… Асенька, у меня к тебе опять очень большая просьба. Ты можешь увезти больного куда-нибудь? Ненадолго. Но чтобы никто не знал куда. Я не могу вычислить, кто сейчас сюда первый приедет — мои или… Асенька, только тебя здесь быть не могло, понимаешь? В твоем распоряжении…

В его ладони шмелем загудел мобильник. Тугарин молча послушал несколько секунд, бросил телефон на диван и хмуро закончил:

— Я не знаю, сколько в твоем распоряжении времени. Может, правда секунды какие-то.

— Володь, найди больному какую-нибудь куртку, — быстро сказала Ася, выходя из палаты.

— Зачем? У меня своя есть…

Гонсалес еще что-то спрашивал, но она уже не слышала, бегом направляясь к Светкиному кабинетику. Большая удача, что второй мотоциклетный шлем она хранит в ее шкафу. А ключи от дверей и запасную лестницу между этажами — всегда в кармане. Хорошо.

И опять время будто замедлилось. Когда она вернулась в палату, Гонсалес только начал медленно надевать кожаную куртку — новую, на ней даже ценник не был срезан. Алексеев только срывал упаковку с бинта — медленно… Тетя Оля только собиралась заворачивать лед в следующее полотенце — медленно…

— Неудачно получилось, — медленно сказал Тугарин. — Извини, Асенька.

— Больной, идите за мной, — быстро сказала она и машинально сорвала с куртки Гонсалеса ценник. — Господин майор, не звоните первые полчаса.

И вышла, не дожидаясь его ответа и не прощаясь с остальными. Ее же здесь не было, так что и прощаться некому. А Гонсалес что-то сказал и тоже вышел за ней. В коридоре Ася сунула ему в руку пакет с обоими шлемами, на ходу порылась в карманах и подошла к двери на запасную лестницу уже с ключами в руке. Остановилась, внимательно прислушалась, открыла дверь и выглянула на лестничную площадку. Пыльно. Ну да, форточка открыта, а здесь уже несколько дней полы не мыли. На тонкой пленке — никаких следов. Хорошо. Ася стала спускаться по лестнице. Гонсалес шел за ней. На площадке между этажами она вспомнила, что не закрыла дверь на ключ. Плохо. Быстро взбежала наверх, закрыла дверь, побежала вниз, споткнулась, чуть не упала, но Гонсалес поймал ее на лету, осторожно поставил на ноги, сердито прошептал:

— Носишься как угорелая… Ничего не свернула?

Она прижала палец к губам, потом показала ему кулак и первой побежала вниз по лестнице. У нижней двери опять внимательно прислушалась, отомкнула, выглянула, сделала Гонсалесу знак оставаться на месте и вышла в чужое отделение, тихо прикрыв за собой дверь. Рядом с этой дверью — дверь, ведущая в другую часть здания, где несколько комнат занимали лаборанты, а несколько — никто не занимал, там собирались делать ремонт. У лаборантов был отдельный выход из здания. Если дверь на их половину закрыта на замок — придется выходить через отделение лоров. А секунд в ее распоряжении, может быть, вообще уже не осталось. Ася толкнула дверь — открыта. Заглянула — пусто. У лаборантов почти всегда пусто. Хорошо. Она вернулась к Гонсалесу, вынула из пакета оба шлема, надела свой, он надел запасной, понял ее знак и опустил затемненный щиток забрала. Да, теперь это уже не больной.

Молча, они прошли по пустому и едва освещенному коридору, свернули к выходу — и наткнулись на санитарку, которая торопливо возила шваброй перед входной дверью. Санитарка увидела их, остолбенела, прижала руку к груди и укоризненно сказала:

— О господи! Вы меня прямо напугали… Я думала, уже никто не остался. Свет-то выключили?

— Выключили, — ответила Ася, открывая дверь. — До свидания.

— До свидания…

Санитарка опять принялась возить шваброй по полу, уже не обращая на них внимания. Ася сбежала с крыльца, свернула направо и пошла вдоль здания. Гонсалес шел рядом… Нет, не надо, чтобы его видели рядом с ней у входа в корпус. Ася остановилась, выглянула из-за угла, сказала: «Ждите здесь» — и пошла к своему мотоциклу одна. Возле входа в корпус стояли три тетки в цветастых халатах и в накинутых поверх халатов теплых куртках — пациентки лоров. Что-то оживленно обсуждали, показывали на окна второго этажа, всплескивали руками, качали головой. По аллейке со стороны хирургического отделения торопливо шли трое в белых халатах, у одного в руке был старомодный металлический чемоданчик-аптечка. Эти — свои, Ася всех знала. Она вынула мобильник, позвонила Тугарину, тот настороженно спросил:

— Что-то случилось?

— Врачи придут первыми, — сказала Ася. — Они уже идут. Я их знаю. Они… хорошие врачи, можете им верить. У вас все будет в порядке. У нас тоже все в порядке. Мы уезжаем.

— Спасибо, котенок… — Тугарин, похоже, улыбался. — Ты уж не сердись на меня. Это ненадолго. Еще пару дней — и все. Ага?

— Ага, — согласилась Ася, сунула телефон в карман, развернула мотоцикл, объезжая здание совсем не с той стороны, с которой объезжала всегда.

Гонсалес ждал ее за углом. Подошел, низко склонился к ней, приподнял забрало своего шлема, пошутил:

— Слабая женщина за рулем такой машины — это даже не обезьяна с гранатой… Пусти меня, я умею.

— Идиот! — злобно рявкнула Ася. — С одним глазом? Больной, вы совершенно больной, причем не по моему профилю. Садитесь же и держитесь крепче.

Гонсалес захлопнул забрало шлема, сел сзади, ухватился ладонями за ее талию и сварливо заметил:

— За что тут держаться-то…

И еще что-то все время бурчал, пока она медленно и осторожно катила под уклон по аллейке к воротам. А за воротами заткнулся. Потому что за воротами уже можно было летать с хорошей скоростью. А на той скорости, которую она считала хорошей, никому не приходило в голову разговаривать.

Через пятнадцать минут она остановилась возле дома тети Фаины, оглянулась, буднично сказала:

— Слезайте, приехали.

Гонсалес слез, стащил с головы шлем, потаращился на нее изумленным зеленым глазом и доверительно сообщил:

— Командир! Я понял, чего тебя все так боятся. Теперь я тоже бояться буду. Вот те крест.

Ворота заскрипели, открываясь, вышел Митька, остановился, по своей невежливой привычке молча уставился на незнакомого человека.

— Я тебя когда-нибудь выпорю, — пообещала Ася Митьке и устало полезла с мотоцикла. — Поздоровался бы с человеком… Это сын генерала. Тот самый, которым гордиться можно. Только учти: он к нам не приезжал, ты его не видел, понятия о нем не имеешь, и вообще позови тетю Фаину.

— Bay! — выдохнул Митька восторженным шепотом. — Сын! Тот самый! Иди в дом скорее, а то мало ли кто на улицу вылезет. Будут через заборы зырить, гоблины… Ась, ты супер! Сына скрала! Потом расскажешь?…

Гонсалес, все это время стоявший молча и глядевший на Митьку как-то странно, вдруг шагнул к нему, неуверенно протягивая руки, и сдавленно сказал:

— Пашка… Как же так?…

В первые полчаса майор не звонил. Ну да, она же сама просила не звонить в первые полчаса. Но и во вторые полчаса он не звонил. И в третьи.

И она ему не звонила. Потому что боялась. Не знала, можно или нет… Чтобы бояться не так сильно, развила бурную деятельность. Приказала Митьке заняться детьми, не подпускать их к Гонсалесу — и самому не лезть. Заставила Гонсалеса — не без скандала, правда, — лечь на спину на широком разложенном диване. По диагонали он и на этом диване умещался. Посмотрела оперированный глаз, успокоилась, но вставать на всякий случай запретила. Попросила тетю Фаину последить за тем, как больной соблюдает режим. Позвонила с домашнего телефона родителям Гонсалеса, не вдаваясь в подробности, сказала, что все в порядке, а подробности они узнают, если прямо завтра с утра зарегистрируют новый номер на имя постороннего человека, совсем постороннего, и тут же сообщат этот номер Светке… то есть Светлане Алексеевне, ее телефон они знают, именно с этого телефона им несколько раз звонил… в общем, с этого телефона им уже звонили. А сейчас долго разговаривать не надо, тем более что она позвонила только затем, чтобы узнать… ну например, о том, какая у них там нынче погода. Хорошая? Это хорошо. Тогда спокойной ночи, до завтра. Позвонила Светке, предупредила, что завтра родители больного Гонсалеса будут ей звонить. Сурово пресекла ее суматошное любопытство: «Это уже не игрушки. Это вопрос жизни и… и еще одной жизни». И Светка поняла, подумать только… Спросила, не нужно ли привезти к тете Фаине Плотникова.

— Если только Плотников сам захочет, — посомневавшись, ответила Ася. — Но не на своей машине.

— Есть, — грустно сказала Светка. — Ась, ты на меня не сердишься?

— Сержусь, — призналась Ася. — Хотя ты тут совершенно ни при чем.

Из соседней комнаты, где послушно лежал Гонсалес, Асю позвала тетя Фаина. Сердито пожаловалась:

— Аська, этот идиот уйти хочет. Говорит: здесь дети. Опасно.

— Этот идиот прав, тетя Фаина. Но идти ему некуда. И везти мне его больше некуда было.

Тетя Фаина подумала, поразглядывала Гонсалеса и решительно заявила:

— Глупости все это. Если бы тебя выследили — давно бы уже явились. А вычислять только завтра начнут. Ночь на дворе, ночью спать будут. Так что всем оставаться на местах и не дергаться. А ты, Аська, к домашнему телефону не подходи пока. Тебя здесь и нет, и не было никогда, и даже не будет. Ты здесь и не прописана вовсе. Так что вычислять тоже долго придется. Мать с теткой не скажут, где ты, они уже давно привыкли, что у них тебя только чужие могут искать. Ребятишек я предупрежу, чтобы тоже к телефону не подходили. Завтра чужих опять не приведут, а свои трепаться не будут. Да и не с кем им трепаться… В общем, живем спокойно до выяснения обстоятельств. Ты, Аська, не расстраивайся, ты лучше в отделение позвони. Кто там нынче? Алексеев? Ну вот ему и позвони. Я пока пойду детей уложу. А уж потом и поговорим в тишине и покое.

Тетя Фаина вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь, и Гонсалес тут же резко сел, сбросив ноги с дивана. Даже, кажется, встать собрался.

— Больной, лежать, — устало сказала Ася, садясь на диван рядом с ним. — Вы бы знали, как вы мне надоели с этим вашим легкомыслием… Сам Плотников операцию делал. А вы все время скачете, как кенгуру… Головой трясете… Да еще на мотоцикле пришлось… Это же нельзя! Понимаете? Это же просто нельзя, ведь чем угодно может кончиться, и я буду виновата… Потому что на мотоцикле… А на чем еще я могла? И Тугарин не звонит.

— Тугарин — это кто? — спросил Гонсалес. — Это майор, что ли?

— Ну да…

Гонсалес вдруг обнял ее за плечи одной рукой, другой прижал ее голову к своему плечу, потерся подбородком о ее стриженую макушку и как-то беспомощно предложил:

— Ты хоть поплачь, что ли… Говорят, потом легче становится. Ты не пробовала?

— Пробовала. Не становится… — Ася трепыхнулась, пытаясь высвободиться. — Больной, ложитесь сейчас же. Пожалуйста. Я ведь правда за глаз боюсь. Сам Плотников делал… А я вас — на мотоцикле…

— Во дела, — проворчал Гонсалес недовольно, но из рук ее все-таки выпустил, опять растянулся на диване по диагонали и уставился в потолок. — Вы все прямо чокнулись с этим глазом. Боится она… Как будто больше нечего бояться… Командир, ты бы правда позвонила сама. Кому-нибудь. Хоть доктору этому вашему. А то трясешься вся — прямо смотреть невозможно.

— Нет, звонить тоже боюсь. Вдруг там… чужие.

— Ладно, будем ждать, — согласился Гонсалес. — Ух, командир, ты бы знала, какое это тяжкое дело — ждать…

— Я знаю. — Ася оглянулась, увидела его лицо, неожиданно для себя протянула руку и погладила его по плечу. — Ничего, немножко осталось. Тугарин сказал — дня два. И Плотников сказал — дня два. Я им обоим верю.

Гонсалес перехватил ее руку, прижал к своей колючей щеке, насмешливо хмыкнул, но заговорил серьезно:

— Вы все тут какие-то доверчивые. В больнице все тебе верят, ты — им всем и майору, даже майор всем вам верит… Особенно — тебе. Ну, тебе — это понятно. А при посторонних-то зачем было так?.. При докторе этом. Да еще и при санитарке. Их спросят как следует — они и расколются. Чего им тебя прикрывать? Тем более — меня. Чужие люди.

— У нас чужих нет! — Ася выдернула свою руку из его руки, сердито помолчала, но все-таки решила объяснить то, чего он не понимал. — У нас нет посторонних. Случайных. Всех до одного нашел сам Плотников. И что значит «да еще и при санитарке»?! Да тетя Оля с каждым больным — как с собственным ребенком!.. А с лежачими нашими — как с собственной матерью… А баба Женя? А Светка? А Лариса Ивановна? А Люда? А Галина Владимировна? А Алексеев?.. Вы этого не понимаете, потому что раньше с таким не сталкивались. Просто поверить не можете, да? Многие не верят, пока сами своими не станут. Например, Надя… то есть Надежда Даниловна у нас уже почти год работает. Недавно мне призналась, что только-только перестала ждать какой-нибудь неприятности. Подвоха какого-нибудь. Она даже сказала: подставы. Надя раньше в районной поликлинике работала, а там было… плохо. Там все друг другу чужие были. Какие-то скандалы все время, выяснения отношений, докладные друг на друга писали. Она привыкла, думала, что везде так… Я работала в другой поликлинике, там такого ужаса не было. Но все равно много чужих. Таких, которым наплевать на остальных. И даже на собственных пациентов. А у нас чужих совсем нет. По-моему, Тугарин это сразу понял, когда мы стали по очереди рядом с вами дежурить. А вы не поняли. А ведь вы тоже наш…

— Ну да, ваш пациент, — с непонятной интонацией сказал Гонсалес. — Больной, не нарушайте режим! Сам Плотников операцию делал!.. А если бы не сам Плотников? А если бы глаз вообще ослеп? И не надо было бы по очереди рядом со мной дежурить. Результаты операции охранять. Потому что — сам Плотников! А я кто? Если бы — без глаза? Зэк. Под стражей.

— Под охраной, — тихо поправила Ася. — Это ведь разные вещи. Сторожат чужие, охраняют свои.

— Ладно, — помолчав, сказал Гонсалес. — Чего ты, в самом деле?.. Жив твой майор. Уже хорошо.

— Хорошо, — согласилась Ася. — Только он не мой майор. Он ваш майор. Он же вас охранял… Не понимаю, почему без оружия. Все с оружием, а он — нет… Как так можно?! В него стреляют, а он — голыми руками! Вот и ранили… Если бы у него был пистолет, он бы успел первым, он бы этих убийц всех сам перестрелял, они бы даже пискнуть не успели, не то что в него попасть!..

— Ой, перестань! — Гонсалес, кажется, даже развеселился почему-то. — Был у него пистолет, все у него было… Да это и не важно, подумаешь — пистолет! Он сам по себе оружие. Покруче любого пистолета. Только ему не надо было их убивать, ему они живые нужны были. Потому тебя и попросил меня спрятать. Чтобы руки себе развязать. Знал, что сам стрелять не будет, а они — будут. Пуля — дура, мало ли в кого попадет… Вот меня и прогнал. За себя не боялся — он правда… умеет. К тому же он одного ждал. И не сегодня. Просто как-то все быстро завертелось… Похоже, тех кто-то предупредил.

— Каких — тех?

— Чужих, — хмуро сказал Гонсалес. — Каких же еще… Слушай, да позвони ты в больницу. Хватит уже силу воли тренировать… Хоть что-нибудь узнаем наконец.

— Или чужие наконец узнают, где мы… Нет, нельзя звонить. Надо ждать.

И тут же в соседней комнате тихо тренькнул телефон. Тетя Фаина ответила, заговорила спокойным голосом. О чем — слышно не было, но голос был совсем спокойный. Ася осторожно перевела дыхание.

— Ну, ты, слабая женщина… — Гонсалес коротко рассмеялся, а потом вздохнул. — Руку-то выпусти. Пальцы мне чуть не сломала.

Ася только сейчас заметила, что действительно вцепилась в руку Гонсалесу мертвой хваткой. Впрочем, еще неизвестно, кто кому пальцы мог сломать — Гонсалес тоже сжимал ее ладонь железными пальцами изо всех сил. Ну, даже если в четверть силы — и то больше чем достаточно для членовредительства. Она потянула свою руку из его ладони и, напряженно прислушиваясь к голосу тети Фаины за стенкой, машинально пробормотала:

— Простите, больной, придется немножко потерпеть…

Гонсалес опять коротко рассмеялся, но ответил серьезно, даже несколько мрачно:

— Да это я потерплю. Не такое терпел.

А у нее терпение, похоже, уже кончилось. Совсем не слышно, о чем там с кем-то говорит тетя Фаина. Конечно, может быть, просто кто-нибудь из соседей позвонил, чтобы спросить, нельзя ли привести ребенка вот в такой день и вот на такое время… Но тетя Фаина могла бы уж, наконец, догадаться, что они тут… волнуются. Кой черт — волнуются! Лично Ася просто сходит с ума от страха. Боится дышать и шевелиться. И думать ни о чем не может, кроме мутного холода…

Стараясь не думать о мутном холоде в солнечном сплетении, она поднялась и шагнула к двери. И тут же в эту дверь вошла тетя Фаина с телефонной трубкой возле уха, договаривая спокойным голосом:

— А вот завтра огород будем копать, так что помощники нам очень даже нужны. Ты огород копал когда-нибудь?.. Во, наверное, и шеф твой забыл когда… Пусть приезжает со Светкой с утречка. Да нет никакой необходимости, только если сам захочет… А репортаж с операционного стола ты прямо сейчас коллеге изложи. Передаю трубку.

— Ты откуда? — тревожно спросила Ася.

— Да не беспокойся, от лаборантов я, — ответил Атексеев. — Тут ни единой души. А дверь от лоров открыта. Вот я и это… на всякий случай. Майор предупредил, чтобы со своих тебе не по делу не трезвонили.

— Ну, тогда давай по делу, — поторопила она. — Что так долго молчали все? И майор не звонит. Или первыми приехали… не те?

— Погоди, я так быстро не могу… — Алексеев виновато повздыхал и объяснил: — Пять минут назад только уперлись. Кто бы тебе откуда позвонил? Тем более что майор предупредил… Нет, давай я лучше все по порядку, а то забуду что-нибудь.

Алексеев стал рассказывать. В любом другом случае Ася уже пять раз перебила бы его: «Только по существу». Алексеевские рассказы всегда изобиловали мельчайшими деталями, подробнейшими описаниями, неожиданными ассоциациями и попутными комментариями, и, не перебивая, его мог слушать только Плотников. Сейчас Ася тоже слушала не перебивая и тихо радовалась, что Алексеев такой внимательный, такой наблюдательный и такой объективный. Только говорит очень медленно. Зануда. Зато картина в его изложении получалась такой четкой, будто Ася сама была свидетелем происходящего. И даже — участником…

Происходящее выглядело так. Первыми, через минуту после Асиного звонка, появились хирурги. Сразу занялись майором и тем рыжим ментом, который был на лестничной площадке. Похвалили тетю Олю за грамотное оказание первой помощи. Тетя Оля пошепталась с майором и пошла мыть запасную лестницу, а то пациенты лоров опять там курили. Просто безобразие, надо бы эту лестницу закрыть раз и навсегда… Потом хирурги вызвали травматологов для пятнистого, прикованного за ногу к кровати. Травматологи появились практически одновременно с двумя… в общем, они оба в штатском были, так что кто их знает… Но оба — люди майора, это точно. О чем-то коротко поговорили с майором, он остался доволен. Тут Плотников закончил операцию — кстати, незачем этого охотника в офтальмологию было везти, глаза совсем не повреждены, просто оба века слегка обожжены, а одно — рассечено, но не опасно… Так вот, Плотников вызвал из лицевой хирургии дежурных, чтобы лоб больному они чинили, а сам поднялся в отделение. И тут же наехал на майора и на этих двоих, в штатском: куда дели больного Гонсалеса? Прямо при хирургах и травматологах. Майор и эти двое сказали, что Гонсалеса они увезли и спрятали, раз в больнице ему находиться опасно. Плотников потребовал показать больного немедленно. Ему пообещали, что покажут завтра. Тут понаехали менты — много, человек двадцать, наверное. Наверное, с начальством, потому что среди милицейских машин был и «мерседес» с мигалкой. Скорее всего — уголовный розыск. Хотя черт их знает, в жизни менты какие-то не такие, как в кино. И медэксперты у них какие-то не такие… Но суету развели точно такую же, как в кино. Маразм. Стали шарахаться по всему отделению, прямо настоящий обыск… Кстати, кладовку за раздвижной дверью в кабинете Плотникова так и не обнаружили. В перевязочной обнаружили тетю Олю, которая мыла пол. Тетя Оля разоралась на них лучше, чем Светлана Алексеевна. Заставила всех надеть бахилы. И предположительного ментовского начальника, и двух предположительных следователей… Или как их там, которые вопросы задают? В общем, на киношных тоже не похожи. И вопросов у них мало было, только «кто где был, когда стреляли» и «что увидели, когда пришли на выстрелы». Тетя Оля сказала, что работала, лестницу мыла, а то курят там всякие… Это вам больница, а не овощной магазин. Еще долго рассказывала, как лежачие старушки испугались шума, пришлось им соврать, что это кто-то телевизор так громко включил. Теперь на ней грех — соврала. Завтра пойдет на исповедь, покается, помолится — Бог простит, потому что всемилостивый… Но на душе все равно нехорошо. Она ведь и не помнит, когда врала. Кажется, в пятом классе. Чего-то не выучила, а сказала, что горло болит. И вот нынче опять соврала. Грех, грех, замаливать надо… Тетю Олю менты дослушали с заметным трудом, отпустили с богом. Она тут же опять принялась за работу. Ее спросили, сколько раз в день в отделении проводят уборку. Тетя Оля ответила, что уборку проводят все время, и в день, и в ночь. Без перерывов, потому что Светлана Алексеевна проверяет качество работы белой салфеткой со спиртиком. Менты, которые искали в отделении какие-то следы и отпечатки, переглянулись, сделали выражение лиц типа «висяк», после чего следы и отпечатки искать перестали… А Плотникова до конца вообще не дослушали, потому что он сначала сказал, что во время вооруженного конфликта находился в операционной на первом этаже, а потом немножко увлекся и стал рассказывать о методах лечения ожогов склеры, а потом, когда его спросили про Гонсалеса, начал подробно описывать ход операции… В общем, менты не выдержали, не дослушали. И его, Алексеева, тоже до конца не дослушали, хотя он говорил исключительно по существу. Правда, не об операции, а о возможных осложнениях в случае нарушения правил поведения после операции. Ей-богу, не хуже Плотникова говорил. Примеры приводил. Даже взял у следователя — или кто он там — ручку и листочек бумаги, нарисовал глаз в разрезе и попытался с помощью иллюстрации объяснить, как разъезжаются швы при неблагоприятных внешних воздействиях. Этого слушать не захотели. Странные люди. А майора и рыжего мента хирурги забрали почти сразу. Перед этим майор велел Алексееву передать Асе, что если сам завтра не позвонит, то с его телефона позвонит человек, которого она видела на лестнице. Скажет: «Тугарин тоже любит импортные апельсины». И все. После этого Ася должна перезвонить, и если тот же голос ей ответит, что абонент находится вне зоны досягаемости, но очень близко, то с собеседником можно говорить, как с самим майором. Импортные апельсины! Вне зоны, но очень близко! Во маразм, да? Даже в кино такого не бывает. Но ему-то, Алексееву, что, его дело попугайское — дословно передать все, что велели. Вот он и передает. А лично от себя может добавить, что майор, скорее всего, завтра утром позвонит сам, потому что операцию ему уже сделали, из плеча пулю извлекли, а в ноге и пули никакой не было, ногу пуля навылет прошла. Никакой опасности нет. И рыжий мент с лестницы уже вне опасности, хоть у того все сложнее было — ранение в живот. А того мента, который с лестницы пропал, и поэтому майор поставил вместо него рыжего, — так вот, того пропавшего мента нашли в подсобке под лестницей на первом этаже, без сознания — оглушили его ударом по голове. Верное сотрясение мозга, а что дальше будет — это выяснится, когда очнется. Черт, вот что за работу люди выбирают, а? Ну ладно, допустим, это порода такая, им вообще ничего не страшно, для них это правда просто работа. Так хоть бы подумали, каково родным! Матери-то у каждого есть, правильно? И жены у них есть, и дети, и наверное… Вряд ли они такую работу одобряют… Алексеев помолчал, вздохнул и виновато сказал:

— Чего-то я уже о другом… Вообще-то у меня все. Если завтра с Плотниковым соберемся больного смотреть… э-э… огород копать — я тогда заранее еще позвоню. Вот теперь совсем все. Через пару часов я сам в хирургию сбегаю, посмотрю, как там что. Теперь точно все… Вопросы есть?

— Благодарю за службу, — машинально сказала Ася, спохватилась и серьезно добавила: — Вопросов нет. Есть сообщение. Володь, я тебя страшно люблю. Я тебе еще не говорила? Нет? Забыла, наверное. Ну, счастливо. Спасибо тебе. До завтра?

— До завтра, — ответил Алексеев. — Всегда ты самое главное сказать забываешь… Если еще что — так я эсэмэской, да? Ладно, пока.

Наверное, у нее было выражение лица типа «слава богу, диагноз не подтвердился», потому что Гонсалес, до этого смирно лежавший носом вверх, опять стал подниматься, недовольно ворча:

— Любит она его, во как… То тряслась, что глаз из-за мотоцикла испортится, и звонить сама боялась, и вообще что с майором… А как про любовь — так и забыла, что спросить хотела! Ну, командир, не ожидал.

— Больной, вы бы лучше заткнулись, — ласково посоветовала Ася и замахнулась на него телефонной трубкой. — Лежите и не трепыхайтесь, больной. Завтра утром приедет Плотников, а что мы ему предъявим? Нарушение режима мы ему предъявим? Это после того, как он полночи!.. Настоящее чудо!.. А вы тут!.. Да я лучше собственными руками вас задушу и в землю закопаю. И надпись напишу: «Тут никакого Гонсалеса нет, потому что его увезли и спрятали люди майора Тугарина!»

Тетя Фаина вынула телефонную трубку из Асиной руки и понесла ее из комнаты, укоризненно бормоча на ходу:

— Зачем же трубкой-то? Пригодится еще… Может, кто полезный позвонит. Ты его лучше стулом, все равно стулья новые покупать пора…

Гонсалес проводил тетю Фаину задумчивым взглядом, так же задумчиво посмотрел на Асю, опять улегся на спину и не очень уверенно сказал:

— Дался вам всем этот режим… Тут вон дела какие, прямо хоть правда под землю прячься, а она — режим! И Плотников ваш тоже сумасшедший. Нельзя ему сюда ехать, опасно. В лучшем случае — пособничество пришьют. Организацию побега, укрывательство… А то и вовсе чего похуже сделают… при сопротивлении органам. Черт с ним, с глазом, ничего с ним не будет. Не надо ему сюда… Постой, а чего это ты про людей майора? Куда это они меня увезли?

— Откуда я знаю? — весело удивилась Ася, села на диван, потому что ноги уже не держали, и с блаженством прислушивалась, как в солнечном сплетении исчезает тугой комок холода. — Больной, вас увезли и спрятали люди майора. Еще до приезда местных ментов. Так сами при всех и сказали. Вот и все. Вас никто не ищет. И не будет искать. А Тугарина уже прооперировали. И рыжего тоже. Они вне опасности.

Гонсалес долго лежал молча, задумчиво смотрел в потолок, вздыхал, наконец серьезно спросил:

— Командир, можно я тебя поцелую?

— А почему меня? — Ася уже успокоилась, совсем развеселилась, сделала выражение лица типа «мне чужие лавры ни к чему». — Больной, меня настораживает ваша неадекватная реакция. При чем тут я вообще? Глаз вам спас сам Плотников, вот его и целуйте. Или майора — он же вас защищал. Или всю его команду, потому что они все правильно сделали. Еще Светку можно, ведь это она вам телефон в палату таскала, чтобы вы своим звонили. И всех честных ментов, тем более что они пострадали. И бабу Женю — она вас кормила. Да! И тетю Олю, конечно! Она ту лестницу, по которой мы удирали, еще до прихода местных ментов вымыла. И как догадалась? Тем более что я дверь на этаж закрыла, ключ в двери на первом этаже остался. Тетю Олю обязательно поцеловать надо. Я ее тоже поцелую. Неоднократно.

Гонсалес лежал, заложив руки за голову, следил за Асей веселым зеленым глазом и смеялся. Отсмеялся, с удовольствием заметил:

— В норму пришла… Командир, я понял, у тебя мужа нет.

— Почему? — с любопытством спросила Ася. — Никто не понимает, а вы поняли! Это интересно.

— Потому что за слепоглухонемого ты ведь не пойдешь, — рассудительно сказал Гонсалес. — А нормального на первой минуте знакомства до инфаркта доведешь.

Ася тщательно обдумала его заявление и одобрительно согласилась:

— Оригинальная гипотеза. Даже где-то креативная, не будем скрывать… Хотя однажды я уже выходила замуж. И именно — за слепоглухонемого. Правда, это сначала как-то не очень заметно было… А потом смотрю — а за него мама разговаривает! А он сидит, молчит и кивает. Незабываемое впечатление.

Гонсалес опять засмеялся, хотел, кажется, что-то спросить, даже уже начал: «И что ты?…» — но тут в комнату вошла тетя Фаина и строго заявила:

— Хватит режим нарушать. Больному пора ужинать — и отбой. Детей я уже уложила, так что в кухне поедим. Аська, можно больному до кухни дойти? Или уж лучше сюда все принести? Чтоб лишний раз не колыхался. Во избежание.

— Я не буду колыхаться, — пообещал Гонсалес. — Я буду очень медленно и осторожно, потому что уже проникся… Командир, разрешишь до кухни дойти? Ведь Пашка еще не спит, нет? То есть Митька…

Ася и тетя Фаина быстро переглянулись. Генерал ничего не сказал им о поразительном сходстве Митьки с его погибшим сыном, и первая реакция Гонсалеса-младшего при встрече с Митькой их даже встревожила. Всего неделя после операции… Да еще гонка на мотоцикле… Мало ли? Стресс. Или температура поднялась. Или и то и другое. Вот и результат — глюки. Правда, Гонсалес-младший довольно быстро очухался от потрясения и вполне внятно, даже спокойно объяснил, что Митька — вылитый его брат. Одно лицо, одна фигура, одна походка… Когда заговорил — выяснилось, что и голос тот же. Кто угодно обалдел бы. Спасибо, что в обморок не хлопнулся, хотя был к этому очень близко. Гонсалес говорил об этом серьезно и откровенно, ничуть не стесняясь своей минутной слабости. Впрочем, кажется, он это и слабостью не считал. Очень жалел отца, которому пришлось пережить то же самое. Узнав, что отец никому ничего не сказал, не удивился:

— Да, это на него похоже. Он очень сильный человек. Наверное, не хотел своими переживаниями вас грузить. Или опасался, что как-нибудь до меня дойдет… Или до мамы. Неизвестно, как бы она… За нее он очень боится. И Пашка… то есть Митька — он чей?

«Наш, — сказала при встрече тетя Фаина, уводя Гонсалеса в дом. — Иди уж, не отсвечивай тут. Потом все расскажем». Потом была суета с устройством, Асина бурная деятельность, телефонные разговоры с Москвой и со Светкой, тревога, звонок Алексеева — и оглушающее облегчение. Гонсалес ни разу не заговорил о Митьке. Казалось, что даже забыл. Как будто мало ему переживаний на сегодня. Неудачно получилось…

Гонсалес заметил, как Ася и тетя Фаина переглянулись, с досадой вздохнул, но объяснил опять очень серьезно и откровенно:

— Я в норме, не смотрите так. Я их не путаю. Мне даже и не хочется, чтобы Митька был такой же… А посмотришь на него — хочется, да. Может, хоть в чем-то похож. Тогда все-таки легче будет.

— Ну, пойдем… — Тетя Фаина тоже вздохнула. — И Митька на тебя давно посмотреть мечтает. Ты для него прямо герой, кумир и пример для усиленного подражания. Наслушался бог знает чего. Теперь будь добр — соответствуй… Аська, ты чего это глазами лупаешь? Ты погоди спать, сначала съешь чего-нибудь. Или хоть чайку с пирожком… Или хоть салатику, что ли…

— Не хочу, — вяло сказала Ася. — Устала. Ничего не хочу.

— А кто ж тебя спрашивает? — привела свой любимый аргумент тетя Фаина. — Иди, не разговаривай.

И Ася послушно пошла за ними в кухню, молча, как и было велено. Потому что разговаривать уже никаких сил не было. Молча посидела за столом, почти не улавливая смысл общей беседы. Кажется, Митька подбивал Гонсалеса на побег, жизнь на нелегальном положении и месть «этим козлам», которые его «закатали ни за чох». Гонсалес серьезно объяснял что-то насчет законности, а главное — ответственности перед родными. Митька солидно соглашался, что родня — это главное, лично он никогда бы не решился подвести тетю Фаину, Асю или мелких… Потом о родне заговорила тетя Фаина. Ася поймала себя на том, что не помнит, что только сейчас ответила на вопрос… Вопрос она тоже не запомнила. И даже не заметила, кто его задал. Она с трудом, кряхтя и охая, с опаской наступая на отсиженную ногу и хватаясь за ноющую поясницу, полезла из-за стола, машинально пробормотала: «Спасибо, все было очень вкусно, всем оставаться на своих местах, больной, соблюдайте режим, спокойной ночи» — и побрела в свою комнату, краем сознания отметив, что тетя Фаина стала рассказывать Гонсалесу, какая Ася у них слабенькая, а Гонсалес почему-то опять смеется. Ну и что тут смешного? У себя дома… то есть в доме тети Фаины она имеет право быть слабой.

В третьем часу ночи коротко пиликнул мобильник. Сообщение. Еще не проснувшись, Ася на автопилоте сначала включила настольную лампу, а потом схватила телефон. Он пиликнул в ее ладони еще раз. Еще одно сообщение. Для двух часов ночи — многовато. Хоть бы уж ничего случилось…

Нет, ничего. Первое — от Алексеева: «Проснулся, попросил пить, есть и телефон. Рядом дежурят свои. Говорил с врачами, они довольны, с утра разрешат посещения». Ася ответила: «Спасибо» — и открыла второе сообщение — от Тугарина. Длинное! И совершенно бестолковое — наверное, наркоз еще действует. Или, может быть, этот двоечник вообще впервые в жизни написал такой большой текст. Тогда еще ничего, для первого опыта вполне простительно… Улыбаясь, она прочла письмо. Поудивлялась грамматическим ошибкам, помечтала о том, как завтра, придя навещать больного Тугарина… то есть этого, как его… ну да, Мерцалова, будет тыкать его носом в эти ошибки и требовать показать аттестат о среднем образовании, решила, что в первом чтении наверняка заметила не все ошибки-и принялась читать сначала: «Асенька, скучаю… ОЧЕНЬ!!!!!!! Хочу есть. Мне ничего не дают, и апельсины, хочу мясо… Ты придешь? Приходи!!! Утром позвоню. И ты придешь… Все кончилось. Все хорошо. Уже не бойся. Тебя охраняют. И больного. Можно сообщить пэру. Ты обо мне думаешь? Скажи, что думаешь. Приходи!!! А то я убегу отсюда и приеду к тебе сам… В одеяле. Отобрали одежду…» И в том же духе — еще в два раза больше. Она уже хотела ответить ему: «Больной, соблюдайте режим. Приду с импортными апельсинами», — но тут телефон в ее руке опять пиликнул. Еще сообщение! Наверное, вспомнил, что хочет еще, кроме мяса и апельсинов.

Но сообщение было от Алексеева. Странно. Или все-таки что-то случилось? Опять экстренного привезли? Нет, вряд ли Алексеев стал бы звать ее, она же после дежурства… Нет, не зовет. Но лучше бы уж и правда на вызов ехать. Там хоть знаешь зачем. А это ей зачем? Зачем — ей? «Из лицевой хирургии сообщили, что больной, поступивший к нам перед стрельбой, пришел в себя. Просит узнать об Анастасии Павловне из офтальмологии». Ася не выдержала и позвонила Алексееву. Все равно он не спит.

— Я тебя разбудил? — виновато спросил Алексеев. — Я подумал: первый раз ответила, так что, может, ничего…

— Ничего, — нетерпеливо перебила его Ася. — Кто там обо мне спрашивал? Почему из лицевой хирургии?

— Ну так его же хирурги к себе забрали, — неторопливо начал Алексеев. — Там по нашей части ничего особенного, только веко немножко… Я же тебе уже говорил. Не помнишь? А лоб весь посечен, прямо живого места нет. Наверное, весь заряд — об лоб… Хотя тоже странно. И ожог, и следы пороха — полная картина выстрела в упор. А дробь совсем неглубоко, прямо под кожей. И немного ее, дроби этой. Может, это просто пыж был? Знаешь такие — патрон просто бумажкой набивают. А дробинки, наверное, случайно в бумажку попали. Вот интересно, зачем охотникам пыжи? Им никакого зверя не убьешь. И не оглушишь даже. Только если в упор, и то вряд ли…

— Алексеев, я тебя ненавижу, — сказала Ася. — Я тебя человеческим голосом спрашиваю: кто он такой, этот охотник. Как его зовут? Почему он спрашивал обо мне?

— Не знаю, почему о тебе, — без признаков обиды ответил Алексеев, все так же медленно и тщательно выговаривая каждое слово. — Зовут его… минуточку, сейчас бумажку найду… Его зовут Борзенков Роман Валентинович. А в то, что ты меня ненавидишь, я не верю. Вечером говорила, что любишь. Хотя в это я тоже не поверил. Но все-таки обрадовался. Такие вещи всегда приятно слышать…

— Володь, я тебе потом еще много приятных вещей наговорю. Потом, понял? Сейчас некогда. Спокойной ночи.

Ася отключилась и немножко посидела неподвижно, собираясь с мыслями. Собираться было особо не с чем, не было у нее никаких толковых мыслей, кроме одной: хорошо бы с тетей Фаиной посоветоваться. Но не будить же ее, правда? Да и о чем тут советоваться?.. Слишком много совпадений. Таких случайностей не бывает. А если даже и бывают — все равно Тугарин должен все знать. Немедленно. И пусть сам делает, что положено. То есть пусть сам ничего не делает, сам пусть лежит смирно и выздоравливает. Рядом с ним его люди. Пусть скажет им, что надо делать, а сам пусть соблюдает больничный режим… Она устроилась поудобнее, немножко помедлила и принялась писать Тугарину, тщательно обдумывая каждое слово: «Выяснилось, что пациент, доставленный в отделение непосредственно перед покушением на больного, — Борзенков Роман Валентинович, мой бывший муж. Версия: случайное ранение в результате неосторожного обращения с охотничьим ружьем — вызывает сомнения. О характере ранения может очень подробно рассказать доктор Алексеев. Информация к размышлению: у Борзенкова никогда не было охотничьего ружья. Он никогда не был охотником, никогда не стрелял, даже в тире. Вероятно, из-за близорукости, которую скрывает. В настоящий момент он находится в отделении лицевой хирургии. Прооперирован, в сознании, адекватен». Письмо получилось большим, и она отправляла его частями, с неудовольствием замечая, что лепит ошибок не меньше, чем двоечник Тугарин. Ладно, исправлять некогда, будем считать, что это не от безграмотности, а от волнения. Тем более что это чистая правда — она нервничала так, что даже руки стали дрожать. Она уже не помнила, когда последний раз у нее дрожали руки… Нет, помнила — давно, еще до того, как тетя Фаина их вылечила. А потом ее руки не дрожали ни при каких обстоятельствах. Ни от работы, ни от мотоцикла, ни от нервов… У глазного хирурга руки не имеют права дрожать.

Ася посидела, сурово глядя на собственные пальцы, дождалась, когда они перестанут вздрагивать, и дописала то, что собиралась написать с самого начала: «Больной, соблюдайте режим. Приду с импортными апельсинами». Вот так. А то еще догадается, что она тут от страха трясется.

Но Тугарин, похоже, все-таки догадался. Ответил сразу: «Мы в курсе. Все под контролем. Ты умница. Завтра жду. Апельсинов не хочу. СОСКУЧИЛСЯ!!!!! До утра писать не буду. Асенька хорошая. Ничего не бойся. Молчу. Сплю. Вижу сон. Во сне — ты. Спи, смотри сон про меня. Спокойной ночи».

Кажется, он пытается отвлечь ее от тревожных мыслей. И привлечь к мыслям… ну в общем, тоже тревожным. «Смотри сон про меня!» Про него сон она уже смотрела. Даже два сна. И ничего успокаивающего в этих снах не было. В первом сне в него стреляли. Этот сон она видела давно, еще после дежурства в понедельник. А второй сон — вчера ночью. В этом сне никто не стрелял, но тоже ничего хорошего. Хотя в общем-то и ничего особо плохого. Просто в этом сне Тугарин уезжал домой. Закончил работу — вот и уезжал. Все правильно. Только Соня почему-то плакала. Ася выключила настольную лампу, улеглась и стала привычно думать о Соне. Надо что-то делать. А что тут можно сделать? Родителей Сони найти не удается. Никому они даром не нужны, но заочно их даже нельзя лишить родительских прав. А девочка так и будет все время бояться, что они когда-нибудь, вдруг заявятся и заберут ее… Так и будет плакать от страха… Вот странно: почему она плакала в Асином сне, когда Тугарин уезжал домой, а они все — и тетя Фаина, и Ася, и дети — стояли на перроне и махали ему руками. Весело махали руками. И хором кричали: «Сделал дело — гуляй смело!» А Соня цеплялась за Асю и потихоньку плакала.

Уже совсем засыпая, Ася вдруг поняла, почему Соня плакала. Потому что боялась, что Ася уедет вместе с Тугариным. Надо еще раз увидеть тот же сон и в нем объяснить Соне, что никто никуда с Тугариным не уедет. С какой стати? Вот еще… Тем более что Тугарин никого и не звал никуда с собой ехать…

Она проснулась почти в семь, пару минут повалялась, как всегда по утрам, вспоминая, что хорошее было вчера, и придумывая, что хорошее будет сегодня. Вспомнила: вчера — все живы. Во всяком случае, все свои живы… Очень хорошо. Будем надеяться, что и сегодня не хуже будет. А остальное придумаем по ходу дела.

В комнату осторожно заглянула тетя Фаина, увидела, что Ася не спит, озабоченно спросила:

— Аська, этому идиоту под душ можно уже? А то рвется, прям как вшивый в баню.

— Сейчас, — сонно бормотнула Ася и стала медленно вставать. — Сейчас, сейчас… Я сейчас глаз его посмотрю, а потом уже ясно будет. Тетя Фаина, придержите его пока. В любом случае в душ я первая. Мне скоро уходить…

— А! — Тетя Фаина сделала выражение лица типа «а я что говорила». — Стало быть, Тугарин звонил. Ну, вставай потихоньку, смотри этому идиоту глаз, лезь в душ, а потом, за столом, все и расскажешь.

Но потом все рассказать за столом у Аси не получилось. Еще когда она смотрела Гонсалесу глаз, мыла, меняла повязку, а попутно вслух подозревала больного в бессоннице и других злостных нарушениях режима, — на домашний телефон позвонил Плотников. Сказал, что прямо сейчас приедет.

— Никакой необходимости, Игорь Николаевич, — бодро заверила Ася. — Ничего там… э-э… интересного. Обошлось.

— Так вот мне как раз интересно, почему это обошлось, — сварливо сказал Плотников. — Ты же его не на руках несла, ты же на этой своей шайтан-машине? И все равно — обошлось! С точки зрения современной науки этот факт объяснить невозможно. Придется искать другие точки зрения. Приеду с микроскопом — найду.

И ведь наверняка с микроскопом приедет. И наверняка уж чего-нибудь да найдет. С микроскопом-то… Ася опять начала было нервничать, но вовремя вспомнила то, чему сам же Плотников ее и учил, — микроскопы для офтальмологии выдумали исключительно для того, чтобы подтвердить общеизвестную истину: абсолютно здоровых глаз не бывает. При желании хоть к чему-нибудь придраться можно всегда.

Плотников приехал и вправду быстро. Его Светкин муж привез. И Светку тоже привез. И микроскоп из отделения. Когда они его упаковать успели? Коробка была большая, несли ее Плотников и Светкин муж, Светка руководила. На веранде разулась сама и приказала разуться остальным. Вытряхнула из пакета бахилы. Мама дорогая, как говорит Тугарин.

— Тугарин, — сказала тетя Фаина неодобрительно, выглядывая на веранду и протягивая Асе мобильник. — Половина восьмого! Утро! Так-то эти хирурги у себя за режимом следят!

— Мама дорогая! — Тугарин убедительно изобразил испуг. — Асенька, а тетя Фаина не придет в больницу разбираться с врачами? Не надо! А то у меня телефон отберут… Да, я чего спросить-то хотел… У вас там оживление какое-то с утра пораньше… Машина какая-то… Ящики какие-то таскают… Что-нибудь случилось?

— Господин майор, а вы-то откуда все знаете? — подозрительно спросила Ася. — Признавайтесь сейчас же: вы что, сбежали из больницы? Вы что, где-нибудь рядом?.. Вы что, сидите в засаде и наблюдаете в бинокль?..

— Не, это не я наблюдаю, — с сожалением сказал Тугарин. — Я в больнице, где ж мне еще быть. Еще долго не сбегу… А ты скоро ко мне придешь? Асенька хорошая…

— Скоро, — пообещала она. — Как только глаз посмотрим — так и… Но только сначала придется микроскоп распаковать, установить, подключить… В общем, это на час работы. Минимум… А эти, которые наблюдают, могли бы и проявиться. Тетя Фаина их покормила бы. А потом заставила бы огород копать. А то что им без дела в засаде сидеть? Или дело для них все-таки… э-э… ожидается?

— Так это и есть их дело… — начал было Тугарин, но тут же догадался: — А! Ты боишься, да? То есть чего это я… Ты не боишься, ты беспокоишься. Нет, ничего уже не ожидается. Это мы так, на всякий случай. То есть… Это я для собственного спокойствия. Просто попросил ребят присмотреть за тобой. Неофициально. Потому что все время думаю. Понимаешь?

— Превышение власти, что ж тут непонятного, — строго сказала Ася. — Использование служебного положения в личных целях. Я вас по дружбе предупреждаю, господин майор: я на вас анонимку напишу. Чтобы впредь неповадно…

— Ладно, убедила… — Тугарин тяжело вздохнул. — Сейчас землекопы подойдут. Двое. Пароль: «Здесь продается славянский шкаф?» Отзыв: «Немедленно наденьте бахилы». Ничего, да? Или лучше вот такой: «Оружие мойте с хлоркой». А потом Светлана Алексеевна прокипятит их в автоклаве, протрет спиртом, намажет зеленкой — и тогда уж допустит до земляных работ. Асенька хорошая… Знаешь, как это называется? Это называется использованием моего служебного положения в твоих личных целях. Меня уволят по статье «За несоответствие формы и содержания». Вот ответь честно: ты этого добиваешься, да?

— Да, — честно ответила Ася. — Хотя вообще-то еще не добивалась… Господин майор, а чего это вы такой веселый? Или наркоз еще действует?

— Какой еще наркоз? — удивился Тугарин. — Никакого наркоза… Наркоз пять лет жизни отбирает, ты же должна знать, ты медицину проходила! Если бы каждый раз наркоз делали, так у меня бы уже никакой жизни в запасе не осталось… Это я радуюсь, что ты придешь. Ты ведь придешь? Проведать героя, раненного шальной бандитской пулей… Моральный дух поддержать… Асенька хорошая…

— Минуточку, минуточку! — Ася даже растерялась. — Вы хотите сказать, что операцию вам делали без общего наркоза?

— Подумаешь, операция, — легкомысленно сказал Тугарин. — Сон в летнюю ночь… Ой, мои говорят, что сюда доктор идет… Потом позвоню… А землекопы через пять минут… Асенька хорошая…

Отбой.

Ася помогала Плотникову возиться с микроскопом, вполуха слушала, как Светка опять за что-то ругает Гонсалеса и ни за что — своего Володьку, даже вспомнила, что сейчас, наверное, появятся потенциальные землекопы из команды Тугарина, и предупредила тетю Фаину, даже вполне членораздельно ответила на какой-то вопрос Плотникова, даже успела перехватить на подходе к Гонсалесу вставшего раньше остальных детей Митьку и убедительно объяснила ему, что сейчас и самому туда лезть не надо, и мелких следует придержать… В общем, вела себя, наверное, нормально. Во всяком случае, никто не смотрел на нее с подозрением. Что было странно и даже противоестественно. Потому что она была совершенно уверена: абсолютно каждый, включая и мелких, должен сейчас видеть, что с ней происходит…

Так, а что с ней происходит? Ничего особенного не происходит. Просто она очень сильно удивилась… Ну ладно, испугалась, не будем скрывать. Извлекать пулю из плеча без общего наркоза — для этого должны быть веские причины. Вот как раз эти причины, которые так легкомысленно, можно сказать — вскользь, упомянул Тугарин, ее и испугали: если бы каждый раз наркоз делали… никакой жизни в запасе не осталось бы. Каждый раз! Сколько раз? Уж во всяком случае — не первый… Вот как люди выбирают такую работу? Как сказал Алексеев, вряд ли родные одобряют такой выбор. Да уж, что вряд ли — то вряд ли… У родных, наверное, эти «разы», с наркозом или без наркоза, тоже по нескольку лет жизни отбирают. Правда страшно: твой муж, или сын, или брат, или отец уходит на работу, а ты вспоминаешь все прошлые «разы» и представляешь, каким может оказаться следующий «раз». Запросто свихнуться можно.

— Ну что, Ася Пална, хочешь полюбоваться? — отвлек ее голос Плотникова. Очень довольный голос, даже хвастливый. — Правда, там ничего интересного, как ты и предполагала. Или ты больного действительно на руках несла, а не на своем помеле катала?

— На помеле, — не разжимая зубов, сказал Гонсалес. Разжимать зубы ему не давала рама, плотно охватывающая лицо. — Именно на помеле… По воздуху летели. Но приземление было мягким… Хотя я не очень помню, я весь полет в глубоком обмороке был.

— Охотно верю… — Плотников поднялся, уступая Асе место, и мимоходом погладил ее по плечу. — Я до сих пор при виде мотоцикла бледнею и дрожу. И выпиваю литр валерьянки. А ведь уже года полтора прошло с того незабываемого вечера, когда Ася Пална меня впервые покатала…

— Ага, литр валерьянки, — саркастически пробормотала Ася, усаживаясь перед микроскопом. — А когда последний раз катала, пару недель назад, — что вы сказали, Игорь Николаевич? Вы сказали, что медленно еду… Так что нечего тут про полеты на помеле… За всю дорогу ни разу не тряхнула… Вы же сами видели: глаз идеальный! Так что, Игорь Николаевич, не только вы гений, я тоже молодец… Больной, прекратите смеяться, вы же мне смотреть мешаете… Хотя там и смотреть не на что, правда ничего интересного… И под душ уже можно, да, Игорь Николаевич? И все время лежать не обязательно. Конечно, боксом заниматься еще рановато… И с парашютом прыгать я бы не посоветовала… И без парашюта тоже… Вниз глазами… Больной, что здесь смешного? Я за эти прыжки вниз глазами вообще расстреливала бы. Еще в полете. В смысле в воздухе… Ну что, Игорь Николаевич, пакуем микроскоп? А то уже завтракать пора. У больного режим все-таки.

Плотников стал высвобождать голову Гонсалеса из рамы, довольным голосом приговаривая, что без колдовства здесь, ясное дело, не обошлось. При этом хитро улыбался и подмигивал.

— Не обошлось, — неожиданно серьезно сказал Гонсалес. — Вот ведь какая жена будет, а?… Кошмар.

Ася уже хотела спросить, у кого это будет такая жена и что в этом кошмарного, но тут в комнату заглянула тетя Фаина, озабоченно позвала:

— Аська, выдь на минутку. Вы ведь тут все уже закончили?..

В коридоре тетя Фаина с некоторой растерянностью, совершенно ей не свойственной, понизив голос и даже оглядываясь в сторону кухни, удивленно сказала:

— А с этими-то, с охранниками-то, что делать? Есть отказались, только чаю попили. Они и вправду огород копать собрались. То есть один копать будет, а второй тебя в больницу повезет. На своей машине. Говорят — приказ получили. А сами ночью почти не спали. Так, по очереди, по два часа… Что ж это у них за порядки такие? Главное — приказ получили! Дикость какая… Как ему не стыдно?

— Врут, — уверенно ответила Ася. — Тугарин их неофициально попросил, а они на него поклеп возводят.

И пошла разбираться с охранниками. Разобраться с охранниками помогла Светка. Очень вовремя вошла в кухню, минуту послушала, как двое парней с красными, откровенно усталыми глазами виноватыми, но упрямыми голосами долдонят что-то о приказе, и свирепо зашипела на них:

— Цыть оба сейчас же! Приказ у них! Здесь приказы Ася Пална отдает! Говорит: завтракать — так будете завтракать! Говорит: спать — так будете спать!.. Скажет лезть на крышу и соловьем свистеть — полезете и будете свистеть! Вопросы есть?

У одного вопрос был:

— А что майор скажет?

— На глупые вопросы не отвечаю, — отрезала Светка. — Немедленно за стол! Неужели не видите — дети из-за вас есть не начинают, ждут, когда вы, наконец, сядете! Руки! Руки мыли?!

Парни переглянулись с одинаковым выражением лица типа «ну не отстреливаться же, в самом деле», обреченно вздохнули и гуськом пошли в ванную мыть руки.

А Светка потащила Асю из дому, на ходу деловито перечисляя:

— Вовка в машине ждет, отвезет — и вернется. Халат я тебе на всякий случай привезла. И бахилы. И апельсинов немножко. Для больного. Телефон при тебе? Хорошо. Ну, чего тормозишь? Езжай скорее, а то эти менты спохватятся — потом от них не отделаешься. Так и будешь под конвоем ходить.

— Погоди, Свет, — испугалась Ася. — Я что — прямо так поеду? Мне хоть одеться надо…

— Во что тебе одеться надо? — тут же рассвирепела Светка. — В кожаночку свою? Или, может, ты вечернее платье собиралась надевать? Я же тебе только что сказала: белый халат привезла! В машине лежит! И бахилы! А хоть бы и прямо так!.. Может, майору интересно на тебя вот именно на такую посмотреть!.. По улицам тебе не ходить, мы поедим здесь, а потом Плотникова с микроскопом в отделение отвезем, а потом тебя домой… Слушай, ты чего это, а? Ты, может, не хочешь к майору идти? Он, между прочим, нас от бандитских пуль собственной грудью закрывал! Я, между прочим, в семь утра за апельсинами в круглосуточный бегала! Даже Вовка, между прочим, еще не завтракал! Почти… Мы все тут стараемся ради твоего… в общем, стараемся! А ты кочевряжишься! Это как понимать?

— Между прочим, апельсины я и сама могла бы купить, — проворчала Ася, залезая в машину. — И между прочим, интересно было бы знать, ради чего «моего» вы все так стараетесь?..

— Ну, там видно будет, — уклончиво сказала Светка. — Вовка, мухой Асю Палну в больницу. Но очень медленно и осторожно. И сразу — назад. А то ты же не завтракал. Почти…

Всю дорогу до больницы Ася молчала и вздыхала. Переживала, что едет навещать Тугарина в таком виде — в старых, затрепанных донельзя джинсах и в старом, растянутом донельзя свитере. Хотя, конечно, халат надевать… Ну, все равно неправильно. Светкин муж тоже молчал и вздыхал. Уже перед хирургическим отделением сказал виноватым тоном:

— Ась, ты на нее не сердись. Она добрая. Даже очень добрая, правда… А кричит — так это потому, что слабенькая. Неуверенная в себе. Вот и нервничает…

— Это Светка неуверенная? — поразилась Ася. — Это Светка слабенькая? Вовка, мы вообще-то об одном человеке говорим?

— Да я знал, что ты не поверишь… — Вовка снисходительно улыбнулся и полез на заднее сиденье за пакетом с халатом и с апельсинами. — Ты слишком сильная, ты, скорее всего, даже не понимаешь, как это — быть слабой. А Светочка из-за всего нервничает и… и… и поэтому кричит. Чтобы никто не догадался, что она такая… нежная и ранимая. Понимаешь?

— А… да. Понимаю… — Ася очень явственно вспомнила Светкины хитрые коричневые глаза, Светкины семьдесят килограммов при росте метр шестьдесят девять плюс десятисантиметровые «шпильки», Светкину мгновенную реакцию на любые нештатные ситуации, Светкину бескорыстную любовь к мистификациям и авантюрам… В общем, Ася вспомнила весь цельный и недвусмысленный Светкин образ — образ главной в прайде львицы — и внимательно пригляделась к Светкиному мужу. На главного в прайде льва он никак не тянул. Он тянул на мишку-панду. Плюшевого. — Вовка, а с чего ты взял, что я сержусь? Я ведь Светлану Алексеевну уже почти десять лет знаю. Я к ней уже привыкла.

— Может, и я когда-нибудь привыкну, — неуверенно предположил Светкин муж. — Ты сама домой не уезжай. Ты нас дождись. А то Светочка опять будет на меня… нервничать.

— Дождусь, — пообещала Ася.

И еще долго стояла, глядя вслед давно скрывшейся за поворотом машине. И думала, что Светка гораздо мудрее, чем всем кажется. Гораздо, гораздо мудрее… Или прав все-таки один Светкин муж, плюшевый Вовка-панда?

Постояла, поулыбалась, вытащила из пакета белый халат — и вошла в отделение. Нет, сразу она не пойдет к Тугарину. Сначала она поговорит с врачом. Пусть ей расскажут про все эти «разы» с наркозом и без наркоза… Чтобы не было так страшно, она думала о том, что сказал Светкин муж: «Ты слишком сильная… ты даже не понимаешь, как это — быть слабой». Не очень-то это помогало.

— Ой, Анастасия Павловна, здравствуйте! — откровенно обрадовался ей дежурный хирург. — Вы меня не помните? Вы в прошлом году моей Оксанке глаз оперировали! Оксана Ставрогина! Восемь лет!

— Левый глаз, из рогатки попали, скрепкой, ничего особо серьезного, — вспомнила Ася. — Как она сейчас?..

Хирург стал было рассказывать о том, что Оксанка с рогатками уже не балуется, про глаз помнит, хотя с глазом давно все нормально… Спохватился, на полуслове резко сменил тему, озабоченно спросил:

— Вы к нам по делу? Что-нибудь случилось? Помощь нужна? Или у нас кто-нибудь из ваших лежит? Или близкого человека навестить зашли?..

— Вчера у нас в отделении ранили майора, — осторожно сказала Ася. — Пуля в плече… У вас прооперировали…

Ну и что говорить дальше? Как ему объяснить, что зашла она навестить совсем чужого человека?.. И не просто навестить, но еще и узнать о нем все, что можно узнать от врача. С подробностями. Что было, что будет, чем сердце успокоится. Полное нарушение профессиональной этики. Но хирург не стал ждать никаких объяснений, с готовностью, даже весело, заговорил сам:

— А, Мерцалов! Конечно! Как я сразу не догадался?.. Ваши уже приходили, и доктор Алексеев, и кто-то из медсестер, и даже санитарки… Принесли всего… И ночью, говорят, кто-то из ваших звонил, беспокоился… Майор ведь у вас там по заданию был, да? Его здесь специальные люди охраняют. Такие экземпляры — это видеть надо! Где их таких выращивают? Но майор, конечно, — это что-то совершенно невероятное… Знаете, ему пулю под местной анестезией вынимали. У него до этого уже несколько ранений было. И пулевые, и ножевые, а спина вообще вся исполосована — говорит, мина взорвалась… И как люди такую работу выбирают? Правда, организм крепкий, я сегодня его уже смотрел, хорошая картина, этот быстро встанет…

Ага, быстро встанет — и побежит навстречу следующей пуле. Тьфу-тьфу-тьфу… Или следующему ножу. Тьфу-тьфу-тьфу… Мина взорвалась! Господи помилуй, в него еще и минами стреляют! Или что там делают с минами, чтобы они взрывались, исполосовывая осколками все вокруг? Ася слушала подробное описание всех травм и ранений Тугарина, а думала одно: и как люди такую работу выбирают? Хирург, отец Оксаны Ставрогиной — она так и не спросила его имени, — повидавший всякое, и тот удивляется. И Алексеев удивлялся. И тетя Фаина. Все удивляются. В солнечном сплетении противно дрожал тугой комок холода.

— Вы его навестить хотели? — спросил доктор. — Это у его людей надо спросить, а то не пустят еще… Я им скажу, что очередной осмотр… ну, выдумаю что-нибудь.

— Не надо ничего выдумывать…

Ася хотела добавить, что навещать майора она не собиралась, просто забежала апельсины передать, но тут в кармане коротко пиликнул мобильник. Сообщение. «Асенька хорошая. Жду». Ася сунула телефон в карман и сказала:

— Он меня ждет.

— Ждет? — удивился доктор. — А… а почему? То есть… у него с глазами что-то?.. Или он вам… ну, не чужой, да? Родственник?

— Понятия не имею, — сразу на все вопросы ответила она.

Доктор сделал выражение лица типа «так бы сразу и сказала» и с готовностью поднялся:

— Ну, так давайте я вас к нему провожу. Он в отдельной палате. Так что вам никто не помешает.

Возле двери в палату маячил один из экземпляров, о которых говорил доктор Ставрогин. Да уж, где их только выращивают?.. Экземпляр чем-то напоминал Гонсалеса, только был не такой высокий и к тому же — белобрысый.

— Здравия желаю, Ася Пална! — радостно гаркнул экземпляр. — А Илья Алексеевич вас давно уже ждет!

— Какой Илья Алексеевич? — Ася сначала даже подумала, что ее с кем-то перепутали или доктор Ставрогин палаты перепутал… Или она сама что-то перепутала.

— Так майор Мерцалов, — не удивившись, объяснил экземпляр.

— Его так зовут — Илья Алексеевич, — тоже не удивившись, добавил доктор Ставрогин.

Забыть настоящее имя Тугарина! Ай-я-яй… Хотя она и не думала, что имя настоящее, но все равно… Ася почувствовала неловкость. А когда она чувствовала неловкость, начинала задавать глупые вопросы. Сейчас получился самый глупый из всех возможных:

— А вы уверены?

Белобрысый экземпляр тут же откровенно засомневался, но тем же бодрым голосом доложил:

— Так точно!

Доктор Ставрогин сделал выражение лица типа «уж мне ли не знать», но ответил осторожно:

— Так в документах написано.

— В чьих? — спросила Ася, ясно осознавая, что привычный театр абсурда она затевает только для того, чтобы оттянуть момент, когда придется войти в палату.

Белобрысый экземпляр хрюкнул. Доктор Ставрогин серьезно ответил:

— В истории болезни.

Тугарин в палате заорал:

— Асенька хорошая!

Белобрысый экземпляр и доктор Ставрогин переглянулись и сделали выражение лица типа «а мы вообще ничего не слышали».

— У больного поднялась температура, — озабоченно пробормотала Ася и шагнула к двери.

Дверь распахнулась ей навстречу, выглянул другой экземпляр — почти копия первого, только не такой белобрысый. И сказал то же самое и с той же интонацией:

— Здравия желаю, Ася Пална! А Илья Алексеевич вас давно уже ждет.

— Жду, — подтвердил из глубины палаты Тугарин уже не так громко. — Жду и жду… Уже давно жду, почти всю жизнь. Сколько можно?..

Экземпляр-два радостно разулыбался, как будто это его кто-то всю жизнь ждал, посторонился — и Ася вошла в палату.

Тугарин сидел на краю кровати в синих спортивных штанах и в наброшенной на плечи клетчатой шерстяной рубахе. Левая штанина была закатана до колена, от колена до щиколотки — марлевая повязка. Под распахнутыми полами рубахи через всю грудь — тоже марлевая повязка. Почему? Его же в плечо ранили… Похоже, левая рука прибинтована к торсу. Или кость задета? Кажется, доктор Ставрогин ничего об этом не говорил…

— Больной, — с трудом сказала Ася. — Больной, вы что себе позволяете? Вы как себя ведете? Практически сразу после операции! Немедленно ложитесь!

— Иди сюда! — Тугарин засмеялся, протянул к ней здоровую руку и нетерпеливо пошевелил пальцами. — Здесь не ты командуешь… Иди сюда сейчас же! А то сам встану.

— Больной, вам действительно следует лечь, — врачебным голосом заметил доктор Ставрогин от двери.

— Так точно, — нетерпеливо сказал Тугарин. — Будет сделано… Асенька хорошая, иди сюда, кому говорю… Ей-богу, сейчас встану, будешь знать…

— Да уж идите правда, — тревожно прошептал за спиной Аси доктор Ставрогин. И даже в спину ее слегка подтолкнул. — Правда еще вскочит…

— Правда вскочу, — грозно пообещал Тугарин.

— Господин майор, вы шантажист, — беспомощно сказала Ася и шагнула к нему. Хотя где-то читала, что шантажистам нельзя уступать никогда и ни в чем.

— Конечно, — с готовностью согласился Тугарин и зашевелил пальцами протянутой к ней руки с особым нетерпением. Даже с жадностью. — А сама виновата… Чего так долго не приходила?

Доктор Ставрогин опять слегка подтолкнул Асю в спину. Наверное, тревожится за состояние больного. За ее состояние никто тут тревожиться не собирается. Ну и ладно. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Главное — вдохнуть побольше кислорода. Интересно, что бы на ее месте сделала нежная и ранимая Светка.

— Та-а-ак… — Ася сделала выражение лица типа «ах вот кто у нас враг народа» и решительно потопала к Тугарину. — Нарушение режима! Так-так… И без бахил… Сразу после операции!.. А руки! Руки мыли?! Господин майор, я вас по дружбе предупреждаю…

Она сунула пакет с апельсинами в протянутую руку Тугарина и собралась по дружбе предупредить его, что она сейчас очень расстроится, но Тугарин бросил пакет на кровать — а потом оказалось, что она уже сидит у него на колене здоровой ноги, а его здоровая — совершенно каменная — рука прижимает ее к его перебинтованной — тоже совершенно каменной — груди. Как это получилось, она не поняла. Даже движения никакого не уловила. Просто что-то вроде мгновенного завихрения воздуха — и она уже замурована в каменной стене. Телепортация. Даже тот кислород, который вдохнула перед утоплением, не успела выдохнуть.

— Ай, — сказала Ася, выдыхая кислород. Зачем утопленнику кислород?

— Ай, — сказал и доктор Ставрогин. — Больной, вы с ума сошли? После операции и суток не прошло, а вы тут такие цирковые номера показываете!

— Действительно, Илья, — тревожно сказал и один из экземпляров. — Ты все-таки поосторожнее бы… Девочка вон какая маленькая, а у тебя сила — как у танка. Еще поломаешь нечаянно.

— Мал золотник, да дорог… — Тугарин потерся колючей щекой об Асин висок и блаженно вздохнул. — Вы просто не в курсе, ребята… Ася Пална сама кого угодно поломать может… Или в кольцо согнуть… Ася Пална у нас колдунья… Асенька хорошая… Не трепыхайся, мне же больно… Ой, ну и жена у меня будет! Кошмар. Да, ребята, я же не предупредил! Знакомьтесь: Ася Пална — моя невеста.

— Ого! — в один голос сказали экземпляры. — Поздравляем.

— Ага, — растерянно сказал доктор Ставрогин. — А я прямо сразу так и подумал.

— Господин майор, — сурово сказала Ася. — Я вас по дружбе предупреждаю: если вы будете нарушать больничный режим, то я… то я тете Фаине все расскажу.

— Давай вместе все расскажем, — предложил Тугарин и опять потерся щекой о ее висок. — Прямо сейчас. А? Доктор, у вас там никакая важная аппаратура не работает? Один звонок с мобильника можно?

— И это сразу после операции! — Доктор Ставрогин сделал выражение лица типа «будет чего внукам рассказать» и вышел из палаты. Экземпляры вообще убрали с лиц всякое выражение и тоже вышли.

— Ты ведь на меня не обижаешься? — помолчав, спросил Тугарин. — Это я от радости… И дело сделали, и живой остался, и раны пустяковые, и ты пришла… Я мечтал, что придешь. Но вообще-то не надеялся. Нет, надеялся… Мечтал. И ты пришла. Вот я сразу дальше мечтать и стал… Ты сильно сердишься?

— Нет, сержусь не сильно. Я сильно боюсь, — призналась Ася. — Отпусти меня, пожалуйста. А то я даже пошевелиться не могу — вдруг тебе больно будет…

— А ты сразу не убежишь? — нерешительно спросил он. — Ты еще немножко со мной побудешь?

— Я еще долго побуду, — пообещала она. — Я же хочу в конце концов узнать… обо всем.

— А, ну да… — Тугарин заметно погрустнел, осторожно снял ее со своего колена — одной рукой! — и посадил рядом с собой. — Ты всегда должна знать обо всем, что происходит вокруг, я помню. Любопытный котенок… Да нет, я ничего… Имеешь право. В конце концов, ты нам действительно помогла. Я расскажу, что можно, Асенька… А я думал, что ты ко мне просто так пришла. То есть навестить. То есть увидеть хотела. Думала обо мне… Во дурак, да?

— Да, дурак, — согласилась Ася, встала и на всякий случай отошла подальше, к самому окну, даже за тумбочку зашла. — Я именно к тебе пришла. Просто так. То есть навестить, увидеть и апельсинов принести. Но за апельсинами, правда, Светка бегала… И ложись ты, наконец! Хватит уже чудеса выдержки показывать. Тебе это правда вредно, а мне… тоже вредно. Я все время думаю, что тебе больно. И поэтому ни о чем другом думать не могу.

— Да мне не очень-то и больно, — растерянно сказал он. — Вполне терпимо, да еще укол сделали. Чего ты так? Все нормально, не бойся. Но я лягу, если тебе спокойней будет. Все, ложусь уже, все. Ну, иди сюда, посиди рядом, а я тебе рассказывать буду. Ты лучше вопросы задавай, я же не знаю, что тебе интересно.

— Ладно, — согласилась она. — Вопрос первый: и вот с какой стати люди выбирают такую работу?

Отпуск получался трудоемкий. Каждый день, с утра проводив Соню и Митьку в школу, немножко повозившись с просыпающимися позже мелкими, немножко поделав всякие необходимые домашние дела, немножко позанимавшись садоводством и огородничеством, немножко перекусив, попутно немножко разговаривая с тетей Фаиной, Ася собиралась и ехала привычным маршрутом в больницу. Как на работу… Нет, не как на работу, а гораздо чаще. Работала она все-таки посменно, так что в отделение ездила не каждый день, после ночных дежурств у нее вообще два дня подряд свободные были. А сейчас свободных дней не было вообще. Ей это не нравилось. На отпуск у нее было запланировано много полезных дел. А успевала она делать мало. Кому ж это может понравиться?

Нет, не только поэтому ей все это не нравилось. В конце концов, у нее никогда не было столько времени, чтобы успеть все, что хочется, сделать. Но она всегда сама решала, что нужно делать, а что может спокойно подождать. А теперь она решала не сама. Или все-таки сама?

Зависимость — вот как это называется. С самого первого дня, с того дня, когда она пришла к Тугарину в больницу первый раз, с того дня, когда он принародно объявил ее своей невестой, даже не спросив ее мнения, даже не поставив ее в известность заранее, с того дня, когда на ее вопрос он неожиданно откровенно, серьезно и подробно стал рассказывать об извилистых путях, которые в конце концов привели его в это место в это время, — с того самого дня она ясно ощущала зависимость. От всего того, что он рассказывал. И от голоса, которым он все это рассказывал. И от того взгляда, которым он на нее при этом смотрел. И от его вечно колючей щеки, которой он иногда терся о ее висок… Не то чтобы иногда, но все-таки уже три раза. И один раз прижал к своей вечно колючей щеке ее руку. Тогда она мимоходом подумала: Гонсалес сделал то же самое, когда они после побега сидели и боялись, связанные этим страхом гораздо крепче, чем бывают связаны люди даже многолетним знакомством, общим делом или кровным родством. У Гонсалеса тогда была точно такая же колючая щека. Ну и что? Ну и ничего. В смысле — никакой зависимости. Когда через пару дней Плотников разрешил Гонсалесу более или менее свободное перемещение, люди Тугарина приехали и увезли его в Москву… Наверное, в Москву, потому что Гонсалес-пэр и приезжал за сыном вместе с ними, и уехал вместе с ними. После отъезда больного Гонсалеса Ася иногда думала о нем. Вернее — о его глазе. Слегка тревожилась. Действительно слегка — все-таки сам Плотников увезти разрешил, так что тревожиться особо не о чем было. Если только о том, не организует ли кто-нибудь пятое покушение на его жизнь. Но вот как раз об этом Ася почему-то совсем не думала. Во-первых, это не в ее компетенции. У нее совсем другая работа. В эту историю ее занесло случайно… А во-вторых, Тугарин сказал, что все уже кончилось, и кончилось хорошо. То есть для Гонсалеса все хорошо кончилось. Ну, хорошо — и хорошо. Можно порадоваться за человека, поздравить его родителей, выслушать их взволнованные благодарственные речи, на минутку с гордостью поверить, что и ты внесла свой посильный вклад в общее правое дело… А потом спокойно об этом забыть. Не то чтобы совсем забыть, а просто не думать об этом все время.

А о Тугарине она думала все время. Главным образом — глупости всякие. Что он ел и как он спал. И не мерзнет ли он в своей дурацкой клетчатой рубахе, потому что в хирургии тоже не топят, а по ночам еще холодно, однажды даже заморозки обещали. И что он расскажет ей в следующий раз. И с кем опять познакомит — к нему каждый день приходили новые люди, он ее с ними знакомил, она их на следующий день уже не помнила. И почему к нему не едет мама — неужели не беспокоится? И болят ли его раны… Нет, о ранах она старалась не думать. И ни разу не спросила, даже из вежливости. А о маме спросила.

— Куда это она приедет? — весело удивился Тугарин. — Зачем это она приедет? Я же сейчас в командировке. В Германии. Обмен опытом, симпозиум, семинары и культурная программа… Ты в Дрездене не была? Ой, какая там картинная галерея!..

— Постой, постой… — Ася растерялась. — Мама даже не знает, что с тобой… чем ты занимаешься?

— А что со мной? Со мной все прекрасно, — легкомысленно сказал Тугарин. — Я ей часто звоню, о здоровье спрашиваю. Она весной всегда простужается… И что значит «чем занимаешься»? Ничем плохим я не занимаюсь. Лекции коллегам читаю.

— В Германии? — уточнила Ася.

— В Германии, — подтвердил Тугарин, глядя на нее честными глазами.

— И на каком языке?

Тугарин задумался. Сделал выражение лица типа «а по какому предмету у нас нынче экзамен», вздохнул, неуверенно сказал:

— Наверное, на немецком… Раз уж в Германии. Немецкий — это нынче модно. Или уж лучше на английском? Все-таки язык межнационального общения. Это я не сам придумал, это по телевизору говорили… А вообще-то я и на русском могу, я даже русский знаю. Со словарем.

Он лежал на спине, заложив здоровую руку за голову, смотрел на нее и улыбался. Здоровая рука была в рукаве его дурацкой клетчатой рубахи. Левый пустой рукав свисал с края кровати. Между распахнутыми полами рубахи на смуглой груди ярко белела повязка. Ася оглянулась на его забинтованную ногу, зачем-то взяла свисающий рукав, положила его на кровать и тоскливо сказала:

— Вот убила бы… Своими руками задушила бы… Словарем бы тебя пришибла, герой чертов…

Тугарин засмеялся, сказал: «Асенька хорошая», а потом сразу оказалось, что его здоровая правая рука — каменная рука — уже обнимает ее, уже притягивает к смуглой перебинтованной груди — каменной груди. И опять она не заметила никакого движения — завихрение воздуха, телепортация… И не сопротивлялась. Во-первых, потому что без толку, а во-вторых, потому что у него же плечо… Больше никогда не надо садиться рядом с ним.

— Асенька хорошая, — бормотал Тугарин и все притягивал, все притягивал ее к себе. — Не бойся, я очень медленно и осторожно… Славка дурак, он думал, что я могу сделать тебе больно… Я никогда не сделаю тебе больно… Ты этого боишься?

— Господи, глупости какие, — с трудом сказала она, чувствуя, что сейчас заплачет.

— У тебя глаза черные, — бормотал Тугарин, глядя ей в глаза своими черными глазами. — Совсем глаза черные… От черных мыслей, да? Почему ты боишься? Ведь я вижу — ты боишься. Да?

— Да, — призналась она и прижалась своей щекой к его вечно колючей щеке. Прямо возле ее губ оказалось его ухо, и в это ухо она сердито сказала: — Я не люблю бояться. Это… унизительно. А сейчас все время боюсь.

Его губы шевельнулись тоже прямо возле ее уха.

— Чего?

— Вот этого всего… Семинары в Германии… Лекции со словарем… Стреляют все, кому не лень… Черт, даже от матери скрываешь! Сам подумай: какая у тебя жизнь? Тебе самому разве не страшно?

Он помолчал, тихо дыша возле ее уха — ей почему-то показалось, что он улыбается, — осторожно погладил ее по голове каменной ладонью и отпустил. Ася отстранилась, все время думая о его плече, выпрямилась, на всякий случай отодвинулась немножко подальше и хмуро уставилась на белеющую между полами рубахи повязку.

— Да нет, мне не страшно, — серьезно сказал Тугарин. — Нормальная у меня жизнь. А что от матери скрываю… Так ведь это все от родителей что-нибудь скрывают. Чтобы по пустякам не нервничали. И ты наверняка что-нибудь скрываешь. Ведь скрываешь, правда? Чистосердечное признание…

— Я ничего не скрываю, — с достоинством соврала Ася. — Мне скрывать нечего. У меня жизнь обыкновенная.

— Асенька хорошая… — Тугарин искренне удивился. — Это у тебя-то жизнь обыкновенная?! Ну, вам, колдуньям, видней… Расскажи мне еще что-нибудь.

Он все время просил ее рассказать «еще что-нибудь». И она рассказывала — даже то, чего рассказывать не собиралась. Наверное, он уже все о ней знал, но все время что-то спрашивал, спрашивал, спрашивал… От его вопросов тоже возникла какая-то зависимость. Она ждала его вопросов. Пыталась угадать, о чем он спросит в следующий раз. Заранее придумывала ответы. А вопросы всегда были неожиданными.

— А тебя Роман совсем не интересует?

Она не поняла, о чем он. Сначала даже подумала, что это он их отношения так старомодно назвал. Хотя «отношения» — тоже нелепо звучит. И вообще, не надо, чтобы все это получало какое-то название. Потому что все пройдет — и… и все пройдет. Без невыносимой пошлости неудавшегося романа. Или удавшегося, какая разница… Без идиотских вычислений, «кто кого бросил». Без не менее идиотских размышлений, «как было бы, если бы все было не так».

— Роман Борзенков, — уточнил Тугарин, с интересом наблюдая за ее замешательством. — Твой бывший муж… Ага, ясно: ты о нем забыла, да? Хорошо.

— Да у него ничего страшного, — почему-то виновато сказала она. — Только веки обожжены, одно рассечено немножко, а с глазами все в порядке. Мне Алексеев еще тогда сказал. А что лоб поранен — так это уже не по нашему профилю.

— Ага, с профессиональной точки зрения он тебе неинтересен, — понял Тугарин. — А с какой-нибудь другой?

— А других точек зрения у меня нет, — почти честно ответила Ася. — А почему ты спрашиваешь?.. А! Поняла. Наверное, это тебя он интересует с профессиональной точки зрения, да? Ты хочешь о нем узнать что-нибудь? Но я правда ничего не знаю.

— Да все мы о нем уже узнали, — пренебрежительно сказал Тугарин. — Там и узнавать-то нечего. Манекеном работал.

— А раньше работал тренером по плаванию, — равнодушно отозвалась Ася. — Но и раньше предлагали манекенщиком работать. В рекламе какой-то.

— Нет, манекен — это другое… Это работа очень опасная.

— Тогда ты что-то перепутал, — уверенно возразила она. — Роман никогда бы не согласился на опасную работу.

— А его согласия никто и не спрашивал, — сказал Тугарин. — Засветили пыжом в упор — и к вам. Думали, что на второй этаж понесут. Один из санитаров из этих был… Эй, ты чего? Это же ты мне прямо сразу написала, что у него никакого ружья не было. Я думал — ты догадалась…

— О чем? — Ася почувствовала, как в солнечном сплетении холодеет. Она думала, что после того, как все кончилось, холод в солнечном сплетении не вернется никогда. — Ему что, кто-то специально стрелял в лицо, чтобы вместе с ним попасть в карантинное отделение?

— Ну да, — спокойно подтвердил Тугарин. — У них несколько планов было, в том числе и с экстренной операцией. И все — на один день. Некоторых мы еще днем… э-э… остановили. Почему все наши и были заняты. А эти спешили. Вот напролом и поперли. Тебе интересно? Рассказать?

— Мне неинтересно, — сердито сказала Ася. — Мне опять страшно… Расскажи как следует.

Может быть, Тугарин рассказывал не так, как следовало. А может быть, вообще ничего рассказывать не следовало бы… Потому что от того, что он рассказывал, ей опять становилось страшно. И это при том, что он наверняка не все рассказывал. И с очевидной целью — чтобы ее успокоить. И хвастливым мальчишеским тоном: вот, мол, как мы тут ловко все разрулили… И даже с какими-то дурацкими шуточками, давая понять, что это дело само по себе ничем не интересно, совершенно рядовое дело, даже несколько мельче рядового, за такие дела не дают ордена или хотя бы премии, о таких делах и не помнит никто никогда, и сам он забыл бы это дело через две секунды, если бы не Ася… То есть если бы не знакомство с Асей. Потому что именно благодаря этому рядовому, даже, прямо скажем, пустяковому делу он познакомился с Асей. Асенькой хорошей. И теперь это пустяковое дело останется в его памяти навсегда. Он будет рассказывать о нем детям и внукам. А потом еще и в мемуарах напишет.

Детей, внуков и мемуары Ася пропустила мимо ушей. А то, что он говорил об этом деле как о рядовом и даже пустяковом, — это ее испугало еще больше.

Наркотики! И не какие-нибудь цыгане, приторговывающие по случаю травкой, а целая банда, целый синдикат, целая мафия, делающая страшные деньги на страшных тяжелых наркотиках. Те отморозки, которые убили Пашу Гонсалеса на глазах его брата, — это просто шушера, просто шестерки, которые наделали ошибок, смертельно перепугались, что боссы об этом узнают, и стали заметать следы привычным способом — убирая свидетелей. Паша Гонсалес был одним из свидетелей… А потом свидетелем стал его старший брат, вот и его попытались убрать. Чем и привлекли к себе внимание… паника, вот что это было. Своих боссов они боялись панически. А при панике люди делают много ошибок. И машинка, раскрашенная под божью коровку, точно так же, как машина Панеева-младшего, — это тоже ошибка, они просто не знали, что Панеев-старший и генерал Гонсалес — друзья не по пьянке, а по жизни, когда люди в буквальном смысле спасают друг другу жизнь… Панеев-старший сильно мешал местным наркодилерам, вот его и пытались подставить… да, скомпрометировать, Ася тогда правильно догадалась. Если бы кто-то ретивый не выкинул из материалов дела компромат, — возможно, следствие вышло бы на местную банду… Впрочем, оно все равно вышло, именно Панеев-старший был инициатором нового расследования. И первое следствие не так бы проводили, если бы Панеев как раз в то время не лежал после инфаркта в реанимации. А потом — операция, аортокоронарное шунтирование, тоже много времени прошло. А Гонсалес-старший, навещая друга в больнице, ничего ему не говорил — знал, что расстроится, а расстраиваться ему нельзя… А те, которые на Гонсалеса-младшего охотились, — просто идиоты. Оставили бы парня в покое, сидели бы потихоньку, — так на них, может быть, долго еще внимания не обращали бы. А стали шарахаться — вот и засветили практически всех купленных. Да, и чиновников. Да, и в милиции такие были. Да, и в ФСБ… И не надо так смотреть. В любую профессию попадают всякие люди, профессия сама по себе еще не гарантия… Между прочим, на них и врачи работали. И журналисты. И таксисты. И актеры. И диджеи. И тренеры по плаванию. Да, а что касается Романа Борзенкова, который, выходит, тоже работал на наркомафию, хоть и только манекеном, — так там все просто оказалось. Продулся в казино, и долг-то не такой большой, но отдавать ему все равно нечем было. Вот и согласился отработать: узнать о зэке, который попал в глазное отделение больницы скорой помощи. Заодно — и о порядках в отделении, о возможности посещений, о количестве медперсонала — обо всем. И Асю он не сам нашел. Ему сказали: твоя бывшая там работает, так что есть у кого спросить. А он только про карантин и смог узнать. А про карантин и без него уже узнали. Не отработал долг. Вот и пришлось ему пациентом стать. Хорошо еще, что правда глаза не изувечили. А ведь могли — для убедительности. Они и не такое могут. Жуткие вещи творят не задумываясь. Им просто нечем задумываться, это же не люди. Почти все шестерки сидят на игле… Впрочем, некоторые из их боссов — тоже. Правило практически без исключений: те, кто вляпался в этот бизнес, рано или поздно сами становятся наркоманами. Закон природы: как аукнется — так откликнется… А раз у них мозги засыхают, так сами они и начинают свою организацию изнутри рушить: ошибка на ошибке, никакой дисциплины, сплошная самодеятельность, вся конспирация — это черные очки, другая куртка и новая машина. В общем, абсолютно пустяковое дело, говорить не о чем.

Ася слушала, совсем не вникая в то, кто там босс, кто — шестерки, какие такие ошибки они делали, с какой стати Тугарин приехал сюда, за какую ниточку тянул, к чему эта ниточка привела… Ей это было неинтересно. Она в этом ничего не понимала. И не собиралась понимать. Детективы она не просто не любила, а очень не любила. Убивают, грабят, похищают детей, взрывают, бросают в подвалы… Наркотиками торгуют. Мерзость какая. И в книжках — мерзость, а если все это на самом деле, рядом, в жизни… В ее жизни! Какая мерзость. В жизни не должно быть такого. В жизни должны быть порядок, покой и чистота. Наркотики, стрельба, кровь, страх — этого в жизни быть не должно. Это все есть, конечно, но — в другой жизни, в чужой, в незнакомой и непонятной. Она не хочет ни знакомиться со всем этим — даже по рассказам, — ни понимать все это.

— Ты что задумалась? — Тугарин шевельнулся, потянулся к ней здоровой рукой — левый пустой рукав его дурацкой клетчатой рубахи опять свалился с кровати и повис почти до пола. — Тебе чего-нибудь непонятно? Ты спрашивай, я отвечу. Я ж не знаю, что тебе интересно.

Ася взяла свисающий пустой рукав, опять положила его на кровать, подумала — и вложила свою руку в его каменную ладонь. Поощрительный приз: все-таки он уже не хватал ее с такой скоростью, что она не успевала заметить движение, а вполне по-человечески протягивал руку так, что возникала иллюзия, будто она сама решает, брать его руку или отодвинуться еще дальше. Чего она там решает, ничего она не решает… Но иллюзия все-таки утешала. Может быть, когда-нибудь наступит время, когда она действительно сама все будет решать. От любой зависимости можно освободиться.

— Мне интересно, да… То есть мне непонятно… — Ася смотрела на его каменную руку, которая прижимала ее ладонь к его каменной груди, и поэтому никак не могла правильно сформулировать вопрос. — То есть мне хотелось бы знать, что можно ожидать от… э-э… нерядовых дел, если рядовые — и даже пустяковые! — дела кончаются вот так… И чего ты все время полуголый?.. Холодно же. Тебе сейчас только простудиться не хватало.

— Это было бы шикарно, — мечтательно сказал Тугарин. — Я бы лежал весь в соплях, а ты бы кормила меня аспирином и поила чаем с лимоном. Или молоком с медом? Мне мама рассказывала, как надо простуду лечить, а я забыл. Никогда не простужался, ни разу в жизни. Даже когда в прорубь провалился — и то… Это в седьмом классе было. Мы с ребятами на лыжах катались, на речке, там берег такой хороший — высокий, крутой, с трамплинчиком посредине… Прямо горнолыжный курорт. Вот меня с того трамплинчика и вынесло точненько к проруби. Вообще-то она более-менее замерзла… Но я уже тогда был… несколько крупноват. То есть всегда слоном был. Вот лед и проломился. Ну и что? Вылез — и быстрей костер разжигать. Не, конечно, когда одежда на тебе гремит, как жестянка, — хорошего мало. Свитер снимать стал — рукав сломал. А сам — ничего, даже не чихнул ни разу…

— Господин майор, — перебила его Ася. — Не уклоняйтесь, пожалуйста, от темы. Вы что, не поняли вопроса? Двоечник…

— Асенька хорошая. — Тугарин вздохнул, сделал выражение лица типа «я знал, но забыл» и потащил ее руку к своей вечно колючей щеке. — Я вообще твоих вопросов не понимаю. У тебя все вопросы какие-то странные… К тому же у меня с головой что-то такое… Какая-то она вся холодная. То есть горячая. То есть кружится. Наверное, это простуда начинается.

— Господин майор, да вы симулянт! — догадалась Ася. И пересела поближе, потому что с вытянутой рукой сидеть было неудобно. — Отвечайте немедленно: чем кончаются серьезные дела, если пустяковые кончаются вот этим?!

— Все мои дела кончаются победой закона над беззаконием, — гордо сказал Тугарин. — Можно сказать, победой добра над злом. Вот так. Если без ложной скромности. А ты все время на мою ошибку намекаешь… Ладно, признаю: сам виноват. Допустил промашку. Лопухнулся. Подставился. Словил пулю… Даже две, что, конечно, вообще стыд и позор. Но у меня были смягчающие обстоятельства. Я все время боялся. Думал: вдруг ты высунешься? Бешеная же.

— Я — какая? — изумилась Ася и даже хотела выдернуть свою руку из его пальцев.

Тугарин сделал выражение лица типа «голова холодная, горячая и вообще кружится», закрыл себе рот ее рукой и так, ей в ладонь, быстро заговорил:

— Нет-нет-нет, не бешеная! Я так не думаю! Я думаю, что просто сумасшедшая. Это Скрепелев считает, что бешеная… Ну, тот, кого ты автоматом оприходовала. Его тоже можно понять — все-таки такое потрясение пережил! Если бы ты меня автоматом — я бы тоже подумал, что бешеная… А ты не меня… Так что я ничего такого не думаю… Хорошо все-таки, что ты не у нас работаешь… Вот бы я страху натерпелся… Поседел бы раньше времени… Язву желудка заработал бы… Бессонницу… Асенька хорошая…

— Ага, — склочным голосом сказала Ася. — А то, что из-за тебя родные и близкие терпят страх, седеют, зарабатывают язву и бессонницу, — это нормально, да? Это в порядке вещей! Это не считается! Это ты не виноват и можешь ни о ком не думать!..

Тугарин прижал ее ладонь к своей вечно колючей щеке, закрыл глаза и долго лежал молча, иногда тяжело вздыхая с выражением лица типа «скорблю с вами». Наконец заговорил, спокойно, рассудительно, терпеливо — будто объяснял очевидные вещи, которые она почему-то не понимает:

— У меня только мама, больше никого. Она за меня не боится… Я стараюсь делать так, чтобы не боялась. Она не все знает. Это правильно — и положено так, и ей спокойней. А потом, ведь и беспокоиться особо не о чем. Это моя работа. У других работа бывает гораздо опасней — и ничего, никто не седеет… Да и работа — дело сорок девятое, ведь и просто так можно на что угодно налететь. Идешь по улице — а из-за угла маньяк обдолбанный… А на дорогах что делается? Сплошные аварии. Вот, например, твой мотоцикл. Ты уверена, что родные и близкие в восторге оттого, что ты летаешь со сверхзвуковой скоростью? Причем — не в рамках служебных обязанностей, а так, ради баловства. И при этом ты ведь не думаешь, что родные и близкие седеют от страха и не спят по ночам?

— Это демагогия! — Ася выдернула свою руку из его руки и демонстративно отодвинулась подальше. — Во-первых, я езжу очень медленно и осторожно! Почти всегда! Ни разу еще ничего не случилось! К тому же никакие маньяки из-за угла вдогонку не кинутся! Так что это как раз не баловство, а необходимая мера предосторожности! А про служебные обязанности вообще молчи, раз ничего не понимаешь! Между прочим, я живу дальше всех от больницы, а на экстренные вызовы приезжаю быстрее всех! А во-вторых, в меня никто не стреляет! В рамках служебных обязанностей! Прямо на работе! Чтобы потом операции без наркоза делали! У меня нормальная жизнь, нормальная работа, и все мои родные нормально живут, ничего они за меня не боятся, врешь ты все, специально говоришь, чтобы самому оправдаться, потому что никаких серьезных аргументов у тебя нет, ты просто не хочешь признаваться, что все это тебе нравится, все эти перестрелки, все эти киллеры, всё это безумие, потому что ты Терминатор, Бэтман, человек-паук, герой невидимого фронта!.. При исполнении!.. Мужчины уходят воевать, да? Стрелять друг в друга? А женщины остаются ждать? Чего ждать?! Когда скажут, кто в кого попал?! Кому операцию делали с наркозом, а кому — без наркоза?!

И опять она не заметила никакого движения и даже не сразу сообразила, что Тугарин уже не лежит, а сидит на краю кровати, а она сидит у него на колене правой ноги, почти уткнувшись носом в его шею, а он прижимает ее плечо, а она по инерции еще перечисляет злобным от страха голосом, чего именно могут дождаться женщины, ждущие своих родных и близких с работы… Работа! Командировка в Германию! Обмен опытом! Без наркоза! И после этого он имеет наглость заявлять, что мама не волнуется, потому что ничего не знает!..

— Не волнуется, — тихо сказал Тугарин у нее над ухом и потерся щекой о ее висок. — Не знает… И ты бы не волновалась, если бы не узнала. Неудачно получилось… Но ты сильная. Может быть, ты привыкнешь. Асенька хорошая… Ты ведь сможешь привыкнуть?

— Вряд ли… — Ася с трудом сглотнула, боясь разреветься как последняя истеричка. Она не смотрела на Тугарина. Она смотрела на повязку, белеющую на смуглой груди. Немного выше повязки на смуглой груди был длинный тонкий шрам. Гладкий и светлый — давний. — Нет, я вряд ли смогу привыкнуть… Нет, не смогу. И не хочу. Разве к этому можно привыкнуть?

Она осторожно потрогала пальцами гладкий и светлый давний шрам и все-таки не удержалась, всхлипнула. Тугарин наклонил голову, посмотрел, как она трогает давний шрам, — и вдруг… хихикнул! Смешно ему! Это уж вообще ни в какие ворота! У нее в солнечном сплетении тугой комок холода уже корни пустил, а ему смешно!..

— Ты чего, а? — Тугарин смотрел в ее возмущенное лицо и улыбался. Бессовестный. — Ты вот из-за этой царапины так расстроилась? Вот что значит не владеть достоверной информацией… Это я стеклом порезался. Ветер поднялся, я окно кинулся закрывать, а стекло в форточке хрясь — и напополам! И все осколки — прямо на меня! Один большой был, вон как располосовал. Кровищи было!.. Даже на джинсы попало. Жалко джинсы, новые были.

— Врешь, — с робкой надеждой сказала Ася.

— Да правда новые! — оскорбленно вскричал Тугарин. — Я их всего раз пять надевал — это что, старые, что ли? Пришлось выбросить. Ужасно обидно.

Он смотрел на нее честными глазами и делал выражение лица типа «это была невосполнимая потеря». Ага, семинар в Германии…

— А остальные осколки стекла из форточки изрезали тебе всю спину, — устало подсказала Ася. — И все это случилось как раз в тот момент, когда ты читал коллегам лекцию на русском языке. Со словарем. Надо было словарем закрываться, что ли…

— А про спину ты откуда знаешь? — подозрительно спросил Тугарин. Не дождался ответа, повздыхал, помолчал, потерся колючей щекой о ее висок и наконец нерешительно добавил: — Может, привыкнешь постепенно, а?

— Нет, — твердо сказала она. — Я себя знаю. Я к этому никогда не привыкну.

И попыталась отстраниться, высвободиться из его каменной руки, слезть с его каменного колена… В конце концов, когда-нибудь нужно начинать бороться с зависимостью. Пока не поздно.

— Так это что, всё, что ли? — Тугарин и не думал выпускать ее из рук. Из руки. Из каменной руки, которой он прижимал ее к каменной груди. Замуровал ее в каменную стену, а чтобы она не трепыхалась, напомнил, что его боевые раны еще болят: демонстративно отвел левое плечо чуть-чуть назад, вытянул левую ногу далеко вперед и при этом артистично застонал сквозь зубы. — Ты не можешь меня бросить в таком состоянии. Ты хотя бы подожди, пока я не выздоровлю. Ты подождешь?

— Подожду, — как можно спокойней пообещала она. — Уже недолго осталось. Ты быстро выздоравливаешь. Врачи говорят, что дней через десять уже бегать будешь.

— Хорошо, — обрадовался Тугарин. — Я думал, что через пять… А десять дней — это очень хорошо. За десять дней ты, может, и привыкнешь. Хоть немножко…

— Нет…

Она хотела сказать, что не сумеет привыкнуть — просто раньше сойдет с ума от ужаса ожидания беды, что она действительно слабая женщина, до такой степени слабая, что не умеет бороться с обстоятельствами, никогда не умела, и эти обстоятельства ее в конце концов сожрут, а она должна думать о Наташке, и Васильке, и о Соне тоже, и о маме, тете Марте, Митьке, тете Фаине… Хотя тетя Фаина и без нее, конечно, справится. Только все равно это нечестно — бросать тетю Фаину одну, ей все-таки уже очень много лет, а поднимать детей еще долго, так что Асе никак нельзя сходить с ума, умирать от ужаса и вообще любым способом устраняться от взятых на себя опекунских обязанностей. И еще она хотела сказать, что глазной хирург должен всегда быть спокоен, у глазного хирурга не должны дрожать руки, даже сердце не должно биться как сумасшедшее…

Ничего этого она сказать не успела. Потому что каменная стена, в которой она была замурована, слегка шевельнулась, поворачивая Асю так, как ей, стене, было удобней, каменные пальцы осторожно легли Асе на затылок, заставляя ее поднять голову, и твердые горячие губы закрыли ей рот. Губы были твердые, но не каменные. Живые, горячие, нежные и жадные. Она удивилась. Потому что не ожидала, что Тугарин начнет целоваться… Нет, ожидала. Но — потом. Когда выздоровеет. Когда у него левая рука не будет прибинтована к торсу. Когда он будет нормально ходить, не оберегая ногу от случайных прикосновений. Ну кто ж целуется с двумя незажившими огнестрельными ранами?.. То есть не с огнестрельными ранами целуется, а при огнестрельных ранах. Тьфу ты… Целуется, имея в анамнезе две огнестрельные раны. Незажившие. И неизвестно сколько заживших…

— М-м-м…

Это она подумала, сколько ран у него может добавиться — к зажившим и незажившим — потом, когда он опять поедет на симпозиум в Германию. С толковым словарем русского языка в наплечной кобуре.

Тугарин оторвался от ее губ, похлопал ошалелыми глазами, с трудом перевел дух и испуганно спросил:

— Что такое?.. Может, ты за Гонсалеса замуж собралась?

Ася тоже с трудом перевела дух, попыталась сообразить, о чем он спрашивает, сообразить не получилось, и тогда она тоже спросила:

— При чем тут Гонсалес?

— Ни при чем? — Тугарин заметно обрадовался, но тут же опять озаботился: — А тогда за кого ты замуж собралась?

— Ни за кого не собралась, — начала Ася.

— Ну-ну! — перебил ее Тугарин. — Вот только этого не хватало! Не собралась она… И это я слышу от собственной невесты практически накануне свадьбы!

Он опять потянулся к ней жадными губами, а его жадные пальцы опять охватили ее затылок, а она успела сказать только: «Не привыкну», — а он успел сказать: «Асенька хорошая»… А потом они просто целовались, и Ася уже ни о чем не думала. Наверное, и он ни о чем не думал, потому что, когда в дверь негромко постучали, сначала — опять каким-то неуловимым движением — посадил ее на край кровати, закрыл своими квадратными плечами, даже, кажется, встать хотел, но через секунду сообразил, что здесь никто на них нападать не собирается, качнул головой, с досадой щелкнул языком, мягко и бесшумно, как невесомый, свалился на кровать, вытянулся на спине, а потом громко сказал двери:

— Что это такое? Открыто же!

Заглянул кто-то из тех двоих, которые всегда торчали в коридоре возле его палаты, радостно доложил, что пришли посетители, сейчас им халаты выдадут — и заявятся. С импортными апельсинами. Через пару минут заявились посетители в халатах, правда с импортными апельсинами. Тугарин Асю опять со всеми перезнакомил, она опять никого не запомнила. Посидела еще немножко, приняла участие в дежурной дискуссии об импортных апельсинах: «Апельсины бывают только импортные, отечественных не бывает!» — «А грузинские?» — «Это уже заграница!» — и собралась домой. Она всегда сразу собиралась домой, когда к Тугарину приходили посетители. Это же не просто посетители были, это же его люди. Его команда… нет, его группа, так он говорил. Они приходили поговорить наверняка не об импортных апельсинах. О работе они приходили поговорить. У них была та же работа, что у него. А у нее была совсем другая работа. Не говоря уж о том, что у нее вообще был отпуск.

Когда в тот день Ася вернулась от Тугарина, тетя Фаина долго молча хмурилась, поджимала губы, недовольно покашливала, наконец не выдержала, сердито спросила:

— Ну что там опять не так? Осложнения какие, что ли?

— Да какие там осложнения, — вяло ответила Ася. — Заживет все как на собаке. Врачи удивляются. На нем всегда все заживало как на собаке… Никогда не привыкну.

— Это правильно, — поразмыслив минуту, сказала тетя Фаина. — Себя ломать нельзя, из этого ничего хорошего не выйдет… Ну и что делать будешь?

Ася задумалась. А действительно, что она делать будет? Не знаешь, что делать, — не делай ничего. Не дурак сказал.

— Ничего не буду делать, — решила Ася. — Совсем ничего. Не пойду завтра. Отпуск проходит, а я почти ничего не успеваю. И вы с детьми по полдня одна… Все, завтра я к нему не пойду.

— И это правильно, — обрадовалась тетя Фаина. — Это очень хорошо, что ты завтра дома побудешь. А то мне уйти надо до обеда, а я все думала, с кем мелких оставлять. Можно бы с Митькой, он даже рад будет — в школу не ходить! Да ведь это не сильно педагогично. Да, Аська?

— Не сильно, — виновато ответила Ася, думая совсем не о том, что Митьке не следует пропускать уроки, а о том, что она сама свалила на тетю Фаину свои обязанности.

Тетя Фаина присмотрелась к ней, подумала — и вдруг изменила мнение на прямо противоположное:

— А может, наоборот? С детьми заниматься — это для души всегда полезно. А школа денек потерпит без Митьки. Все равно каникулы на носу.

— Можно и наоборот, — согласилась Ася. — И школа потерпит, и каникулы скоро… Но я все равно завтра никуда не пойду.

…Поздно вечером, как всегда, позвонил Тугарин. Как всегда, болтал какие-то глупости. Как всегда, задавал неожиданные вопросы: была ли она на Крите, как называются ее духи, перчатки какого размера она носит, сколько лет Соне, большой ли у тети Фаины огород, любит ли Ася ходить на лыжах, кто чинит ее мотоцикл… В конце задал ожидаемый вопрос:

— Ведь ты завтра ко мне придешь, правда? Асенька хорошая… А то я уже соскучился.

— Завтра не приду… — Ася старалась говорить как можно более легким тоном. — Тете Фаине надо уйти, так что мне придется с детьми остаться. Заодно и делами займусь, а то забросила все за неделю, прямо стыдно.

— Ой, как жалко, — огорчился Тугарин, но права качать не стал, на свои боевые раны не намекал, сквозь зубы артистично не стонал… Даже неожиданно похвалил ее: — Все-таки какая ты умница, Асенька хорошая. Я таких вообще не встречал.

— Где не встречал? — не сумела удержаться она. — В Германии не встречал? На семинаре?

— В Германии тоже не встречал… — Тугарин проигнорировал ее сердитый тон, говорил весело и непринужденно — болтал. — Нигде не встречал. Ни в Германии, ни во Франции, ни в Англии… в Турции тоже не встречал. И в Греции. И в Египте. И в Италии. И в Эфиопии… Впрочем, в Эфиопии я, кажется, не был. Но это не важно. Таких нигде не бывает. И никогда.

— Ты просто не там искал.

— Да я вообще-то и не искал, — помолчав, очень серьезно ответил он. — Никогда никого не искал… А получилось вон чего. Повезло просто.

— Ты уверен, что повезло, а… не наоборот?

— Чего это вдруг наоборот? — удивился Тугарин. — Конечно повезло. Я тебя люблю.

— Посттравматический синдром, — печально сказала Ася. — Не волнуйтесь, больной, это скоро пройдет.

Тугарин тут же заволновался:

— Как это пройдет? Почему это пройдет? Я не хочу!

— Больной, от вашего желания это не зависит… — Ася сочувственно вздохнула. — Закон природы. Все проходит, пройдет и это. Медицина бессильна.

Тугарин опять помолчал, посопел в трубку, с обидой упрекнул:

— Вот как ты так можешь?! Про медицину… А еще врач. Скажи, что пошутила.

— Я пошутила, — послушно сказала она. — Про медицину. Медицина практически всесильна. Если у тебя это само не пройдет, можно будет попробовать вылечить медикаментозными средствами.

— Я не хочу вылечиваться, — капризным голосом заявил он. — Имею конституционное право отказаться от врачебной помощи. Расписку напишу… А ты постепенно привыкнешь.

— Спокойной ночи, больной, — строго сказала Ася. — Соблюдай режим уже наконец… А то сейчас позвоню дежурному и скажу, что у него некоторые оперированные без наркоза мобильники в отделении не выключают.

— Спокойной ночи, — обреченно пробормотал Тугарин. — Асенька хорошая…

Отбой. Через две минуты телефон коротко пиликнул. Сообщение: «Я тебе говорил, что люблю тебя?» Ася написала: «Спаааать!!! А то позвоню дежурному». Тугарин ответил: «Сплю. И ты спи». Она ничего не стала отвечать. Если ответить — Тугарин опять начнет писать без пауз. Роман в письмах. В эсэмэсках. Детский сад. Смешно, в самом-то деле…

В самом-то деле было совсем не смешно. В самом-то деле было грустно. Вернее — тревожно. Любая зависимость — это серьезная вещь. Освобождаться от любой зависимости — это тяжело, долго и… больно. Уже сейчас, в самом начале, больно. А если болезнь запустить… Бывает, что наркоманов и алкоголиков вытаскивают чуть ли не на пороге гибели. Возвращают в нормальную жизнь. Якобы возвращают, якобы в нормальную… В жизни бывшего наркомана или алкоголика на самом деле очень мало нормального. Потому что бывших наркоманов и алкоголиков не бывает, они все изуродованы зависимостью навсегда, даже если сами не замечают этого, даже если окружающие не замечают этого… Зависимость живет в них и ждет своего часа. И как правило — дожидается и топит человека в себе, и человек перестает быть человеком… Во всяком случае, перестает быть собой. Живет так, как жить нельзя. Боится — но живет.

Ася хотела всегда оставаться собой. Она уже один раз попробовала жить так, как нельзя… Может быть, кому-то та жизнь показалась бы вполне нормальной. Для большинства женщин непьющий, некурящий, здоровый и красивый муж — это вообще мечта неисполнимая. А в реальности ради такого мужа они согласились бы терпеть что угодно. Но она-то знала, что терпеть вообще ничего нельзя. Даже пустяки какие-нибудь нельзя терпеть, если эти пустяки делают тебя рабом чужих привычек, чужого эгоизма, чужой глупости. Но из такого рабства еще можно вырваться.

А рабом страха она становиться не могла. Страха за жизнь нечужого человека. Страха за собственную жизнь и жизнь детей. Потому что она просто умрет от страха за жизнь… нечужого человека. И что тогда будет с детьми?

Нет, она сумеет освободиться от зависимости. У нее устойчивая психика, трезвый ум и упрямый характер. И вообще она скептик с холодной головой. «Голова холодная, то есть горячая, то есть кружится»… Ах ты, черт, чтоб тебя… Только с тетей Фаиной ей всегда было так легко и весело разговаривать. Только ее слова она запоминала раз и навсегда, а потом присваивала иногда, даже не замечая, что повторяет не только слова тети Фаины, но и интонацию… Интересно, какая у Тугарина мама?

Ася не спала до трех часов ночи, а когда наконец уснула — тут же увидела сон, который снился ей почти каждую ночь всю последнюю неделю. Во сне она удирала на мотоцикле от какой-то опасности. Вернее — увозила кого-то от какой-то опасности. Во сне мотоцикл бесшумно разгонялся по идеально ровной полосе асфальта, отрывался от земли и набирал высоту, а она все прибавляла скорость, потому что опасность тоже отрывалась от земли, набирала высоту и гналась за ней. За ними. Кто сидел на мотоцикле сзади нее, Ася во сне так ни разу и не увидела. И что там за опасность такая была — тоже ни разу не поняла. И ни разу не досмотрела сон до конца: увезла она кого-то от опасности или нет? Впрочем, может быть, никакого конкретного конца в этом сне предусмотрено вообще не было. Или конец далеко-далеко, через много ночей, в каждую из которых она будет видеть очередную серию этого сна. Да ладно, пусть. Сон не был страшным. Сон был… утомительным. Наяву на мотоцикле гонять гораздо легче. Даже с пассажирами.

Она проснулась за несколько секунд до того, как сотовый на тумбочке рядом с диваном коротко пиликнул. Сообщение: «Доброе утро. Асенька хорошая. Я тебя люблю». Имеет право не отвечать. Семь часов, может быть, она еще спит. Может быть, у нее телефон разрядился. Может быть, она его вообще выронила, когда летела под облаками на бесшумном мотоцикле, увозя кого-то от опасности… А, нет. Это же во сне было. Ну, все равно. Отвыкать от любой зависимости надо сразу, сразу, очень решительно и бескомпромиссно, нечего агонию тянуть.

Вот она сразу, с утра пораньше, и начала отвыкать от зависимости. Бескомпромиссно. До восьми часов Тугарин прислал еще четыре сообщения. Сначала она бескомпромиссно решила вообще их не открывать. Потому что сразу надо отвыкать, решительно. Про абстинентный синдром она кое-что знала с институтских времен — кое-что из теоретического курса, кое-что во время практики в наркологии видела. Но в глубине души считала, что невыносимость всех этих похмелий и ломок сильно преувеличена. Оказывается — нет, не сильно… Значит, надо отвыкать постепенно. Можно ведь прочитать, что там пишет Тугарин, но отвечать совсем не обязательно. Тогда он будет писать все реже, и звонить реже будет, а потом совсем перестанет и писать, и звонить, и ей уже не надо будет решать каждый раз самой, отвечать ему или не отвечать. И постепенно все пройдет. А то, что она сейчас одним глазом посмотрит, что он там пишет, — это вовсе не очередная доза, которую свирепо требует организм, а просто… ну, просто так, бабское любопытство. Даже если бы эсэмэски присылал не Тугарин, а кто-нибудь другой, кто-нибудь совсем неинтересный и вообще ненужный, она бы их все равно читала, верно? Верно, читала бы. Из любопытства, и не из чего бы то ни было еще.

Приняв такое бескомпромиссное решение, Ася для начала быстренько посмотрела, сколько всего сообщений пришло сегодня утром. Кроме четырех от Тугарина, было одно от Светки, а два — от Гонсалесов. Наверное, от Гонсалес-мамы. Она всегда в письменном виде спрашивала, можно ли позвонить, и два раза в письменном виде приглашала Асю в гости. Интересно, что на этот раз… Ладно, потом. И Светка — потом… Светка-то что вдруг писать взялась? Могла бы просто позвонить, всегда звонит, а тут вдруг вон чего… Случилось что-нибудь, что ли? Потом, потом, это все она еще успеет прочитать… Почему сначала надо обязательно прочитать сообщения от Тугарина, она себе, как скептик с холодной головой, объяснила вполне логично и убедительно: он больной, а она давала клятву Гиппократа. То, что в клятве Гиппократа не было ни слова о необходимости читать врачу эсэмэски от больного, ее устойчивая психика отмела как досадную ошибку, вкравшуюся при многократном переводе клятвы с одного языка на другой, на третий, пятый, сорок девятый… В общем, из чистого бабского любопытства Ася в первую очередь сунулась посмотреть, конечно, что там пишет Тугарин.

Тугарин писал то же, что всегда: «Соскучился!!! Очень-очень-очень». «Асенька хорошая. Ты мне снилась. На мотоцикле. Я очень испугался». «Когда ты придешь? Я тебя жду. Целую твои глазки. Когда тебе можно позвонить?» «Сейчас мне освободят руку. Чтобы я мог обнимать тебя всеми двумя руками. Я тебя люблю. Ты меня любишь?»

Как скептик с холодной головой, Ася тут же решила, что сон про мотоцикл он, ясное дело, выдумал. Нарочно врет, чтобы намекнуть, что у него тоже есть причина за нее бояться. Наглая лобовая психическая атака. А мы ее проигнорируем. Потому что у нас устойчивая психика и трезвый ум. А вот насчет освобождения руки — это интересно. И совсем не потому, что он собрался обнимать ее «всеми двумя руками». Интересно просто с медицинской точки зрения. С медицинской точки зрения это значит, что на Тугарине все заживает гораздо быстрее, чем на собаке, следовательно, его и выпишут гораздо раньше, чем она думала, и он тут же уедет домой… Хорошо, если домой. А то ведь может и на очередной симпозиум в Германию. Францию — Грецию — Эфиопию. Зря она стала читать его сообщения. Какое там любопытство! Не надо себя обманывать. Обыкновенная ломка. А Тугарин подсунул дозу. «Я тебя люблю. Ты меня любишь?» Раньше он никогда не спрашивал, любит ли она его. Получалось передозировка. Тема «любит — не любит» давно уже вызывала у нее глухое раздражение. В изложении Тугарина вызвала страх. Почти панику. Оказывается, зависимость гораздо глубже, чем ей казалось. И что теперь — погибать от передозировки? А мелкие? А Соня? А мама, тетя Фаина, Митька, и все остальные ее родные и близкие, и ее родная и близкая работа, ее родное и близкое отделение, и все, кто есть там, и всё, что есть в жизни?.. Ее трезвый ум никак не мог сформулировать, почему Тугарин несовместим со всем этим, со всеми этими, с ее жизнью. Но устойчивая психика была совершенно уверена: несовместим. Против собственной психики, тем более — такой устойчивой, не попрешь. Значит — надо принимать решительные меры. Самая решительная мера — это вообще ему не отвечать… Но ведь это может сказаться на процессе выздоровления неблагоприятно. А клятва Гиппократа? Придется пока принять решительные полумеры.

Ася написала: «Никогда не привыкну» — и сразу отправила сообщение, пока не передумала. И не стала ждать, ответит он или нет, полезла смотреть сообщение от Светки и от Гонсалесов. От Светки — идиотское: «Когда сажать картошку?» От Гонсалесов — действительно от мамы. Первое: «Виделась с Сережей. У него все в порядке. Он в безопасности». Второе: «Асенька, когда вам можно позвонить?» Светке Ася написала: «Потом». Нине Кирилловне позвонила сама, почему-то немножко затревожившись за глаз больного Гонсалеса. Хотя какой он там больной! Тоже все как на собаке заживает. Тревожиться не о чем. И Нина Кирилловна не тревожилась, была веселая, очень обрадовалась Асиному звонку, опять сразу стала в гости звать:

— Сережа уже скоро дома будет! Мне прямо сказали! Понимаете? А вы бы как раз и приехали! Ах, Асенька, это такой подарок будет! Мы вам так благодарны!..

Ася не поняла, кому ее приезд может быть подарком, ей было не очень интересно, когда Сережа будет дома, и вообще в гости к Гонсалесам она не собиралась. Но с Ниной Кирилловной, как и с любой матерью любого больного, говорила сочувственно и даже ласково, вслух радовалась за Сережу и поздравляла его родителей, а сама при этом все время думала, что никаких особых причин для такого-то ликования лично она не видит. Глаз у больного Гонсалеса в норме? Ну, так чего и ожидать было — сам Плотников делал. Больной Гонсалес скоро дома будет? Ну, так где же ему еще быть — сам Тугарин его делом занялся… Все в порядке вещей. Тем более что в Гонсалеса, наверное, больше никто не будет стрелять. В рамках служебных обязанностей. На симпозиуме в Германии. Будет он спокойно сидеть в своем спортивном клубе, учить любителей активного отдыха для развлечения ломать друг другу руки и ноги, будет приходить после этой так называемой работы домой, и самое большое, из-за чего будет волноваться мама, — это не простудится ли он, потому что опять забыл надеть шарф. И будущая жена будет волноваться из-за того же, потому что больше там волноваться не из-за чего. Везет же некоторым…

— Сережа сказал, что ему просто повезло, — говорила Нина Кирилловна. — Он прямо сказал, что таких, как вы, никогда не видел! И что вот как вам обязан! И что в вечном долгу, да! Ах, Асенька, а как я-то вам благодарна… И Костя тоже… Константин Александрович. Мы готовы вас всю жизнь буквально на руках носить. Мы вас очень любим. И всегда любить будем, вы не сомневайтесь.

— А? Да… спасибо, конечно… — Ася даже растерялась. Подумала, что что-то прослушала, поэтому и не улавливает причин восторга Нины Кирилловны. — Спасибо за добрые слова… Но я-то как раз совершенно ни при чем. Глаз Сергею спас Плотников, защищал его Тугарин… то есть майор со своими людьми…

— Конечно, мы все им тоже очень благодарны! — горячо уверяла ее Нина Кирилловна. — Но ведь это же другое дело, вы же понимаете! Ведь Сережа не может жениться на Плотникове! Или на майоре… Ах, что это я… Проговорилась. Наверное, нужно, чтобы он сам сказал… Первый… Ну что ж теперь. И сам он тоже скажет. Вот кончится все — и… Уже очень скоро кончится, мне прямо сказали… Ах, Асенька, вы не представляете, как мы все вам благодарны!

— Так это что получается — Сергей решил жениться на мне? — удивилась Ася. — Из благодарности? Потому что на Плотникове жениться не может? Или хотя бы на майоре?…

— Ай, ну вас, — несколько смущенно сказала Нина Кирилловна. — Вы вот шутите, а мы… Ну, пусть Сережа сам все скажет. Скоро уже…

Ася сослалась на то, что ее дети ждут, быстренько свернула разговор, положила трубку и почти всерьез задумалась о том, совместим ли с ее жизнью больной Гонсалес. Здоровый Гонсалес. Приходящий домой с работы вовремя и без огнестрельных ран. Глядящий на нее веселыми зелеными глазами и говорящий ей смешные и хорошие слова. И прижимающий ее ладонь к своей колючей щеке… Хотя, может быть, к своей гладкой щеке, дома-то у него бритва всегда под рукой. Ее трезвый ум и устойчивая психика одновременно категорически ответили: нет, несовместим. А почему? А не ее дело. Несовместим — и все. Без комментариев.

Ладно, она уже давно привыкла к таким ответам своего трезвого ума и своей устойчивой психики. За пять лет не было ни одного претендента на ее руку, сердце или хотя бы внимание, которого бы ее ум и психика согласились рассматривать дольше пяти секунд. Светка считала, что Ася травмирована неудачным замужеством. Тетя Фаина говорила: «Кто не нужен — тот не нужен. Себя ломать нельзя. А судьба и на печи найдет». Может быть, судьба никак не находила Асю именно потому, что та не сидела на печи, не ждала смирно, а моталась на своем мотоцикле наперегонки с ветром, как говорила тетя Фаина. У всех без исключения претендентов на Асины руку, сердце или хотя бы внимание ее мотоцикл вызывал тот же ужас и даже отвращение, как Тугариновы «симпозиумы в Германии» — у нее самой. Да еще и дети всех смущали — что-то их очень уж много… Да еще ее упрямый характер… Да еще ее манера общения…

В общем, надо признать, что это не кто-то был несовместим с ее жизнью, а ее жизнь была несовместима со всякими претендентами. Она сама была несовместима. А ломать себя она не собиралась. Подстраиваться, подлаживаться, перевоспитываться, терпеть?… А хуже всего — бояться?!

Хватит уже о глупостях думать. Надо думать о важных, серьезных, необходимых вещах. Например, о том, что у Василька сегодня выпал первый молочный зуб. Василек в страшном восторге, все время улыбается во весь рот, чтобы видели дырку между зубами. Надо думать о подарке к Наташиному дню рождения, ей через неделю исполнится семь лет, а подарок Ася до сих пор не придумала. И у Митьки день рождения через два месяца, тоже пора думать… И еще пора думать о картошке. То есть думать уже не о чем, уже сажать пора. Наверное — в субботу. Светка со всей своей толпой поможет. И еще следует подумать, к кому можно обратиться за помощью по поводу Сони. Опять она сегодня прибежала из школы с таким видом, будто была уверена, что Аси в доме нет и теперь уже не будет, а может быть, и не было никогда, может быть, Ася ей, Соне, просто приснилась, и теперь так страшно просыпаться… Бедный ребенок. Вот еще почему не надо бы к Тугарину в больницу ходить. По крайней мере — так часто. И тетя Фаина вынуждена из-за этого дома сидеть как привязанная. Кстати, что это тетя Фаина так долго не возвращается? Сказала, что к обеду будет. Обед уже готов, и все уже собрались, а Митька — так и вовсе оголодал, куски хлеба таскает…

Сначала пришла эсэмэска от Тугарина. Ася посмотрела ее только потому, что после тех, утренних, Тугарин ей ничего не писал. Во-первых, было тревожно: почему не писал? Во-вторых, интересно, что написал в этот раз. В общем, ломка продолжалась… В этот раз Тугарин написал неожиданное: «Тетя Фаина похожа на тебя. Она супер!!! Горжусь родством».

Так-так-так… Это что же такое получается? Это получается — тетя Фаина одобрила желание Аси остаться сегодня дома потому, что сама собралась Тугарина навестить? А вот пусть-ка расскажет, когда придет, о причинах и побудительных мотивах такого оригинального своего поступка. Пусть-ка ответит на конкретные и нелицеприятные вопросы о поводах и целях своего неожиданного решения…

Тетя Фаина пришла через пять минут после эсэмэски и, не ожидая конкретных и нелицеприятных вопросов, почти с порога радостно объявила:

— А я с Тугариным познакомилась! Слушай, Аська, а ведь какой парень-то хороший!.. Надо брать.

— Зачем? — холодно поинтересовалась Ася, делая для мгновенно затревожившейся Сони выражение лица типа «это мы так шутим».

— Как это — зачем?! — возмутилась тетя Фаина. Заметила, как смотрит Соня, и тем же тоном закончила: — Зачем! Откуда я знаю? Там видно будет. В хозяйстве все пригодится.

Соня неуверенно хихикнула. И Ася хихикнула — саркастически.

— И чего смешного? — обиделась тетя Фаина. — Не знают ничего — а туда же! Между прочим, меня до дому его ребятишки довезли. За десять минут! С мигалкой, не как попало. И машинка у них такая хорошая… А еще вон чего с собой надавали — импортные апельсины! Много.

— Ну вот, только этого не хватало, — всполошилась Ася. — Это же ему принесли! Все-таки больной! А вы забрали…

— Дают — бери, — хладнокровно сказала тетя Фаина. — Он этими апельсинами уже до бровей затарился. Не обеднеет. А что больной — так это ложь и клевета. Светка при мне с доктором говорила. Он даже удивлялся и смеялся. Сказал, что надо майора ученым отдать, чтобы изучили такое явление как следует. Но я так думаю, что не надо его отдавать ученым, обойдутся как-нибудь. Нам самим пригодится. В общем, завтра сходишь его проведать.

— Некогда мне, — недовольно буркнула Ася и покосилась на Соню. — Огородом заниматься пора.

— Ну-у, Аська, — с упреком сказала тетя Фаина. — А где твоя профессиональная этика? Ты у нас кто — врач или агроном? Между прочим, и агроном больного навестил бы…

— Тетя Фаина! — почти закричала Ася. — У меня от вашей логики в глазах двоится! Вы же только что говорили, что он не больной, а явление!..

— Да ладно, — неожиданно вмешалась Соня. — Все равно больной, если в больнице… Ася, ты его проведай, жалко тебе, что ли? Когда человек болеет, а никто даже и не помнит — это очень… обидно.

— Поняла? — Тетя Фаина сделала выражение лица типа «устами младенца глаголет истина» и одобрительно кивнула Соне. — Аська, ты слушай, что умные люди говорят. В общем, завтра к Тугарину пойдешь.

В общем, когда от Тугарина пришла следующая эсэмэска: «Соскучился!!! Асенька хорошая!!! Не молчи!!! Я без тебя жить не могу!!! Когда ты придешь? Ты придешь? Тебе можно позвонить?» — Ася долго обдумывала текст ответа, наконец обдумала и написала: «Да». И стала ждать его звонка. Ожидание было невыносимо долгим — почти две минуты…

— Асенька хорошая, — сипло сказал Тугарин. — Ой, Асенька моя маленькая, ой, как я соскучился, ой, как долго тебя нет, ой, я тебя уже сто лет не видел, ой…

— Чего это вдруг сто лет? — Асе ни с того ни с сего захотелось заплакать, поэтому она сразу заговорила сварливым голосом: — Главное — сто лет!.. Ты намекаешь на то, что я такая старая? И вообще — что у тебя с голосом? Все-таки простудился, да? А я предупреждала!

Она помнила, что голос у Тугарина садился, когда он сильно волновался. Сейчас он волновался очень сильно. Она не хотела, чтобы он волновался так заметно. Или хотела? Да при чем тут «хотела — не хотела»… Эти понятия знакомы только трезвым. А зависимые не умеют хотеть или не хотеть. Они просто ждут дозу. Жаждут. До помрачения рассудка. И Ася жаждала этого сиплого голоса до помрачения рассудка. До помрачения своего трезвого ума. Бывшего трезвого.

— Как хочешь, — сипло сказал Тугарин. — Простудился — так простудился… Когда ты придешь?

Потом она не очень помнила, о чем они говорили. Наверное, о чем-то важном, потому что разговор был долгим. Таким долгим, что батарея в мобильнике села. Разговор прервался на полуслове, и Тугарин тут же позвонил на домашний. Гордо похвастался:

— Это я с дежурного телефона звоню, с сестринского поста. Догадайся, что это значит?

— Это значит, что ты используешь служебное положение в личных целях, — догадалась Ася. — Признайся: тебе хоть стыдно?

— Нет, — признался он. — К тому же я использую не служебное положение, а личное обаяние. Тут весь медперсонал от меня просто без ума… И вообще, это значит, что я уже сам до телефона дохожу. И практически не хромаю. А телефон знаешь как далеко? В самом конце коридора…

Он еще что-то говорил, и Ася что-то говорила, и отвечала на его вопросы, и сама что-то спрашивала… И все время думала о том, что все на нем заживает ну просто как на собаке! Наверняка его выпишут уже через несколько дней, и он уедет. Несколько дней осталось, всего несколько дней… А она сегодня даже не пошла к нему. Где ее профессиональная этика?!

…Четыре дня подряд Ася ходила в больницу к Тугарину. А что при этом он обнимал ее уже всеми двумя руками, а его вечно колючие щеки царапали ее лицо — так это ведь от любой зависимости невозможно отвыкнуть сразу. Вот его выпишут, он уедет — и она отвыкнет.

Его выписали в пятницу, а он ей даже не сказал. Обнимал всеми двумя руками, целовал твердыми горячими губами, говорил смешные и хорошие слова, потом проводил до выхода из отделения, — а сам уже считался выписанным! Забыл. Видите ли. Вечером вспомнил, позвонил:

— Асенька хорошая! А меня сегодня на волю отпустили. Я тебе говорил, нет?

— Нет, — помолчав немножко, чтобы переждать внезапное шевеление холодного комка в солнечном сплетении, ровно сказала Ася. — Поздравляю. Следовательно, завтра мне в больницу идти не нужно. Это хорошо. Как раз картошку собралась сажать. Именно завтра. А то уже двадцатое мая… Сколько тянуть можно? И Светка завтра свободная. И вся родня приедет помогать.

— И я тоже приеду, можно? — заискивающе спросил Тугарин. — Я тоже родня. Мне тетя Фаина все рассказала.

— Так ты же уезжаешь? — Ася почувствовала совершенно безосновательную надежду. — Тебя ведь уже выписали, и ты должен уехать. Или не должен?

— Должен… — Тугарин вздохнул, посопел и нерешительно сказал: — Я успею. Я сначала к тебе приеду. А потом уже уеду.

— Ну, смотри, — очень спокойно согласилась она. Очень спокойно, очень. Почти равнодушно. — Ты адрес знаешь? Господи, чего это я… Забыла, где ты работаешь. Ладно, тогда до завтра. А то мне сейчас с детьми позаниматься надо.

— До завтра, — с готовностью откликнулся Тугарин. — Мне тоже кое-что сделать надо. Асенька хорошая. Спокойной ночи.

Как ни в чем не бывало! Ася обиделась. Вы подумайте — он сначала приедет, а потом уедет! И никаких признаков хотя бы разочарования! До завтра! Спокойной ночи! Как будто так и надо.

А может быть, так и надо? Все наркоманы думают, что от зависимости надо отвыкать постепенно. Осторожно, понемножку снижая дозу… А то, видите ли, ломает. На самом деле надо бросать это дело сразу. И навсегда. Она бросит. Она потерпит. Не наркотик же, в самом-то деле. Значит, от ее трезвого ума и устойчивой психики должно еще кое-что остаться.

Ночь была тяжелая.

Утром тетя Фаина неодобрительно поразглядывала ее, подозрительно спросила:

— Аська, ты чего это такая? Не спала, что ли?

— Спала, — соврала Ася. — Все в порядке… Так, голова что-то болит. Немножко.

— Новое дело! — огорчилась тетя Фаина. — А сейчас народу незнамо сколько припрется! При больной голове чужих терпеть тяжело.

— Тетя Фаина, вы же сами всегда говорите, что чужих у нас нет, — вяло возразила Ася. — Да и голова у меня не так болит, чтобы терпеть тяжело было.

…На самом деле тяжело было. Не легче, чем ночью. Тугарин приехал не один, еще троих привез. Помогать картошку сажать. Эти трое были, конечно, не такие квадратные, как он, но тоже не задохлики. Тетя Фаина, увидев помощников, уважительно бормотнула: «И ведь держит их земля». Даже Светка озабоченно сказала своему мужу:

— Вовка, ты в последнее время какой-то худенький стал… Смотри, я тебя по дружбе предупреждаю: худеть будешь — брошу.

— Да ты чё?! — Вовка откровенно испугался. — Светочка, ты не заметила, что ли? Я ж за месяц почти на пять кило потолстел!

И потом почти весь день Светкин муж всячески демонстрировал свою громадность, даже на время полевых работ разделся до пояса. Трое приехавших вместе с Тугариным трогали Вовкины бицепсы и уважительно качали головами. Светка повеселела.

Да и все веселились, кто во что горазд. Вовке и тугаринской команде картошку сажать было развлечением. Не работа, а сон в летнюю ночь. А Митька вовсю наслаждался ролью главного агронома. Командовал, показывал, подсказывал, что и как надо делать. А эти дядьки слушались! Конечно кайф. А Светка с тетей Фаиной развлекались приготовлением обеда для всей этой толпы, по ходу дела обсуждая вопрос самоокупаемости: это сколько же мужик должен зарабатывать, чтобы ему на кормежку хватило?.. Тугарин развлекался, общаясь с детьми. Что-то они ему рассказывали — и он хохотал, потом он им что-то рассказывал — и они хохотали. Даже Соня смеялась, вот как. А Асе пришлось развлекаться, принимая самостийных пациентов, страдающих соринкой в глазу. Сегодня они шли один за другим, как сговорившись. Семь человек за два с половиной часа. Так что ей не пришлось участвовать ни в совершении общих трудовых подвигов, ни в общих разговорах, ни в общем веселье. В общем обеде, правда, поучаствовала. Недолго. Очень кстати пришли еще два самостийных пациента, так что она с облегчением бросила общий обед, общие разговоры и общее веселье, извинилась и пошла заниматься привычным делом. Привычное дело требовало трезвости ума и устойчивости психики. В общем — вгоняло в привычные рамки. Трудотерапия. Один из методов в комплексе лечения от любой зависимости.

А потом пациенты иссякли, трудотерапия кончилась, и опять надо было идти ко всем и как-то функционировать при всех, у всех на глазах, и у Тугарина тоже… Скорей бы это кончилось, что ли.

Оказывается, все уже кончилось. Пока она там лечилась трудотерапией, все уже и пообедали, и поговорили, и по домам собрались. То есть по домам собрались Светка и Вовка, а остальные — неизвестно куда. На симпозиум, в Германию. Труба зовет, долг диктует, а родина не забудет. Работа такая.

— Мы еще работу закончить должны, — сказал Тугарин виноватым голосом, но улыбаясь. Почему никто не скажет, что в таких ситуациях ему лучше бы не улыбаться? — Асенька, ты не беспокойся. Остались пустяки, никаких операций… Буду в кабинете сидеть и бумажки писать.

Он смотрел честными глазами, и Ася спросила:

— Всегда?

— Нет, зачем? — торопливо ответил Тугарин и сделал совсем уж честные глаза. — Это не очень долго. Месяца полтора, наверное. Или два.

— А потом?

— А потом другая работа будет…

Стоит, смотрит честными глазами и улыбается. Черт. Никогда она к этому не привыкнет. Никогда она от него не отвыкнет.

Соня потихоньку возникла рядом, ухватилась за Асину руку, тревожно заглядывая в глаза, почти без вопросительной интонации спросила:

— Ты с ним уедешь?

— Нет, — спокойно ответила Ася. — Почему ты так решила?

— Потому что он тебя любит, — печально сказала Соня. — И ты его любишь… Так как же вы отдельно будете?..

Ася не знала, что ответить. Да если бы и знала — все равно не успела бы. Тугарин вдруг подхватил Соню, подбросил, поймал, прижал к груди, как куклу, чмокнул в нос и с чувством сказал:

— Умница!

Все-таки как быстро двигается, черт… Но со стороны заметно было, что левую руку он несколько бережет, в полную силу не использует.

— Ты очень хороший! — Соня засмеялась, погладила Тугарина ладошками по лицу и с явным одобрением добавила: — Совершенно сумасшедший.

Потом и Васька потребовал, чтобы его тоже кинули в воздух. Его и кинули. Хотели кинуть и Наташу, но она с сожалением отказалась:

— Не надо… Как-нибудь потом. Когда у тебя плечо совсем заживет.

От этого напоминания настроение у Аси совсем испортилось.

А Тугарину хоть бы что… Похоже, настроение у него даже улучшилось при отъезде. Ну и ладно. У нее тоже настроение улучшится. Прямо завтра. И по мере отвыкания будет все улучшаться, и улучшаться, и улучшаться…

…Может быть, так и получилось бы, но он не давал ей отвыкнуть. Все время звонил и говорил: «Асенька хорошая». И еще много всякого такого… наркотического. И эсэмэски присылал без конца. Тоже наркотические. А про свою работу ничего не говорил. А она не спрашивала. Раз не говорит — так это, может, государственная тайна? Она больше не хотела связываться ни с какими тайнами, тем более — государственными. Она этими тайнами уже по горло сыта была. На всю жизнь. Никогда не привыкнет…

Государственную тайну открыла Нина Кирилловна Гонсалес. В конце июля позвонила, против обыкновения даже не спросив заранее, когда можно позвонить. Звонок застал Асю в отделении, в первом часу ночи, прямо сразу после экстренной операции, не слишком сложной, но очень утомительной — четырехлетний мальчик, проблемы с сердцем, с легкими, с почками, так что общий наркоз давать нельзя… Ладно, все получилось быстро и удачно, и ребенок спокойно уснул, как только его перенесли в палату, и она собралась немножко отдохнуть, пока опять чего-нибудь не случилось. Тьфу-тьфу-тьфу.

А тут звонок Нины Кирилловны в такое странное время. Наверное, все-таки случилось.

— Асенька, вы не представляете, что у нас случилось! — Нина Кирилловна всхлипывала, задыхалась, но кричала ликующим голосом. — Асенька. Сережа уже дома! Уже почти четыре часа! Его сам Илюша Мерцалов привез! Все кончилось! Понимаете? Все кончилось, все! Я вам сразу позвонила, а тетя Фаина сказала, что вы на дежурстве, а сотовый недоступен, а я прямо места себе не нахожу — как же вам сообщить? Ах, Асенька, мы вам так обязаны! Сережа очень хочет с вами поговорить. Вы ведь не против?

Ася смутно ощущала, что она против… Ну не то чтобы категорически против, но не сказать чтобы и за. Она помнила матримониальные планы Нины Кирилловны, и от этого было как-то неловко. Впрочем, может быть, у самого больного Гонсалеса никаких таких планов не было, так что ладно уж, можно и поговорить.

— Привет, командир, — сказал больной Гонсалес почему-то смущенно. — Мы не вовремя со своими звонками, да? Извини, командир. Просто мама от радости совсем ошалела. Наверное, думает, что и все должны ошалеть.

— Она правильно думает, — ответила Ася. — Я тоже очень рада. Поздравляю. Обязательно всем нашим расскажу, они тоже обрадуются. А баба Женя пирог испечет. Она чуть не каждый день вспоминает: «Как там больной жулик? Что там у него с глазом?» Обязательно пирог испечет, она ко всем праздникам пироги печет.

— Ой, командир, вы там смешные все… — Гонсалес, кажется, смутился еще больше. — Пирог к празднику, надо же… Передавай бабе Жене привет. Ее я тоже никогда не забуду, так и скажи. А с глазом у меня полный порядок. Ты думаешь, зачем Плотников командировку в Москву брал? Это он специально ездил, чтобы швы мне снимать. Так что на свадьбе я уже буду с двумя глазами и без единого шва.

— На какой свадьбе? — осторожно спросила Ася.

Наверное, у больного Гонсалеса были все-таки те же планы, что и у его матери. Вот только этого не хватало…

— На твоей свадьбе, — не сразу ответил Гонсалес. И тяжело вздохнул: — Командир, тут мама призналась, что наговорила тебе… Ты в голову не бери. Я же не знал, что ты за майора замуж выходишь… То есть он уже подполковник, но все равно.

— Больной Гонсалес, откуда у вас такая удивительная информация? Я ничего не знаю, а он знает, подумать только!

Вообще-то она имела в виду информацию о своем предстоящем замужестве. Гонсалес не понял, объяснил совсем не то, о чем она хотела знать:

— Да ему звание только позавчера присвоили. А вчера новое назначение получил. Сегодня уехать должен был… А, нет, уже уехал.

— Куда? — с замирающим сердцем спросила Ася. — Сергей, только честно скажи: куда он уехал?

Если Гонсалес сейчас скажет, что Тугарин уехал на какой-нибудь семинар в какую-нибудь Германию, она просто умрет. Просто позвонит Алексееву или самому Плотникову, и пусть кто-нибудь из них додежурит вместо нее. А она пойдет пешком домой через весь город, отключит мобильник навсегда, ляжет в темной комнате, закроет глаза — и умрет. И пусть никто к ней не входит, пусть никто ничего не говорит, и не спрашивает, и даже обедать не зовет…

— Как это — куда? — удивился Гонсалес. — К тебе он едет, куда же еще… И новое назначение — в твоей деревне… Вот что ты с человеком сделала. А еще говоришь, что не колдунья… Э-э, командир, да ты не знала ничего, да? Кажется, я сюрприз испортил.

— Я терпеть не могу сюрпризы, — сердито сказала Ася. — Я всякие сюрпризы просто ненавижу! За подобные сюрпризы я способна… способна… да на все я способна! Сергей, спасибо, что предупредил. Огромное спасибо. Может быть, этим предупреждением ты спас человека от верной смерти.

Она имела в виду собственную верную смерть, но Гонсалес опять не понял, озабоченно попросил:

— Командир, ты все-таки с ним помягче как-нибудь… Он и так уже как заколдованный, чего тебе еще? Помягче как-нибудь, поласковей… Он же мне как родной теперь. Я за него переживаю.

Ася пообещала обойтись с Тугариным как-нибудь помягче, выслушала поздравления Гонсалеса, еще полминуты поговорила с его мамой, еще полминуты сидела, с сердитым ожиданием глядя на телефон, ждать дольше уже никаких сил не было, — и она позвонила Тугарину сама.

— Асенька хорошая! — громко обрадовался Тугарин. — А я тебе уже несколько часов дозвониться не могу. Тетя Фаина сказала — дежурство… Ты телефон выключила, да? Наверное, операция? Наверное, что-нибудь сложное? Наверное, устала? У тебя голос такой… какой-то такой… ну, сердитый.

— Да, — сказала она сердитым голосом. — Скажи спасибо, что за тебя ходатайствовали… А то я ведь могла и расстроиться. А последствия — сам знаешь… ты почему ничего мне не сказал? Я тут почти два месяца с ума схожу… Я тут не знаю, что и думать… А он даже не предупредил!.. Сел и поехал!.. Неизвестно, в каком направлении!.. Может быть, опять в Германию!.. А у меня ночное дежурство!..

— Да у тебя телефон был выключен, — жалобно возразил Тугарин. — Я хотел предупредить, правда. Но не успел. Да ты и сама все знаешь… ты всегда все знаешь… Какая еще Германия? Все, больше никогда никаких Германий. У меня теперь новая работа. Теоретическая и аналитическая. Прекрасная и безопасная. Да и не пристало мне в моем возрасте и при моих чинах с пистолетом в поле бегать… Я теперь начальник и бюрократ. Ты к этому сможешь привыкнуть?

— Смогу, — не задумываясь, быстро ответила Ася. — Пусть бюрократ, мне все равно. Только чтобы в тебя больше не стреляли.

— Не, больше не будут, я уже всех стрелков переловил, — легкомысленно сказал Тугарин. — Да это все ерунда, это все в прошлом. Давай лучше о будущем поговорим… У тебя дежурство до восьми утра, правильно? Хорошо. Я приезжаю в шесть, еду к тете Фаине, предупреждаю, что завтра у нас свадьба, а потом еду за тобой. Ты дня три без содержания сможешь взять? У меня мама сейчас в санатории, мы бы вместе туда съездили, ты бы с ней познакомилась… Ты не против? Я сразу хотел ее к тебе везти, но не решился — а вдруг ты… ну, вообще против будешь.

— Против чего? — не поняла она.

— Против меня, — помолчав, нерешительно сказал он. — Я боялся. Асенька хорошая.

— Господин подполковник, да вы идиот! — догадалась Ася. — Как я раньше не поняла? На будущее надо иметь в виду.

— Ага, — охотно согласился Тугарин. — Кстати, знаешь, что я еще о будущем думаю?..

И они долго говорили о будущем — так долго, что у Аси в телефоне опять батарея села. Поставила телефон на подзарядку, но Тугарину дозвониться не смогла — наверное, и в его телефоне батарея села. А где он в поезде его зарядит? Ну ничего, до утра осталось совсем немного времени.

А потом будет много времени. Вся жизнь.

Они будут жить долго и счастливо. И — никаких мыслей на тему «умрем в один день». С какой стати вообще умирать, если им будет так весело и интересно жить? К тому же не дурак сказал: человек жив до тех пор, пока о нем помнят. А о них будут помнить очень многие — и о глазном хирурге, настоящей колдунье Анастасии Павловне Мерцаловой, и о подполковнике Илье Алексеевиче Мерцалове. Правда, он потом станет генералом. А дети? Дети их никогда не забудут. Василий и Наташа будут рассказывать о них своим детям — об Асе и Тугарине. А Соня станет Софьей Ильиничной Мерцаловой и сразу привыкнет называть их мамой и папой. Через два года Ася родит девочку и назовет ее Фаиной. А еще через два года у нее родится мальчик, которому имя придумает Тугарин. Правда, не сразу. Сначала Ася забракует с десяток имен, которые он выберет. Потом одобрит имя Антон. Тугарин, кажется, этого имени выбирать не будет. Но какая разница? Асенька хорошая одобрит, так что же, спорить с ней он будет? Страх, что ли, он совсем потеряет? Они вообще почти никогда ни о чем не будут спорить, и поссорятся всего пару раз за всю жизнь. То есть попытаются поссориться, но у них ничего не получится. Во-первых, потому, что повод для ссоры будет несерьезный: например, где праздновать свадьбу Сони — это что, повод? Во-вторых, потому, что при первых признаках Асиного недовольства Тугарин будет испуганно таращить глаза и озабоченно спрашивать: «Асенька хорошая, ты, случайно, не собираешься расстроиться?»

Ася не будет расстраиваться. Потому что из-за всяких пустяков расстраиваться — это жизнь на глупости тратить, а серьезных причин для расстройства не будет. Потому что Тугарин будет работать теоретиком и бюрократом, и бояться за него уже не надо будет. На всякий случай она после каждой Тугариновой командировки будет придирчиво рассматривать его с ног до головы, проверяя, нет ли новых шрамов. Новых шрамов не окажется, и она будет успокаиваться: Тугарин тогда, в самом начале, не обманул — у него действительно прекрасная и безопасная работа, он бюрократ, а в бюрократов не стреляют все, кому не лень… На самом деле в бюрократа Тугарина еще раза два-три будут стрелять. Но не попадут. У бюрократа Тугарина на всю жизнь сохранится сказочная реакция, высочайшая техника и сила, как у танка. Всему этому Ася будет радоваться — как, впрочем, всему, что есть в Тугарине. Тугарин тоже будет этому радоваться — потому что реакция, техника и сила позволят ему избежать новых шрамов. Шрамы сами по себе — это бы ладно… Но если Асенька найдет новый шрам — последствия непредсказуемы. Но о новых шрамах ни Ася, ни Тугарин особо часто думать не будут. Они будут думать друг о друге, о детях, о родне, о друзьях, о доме, о работе, об отпуске, об огороде, о днях рождения, о выходных, о новой мебели, о первом молочном зубе, который выпадет у Антона, чем тот станет страшно гордиться целую неделю. Они будут думать о жизни, хорошо думать, с удовольствием и с благодарностью, потому что жизнь у них будет действительно счастливая.

И тетя Фаина будет жить еще долго и счастливо. В Америке. Она наконец согласится поехать к дочке, которая уж сколько лет ее звала к себе. Тетя Фаина все не соглашалась, потому что не хотела оставлять свой замечательный дом, который для нее когда-то построил муж. Она была счастлива в этом доме, так зачем ей та Америка? Но потом все-таки согласится, потому что в той Америке у нее четверо внуков, а она один раз в жизни видела только двоих старших, и то это было почти двадцать лет назад. А теперь и дом в надежных руках — в каменных руках Тугарина и в маленьких, но крепких, как железо, руках Аськи, слабой женщины, надо ж было такое ляпнуть, со смеху умрешь… Тетю Фаину будут помнить многие, очень многие. Тысяч сто, наверное. Или двести. Или еще больше. Она уже и сейчас — легенда. Такие легенды люди охотно рассказывают друг другу, детям рассказывают, внукам, а те — своим детям и внукам… И это правильно. Тетя Фаина будет жить долго.

А старый друг семьи Сергей Константинович Гонсалес будет жить, как привык, поэтому по большому счету можно считать, что тоже счастливо. Он будет часто приезжать в гости к Мерцаловым, и часто звать их к себе в гости, и вообще станет очень своим человеком, практически — родным. Пару раз женится — и разведется. Потому что жены не захотят детей. По этому поводу Сергей Константинович особо не затоскует, он будет считать, что у Мерцаловых детей столько, что забот и на его долю хватит. Он будет охотно заботиться обо всех, но Митьку опекать особенно старательно. А может быть, и нет. Митька вырастет очень самостоятельным человеком, так что опекать его особенно старательно не будет никакой необходимости. Митька будет точно знать, что надо делать, чтобы быть счастливым. Наверное, все дети из семьи Мерцаловых будут знать это совершенно точно.

Лет через двадцать произойдет такой случай. На каком-то празднике — скорее всего, на юбилее общего знакомого, или сослуживца, или родственника — кто-то из гостей, а может быть, и сам юбиляр, понаблюдав, как генерал Мерцалов вьется вокруг своей жены, заглядывает ей в глаза, делает выражение лица типа «не вели казнить, вели миловать» и виновато разводит руками, с изумлением заметит:

— А генерал-то наш свою Асю Палну боится! Или она правда колдунья?..

— Правда колдунья, — ответит старый друг семьи Сергей Константинович Гонсалес. — Если бы ты ее в деле видел — тоже боялся бы.

— Это в каком деле? — не поймет юбиляр.

— А вот пусть он сам расскажет. Илья! — окликнет Гонсалес генерала Мерцалова. — Пойди сюда… Сделай подарочек имениннику, расскажи, как Ася Пална нас с тобой спасла.

И генерал Мерцалов с удовольствием расскажет:

— Мы тогда в ее отделении работали. На Гонсалеса охотились, она его спрятала. А я лопухнулся. Две пули словил. И третью словил бы, окончательную… В общем, спиной повернулся. Как новобранец. А Ася Пална киллера-то и обезвредила.

— Не понял, — признается юбиляр. — Наверное, шампанского перебрал… Это как так может быть: ты лопухнулся, а она обезвредила?!

— Да я сам тогда ничего не понял, — весело скажет генерал Мерцалов. — Оглядываюсь — а киллер уже на полу валяется. Со сломанной рукой. Автомат его в одной стороне, пистолет — в другой, а Ася Пална на Гонсалеса ругается за то, что наклонился. После операции на глазу нельзя наклоняться.

— Да ну тебя, — не поверит юбиляр. — Так не бывает.

— Да правда ругалась, — вступит в беседу Гонсалес. — Она из-за этого глаза все время ругалась. И наклоняться нельзя, и резких движений нельзя, и физических нагрузок нельзя… Операцию сам Плотников делал, вот она и следила, чтобы я его работу не испортил. Из-за всякого пустяка ужасно расстраивалась. Женщина-то слабая, ее что угодно расстроить может. А последствия знаешь какие?

— Какие? — заинтересуется юбиляр.

— Непредсказуемые! — Гонсалес понизит голос и серьезно спросит: — Ты на помеле когда-нибудь летал?

— Нет, — признается юбиляр. И подумает, что шампанского он перебрал гораздо больше, чем ему казалось.

— Счастье твое, — значительно скажет Гонсалес. — А я вот летал. Ася Пална меня на свое помело посадила — и полетела!.. Уф-ф-ф… Даже сейчас вспоминать страшно.

— Сергей, ты опять вводишь людей в заблуждение, — строго заметит подошедшая в этот момент Ася Пална. — Не слушайте его, Иван Иванович. Ничего там страшного не было, я по пути его даже не тряхнула ни разу!

— Понял, — скажет юбиляр и пойдет распространять среди гостей новую легенду о колдунье Асе Палне.

И потом еще многое в их жизни будет. Но это — потом, еще не скоро.

А сегодня они решают первый общий вопрос их будущей общей жизни: когда все-таки свадьбу-то делать? Надо же сначала всех родственников оповестить. А тетя Фаина насчитала уже триста двадцать шесть человек — это только самых близких. И только со стороны невесты. Завтра будет родственников со стороны жениха считать. Наверняка их окажется не меньше. Ну и правильно, в конце концов, мы же все друг другу в какой-то степени родня. Хотя бы со стороны Адама и Евы.