Больше всего он не любил режим дня. Подъем во столько-то ноль-ноль. Завтрак по дороге к лифту. К определенному часу на работу. В одно и то же время обед. Сидеть от и до. Приходить домой, ужинать перед телевизором, спокойной ночи, малыши, завести будильник, лечь засветло, чтобы опять проснуться ни свет ни заря. Главным образом, из-за этой своей антипатии к упорядоченной жизни он и бросил вполне хорошую — не считая необходимости сидеть от и до — работу и несколько лет назад ушел в свободный полет, который, правда, оказался тоже не таким уж свободным. Конечно, с занудством конторской рутины никакого сравнения, но тоже пакости хватает. Например, такой, как прибытие твоего поезда на станцию назначения в пять утра, да еще такого не по-летнему пасмурного утра. Хорошо еще, что проводница Людочка разрешила ему маленько задержаться в купе, чтобы не спеша помыться-побриться, одеться и оглядеться. Кипятком он с вечера термос зарядил, чтобы не шастать по вокзальным буфетам, а тяпнуть стаканчик растворимого кофе, не отходя от ставшей за ночь родной нижней полки. Так что все не так уж и плохо. Не считая того, что еще нет шести. Ну, куда бедному крестьянину податься в шесть утра, да еще в совершенно чужом городе, да еще если этот город — Москва?

Странно, но Москва действительно казалась ему чужой. Сколько он здесь не был? Года два, наверное. Отвык. Или Москва так изменилась?

Он побродил по Курскому вокзалу, без особого любопытства замечая изменения. Так, ничего особенного. Побольше товаров и услуг. Все те же товары, все те же услуги. Ничего нового, не считая нового «Стиморола» с еще более устойчивым вкусом. Охраны вроде стало побольше. А народу — поменьше. Или это из-за раннего часа?

Ну, в конце концов, не такой уж и ранний час. Уже вполне можно позвонить Марку. Почему он один должен страдать? Пусть и Марк проснется с рассветом. Сам же в гости приглашал. Так вот — целуйте меня, я с поезда.

Марк снял трубку после первого же гудка.

— Леший, это ты? Ну, здорово, ну, я рад, ну, молодец!

Голос у него был совершенно не сонный, бодренький такой голосок. Это возмутительно.

— Я тебя не разбудил? — удивился Алексей. — Или ты вообще не ложился?

— Да я всегда рано встаю, — объяснил Марк. — У меня теперь са-а-авсем другая жизнь… Ну, потом наговоримся. Ты с вокзала? Вот что, мне сейчас отъехать надо, где-то до двух-трех часов. Ты давай прямо сюда, ключ я в сто шестой оставлю. Поешь, поспишь, ну, все такое. А потом я приеду и повезу тебя в Павловку, к тете Наде. Там у нее один человек живет. Я тебя с ним познакомлю…

Голос у него был ужасно таинственный.

Алексей не выразил никакого любопытства, поэтому Марк тут же раскололся:

— Этот человек — моя невеста. Вот так. Ее зовут Оксана.

— А может, потом как-нибудь? — буркнул Алексей. — Может, я лучше к Лариске заеду? У тебя свои планы, что мне под ногами путаться…

— Знаешь что, — помолчав, строго сказал Марк. — Не двигайся с места. Я через пятнадцать минут за тобой заеду. Часок у меня будет, так что посидим, поговорим…

Что и требовалось доказать. Алексей повесил трубку и подмигнул своему отражению в табличке «01, 02, 03». Он не потерял формы. А Марк все тот же.

Марк был не тот. То есть до такой степени не тот, что Алексей его просто не узнал. Даже не понял сначала, чего этот тип прется прямо на него, раскинув руки и сияя ослепительной улыбкой а-ля «Мистер Америка». Мистер Америка с налету заключил его в благоухающие не нашим парфюмом объятия и растроганно сказал Маркушиным голосом:

— Леший! Ну, хоть бы сколько-нибудь изменился! Ну, как из холодильника!

— Зато ты… ну, Маркуша! Нет слов, — честно признался Алексей. — Потрясен. Раздавлен. Убит. Ты что, банкиром заделался?

— Вообще-то да, — неожиданно сказал Марк. — В смысле — я работаю в банке. И знаешь, перспективы вполне… — он поплевал через плечо и потянул Алексея к стаду машин на стоянке. — Пойдем, по дороге поговорим.

Еще раз Алексей остолбенел перед мягко сияющим «BMW», дверцу которого Марк открыл с подчеркнутой небрежностью.

— Я смотрю, ты вовсю процветаешь, — с подчеркнутой же завистью сказал Алексей. — Ну, просто новый русский, не считая того, что старый еврей.

— Я же не еврей, ты же знаешь! — вскинулся Марк.

— Шучу, — успокоил его Алексей. Он забыл, что у Марка мало того, что болезненный пунктик по поводу имени, так еще и чувства юмора нет. То есть вообще. Напрочь. И вот ведь что удивительно — у всех его жен было вполне нормальное чувство юмора. Конечно, с поправкой на женскую логику. И ничего, со всеми Марк прекрасно уживался. Вплоть до развода.

— Новая невеста опять двухметровая блондинка с голубыми глазами? — почти утвердительно сказал Алексей. Все жены Марка были похожи, как близнецы. Совершенно непонятно, почему он менял одну на другую. — Бой-баба из купеческого сословия? Папа — замминистра, мама — президент фирмы «Рога и копыта», бывший муж — дипломат, брат — рэкетир?

— Да ну тебя, Леший, — Марк был несколько смущен. — Всегда ты все утрируешь. Во-первых, Оксана никакая не блондинка. Она довольно темненькая…

— Брюнетка?! Не пугай меня, Марк. Что с тобой случилось?

— Да нет, не брюнетка, конечно, — поспешно сказал Марк. — Но не блондинка. В общем, неопределенного цвета… Ну, не важно. Она, конечно, не красавица… то есть обычная внешность, ничего особенного, и невысокая… И папа у нее не замминистра. В смысле — у нее вообще нет отца. Он недавно погиб. Там какая-то темная история, я особо не вдаюсь, знаешь, о родне меньше знать надо и меньше слышать…

Ну и ну. Новая невеста у Маркуши была «ничего особенного», да еще и не блондинка. И папа не замминистра. Значит, Маркуша влюбился. Хотя, с другой стороны, влюбленный до потери холостяцкой свободы человек не стал бы говорить о своей невесте такие слова, как «не красавица», «ничего особенного»… Ладно, разберемся.

В большой и очень ухоженной квартире Марка тоже произошли кое-какие изменения. Новая мебель, новая видеотехника, новые кухонные прилады… А впечатление было прежним — будто большой, дорогой, вычищенный до стерильности гостиничный номер, готовый к вселению жильцов. Но нежилой.

— А почему твоя Оксана у тетки Надьки живет? — спросил Алексей, оглядываясь в стерильной кухне и отмечая отсутствие всяких признаков пользования этой кухней.

— Как почему? — искренне удивился Марк. — Оксана же не москвичка. Квартиру в Москве сейчас снять сколько стоит? В Павловке все-таки у знакомого человека, и дешевле намного. У нее зарплата небольшая пока, недавно работает… вернее, подрабатывает. Она еще учится, в МГУ. Диплом пишет уже.

Алексей непонимающе уставился на Марка, и тот, помявшись и как-то неуверенно поулыбавшись, договорил:

— Она не бой-баба. Она довольно молодая еще. Ей скоро двадцать три года.

Довольно молодая еще… Очевидно, Марк спятил. Не может быть. Алексей не мог представить себе Марка, который спятил бы из-за женщины. Из-за какого-нибудь нарушения параграфа — сколько угодно. И даже из-за не совсем удачной стрижки. Или, допустим, из-за ободранных котенком обоев — это Алексей сам видел еще много лет назад. Но из-за женщины? Никогда такого не было, даже в дни бурной юности.

— А почему бы тебе ее не удочерить? — неосторожно ляпнул Алексей, забыв, что у Марка была еще одна болевая точка — возраст. Даже тогда, когда все нормальные пацаны стараются казаться взрослыми, Марк боялся выглядеть старым.

— Знаешь, Леш, — тут же надулся Марк и стал поправлять свой вызывающе скромный галстук. — Я тоже человек веселый, и посмеяться люблю, и все такое… Но, знаешь, всему есть границы. Я что, совсем старая развалина? Ты-то сам намного моложе?

— Да ну, мы же почти ровесники, — успокаивающе сказал Алексей. Это было не совсем так. Алексею через месяц будет тридцать два. Марку месяц назад стукнуло тридцать семь. Но после тридцати о разнице в возрасте думать уже как-то неинтересно. — Что ты дергаешься? Это я так шучу.

— А-а… Я, знаешь, отвык от твоей манеры. И, знаешь, ты при Оксане так не шути, ладно?

— Ладно, — согласился Алексей. — Вы с ней здесь будете жить?

— Нет, — неуверенно сказал Марк. — Не совсем. Сюда мама хочет переехать. А я хочу соседнюю квартиру купить. Я и с хозяевами уже говорил.

— Ого, — удивился Алексей. — Так ты у нас и правда богатенький?

— Да как сказать, — Марк заерзал на табуретке, резко двинул чашку — так, что кофе выплеснулся на стол, — взял стерильно чистую салфетку и долго вытирал кофейную лужицу. Потом аккуратно сложил салфетку и спрятал ее в специальную коробку для испачканных кухонных тряпок, предназначенных в стирку. Потом опять уселся за стал, помолчал и нервно хмыкнул. — Ну, ладно, все равно ты узнаешь. Это Оксана, так сказать, богатая. Она недавно десять миллионов выиграла.

— Что она сделала? — изумился Алексей.

— Ну да, я сам обалдел, — виновато сказал Марк. — Я, знаешь, никак не ожидал, что она эти билеты покупает. Такая разумная девушка, деловая, строгая. Никаких романтических бредней… А она, оказывается, в это лото все время играла. Так, знаешь, на нее не похоже. Ну, ладно, все кончилось хорошо…

— Да уж куда лучше, — подхватил Алексей сочувственно.

— Ты опять смеешься? — Марк подозрительно пригляделся и поджал губы. — Ну, не важно. Главное теперь — правильно деньги вложить. Оксана, конечно, на всякие глупости не способна, но все-таки… Опыта у нее никакого, да и родня с толку сбить может…

— Но ты же никому не позволишь сбить ее с толку? — озабоченно спросил Алексей.

— Конечно, нет! — энергично сказал Марк. — Я с ней уже говорил на эту тему. Ну, не конкретно, а так, в общих чертах. К счастью, она вполне управляема. Это, знаешь, не Лариса. И вообще ничего общего с москвичками из этих… ну, ты понимаешь.

— Понимаю, — задумчиво протянул Алексей. — Я все понимаю. Кроме одного — с каких это пор тебе москвички разонравились? И особенно — «из этих»?

— Да они мне никогда и не нравились, — неожиданно откровенно признался Марк. — И вообще пора остепеняться. Все, что нужно, у меня есть, пора и детей заводить. Оксана — девушка молодая, здоровая, воспитанная в строгости… Да ты не смейся. Если вдуматься, так это очень важно, чтобы у твоих детей была нормальная здоровая мать, без всяких, знаешь, закидонов. Какая мать из поэтессы? Или, допустим, художницы?

— Не говоря уж об актрисах, — подсказал Алексей. Три жены Марка были именно актрисой, поэтессой и художницей.

— Вот именно, — серьезно согласился Марк. — У Оксаны, слава богу, никаких таких талантов. Да и вообще она не честолюбива.

— Ну, тебе везет, — завистливым голосом пропел Алексей. — Богатая невеста, да еще воспитанная в строгости… да еще и управляемая… да еще и без всяких талантов… Это тебе крупно повезло.

— Да, можно сказать, повезло, — не уловив сарказма, самодовольно согласился Марк. — Материал, конечно, сырой… Довольно молодая еще, да и, знаешь, провинция все-таки. Нет того стиля. Но к моим советам прислушивается, так что…

Алексей уже не слушал. Ему вдруг стало жалко эту глупую девчонку, эту маленькую серенькую мышку, эту богатую невесту его бывшего однокурсника, бывшего секретаря райкома комсомола, бывшего мужа красавицы Лариски, а сейчас — преуспевающего банкира, настоящего москвича. В первом поколении.

Алексей не захотел сидеть один у Марка дома, ждать, когда тот вернется со своей деловой встречи и повезет его в Павловку знакомить с невестой. Какие еще деловые встречи в субботу с утра пораньше? Ну, им, банкирам, видней. Алексей сам может прекрасно добраться до Павловки электричкой и познакомиться с Маркушиной серой мышкой. А главное — повидать тетку Надьку. Хорошая тетка, он о ней все время вспоминал. Когда четырнадцать лет назад они с Марком учились в университете и снимали комнату в ее большом и нелепом доме, тетка Надька, бывало, здорово выручала их в трудную минуту. А также в трудный час, в трудный день, неделю, год и так далее. И за квартиру они платили не каждый месяц… Правда, помогали, чем могли — огород вскопать, дровишки попилить, поросенка покормить, то, се… Но это ерунда, дело нехитрое. К тому же тетка Надька никогда ничего не требовала. Сам вызвался — и спасибо, и молодец. Еще и подкармливала их, дармоедов. А потом Алексей познакомился с Ларисой и привез ее показать дом, в котором живет, и своего друга Марка, и свою хозяйку тетку Надьку. А потом Лариса вышла замуж за Марка, а Алексей перевелся на заочное и уехал. А потом прошло несколько лет, прежде чем Алексей вновь оказался в Москве и приехал навестить Марка в его новой квартире с его новой женой, и Лариску — в старой родительской квартире, но с новым мужем, и тетку Надьку в ее нелепом доме с очередными жильцами-студентами. В тот раз он привез тетке Надьке целую дорожную сумку гостинцев — каракулевый полушубок, пуховый платок, отрезы каких-то тканей — мать выбирала, он в этом никогда силен не был. И еще всяких вкусностей из магазина, и еще пятилитровую банку меда — своего меда, лучшего майского меда со своей пасеки. В общем-то, и все остальное было, строго говоря, медом. Все его доходы в то время были только от пасеки.

Тетка Надька плакала и улыбалась, сидя на веранде посреди лета в дареном полушубке и запивая чаем дареный мед, слушая его отчет о прожитых годах и одобряя в нем все, кроме нежелания жениться. Она любила его и желала ему счастья. Алексей это точно знал, потому что сам любил ее и желал ей счастья. Ну, или чтобы жить ей хотя бы полегче было, что ли.

После этого он еще бывал у нее два раза, и каждый раз что-нибудь привозил в подарок. В меру сил. Потому что жизнь у него получалась сильно извилистая, а финансовое положение колебалось от буквально полуголодного существования до покупки нового дома своим старикам.

Сейчас все у него было хорошо, поэтому чемодан с гостинцами оттянул руки до онемения, пока он добирался от электрички до самой окраины поселка, где между двумя новыми строительными площадками оставалось еще несколько старых частных домов, в том числе и дом тети Нади. Скоро и эти снесут. Жалко-то как.

— О-о-ой-ей-ей-ей! — закричал издалека веселый пронзительный голос. — Ой, вы смотрите, кого это к нам несет! Ой, Лешик, ой, хороший мой, ой, обрадовал старуху!

Навстречу ему по улочке пылила сама тетя Надя, размахивая руками, подолом доисторической ситцевой юбки мелкотравчатой расцветки, улыбаясь до ушей молодой, зубастой улыбкой. Никакая она была не старуха. Она всегда была такая — маленькая, сухонькая, с легкой проседью в богатых темно-русых волосах, с гладким, румяным, загорелым лицом, ясными серыми глазами и белозубой улыбкой. И ведь до сих пор свои зубы, — радостно изумился Алексей. Вон уголок левого резца все так же стесан. Утром, присматриваясь к Марку, Алексей спросил, что у того с зубами. Вроде раньше не такие были.

— Неплохо, да? — Марк улыбнулся и провел ногтем по зубам. — Американская технология. Безумно дорого, но ведь стоит того, а?

У тети Нади улыбка была не хуже, не считая того, что досталась задарма.

— Ах ты, тетка Надька моя, шустрая какая, — забормотал Алексей, роняя а пыль чемодан и обнимая ее тощенькие плечики. — И куда же ты бежишь с такой скоростью?

— А в магазин, — тетка Надька выдернула из кармана доисторической юбки доисторическую же авоську и предъявила ее Алексею. — Жратвы кой-какой прикупить.

— Поворачивай, — приказал Алексей, подхватывая чемодан. — Я абсолютно все приволок.

— Спорим, не все, — азартно вскинулась тетка Надька.

— Все, все… Спорим, — поддержал Алексей их старую игру.

— На бутылку шампанского, — предложила тетка Надька. — Идет?

— Идет.

— Так вот, хлеба ты не несешь.

— Ох, черт, действительно, — притворно огорчился Алексей. — Ну, ничего, зато шампанское прихватил.

Тетка Надька тоненько засмеялась, зажмурив глаза, повернулась и пошлепала по дороге, на ходу обернувшись и крикнув:

— Ты иди, там открыто! Буксир тебя помнит, пропустит. А если забрешет — Ксюшка выйдет, она за домом морковку полет.

Опять квартиранты тетке Надьке по хозяйству помогают. Нынче у нее, надо полагать, пацанов нет. Маркушина серая мышка живет, и еще какая-то Ксюшка морковку полет. Ничего не меняется.

Ничего не меняется — все та же дорожка, выложенная давно потрескавшимися плитками, которые он сам когда-то натаскал с ближайшей стройки. Сколько он помнил, тут всю жизнь поблизости какая-нибудь стройка была.

Ничего не меняется — Буксир узнал его, обрадовался, бросился на грудь и сделал попытку обслюнявить лицо, но, поскольку Алексей успел закрыться рукой, обслюнявил локоть. А потом потрусил по дорожке к дому, пританцовывая, приглашающее оглядываясь на ходу и сбивая хвостом цветы календулы, которые росли по бокам дорожки, наверное, с начала новой эры.

Ничего не меняется. Двери нараспашку, в прихожей цыплята мечутся, и Буксир, бестолочь невоспитанная, в дом лезет. Алексей выгнал цыплят на веранду и закрыл дверь перед носом у Буксира:

— Куда лезешь? Иди исполняй служебные обязанности.

Ничего не меняется. В большой, чуть не на половину площади всего дома кухне — тот же доисторический буфет. Тетка Надька хвалилась, что получила этот буфет в подарок на свадьбу от своих бабки с дедом. Очень может быть. А вот этот стол они с Марком сами сколотили. Штучная работа. Теперь таких не делают. А плита электрическая. Хотя и печь не сломана. Правильно, теть Надь, береженого Бог бережет. А это что? Батарея центрального отопления? Может, тут и ванна появилась, и другие удобства?

Алексей оставил чемодан в кухне и принялся бродить по дому, с жадным интересом заглядывая во все закоулки, которые тут назывались комнатами, отмечая нововведения и вспоминая прежнее.

На пороге крошечной темной комнаты он остановился, уловив тонкий горьковатый аромат. Ваниль? Миндаль? Где тут выключатель был?

И вдруг он вспомнил, что в доме должны быть женщины. Кто-то там морковку пропалывает, но ведь есть еще и невеста Марка. Он поспешно отступил, прикрыл дверь, а потом постучал:

— Эй, есть кто живой?

Никого там живого не было, не считая еще одного цыпленка, который суматошно протискивался в щель и свиристел дурным голосом. Алексей сгреб цыпленка, выкинул его на веранду и продолжил экскурсию уже осторожней. Мало ли. Может, серая мышка Марка спит в такую жару. Вот хорош бы он был, если бы вломился к Маркушиной невесте… Неужели это ее духи так пахнут? Вряд ли. То, что рассказывал об Оксане Марк, никак не ассоциируется с этим ароматом.

Ладно, но куда же все подевались?

Алексей направился к задней двери и шагнул на открытую веранду, выходящую в теть Надин сад-огород. Ох, как все тут разрослось! Заблудиться можно. И тут вдруг ему послышался негромкий мягкий смех, даже не смех, а смешок — внезапный, короткий и такой заразительный, что он и сам заулыбался, еще не видя, кто там смеется, еще не зная, почему там смеются, — может быть, над ним? Он улыбался, оборачиваясь на смех…

И было ему видение. Спиной к нему стояла нимфа. Или дриада? Забыл. Не важно. Спиной к нему стояло волшебное создание в закрытом черном купальнике и шляпе, сделанной из рекламного плаката кока-колы. Из-под шляпы падала буйная грива слегка вьющихся волос, светло-каштановых, с темным блеском в глубине массы и золотым сиянием выгоревших кудрявых концов. Волосы закрывали волшебное создание почти до талии, особых подробностей фигуры не различишь, да и лица он еще не видел, но ноги были такие, что никаких сомнений не возникало: создание было волшебным. Однозначно.

Она опять коротко засмеялась, и Алексей с похолодевшим сердцем подумал: хоть бы не она оказалась невестой Марка. Он зачарованно смотрел на нее, и не решался окликнуть, боясь испугать, и не мог уйти…

Вдруг она пригнулась, медленно вытянула руку, на секунду замерла в напряженной, хищной позе, грациозная, как дикий звереныш, и с торжествующим воплем метнулась вперед, шлепнувшись с размаху на морковную грядку животом, запустив руки под пионовые кусты.

— Что случилось? — тревожно спросил Алексей и шагнул со ступенек веранды на траву.

Он был почти рядом, в двух шагах, но она его не слышала. А, ну ничего удивительного — ее бумажная шляпа при падении слетела, и он различил в разлохмаченной копне этих удивительных волос ободок и черные пуговицы наушников. Естественно. Нынче так принято отдыхать. Все таскают плейер. На работу, на свадьбу, на пляж, на красный свет через дорогу… не считая прополки моркови. Интересно, что она слушала? «Зайка моя, я твой хвостик»? И при этом смеялась… Безусловно, это существо не может быть невестой Марка.

Существо что-то бормотало, лежа на животе, и что-то там делало руками в зарослях пионов. Потом существо зашевелилось, село по-турецки, одной рукой сдвинуло ободок наушников на шею, а другую, обмотанную какой-то веревкой, поднесло к лицу. Господи, да у нее в руке змея!

— Та-а-ак, — сказала девушка зловеще. — Так-так. Это ты, змейская твоя морда, всех лягушек съел? А я, значит, от комаров погибай, да?

Она свирепо хмурила тонкие темные бровки и забавно шевелила яркими пухлыми губами, преувеличенной артикуляцией подчеркивая негодование. Пушистые ресницы были коричневыми, с рыжеватыми выгоревшими концами. Будто цветочной пыльцой припудрены. Интересно, какие у нее глаза?

— У меня есть средство от комаров, — негромко сказал Алексей. — Так что можете гуманно отпустить змею на волю.

Она вскочила на ноги, взметнулась ее роскошная грива, упали на землю наушники, в больших светло-карих глазах мелькнул страх. Свою змеюку она прижимала к груди, да еще и закрывала ее другой рукой. Она что, боится, что он отберет у нее добычу?

Девушка несколько секунд смотрела ему в глаза. Он видел, как уходил из ее глаз страх, как в них появилось что-то вроде облегчения, и она улыбнулась:

— Это не змея. Это ужик. У меня тоже что-то от комаров есть. Гадость вонючая. Все равно не помогает. А вы к тете Наде?

— В какой-то степени, — машинально сказал Алексей. Глаза у нее были даже не светло-карие. Глаза у нее были золотистые… нет, медовые. Да, как свежий мед на свету. — Я вообще-то к своему другу Марку приехал. Слышали о таком?

Девушка опустилась на колени, погладила ужа пальцем по голове, выпустила его в пионовые кусты, подняла свою шляпу, криво напялила ее на голову и только потом поднялась и взглянула на него. Взгляд у нее стал какой-то настороженный. С чего бы это?

— Я всегда буду пить кока-колу, — торжественно поклялся Алексей, глядя на ее шляпу.

— Ни в коем случае, — девушка сняла шляпу и попыталась вывернуть ее наизнанку. — Ужасно вредная гадость. Понавешали везде рекламы, а дети смотрят. Я этот плакат на станции специально содрала… Они, правда, опять повесили… — Она вздохнула, повертела плакат и, скомкав, вытерла им руки. Потом протянула маленькую ладошку: — Ксюша.

Он осторожно сжал ее прохладные тонкие пальцы. Слава богу, это не она невеста Марка.

Она потянула свою ладонь из его ладони, слегка покраснела и смущенно хмыкнула:

— То есть Оксана. Марк не любит, когда меня Ксюшей зовут.

— Так это вы невеста Марка?! — Алексей был ошеломлен. Это невозможно. Тут какая-то ошибка.

— Я… — Оксана вздохнула и покусала губы. — А вы его друг Алексей, я знаю, Марк рассказывал. Я хочу вас попросить… То есть… В общем, не говорите ничего Марку, ладно?

— Что не говорить? — не понял Алексей. — Что вы его невеста? Или что он мой друг?

— Да нет, это можно сказать, — серьезно ответила она. — Не рассказывайте, как я ужа ловила. И что плакат сорвала. И что морковку полола, да еще в таком виде.

— Эта жуткая тайна умрет вместе со мной, — торжественно поклялся Алексей. — А что вы музыку слушали, да еще в таком виде, — об этом можно рассказывать?

— Ни в коем случае, — еще серьезней ответила Оксана. — Тем более что это не музыка, а Жванецкий. Марк его не любит. Или, может, не понимает.

— Это одно и тоже, — задумчиво сказал Алексей. — Понять — значит полюбить. А кто любит, тот и понимает.

— Не скажите, — печально отозвалась Оксана. — Я, например, в своей работа все понимаю. И умею. Правда. А не люблю. А зверей всяких просто ужас как люблю. И совершенно не понимаю, почему они все такие прекрасные.

— Потому что живые, — подсказал Алексей.

— Ну, не знаю… — Оксана криво усмехнулась. — Люди ведь тоже все живые…

— Но далеко не все прекрасные, да? — Они стояли на веранде лицом к лицу, Алексей не отрываясь смотрел в ее медовые глаза и видел в их прозрачной глубине печаль. — Людей вы не всех любите, да, Ксюша?

— Да, — спокойно сказала она. — Пойду, оденусь, вдруг Марк к обеду приедет.

Она скрылась в доме, а он смотрел на закрывшуюся дверь без единой мысли в своей дурной голове. Если не считать мысль о том, что Марк — бревно. Но эту мысль можно было и не считать. Это была не его мысль. И вообще не мысль, а диагноз, поставленный теткой Надькой Марку еще четырнадцать лет назад.

Марк оказался даже большим бревном, чем можно было ожидать. Начать с того, что Оксана, предполагая, что Марк может приехать к обеду, стянула свою роскошную гриву в тугой пучок на затылке, да еще старательно пригладила волосы мокрой щеткой, да еще побрызгала лаком, чтобы ни один завиток, не дай Бог, не высвободился. Потому что Марк, оказывается, не любит растрепанные прически. Более того — она надела черную юбку ниже колен и серенькую невыразительную блузку с длинными рукавами и почти мужским воротником. Марк, оказывается, любит классический стиль и неброские цвета. И уж совсем выбила Алексея из колеи ее попытка запудрить румянец на загорелой мордашке и легкие янтарные веснушки на переносице. Марк, оказывается, считает веснушки несолидными, а яркий румянец — вульгарным.

Что хоть происходит? Алексей не знал, злиться ему или смеяться. Не считая того, что время от времени приходилось напоминать себе, что это не его дело.

Последнюю каплю добавил случай за обедом. Они сидели втроем в необъятной кухне за столом штучной работы, хлебали зеленые щи со сметаной, по методе тети Нади остуженные в холодильнике перед употреблением, запивали их шампанским из разнокалиберных чайных чашек, пробовали привезенные Алексеем всякие ветчинки-колбаски и говорили все одновременно на многоразличные темы, ухитряясь слышать друг друга, и задавать вопросы, и отвечать на них, и смеяться хором, и… в общем, все было хорошо. А потом закипел легендарный теть Надин самовар, и Алексей открыл роскошную коробку конфет — самую большую коробку, которая нашлась в кондитерской, — и тут Оксана сказала:

— Марк ведь скоро не приедет, наверное?

Алексею показалось, что в ее голосе прозвучала надежда. Интересно… Да нет, показалось, конечно.

— Марк вообще-то обещал после четырех, — сказал он.

— А-а, тогда мы успеем, — она живо выскочила из-за стола и побежала в свою комнату. Алексей непонимающе смотрел на втихомолку хихикающую тетку Надьку.

— Абрикосовые косточки, — объяснила тетка Надька. — Все дело в абрикосовых косточках. Маркуша их на дух не переносит, и Ксюшке не велит грызть.

— При чем тут… — начал Алексей, но тут вернулась Оксана с большим полиэтиленовым пакетом в руках. Ее окружало облако волшебного аромата — того, который Алексей уловил на пороге темной комнаты. Ваниль. Или миндаль? Абрикосовые косточки! Конечно, вся ее комната пахла абрикосовыми косточками.

— Ужасно люблю, особенно с шоколадом, — сказала Оксана с довольной улыбкой, шлепая пакет на стол и усаживаясь на свое место. — И ничего в них нет вредного.

— Конечно, нет, — авторитетно поддержал Алексей. — Я их тоже с детства люблю.

— Правда? — обрадовалась Оксана. — А Марк говорит — яд. Как застукает, что я грызу, — прямо из себя выходит. А мне бабушка специально абрикосовые косточки колет и ядрышки сушит. Много насушила, килограмма два. Только все сразу не отдала, понемножку присылает. А то обожрусь. У меня на эту тему никакой силы воли.

Она была той же, какой увидал ее Алексей в саду, когда она смеялась, слушая Жванецкого, и ловила ужа, и обозвала его змейской мордой, гладя при этом его змейскую морду своим нежным прохладным пальцем. Она была все той же сказочной дриадой, несмотря на строгий тугой пучок и строгую длинную юбку. Не считая шелковой серой блузки с длинными рукавами. Это в такую-то жару. Да еще в ожидании жениха. Интересно…

Посла обеда Оксана сказала, что ей надо быстренько диплом допечатать. А то через два дня — последний срок, а она сказала Марку, что уже все сделала, вдруг он спросит, вот ужас-то будет… Алексей обревизовал хозяйство тетки Надьки и решил пока развлечься починкой двери в курятнике. Тетка Надька вертелась рядом, осуществляя руководящую роль и между делом выдавая тонны крайне ценной информации. Через полчаса Алексей уже знал массу подробностей о Ксюшкиных вкусах и привычках, о ее многочисленных дарованиях, о горячей любви к дедушке с бабушкой, о голубой мечте — купить им дом с садом. Марк, судя по всему, об этой мечте даже не догадывался.

— Теть Надь, — задумчиво сказал Алексей, — ты не знаешь, чего это она замуж за него собралась?

— Предложил — она и согласилась, — неохотно сказала тетя Надя. — Что ж тут непонятного… Мне вот другое непонятно — чего это он на ней жениться решил?

— Влюбился, должно быть, — предположил Алексей.

— Так мы про кого говорим? — ехидно сказала тетка Надька, и они понимающе улыбнулись друг другу.

— Может, из-за этого… из-за выигрыша ее? — Алексей неловко поежился. Все-таки подозревать в таком друга… Были же они когда-то друзьями.

Тетя Надя серьезно задумалась и неуверенно хмыкнула:

— Вообще-то ему Ксюшкин выигрыш погоды не сделает. Маркуша сейчас сильно в гору пошел. Хотя… Нет, не знаю. Да и сказала Ксюшка о выигрыше недавно. А заявление они подали два месяца назад, свадьба через месяц.

— Не могу представить, — растерянно сказал Алексей.

— А я, думаешь, могу? — тетка Надька сердито посопела и раздраженно отпихнула ногой суматошного цыпленка. — И вот что я думаю: Ксюшка тоже не может представить, дурочка глупая. Он ведь даже не догадывается, что у девки душа есть. Он же с ней как… с компьютером.

— Тетка Надька, ты-то откуда знаешь про компьютеры? — Алексей преувеличенно изумился.

— Ой, Лешик, плохо ты обо мне думаешь, — тетка Надька задрала нос. — Ксюшка меня уж год обучает. Я и в кубики умею играть, и в шарики. И за машинками гонялась, только стрелять не могу — мне их жалко.

— А где же вы компьютер взяли?

— Так Марк Ксюшке сразу привез. Она ведь на компьютере работает чего-то. И у него в банке, и дома. Говорят, большой специалист наша Ксюшка.

И тут дверь дома распахнулась, и на веранду вылетел большой специалист — Ксюшка была уже опять растрепанная, в коротком ярко-зеленом ситцевом платье и босиком. Она лихо пропрыгала по ступенькам на одной ножке и помчалась к ним, размахивая каким-то листком бумаги.

— Телефонограмма, — радостно доложила она слегка запыхавшимся голосом. — Марк сегодня не приедет, у него еще какие-то дела. Завтра мы приглашены дегустировать китайскую кухню. Он уже и столик заказал. Мне велено одеться как порядочной девушке. Вам, Алексей, велено пригласить для себя даму. Вам, теть Надь, велено не кормить нас завтра обедом. Что делать будем?

Она прямо лучилась откровенной детской радостью. И Алексею вдруг показалось, что радость эта никак не связана с китайской кухней. Ему показалось, что она радуется тому, что Марк сегодня не приедет. Но ведь этого не может быть. Она же его невеста, в конце концов. Алексей поймал себя на том, что и сам сияет, как лужа под солнцем. Он быстро глянул на тетку Надьку, та глянула на него, и они опять понимающе улыбнулись друг другу.

— Ну, что делать, — с покорным видом сказал Алексей. — Будем выполнять указания старших товарищей. Он завтра за нами когда заедет?

— Да не завтра! — Оксана нетерпеливо отмахнулась обеими руками и даже попрыгала на месте. — То есть завтра он заедет, конечно. В восемнадцать ноль-ноль. Но это только завтра… Сейчас что делать будем?

Тетка Надька склонилась над цыплячьей кормушкой, имитируя бурную хозяйственную деятельность и пряча улыбку. Алексей не отрываясь смотрел в оживленное Ксюшкино лицо. Она вдруг смутилась, опустила глаза, отступила на шаг и сказала несколько напряженно:

— То есть… Я не имела в виду… В смысле — у вас, наверное, какие-то свои планы…

У Алексея были свои планы. Не считая того, что планами это пока нельзя было назвать. Скорее — мечты. Но о них он не мог рассказать никому, тем более — невесте своего друга. Марк все-таки был ему другом. По крайней мере, до тех пор, пока не женился на Лариске.

— У меня есть план, — тетка Надька выпрямилась и стояла, задумчиво глядя то на одного, то на другого. — Смородину обобрать надо. Того и гляди падать начнет.

— Какой замечательный план! — восхитился Алексей. — Просто гениальный план! Да, Ксюш?

— Да, — она опять просияла, сложила из Маркушиной телефонограммы самолетик и, не глядя, запустила его куда-то в сторону. — Теть Надь, мы из смородины будем варенье варить или желе?

— В зависимости от трудовых успехов, — важно сказала тетка Надька. — Если очень много соберете — желе. Если просто много — варенье. Если немного — с сахаром протрем. Если совсем мало — так съедим…

— Мы соберем очень-очень-очень много, — решила Океана и вдруг принялась стаскивать платье через голову, но запуталась шевелюрой в застежке, нетерпеливо затопталась на места, дергая и теребя то платье, то собственные волосы, сердито бурча что-то сквозь обернувшую лицо ткань.

Алексей с теткой Надькой опять переглянулись и одновременно тихонько засмеялись.

— Ну и что тут смешного? — обиженно крикнула Оксана из ситцевого кокона. — Я за пуговицу зацепилась. Может, мне кто-нибудь все-таки поможет?

Алексей взял ее за плечи, повернул к себе спиной и стал распутывать длинную прядь волос, обмотавшихся вокруг застежки платья. Ему это удалось бы лучше, если бы он не ощущал так остро, какие шелковые и пушистые эти волосы. И еще если бы он не уловил грустное сочувствие во взгляде тети Нади.

Наконец Ксюшка стащила платье, победно помахала им над теперь уже совсем лохматой головой и распорядилась:

— Теть Надь, ведро и две банки. Алексей, вы тоже раздевайтесь, а то черная смородина практически не отстирывается.

— Да у меня и плавок-то с собой нет, — с сожалением сказал Алексей, не отрывая взгляда от ее закрытого черного купальника. Слишком закрытого, на его вкус.

— Ну, трусы-то какие-нибудь у вас есть, — рассудительно возразила она. — Чего особенного? Посторонних тут нет, кого стесняться?

Нет, это немыслимо. Алексей не помнил случая, чтобы невинное замечание вогнало его в такое смущение. Может быть, потому, что было таким невинным? Она не может выйти за Марка. Не должна. Не имеет права. Если это случится, он просто умрет… Минуточку, кто умрет? Алексей замер с шортами в руках, уставясь в раскрытый чемодан невидящим взглядом. Марк умрет? Естественно, Марка хватит удар, когда он поймет, что Оксана — совсем не та серая мышка, которую он себе придумал. Ну и черт с ним. Он, Алексей, умрет? Наверное, умру, — обреченно признался себе Алексей. Только представить, что Марк смеет дотронуться до этого растрепанного чуда природы с медовыми глазами… Она умрет, вот что самое страшное. Она не помещается в убогих рамках Маркушиных представлений. И никогда не поместится. И умрет, как цветок в хлороформе.

Господи, что же это делается?! Они знакомы всего несколько часов. Не считая того, что она — чужая невеста. Кто он для нее? Совершенно посторонний человек, появился и исчез… «Посторонних тут нет», — вдруг вспомнил Алексей и обрадовался неизвестно чему. Ну, чему ты радуешься? — пытался образумить он себя. Это еще ничего не значит. Она относится к тебе как к… тете Наде.

Может быть. Ну и пусть. Лучше пусть относится как к тете Наде, чем как к Марку. А дальше видно будет.

Алексей решительно натянул старые, затрепанные шорты, которые обычно надевал только дома, несколько смущенно оглядел себя в большом мутном зеркале ободранного шифоньера и вышел из дому.

Оксана ждала его на веранде, сидя в окружении полусонного Буксира, суматошных цыплят и жадно следящей за ними кошки, и рассказывала всей этой живности о преимуществах мирного сосуществования. Услышав его шаги, она вскочила, подхватила со ступенек пустое ведро и нетерпеливо сказала:

— Ну, сколько ждать можно? Солнца совсем мало осталось, так и не позагораем как следует!

Обернулась к нему, скользнула взглядом по его фигуре и откровенно восхищенно ахнула:

— Какой вы красивый, просто необыкновенно! Можно, я потрогаю? — не ожидая ответа, она шагнула к нему и вдруг приложила к его груди маленькую прохладную ладошку.

Алексей быстро перехватил ее руку, закрыл глаза и стиснул зубы, чувствуя, что сейчас он заплачет, или засмеется, или сгребет чужую невесту в охапку и унесет ее далеко-далеко… в свой дом на берегу Ленты. И если Марк или кто-нибудь еще придет, чтобы отобрать ее у него, он встанет на пороге с отцовским ружьем…

— Я, наверное, никогда так не загорю, — завистливо сказала Оксана. — И Марк не разрешает. Говорит, загар вреден для здоровья.

Алексей с трудом разжал пальцы, выпуская ее руку, и открыл глаза, медленно возвращаясь к действительности. Оксана стояла перед ним, помахивая пустым ведром в одной руке, а другую поднеся близко к левому плечу, и сравнивала цвет кожи. Вздохнула, разочарованно щелкнула языком и подняла на него безмятежные медовые глаза:

— Ну, ладно, что ж теперь… Пойдем, да?

И вдруг запнулась, встретившись с ним взглядом, застыла, не отрываясь от его напряженных, горячих, серьезных глаз… Нахмурилась, отвернулась и пошла по ступенькам веранды вниз, в теть Надин сад-огород, в свое царство, в свои дриадские владения

Пусть не сейчас, пусть даже не скоро… Ничего, он подождет. Господи, какой она еще ребенок… Он будет ждать столько, сколько нужно. И дождется. И пусть он сдохнет через две секунды вот на этом самом месте, если позволит кому-нибудь подойти к ней с той же целью ближе, чем на выстрел из старого отцовского ружья.

Оксана сунула дискету в пакет и выключила компьютер. В понедельник мальчики из отдела рекламы распечатают ее дипломную работу, а во вторник она ее отнесет. Защита в пятницу, так что возвращать «на доработку», надо полагать, не будут. Вот как она все хорошо рассчитала. А если что — придумает еще десяток страниц, что ей, жалко, что ли. И перегонит все другим шрифтом и другим форматом. Чтобы пачка листов была раза в два толще. Фигушки кто осилит дочитать до середины. Ничего, все защищаются, и она защитится. Страшновато вообще-то. Надо было послушаться Марка и сделать как все: настричь кусков из литературы-макулатуры, слепить все это под проходным названием, а в конце — список первоисточников страниц на двадцать. Но самолюбие заело. И-е-е-эх, дура ты, Ксюха. Не считая того, что ужасно умная. «Не считая того» — кто так говорит? Алексей так говорит. Леший. Друг Марка. Откуда у Марка такой друг? Тетя Надя рассказывала, как они у нее вместе жили сто лет назад. Учились на экономическом. Дрова пилили. Любили красивую девушку Ларису.

Как-то странно все это. Оксана могла представить все это по отдельности. Марк учится на экономическом. Алексей пилит дрова. И любит Ларису. Марк женится на Ларисе, тоже вполне логично. Но Марка, пилящего дрова, или Алексея, сидящего в аудитории, Оксана представить себе не могла. И уж тем более — Марка, влюбленного в Ларису, пусть даже и очень красивую. Оксана вздохнула и потерла глаза кулаками. Поздно уже. Куда эти часы все время деваются? Ага, вот они. Но стоят. Опять завести забыла. Наверное, час ночи. Или два. Ну и что? Какая тебе разница, — упрекнула она себя за суетное любопытство. Чтобы сказать потом Лерке, что вот, мол, за пару часов закончила диплом печатать, да еще и по страницам разбросать успела… Хвастунишка. Дохвастаешься. Не защитишь — и красней тогда…

Пойти в гамаке покачаться, что ли?

Оксана надела халат, стянула волосы резинкой в хвост, сунула ноги в домашние шлепанцы и отправилась заниматься любимым делом — валяться в гамаке, привязанном за стволы двух старых яблонь, и мечтать о том, как она будет выбирать дом для бабушки и дедушки. Самый лучший дом. С самым роскошным садом. С самым удобным гамаком в том саду. Она будет приезжать в гости к бабушке и дедушке, валяться в гамаке и придумывать, что бы такое им еще подарить…

В темноте она чуть не наступила на развалившегося в неположенном месте Буксира, споткнулась, потеряла шлепанец, наклонилась, шаря в траве, и сердито зашептала, отталкивая мокрый собачий нос:

— Животное ты, вот ты кто! А если бы я тебе лапу отдавила? Небось, плакал бы, да? Небось, меня бы обвинил? А сам под ноги лезешь… Ну, кто ты после этого, я тебя спрашиваю! Отвечай немедленно, нечего мне тут коленку слюнявить…

— Да не ответит он, — донесся из-под яблонь тихий низкий голос, в котором слышалась улыбка. — Он сегодня что-то неразговорчивый.

Оксана замерла, вцепившись в шерсть на спине Буксира, от страха забыв дышать. И только через несколько секунд вспомнила, что в доме сегодня гость: ну да, это же Алексей, кто же еще здесь может быть, да и Буксир чужого не пропустил бы… Но коленки все еще дрожали, и она всхлипнула, с трудом переводя дыхание. Все это было очень похоже на тот случай — ночь, сад и чужой голос из темноты. Только собаки тогда с ней не было.

— Ксюш, ты что это? Испугалась?

Он вдруг оказался совсем рядом, его силуэт закрыл рисунок ветвей на фоне чуть светящегося неба, и на нее пахнуло жарким ароматом большого загорелого тела, какой-то сухой травы и ее любимых абрикосовых косточек.

— Нет… немножко…

Она с трудом выпрямилась, все еще дрожа, и неловко отступила, напоровшись голой ступней на какую-то колючку. Зашипела от боли сквозь зубы, непроизвольно схватилась за его протянутые к ней руки и вдруг поняла, что сейчас заревет.

Главное — и он это понял. Замер на мгновенье, сжимая большими шершавыми ладонями ее локти, чертыхаясь шепотом сквозь зубы, а потом совершенно неожиданно подхватил ее на руки и понес… Куда? Оксана дернулась, пытаясь высвободиться, но он только крепче прижал ее к себе, бормоча что-то успокаивающее и даже укачивая, как ребенка. И тут же опустил в гамак, отошел на шаг в темноту, повозился там и вновь оказался рядом. В руке его снопиком слабого света вспыхнул электрический фонарик, и Алексей быстро мазнул лучом по съежившейся в гамаке фигурке.

— Где? Покажи… Где поранилась? Чем? Как? О, господи… — в голосе его была такая тревога, что Оксана совсем перестала сдерживаться и откровенно заплакала, по-детски хлюпая носом и вытирая обильные ручьи слез длинными рукавами халата. Он тут же плюхнулся в гамак рядом с ней, обхватил ее большими сильными руками, поднял, посадил к себе на колени и крепко прижал к своей широкой твердой груди, гладя по голове и бормоча в ухо:

— Ну, что ты, маленькая? Ну, что случилось? Ну, не плачь… Все будет хорошо, вот увидишь… Ну, что мне сделать? Ты только скажи…

Оксана свернулась клубочком, вцепившись руками в его рубашку и уткнувшись мокрым от слез лицом в его широкое теплое плечо, и плакала в три ручья, и не могла остановиться, потому что она так давно не позволяла себе плакать… И потому, что ей никогда еще не попадалось такого подходящего для этой цели плеча. И потому, что было темно, и никто не видел ее покрасневшего носа и опухших глаз. И потому, что ей было уютно и спокойно в его объятиях.

Он все гладил ее волосы, все шептал спокойные нужные слова, и она постепенно успокаивалась, затихала, впадая в оцепенение, — ни горя, ни страха, ни ожидания, одно большое теплое спокойствие с оттенком усталости.

— Я устала, — сипло сказала она, отрываясь от его плеча и пытаясь освободиться из его теплых рук. — Я вообще никогда не плачу, а тут вдруг… Я, наверное, просто устала.

Он тут же посадил ее рядом, выпустил из объятий и слегка качнул гамак.

— Еще бы, — согласился он серьезно. — Днем — сельхозработы, ночью — сочинение диплома… Кто угодно устал бы.

— А, ерунда все это, — отозвалась она слегка раздраженно и топнула ногой, качнув гамак. — Какая это работа… Я вообще устала. От всего. От жизни.

— Это бывает, со мной сто раз так было… — Алексей не особенно задумывался над тем, что говорить. Ему просто хотелось, чтобы она сидела рядом. Ему хотелось слушать ее чуть осипший от слез голос, и угадывать в темноте ее прелестную заплаканную мордашку, и вдыхать волшебный запах ее волшебных волос. — Это со всеми так бывает. Кажется: ну все, никаких сил больше нет. А потом: раз — и вдруг все меняется. И опять жить интересно.

— Интересно? — Оксана саркастически хмыкнула и шмыгнула носом. — Это что же такое должно измениться, чтобы жить стало интересно?

В ее голосе слышалась горечь. И злость. Алексей помолчал, борясь с острым желанием опять взять ее на руки и укачать, как ребенка, вздохнул и сказал:

— Ну, мало ли… Защита диплома, например.

Она хмыкнула еще саркастичнее и еще сильнее качнула гамак.

— Или, скажем, изменение семейного положения, — продолжал он там же ровным тоном. Она уперлась в землю пятками, затормозив движение гамака, и буркнула:

— Поздно уже. Я спать хочу.

— Или, например, крупный выигрыш, — не обращая внимания на ее слова, продолжал Алексей.

Она опять качнула гамак и подтянула ноги, устраиваясь рядом с ним теплым уютным комочком.

— Вам тетя Надя сказала?

— Нет, Марк.

— А-а… И что мне теперь делать? — В ее голосе слышался искренний интерес.

— Знамо дело, что, — авторитетно ответил Алексей. — Потратить все поскорей, чтобы голова не болела.

— А на что? — Она даже наклонилась к нему, пытаясь в темноте увидеть его лицо.

— Да на что хочешь! Ведь ты же хочешь чего-нибудь?

— Я хочу дом купить. Бабушке и дедушке, — мечтательно сказала Оксана. — Самый лучший.

— Со всеми удобствами? — озабоченно поинтересовался Алексей.

— Со всеми, — решительно подтвердила Оксана. — Но за городом. И чтобы сад был. Большой. Или даже огромный. Это дорого?

— Безумно дорого. Миллиона на два потянет.

— Ух, здорово, — обрадовалась она. — Тогда я еще хочу лошадь, собаку и пистолет.

— Лошадь у меня есть, — похвастался Алексей. — А собак аж четыре штуки, не считая бродячих. Все бродячие всегда почему-то возле моего дома пасутся.

— А пистолет есть? — затаив дыхание, шепотом спросила Оксана.

— Охотничье ружье есть. Старинное. Отец подарил.

— Ружье — это тоже хорошо, — задумчиво сказала она. — А почему тебя Лешим зовут?

Алексей не удивился внезапному обращению на ты, но волна горячей радости обдала его с такой силой, что он даже дыхание задержал и зажмурился.

— Почему? — Она еще ближе наклонилась к нему, задев его плечом.

— Потому что я в лесу живу, — хрипло сказал Алексей. — Потому что я дикий человек, нецивилизованный. Серый и неграмотный. Небритый и нестриженый. И таким желаю предстать.

Оксана тихонько засмеялась, совсем так же, как смеялась, когда слушала Жванецкого. Алексей положил руку ей на плечи, слегка притянул к себе и, наклонившись, близко заглянул в лицо. Почувствовав, как она вдруг вся сжалась, быстро чмокнул в нос и отпустил. Оксана вздохнула, опять коротко засмеялась и с интересом спросила:

— Ты все мои косточки съел?

— Что? — удивился он. — Какие косточки? А-а… абрикосовые. Нет, не все. Половину тебе оставил. Я щедрый.

Она опять вздохнула и сказала теплым голосом:

— Знаешь, мне кажется, я тебя тыщу лет знаю.

— Это ты такая старая? — ужаснулся Алексей, утопая в новой волне горячей радости.

— Не считая того, что я такая мудрая, — гордо сказала Оксана. — По-моему, вот-вот светать начнет. Или мне так кажется? — Она вдруг ахнула, резко наклонилась вперед и свалилась на землю. Не успел Алексей испугаться, как она засмеялась, завозилась под гамаком и встала. — Буксир, скотина бестолковая… Чуть до смерти не напугал. Тапку мою нашел, принес и на ногу мне надеть хотел. Не на ту!

— Действительно, бестолочь, — согласился Алексей. — Я бы обязательно на ту ногу надел. Я умный.

— Ты правда умный, — подтвердила Оксана. — Даже удивительно, откуда у Марка такой… — Она вдруг замолчала, вздохнула и сказала скучным голосом: — Я же просплю все царствие небесное. Мне завтра постирать нужно, книги библиотечные собрать, починить кое-что… И еще в этот китайский кабак неизвестно в чем идти. Ужас какой-то… Пойдем спать, да?

— Пойдем.

Алексей поднялся, взял ее за руку и повел в дом, хотя никакой необходимости в его руководящей деятельности не было — уже и правда светало. Не считая того, что Оксана, судя по всему, могла бы найти дорогу и сама, даже в полной темноте.

На внутренней закрытой веранде они остановились, улыбнулись друг другу и разомкнули руки.

— Спокойной ночи, — сказал Алексей, не двигаясь с места.

— Где ночь? Какая ночь? Не вижу никакой ночи, — сказала Оксана, тоже не двигаясь с места.

— Виноват. Исправлюсь, — покаялся Алексей. — Спокойного утра.

— То-то… — Оксана потерла кулаками припухшие от слез глаза и сладко зевнула. — И впредь чтобы не повторялось. Спокойного утра.

Они опять улыбнулись друг другу и разошлись в разные стороны: он — в отведенный ему гостевой закуток на застекленной веранде, она — в свою крошечную темную комнатку, пропахшую абрикосовыми косточками.

Марк говорил, что абрикосовые косточки пахнут синильной кислотой. В первый раз при мысли о том, что она нарушает очередной запрет Марка, Оксана не ощутила чувства вины или страха, ставших уже привычными за последние месяцы. Она вообще ничего не ощутила, если не считать легкого раздражения и внезапной необъяснимой жалости к этому взрослому, серьезному, надежному, красивому, богатому, преуспевающему… — что там еще? — человеку. Ее жениху. А она — его невеста. Свадьба почти через месяц. В душе шевельнулось знакомое чувство паники, но тут же она вспомнила, что Леший будет здесь еще целых две недели, и мгновенно уснула.

Оксана проснулась в таком радостном настроении, в каком она просыпалась много-много лет назад, когда все у нее было хорошо, когда ее любили папа и мама, когда она была их светом в окне, когда каждый новый день начинался с ожидания праздника. Она полежала в темноте, соображая, с чего бы ей было так весело, и тут же вспомнила прошлую ночь и свою истерику при свидетелях. Ну, при одном свидетеле, но все равно… Фу ты, стыд какой! Сколько лет даже в подушку не ревела, а тут — нате вам, в чужую манишку. Точнее — плечо. Да еще не чье-нибудь плечо, а плечо Лешего. Как она теперь ему в глаза смотреть будет?

— Как я в глаза людям смотреть буду? — вдруг донесся сердитый голос тети Нади. — Ты вообще думаешь, что говоришь?

— Тише, Ксюшку разбудишь.

Это голос Алексея. Он улыбается. По его голосу всегда слышно, когда он улыбается. Тетя Надя сбавила тон, и они о чем-то заспорили на кухне. Интересно, о чем? Не слыхать. Шепчутся, ее будить не хотят.

Оксана подхватилась с узкого жесткого диванчика, который служил ей постелью, накинула халат, краем сознания отметив, что от халата неуловимо пахнуло чужим запахом, и босиком пошлепала в кухню, где за монументальным дубовым столом совершенно ручной работы сидели нос к носу Алексей и тетя Надя, энергично шепча что-то в лицо друг другу и время от времени размахивая перед носом собеседника руками.

— Что за шум, а драки нет? — строго спросила Оксана. У нее получилось бы гораздо строже, если бы голос не был таким сонным. — Кто у кого игрушку отнял? Кого в угол ставить?

Они оба тут же обернулись к ней, заулыбались при виде ее розовой мордашки под копной встрепанных, неровно выгоревших кудрей, криво запахнутого на тоненькой фигурке фланелевого халата шестьдесят какого-то размера, подпоясанного куском веревки с висящей на ней бельевой прищепкой, ее смуглых босых ног — на одной ноге уже светлеющий синяк, на другой — совсем свежая царапина, — привычно переглянулись и одновременно засмеялись.

— Вы чего смеетесь? — Оксана шлепнулась на табуретку и уцепила с тарелки самый толстый ломоть ветчины. — Вы надо мной смеетесь?

Она набила ветчиной рот и, не вставая, повернулась к буфету в поисках чашки.

— Не вертись на табуретке, когда-нибудь так грохнешься — костей не соберешь, — проворчала тетя Надя, пряча улыбку, поднялась, достала из буфета большую фаянсовую кружку и поставила ее перед Оксаной. — И не садись на угол, сколько раз повторять. Семь лет замуж не выйдешь. И умылась бы хоть…

— Не больно-то и хочется, — ответила Оксана, наливая в кружку кипяченой воды из большого стеклянного кувшина, в котором кипяченую воду студили специально для нее.

— Чего тебе не хочется? — Алексей поймал ее взгляд и не отпускал его своими серьезными горячими глазами. — Умываться или замуж?

Ее глаза вдруг помрачнели, ярко-малиновые губы сжались, а тонкие коричневые бровки сошлись на переносице. Но ответила она тем же мягким сонным голосом:

— Я умывалась уже. Совсем недавно, перед сном.

— Опять ночью в гамаке качалась? — догадалась тетя Надя. И объяснила Алексею: — Все время с Буксиром вдвоем по ночам в гамаке сидят. Не понимаю, что в этом хорошего.

Алексей открыл было рот, но Оксана опередила его:

— А вот Леший понимает. Понимаешь, да? — Она вопросительно глянула на него, и он важно кивнул. Оксана тоже кивнула и объяснила тете Наде: — Он ночью тоже в гамаке качался.

— Ну-у-у?! — преувеличенно изумилась тетя Надя, остро глянув на Алексея, и тут же отвела глаза. — Еще один полуночник на мою голову. Но он-то хоть проснулся рано, а ты вон дрыхнешь до полудня.

— Как до полудня? — Оксана испуганно вскинула густые лохматые ресницы и замерла, не донеся чашку до рта. — Уже полдень? Ужас какой-то… Ничего не успею! Да еще этот китайский ужин, чтоб он провалился…

— Во, тетка Надька тоже, видать, китайскую кухню не любит, — печально вставил Алексей. — Не хочет идти в ресторан в качестве моей дамы.

Тетя Надя в сердцах плюнула и отвернулась к плите, без всякой надобности поправляя крышку на кастрюле с кипящим бульоном. Оксана непонимающе смотрела то на нее, то на Алексея, потом вдруг обрадованно ахнула, засияла, схватила тетю Надю за руки и, заглядывая ей в лицо, заворковала льстивым голосом:

— Тетечка Надечка, ну пойдем с нами, а? Ну, пожалуйста, ну, миленькая, ну, пойдем! Мы там недолго будем, как надоест — так и уйдем. Леш, скажи ей, ведь правда? Тетечка Надечка, ну, я умоляю!

— И эта туда же, — рассердилась тетя Надя, пытаясь освободиться. — Отстань от меня! Оба совсем рехнулись.

Оксана вскочила, опрокинув табуретку, подхватила необъятные полы своего халата и со стуком ахнулась на колени, обхватив тетю Надю за ноги и уткнувшись лицом ей в подол. Она не переставала что-то неразборчиво бормотать жалобным голосом, и тетя Надя пришла в крайнее замешательство. Наверное, ни разу в жизни тетка Надька так не терялась, отметил Алексей с удовольствием. Но Ксюшка-то какова! Он с восхищением смотрел на фигурку, умоляюще прильнувшую к ногам окаменевшей тетки Надьки, и сам уже был готов встать на колени рядом с Ксюшкой для полноты драматического эффекта. Но тут Оксана подняла лицо, и Алексей увидел ее умоляющие глаза.

— Теть Надь, для меня это очень важно, — серьезно сказала Оксана и потерлась подбородком о теть Надины колени. — Если бы вы только знали… Пожалуйста, пойдемте! Пожалуйста, а?..

Алексей ясно видел, до какой степени Ксюшка жаждет согласия тетки Надьки. И та видела. Мягко толкнула Ксюшку в лоб ладонью, освобождаясь от ее хватки, и буркнула расстроенно:

— Сбрендила девка… Сроду я по ресторанам не ходила, а на старости лет попрусь! Да мне и не в чем.

— Так и я ни разу не ходила, — привела веский аргумент Ксюшка. — И мне не в чем. А вот вам как раз и есть в чем!

Она вскочила и ветром умчалась в свою комнату, откуда сейчас же донеслись грохот, стук, гром и Ксюшкино веселое чертыхание.

— Ой, сбрендила девка, — повторила тетя Надя и растерянно глянула на Алексея. — А все ты со своими дурацкими идеями. Что вот мне теперь делать-то с вами?

— Все, теть Надь, — обреченно сказал Алексей. — Теперь уже ничего не поделаешь с нами. Придется тебе с нами в кабак идти.

— Ужас какой-то, — начала было тетка Надька с Ксюшкиной интонацией.

И замолчала, с открытым ртом уставясь Алексею за спину. Он оглянулся, ожидая увидеть бог знает что, судя по выражению лица тетки Надьки — не меньше, чем летающую тарелку. Из своей комнаты вышла Оксана, неся в высоко поднятых руках пластиковый прозрачный мешок на вешалке. Под пластиком мерцала дорогой тканью какая-то одежда.

— Ты чего это? Ты это к чему? — забормотала тетя Надя, и Алексей опять отметил то, чего не видел у нее никогда раньше, — панический страх.

— Леш, помоги, — Оксана подошла к нему, Алексей встал, и она вручила ему вешалку с испугавшим тетку Надьку нарядом. Оксана ловко стащила мешок, и Алексей увидел роскошный брючный костюм цвета топленого молока. Шелковый, наверное… Он в этом не понимал. Но то, что костюм роскошный, — это понимал даже он.

— Вот вы в чем пойдете, — решительно сказала Оксана, и Алексей потерял дар речи. А уж чего ожидать от тетки Надьки…

— А ты в чем пойдешь? — неожиданно деловито спросила тетка Надька, и Алексей потерял способность мыслить.

— В бабушкином платье, — сказала Оксана, и Алексей почувствовал, что теряет способность стоять без посторонней помощи.

— Во Маркуша обрадуется, — ехидно хмыкнула тетка Надька. — А че, я согласная. Имеем право повеселиться раз в жизни или как?

— Я тоже хочу повеселиться раз в жизни, — робко встрял Алексей. — Мне кто-нибудь объяснит?

— Мы все идем в китайский кабак. — Оксана глянула на него сияющими глазами, и он тут же заулыбался. — Тетя Надя — в моем брючном костюме. Я — в бабушкином свадебном платье. А ты в чем?

— А мне все равно, — лихо сиганул в омут Алексей. — В чем скажешь. Только у меня с собой барахла немного. Зато три галстука есть. Один лучше другого.

— Ладно, выберем что-нибудь, — пообещала Оксана. — Теть Надь! Я в ванную первая, у меня волосы долго сохнут. Потом — вы. Потом — Алеша. Леш! Повесь костюм в теть Надиной комнате. Вытащи все свои вещи, я потом посмотрю. Теть Надь! Найдите бежевые тапочки — те, которые я привозила. Нечего их без толку хранить, вы их сегодня наденете. Леш! Вынь большое зеркало из своего шкафа и принеси сюда, вот в этот угол. Теть Надь! Вы не знаете, куда я бисерные серьги дела?

Все это Ксюшка говорила, одновременно допивая свою кипяченую воду, сдергивая с веревки, натянутой на открытой веранде, большое махровое полотенце, открывая кран над ванной, включая колонку, влезая на табуретку, чтобы достать с верхней полки буфета пакет с какой-то сухой травой, и еще миллион каких-то дел, но за всем Алексей не успевал следить. Он стоял, держа вешалку с костюмом на вытянутых руках, и обалдело вертел головой, стараясь не упустить из виду мелькавшую туда-сюда Ксюшку.

— Эй, командир, — окликнул он ее, когда она уже потопала в ванную. — Я забыл, кто мне спинку-то потрет?

— Все вопросы — к тете Наде, — строго сказала Ксюшка, закрывая за собой дверь. И уже из-за двери крикнула: — Теть Надь! Назначаю вас своим заместителем по оргвопросам и по всем остальным вопросам, связанным с вопросами развивающихся товарищей… а также граждан, господ и братьев по разуму. Да, к вопросу о братьях по разуму: кто сегодня Буксира кормил? Небось, зверь так и ходит голодный? Ну, ничего доверить нельзя, все самой приходится…

Она еще что-то говорила, но плеск воды и шум душа заглушали слова. Алексей стоял все в той же позе посреди кухни и тихо смеялся, не отрывая взгляда от двери ванной.

— Эй, — привел его в чувство ехидный голос тетки Надьки. — Ты чего это распоряжения не выполняешь? Велено повесить костюм в моей комнате и вывалить твое барахло всем на обозрение. И Буксира накормить.

— Это превышение власти, — возмущенно сказал Алексей. — Использование служебного положения в личных целях. Насчет кормежки Буксира прямых указаний не было.

— Кто у нас зам по всем вопросам? — возразила тетка Надька, ведя его к себе в комнату и показывая, куда вешать костюм. — А зам — это, можно сказать, половина начальника. Я начальник — ты дурак.

— Ты — полуначальник, — возразил Алексей.

— Ну, Лешик, обижаешь… Если я полуначальник, стало быть, ты — полудурок?

Как он любил болтать с теткой Надькой вот так, не на тему, просто куда кривая разговор вывезет. Они болтали так еще четырнадцать лет назад, оба искренне наслаждаясь неожиданными зигзагами беседы, испытывая глубочайшую благодарность друг к другу за умение не обижаться на сознательное ехидство и нечаянную резкость, дружно развлекаясь стараниями Марка постичь смысл их безудержного трепа. Правда, Марк недолго старался. Старайся, не старайся, а моча не «Шанель» номер пять, как говорила в таких случаях тетка Надька.

— Тетка Надька, — строго сказал Алексей, угрожающе пошевелив бровями на «полудурка». — Знаешь ли ты, что ты самая замечательная тетка Надька на всем белом свете?

— А то! — с удовольствием согласилась она. — А вот в Ксюшкин костюм влезу — и буду самой замечательной не только на всем белом свете, но и в его окрестностях! — Она хихикнула, прищурив один глаз и забавно сморщив нос. — А с Маркушей-то что будет, нет, ты только представь!

— На раз в маразм впадет, — мечтательно предположил Алексей.

— Да в маразм он еще в третьем классе средней школы впал, — отмахнулась тетка Надька. — Нынче что-то особое будет, попомни мои слова.

— А Ксюшка замуж за него собралась, — с неожиданной для себя бессильной яростью сказал Алексей. — Ну, куда ты-то смотрела?

— Ой, Лешик, поосторожней ты с Ксюшкой… — Тетя Надя вдруг посерьезнела и подняла на него тревожные глаза.

— Да ты что?! — рассердился Алексей. — Что ты обо мне такое думаешь, бессовестная ты тетка?

— Ничего я о тебе не думаю. Надо мне о тебе думать, как же… Я о тебе и так все знаю… — Тетя Надя потерла ладонями лицо и протяжно вздохнула. — О-ох-хо-хо… Дело не в тебе, Лешик. Все дело в Ксюшке. Знаешь что, пойдем-ка в сад, пока Ксюшка купается. Она в ванне всегда по часу сидит, успеем поговорить.

Вот, значит, как. Вот, значит, почему Ксюшка по ночам плачет. И ведь не понял ничего, дурак такой. Ну да, маленькая девчонка, здоровая, красивая, да еще и черт знает какие деньжищи при ней — что, мол, ей-то на жизнь обижаться? Во дурак-то. Один ты, козел, в жизни настрадался. Да что все твои неприятности по сравнению с бедой этой девочки?

Алексей закрыл глаза и сжал зубы, представив, как должна была испугаться Оксана прошлой ночью, когда он оказался рядом с ней в темноте, в саду, да еще за руки стал хватать… И как она окаменела, маленькая, когда в гамаке он обнял ее за плечи. Хорошо хоть хватило ума не лезть с нежностями, совсем все испортил бы…

— Щенки эти как поняли, что им с девкой не сладить, так бить ее принялись. Ногами. — Тетя Надя рассказывала тусклым голосом, не глядя на него, крепко сжимая на коленях сомкнутые в замок руки. — Два ребра сломали, ключицу, одну рану зашивать пришлось… От синяков вся черная была… Мне бабка ее все рассказала, когда прошлый раз приезжала. Если бы не отец — на всю жизнь, поди, искалечили бы ребенка. Или вовсе убили бы, сволочи пьяные… Отец как раз со смены шел, он у нее машинистом был. Прям через садик тот и шел, и услышал что-то, даже и не знал, что эти падлы его дочку пытают. Налетел на них, да обоих сразу и сшиб. Он сильный мужик был, молодой совсем, сорока еще не было. Ксюшка без памяти была, а тут очнулась и позвала: папа, мол, помоги подняться. Ну, он как ее узнал, так этих щенков задохлых сгреб, да лбами-то и стукнул. Кинул обоих через забор, а Ксюшку на руки — и домой, подъезд-то ихний — вот он, через двор перейти, метрах в двадцати всего. «Скорая» приехала — он сам о тех подонках вспомнил, показал, где их оставил. Один к тому времени очухался уже, смыться хотел, да с вывихнутой ногой не больно-то смоешься. «Скорая» уж сама милицию вызвала, те — протокол писать, то, се… Все как положено. Ксюшку — в больницу сразу, мать с отцом, конечно, с ней, отец вообще двое суток от нее ни на шаг не отходил, выгнать его из палаты пытались, так он — ни в какую. Хоть, говорит, стреляй, не уйду. Я, говорит, нянечкой здесь буду работать бесплатно, пока дочка не поправится. И ведь работал: мыл, мел, судна таскал. Да… А на третий день за ним милиция пришла, прямо в больнице и арестовала. За бандитское нападение на тех сучков. Один из них, кто постарше, сыном какой-то шишки оказался. Его папаша вовсе отмазал — сотрясение мозга, мол, было, тяжелая травма, зона для здоровья очень вредная. Ну, не знаю, как там получилось. Второго, однако, посадили. Вроде ненадолго — ему восемнадцати тогда еще не было. А отец Ксюшкин в тюрьме умер, до суда еще. Она из больницы только вышла, а на следующий день им сказали, что он умер. Сердечная, мол, недостаточность, во как. И хоронили его в ее день рождения. Ей тогда как раз шестнадцать исполнилось.

Алексей сидел за вкопанным в землю столом, уткнувшись лбом в некрашеную шершавую столешницу, закрыв голову руками — как под бомбежкой. Тетя Надя долго молчала, вздыхала, покашливала, потом протянула руку и непривычно робко коснулась его головы:

— Ну, чего ты, а? Ладно уж, все прошло, зря я тебе, наверное…

Алексей поднял голову, минуту смотрел на нее невидящим взглядом, потом сказал спокойно и даже отрешенно как-то:

— Я их убью.

Тетя Надя положила свои теплые ладони на его каменно сжатые на столе кулаки и криво усмехнулась:

— Нет, Лешик. Опоздал. Этот-то, папин выродок, после того и года не прожил. Сам подох, да и подох-то как, тьфу, прости, господи… Собственной блевотиной по пьяни захлебнулся. А второго еще через год в зоне пришибли.

— Мало им, — все также спокойно сказал Алексей. — У падали еще родня осталась. Кто у этой… блевотины отец?

Тетя Надя встала, перегнулась через стол и сильно похлопала Алексея ладонями по щекам. Села, посмотрела в его возвращающиеся к жизни глаза и сухо сказала:

— Я тебе зачем все это говорила? Я тебе все это говорила, чтобы ты о Ксюшке думал. А ты о чем думаешь?

— Ксюшка… О, господи… — Алексей закрыл ладонями лицо и передернул плечами, как от озноба. — Как же она пережила все это?

— Да не пережила она еще, вот в чем беда, — с досадой сказала тетя Надя. — О чем я тебе и толкую. Тогда-то совсем плохо было, так плохо, что девку даже лечить хотели… Ну, у этих, у психических… Она в школу перестала ходить, на улицу совсем не выходила, да и дома ничего не делала — сидела просто так или лежала. Даже книжек не читала и телевизор не смотрела. Ну, дед с бабкой — отцовы, не материны — к себе ее забрали, в деревню, они где-то под Курском живут. Там она потихоньку оживела, может, к матери и вернулась бы потом, да мать через год опять замуж вышла. Ксюшка и не захотела возвращаться. Школу в деревне закончила. Бабка у нее в той школе раньше учительствовала, так договорилась, чтобы экзамены сразу, чтобы тот год, что Ксюшка пропустила, не пропал. Как это называется? Экстер… Ну, ты знаешь. Ей разрешили, она во всех классах отличницей была. А потом в Москву поехала и сразу на журналистику поступила. С тех пор все в Москве. Училась, работала. Не хочет она у своих стариков деньги брать, а с матерью они что-то не очень дружатся. Теперь она к матери не вернется, наверное. А работала, чтобы на дом деду с бабкой заработать, вот глупенькая… С работами тоже не все слава богу. В Маркушином банке — это у нее пятое место. На всех прежних, бывало, чуть только попривыкнет — какой-нибудь кобель непременно приматываться начнет. А она этого на нюх не переносит, знамо дело, в детстве уже напуганная. Поверишь, с ножом ходила! Вот ведь беда… У Марка в банке тоже один сучок полез, так она его стулом чуть не пришибла. Шуму было!.. Ксюшка опять уходить собралась, да Марк добился, чтоб того поганца уволили. Ксюшка и осталась. Маркуша — первый начальник, который к ней без рук… — Тетя Надя замолчала с открытым ртом, тараща глаза от внезапного озарения. — Слушай! А ведь и правда! Вот тебе и почему она замуж за него собралась… Она же, дуреха, решила, что раз этот манекен ее за коленки не хватает, значит — приличный человек. Да еще и заступился за нее, этого… стулом травмированного выгнал. Вот какое дело, я думаю. Она его не боится.

— Как же, не боится! — фыркнул Алексей. — Она вон только думала, что Марк на обед заявится, и то уже сама не своя. Как замороженная.

— Да нет, Лешик, тут дело другое. Вообще-то она всегда такая. Как замороженная. Сама своя она только со стариками своими да со мной вот еще. Да со зверьем всяким. А при чужих — как неживая. Как какой-нибудь компьютер ихний.

— А при Марке? — напряженно спросил Алексей.

— И того хуже… — Тетя Надя раздраженно передернула плечами. — При Марке она вообще как выключенный компьютер.

— А при мне? — Алексей сам удивился, услышав свой сдавленный голос.

Тетя Надя помолчала, пожевала губами, с непонятной печалью глядя на него, и нехотя ответила:

— Тебя Ксюшка за чужого не держит. Я даже удивляюсь… Я тебе про нее к чему рассказала-то? Ты, Лешик, хороший, я знаю. Ты нарочно никого не обидишь. Но ведь мужик — он и есть мужик. Мужик такого иногда наворочает! И не со зла, и не сглупа, а с того только, что мужик. Ты не сердись, Лешик, но я-то вижу, как…

— Эй, двоечники, прогульщики, сачки и халявщики! — донесся с веранды жизнерадостный Ксюшкин голос. — Всех уволю без права переписки! Бульон почти выкипел. Буксир стащил со стола колбасу, цыплята доедают печенье. Теть Надь! Я ванну сполоснула, вам погорячей наливать?

Тетя Надя смотрела через плечо Алексея, и лицо ее светлело, глаза улыбались, руки успокаивались. Алексей сидел ссутулившись, обхватив себя за плечи, и боялся оглянуться. Его заживо сжирало огромное, острое, непереносимое чувство вины. Ни разу в жизни он не испытывал ничего похожего.

— Не дрейфь, Лешик, — тихо буркнула тетя Надя, быстро глянув на него. Потом поднялась и пошла к веранде. — Ксюш! Теперь Леший в ванну полезет, он сильно грязный. А я потом, под душиком. Щас мы с тобой пока фрак ему придумаем…

Алексей стоял под холодным душем до тех пор, пока его коричневая кожа не приобрела фиолетовый оттенок. Мудрая тетка Надька, добрая тетка Надька — загнала его в ванную, чтобы не оставлять перед Ксюшкиным взглядом сразу. Ему нужно было время, чтобы хоть чуточку прийти в себя. И под ледяным душем он постепенно пришел в себя. Не считая того, что он уже никогда не будет собой прежним.

Алексей растерся жестким, как терка, полотенцем, натянул за неимением банного халата белые слаксы и вышел из ванны, с интересом прислушиваясь к голосам, доносящимся с веранды.

— Да что ты, — убедительно ворковал голос тетки Надьки. — Такой хороший костюм, солидный. Дорогой, видать.

— Ни в коем случае, — категорично возражала Ксюшка. — В сером костюме будет Марк.

— Откуда ты знаешь? — начала тетя Надя, чихнула и засмеялась. — Правда… В чем же Маркуше еще и быть. Что ж теперь, Лешику голому идти, что ли?

— Я согласен, — сказал Алексей, выходя на веранду, где уже громоздилась огромная раскладная гладильная доска, а на плетеном кресле горой лежал его незамысловатый гардеробчик.

— Ну, еще бы, — с легкой ехидцей пропела тетя Надя. — Такому красавцу — и одеваться!

— Правда, — подтвердила Ксюшка, улыбаясь Алексею и откровенно разглядывая его с ног до головы. Вдруг она хлопнула себя ладонью по лбу и обрадовано ахнула: — Все, придумала! Снимай штаны.

— Зачем? — удивился Алексей. — Не, я, конечно, согласен и голым пойти, но до вечера еще время есть. Может, я пока в штанах побуду?

— Снимай, снимай! — Ксюшка уже деловито суетилась, вытягивая на веранду хвост удлинителя и включая утюг. — Ты в этих штанах в кабак пойдешь. И в коричневом пиджаке. Жаль, бежевой рубашки нет. Ну, ничего, можно и в белой.

— Я в коричневом пиджаке по грибы хожу, — сообщил Алексей неуверенно.

— Ничего, разок в ресторан сходишь, грибы не обидятся… — Ксюшка копалась в его шмотках на кресле, и Алексей поймал себя на том, что это ему приятно. Интересно. Сколько он себя помнил, он терпеть не мог, когда трогают его вещи.

— А ведь и бежевая рубашечка есть, — неожиданно сказала тетя Надя. — Помнишь, Леш, ты в прошлый приезд крышу чинил? Рубашку снял, да на чердаке и забыл. А она бежевая. Я ее тогда же и постирала, и погладила, и в шкаф повесила. Щас принесу.

Тетя Надя ушла за рубашкой, Алексей, прихватив шорты, ушел в свой закуток переодеваться, а Ксюшка застелила гладильную доску свежей простыней и разложила на ней полотняный пиджак бронзового цвета, в котором Алексей однажды действительно ходил по грибы. В шампиньоновую теплицу своего хорошего приятеля Юргена Пампеля, когда был у него в гостях на ферме под Франкфуртом-на-Майне. Ему ужасно хотелось рассказать это Ксюшке, но он не решился. Он скромный.

Тетя Надя заявила, что ей глубоко плевать на садистский приказ Марка не кормить народ перед ужином в ресторане, и они втроем, не считая Буксира, прекрасно просидели за поздним обедом почти до пяти часов.

— Ешь, ешь, — поощряла тетя Надя то одного, то другого, сама уминая все подряд с завидным аппетитом. — Еще неизвестно, что там подадут. Я слышала, что китайцы даже червяков жарят.

— Да нет, — успокаивал Алексей. — Это не червяки, это трепанги.

— Ужас какой-то! — с Ксюшкиной интонацией пугалась тетя Надя. — Одно название чего стоит… трепанги. Что хоть это такое?

— То же самое, только в море живут.

— Да не слушайте вы его, это он так шутит, — вмешалась Ксюшка, увидев, как вытягивается лицо тети Нади. — Леш, хватит людей дразнить. И вообще уже одеваться пора.

…Алексей при полном параде сидел в плетеном кресле на веранде и прислушивался к голосам в доме. В общем-то, прислушиваться было особо не к чему — Ксюшка и тетя Надя, насколько он понимал, не обменялись за последние полчаса и десятком слов. Зато процедура одевания сопровождалась непрерывным смехом: то коротким, внезапным, страшно заразительным смешком Ксюшки, то ехидным, тоненьким хихиканьем тети Нади, то дружным дуэтом хохота. Алексей прислушивался и улыбался, представляя, что могло вызвать такое веселье. Тетя Надя в Ксюшкином костюме — это уже класс. Марк хлопнется в обморок. А Ксюшка в бабушкином платье. Свадебном. Интересно. Что бы это могло быть? Алексей попытался представить, как могло выглядеть свадебное платье Ксюшкиной бабушки, но ничего, кроме кринолина, не представлялось. Нет, кринолин — это вряд ли. Это, кажется, из прошлого века. Или позапрошлого? Ну, все равно, Марк хлопнется в обморок дважды. За его спиной скрипнула дверь, и голос тети Нади чопорно произнес:

— Прошу прощения, месье, вам пришлось ждать…

Алексей оглянулся и тут же вскочил, шаркнул ножкой, со всей доступной ему элегантностью кланяясь и восторженно закатывая глаза:

— Мадам! Я потрясен. Позвольте ручку…

— Не хватай, — строго сказала тетя Надя, отводя в стороны руки с растопыренными пальцами. — У меня маникюр, не видишь, что ли? Еще не высох.

Тетя Надя была великолепна. Тяжелый мерцающий шелк свободными складками драпировал ее маленькую тощенькую фигурку, рукава пиджака были закатаны почти до локтей, открывая тонкие загорелые руки с тяжелыми широкими браслетами, сплетенными из мелкого жемчуга, длинные нитки таких же жемчужин служили серьгами, такие же жемчужины поблескивали в густом пучке волос на затылке. И все это — шелк, украшения, узкие золотистые туфельки без каблука, даже совершенно непривычный бледно-розовый лак на коротко остриженных ногтях, — все это очень ей шло. Тетка Надька, безусловно, была красавицей. Жаль, что Ксюшка не надела этот костюм.

— Знай наших, — довольным голосом сказала тетя Надя, насладившись произведенным эффектом. — Это ты еще Ксюшку не видал. Ксюш! Скоро ты там?

— Сейчас-сейчас-сейчас, — запела Ксюшка из-за двери. — Я резинку не могу найти. Теть Надь, вы не знаете, куда я белую сумку дела?

Дверь опять скрипнула, чуть приоткрылась, и в щель вылетели Ксюшкины тапочки. Алексей машинально наклонился, подобрал их и поставил в угол. А когда выпрямился и увидел Ксюшку, то не сразу вспомнил, что пора бы и вдохнуть. Это и есть бабушкино платье?.. Это было что-то вроде кольчужки, сплетенной из перламутровой нити, оставляющей открытыми руки и шею, мягко обхватывающей безупречную фигурку маленькой дриады. Рисунок плетения больше всего напоминал морозный узор на стекле, плотный вверху и постепенно переходящий в ажур к подолу сильно расширенной юбки чуть выше колен. Впечатление усиливали белые кружевные туфли на невысоком тонком каблуке.

— Значит, бабушкино платье, — по возможности спокойно сказал Алексей. — Ну-ну.

— Ну да… — Ксюшка покружилась перед ним, широкий ажурный подол заструился, обнимая ее ноги, взметнулась пышная грива неровно выгоревших кудрей, и Алексей опять забыл дышать. — Это бабушка мне связала. Для свадьбы. Правда, здорово?

Ах, да. Свадьба. Проклятье. Ничего, разберемся.

— Жених не должен заранее видеть платье невесты, — чужим голосом сказал Алексей. — Плохая примета.

— Наплевать и забыть, — жизнерадостно сказала тетка Надька.

— Тем более что Марк ни за что не согласится на такое платье, — так же жизнерадостно сказала Ксюшка, стягивая волосы резинкой в пышный кудрявый хвост.

— А его что, кто-нибудь заставляет это платье надевать? — спросил Алексей, и они втроем принялись хохотать, и хохотали несколько минут подряд, до тех пор, пока не приехал Марк.

Ни в какой обморок Марк, конечно, не хлопнулся. Слишком хорошо они о нем думали. Правда, глаза его слегка остекленели и холеное красивое лицо пошло красными пятнами, когда он узнал в изысканной даме тетку Надьку, а в кудрявой дриаде — Оксану. Но видимым усилием воли он справился с потрясением и даже сказал какой-то вымученный комплимент тете Наде до того, как та пошла к соседке, — предупредить, что все уходят и Буксира спустили с цепи. Но как только за тетей Надей хлопнула калитка, Марк повернулся к Алексею и выдал с откровенным раздражением:

— Леший, ты когда-нибудь изменишься, а? Ты что, назло мне или как?

— Ты о чем? — невинно захлопал глазами Алексей. — Тебе что, мой галстук не нравится? — Он нежно погладил свой галстук с багровым кленовым листом на золотисто-коричневом фоне. — По-моему, он очень гармонирует с… э-э… ботинками.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я! — Марк дернул щекой и хрустнул пальцами. — Кстати, твой галстук мне тоже не нравится. Но, знаешь, это дело вкуса… или отсутствия вкуса. Но что касается тети Нади — это, знаешь… я просто слов не могу найти!

— Точно, — согласился Алексей. — Я сам обалдел, когда увидел. Классная тетка, скажи?

— Да при чем тут… — Марк опять дернул щекой и торопливо прижал ее ладонью. — Я согласен, тетя Надя выглядит неплохо. Но, знаешь, мы все-таки не на маскарад собрались. Я на ужин солидного клиента пригласил, из Англии. А ты — тетю Надю. Ну, знаешь…

— Ничего, тетя Надя не обидится, — лучезарно улыбнулся Алексей в белые от злости глаза Марка. — Тетя Надя у нас широкой души человек. Она, если надо, и англичанина за столом потерпит.

Пару секунд ему казалось, что Марк сорвется в истерику. Но тут Ксюшка произнесла ровным тихим голосом:

— Леший, а давай дома поужинаем? Ну его на фиг, этот китайский кабак.

Марк дернулся, будто его шилом кольнули, и стремительно обернулся к ней:

— Оксана! Что это за лексика? И потом, я же столик заказал! Людей специально пригласил! Мистера Фокса с супругой! Они хотели с тобой познакомиться!

— Ну? Кто бы мог подумать, — равнодушно сказала Ксюшка. — А зачем?

— Что значит — зачем? — удивился Марк. — Если мы будем партнерами, нам придется и семьями встречаться. Это часть бизнеса, это же понятно. И почему ты сделала такую прическу? Хвост какой-то, даже странно!

Оксана резко рванула стягивающую волосы резинку и встряхнула освобожденной кудрявой копной. Голос стал еще тише и спокойнее:

— Так лучше?

— Господи, конечно, нет! — все-таки Марк, похоже, хлопнется сегодня в обморок. — Ты же не можешь в таком виде показываться на люди! Причешись как-нибудь, пучок завяжи… У тебя же всегда была вполне приличная прическа! И помаду посветлей надо выбирать. Яркая косметика — это, знаешь, вульгарно.

Оксана молча смотрела на Марка спокойным непроницаемым взглядом. Алексей вздохнул и сказал с откровенной жалостью:

— Маркуша, ты не понял. На Ксюшке никакой косметики. Она свежеумытая.

— Что? — Марк повернулся к Алексею и опять раздраженно хрустнул пальцами. — Умытая? Ну, так надо было накраситься как-нибудь, чтобы, знаешь, все это в глаза не бросалось…

— Ну, мы едем или как? — закричала от калитки тетя Надя. — Сколько мне еще вас ждать?

— Ну, мы едем или как? — Алексей глянул на Ксюшку и, не выдержав, хитро подмигнул ей. На ее каменно неподвижном лице мелькнула слабая тень улыбки, но ответила она тем же ровным безжизненным голосом:

— Сейчас, вот только хвост завяжу.

Марк раздраженно фыркнул, повернулся и размашисто зашагал к машине, на ходу шаря по карманам в поисках ключей. Алексей подождал, пока Ксюшка опять стягивала резинкой волосы на затылке в пышный хвост, потом взял ее за руку, и они пошли по потрескавшимся плиткам дорожки, касаясь друг друга плечами, поглядывая друг на друга заговорщическими глазами и понимающе улыбаясь друг другу.

Всю дорогу в машине Марк молчал с надутым видом, а тетя Надя, Ксюшка и Алексей, устроившись втроем на заднем сиденье, вели подчеркнуто светскую беседу о погоде, о радиоактивных осадках, о преимуществах тех или иных пород собак и о прочих высоких материях. Ксюшка была сначала как-то настороженна, но тетка Надька так неподражаемо грассировала, произнося слова «мерси», «пардон», «радиация», «экстерьер», а Алексей с криком «Позвольте ручку!» с таким благоговением то и дело прикладывался губами к наманикюренным пальцам тети Нади, что Ксюшка постепенно оттаяла, перестала сверлить холодными глазами затылок Марка и даже стала улыбаться. А у входа в ресторан взяла Алексея под руку и не отпускала до самого столика, где уже сидели эти английские мистер и миссис, и Марк выглядел в высшей степени нелепо, представляя им свою невесту, которая демонстративно висла на руке другого.

Вообще-то ужин прошел более или менее гладко. Если не считать самого начала, когда официант, решив, что самая главная фигура в этой компании — тетя Надя, с подчеркнутым почтением подал меню ей, а тетя Надя, открыв его, но даже не заглянув, проникновенно глядя в глаза официанта, строго сказала с французским акцентом:

— Р-родной, только не тр-репанги!

Алексей радостно заржал, Ксюшка засмеялась своим внезапным коротким смехом, даже не знающие предыстории Фоксы заулыбались, а Марк опять стал дергать щекой и хрустеть пальцами. По красивому непроницаемому лицу молоденького официанта скользнула тень симпатии, глаза потеплели, и он доверительно понизил голос:

— Ни в коем случае, мадам. Трепангов не держим.

— Мерси, — с облегчением сказала тетя Надя и протянула меню Алексею. — Ты чего регочешь? На-ка, выбери что-нибудь пристойное. Ты насчет жратвы соображаешь, я твоему вкусу доверяю.

Она говорила, все так же грассируя, и сохраняла при этом абсолютную невозмутимость. Ксюшка придвинулась к тете Наде и, опять засмеявшись, потерлась щекой о ее плечо. Марк сидел, вцепившись в край стола побелевшими пальцами и опустив глаза на стоящий перед ним прибор. Английская пара в смысл происходящего не вникала и дружно благодушествовала, улыбаясь всем подряд. Официант с видимым трудом сохранял серьезность и смотрел на тетку Надьку с острым интересом. Алексей давно так не развлекался. Он взял меню из рук тети Нади и быстро сделал заказ — почти наобум — для себя, для Ксюшки и тети Нади. Протянул меню миссис Фокс, но та, улыбаясь, махнула рукой и сказала по-русски:

— Нам то же самое.

— И мне, — подал голос Марк. Странный какой-то голос.

А дальше все пошло как по маслу. Миссис Фокс оказалась Лидочкой родом из Смоленска, и для миссис Фокс вполне прилично владела русским языком. Мистер Фокс говорил по-русски с ошеломляющим акцентом, но быстро и уверенно и все понимал. Марк попытался было говорить с ним по-английски, но Ксюшка пару раз поправила его, и Марк тоже перешел на русский. Тетя Надя, сохраняя серьезный и даже несколько печальный вид, довела своими рассуждениями об особенностях китайской кухни Лидочку Фокс до того, что у той от смеха потекли слезы, и тушь с ресниц попала в глаз. Марк был несколько растерян, но все-таки успокоился: потенциальному компаньону ужин явно понравился. Ксюшка уминала второе безе с орехами и поделилась с Алексеем мечтой заказать еще. Алексей, не отрываясь, смотрел на ее румяную полудетскую мордашку и ждал, когда наконец квартет на эстраде закончит настраивать свои гитары и начнет играть что-нибудь танцевальное. И с первым же аккордом медленной, негромкой, совершенно незнакомой мелодии он встал и поднял из-за стола Ксюшку. Заметив, как она растопыривает липкие от сладкого пальцы, вынул из кармана платок, вытер следы крема на ее подбородке, потом — каждый палец по отдельности, потом — узкие розовые ладошки… И все это молча, неторопливо, будто не было нескольких десятков пар глаз, которые смотрели на них со всех сторон. И Ксюшка молчала, спокойно ожидая, когда он закончит свою кропотливую работу, молчала и улыбалась ему, а когда он сунул платок в карман, повернулась и пошла к площадке в центре зала, где не было еще ни одной танцующей пары. Алексей шел за ней и перехватывал взгляды, направленные на нее. У края площадки он взял ее за руку, повернул к себе и обнял, остро ощущая ладонью скользкий рельефный рисунок ее ажурной кольчужки и тепло тоненькой твердой талии. Несколько секунд они стояли, не двигаясь, глядя друг другу в глаза, привыкая друг к другу, настраиваясь друг на друга. Потом одновременно качнулись, ловя ритм мелодии, и плавно вписались в танец — так безупречно синхронно, будто репетировали всю жизнь.

— Ужик, — пробормотал Алексей, с наслаждением ощущая змеиную тонкость и гибкость Ксюшки.

Она сразу поняла и смущенно хмыкнула:

— А ты на тигра похож… — Ксюшка слегка откинулась, подняла лицо, со спокойной теплой улыбкой внимательно разглядывая его черты. — Нет, скорее — на льва, вон грива какая. Только у льва нос толще.

— Ничего, я, может, еще поправлюсь… — Алексей наклонился и потерся щекой о ее волосы. — И уши отращу. И хвост с кисточкой.

— Это не обязательно. Ты и так красивый. Вон как на тебя все смотрят.

— Это на тебя все смотрят! — Алексей чувствовал гордость и ревность одновременно. — Ты что, не поняла? Прямо шеи сворачивают.

— Где? Кто? — Ксюшка тревожно оглянулась и поежилась. — Почему?

— Знамо дело, почему, — буркнул Алексей слегка печально. — Потому, что они в жизни не видели такой красавицы. Не считая платья.

— Да ну тебя, — искренне обиделась Ксюшка. — Не можешь быть серьезным, да?

— Могу… — Алексей остановился, не выпуская ее из рук, и заглянул в ясные медовые глаза. — Я могу быть очень серьезным. Но не решаюсь. Я — нерешительный.

В глубине ее глаз мелькнула тревога, она покусала яркие малиновые губы, подумала и шевельнулась в его объятиях:

— Мы танцевать будем? А то все смотрят.

— Они у меня досмотрятся, — буркнул Алексей, вздохнул и опять повел ее в танце. — Что там наши делают?

Ксюшка вытянула шею, глянула ему через плечо и усмехнулась почти злорадно:

— Тетя Надя с Фоксом танцует. Здорово! Фоксиха с каким-то грузином. А Марк сидит, кофе пьет… Во, к нему какая-то блондинка подошла, наверное, знакомая. Обнимает.

— Наверное, какая-нибудь жена, — не подумав, ляпнул Алексей.

— Как это — какая-нибудь? — заинтересовалась Ксюшка.

— Ну, из бывших, — поправился Алексей. — У него все жены блондинками были.

— У него что, много жен было? — удивилась Ксюшка.

— Да нет, не очень много. Всего три… — Алексей почувствовал неловкость и тут же разозлился на Марка. Такие вещи от невесты скрывать? Интересно…

— Во дает, — с восхищением сказала Ксюшка, будто речь шла о совершенно постороннем человеке. Она даже не оглянулась на их столик, где какая-то бывшая блондинка прилипла к ее жениху. Она запрокинула голову и с интересом смотрела Алексею в глаза. — А у тебя сколько жен было?

— А у меня ни одной, — печально сказал Алексей и сделал трагическое лицо. — Кто за меня пойдет? Кому я нужен? Я же не Марк какой-нибудь.

— Вот именно… — начала было Ксюшка, но запнулась, опустила глаза и закусила губу. Алексей почувствовал ее внезапную скованность, даже вроде желание отстраниться, и остановился, с трудом заставляя себя выпустить ее из объятий.

— Ты не хочешь больше танцевать? — как можно небрежнее спросил он, отводя от нее глаза и оглядываясь, будто заинтересовался происходящим за их столиком.

— Да, — сказала Ксюшка тихо. — В смысле — нет. И музыка к тому же кончилась. А эта блондинка — Лариса, да?

Ксюшкин тон заставил Алексея взглянуть на нее. У нее было бесстрастное, спокойное лицо, а в глазах — настороженность.

— Пойдем посмотрим, — легко сказал Алексей, беря ее за руку. — Мне кажется, что Лариса, но не уверен. Я ее давно не видел.

Ксюшка тем же настороженным, недоверчивым взглядом смотрела на него и слабо пыталась освободить свои пальцы из его ладони.

— Ты же ее любил, — сказала она с упреком.

Алексей даже зажмурился от радости. Она ревнует! И никакого не Марка, а его, Алексея. Ох, если бы это было так…

— Ужасно любил, — сознался Алексей, расплываясь в улыбке до ушей и утопая в ее взгляде. — Страсть как любил. Думал, не переживу, когда она за Марка вышла.

Его улыбка передалась ей, глаза потеплели, но в голосе слышался тот же упрек:

— И долго ты переживал?

— Еще бы, — сказал Алексей, не переставая улыбаться. — Считай, четырнадцать лет.

— То есть до сегодняшнего дня, — Ксюшка опять помрачнела и потянула свои пальцы из его руки.

— Нет, — серьезно сказал он и крепче сжал ее руку. — До вчерашнего. Пойдем, ты с ней познакомишься. Это и вправду Лариса.

— Леший! Как я рада тебя видеть! — Лариса поднялась из-за стола и шагнула к Алексею, протягивая руки.

Очень красивые руки, и шагнула она как-то очень красиво, и голос был красивый, низкий, глубокий. Правда, несколько более громкий, чем требовали обстоятельства. И быстрый взгляд из-под махровых ресниц, охватывающий соседние столики, слегка смазывал впечатление от бурной радости, звучавшей в этом красивом голосе. Впрочем, наверное, для сцены — самое то. Алексей чмокнул Ларису в щеку, обнял Ксюшку за плечи и, с улыбкой наблюдая за выражением ревности на ее лице, сказал:

— Ксюш, познакомься. Это та самая Лариса. Лар, это Ксюшка.

— Очень приятно, — тихо сказала Ксюшка, глядя в лицо Ларисы снизу вверх. — Вы даже красивее, чем я думала.

— Деточка моя! — умилилась Лариса и расцвела искренней улыбкой. — А ты-то до чего хороша! Марк, что ты мне тут буровил… А, ладно. Я чего подошла-то… Не поверите, я же вас не увидела бы, если бы не Ольга. Мы с ней вдвоем вон там сидим. Помолвку празднуем. Ольгину. Ольга — моя подруга. Крута-а-ая… И замуж за крутого выходит. Она первая вас заметила. Говорит: смотри, пара танцует. Наверное, брат с сестрой. Говорит: хочу такое платье, как на девочке. Я говорю: это точно не брат с сестрой, я мужика знаю, это Леший. Если это его девушка, не видать тебе платья. Она говорит: пригласи за наш столик. Я смотрю — Марк сидит. Подхожу, а он говорит: Леший с моей невестой танцует. Я думаю: чего лучше? Вот все и поговорим. Ольга очень хочет это платье.

— Подожди, — сказал Алексей, усаживая Ксюшку и садясь сам. — Не так быстро. Давай по порядку. Тебе чего налить? И расскажи, как жизнь молодая. Сто лет не виделись.

— А что жизнь? Нормально. Марк мне шампусику уже плеснул, — Лариса подняла бокал и показала Алексею. — А ты-то как? Надо же, даже не изменился. Даже красивей стал. А правда, Марк, гляди, как Леший и Оксана похожи! И волосы, и глаза, даже улыбаются одинаково. Ребят, вы не родня, нет? Оксан, тебе восемнадцать есть? Хотя что это я… Ты же замуж собралась, есть, значит. Кстати, Марк говорит, ты квартиру собираешься купить. У меня есть вариант, очень надежный. И район — практически центр, и планировка, и потолки… Сравнительно недорого. Без посредников. Только ремонт требуется. Ну, если деньги есть — не проблема.

Лариса замолчала, приложившись к бокалу, и в неожиданной паузе Ксюшка негромко и очень отчетливо сказала:

— Деньги у меня есть. Квартиру в Москве я покупать не собиралась. Я хочу дом за городом.

Алексей с трудом подавил улыбку, заметив, как растерянно и почти испуганно смотрит на Ксюшку Марк.

— Дом?! — Лариса распахнула глаза в изумлении. — Да-а-а, значит, деньги у тебя действительно есть. Значит, Ольгино предложение тебя вряд ли заинтересует, да?

— Вряд ли, — согласилась Ксюшка. — А какое предложение?

— Господи, да о чем я все время говорю, а? — Лариса выразительно подняла руки и опять метнула взгляд из-под ресниц на соседние столики. — Платье! Я же за этим и подошла. Ольга хочет твое платье купить. За любые деньги.

— А-а! — Ксюшка подобрала остатки безе со своей тарелки и непринужденно стащила пирожное с тарелки Алексея. — Нет, это платье не продается.

— Ты не думай, она действительно хорошие бабки может отвалить. Если ей что загорится — все, вынь да положь. Для нее ничего не дорого. Разве что космический корабль. И то потому, что он ей на фиг не нужен… — Лариса протянула свой бокал Марку, и тот торопливо наполнил его шампанским. — А то, может, пойдем, познакомишься, поговоришь?

— Нет, нам уже домой пора. Да, Леший? — Ксюшка глянула на Алексея и вдруг засмеялась своим коротким внезапным смехом. — А что, мы и вправду похожи? И нос у меня такой же?

— Почти, — сказал Алексей. — Но мой, конечно, красивее.

— Ужас какой-то, — сказала Ксюшка обрадованно.

— Мы тоже уходить уже собирались, — сказала Лариса. — Может, вас подвезти?

— Как это — домой? — возмутился Марк. — А Фоксы? Я же специально пригласил…

— А что Фоксы? Они твои клиенты, мы им сто лет не нужны. — Алексей подмигнул Ксюшке и полез за бумажником. — У тебя деловой ужин, зачем из-за нас его нарушать? А мы потихонечку сами доберемся. Ксюшке завтра дипломную относить, мне по делам с утра бегать. Да и тетка Надька встает ни свет ни заря. Что нам до полуночи сидеть? Нечего.

Он достал бумажник и потянул из него последнюю долларовую сотню, но Ксюшка накрыла его пальцы своими и сказала, глядя на Марка непроницаемым холодным взглядом:

— За все заплачено. Фирмой. Да, Марк? — тот растерянно кивнул, и она отвернулась от него. — Леший, позови тетю Надю. Где она? Мы едем сейчас же. Лариса, спасибо вам за предложение, но нам ехать в Павловку. И нас трое — с тетей Надей. Так что…

— Тетя Надя здесь? — Лариса так удивилась, что даже забыла оглянуться на соседние столики.

— Угу, — довольным тоном сказал Алексей, поднимаясь навстречу мистеру Фоксу и мадам тетке Надьке, плывущим к ним в обнимку и хохоча. — Помнишь тетю Надю? Вот она чешет, не узнала? Да вот она, в светлом костюме, рядом с этим клетчатым, с Маркушиным партнером.

— Ой, кто к нам пришел! — метров за пять закричала тетя Надя, увидев Ларису. — Ой, красавица, сколько ж лет я тебя не видела! Не считая телевизора!

Тетка Надька раскинула руки в тяжелых браслетах и тоненько засмеялась, показывая ослепительные зубы. Между прочим, свои, — опять порадовался Алексей.

Лариса сидела, откинувшись назад, с таким растерянным выражением лица, что вдруг даже перестала быть красивой. Тетя Надя подлетела к Ларисе, обняла, звонко расцеловала в обе щеки и отстранилась, положив ладони ей на плечи:

— Сиди, сиди, а то встанешь — так я и лица твоего не увижу, верста коломенская… — Она уселась на соседний стул и оперлась подбородком на ладонь, разглядывая Ларису с пристальным интересом. — Надо же, и не изменилась почти. Краса-а-авица. Замужем?

— Тетя Надя… — Лариса потрясенно хлопала махровыми ресницами. — Нет, это что-то… Это вы? Вы как здесь? То есть…

— Что, не ожидала? — Тетя Надя победно усмехнулась. — Эх, не поговорить в этом кабаке толком… Ко мне бы, что ли, когда заехала, а? Или важная стала?

— А мы уезжать собрались, — вставил Алексей, наблюдая, с каким напряжением Ксюшка следит за встречей. — А то завтра всем рано вставать, да и день будет колготной.

— Правильно! — решительно сказала тетя Надя и тут же вскочила. — Лар, ты тут с кем? Ну их всех, поехали ко мне. Там и поговорим.

— Нет, это, знаете, уже бог знает что такое! — взвился Марк.

— Вы собираться и покидать нас? — огорчился мистер Фокс.

— Дела, Билл, — пояснила тетя Надя. — Бизнес.

— Бизнес не волк, в лес не убежит, — почти без акцента выдал мистер Фокс.

Ксюшка звонко и страшно заразительно захохотала, и за ней засмеялись все, даже сидящие за соседними столиками, даже музыканты на эстраде, даже Марк неуверенно улыбнулся. И в смехе, в суете сборов, во взаимном представлении подошедшей Лидочки Фокс и Ларисы, в поисках Ларисиной подруги Ольги как-то само собой все получилось так, что Марк с Фоксами остались в ресторане, а тетя Надя, Оксана, Алексей и Лариса сели в белую «Волгу» с Ларисиной подругой Ольгой за рулем и отправились в Павловку.

— Может, я поведу? — предложил Алексей, с недоверием рассматривая тонкие пальцы с полуметровым темно-вишневым маникюром, сжимавшие руль.

Вся эта Ольга была слишком маленькая и слишком худенькая для такой машины. Не считая того, что и все остальное в ней было «слишком»: слишком оранжевый румянец на слишком высоких скулах, слишком темная помада на слишком пухлых губах, слишком коротко остриженные слишком черные волосы.

— Я — профессиональный водитель, — успокаивающе сказала Ольга, и Алексей поймал в зеркале ее снисходительный взгляд. — К тому же я не пила.

Лариса оглянулась с переднего сиденья и пояснила:

— Ольга раньше в авто-шоу выступала. Где на двух колесах ездят, через огонь, через ров… ну, все такое.

— Спасибо… — Алексей изобразил обреченность. — Ты меня очень успокоила.

— За Павловкой дорогу перекопали, — задумчиво заметила тетя Надя. — Такая яма замечательная… Глу-бо-о-окая!

Ксюшка засмеялась, а Алексей опять поймал в зеркале уверенный взгляд Ольги.

— Я прыгну, — сказала она, слегка улыбаясь. — С одним условием: Оксана перед прыжком из машины выйдет.

— Почему только я? — удивилась Ксюшка. — Я, может, тоже хочу… через ров. Почему это всем можно, а мне нельзя?

— Потому что на тебе платье, которое я хочу. — Ольга притормозила перед поворотом, оглянулась и открыто улыбнулась Ксюшке. — И мне не хотелось бы, чтобы оно было испорчено.

— Как испорчено? Почему? — Ксюшка еще больше удивилась. — А-а-а, это если будет авария и мы все упадем в яму, да? И куски по-ко-ре-женного металла порвут дра-го-цен-ное кружево наряда… Ужас какой-то.

Ольга весело хмыкнула:

— Нет, аварии не будет. Мы не упадем. Но от страха с людьми случаются всякие неприятности.

— Тогда я тоже выйду, — озабоченно сказал Алексей, боясь, что Ксюшка может обидеться. — Я нервный. А всякие такие неприятности мне ни к чему, у меня эти штаны единственные.

— Ладно, через яму прыгать не будем, — с сожалением вздохнула тетя Надя. — Я этот костюмчик вообще напрокат взяла.

Лариса хохотала, обернувшись к троице на заднем сиденье, Ольга слегка улыбалась, посматривая в зеркало, а Ксюшка хмуро сказала:

— Все равно я платье не отдам.

— Почему? — спокойно спросила Ольга. — У меня есть деньги.

— Ни у кого нет столько денег… То есть… В общем, дело не в деньгах. — Ксюшка вздохнула. — Не могу я это платье продать. Или отдать. Или подарить. Мне его бабушка связала.

Машина вдруг вильнула, съехала на обочину и остановилась. Алексею показалось, что Ольга сейчас высадит их посреди пустого шоссе, повернется и умчится назад, искать по кабакам платье, которое ей хочется.

Ольга отпустила руль, обернулась, обхватив руками спинку своего сиденья, и радостно уставилась на Оксану:

— Ты серьезно? Вот это да… Вот это повезло! Слушай, а твоя бабушка мне такое же не свяжет? Или что-нибудь похожее, но чтобы тоже крутое.

— Я не знаю, — растерялась Ксюшка. — Она его месяца два вязала.

Ольга отвернулась, тронула машину с места и деловито бросила:

— Ничего, свадьбу можно и перенести. Завтра мы поедем к твоей бабушке и ты ее уговоришь, да?

— Да она под Курском живет! — виновато объяснила Ксюшка. — В деревне. К тому же мне завтра еще надо дискету отдать — диплом распечатать, а послезавтра в университет его отнести. В пятницу защита.

— Не проблема, — еще решительней заявила Ольга. — Завтра утречком я за тобой заеду, отвезем дискету ко мне, мои ребята в лучшем виде мигом все отшлепают. Потом отвезу тебя в твой ликбез, потом — собираться.

— Ну, не знаю, — нерешительно сказала Ксюшка. — Как-то это все очень быстро.

— Время — деньги. — Ольга опять с легкой улыбкой глянула на Ксюшку в зеркало. — Кстати, о деньгах. Сколько твоя бабушка возьмет за работу?

— Не знаю… — Ксюшка о чем-то напряженно думала, и Алексей ощутил тоскливый холодок в душе: вот сейчас она согласится и завтра уедет, а он останется один на черт знает сколько дней. Ксюшка поежилась и виновато сказала: — Послезавтра мне уже на работу надо. Меня только до вторника отпустили.

— На какую работу? — не поняла Ольга.

— Оксана у Марка в банке работает, — вмешалась Лариса. — Ну, это ерунда. Марка я беру на себя.

— Во-во, — ехидно вставила тетя Надя. — Давно пора. А то Маркуша чтой-то разбаловался в последнее время.

Лариса красиво засмеялась и остро глянула на Ксюшку. Но Ксюшка не заметила этого. Она повернулась к Алексею и ожидающе смотрела ему в глаза. А он ожидающе смотрел в ее медовые глаза.

— Ну, — нетерпеливо буркнула Ксюшка, не отводя взгляда.

— Как скажешь, командир. — Алексей отвернулся и с интересом стал рассматривать ручку дверцы, пепельницу, обивку и собственные руки.

— Что «как скажешь»? — Ксюшка дернула его за рукав и сердито засопела. — Я тебя спрашиваю! Ты с нами поедешь?

— Конечно, — сказал Алексей прежде, чем успел подумать. — Естественно. А как же? Само собой разумеется. Как вы без меня обойдетесь?

Он поднял глаза и встретил теплый Ксюшкин взгляд.

— Не считая того, что ты тут без нас не обойдешься, — подсказала Ксюшка, и они одинаково улыбнулись друг другу.

— Нет, ребята, вы наверняка родня, — Лариса усмехнулась с непонятным выражением и отвернулась.

— Ага, близнецы, — сердито сказала тетя Надя. — Братья по разуму. Оль, вон там налево сворачивать… А мне, значит, опять одной оставаться?

— Тетечка Надечка! — закричала Ксюшка, оборачиваясь и обнимая ее за плечи. — Так вы же с нами поедете! Разве нет?

— Щас вот, — все так же сердито буркнула тетя Надя. — А курей кто кормить будет? А Буксира? И не хватайся за одежду, руки-то после пирожных не мыла, небось. Нет, не поеду, некогда мне. Вы-то надолго?

— Да на пару дней. Да, Ксюш? — сказал Алексей. — Если из Москвы завтра вечером уедем, утром в Курске будем. Да, Ксюш? Потом от вокзала до деревни сколько-то… полчаса, да, Ксюш?

— Если на автобусе, то минут двадцать, — Ксюшка подумала и вздохнула. — На электричке — минут двесять, но электричку ждать дольше.

— Кто-то тут говорил, что машину водит? — неожиданно спросила Ольга. — Так зачем нам с поездами связываться? Поедем на машине. Я еще своего водителя возьму, в три смены это расстояние — не проблема.

— Да класс! — восторженно сказала Ксюшка. — Тогда мы сможем переночевать у дедушки с бабушкой, и еще на второй день немножко побыть, и уедем, когда захотим, и все равно раньше вернемся. Да, Леший?

— Не считая того, что можно будет и к моим старикам заскочить, — задумчиво сказал Алексей. Ему вдруг страшно захотелось, чтобы Ксюшка увидела его родителей. А те — ее. — Они в Колосове живут. Твои-то где?

Ксюшка странно смотрела на него, удивленно подняв брови и открыв рот, и вдруг спросила:

— А какая у тебя фамилия?

— Лесков… — Алексея поразило, что они не знают друг о друге даже этого. — А у тебя?

— Лискова, — ответила Ксюшка, и они одновременно начали смеяться.

— Я ж говорила, что похожи! — Лариса опять обернулась назад и удивленно хмыкнула.

— Мои родители и ее бабка с дедом — соседи. Я своим старикам два года назад дом купил. В Колосове, рядом с Лисковыми. — Алексей покрутил головой и опять засмеялся. — Ксюш, как это мы с тобой ни разу не встретились? Мать мне все уши прожужжала, какая у соседей внучка! Ей-богу… Между прочим, она тоже говорила, что мы с тобой похожи, ну, я и думал, что ты метр восемьдесят и пятьдесят четвертого размера.

— Ага… — Ксюшка уцепила его за нос всей ладонью. — Не считая перебитого носа… пятьдесят четвертого размера. Ты что, боксом занимался?

Алексей блаженно потерся носом о ее руку и машинально ответил:

— Нет, это так… Нечаянная встреча на узкой дорожке. Слушай, а где ты хочешь своим дом купить? Колосово — лучшее место, которое я знаю. Не считая моей усадьбы. Но там глухо. Рядом со мной вообще не строят — дорог нет. И притом…

— Так ты хочешь дом не под Москвой? — вмешалась Лариса. В голосе ее явно звучало разочарование. — Оксан! Я тебя не понимаю. Если ты собираешься жить в Москве, зачем тратить деньги на дом в какой-то деревне? У меня есть прекрасный вариант, квартира практически в центре, ну, я же говорила…

Оксана оторвала взгляд от Алексея, медленно обернулась к Ларисе и спокойно сказала:

— Я не собираюсь жить в Москве.

В машине повисло молчание. Алексей почувствовал, как прыгнуло сердце. Лариса застыла с открытым ртом и вытаращенными глазами. Ольга с интересом посматривала в зеркало и слегка улыбалась.

— Но как же… — Лариса никак не могла усвоить информацию. — Я так поняла, что… То есть Марк говорил, что…

— Марк, наверное, что-то перепутал, — равнодушно сказала Ксюшка. — Во всяком случае, я не помню, чтобы мы квартирные темы обсуждали.

— Да, но вы же собираетесь… — Лариса вдруг замолчала, отвернулась и принялась вылавливать сигарету в полупустой пачке.

— Оль, вот за этим перекрестком первый поворот налево, — будничным тоном сказала тетя Надя. — Четвертый дом от угла. Щас я вас накормлю по-людски. А то рестораны, рестораны… Того и гляди, трепанга подсунут.

Фейерверком вспыхнул внезапный Ксюшкин смех, радостно захохотал Алексей, засмеялась Ольга, обнажив слишком белые зубы, нервно хихикнула Лариса, красиво выпуская из красиво сложенных губ сигаретный дым в полуоткрытое окно. Одна тетка Надька сидела серьезная и даже хмурая, переводя взгляд с одного на другого, а потом загадочно сказала:

— Смейтесь, смейтесь… Что ж не посмеяться, пока зубы целы… — вздохнула и тронула Ольгу за плечо: — Оль, вот туточки. Приехали… В полном смысле слова.

Ну и денек выдался!.. Нет, все-таки бабы — совершенно непостижимый народ. Это надо же — за тридевять земель, на ночь глядя, на собственной машине… и все ради какого-то платья. Потратив половину этих сил и средств, можно было бы, наверное, не выезжая из Москвы найти что-нибудь подходящее. Ну, может быть, и не такое, как у Ксюшки… Так нет, загорелось этой Ольге — именно такое. У богатых свои заскоки. И он тоже хорош, сорвался, как теленок с привязи… Все бросил, ничего толком не сделал, едва успел утром в издательство заскочить да две встречи на четверг перенести. И — вперед. Как же, не обошлись бы без него…

Алексей, устало откинувшись на спинку заднего сиденья, старательно разжигал в себе недовольство. Ничего не получалось, никакого недовольства, даже искры его, не разжигалось. Несмотря на усталость, недосып, чуть теплый и к тому же слишком сладкий кофе из Ольгиного термоса, несмотря на почти оскорбительную бдительность Ольги и ее шофера Казимира (когда Алексей впервые сел за руль, они битый час неусыпно следили за ним в четыре глаза), несмотря на то, что он сам поломал все планы, ради которых ехал в Москву, он был доволен, как школьник, сбежавший с контрольной в цирк. Вот уж, действительно, цирк! А если бы Ксюшкина бабушка во Владивостоке жила? Интересно, понесло бы эту Ольгу за платьем во Владивосток? Похоже, понесло бы. А Ксюшку? Ну, Ксюшку — тем более. А его?

Алексей вдруг понял, почему он так хочет уговорить себя рассердиться на свое неразумное поведение. Потому, что ему слишком хорошо, и он этого боится. Так, спокойно. Давайте-ка мы все это проанализируем. Почему ему так хорошо? Давайте не будем задавать себе глупых вопросов… Ладно, не будем. Зададим умный вопрос: почему он этого боится? Тоже мне, нашел умный вопрос. Ой, тону, тону, тону… Не считая того, что уже утонул, лежу на дне, и пузыри уже не пускаю, и ножками не дрыгаю. И мечтаю об одном: чтобы маленькая дриада с медовыми глазами пришла на берег омута, закинула сеть, выловила бы меня и взяла в свою собственность. Но вся беда в том, что дриада не хочет подходить к этому омуту. Кажется, она вообще не замечает молодого красивого утопленника, который валяется на дне и мечтает стать ее собственностью. А утопленнику обидно.

Надо же, за два дня… Никому бы ни за что не поверил, если бы сам не влип. Насколько было бы проще, если бы это была не Ксюшка, а какая-нибудь другая… Какая другая? Алексей попытался вспомнить лица известных красавиц, топ-моделей каких-нибудь, что ли… Как их там зовут? Имена не вспоминались. Лица тоже не вспоминались. Да что же это такое? Ведь нравился же кто-нибудь? Вот Ларка, например. Он ее даже любил. Кажется. Конечно, сейчас трудновато вспомнить, за что он мог любить это довольно глупенькое, пустое и меркантильное существо. Но ведь когда-то так переживал, так переживал… Какие у нее глаза? Светлые. Кажется, голубые. Да, точно, голубые, у всех Маркушиных жен были голубые глаза и светло-желтые волосы. А носы у них были прямые и длинные. Алексей представил себе красивое холеное лицо Ларисы и попытался убедить себя, что Лариса красивее Ксюшки. Конечно, красивей, хотя и не Мэрилин Монро. Нос, например, мог бы быть и покороче. Например, как у Ксюшки. На воображаемом портрете Ларисы нос уменьшился и переносица покрылась мелкими янтарными веснушками. Вот, совсем другое дело. Только с таким носом совсем не гармонирует твердый Ларисин подбородок. Алексей закрыл глаза и мысленно примерил к Ларисиному лицу с Ксюшкиным носом несколько подбородков разного фасона. Вот этот подходит, но теперь овал лица не тот. Скулы должны быть повыше. Щеки круглее. Брови тоньше. Лоб выше. А ресницы! Эти наваксенные щетки совершенно неуместны! Ресницы должны быть пушистые, лохматые, с выгоревшими до желтизны кончиками… А волосы должны быть светло-каштановыми, с золотым блеском на заворачивающихся в кольца концах… Засыпая, Алексей представлял себе женское лицо, которое он сам придумал. Идеальное лицо. Вот что ему всегда нравилось. Вот что он всегда искал… Ой, а глаза-то у нее какие? «Открой глаза», — обратился он к идеальному лицу, немного тревожась, что глаза будут какие-нибудь не такие. Лохматые ресницы дрогнули, поднялись, и на Алексея глянули теплые медовые глаза. «То-то, — сказал он умиротворенно. — Я так и знал, что это ты». И уснул. Ему снилось, что они с Ксюшкой сидят в гамаке, она — у него на коленях, в кольце его рук, уткнувшись лицом в его плечо… Совсем как тогда. Только не плачет, а смеется. «Ты чего смеешься?» — хочет спросить Алексей, но не спрашивает, а сам начинает смеяться… Ксюшка отстраняется от него, удивленно таращит глаза и подозрительно спрашивает:

— Ты чего смеешься?

Алексей, продолжая смеяться, проснулся, открыл глаза и встретился взглядом с Ксюшкой. Ее лицо близко-близко… Лицо, которое он сам придумал. И искал всю жизнь.

— Ты чего смеешься?.. Я тебя не отлежала? — озабоченно спросила Ксюшка, поднимая голову с Ольгиного пледа, который лежал на ее дорожной сумке, которая, в свою очередь, лежала у него на коленях. Вон как она устроилась, пока он спал. А он спал… во дурак-то. Ксюшка заворочалась, устраиваясь рядом с ним, и потянула плед с его колен на свои. — Ты извини, я тебя будить не хотела. У меня шея затекла, прямо ужас какой-то. Все сидим, сидим, сидим… Давай ты так же полежи, если хочешь… — Она устроила плед у себя на коленях и похлопала по нему ладошкой. — Ну, давай. Хочешь?

Еще бы ему не хотеть. Его как магнитом тянуло положить свою дурную голову ей на колени. И обхватить руками тоненькую змеиную талию. И уткнуться лицом в солнечное сплетение. И услышать, как бьется ее сердце. И пить ее волшебный запах. И ловить губами ее дыхание.

Ну да… И испугать ее до полусмерти?

Машина мягко сбавила ход, вильнула вправо и остановилась.

Ольга оторвала руки от руля, закинула их за голову и сладко потянулась, зевая и вертя шеей.

— Ксюш, — сказала она, не оглядываясь. — Пойдем-ка, ты меня немножко проводишь. А то темно очень, а я с детства темноты боюсь.

— Ты? Боишься?! — Ксюшка недоверчиво засмеялась, но с готовностью выпрыгнула из машины, подождала, когда выйдет Ольга, и они обе пропали в темноте за придорожными кустами, негромко переговариваясь.

Казимир тоже вышел из машины и принялся обходить ее кругом, пиная носком тяжелого ботинка скаты и время от времени что-то трогая руками. Вернулся, сел на свое место и неожиданно сказал:

— Сестренка у тебя классная. Я думал, таких девочек уже и не бывает.

— Это не сестренка, — отозвался Алексей не сразу. — Но в одном ты прав: таких девочек больше нет.

Казимир оглянулся, в темноте присматриваясь к Алексею, удивленно хмыкнул и почему-то виновато сказал:

— А я думал — сестренка. Вы вроде похожи. Да и вообще друг с другом — как родные. Ну, понимаете друг друга. Даже без слов. Прямо как телепаты какие-нибудь. Во повезло тебе, парень.

— Ксюшка — чужая невеста, — с трудом сказал Алексей. И думать-то об этом он не мог, а уж вслух произнести и вовсе противно было. — Причем невеста моего друга.

Казимир отвернулся, посидел молча, вздохнул и с досадой пробурчал:

— Почему-то это всегда так. Если чего-то стоящее — так обязательно чужое. Друг-то хоть хороший?

— Да так… учились вместе… — Алексею трудно было говорить обо всем этом и в то же время хотелось поговорить хоть с кем-нибудь. Хоть с этим Казимиром, что ли.

— Дела-а-а, — протянул Казимир сочувственным тоном. — Все равно, зря ты ее упустил.

— Да мы только позавчера познакомились, — объяснил Алексей. — Я даже не знал, что Марк жениться собирается.

— Позавчера? — Казимир опять оглянулся, пытаясь что-то рассмотреть в лице Алексея. В голосе его звучало недоверие. — Подумать только… Никогда бы не поверил. Прямо как родные, ей-богу…

— Да я и сам бы не поверил, если бы кто… — Алексей замолчал, мысленно обругав себя за неожиданную и совершенно неуместную болтливость. Разоткровенничался тут. Язык отрезать тебе мало будет. А если Ксюшка услышит? И тут же в стороне от машины послышался хруст сухой ветки под чьей-то ногой и голос Ольги:

— Эй, где вы там?

Казимир помигал фарами и включил габаритные огни.

— Ольга вот тоже замуж собралась, — зло сказал он, совсем понизив голос. — За такого, что и на сивой кобыле не объедешь… Куда нам до него. Да и до нее тоже… Беда, когда у бабы такие деньжищи.

Верно, и это еще… Как это он забыл? Алексей поморщился, вспомнив о сумасшедшем Ксюшкином выигрыше. Угораздило же ее… Ладно, какая-то часть уйдет на дом для стариков. Что-то, может, на пустяки всякие раскидает. Но все равно слишком много. Деньги — всегда проблемы. Большие деньги — большие проблемы. Во влип…

— Алексей, теперь ты… — Ольга стояла у машины, энергично махая руками и зевая во весь рот. — По этим проселкам я и с картой до утра крутиться буду. Ты как, отдохнул маленько?

— А мы где? — Алексей вышел из машины, потоптался, разминая ноги, и сел за руль. — Мы что, уже близко?

— Пять километров после карьера, как ты и говорил, — ответила Ольга, устраиваясь на заднем сиденье рядом с Ксюшкой. — Казимир на карте фломастером отметил, погляди сам. Езжай, я пока посплю, да?

— Не поспишь, — усмехнулся Алексей. — Тут сейчас такой чернозем начнется! Колдобина на колдобине.

— Ничего, я буквально минуточку, а то… — Ольга, не договорив, уже спала, свернувшись калачиком и положив голову Ксюшке на колени.

— Во дает, — восхитился Алексей. — Я только в армии так мог.

— Да она всю жизнь так, — тихо сказал Казимир. — Когда мы еще с гастролями ездили, она могла сутки рулить, а могла сутки проспать. Причем при любом раскладе: хоть на двух колесах иди — она вот так сзади свернется и все равно спать будет. Ничего не боится.

— Так вы давно знакомы! — понял Алексей. — Каскадеры! То-то, я смотрю, вы оба за рулем как близнецы.

— Нет, на «Волге» она лучше, — спокойно сказал Казимир. — Мне машины полегче нравятся. А на мотоцикле я бы тебе такое показал!

— Сегодня покажешь, — пообещал Алексей, сворачивая на проселочную дорогу. — У меня мотоцикл есть. И у отца. У отца, правда, с коляской.

— Сегодня не покажу… — Казимир отвернул рукав и глянул на светящийся циферблат своих часов. — До конца «сегодня» сорок минут осталось.

— Однако, — пробормотал Алексей, с запоздалым страхом представив себе, с какой скоростью они летели по ночной трассе. — Гастролеры… Камикадзе… Обратно я Ксюшку на поезде повезу.

— Да брось ты! — Казимир, кажется, был удивлен. — Мы больше ста двадцати практически и не делали. Ольга только пару раз на пределе попробовала — так, для интереса. Но дорога ей что-то не понравилась. Ну, она на сто двадцать опять и сползла. Она вообще очень аккуратно ездит.

…Ага, аккуратно. Со скоростью сто двадцать километров в час. Не считая максимальной для интереса. Интересно, какая у нее максимальная? Даже подумать страшно. Что движок у этой «Волги» какой-то особенный — это он сразу понял. И помимо движка масса любопытного. Не легковушка, а прямо танк во фраке. Вон как по этим косогорам прет…

— Это что, вся дорога такая? — будто угадав его мысли, спросил Казимир. И добавил с уважением: — Ничего, умеешь…

— Да приехали почти. Через поле — и дома! — Алексей присмотрелся, сбавил скорость и на минутку выключил фары. — Смотри-ка, мои маячок включили! Как будто ждут нас…

— А как же, конечно, ждут, — тихонько подала голос Ксюшка. — Ольга днем в Курск звонила, какому-то Антону Владимировичу. Чтобы он съездил и предупредил, что мы приедем. А то приехали бы посреди ночи — а все спят. Неудобно.

— Ай да Ольга, — радостно удивился Алексей. — Ну, сейчас будет нам встреча на самом высоком уровне! Готовьтесь, граждане. Нервных просят зажмуриться.

Позапрошлую ночь он почти не спал. Прошлую ночь почти не спал. Этой ночью не спит… Встреча на самом высоком уровне продлилась почти до двух часов, не считая последующей колготы с устройством гостей в новом доме Лесковых, потому что старый дом деда и бабки Оксаны был и для них одних тесноват. Вот где Ксюшка прожила тот год. Вот, наверное, почему лелеет она мечту о новом доме для стариков. Да еще такой дом рядом… Алексей купил его у какого-то коммерсанта. Дом был немного не достроен, не отделан еще, но сразу понравился Алексею качеством строительства и замечательно удобной планировкой. И сад вокруг дома сумели не погубить. Коммерсант задумывал себе загородную резиденцию, да не то прогорел, не то с женой развелся и имущество принялся делить. В общем, его резиденция обошлась Алексею сравнительно недорого. Не считая того, что потом он два года своими руками доводил все до ума, разрываясь между домом родителей и своей фермой. И как это, правда, они с Ксюшкой за это время ни разу не встретились? Интересно, что было бы, если бы он здесь, где-нибудь в саду, где-нибудь в поле, увидел соседскую девчонку Ксюшку? А она увидела бы его… Он бы, наверное, что-нибудь строгал, пилил, копал или красил. А она бы ловила ужа. Ужей здесь пропасть… И было бы все то же самое. Нет, не то же. Она не была бы невестой Марка. А может, даже и миллионы эти не выиграла бы.

Да что же это такое? Он уже черт знает сколько суток не спит… Если и сейчас не выспится — завтра будет вареный, как с перепою, а ведь он хотел Ксюшке свой дом показать. Конечно, не такой большой, как этот, но зато в сто раз интересней… Интересно, понравится его дом Ксюшке? И лошадь по имени Кобыла. И собаки — четыре его и сто тысяч приблудных. И кошка. И котята. И пчелы. И сад. И гамак в том саду…

Алексей проснулся оттого, что Ксюшка настойчиво спрашивала:

— Ты чего смеешься? Эй, ты чего все время смеешься?

Алексей открыл глаза и увидел Ксюшку — лохматую, румяную, в старом выгоревшем ситцевом сарафане, склонившуюся над ним.

— Это сон, — сказал Алексей и, улыбаясь, опять закрыл глаза.

— Какой сон? — Ксюшка ухватила его за уши маленькими прохладными ладонями и сильно потерла, будто уши у него были обморожены.

Алексей тут же уцепился за ее руки, повернувшись на бок, прижал своей щекой одну ее ладошку, а другую положил себе на шею, придерживая сильными шершавыми пальцами. И опять тихонько засмеялся. Хороший сон.

— Он все время во сне смеется, — сказала Ксюшка, пытаясь опять добраться до его ушей. — Интересно, что ему такое снится? Не хочет просыпаться… Зинаида Семеновна, может, его водичкой, а? Холодненькой…

— Во сне смеется? — услышал Алексей растерянный голос матери. — И… давно это с ним?

— Не знаю… — Ксюшка опять потерла его уши и вцепилась в волосы. — Когда сюда ехали, он в машине спал, а сам смеялся. И теперь вот… Леший, эй, просыпайся! Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало… Уже давно встало, а ты все спишь. Вот мы тебя водичкой сейчас…

— Я протестую, — сказал Алексей, не открывая глаз и пытаясь опять засунуть Ксюшкину ладонь себе под щеку. — Это насилие над моей личностью. Нарушение прав человека на полноценный отдых. Беспрецедентный беспредел, переходящий в беспредельное бессердечие…

Ксюшка засмеялась и дернула его за волосы, Зинаида Семеновна буркнула что-то в том смысле, что брехать — не пахать, Алексей перевернулся на спину и открыл глаза. Солнце вовсю лупило в окно, пронизывая шторы, и в его чуть приглушенных легкой светлой тканью лучах у постели Алексея стояли две самые близкие ему женщины. Его мать и чужая невеста.

— Половина десятого! — возмущенно сказала Ксюшка. — Ты же обещал свой дом показать! Мы уже и завтракали, и на пруд ходили, и картошку окучивали… Я за тобой пришла, а ты спишь! Зинаида Семеновна говорит — час тебя добудиться не может. Летаргия, что ли?

— Да, — согласился Алексей, прикрывая глаза и из-под ресниц рассматривая яркие Ксюшкины губы. Совершенно детская мимика. С таким же выражением лица она отчитывала пойманного в пионовых кустах ужа. А мать хоть и улыбалась, но посматривала очень внимательно — то на него, то на нее. Мать, наверное, еще вчера все заметила и поняла. Все всё замечают и понимают. Все, кроме Ксюшки. Алексей закинул руки за голову и задумчиво уставился в потолок. — Да, летаргия. Скорей всего. Вскрытие покажет. Ничего страшного. Летаргия — это вам не аллергия. И не лепра, и не этот, как его…

— Склероз, — подсказала Зинаида Семеновна. — Давно я тебя не порола, вот в чем беда. Вставай сейчас же, люди ждут. Я вареников наварила, с земляникой. Остыли уже. Пойдем, Ксюш, я тебе козленка покажу. Вчера родился. Хоро-о-ош! Прямо игрушечка.

Они вышли, а Алексей еще минутку лежал неподвижно, улыбаясь и прислушиваясь к их удаляющимся голосам. Господи, как хорошо-то… Господи, что же ему делать?

…Ольга тоже, вроде, собиралась ехать смотреть хозяйство Алексея, но, узнав, что ее «Волга» не понадобится, тут же раздумала. А Казимира она просто не отпустила — вот еще, в огороде дел выше крыши, а он по чужим фермам время будет терять. Что огород тоже чужой — этот вопрос даже не возникал. Ради того, чтобы освободить руки Екатерины Максимовны, Ксюшкиной бабушки, для вязания ей платья, Ольга, похоже, готова была загнать на сельхозработы всю свою фирму.

Алексей вывел из отцовского гаража свою ободранную «Ниву» и по давней привычке все проверять перед дорогой полез в мотор. Он неторопливо возился с машиной и с улыбкой искоса наблюдал за Ольгой, которая ходила вокруг его «Нивы», с осуждающим выражением лица трогая каждую вмятину, каждую царапину, наскоро замазанную грунтовкой. Ольга была в старых потрепанных джинсах, в синей — когда-то — футболке и босиком. Никакой косметики на ней сегодня не было, и такой Алексею она нравилась гораздо больше. Хоть и раздувала ноздри, и поджимала губы, и вообще всячески выражала свое неодобрение.

Ольга подошла, встала рядом и заглянула под капот. Помолчала, взяла с табуретки тряпку, которой Алексей только что протирал свечи, посмотрела, положила назад и сказала:

— А-а… Понятно. Дашь порулить?

— Да пожалуйста, — небрежно ответил Алексей. — Это, конечно, не твоя «Волга», но вон на той горочке интересно будет.

Через полчаса, покрутившись на «Ниве» на крутом склоне по немыслимым траекториям, Ольга вышла из машины с довольной улыбкой. Потрогала радиатор, полазила в моторе и сказала чуть виноватым голосом:

— Вещь. Что ж ты ее не покрасишь?

— Красил уже, — признался Алексей, польщенный сдержанной похвалой специалиста. — Без толку. Мне все время через такие буераки продираться приходится… Мой дом практически в лесу, а дорога такая… Да никакой дороги, по существу.

— Вещь, — опять сказала Ольга и погладила «Ниву» по ободранной крыше. — Сам делаешь?

Они было пустились в технические тонкости, но тут Зинаида Семеновна закричала из окна кухни, чтобы Алексей собирал народ к столу. А то как они не евши перед дорогой?

Смешная мать. Хозяйство Алексея было в двадцати километрах от Колосова, случалось, он при необходимости заезжал к родителям по два раза в день, и все равно мать каждый раз норовила накормить его «с дороги» и «на дорожку». Да еще и с собой обязательно что-нибудь заворачивала.

Вот и сейчас вся толпа устроила им с Ксюшкой бурные проводы. Будто они не на прогулку на пару часов едут, а как минимум на необитаемый остров и на всю оставшуюся жизнь. Алексей представил маленький уютный островок посреди совершенно безлюдных просторов — океанских, например. Хотя можно и степных. Или лесных. Любых. Главное, чтобы посреди этого островка был его дом, а вокруг дома — сад, а в саду — гамак, а в гамаке — Ксюшка. Во здорово было бы…

— Ты чего это ухмыляешься? — вернул его к реальности голос матери. — Нечего тут ухмыляться. Во-первых, запас карман не тянет. Во-вторых, Ксения почти ничего не ела, значит — скоро захочет… Ксюша, не спорь со старшими. В-третьих, знаю я, как Игорешина Верка готовит… Алексей, не спорь с матерью. В-четвертых, может, у тебя там гости какие-нибудь, люди приехали, а угостить нечем будет. Нехорошо. В-третьих…

— В-пятых, — подсказал Алексей, устраивая битком набитую трехведерную корзину на заднем сиденье.

— В пятых, — не смутясь, поправилась мать, — как гласит народная мудрость, семь раз отмерь, один раз отъешь.

В суете сборов приняли участие даже отец Алексея и дед Ксюшки. Оба молчаливые, оба неторопливые в движениях, оба рослые и поджарые, как прыгуны с шестом, они были похожи, как два журавля из одной стаи. Только шестидесятипятилетний Владимир Николаевич Лесков был черноголов, как уголь, а его ровесник Сергей Сергеевич Лисков — сед, как снег. Ксюшкина бабушка была как раз полной противоположностью матери Алексея: маленькая, худенькая, с богатыми рыжевато-каштановыми волосами, заплетенными в пушистую косу, уложенную на затылке, она едва доставала Зинаиде Семеновне до плеча и рядом с шумной, веселой, деятельной соседкой казалась особенно тихой и даже робкой. Поймав ее тревожный взгляд, Алексей высунулся в окно машины и неожиданно для себя крикнул:

— Тетя Катя! Может, вы с нами поедете, а?

Ксюшка тут же высунулась в окно со своей стороны и радостно закричала:

— Бабуль! Давай с нами, правда!

Екатерина Максимовна шагнула было к машине, заулыбалась, но остановилась, махнула рукой и сказала негромко:

— Езжайте, езжайте, некогда мне… Да и голова чего-то побаливает. Лешенька, ты уж поаккуратней как-нибудь, не гони сильно-то, ладно?

— Сроду не гонял, — убедительно соврал Алексей, глядя в ее грустные светло-карие глаза. — Не тревожьтесь, тетя Катя, все будет хорошо. Мы скоро. А приедем — я с вашей банькой разберусь.

— Ну-ну, — сказала Екатерина Максимовна слегка недоверчиво. — Езжайте уж. И недолго, ладно?

Ксюшка оглядывалась назад, пока машина не нырнула в ближний лесок — первый по дороге к дому Алексея. Тогда она обернулась к нему и озабоченно спросила:

— Леш, ты уверен, что мы не родня?

— Конечно. Абсолютно уверен. А что?

— Да все говорят, что похожи… — Она покусала губы и пожала плечами.

— А ты бы хотела, чтобы мы родственниками оказались? — помолчав, спросил Алексей, не глядя на нее.

— Нет, конечно! То есть… — Ксюшка смешалась, замолчала и, когда он уже перестал ждать продолжения, сказала: — Конечно, хорошо, когда есть старший брат. Одной все-таки не то. А ты хотел бы, чтобы мы были братом и сестрой?

— Нет, конечно! — Алексей удачно скопировал ее недавнюю интонацию. — Ни в коем случае. Ни под каким видом. Ни за что, никогда и нигде. Только не ты.

— Это почему же? — слегка обиделась Ксюшка. — Чем это я тебя не устраиваю? Мне кажется, я была бы хорошей сестрой.

Алексей резко затормозил, отпустил руль и обернулся к ней.

— Мне кажется, ты была бы хорошей… — он замолчал, опустил глаза и перевел дух. Это все от недосыпа. Так, спокойно. Вторая попытка. — Мне кажется, что если бы моя сестра собралась замуж за Марка, я бы ее выпорол. Ремнем.

— Ну-ну, — сказала Ксюшка без выражения, глядя сквозь него тоскливыми глазами. — Леший, ты ведь Марку друг? Или я чего-то не поняла?

— Друг, — с досадой буркнул Алексей, отворачиваясь от нее и опять включая зажигание. — Ничего ты не поняла. Держись, сейчас круто под гору… Ты почему за Марка замуж собралась?

— У него фамилия красивая, — серьезно сказала Ксюшка.

— Фамилия? Зимахин — красивая фамилия? — Алексей фыркнул с подчеркнутым сарказмом. — Ну что ж, на вкус и цвет…

— Почему Зимахин? — Ксюшка искренне удивилась. — Зима. Марк Зима. Так его зовут.

— И давно?

— Не знаю, всегда, наверное. На двери табличка: Зима Марк Георгиевич. И на визитках — Зима… Почему Зимахин?

— Потому, что я его всю жизнь Зимахиным знал, — Алексей вздохнул и поморщился — опять он Маркушин светлый образ раскрывает Ксюшке с какой-то не той стороны.

— Зимахин… — Ксюшка внезапно засмеялась, и он взглянул на нее с облегчением. — С ума сойти.

— Ты извини, я не хотел, — начал было Алексей.

— Заяц! — закричала Ксюшка в ту же секунду и схватила его за руку.

Он резко затормозил и замер, глядя на нее — радостную, азартную, с возбужденно сверкающими глазами…

— Это Степанида, она часто меня здесь встречает, — Алексей вдруг преисполнился благодарности к зайчихе, которая вышла встретить его и сегодня, когда с ним Ксюшка. — Мы с ней давно знакомы.

— Правда? — Ксюшка радостно глянула на него и опять уставилась на Степаниду, спокойно сидящую в заросшей травой колее прямо перед машиной. — А в руки она дается?

— Когда как. А вот сейчас посмотрим.

Алексей перегнулся к корзине на заднем сиденье, покопался там и нашел-таки две морковки. Молодец, мать, даже о Степаниде вспомнила. Он открыл дверцу и, не выходя из машины, поманил зайчиху морковкой. Та пошевелила ушами, подергала носом и неторопливо потрусила к нему. У подножки остановилась, поднялась столбиком и долго обнюхивала полуоткрытую дверцу, руку Алексея и морковку в его руке.

— Не голодная, — тихо сказал Алексей. — Зимой прямо из рук рвет.

Ксюшка прислонилась к его спине, заглядывая через плечо, и шепнула, щекоча дыханьем его ухо:

— А можно я?..

Алексей зажмурился, выронил морковку и оцепенел, даже вдохнуть боялся.

— Ну, что ж ты так! — с досадой громко сказала Ксюшка. — Смотри, прямо по носу ей попал. Теперь не подойдет больше, испугалась.

Она отодвинулась, с сожалением щелкнув языком, и жадно следила за зайчихой, неторопливо ковыляющей прочь. Алексей еще посидел неподвижно, для успокоения нервов молча ругая себя козлом и дубиной, потом включил зажигание и по возможности весело сказал:

— У меня в хозяйстве столько всякого зверья, что у тебя глаза разбегутся. И лошадь, и коровы, и овцы, и козы, и собаки, и кролики, и кошки, и куры, и гуси, и пчелы, и ласточки, и бабочки, и жуки, и рыбы, и лягушки… Не считая Игореши с его Веркой…

— Что с тобой? — осторожно спросила Ксюшка, заглядывая сбоку ему в лицо. — Что-нибудь не так?

Ты со мной, подумал Алексей с отчаяньем. Вот что со мной. Не считая того, что абсолютно все не так.

— Приехали! — Алексей вывел машину на небольшую полянку между сплошной стеной леса и сплошной стеной зарослей сливы, вишни, яблонь, малины, черной смородины — все вперемешку — и гордо кивнул на это плотное зеленое месиво:

— Это мой дом.

— Где? — удивилась Ксюшка. — Прямо в лесу? А как к нему проехать?

Конечно, можно было бы подъехать к дому с другой стороны, по более приличной дороге, через поле гречихи — и прямо к крыльцу. Но тогда Ксюшка не увидела бы много интересного, а Алексей хотел показать ей все. Все-все. Не только то, что сделал на пустом месте сам, своими руками, но и то, что досталось ему милостью Божьей, свалилось на него неслыханной удачей, к которой он и до сих пор еще не привык.

— Здесь до войны, говорят, немцы жили, — рассказывал Алексей, ведя Ксюшку по чуть заметной тропинке сквозь плотные заросли, едва напоминающие фруктовый сад. — Как война началась, их всех в Казахстан выселили. Дома остались, сады замечательные… Что в войну сгорело, что потом порушилось. До сих пор кое-где фундаменты видны. Я, когда строить начал, все вокруг облазил — камень собирал. Четырнадцать фундаментов нашел в этих зарослях. А на другом берегу — еще одиннадцать. Вот сколько тут людей жило. А наследников искал, искал, так и не нашел. От всех один потомок остался, правнук чей-то, что ли. Сейчас в Германии живет. Два года назад сюда приезжал посмотреть, где его род начинался. Потом я у него был. Мы вроде подружились, переписываемся… Он тоже фермер.

— Леший, а ты почему в фермеры пошел?

— Не знаю, — честно признался Алексей. — Так получилось. Постепенно. Я, когда пчелами занялся, место хорошее искал, побезлюднее. А то у меня два раза ульи воровали и один раз почти всю пасеку сожгли. А как на эти сады наткнулся — прямо глазам не поверил. Это место невозможно бросить. Просто невозможно… Представляешь, как люди отсюда уезжали? Страшно подумать, как души рвались. Я строиться еще и не начинал, а мне мой дом уже снился. Можешь поверить?

— Могу, — серьезно сказала Ксюшка. — Мне бы тоже, наверное, снился. По-моему, здесь есть абсолютно все.

— Да, — сказал Алексей гордо, — здесь абсолютно все есть. Ты и десятой части не видела. Это мы пока по старому саду шли. Сейчас к пруду выйдем, за плотинкой — уже расчищенный сад. Там — пасека. А с другой стороны дома — кедры. У меня шесть кедров есть. В них белки живут. И две старые ели, и десяток маленьких, я их в прошлом году посадил.

— У тебя белки есть? — тут же загорелась Ксюшка. — Покажи!

Алексей специально вел Ксюшку кружным путем, чтобы она, прежде, чем увидеть дом, увидела все, что его окружает, — эти огромные, невероятные, заросшие сады, и небольшой пруд, битком набитый карасями и ондатрами, и просторный луг с круглыми стожками сена, и заросли одичавших роз вдоль берега узкой, но довольно глубокой речки Ленты… Они шли почти час и вышли наконец к гречишному полю, вдоль которого тянулась вполне наезженная дорога. Дорога выныривала из зарослей, в которых они только что бродили, и, казалось, ныряла в точно такие же заросли на другой стороне поля.

— Ну вот, пришли, — сказал Алексей. — Добро пожаловать.

Ксюшка с недоумением оглянулась, но тут в три голоса залаяли собаки, выскочившие прямо из сплошной стены зелени. Собаки стремительно неслись к ним, ныряя в высокой траве.

— Это мои, — сказал Алексей и тихо посвистел. — Сейчас и остальные объявятся.

И тут же из кустов, из-за деревьев, из гречихи, чуть ли не из-под земли стали появляться разнокалиберные дворняги, помахивали хвостами, потявкивали издалека, но близко не подходили. А три огромные овчарки налетели на Алексея, с разбегу по очереди кидаясь к нему на грудь, подпрыгивая, повизгивая, неистово молотя хвостами, норовя лизнуть в лицо, и между делом трогали мокрыми холодными носами Ксюшкины руки и ноги. Она засмеялась, пытаясь схватить хоть одну из них, но собаки уворачивались, однако не огрызались и посматривали весело.

— Свой, — представил Ксюшку Алексей, пытаясь увернуться от собачьих языков. — Они тебя признали, Ксюш. Свой, свой. Дай лапу!

И каждая овчарка, как своей, подала Ксюшке лапу.

— Я вот такую собаку хочу, — радостно сказала Ксюшка, идя вслед за Алексеем в окружении собачьей свиты и на ходу трогая их лохматые спины. — Нет, не одну. Много. Столько же, — она оглянулась на мельтешащих в отдалении дворняг. — И тех я тоже хочу.

Они прошли по просеке в высоких кустах сирени и оказались на ровном просторном дворе, густо заросшем клевером. Клевер прорезали мощенные камнем дорожки, ведущие к небольшой асфальтированной площадке, а за ней был дом. Ксюшка остановилась, и Алексей остановился рядом, напряженно следя за выражением ее лица.

— И дом я такой хочу… — Ксюшка обернулась и серьезно глянула ему в глаза. — Леший, я хочу точно такой же дом.

— Забирай, — сказал он, утопая в ее глазах, как муха в меду. — Мой дом — твой дом. Забирай и дом, и все, что в доме, и меня в придачу.

Ксюшка засмеялась, зажмурилась и вдруг быстро потерлась лбом о его плечо.

— Знаешь, кто ты? — начала она, улыбаясь и глядя на него с откровенной радостной симпатией…

— Во, хозяин объявился!

Низкий, звучный, как колокол, женский голос без малейших усилий перекрыл и собачий лай, и крик петуха, и стук работающего где-то за домом движка, и вообще все звуки в радиусе ста метров, не меньше.

Ксюшка вздрогнула и оглянулась, с изумлением уставясь на обладательницу этого сверхъестественного голоса — маленькую кругленькую женщину неопределенного возраста, одетую в драные синие тренировочные штаны и короткий цветастый ситцевый халат. Женщина стояла на большой затененной веранде, лениво опираясь локтями на резные перила, и спокойно разглядывала их ярко-синими, как васильки, глазами.

— И ее тоже… в придачу? — Ксюшка быстро глянула на Алексея, и он невольно засмеялся, увидев выражение ее лица.

— Ее, поди, Игореша не отдаст, — с сомнением сказал он, взял Ксюшку за руку и повел к дому. — Игорь — мой двоюродный брат. Вера — его жена. Они у меня работают.

— Вообще-то я Вероника. А тебя я знаю. Ты Оксана, внучка Лисковых. Ты меня не помнишь. Я школу на год раньше тебя закончила. А когда ты к нам приехала, я как раз замуж вышла. А потом мы уехали. А потом обратно приехали. А ты уже уехала. Но я тебя запомнила. У тебя глаза желтые. Я глаза всегда запоминаю… — Вероника помолчала немного и с тем же выражением продолжила: — Игореша пошел в дальний загон. Ограду чинить. Хозяин, на стол накрывать? У меня окрошка есть. Творог свежий. Сметану вчера сняла, в холодильнике оставила, не стала в погреб нести.

— Мать опять корзину битком набила, — извиняющимся тоном сказал Алексей. — Я ее в машине оставил. Мы со стороны старого сада подъехали.

— Не верит тетя Зина в меня, да? — Вероника зевнула и потерла кулаком глаза. — Боится, я тебя голодом заморю? Сейчас Игорешу за корзиной сгоняем, вон он чешет.

Из зарослей сирени вынырнул гигант, одетый как бомж из старого кинофильма — драные бесформенные штаны, заправленные в высокие кирзовые сапоги, выгоревшая клетчатая рубаха с закатанными до локтей рукавами, маленький фетровый берет, криво сидящий на буйных русых кудрях, и старый полупустой рюкзак, небрежно перекинутый через плечо. И на всем этом безобразии лежала печать некоего аристократического изящества, некоего артистизма, будто он и вправду какую-то роль играл, слегка утрируя и посмеиваясь над зрителями. Гигант в несколько шагов пересек двор, остановился у веранды напротив жены и, бросив на землю звякнувший металлом рюкзак, спросил, ни на кого не глядя:

— Опять чего нести?

Голос у него был низкий, густой и так же, как голос Вероники, напоминал всепоглощающий звук колокольного набата.

— Корзина — в машине, машина — за старым садом, — неторопливо загудела Вероника, протягивая руку и накручивая на палец крутой завиток мужниной шевелюры. — Оксана, это Игорь. Мой собственный муж. Хорош, а?

— Мы знакомы, — Игорь поймал руку жены и с недовольным видом отвел ее в сторону, однако выпустил не сразу, и Ксюшка заметила, как на миг их пальцы переплелись. — Привет, Ксюш. Вернулась? Ну и правильно. На фига нам та Москва.

Он неторопливо пошел в сторону от дома, на ходу взяв со скамейки под боярышником пустое ведро.

— Ты только мелких-то не неси! — громыхнула ему вслед Вероника и повернулась к Ксюшке. — Это он карасей сейчас начерпает. Ты карасей любишь? В сметане. Пойду на стол собирать.

Алексей с улыбкой наблюдал, как Ксюшка, молча открыв рот, таращила глаза на эту парочку. Она поймала его взгляд, сморщила нос и шепотом спросила:

— В них сколько децибел?

— В каждом или в обоих? — Алексей задумчиво пошевелил губами, деловито загибая пальцы. — В каждом — много. В обоих — в два раза больше. Это если не ссорятся.

— А если ссорятся? — Ксюшка еще больше распахнула глаза.

— А они еще ни разу не поссорились. А то бы дом, наверное, рухнул. Пойдем, я тебе его покажу, пока цел… — Он распахнул дверь и смотрел, как она шагнула через порог, и явственно представлял, как было бы здорово, если бы он сам внес Ксюшку в свой дом на руках. Чтобы на ней было белое платье. И фата — это обязательно, Ксюшке фата очень пойдет. А на нем должен быть черный костюм. Надо купить хороший черный костюм… Или заказать. Успеют сшить?..

— Дальше куда? — Ксюшка стояла в большой квадратной прихожей со множеством дверей в разные стороны и с любопытством оглядывалась.

Алексей оторвался от мыслей о черном костюме и на всякий случай незаметно для Ксюшки постучал костяшками пальцев по деревянной обшивке стен.

— Куда хочешь, — сказал он, загадав глупое детское желание, смутно надеясь на что-то и в душе смеясь над собой… — Куда тебе сердце идти велит.

Ксюшка еще раз быстро огляделась, сделала несколько шагов, вернулась назад и тронула рукой первую дверь слева. Эта дверь абсолютно ничем не отличалась от всех остальных. Не считая того, что именно эта дверь вела на половину Алексея.

— Вот сюда сердце велит… — Ксюшка оглянулась, поймала напряженный взгляд Алексея и отдернула руку.

— Или сюда нельзя?

Алексей с облегчением, удивившим его самого, засмеялся, шагнул к ней, обнял ее за плечи и, распахнув дверь, ввел на свою половину, радостно бормоча ей в макушку:

— Вот как раз сюда и можно, просто необходимо как раз сюда, именно сюда и никуда больше…

— Почему? — Ксюшка подняла лицо и заглядывала ему в глаза удивленно и даже настороженно. Алексей опомнился, снял руку с ее прямых узких плечиков, но по инерции все-таки проговорился:

— Я загадал: если ты сама эту дверь выберешь — тогда…

— Ой, не говори, не говори, не говори, — закричала Ксюшка и даже попыталась зажать ему рот рукой. — Желание нельзя рассказывать. Задумал — и молчи. А то не сбудется.

Она пошла по длинному широкому коридору, который тянулся вдоль всего левого крыла дома, выглядывая в каждое окно, закрытое легкими жалюзи, и трогая пальцами каждую дверь, покрытую светлым прозрачным лаком. Она прошла мимо четырех окон и четырех дверей, в конце коридора остановилась, заглянула за угол и повернулась к Алексею:

— Я тоже кое-что загадала.

И пропала за углом.

Он неторопливо пошел за ней, тоже завернул за угол и вышел на большую веранду, обставленную как столовая, только без стен — точнее, с одной стеной — задней стеной дома. Алексей, уже догадываясь, что сейчас увидит, пересек веранду-столовую, остановился на верху широких пологих ступенек, ведущих в сад, и глянул влево, под мощные кроны двух гигантских старых груш, между которыми был натянут гигантский же брезентовый гамак, застеленный двумя надувными резиновыми матрасами. Конечно. Само собой разумеется. Иначе просто не могло быть. Ксюшка сидела на краю гамака, свесив босые ноги, держала на руках нервную от исполнения родительских обязанностей кошку Кысю и трех ее котят, а перед ней мелким бесом рассыпался самый серьезный из его зверей — мраморный дог Телок, которого опасался даже не знающий страха Игореша. Мраморный дог Телок, надежда и опора всей собачьей службы безопасности хозяйства, всегда строгий и хмуроватый, как генерал милиции при исполнении, сейчас вел себя, как последний коррумпированный элемент перед крестным отцом, елозил перед Ксюшкой на пузе, улыбался, вывалив длинный розовый язык, заглядывал ей в глаза и пытался лизнуть ее ладонь, когда она отталкивала рукой его морду. Только что честь не отдавал, сукин сын. Алексей постоял минутку, наблюдая катастрофическое падение дисциплины у отдельных стражей порядка, машинально подобрал и поставил в угол Ксюшкины шлепанцы, которые она как всегда потеряла на полдороге, и с чувством спокойной капитуляции пошел к гамаку. Молча подошел, молча сел рядом и стал молча смотреть, как по перекосившемуся под его тяжестью полотну гамака к нему медленно ползет надувной резиновый матрас с Ксюшкой, кошкой, котятами и успевшим-таки взгромоздиться на него догом. Вот сейчас эта куча-мала доползет до него, и Ксюшка прижмется к его плечу, и…

Ксюшка коснулась плечом его плеча, пошевелилась, устраиваясь поудобнее, и заглянула ему в лицо счастливыми глазами:

— Леший, я все поняла. Я уже все решила. Ты мне нужен. Только ты не спорь пока, ладно? Я без тебя просто не обойдусь.

— Ксюшка, — сказал Алексей чужим голосом, почти уверенный, что дожил уже до слуховых галлюцинаций. — Ксюшенька… А фамилия Лесков тебе не нравится?

— Подожди, не перебивай! — Она переложила со своих колен на его Кысю со всем ее выводком и подтянула ноги под себя, даже и не подумав натянуть на коленки короткий подол ситцевого сарафана. — Ты меня сначала послушай, а потом скажешь. Я знаешь чего думаю? Я думаю, дом совсем не надо покупать. Дом надо построить. Точно такой, как у тебя. А то готовый разве найдешь такой? А построить можно прямо там, рядом со старым, а старый потом убрать, а сад там и так хороший, а можно еще и соседний участок купить, он же и так фактически брошен, там лет семь никто не живет, а сад тоже хороший. Я правильно говорю?

— А… да, конечно, — Алексей тупо смотрел на нее. Галлюцинации. Без всякого сомнения. Дожил. — Правильно. Дом. Я понимаю. Это для твоих, да?

— Ну да! — Ксюшку обрадовала его понятливость. — Ты согласен?

— В принципе, я согласен… — Алексей тщетно душил в себе чувство разочарования. — А с чем, собственно, я согласен?

— Ну, как же! — Она взяла его большую ладонь своими маленькими ладошками, вплела свои пальцы в его и крепко сжала, для убедительности при каждом слове слегка дергая его руку. — Я без тебя ничего не сумею. Ты мне поможешь, да? Ты же все уже знаешь — и как надо строить, и из чего, и все такое… Леший, ты почему молчишь?

Он смотрел, как через их соединенные руки кошка Кыся деловито перетаскивает своих отпрысков с его колен на Ксюшкины, как мраморный дог Телок, свернувшийся за спиной Ксюшки, изображает из себя спинку и подлокотники кресла для ее удобства, и осознавал, что сам готов лечь ковром ей под ноги. Вот тебе и черный костюм.

— Леший, ты почему молчишь? — Голос у Ксюшки стал почти испуганным. — Леший, что с тобой? Разве я тебя чем-нибудь обидела? Скажи что-нибудь!

— А почему у тебя лапы всегда такие прохладные?

Наверняка он сказал что-нибудь не то. Зато все-таки сказал. Что само по себе уже достойно восхищения.

— Ты согласен! — Она засмеялась, затеребила его руку, заглядывая сбоку ему в лицо. — Можно я тебя поцелую?

Алексей вцепился свободной рукой в край гамака и поднял на нее полный отчаяния взгляд. Она таращила на него счастливые глаза и сложенными бантиком губами целилась ему в щеку. Щас вот вам, как сказала бы тетка Надька. Может, такого случая никогда больше не будет. И потом, она сама сказала: поцелую. Она так сказала. Она первая сказала… Алексей прекрасно понимал, что этого делать нельзя, но все-таки сделал это — одной рукой сгреб обе ее ладони и прижал к своей груди, а другой рукой обхватил ее за плечи — так медленно и осторожно, чтобы она не испугалась, так быстро и крепко, чтобы она не успела выскользнуть, — и встретил своими губами ее сложенные бантиком губы.

На миг Ксюшкины руки на его груди напряглись, и ему показалось, что сейчас она его оттолкнет. Потом ее губы под его губами шевельнулись, и ему показалось, что она сейчас запротестует. А потом он сообразил, что она не вырывается и не протестует, а просто ждет… Спокойно ждет, когда это кончится. Терпит.

Он не думал, что это так больно. А о чем он вообще думал? Ни о чем не думал… Хотя мог бы и подумать для разнообразия. А теперь сам все испортил.

Алексей, не зная, что сказать и как теперь себя вести, поднял глаза и глянул Ксюшке в лицо. Она улыбалась. Улыбка, правда, была чуть заметная, смущенная, неуверенная и даже вроде бы испуганная… Но она улыбалась!

— Леший, — неуверенно улыбаясь, шепнула Ксюшка, косясь на его плечо. — Леший, а он тебя не сожрет?

Алексей удивленно моргнул, не понимая, о чем она говорит, и тут же ощутил, что его рука, обнимающая Ксюшку, находится в мягком, но крепком капкане. Он повернул голову и ошеломленно уставился на Телка, который неизвестно когда ухватил его руку повыше локтя мощной, как экскаваторный ковш, пастью и осторожно, но сильно тянул ее, стараясь освободить Ксюшку.

— Скотина ты, — сказал ему Алексей с горечью, выпуская Ксюшку из рук. — Свинья ты, а не собака.

Телок выпустил его руку и тут же полез лизаться, заискивающе поскуливая и молотя хвостом. Ксюшка сгрузила кошачье семейство на гамак, встала и, глядя на Алексея сверху вниз большими, грустными, медовыми своими глазами, строго сказала:

— Ты счастливый, Леший. Ты даже не понимаешь, какой ты счастливый. Я тебе жутко завидую… Пойдем, ты мне еще что-нибудь покажешь. Я ведь дом изнутри еще и не видела почти.

Она повернулась и пошла к дому, Телок тут же сиганул, сильно качнув гамак, и понесся за ней, Кыся вытянула шею и тревожно вякнула, следя за уходящей Ксюшкой и разрываясь между желанием последовать за ней и материнскими обязанностями. Алексей поднялся, сочувственно кивнул головой Кысе и заспешил за Ксюшкой, ощущая себя железной крупинкой в магнитном поле. Кто он такой, чтобы спорить с законами физики? Не считая того, что и спорить ему совершенно не хотелось.

В Москву они вернулись в среду вечером, сначала высадили Казимира у его дома, а потом поехали к Ольге — на часок, просто позвонить кой-кому, срочное дело, не хотелось бы откладывать. Ну-ну, деловые все стали. По инерции Алексей относился к Ольге с некоторым недоверием, хотя в этой поездке образ жесткой крутой москвички как-то постепенно трансформировался в… Во что — этого он пока окончательно не решил. Во всяком случае, Ксюшке она нравится. Это уже о чем-то говорит. Не считая того, как эта Ольга вчера запахалась на чужом огороде. Честно говоря, этого он не ожидал.

И этого он никак не ожидал — маленькая двухкомнатная квартира Ольги была совершенно не похожа на жилье богатой женщины. Да и вообще на жилье женщины это было мало похоже. Алексей отволок в крошечную кухню корзину с деревенскими гостинцами и, пока Ольга показывала Ксюшке, куда что рассовывать и где что брать, чтобы приготовить ужин на скорую руку, пошел бродить по квартире. Собственно говоря, бродить-то было особенно негде. Одна небольшая комната казалась полупустой — кроме телевизора, забитой видеотехникой, дисками и кассетами тумбочки, дивана, двух кресел да журнального столика там больше ничего и не было. Не считая чахлого лимона в горшке на подоконнике. А другая комната, совсем крохотная, была наполовину заставлена высокими, до потолка, закрытыми шкафами темного дерева. В одном конце комнаты, у окна, стояли письменный стол и одноногое вертящееся креслице, в другом конце находилось что-то вроде низкого широкого ложа, закрытого покрывалом из искусственного меха. Зеркало было только над полкой с мылом и шампунями в крошечной ванной комнате, и то небольшое. И нигде никаких безделушек. Зато аж три телефона — один в кухне на подоконнике, а два — на письменном столе в маленькой комнате. Зачем два аппарата стоят рядом? Или они не параллельные?

И тут же один из телефонов пронзительно заверещал. Алексей пошел в кухню, чтобы позвать Ольгу, но она уже бежала оттуда, на ходу вытирая руки драным вафельным полотенцем и договаривая через плечо последние команды Ксюшке:

— Это уже готовое, только разогреть немножко. И подсоли! Они всегда недосаливают…

Она наткнулась на Алексея, сунула ему в руки свое полотенце и тем же тоном скомандовала:

— Позвони тете Наде. Из кухни можно, телефон на окне.

Она нырнула в маленькую комнату, прикрыла за собой дверь и тут же забубнила что-то холодным официальным голосом. Ну да, она же шеф. Босс. Интересно…

В кухне Ксюшка совала в духовку электроплиты посудину из цептеровского набора и, не оглядываясь, мечтательно сказала:

— Посуду такую я тоже хочу.

— Жадная ты какая, — удивился Алексей. — Ладно, так и быть, я такой сервиз тебе на свадьбу подарю.

Ксюшка тихо закрыла духовку, медленно выпрямилась, медленно оглянулась… Они долго-долго смотрели друг на друга, и Алексей напряженно ждал, что она скажет. Ведь должна же она что-нибудь сказать? Например, «спасибо».

— Спасибо, — сказала Ксюшка задумчиво. — Только ты не понял. Я для бабушки посуду хочу. В новый дом. И позвони тете Наде, а то мороженое еще надо размолоть.

Алексей устроился у окна, пытаясь дозвониться тете Наде, и наблюдал, как Ксюшка «размалывает» в миксере твердые, как камень, брикеты шоколадного мороженого. Дозвониться тетке Надьке было труднее, чем президенту: у всех соседей были параллельные телефоны, и, прежде чем тетка Надька подняла трубку, Алексей успел поговорить с ветераном войны Василием Захаровичем, учеником третьего класса Димой и портнихой-надомницей Лидией Андреевной. И всех попросил — на случай, если так и не дозвонится — зайти к тете Наде и передать, что у них все хорошо и что они через пару часов приедут. Так что когда наконец тетка Надька сама сняла трубку, первое, что Алексей услышал, было:

— Леший? Знаю, знаю, Димка уже забегал, и Лидочка вот сейчас зашла сказать… О, Василий Захарович пришел. Что? Ага, знаю… Леший, это я не тебе…

Второе, что он услышал после неясного бормотанья в сторону, были слова, которые тетка Надька сказала как бы между прочим:

— Да, сегодня Марк с Ларкой заезжали. Завтра Марк опять обещался. Но, может, Ларка его куда уведет. Сегодня она его на какую-то выставку поволокла. Я сказала, что вы завтра будете.

— Могла бы сказать, что вообще не приедем, — буркнул Алексей, и в этот момент Ксюшка выключила миксер, услышала его слова и вырвала у него трубку.

— Приедем, приедем! — закричала она радостно. — Вот только мороженое сожрем — и приедем… А? Да… Ну и что?

Она послушала еще минутку, попрощалась, положила трубку и сказала, обращаясь почему-то к вошедшей Ольге:

— Марк завтра к тете Наде заедет. После обеда.

— А-а… — Ольга подумала минутку. — Тогда давай так. Я за тобой утром заеду, скажем, к десяти. Только ты полностью чтобы готова была, ждать некогда будет.

— А если он с утра на работе будет? — Ксюшка, кажется, была смущена и несколько испугана.

— Не будет, не трепыхайся. Это я организую. — Ольга вынула из духовки кастрюлю и поставила ее на стол. — Давайте-ка лучше грибы есть.

Они говорили о чем-то понятном только им. Алексей чувствовал себя лишним. Вяло ковыряясь в тарелке, он исподтишка следил, как Ксюшка с Ольгой обмениваются вроде бы ничего не значащими словами, и искал в каждом слове скрытый смысл. Ксюшка поймала его взгляд, улыбнулась чуть виновато и сказала:

— Ты не сердись, Леший. У нас тут одно дело наметилось. Пока секретное.

И у Ксюшки уже какое-то дело. Ну-ну. Все нынче деловые стали. Казимир был кругом прав: беда, когда у бабы такие деньжищи.

Алексей тихо грустил всю дорогу до Павловки, грустно слушал, как Ксюшка взахлеб рассказывает тете Наде, какой замечательный дом будет у бабушки с дедушкой, и совсем загрустил, когда Ксюшка вдруг таинственно сказала:

— Теть Надь, у меня к вам дело. Секретное. Пойдем поговорим?

— Говорите здесь, — буркнул Алексей и поднялся. — Я спать пошел.

Но пошел он не в свой закуток на закрытой веранде, а в сад, под старые яблони, в гамак. Но ни погрустить в свое удовольствие, ни подумать о чем-нибудь он не успел, потому что мгновенно уснул.

И опять ему приснился хороший, веселый сон. Будто Ксюшка сказала ему что-то такое, отчего он сразу понял, как жить дальше, и это понимание наполнило его счастьем — глубоким, теплым, спокойным счастьем.

— Ты все-таки скажешь когда-нибудь, почему во сне смеешься?

Алексей открыл глаза и в густых сумерках позднего вечера различил силуэт Ксюшки, склонившейся над ним. Еще в полусне, еще с ощущением полного, всепоглощающего счастья он протянул к ней руки, готовый прямо сейчас все и сказать… Она не поняла, ухватилась за его руки своими, потянула изо всех сил, пытаясь помочь ему подняться:

— Подвинься, я тоже покачаться хочу.

Он сел, подвинулся, освобождая ей место рядом с собой, но на это место тут же шустро и деловито влез Буксир, да еще и стал теснить Алексея к краю, отодвигать подальше от Ксюшки. Ревнует, скотина. Ну что ж, я ее тоже ревную. Мы практически на равных. Не считая того, что Ксюшка тебя хоть за ушами чешет.

— Леший, ты, может, на что-нибудь сердишься? — помолчав, неуверенно спросила Ксюшка. — Ты лучше прямо скажи, а то я просто не знаю, что и думать. Ты целый день сегодня весь сам не свой.

«Я уже который день весь сам не свой, — подумал Алексей. — Я который день сам весь твой». И почему-то тут же развеселился от этой мысли. Хотя с чего бы ему веселиться?

— Ксюш, — сказал он вкрадчиво. — А что это у тебя за дела такие секретные появились? И с Ольгой, и с теткой Надькой… Вы там не заговор планируете? Не военный какой-нибудь переворот?

Она услышала улыбку в его голосе, обрадовалась, облегченно вздохнула и ответила тоже с улыбкой:

— Да как сказать… В общем-то, не военный. Я тебе завтра все расскажу, ладно? Не хочу заранее… Сглазить боюсь.

— Это ты такая суеверная? — с упреком сказал Алексей, все так же улыбаясь.

— Ну что ты, — с достоинством возразила Ксюшка. — Совсем не такая суеверная, как ты думаешь. Я гораздо, гораздо суеверней… Качни гамак, а то у меня ноги не достают.

Алексей оттолкнулся пяткой от земли, и они некоторое время молча качались, глядя на ажурный рисунок листвы на фоне чуть светящегося неба и иногда встречаясь пальцами в шерсти Буксира.

— Леший, — помолчав, сказала Ксюшка не очень уверенно. — А ведь у меня и к тебе дело есть. И тоже вроде как секретное.

— Да, да. Слушаю. Очень внимательно, — соврал он. Если бы ему сейчас читали смертный приговор, он бы и его пропустил мимо ушей. Какие тонкие пальчики, какие маленькие руки…

— …Так что если деньги будут лежать на твоем счету, сразу много вопросов решится. Понимаешь?

— Ага, понимаю… — Что она там про деньги? Нет, но до чего же все деловые стали. Счет какой-то… — Ксюш, у меня нет своего счета.

Она выпустила его руку, вздохнула и сердито сказала:

— Кому я все это говорила, Буксиру, да?

— Тихо, тихо, — испугался Алексей. — Просто я чего-то не понял. Это, наверное, спросонья. Я не всегда такой тупой. Вообще-то я даже одаренный.

— Повторяю для особо одаренных. — Голос Ксюшки был подчеркнуто терпелив. — Я хочу положить в Сбербанк на твое имя два миллиона. Ты же согласился мне помочь? Ну вот. Я хочу, чтобы дом построили к осени. Ты же там рядом будешь, надо будет покупать всякие стройматериалы, за работу платить, ну, все такое… Если деньги у тебя будут, все это намного проще. Правильно? Особенно когда меня там не будет.

Ее там не будет… Вот оно. Он будет там, а ее там не будет. Он, значит, будет работать приказчиком на ее стройке, а она, значит, будет здесь… замуж выходить.

— Нет, — сказал Алексей и закашлялся. — Нет. Слишком большие деньги. Такая ответственность. Деду с бабкой отдай свои миллионы. А я растрачу.

— Ты когда-нибудь будешь серьезным или нет? — рассердилась Ксюшка. — Ты же обещал мне помочь! Или нет? К тому же, если я отдам все бабушке и дедушке, не видать нам нового дома никогда! Они тут же зажмутся, не то, что на дом — на коробку спичек ничего не потратят! Чтобы все мне по наследству осталось… Знаю я их. Я ведь до сих пор не сказала, сколько выиграла. Тем более — сколько процентов уже набежало. А то заявят, что никакого дома им не нужно, придумают, что мне нужно что-нибудь… дурацкое. Квартиру какую-нибудь в Москве, например. Леший, ну пойми, ну, Леший же! Если бы у меня сейчас время было, я бы сама занялась, правда. Но до августа я совсем ничего не успею… И кроме всего, мне ужасно хочется прямо в новый дом приехать. Приезжаю — и прямо в новый дом. Представляешь? И чтобы моя комната была такая же, как твоя. И веранда чтобы такая же была. И гамак…

Так она приедет? Она сказала: приезжаю — и в новый дом… И комната там у нее своя будет!

— А… когда ты приезжаешь? — спросил Алексей, боясь надеяться.

— Месяца через полтора, — помолчав, сказала она. — Я так думаю. Тут еще надо кое-что решить.

— Что? — Алексей так вцепился в загривок Буксира, что пес изумленно тявкнул и замотал башкой, пытаясь высвободиться.

— Да так… оргвопросы… — Ксюшка нашла его руку, разжала ее, освобождая Буксира от его хватки, и устроила свой кулачок в его ладони. — Леший, ты ведь согласен?

— Да, — сказал Алексей, осторожно охватывая ее тонкое запястье. — Согласен. Куда же я денусь? Только я все равно боюсь. Вдруг ты не приедешь?

— Куда же я денусь? — повторила Ксюшка его слова, и прозвучали они почему-то очень печально. — Не бойся, обязательно приеду. Просто у меня здесь еще кое-какие дела остались… не-за-вер-шенные… — Она сладко зевнула и отобрала у него свою руку. — Спать пора. Завтра у меня день сильно загруженный. Не считая того, что послезавтра — защита диплома. Ужас какой-то, да?

— Действительно, — согласился Алексей рассеянно. — Ксюш, а какие это у тебя незавершенные дела остались?

— Да так, по мелочи… — Она выбралась из гамака, пошарила в траве, отыскивая свои шлепанцы, и опять зевнула. — Ты бы тоже ложился. Тетя Надя меня уже ругала, что ты не высыпаешься. Якобы из-за меня.

— Не слушай ты ее, — буркнул он смущенно. — Всегда тетка Надька все опошлит.

— Да ты что? — удивилась Ксюшка. — Тетя Надя хорошая. И тебя очень любит. И никогда она ничего не опошливает… Не опошляет.

— Да это я просто так ляпнул… — Алексей еще больше смутился и совершенно неожиданно для себя грустно добавил: — Маленькая ты очень.

— Ну, вот еще! — возмутилась она вполне всерьез. — Почему это я маленькая? Я уже несколько лет совершенно самостоятельная. И помощи ни у кого не прошу, еще и другим помогаю, да! Между прочим, у меня уже практически высшее образование, и две специальности, и еще знание английского… почти свободное.

Он вздохнул, встал, молча подхватил ее на руки и понес к дому. Она ахнула, обхватила его за плечи и напряженно замерла у него в руках.

— Ты что, испугалась? — Алексей остановился, но ее не отпустил.

— Н-нет, — с запинкой ответила Ксюшка. — Тапки соскочили. Опять потеряются.

— Ничего, Буксир найдет….

Он поднялся на веранду с Ксюшкой на руках, но и тут не отпустил ее сразу, стоял, близко заглядывая в ее немножко испуганное, немножко смущенное лицо.

— Ты чего? — шепотом спросила она и смутилась еще больше.

— Ксюшка! — Алексей закрыл глаза и потерся щекой о ее лохматую голову. — Ксюш, пообещай, что выполнишь одну мою просьбу. Очень большую.

Ее руки на его плечах стали еще напряженней, а голос — еще неуверенней:

— Какую?

— Разбуди меня завтра утром, а?

— А… да, конечно…

В ее голосе теперь слышалось облегчение, но что-то такое в нем было еще… Неужели разочарование? Да нет, вряд ли. Это он сам себе придумывает. Сам придумывает, сам верит. Ну и сам дурак.

Алексей поставил ее на ноги, сунул руки в карманы и стоял, жадно разглядывая ее лицо — каждую веснушку, каждую черточку, каждую ресничку… Хотя и с закрытыми глазами он уже мог совершенно точно представить, в какую сторону торчит каждая ее выгоревшая на конце ресничка. Ксюшка отступила на шаг, чуть не споткнувшись о крутящегося под ногами Буксира, подняла руку и потерла ладошкой глаза, нос, рот…

— Что-то не так? — неуверенно спросила она. — Я чем-нибудь испачкалась?

Алексей взял ее руку, долго рассматривал узкую розовую ладошку с тонкой белой полоской шрама у запястья, потом наклонился и уткнулся в эту ладошку лицом, жадно вдыхая ее запах и шепча что-то совершенно непонятное даже для себя самого.

— Леш! — Ксюшкин смущенный голос не сразу дошел до его сознания. — Леш, ну что ты… Леш, не надо… Так нельзя!

— Почему? — Алексей с трудом оторвался от ее руки, отвернулся и уставился в темный сад. — Почему так нельзя? А как можно?

Ксюшка молчала, и он замолчал, постепенно приходя в себя и наполняясь раскаянием, грустью и тихой нежностью.

— Знаешь что, — наконец решительно сказал Алексей. — Мне без тебя никак, Ксюш. Ты за меня замуж выходи. Выйдешь, а? А то я не знаю, что сделаю…

И опять было молчание, и он, чувствуя себя полным болваном, смущенно буркнул:

— Могла бы и ответить что-нибудь…

И обернулся.

Ксюшки на веранде не было. Интересно, когда это она успела смыться? Да так тихо… Интересно, слышала она или нет? Наверное, нет. Алексей испытал замечательную по нелепости гамму чувств — облегчение, разочарование, обиду, благодарность и даже смешную детскую радость: его все-таки не послали к черту, что само по себе уже приятно. Это даже хорошо, что она не слышала.

…Оксана, тихо притворив за собой дверь, с трудом перевела дыхание и зажмурилась, испуганно ощущая неистовые удары сердца. Сейчас надо быстренько добежать до своей комнаты, пока какой-нибудь инфаркт не получился, лечь и уснуть, а завтра будет все как всегда. Она ничего не слышала, ничего не видела, ничего не знает, а Леший утром поймет, что утро вечера мудренее. Наверное, он больше никогда не повторит таких слов. Наверное, он просто пошутил… ну, не то чтобы пошутил… Но сказал не всерьез. Во-первых, кто ж так предложения делает? Они знакомы всего пять дней. Марк перед тем, как предложить ей выйти за него замуж, месяц водил ее по всяким театрам, презентациям, тусовкам каким-то… Ухаживал. Характер узнавал. Вкусы и интересы.

А тут пять суматошных дней — и нате вам. Нет, это не может быть правдой. Кто такой Леший и кто такая она? Если уж быть до конца объективной, рядом с Лешим даже красавица Лариска проигрывает. Не считая того, что он еще и умный, добрый и смешной. Не считая того, что он хозяин совершенно потрясающего сада. Не считая того, что он сам построил себе дом, в котором можно прожить всю жизнь и ни разу выйти не захочется. Разве только в гамаке покачаться.

А она? Никто, ничто и звать Ксюшкой. Волосы почти рыжие, нос курносый и весь в веснушках. Нет, он, конечно, пошутил.

Алексею казалось, что электричка ползет возмутительно медленно. И на каждой станции стоит по сто лет. Наверное, по шпалам он и то быстрей добежал бы до Павловки. Сейчас он и до Нью-Йорка пешком добежал бы, если бы там Ксюшка была.

В издательство ему надо было попасть к десяти, поэтому Ольгу с ее машиной он ждать не стал, а поехал в Москву электричкой. Тетя Надя увязалась проводить его до станции — как оказалось, чтобы выложить то ужасно секретное дело, которое они с Ксюшкой обсуждали накануне. И когда выложила, строго предупредила:

— Ты смотри Ксюшке не скажи, что я проболталась. Она побаивается, как бы Маркуша ей не помешал деньги взять… Ой, Леший, неужто и вправду мне такое счастье обломится?

— Ничего, теть Надь, — Алексей обнимал не похожую на себя от счастья тетю Надю и тайком плевал через левое плечо. — Все получится, ничему Маркуша не помешает.

— Дай Бог, дай Бог, — растерянно шептала тетя Надя и тоже плевала через левое плечо. — Но Ксюшка-то, а?.. Я ведь ей про Костика только в воскресенье рассказала. И без всякой мысли, а так, тоску не сдержала. Люба накануне звонила, плакала, что никакого улучшения… А деньги я уже все ей отдала… Дом продавать хотела, да никому он не нужен — так, под снос разве, из-за места, да это копейки, место-то не престижное. А Ксюшка сразу все решила, даже не верится… Леший, ведь есть Бог на свете, правда?

— А как же, — сказал Алексей задумчиво. — Судя по всему, есть. Я тебе, теть Надь, больше скажу: мало того, что Бог есть, он еще знает, что делает.

— Похоже, что знает, — согласилась тетя Надя. — А я ведь не верила… Но Ксюшка-то, а? Ай да Ксюшка!..

«Ай да Ксюшка, ай да Ксюшка, ай да Ксюшка!» — напевал Алексей про себя в электричке. Деньги, конечно, меняют людей. Всех бы они так меняли. Что он такое раньше думал? Большие деньги — большие проблемы… Оказывается, бывает, что большие деньги — решение большой проблемы. Ай да Ксюшка, ай да Ксюшка, ай да Ксюшка! Через месяц внуку тети Нади Костику сделают операцию в Чикаго, и он будет жить, и у тети Нади, и у ее дочки Любы не будет больше на душе этого жуткого груза страха и безнадежности, и все будет хорошо. А организует все это крутая Ольга, каскадерша-гонщица-деловая женщина. И правда крутая, без дураков. А оплачивает все это Ксюшка, богатая невеста Маркуши. Маркуши? Черта с два. Ай да Ксюшка, ай да Ксюшка, ай да Ксюшка!

С этим припевом Алексей за четыре часа переделал столько дел, сколько и за две отпущенные себе недели не надеялся сделать. И в издательстве как-то само собой все пошло — и верстка вычитана, и Юргену телеграмма отправлена, и деньги переведены, и вообще книга идет идеально по плану, даже удивительно. Да и договор с фармацевтами оказался очень выгодным. Ай да Ксюшка!

От станции до теть Надиного дома он бежал бегом, напевая уже в голос: «Ай да Ксюшка!»

Завернул за угол и с разбегу чуть не налетел на новенький вылизанный Маркушин «BMW», стоящий у калитки теть Надиного дома. Вот те на! Маркуша здесь. Зачем это?

Алексей раздраженно толкнул калитку, преисполненный решимости прямо сейчас все и расставить по своим местам. Навести порядок. Дать понять, кто в доме хозяин… Ну, что-то в этом роде. И, конечно, он бы так и сделал, но вдруг, даже не добежав до крыльца, услышал разъяренный голос Марка. Даже не голос, а визг. Ну и ну! Сроду Марк так не верещал. Что это с ним стряслось? И тут Алексей, прежде чем услышал, на какую тему визжит Марк, понял, что стряслось: Ксюшка забрала деньги из банка. Наверное, из Маркушиного банка. Интересно… Ну-ка, ну-ка, о чем это он там?

— Как это вообще называется?! — орал Марк в истерике. — Нет, как это вообще называется, я тебя спрашиваю!!! Слова не сказать!!! Тайком!!! Все забрать, все, все! Наличными!!! Какое ты имела право?!

— А тебе-то что? — вклинился хладнокровный голос тети Нади. — Деньги-то Ксюшкины. Кто же еще на них право имеет?

— А вы!!! — заорал Марк еще истошнее. — Молчала бы, наглая старуха! Руки погреть мечтаешь? Я этого так не оставлю!..

Та-а-ак. Вот сейчас самое время его придушить. Алексей прыгнул на крыльцо и рывком распахнул дверь. И в этот момент холодный и очень спокойный голос Ксюшки прозвучал в напряженной тишине:

— А шли бы вы отсюда, господин Зимахин. Пока я вас Буксиру не скормила.

Ксюшка сидела у кухонного стола и с видимым удовольствием грызла абрикосовые косточки, запивая их водой. Вид у нее был безмятежный и даже радостный. Марк стоял спиной к входной двери, и Алексей поразился, до чего нелепо он выглядел, даже со спины — плечи подняты, руки растопырены в стороны, и даже коленки, кажется, дрожат.

— Ты… ты… ты… — начал Марк, странно дергая руками при каждом слове.

Но тут Алексей шагнул вперед, плотно прихватил Марка за плечо и ласково сказал ему в ухо:

— Ты что это такой нервный, а? Шумишь… Я даже волноваться стал.

Марк дернулся, отпрыгнул в сторону и стремительно обернулся к нему.

— А ты!.. Тебе тут чего надо?! Деревня! Приперся!.. Тоже на чужое карман растопырил?!

— А-а-а, — протянул Алексей еще ласковее и шагнул к Марку, заставив того попятиться к двери. — Материальные интересы, вот оно что! А я-то думал…

— Что ты думал?! Что ты думал, дубина?! — голос у Марка сорвался, и он надсадно закашлялся, лихорадочно шаря по карманам. Пистолет, что ли, ищет? А, нет, платок.

— А я, дубина, думал, что ты Ксюшку любишь, — задумчиво протянул Алексей, почти с сочувствием наблюдая, как Марк осторожно промокает своим стерильным платочком покрасневшие слезящиеся глаза.

Ксюшка вдруг негромко засмеялась, не отрываясь от своего занятия, и даже тетя Надя улыбнулась белыми, плотно сжатыми губами.

— Вот именно, смешно, — злобно просипел Марк, мельком глянув на Ксюшку. Во взгляде была откровенная ненависть. — Да, смешно, вот именно. Ты посмотри на нее! Тварь неблагодарная… Я с ней как с принцессой, а она… Надо было сразу завалить, тогда бы по-другому…

Договорить Марк не сумел, потому что летел с крыльца спиной вперед, роняя на лету роскошные американские зубы.

За спиной Алексея ахнула тетя Надя, что-то испуганно забормотала, цепляясь за его локоть, всхлипывая и шмыгая носом.

Марк проворно вскочил, пятясь к калитке и зажимая платком разбитое лицо.

— Ах, так… — Он уже не только сипел, но и шепелявил. — Так, значит… В милицию… в прокуратуру… В тюрьме сгною! Сдохнешь в тюрьме! Как ее отец!

Алексей, почти теряя сознание от неистовой, слепящей ярости, шагнул к двери, но тут Ксюшка крикнула высоким, звенящим, отчаянным голосом:

— Буксир! Взять!

И веселый пес Буксир рванул с места внезапно и молча, как какой-нибудь зверь из фильма ужасов, на крыльце чуть не сбив с ног Алексея, но даже не заметив этого, и так же страшно и молча понесся к Марку, прижав уши и низко опустив морду. Марк выскочил на улицу и успел захлопнуть калитку прямо перед носом Буксира. Пес взвился в воздух, скользнул когтями передних лап по верхнему краю калиточной рамы, свалился на землю и только тогда оглушительно залаял, кидаясь на сетку забора грудью и хватая ее зубами.

— Назад! — тоненько закричала тетя Надя. — Буксир, назад! Ой, Ксюш, как же ты…

— Я же говорила, что забор высоковат, — совершенно спокойно сказала Ксюшка. — Зачем вам такой высокий забор, теть Надь? Совершенно неэстетично. И к тому же для Буксира высоковато. Буксир! Хватит, иди сюда…

Пес последний раз гавкнул вслед исчезающей за поворотом машине, постоял минутку у калитки и потрусил к крыльцу, как ни в чем не бывало, — молотя хвостом, кося хитрым веселым глазом и улыбаясь до ушей.

— Ну, актер! — удивился Алексей вслух.

— Тоже мне, собака Баскервилей, — одновременно с ним произнесла Ксюшка.

Алексей обрадовался, услышав ее голос — кажется, она не так расстроена, как ему показалось. Он обернулся, глянул на ее лицо и даже испугался — до того незнакомым было это лицо, белое, как бумага, окаменевшее, с плотно сжатыми губами и неподвижными черными глазами.

— Ксюш, — сказал он только для того, чтобы она посмотрела на него. — Ксюш, что я спросить-то хотел?.. А, вот. Что, если бы Буксир на меня кинулся?

Ксюшка глянула на него невидящими глазами и без выражения спросила:

— С какой стати?

Ну, хоть говорить может. Уже хорошо.

— Ну, как же! — заторопился Алексей. — Ты прямо на меня показывала, когда сказала ему «взять».

Буксир остановился у его ног, поднял нос и с интересом прислушался.

— Он не дурак, — все тем же бесцветным голосом сказала Ксюшка.

Она так и стояла неподвижно, с белым неживым лицом, с черными неживыми глазами, вцепившись в край стола тонкими пальцами. Что же сделать-то, господи? Надо бы Марка прибить, вот что надо сделать. Ладно, это успеется… Сейчас что же сделать-то?

И тут тетя Надя сделала то, что надо было сделать — заревела в голос, шлепнувшись на табуретку, закрывая лицо руками, сквозь слезы неразборчиво выкрикивая что-то в том смысле, что она вовсе и не собиралась руки погреть, и еще о том, что забор и правда высоковат, и еще что-то о милиции, которая обязательно приедет… Она плакала и причитала, а Ксюшка не двигалась и смотрела сквозь нее, и тогда Алексей закричал:

— Ксюш! Найди валерьянку! Водички налей! Скорее!

И кинулся к тете Наде, подчеркнуто озаботившись ее здоровьем, хотя ему почему-то казалось, что тетя Надя прекрасно понимает, что делает.

Ксюшка будто проснулась, неловко зашевелилась, захлопотала, не сразу найдя стоящий прямо перед ней стакан, налила в него воды из кувшина, расплескав больше половины, и стала рыться в бесчисленных ящиках буфета в поисках валерьянки.

— В левом посмотри, — горько рыдая, подсказала тетя Надя. — Во втором снизу… Где перец хранится… Ой-е-ей, что же это делается-а-а-а…

Алексей сам нашел пузырек с каплями, сунул его Ксюшке в руки и озабоченно шепнул:

— Плесни побольше. Что-то побаиваюсь я за тетку Надьку.

Ксюшка с трудом отвинтила крышку и принялась отсчитывать капли в стакан с водой.

— Побольше, побольше, — подсказывал Алексей, делая вид, что не замечает, как трясутся ее руки.

— Что ты считаешь-то? — не переставая рыдать, тетя Надя отобрала у Ксюшки стакан с водой и лекарство, опрокинула пузырек над стаканом, понюхала получившийся коктейль и передернулась от отвращения. Потом решительно отпила почти половину, передохнула и сунула стакан Ксюшке: — На-ка, допей. Для одной многовато получилось. Не пропадать же добру. Лекарства-то нынче почем…

Ксюшка машинально выпила оставшееся, села на табуретку рядом с тетей Надей и прислонилась щекой к ее плечу:

— Теть Надь! Вы не расстраивайтесь… Все будет хорошо. Правда, правда… Не обращайте внимания. Плевать нам на всех, да?

Она что-то еще бессвязно бормотала, закрыв глаза и съежившись под боком у тети Нади, и та, всхлипывая и вздыхая, обхватила Ксюшку за плечи, прижала к себе и выразительно показала Алексею глазами на стол и плиту… Алексей схватил чайник, поставил его на плиту, загрохотал посудой, прибирая на столе, уронил чашку и, хотя она не разбилась, объявил, что это к счастью. Он шумно и избыточно хлопотал, поглядывая на тетю Надю и Ксюшку, и тетя Надя успокаивающе кивала ему, вслух поругивая за неумение накрывать на стол, а Ксюшка сидела молча, с закрытыми глазами, с застывшим лицом, но щеки ее, кажется, уже начинали розоветь.

— Теть Надь, — позвал Алексей, разливая чай. — Ты бы наливочки своей выставила, а? Сегодня у меня такой день, что непременно отметить надо.

Говоря это, он смотрел на Ксюшку, и тетя Надя смотрела на Ксюшку, когда ответила ему:

— Ща найду. У меня сегодня тоже есть что отметить.

Ксюшка открыла глаза, выпрямилась, освобождаясь из объятий тети Нади, глубоко вздохнула и растерянно сказала:

— Я тоже хотела что-то отметить, только забыла что…

— Ничего, по ходу дела вспомнишь, — успокоила тетя Надя, семеня в кладовку за бутылкой домашней черносмородинной наливки собственного производства. — Пока будем пить за трудовые успехи Лешего, да за моего Костика, да за американских знакомых этой Ольги твоей, дай ей Бог здоровья, ты и о своей причине вспомнишь. Ничего, все постепенно образуется.

— Вспомнила, — сказала Ксюшка и неуверенно улыбнулась все еще бледными губами. — Я же сегодня уволилась. Все, совсем. Думала, отрабатывать заставят, у меня договор был аж до августа… А ничего, сразу отпустили, так что теперь меня здесь ничего не держит. Завтра диплом защищу — и все, свободна, как ветер. Имею право напиться?

— Просто не знаю, что и сказать, — начал многозначительно старый мухомор, грозно шевеля мохнатыми пегими бровями.

Алексей заглотнул еще одну таблетку валерьянки. Хорошо, что догадался таблетки купить, капли сейчас воняли бы на весь этаж. Вообще-то он покупал валерьянку для Ксюшки — на всякий случай. Вчера она была весь вечер почти невменяемая, да и ночь, наверное, не спала — он слышал, как она раз пять вставала, выходила на кухню, звякала стаканами, чайник кипятила. И утром была бледненькая, с темными тенями под глазами, неразговорчивая и неулыбчивая. А тут еще эта защита диплома… Уверен был, что Ксюшке валерьянка понадобится, но Ксюшка держалась прекрасно… Не считая того, что была совершенно не похожа на себя: холодная, равнодушная какая-то… На вопросы отвечала терпеливо и даже слегка снисходительно. Ну кто ж так диплом защищает? Ой, Ксюшка, донадменничаешься… Этот старый мухомор уже тридцать лет известен своей свирепостью на защитах…

— Не знаю, что сказать, — еще более угрожающе повторил старый мухомор. — Я оппонент и вообще-то должен спорить… Но не могу. Не с чем тут спорить. Блестящая работа. Давно такого не читал. Поздравляю. Считаю, что нашей выпускнице Оксане Лисковой прямая дорога в аспирантуру. Прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик. Пока семья и дети руки не связали. А то знаем мы вас… Вот вкратце такое мое мнение как оппонента.

Несколько преподавателей, сидящих за столом, засмеялись, зашевелились, заговорили все одновременно, один довольно молодой мужик встал, шагнул к Ксюшке и фамильярно обнял ее за плечи, склонившись к ее уху, что-то ей говоря, улыбаясь и даже вроде бы подмигивая. Это еще что за кот ученый? Кажется, ее руководитель… Руководителей развелось… Больше, чем дипломов нерезаных… Алексей нервно чертыхнулся и опять полез в карман за валерьянкой.

— Что хоть там? — под локоть ему подлезла загорелая белобрысая девица, заглянула в приоткрытую дверь и напряженно прислушалась. — Что хоть они шумят? Ничего не пойму. Ты слышал, что хоть они говорили там? Говорила я Ксюшке: не ломай голову, слепи из первоисточников. Так нет, сильно гордая!

— Все нормально, — небрежным тоном сказал Алексей, отодвигая девицу от двери и сам прилепляясь к щели. — Поздравляют ее. Говорят, блестящий диплом. В аспирантуру зовут. Молодец моя Ксюшка.

— Эй, — девица подергала его за рукав. — А ты кто? Ты Ксюшкин брат, что ли?

— Еще чего, — не отрываясь от щели, возмутился Алексей. — Я Ксюшкин жених…

И тут же прикусил язык, увидев, как Ксюшка со всей толпой преподавателей направилась к двери. Алексей оглянулся на белобрысую девицу, встретил ее удивленный взгляд и свирепо предупредил:

— Смотри Ксюшке не скажи! Убью. Она пока не знает…

Глаза у девицы стали совсем круглыми.

— Чего она не знает?

— Что она моя невеста, — объяснил Алексей, чувствуя себя героем мыльной оперы. Даже хуже — героем пародии на мыльную оперу.

— А Марк куда делся? — неуверенно спросила девица.

— Понятия не имею… — Алексей опять прилип к двери, нетерпеливо ожидая торжественного выхода принцессы и сопровождающих ее лиц. — К стоматологу побежал, наверное. У Маркуши проблемы какие-то с зубами внезапно возникли…

— А ты тоже банкир? — с интересом спросила девица.

— Не, я крестьянин, — совсем уже машинально ответил Алексей. — Животновод и полевод. Охотник и рыболов. Швец, жнец и на дуде игрец. От скуки на все руки.

И распахнул дверь перед своей принцессой и ее ученой свитой, и скромно отступил в сторону, и гордо оглянулся на белобрысую девицу, приглашая разделить с ним восхищение: какова моя Ксюшка, а?..

В глазах белобрысой девицы, глядящей на Ксюшку, ясно читались удивление и сочувствие, почти жалость. Что хоть она? Алексей опять взглянул на Ксюшку и мысленно дал себе пощечину. Ксюшка была бледной, с изможденными черными глазами и заметной складкой между бровей. Кажется, она едва держалась на ногах. Преподаватели вокруг нее смеялись и галдели.

— Давайте-ка отметим, — булькал ученый кот, опять кладя руку на плечи Ксюшки. — У меня в деканате бутылка коньяку… я как знал, что нужно будет. Сейчас все примем по маленькой, потом чайку попьем… Лидия Григорьевна, вы нам чайку организуете? Или кофейку. С конфеткой какой-нибудь, да? Посидим, поговорим, планы наши обсудим.

Все опять загалдели в том смысле, что отметить — святое дело, а Ксюшка без выражения улыбалась одними губами и очень вежливо сказала:

— Спасибо, но я не могу. Меня ждут, я опаздываю.

— Да кто там ждет! — настырно запротестовал ученый кот. — Да ничего, подождут! За такое дело грех не…

— Нет, — уже совсем упрямо сказала Ксюшка. — Спасибо за приглашение, но задерживаться я не могу.

— Да почему хоть не можете?! — приставал ученый кот. — Да кто хоть вас так ждет?

«А зубы у него случайно не американские?» — с интересом подумал Алексей, осторожно отодвигая в сторону старого мухомора, Ксюшкиного оппонента, который оказался таким симпатичным и мудрым дядькой, и уже не так осторожно протискиваясь через остальное окружение.

— Это я ее так жду, — сказал он, пристально рассматривая чужую руку на ее плечах.

Ксюшка оглянулась, в глазах ее мелькнуло что-то похожее на облегчение, и она вдруг протянула к нему руки таким робким, таким беззащитным жестом, что у Алексея даже сердце сжалось. Он осторожно ухватил ее маленькие, совсем холодные лапы своими большими горячими ладонями, несильно потянул к себе и с удовлетворением отметил, что чужая рука торопливо уползла с ее плеч.

— Ты почему здесь? — Ксюшка слабо улыбалась, но лицо ее было измученным. — Ты что здесь делаешь?

— Тебя жду, — объяснил Алексей. — Все жду и жду. Сколько можно? Поесть кой-чего принес, голодная, небось… Тетка Надька сказала, ты утром не ела ничего.

— Да мне и не хочется что-то… — Ксюшка закрыла глаза и поморщилась. — Устала немножко. Голова болит. Поспать бы…

— Конечно, — согласился Алексей. — А как же. Это мы вмиг организуем. Сейчас я тебя домой отвезу…

Он вдруг заметил, что и преподаватели, вышедшие вместе с Ксюшкой из аудитории, и белобрысая девица с круглыми глазами, и еще какие-то пацаны-переростки — студенты, наверное, — с интересом поглядывают на них и даже, не скрывая, прислушиваются к разговору. Как на деревенской улице, честное слово. А потом, наверное, будут долго обсуждать, куда это заезжий агроном увел их первую на селе красавицу…

— Пойдем-ка на воздух, — хмуро оглядывая всю эту деревенскую толпу, сказал Алексей, прихватил с подоконника свой пакет с едой для Ксюшки, отобрал у нее сумочку и какую-то папку с завязками, взял за руку и потянул к лестнице. — Все закончилось. Ты молодец. Я тебя поздравляю…

— Ксюш! Поздравляю, — вдруг подала голос белобрысая девица, топая за ними.

Ксюшка приостановилась, оглянулась, какое-то время смотрела, будто не узнавая, потом медленно сказала:

— А… да. Спасибо, Лер. Извини, я не заметила… Мы потом, ладно? А то меня ждут…

Алексей увидел, как лицо белобрысой девицы вытянулось от обиды и удивления, и быстро сказал:

— Лера, я надеюсь увидеть вас на грандиозном банкете в честь окончания всего этого безобразия. Форма одежда произвольная.

Он по возможности весело подмигнул заулыбавшейся девице, сделал ручкой группе парней, косящихся в их сторону, и решительно повел Ксюшку прочь, крепко обхватив рукой ее напряженные плечи.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он, тревожно ощущая, как Ксюшку начинает бить дрожь. — Сейчас домой поедем… Все хорошо, все кончилось, спокойно… Вот сейчас посидим немножко — и домой.

Он усадил ее на лавочку под яблоней и стал шарить по карманам в поисках валерьянки. Черт, куда хоть она могла подеваться? Не всю же он съел… А, вот.

— На-ка, съешь! — Алексей протянул таблетку, и Ксюшка наклонилась, взяла ее губами с его ладони, откинулась на спинку скамейки и опять закрыла глаза.

— Ксюш, — он старался говорить беззаботно, но, кажется, у него это не очень получалось. — Ксюшка, ты чего так распсиховалась, а? Из-за диплома этого своего, что ли?

— Марк звонил, — сказала она тихо, не открывая глаз. — Сюда, в деканат… Прямо перед защитой… Секретарша меня позвала.

Алексей почувствовал, как его тоже начинает трясти — от ярости.

— Ну и что сказал?

— Не знаю. Я не стала к телефону подходить.

— Ну и правильно… — Алексей взял ее холодные руки и стал сильно растирать их. — И очень хорошо сделала. И плюнь. Сейчас пирожка с капустой слопаешь — и все как рукой снимет. Ты ведь любишь пирожки с капустой? Тетка Надька специально нажарила. Я много приволок… И чайку в термосе. И рыбки соленой. И абрикосовых косточек… И сразу — домой.

— Меня ждать должны… — Ксюшка открыла глаза и повертела головой, оглядываясь. — Ольга сказала, что заедет и отвезет… И поговорить надо…

Ну вот, еще и Ольга. Приспичило им поговорить как раз сегодня. До того все это некстати… Нет, что до Павловки довезет — это даже хорошо, Ксюшка сейчас не в том состоянии, чтобы в электричке мучиться. Но чтобы поговорить — это уж слишком.

— Меня ждут, меня ждут, — недовольно передразнил Алексей. — Я думал, ты меня имеешь в виду, а оказывается — Ольгу…

— Я же не знала, — слабым голосом возразила Ксюшка. — Ты же не говорил, что будешь ждать, а Ольга говорила… А ты вообще ничего не говорил, уехал ни свет — ни заря, я даже и не видела, когда.

— Что ж тут говорить? Как будто тебе и так все не ясно… — Алексей вздохнул и полез в пакет. — Давай-ка по пирожку съедим, пока Ольги нет.

И тут же за чугунной оградой бесшумно возникла белая Ольгина «Волга», мягко чмокнула дверца, и сама Ольга, строгая и деловая, направилась к их скамейке под яблоней. Подошла, молча кивнула Алексею, внимательно посмотрела на Ксюшку и буднично сказала:

— Отделалась? Молодец. Поехали, по дороге поговорим. Алексей, грузи Оксану в машину, шмотки я прихвачу.

Ух, деловая… Алексей заставил Ксюшку подняться, крепко обнял и повел к машине, бормоча без остановки: «Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо…»

Говорить Ольге по дороге пришлось с Алексеем — Ксюшка уснула, кажется, в ту же секунду, как оказалась на заднем сиденье в прохладе кондиционера и в полумраке салона за тонированными стеклами. Алексей сидел рядом, бережно обнимал ее тонкое безвольное тельце и рассказывал Ольге все, что случилось вчера у тети Нади. Ольга внимательно слушала, обернувшись к нему, смотрела отсутствующим взглядом и неодобрительно поджимала пухлые, густо накрашенные губы. Молчала. Зачем он это все говорит? Зачем это ей надо? Чужой человек.

Алексей умолк, испытывая неловкость за свою болтливость. И за нелепую невысказанную надежду — а вдруг чего посоветует? Крутая же…

— Плюнь, — посоветовала наконец крутая Ольга. — Тоже мне, американские зубы… Ксюшку он не достанет. А с зубами пусть сам разбирается. Сам упал — сам дурак. Подумаешь, собачки испугался.

— Да нет, ты чего, — несколько ошеломленно возразил Алексей. — Какое там сам! Я ему сильно помог, чего там…

— А я видела, как он сам упал, — раздраженно перебила Ольга. — И не спорь со мной. Ты с милицией никогда не связывался?

— И я видел, как этот шест на ходулях сам грохнулся, — солидно подтвердил Казимир, сидящий за рулем. — Прямо с крыльца навернулся. И мордой о камень. Пьяный, что ли, был? Даже прямо не знаю, что и думать.

— Нет, пьяный — это вряд ли, — рассудительно сказала Ольга. — Он же на машине приехал, да? Пьяный Марк за рулем — это вряд ли. Просто споткнулся, бедненький, нервничал сильно. И Буксир, опять же, гавкнул под руку.

— Под ногу, — поправил Казимир. — А у Буксира голосок тот еще… Я и сам, наверное, споткнулся бы.

— Да вы что, ребята? — Алексей растерялся, слушая этот диалог. — Зачем это все? Ну, смазал по суслам, ну и что, расстреляют меня за это?

— Гордый, — сказал Казимир с жалостью, и они с Ольгой понимающе переглянулись. — Гордый, но глупый.

— Угу, — согласилась Ольга и еще крепче сжала губы. — Тебе, Алексей, может, без проблем жить скучно? Ну, так о Ксюшке подумай. И о тете Наде.

— Да что за проблемы? — искренне возмутился Алексей. — Подумаешь, проблема — разок по морде подонку дал!

— Село, — сказал Казимир с удивлением. — Деревня неученая. Даже хуже — иностранец непуганый.

— Ладно, там видно будет, — непонятно сказала Ольга. — Может, дойдет в процессе развития…

Что хоть они пыль подняли вокруг такой ерунды? Совершенно непонятно…

Машина остановилась у калитки теть Надиного дома, Алексей потормошил Ксюшку, и та неохотно, медленно, тяжело просыпалась, когда Ольга, отворив калитку и шагнув было во двор, отступила назад, вернулась к машине и тихо сказала:

— Ну вот, они уже здесь. И не участковый какой-нибудь, а полная обойма. Я вроде капитана заметила. Казимир, ты с нами. Алексей, ты Ксюшке помоги. И молчи ради Бога! Не встревай со своим героизмом…

— А что там такое? — без интереса спросила Ксюшка сонным голосом. Она стояла у машины, не открывая глаз, и цеплялась за дверцу.

— Да ничего интересного, — успокоил Алексей, осторожно подхватывая ее на руки. — Пойдем-ка баиньки, а то ты на ходу спишь. Оль, подержи калитку…

Он понес Ксюшку к дому, хмуро поглядывая на милиционера, вышагивающего у крыльца, и еще двух или больше, маячивших в кухонном окне. Приехали, стало быть, задерживать особо опасного преступника. Вот как раз этого тетке Надьке и не хватало…

— Ты чего это меня все время на руках носишь? — отвлек его сонный Ксюшкин голос. Она уютно прижималась бледненькой щекой к его плечу и обнимала слабыми руками за шею. Глаза она так и не открыла, и Алексей отметил, что веки у нее такие темные, что на их фоне лохматые, чуть выгоревшие на концах ресницы кажутся почти золотыми.

— По привычке, — шепнул Алексей, невольно улыбаясь. — Ты спи давай…

— Сержант, откройте и придержите дверь, — раздался вдруг за его спиной холодный, уверенный, командирский голос Ольги.

И сержант, только что буравивший их подозрительным, недоброжелательным, откровенно обещающим неприятности взглядом, тут же кинулся выполнять приказ, и даже бормотнул что-то типа «осторожно, косяк», и даже поднял Ксюшкины туфельки, которые, по обыкновению, конечно же, свалились у нее с ног перед крыльцом. Эх, не ту стезю Ольга выбрала! Ей бы армией командовать…

Алексей с Ксюшкой на руках вошел в огромную кухню, молча кивнул вставшей ему навстречу тете Наде, внимательно посмотрел на двух милиционеров, сидящих за столом, и направился к маленькой Ксюшкиной комнате.

— Что такое? — испуганно шепнула тетя Надя, семеня за ними.

— Ничего страшного, в машине укачало, — тем же холодным уверенным голосом сказала Ольга с порога. — Да и на защите переволновалась. Часок полежит в тишине — и все пройдет. Тетя Надя, я у вас спросить хотела: мы вчера у вас бумаги не оставили? Папка такая кожаная, черная, с замочком. Я в офисе обыскалась. Казимир говорит: давай к тете Наде съездим, скорей всего — у нее забыли. Ты, говорит, когда Марка умывать повела, могла, говорит, все прямо на крыльце бросить… А что это вы нас с людьми не знакомите, тетя Надя? Это кто к вам нынче в гости приехал, опять от генерала гостинцы привезли? Здравствуйте, товарищи. Садитесь. Казимир, принеси из машины коньяк. И коробку конфет захвати. Надо все-таки Ксюшкин диплом обмыть.

Во дает, — восхитился Алексей, входя в темную комнату и осторожно опуская Ксюшку на узкий жесткий диванчик. Сейчас Ольга расставит их всех по стойке «смирно», напоит коньяком и проводит с приказом передать привет генералу. Разоружать перед этим будет? Интересно…

Но сейчас ему в сто раз интересней прислушиваться к тихому, немножко прерывистому дыханию Ксюшки, и к шелесту ее золотых волос на подушке, и к сонному голосу:

— Леший, меня тошнит… А там кто пришел?

— Да так, случайные люди, — шепотом ответил Алексей. — Ты полежи, я сейчас водички принесу. И черного хлеба с солью — очень помогает.

— Ага, — сказала Ксюшка совсем уже заплетающимся языком. — Только лучше не с солью, а с селедочкой. Я пока посплю, ладно?

Алексей вышел в кухню как раз в тот момент, когда Ольга с искренним сочувствием досказывала историю вчерашнего происшествия с Марком, одновременно вручая капитану бутылку коньяка:

— Такой убыток, кошмар! Марк говорил, что эти зубы ему двадцать тысяч зеленых стоили, а тут раз — и по нулям. Это в позапрошлом году двадцать тысяч, а теперь сколько? Вот так-то…

— Главное, он об этот кирпич десять раз спотыкался, — подхватил Казимир, по-хозяйски вынимая стаканы из древнего теть Надиного буфета. — Никто никогда не спотыкался, а он — всегда. Прямо судьба какая-то…

Тетя Надя сидела, вертя головой то в сторону Ольги, то в сторону Казимира, сочувственно цокала языком, печально вздыхала, кивала… Капитан, завороженно уставясь Ольге в рот, машинально открывал бутылку. За столом неподвижно сидел лейтенант, в дверях застыл сержант… Неужели и правда она их всех сейчас коньячком угостит?

Капитан увидел вошедшего Алексея, со стуком поставил бутылку на стол и встал.

— У нас другие сведения. В заявлении указано, что гражданин Зима подвергся нападению гражданина Лескова, в результате чего получил телесные повреждения и понес материальный…

Тетка Надька, Ольга и Казимир застыли, испуганно тараща глаза друг на друга и на Алексея, потом Ольга изумленно спросила:

— Алеш, ты на Маркушу нападал? Правда, что ли? Когда? Зачем? Он же и так всю вывеску о кирпич свернул…

— Да брехня, — уверенно сказала тетя Надя. — Где бы Леший его встретил? Он все время в доме был, а сегодня за Ксюшкой в университет поехал и сразу же обратно сюда. Зачем же это Маркуша брешет, во чего я не пойму.

— А, я понял! — Казимир хлопнул себя по лбу и обрадовался своей догадливости. — Это Марк из-за Ксюшки! Помните, он отомстить пообещал? Ну вот, это он так и мстит!

— Мстит? — встрепенулся капитан. — За что мстит? У вас был какой-то конфликт?

— Да как сказать… — замялся Казимир и виновато оглянулся на Алексея.

— Да ладно, что теперь скрывать, — Ольга тоже виновато глянула на Алексея и опять повернулась к милиционеру. — Марк хотел, чтобы Ксюшка за него замуж пошла, а она за Алексея собралась. Ну, Марк и взбесился. Бог знает, чего от злости говорил. Обещал, что жизнь им испортит и все такое. Но мы, конечно, не думали, что он на самом деле… Во дурак-то, а?

— Это так? — капитан смотрел на Алексея понимающим, но хмурым взглядом.

Алексей молчал и злился. За его спиной вдруг возникла тихая возня, потом послышалось шлепанье босых ног, и Ксюшка, потеснив его, встала рядом, жмурясь от света и держась рукой за голову.

— Ну и что? — сказала она раздраженно, глядя на капитана почти с ненавистью. — Какое вам дело, за кого я замуж выхожу? Ну, за Лешего я замуж выхожу. Это что, преступление?.. Леш, ты мне водички принести обещал, а сам… Я жду, жду, жду… Сколько можно? Я же говорила — меня тошнит!

Голос ее вдруг сорвался, и она горько, громко, совершенно по-детски заревела, размазывая слезы по щекам кулаками…

На следующий день Алексей не мог вспомнить почти ничего, что было после большого образцово-показательного рева Ксюшки. Как-то все странно было. Как в театре абсурда. Все говорят одновременно, и каждый — о своем. Тетя Надя, усаживая ревущую Ксюшку на шаткий венский стул, пронзительным голосом уговаривает ее плюнуть на этого паразита и забыть сию же секунду. Ксюшка ревет и кричит, что это ее личное дело — за кого замуж выходить и в каком платье… И даже сержант у двери и Казимир, разливающий коньяк по разнокалиберным стаканам, вносят посильный вклад в этот дурдом, в полный голос споря о способах фиксирования свидетельских показаний. И только он, Алексей, молчит, стоит столбом посреди кухни и таращится на плачущую Ксюшку.

Еще Алексей запомнил, как капитан пытался выяснить причастность Буксира ко вчерашним событиям. Ксюшка мгновенно перестала плакать и сказала неожиданно очень спокойным, хотя слегка осипшим голосом:

— Господи… Он бы еще на цыплят пожаловался! Ужас какой-то.

— Нет, давайте уточним, — упирался капитан. — В заявлении сказано: собака была без намордника, вы спустили ее с цепи и натравили на потерпевшего…

— Ага, а сейчас собака привязана? — ехидно сказала Ксюшка, шмыгнула носом и негромко позвала: — Буксир!

Все замолчали и оглянулись, через открытую входную дверь глядя на Буксира, который тут же полез из своей будки, гремя цепью, встряхнулся, потом прижался лбом к земле и, придерживая лапами свою цепь, ловко вынул башку из ошейника. Опять встряхнулся, зевнул и неторопливо потрусил к дому, виляя хвостом и всем своим видом демонстрируя гостеприимство и доброжелательность. Так же неторопливо поднялся на крыльцо, проник в кухню, мельком оглядел всех, подошел к сидящей на скрипучем стуле Ксюшке и с грохотом, как мешок с картошкой, свалился на пол у ее ног, растянувшись во весь рост на боку и обнимая лапами ее босые ступни.

— Он в любой момент освободиться может, — с гордостью сказала Ксюшка и почесала босой ногой собачий бок. — Марк это прекрасно знает… Он сто раз тут был и сам видел, как Буксир из ошейника вылезать умеет.

— Минуточку, — несколько растерялся капитан. — Тогда почему он все это время на цепи сидел? Я имею в виду — почему он не освободился раньше? Ну, когда мы пришли или когда вы приехали… В смысле… Я чего хочу сказать…

— Я поняла! — Ксюшка важно покивала растрепанной головой и опять почесала Буксира ногой. — Вы думаете, что Буксир по команде ошейник стряхивает? Нет. Он у нас самостоятельный. Хочет — стряхнет, хочет — опять наденет. Сам. Правда-правда. Приказывать ему без толку. Он у нас очень талантливый, но совершенно необразованный. Как его можно на человека натравить? Я этого не понимаю… Буксир! Иди с дяденьками познакомься… Иди, иди, дяденьки хорошие. Лапку подай.

Ксюшка говорила сиплым голосом всю эту ерунду, пихала Буксира ногой, тянула за уши, а он вообще перевернулся на спину и, задрав лапы вверх, придурковато улыбался. Алексей между тем мог бы поклясться, что Ксюшка говорит Буксиру что-то совершенно другое, и Буксир прекрасно ее понимает.

— Видите? — Ксюшка еще попинала Буксира и опять шмыгнула носом. — Бестолочь. Вы его по имени позовите, тогда он подойдет. Имя понимает, а больше — ну ни-че-го!

— Буксир! — командирским голосом окликнул капитан. — Ко мне!

Буксир перевернулся на живот, насторожил уши и внимательно уставился на хорошего дяденьку, который позволяет себе так грубо разговаривать с порядочным псом из приличной семьи.

— Не хочет, — объяснила Ксюшка. — Если бы вы колбасу протягивали, тогда бы мигом подлетел. Нет, слов никаких не понимает, вон, даже на свое имя не реагирует. Как его на кого-то натравливать? Какие ему слова говорить?

— Скажите «взять», — предложил капитан неожиданно.

Алексей заметил, как Буксир подтягивает лапы под себя и настораживает уши, и забеспокоился. А не далековато ли заходит следственный эксперимент? Он очень ясно помнил вчерашний бесшумный, хищный, страшный намет Буксира, когда тот по приказу Ксюшки кинулся за Марком.

— Да пожалуйста, — Ксюшка опять попинала Буксира и грозно приказала: — А ну взять кого-нибудь! Сейчас же!

Буксир дрогнул ушами, неторопливо поднялся и с достоинством потрусил к своей конуре. Там ловко подцепил носом свой ошейник, повозился немного и воткнул в него башку. Сел и стал оглядываться вокруг с таким видом, будто всю жизнь здесь просидел на цепи.

Алексею показалось, что милиционеры перевели дух. Да уж, если бы эта зверюга выполнила команду… Однако вчера эта зверюга команду выполнила. Интересно…

— Вот так, — сказала Ксюшка удовлетворенно. — Натравила! Как же, натравишь его… Глупости все это. Я спать пойду.

А что было после того, как Ксюшка ушла, — этого Алексей почти не помнил. Кажется, тетя Надя порывалась накормить дорогих гостей пирожками, но капитан сурово напомнил, что они при исполнении, и тетя Надя, жалостливо качая головой и цокая языком, завернула пирожки в пакет: «Потом скушаете, бедняжечки вы мои». Еще капитан задавал ему какие-то вопросы, которых он не понимал и даже, кажется, не слышал, потому что напряженно прислушивался к тишине в Ксюшкиной комнате. Еще — ему велели прочесть и подписать какие-то бумажки, но Ольга перехватила эти бумажки и стала читать сама — внимательно, придирчиво, медленно, — аккуратно откладывая каждый листочек в сторону — прямо в коньячную лужицу в середине дубового стола откровенно ручной работы. Потом Ольга зачем-то повела капитана в сад, а двух других милиционеров Казимир позвал смотреть мотор Ольгиной «Волги», и их не было так долго, что Алексей о них почти забыл, а когда услышал в Ксюшкиной комнате какое-то шевеление — то совсем забыл и о милиционерах, и о Марке, и об Ольге с Казимиром, и даже о тете Наде… Помнил только о том, что Ксюшка просила черного хлебца с селедочкой, а селедочки в доме не было, так что надо срочно бежать в магазин… Но в магазин его не отпустил все тот же капитан, который опять оказался в доме, и опять что-то спрашивал, и опять что-то писал, и опять Ольга внимательно что-то читала, а за селедочкой съездил Казимир.

Потом как-то сразу все исчезли, и тетя Надя, на минутку заглянув в Ксюшкину комнату, ворчливо сказала:

— Ну что ты маешься? Туда-сюда, туда-сюда… Весь пол протоптал. А я только недавно его красила. Не спит Ксюшка-то. Зайди, поговори, успокойся.

Он зашел в Ксюшкину комнату, сел на пол рядом с ее диванчиком и шепотом спросил:

— Ты зачем это сделала?

Ксюшка зашевелилась, засопела, завздыхала, и он испугался, что она сейчас опять расплачется. Но она вдруг тихо хихикнула и спросила с интересом:

— А ты тоже боялся, что Буксир на кого-нибудь бросится?

— Да нет, — неуверенно сказал Алексей. — То есть боялся, но не очень. А правда, почему он не бросился-то?

— Потому что, — многозначительно сказала Ксюшка. — Одна и та же команда, но… Я про этот фокус в детстве читала. У Джека Лондона, кажется. Тайный знак. Я Буксира уже третий месяц этому учу. Ну, я тебе потом покажу.

— Ксюш, — помолчав, начал Алексей. — Я вообще-то не о Буксире… Я о том, что ты сказала.

Ксюшка опять заворочалась, села на своем диванчике, подтянула колени к подбородку и обхватила ноги руками.

— У меня папа в тюрьме умер, — сдавленным голосом быстро сказала она. — От сердечного приступа… Он был молодой, здоровый, спортом занимался… Штангой… И мы с ним на лыжах ходили. По двадцать километров. Он быстро бежал, а я уставала… Так на обратном пути он меня на руках нес всю дорогу. Вместе с лыжами. Почти всегда! Сердечный приступ…

Она всхлипнула и тяжело замолчала, уткнувшись лбом в колени.

— Подожди, подожди… — Алексей поднялся с пола, сел рядом с ней, обхватил обеими руками и крепко прижал к себе. — Подожди, не надо… Я знаю… Молчи, маленькая.

— Что ты знаешь? Ничего ты не знаешь! — тем же голосом продолжала Ксюшка, слабо трепыхнувшись в его руках. — Он сейчас был бы всего на двенадцать лет старше тебя! А они пришли и арестовали… А я тогда даже еще вставать не могла… Он меня защищал, а его арестовали!.. Сердечный приступ! Думаешь, у тебя сердце здоровое, да? Это тебе только кажется, что здоровое, а потом очень даже может оказаться, что больное!.. И нечего мне тут благородство свое де-мон-стри-ро-вать! Ты, значит, рыцарь, да?! А я, значит, лгунья, да?! И у тебя, значит, здоровое сердце, да?

Она, задыхаясь, кричала на него страшным, звенящим шепотом, и ее трясло так, что дрожь эта передалась Алексею, и он, понимая, что и сам вот-вот впадет в истерику, сильно встряхнул ее, отстранил и осторожно, но довольно крепко похлопал по щекам, вспомнив действенное средство тетки Надьки. Но в данном случае средство тетки Надьки подействовало самым неожиданным образом: Ксюшка стремительно кинулась на Алексея, уцепилась руками ему за уши и несколько раз сильно дернула их вниз. Алексей вскрикнул от неожиданности и боли, схватил ее за руки и попытался оторвать их от своих ушей. Нет, не получится. Разве только вместе с ушами.

— Если ты… если ты еще хоть раз… — Ксюшка говорила громко, медленно, при каждом слове дергая его за уши. — Если ты хотя бы раз еще дотронешься до меня…

— Эй, — сказал Алексей жалобно и, не выдержав, зашипел от боли сквозь зубы. — Ксюш, может, уже хватит, а? Страсть как больно!

Она сразу же отпустила его уши, отодвинулась, пошарила вокруг себя и, не найдя ничего более подходящего, вытерла глаза подушкой.

— Извини, — буркнула она без признаков раскаяния. — Это у меня инстинкт такой… Ненавижу, когда бьют…

— Да я же не бил! — испугался Алексей. — Что ж ты такое про меня думаешь? Это я для того, чтобы ты успокоилась! В таких случаях всегда надо немножко по щекам пошлепать… И когда обморок — тоже. Ты теть Надю спроси, она знает. Если мне не веришь.

— Верю, — хмуро сказала Ксюшка. — Я и сама знала. Только… Я ж тебе говорю — у меня это инстинкт. Не терплю, когда до меня хоть пальцем дотрагиваются. Не переношу. Я тогда что угодно сделать могу. Извини.

— Я понимаю, — согласился Алексей. — Ну, успокоилась маленько? А то такая свирепая была… Я даже испугался. Ну, думаю, и жена мне достанется! Так мне ушей и на медовый месяц не хватит. А к серебряной свадьбе что будет? Если, думаю, доживу…

Он болтал, не задумываясь, а сам напряженно прислушивался, как она опять начинает сердито сопеть, возиться, теребить подушку. Что она скажет? Должна же она сказать хоть что-нибудь.

— Ладно тебе, — наконец сказала Ксюшка сердито. — Пошутили — и хватит. Не бойся, я тебе в жены не набиваюсь.

— Нет уж! — возмутился Алексей. — Ты сама сказала. У меня свидетели есть.

— Я сказала — хватит! — неожиданно резко Ксюшка вскочила с дивана и направилась к двери. Перед дверью приостановилась, оглянулась и чуть мягче добавила: — Ты прекрасно понимаешь, что я сказала это из-за дурацкого заявления Марка. Первым это Казимир сказал, между прочим. Можно было бы и другое что-нибудь придумать, но он уже сказал… В общем, я не хочу, чтобы ты шутил на эту тему.

Она распахнула дверь, вышла и резко захлопнула ее за собой.

— А я и не шучу, — печально сказал Алексей закрытой двери.

Алексей знал, что такое строительство дома в деревне. Да еще в деревне, к которой не всякая машина может пройти по этим черноземам. Да еще в самый разгар лета, когда рук не хватает и на собственное хозяйство. Да еще держа глухую оборону против мягкой, тактичной, даже ласковой, но непрерывной атаки Ксюшкиных стариков. Деда и бабку ужасали масштабы начатого строительства, они даже спрашивать боялись, сколько все это должно стоить, и постоянно пугливо подсказывали Алексею, что вполне можно обойтись без того, например, или того, без пятого и десятого. Алексей и сам жал, как мог, чуть ли не каждую копейку Ксюшкиных миллионов, но ее волю отстаивал насмерть: будет все так, как она сказала, и ни шагу назад. Дед с бабкой вздыхали, обреченно соглашались, а через полчаса отыскивали его снова, чтобы поделиться очередной блестящей идеей экономии лишних двух-трех сотен. Мало того, так Алексей однажды застукал Ксюшкиных стариков, когда они бухтели строительной бригаде что-то в том смысле, что вот здесь и вот здесь можно бы и попроще… После этого Алексей дал рабочим жесткую установку: слушать только его. И долго еще проверял чуть ли не каждый вбитый гвоздь, каждый шов в кирпичной кладке, каждую уложенную половицу… Правда, со строителями повезло. Строила дом для Ксюшкиных стариков Ольгина фирма — точнее, Курский филиал ее фирмы. Ольга — строитель! Еще одна неожиданность, размывающая его первоначальное представление о ней. Он-то думал, что эта крутая москвичка «Мерседесами» торгует. Или, например, алюминий на запад гонит. Или какие-нибудь ананасы из Африки возит… Ну, что-нибудь в этом роде, как все эти их позорные фирмы. А она, оказывается, дома строит! И очень неплохо строит, надо признаться. Дороговато, конечно. Но Ксюшка сама Ольгу выбрала. И все будет так, как хочет Ксюшка. Да к тому же Алексей не справился бы с такой стройкой один: в это время года даже хороших рабочих найти — и то проблема на месяц, если не больше. Не считая стройматериалов. Нет, это хорошо, что Ольга строит.

Но уставал он все равно ужасно. Спал весь этот сумасшедший месяц не больше четырех-пяти часов в сутки, стесал новую резину на своей «Ниве» до корда, гоняя от фермы до Колосова, от Колосова до Курска и обратно, взял на ферму еще двух работников под начало Игореши, сам запахивался так, что несколько раз засыпал, не успев раздеться, похудел и почернел до такой степени, что мать стала следить за ним тревожными глазами и набивать «гостинчиками» корзину вдвое больше прежнего. Алексей и сам понимал, до какой степени умотался, но остановиться и на минуту не хотел. Да и не мог. В нем гвоздем сидела одна мысль: как только дом будет закончен — тут же приедет Ксюшка. Он точно знал, когда она должна приехать, это с самого начала было известно. Это Люба с Костиком могли приехать раньше или задержаться — все зависело от того, как там получится с этой операцией. А Ксюшка в любом случае приедет шестого августа. Так она сказала. Она сама сказала. И Ольга так сказала. А Ольга знает, она сама устроила Ксюшке это приглашение от своих американских знакомых. До шестого августа. А потом Ксюшка приедет… И прямо в новый дом. К шестому августа новый дом будет уже готов.

Все это он знал, но параллельно этому так же твердо знал, что если дом будет готов раньше, то Ксюшка раньше приедет. Вот это параллельное знание и загоняло его в лихорадочный ритм, а он загонял в тот же ритм рабочих, и даже мать с отцом по мере сил включились в строительство, и даже Ксюшкины старики в конце концов смирились с ужасающими масштабами и стали потихоньку помогать — мусор вынести, окна вымыть, гравий на дорожке разровнять…

Дом был готов за неделю до Ксюшкиного приезда. Совсем готов, до мелочей. В пятницу к вечеру привезли мебель, которую Ксюшка еще до отъезда в эту проклятую Америку сама выбрала, вместе с мебелью привезли занавески на окна, несколько светильников, покрывала на постели и большой дорогой ковер. И цептеровскую посуду. Все, финиш. Алексей обошел комнаты, потрогал деревянные панели, покрытые прозрачным лаком, посмотрел в окна, выходящие в старый сад, постоял на веранде, глядя на огромный новый нейлоновый гамак, привязанный между двух деревьев… Ксюшка, где ты? Ксюшка, я все сделал. Ксюшка, мне больше нечего здесь делать. И если ты сейчас же не приедешь, я сойду с ума.

— Алеша! — Ксюшкина бабушка торопливо шла к нему, размахивая какой-то бумажкой. — Алеша, Ксюша прилетела! Завтра здесь будет!

Алексей шагнул ей навстречу и вдруг сел на верхнюю ступеньку крыльца, уткнулся лбом в колени и обхватил голову руками.

— Алеша! Ты чего это? — растерялась Ксюшкина бабушка. — Алешенька, случилось чего?

Он поднял на нее невидящие, почти испуганные глаза и тревожно сказал:

— Тетя Катя, мы, конечно, что-нибудь не успели.

— Что не успели? — не поняла та. — Ничего, до завтра еще далеко, все успеем. Да и готовить-то особо много не надо, все свои будут. Вот разве пирог испечь?.. Верно, пирог испеку. Не бойся, все успеем.

— Нет, мы точно что-то не успели, — Алексей опять вскочил, оглядываясь вокруг, бесцельно пошарахался по веранде и пошел в дом, вполголоса бормоча: — Мы наверняка что-нибудь не успели… Мы обязательно что-то забыли… Тетя Катя, что мы не успели?

Он шел по дому, трогая пальцами светлые деревянные панели под прозрачным лаком, выглядывая в окна, выходящие в старый сад, на ходу зачем-то включая и выключая свет в каждой комнате, открывая и закрывая краны в ванной… Она семенила за ним, машинально повторяя его действия, и тоже вполголоса бормотала озабоченно:

— Да нет, все успели… Вроде бы все… Шторы задерни… Вот, хорошо. Да нет, все успели. Пирог испеку. Сметанник. Ксюшка сметанник любит. Все успели…

Так они дошли до Ксюшкиной комнаты, и Алексей встал как вкопанный, замолчал и принялся напряженно осматривать каждый сантиметр светлых деревянных полов с выжженным узором из виноградных листьев, каждую ниточку белых льняных штор, закрывающих дверь на балкон, каждый стежок на тканом покрывале, брошенном на низкой широкой тахте, каждый замочек в многочисленных дверцах шкафов, занимающих две стенки. Тетя Катя подошла к большому зеркалу, задумчиво посмотрела в него и зачем-то переставила черную стеклянную вазу с одного края туалетного столика на другой.

— Я же говорил, что не все готово! — с досадой громко сказал Алексей, повернулся и почти бегом направился из комнаты. — Я же говорил, что обязательно что-нибудь забудем! Я же говорил!..

— А что же мы забыли? — встревожилась тетя Катя. — Алешенька, ты куда? Ты мне скажи, что мы забыли-то?

— Цветы! — на ходу крикнул Алексей. — В доме ни одного цветочка! Вазы пустые стоят! Как это понимать, тетя Катя? Я же говорил, что не успеем что-нибудь! А завтра Ксюшка приезжает! У матери розы еще цветут…

Он слетел с крыльца и понесся к родительскому дому с такой скоростью, будто его на помощь позвали. Ксюшкина бабушка осталась стоять на веранде своего нового дома, ошеломленно глядя ему вслед светло-карими Ксюшкиными глазами, и вдруг засмеялась внезапным, коротким, страшно заразительным Ксюшкиным смехом.

— Ты чего, Катюш? — из-за угла дома вышел Сергей Сергеевич с ведром вишни в руках. — Ты не надо мной смеешься? Смотри, какая вишня нынче! Я ведро за час набрал. Жаль, Ксюши нет. Вот бы мы вместе пособирали! Она это дело любит…

— Ксюшка завтра приедет, — маленькая печальная старушка вдруг исчезла: на него смотрели молодые, озорные, счастливые желтые глаза, такого взгляда он у нее уж сколько лет не помнил. — Сережа, я знаешь, чего думаю? Я думаю, Ксюшка насовсем приедет.

— Ну и как ты решила? — Алексей отвлекся от дороги, и машину тут же бросило в глубокую колею, пробитую сельхозтехникой. Их сильно тряхнуло, Ксюшка испуганно ахнула. — Ах, ч-черт… Прости, зазевался. В Америке такие дороги есть? Тебе там как вообще-то?

— Нет… то есть да, — невпопад сказала Ксюшка. — То есть мне там вообще-то замечательно. Только про дороги я не знаю. Я же почти нигде не была. Леший, я тебе подарок привезла. Даже два — от себя и от тети Нади. Она по тебе соскучилась.

— А ты нет? — Алексей опять чуть не упустил руль и сосредоточился на дороге изо всех оставшихся сил. — Что ты так долго-то?

— Вот еще! — вяло возмутилась Ксюшка. — Ничего не долго. Мне еще неделю можно было там жить. Ты же заранее знал, когда я приеду! А говоришь — долго… Леший, а ты чего такой сердитый? Не выспался? Я тоже не выспалась. Я в поезде вообще плохо сплю. Ольга говорит, ты рабочих замордовал. Говорит, они взвыли через неделю, так ты их жучил. Говорит, тебе рабовладельцем быть бы…

— Ага, — сказал Алексей задумчиво. — А ей грабителем быть бы. С большой дороги. Знаешь, какие у них расценки?

— Тебе что, денег не хватило? — немножко испугалась Ксюшка. — А я уже почти все потратила! Ну, кроме тех, что на учебу…

— Почему не хватило? Хватило. Еще и осталось, почти половина… — до Алексея постепенно дошли ее слова про учебу. Далась ей эта учеба. — Так ты, значит, уже решила?

— Не знаю, — небрежно откликнулась Ксюшка. — Может быть. Я там с Ольгиными друзьями познакомилась. Преподаватели. Он — биология, она — литература. Они говорят, что можно в их университет пойти. Кажется, по их меркам, там не очень дорого. Ты мне лучше про дом расскажи. Что, правда построили? Весь-весь-весь?

— Правда…

Алексей опять с трудом удержал машину на гребне засохшего чернозема и раздраженно цыкнул зубом. Наверное, и правда не выспался — вон как едет. Хотя вообще-то выспаться должен бы — мать говорит, он заснул вчера прямо в кухне за столом, сразу, как только сказал, что Ксюшка приезжает. Пришел, сел, сказал — и заснул. Как мать с отцом его на диван потом перекантовали — этого он вообще не помнил. Помнил, как проснулся перед рассветом, не удивившись, что оказался на диване в родительском доме, в полутьме добрался до холодильника и влез в него, не особо выбирая, что бы такое съесть, просто вытаскивая все подряд — молоко, ветчину, копченую селедку, сырую морковку, холодную уху и остатки салата из помидоров, — и торопливо, жадно запихивал в рот холодные, твердые и абсолютно безвкусные куски, запивал холодным же и безвкусным пойлом.

— Здорово! — мечтательно сказала Ксюшка. — Я даже не ожидала. Спасибо, Леш.

— Не за что, — буркнул он. «Спасибо»! Нужен ей этот дом, как же… Только и говорит об этой проклятой учебе. — Ксюш, ты чему учиться-то собираешься? Небось, маркетингу какому-нибудь?

Она вдруг громко засмеялась, и он, как всегда, невольно разулыбался в ответ.

— Я там в зоопарке была, — сообщила она неожиданно. — Ты не представляешь, какое это чудо.

— Представляю… — Алексей опять расстроился и рассердился на себя за это. В конце концов, какое он имеет право на ее планы в жизни? Не считая того, что она о его планах вообще не подозревает… кажется. — Очень даже представляю. Я все-таки телевизор смотрю иногда.

— Не-е-ет, — протянула Ксюшка еще более мечтательно. — Телевизор — это ерунда, на самом деле совершенно все по-другому… — Она помолчала, вздохнула и печально призналась: — Я хотела там на работу устроиться. В зоопарке, хоть кем-нибудь. Не взяли — образование не то.

Машину опять тряхнуло, и Алексей чертыхнулся сквозь зубы.

— Нет, ты все-таки что-то очень сердитый, — озабоченно сказала Ксюшка, наклонилась и заглянула ему в лицо. — Ты чего такой сердитый? В конце концов, совсем не обязательно было меня встречать, если очень занят. Я и сама могла спокойно добраться.

Ну и ну! Она и в самом деле ничего не понимает. Рассказывает ему уже полчаса, как собиралась остаться в этой своей Америке… Как собирается ехать туда учиться… Как собирается бросить его… оставить здесь одного. Может быть, насовсем. Может быть, выйти замуж за какого-нибудь американца. За банкира какого-нибудь. А что, за одного банкира она уже чуть не вышла замуж. Лиха беда — начало… Конечно, куда нам до банкиров. Зачем ей какой-то фермер? Зачем ей, богатой невесте с медовыми глазами и знанием английского языка, какой-то бесперспективный Леший из забытой богом деревни, с его драной «Нивой», с его диким садом, с его самодельным домом даже без телефона?

— Леший, а я тебе телефон привезла, — вдруг сказала Ксюшка.

— Зачем? — удивился он хмуро, мельком подумав, не читает ли она его мысли. — Зачем мне телефон посреди леса? Здесь на сорок километров ни одной телефонной линии. И сотовый не нужен. Не берет тут сотовый.

— Радиотелефон, — объяснила Ксюшка. — Интересный! Ольга сказала, потом объяснит, как его подключить и зарегистрировать. И себе тоже привезла. Здорово, да?

— Здорово, — напряженно согласился Алексей. — Спасибо. Теперь я всегда смогу позвонить из своей конюшни тебе в Чикаго. Или ты в Нью-Йорке жить будешь?

Она опять наклонилась, заглядывая ему в лицо, помолчала, отвернулась и сказала холодновато:

— Я еще ничего не решила. А ты как посоветуешь?

— А ты какого совета ждешь от меня?

Он и сам слышал, какая злость прозвучала в его голосе, но сдержаться уже не мог.

— Дружеского, — еще холоднее сказала Ксюшка. — Дружеского мудрого совета. Если можно.

— Можно, — сквозь зубы тихо сказал Алексей. — Конечно, можно. Почему же нельзя? Дружеского и мудрого. Пожалуйста, сколько угодно…

Он замолчал и перевел дыхание. Черт, когда хоть эти колдобины кончатся?

— Ну? — не дождавшись продолжения, спокойно сказала Ксюшка. — Я жду.

Машина медленно перевалила через последнюю рытвину, Алексей вырулил на ровную дорогу, ведущую к Колосово, и прибавил скорость.

— Чего ты ждешь? — устало спросил он.

— Совета. Дружеского и мудрого.

— Глупости все это, — так же устало сказал он. — Что я тебе могу посоветовать? Сама подумай… У тебя есть возможности, которых нет у многих других. Ты можешь сделать то, о чем мечтаешь… Ты мечтала о доме для стариков. Теперь он есть. Ты мечтала о собаке и лошади. Это не проблема. Ты мечтала повидать Америку. Ну, повидала. Теперь ты хочешь учиться в Америке, правда? И деньги на это у тебя есть. Беда в том, что слишком много денег…

— Ну, с этой бедой я как-нибудь справлюсь, — смешливо заметила Ксюшка.

Она вдруг повеселела, как-то успокоилась, потеплела, и Алексей понял, что и сам неожиданно успокоился и даже повеселел. Ладно, еще не вечер. Что он, в самом деле, так распсиховался? Главное — Ксюшка приехала. Ксюшка будет здесь, может быть, еще долго. И вообще она пока ничего не решила. И почему это он решил, что вообще входит в круг ее интересов? С самого начала ясно было, что это волшебное создание не для него. Ведь ясно было? Чего там, конечно, ясно. Ну вот. Просто он сам напридумывал себе бог знает чего, а теперь сам и мается. Сиди, друг Леший, в своей дыре и не разевай глаза на маленьких дриад, случайно оказавшихся в поле твоего зрения. А то тебе же хуже будет. Хотя куда уж хуже-то?

— Расскажи, какой дом ты мне построил, — весело потребовала Ксюшка. — Поподробнее.

Какой дом ты мне построил… дом ты мне построил… ты мне построил… В нем все запело от ее слов, радость взметнулась в его сердце, и надежда опять шевельнулась в душе… Да что же это делается, господи помилуй! Ведь она не сказала ничего особенного. Констатация факта. Признание его работы, не более. Он действительно руководил строительством ее дома. Для деда с бабкой. «Ты мне дом построил» — это сказано просто потому… ну, например, потому, что так короче.

— Сама скоро увидишь, — сказал Алексей, старательно глуша в себе надежду.

— Нет уж, ты расскажи, — настырно приставала Ксюшка. — Нет уж, ты прямо сейчас расскажи. И как следует, все в подробностях. Все-все-все. До мелочей.

— Стройматериалы я сам искал, — начал Алексей, чуть улыбаясь. — Ольга отделочные материалы предложила свои. У нее неплохие, но дороговато. Я только линолеум у нее взял и сантехнику. А дерево у меня было, я еще года два назад хорошего леса насушил…

— Стоп, — строго сказала Ксюшка. — Стройматериалы, Ольгу, сантехнику, сухой лес и смету можешь пропустить. Начни с того, что сказала бабуля, когда поняла, что за дом у нее будет.

— О-о-о! — оживился Алексей. — Тетя Катя много чего говорила. Правда, она поздно поняла, что за дом у нее будет. А то бы еще больше разговоров было…

— Ну, ну! — Ксюшка нетерпеливо ерзала на сиденье и дергала его за рукав. — А что она говорила-то? Наверное, спрашивала, что почем?

— Не, не спрашивала, — сказал Алексей. — Она строителей схалтурить уговаривала.

— Не может быть! — не поверила Ксюшка. — Зачем?

— Она думала, что если попроще сделать, то подешевле обойдется. А дядя Сережа все время гнутые гвозди выпрямлял — для экономии. И плотникам подсовывал. А я ходил и отбирал…

Ксюшка жадно слушала и тихо посмеивалась, заглядывая ему в лицо теплыми медовыми глазами, и он забыл о ее американских планах, и о ее деньгах, которых, к сожалению, еще так много, что можно эти планы осуществить, и о том, как восторженно рассказывала она о зоопарке на другом конце земли, где хотела работать… Он забыл, как неистово весь месяц изматывал себя и других, пытаясь хоть на несколько дней приблизить ее приезд придуманной им самим приметой… Он забыл свою печаль, слушая ее тихий смех, и рассказывал так, будто ничего веселее этой изнуряющей круговерти последнего месяца у него в жизни просто не было.

И когда показались высокие кроны старых яблонь, укрывающие почти все Колосово плотным зеленым шатром, Алексей и Ксюшка уже вместе хохотали, планируя организацию новоселья, — по возможности шумного, многолюдного и многодневного мероприятия.

— Я в ресторане все закажу, — решила Ксюшка, вытирая выступившие от смеха слезы. — И официантов тоже! Как ты думаешь, бабушка меня убьет?

— Обязательно убьет, — уверил Алексей с удовольствием. — Может быть, даже два раза… Все, приехали.

Он остановился, не доезжая до дома своих стариков метров пятьдесят, и глянул на Ксюшку. Она сидела не шевелясь, притихшая и даже вроде испуганная, переводя взгляд с помпезного двухэтажного дома Лесковых на новый дом бабушки и дедушки, изумленная и растроганная… Алексей тоже невольно сравнил эти два дома, будто видел впервые. И тоже неожиданно для себя удивился: рядом с огромным, солидным, бросающимся в глаза домом его родителей новый Ксюшкин дом не терялся. Он был небольшой, одноэтажный и прятался в глубине старого сада… Но он был как из сказки. Как из мечты. Как из новогоднего детского сна.

А дом его родителей, со вздохом признал Алексей, был просто из… красного кирпича.

— Спасибо, — тихо сказала Ксюшка, на мгновение прижалась к нему плечом и, распахнув дверцу, полезла из машины, не отрывая глаз от маленькой фигурки, торопливо семенящей к ним от крыльца.

— Ба-а-абушка! — запела Ксюшка, раскинув руки и кидаясь ей навстречу. — Бабу-у-уля! Ну, чего ты плачешь? Ну, не плачь! Я же приехала! Я больше никогда от тебя не уеду!

Алексей застыл на месте, уронив ее дорожные сумки и даже не заметив этого. Она не уедет? Она никогда больше не уедет? Наверное, он ослышался…

Раньше Алексей просто не поверил бы, что в своем хозяйстве, да еще в середине августа, да еще в такое засушливое лето, когда чуть ли не половина времени идет на поливку, да еще без такого помощника, как Игореша (тот сломал ногу и теперь сидел дома, осуществляя общее руководство двумя новыми работниками, починяя от безысходности всякий хлам и придумывая витаминизированное меню для индюшат), — так вот, никогда бы раньше Алексей не поверил, что при таком раскладе он будет маяться, придумывая себе какое-нибудь занятие. Занятий-то, понятно, было более чем… Алексей вставал до рассвета и с пол-оборота начинал крутиться, и не останавливался до ночи, и втягивал в свой бешеный ритм и новых своих помощников, обалдевших от собственной готовности тратить столько энергии, и обычно неторопливую — чтобы не сказать сонную — Игорешину Верку, и самого Игорешу, скачущего по дому и по двору на одной ноге, а другую, загипсованную, держа на весу и все время стукаясь гипсом о самодельный костыль… Казалось, все заражались его лихорадочной жаждой деятельности. Даже собаки носились как ненормальные, с демонстративным рвением разыскивая в зарослях спрятавшуюся от них корову или загоняя овец вечером в ближний закут. Даже эти бестолковые овцы шарахались куда резвее, чем обычно. Даже лошадь по имени Кобыла забыла свою неизменно неторопливую рысь и привычку пощипывать на ходу всякие листочки-цветочки и перешла исключительно на галоп. Абсолютно все сошли с ума. Абсолютно все. Это, наверное, из-за жары.

Точно, жара. Правильно. С этим надо что-то делать. Например, еще раз полить кабачки. Сколько раз мы сегодня кабачки поливали? Ладно, пусть не кабачки. Можно еще раз полить молодые яблоньки в новом саду. Или, еще лучше, немножко повозиться в старом саду. Там-то уж работы — на всю оставшуюся жизнь хватит… Не считая того, что на кой ему такая жизнь?

— Хозяин! — громыхнул издалека Веркин набатный зов. — Куда ты опять поперся? Поди сюда, сказать чего-то хочу.

Алексей поставил на землю ящик с инструментами, воткнул в землю лопату, повернулся и стремительно зашагал — почти побежал — к дому.

— Что? — крикнул он нетерпеливо еще издалека.

Верка молчала, стоя на веранде с растопыренными в стороны руками и как-то странно глядя на него своими пронзительно-синими спокойными глазами.

— Что тебе? — совсем уже раздраженно повысил голос Алексей, подлетая к дому, и тут же принялся выдирать какую-то травку, едва пробившуюся сквозь асфальт у ступеней крыльца. — Что ты звала-то? Ну!

— Не мельтеши, — громыхнула Верка тоже раздраженно. — Если звала — значит, дело есть. Ты что, две минуты на месте постоять не можешь? У меня от тебя уже в глазах рябит!

Это было так не похоже на всегдашнюю ее безмятежную и слегка сонную приветливость, что Алексей стремительно выпрямился, машинально вытер ладони о штаны и почти испуганно уставился в ее румяное сердитое лицо. Верка — сердитая? Весь мир сошел с ума. Жара проклятая.

— Ты что такая, Вер? — изумленно спросил он. — Случилось чего?

— А то нет… — Она заговорила потише и даже, кажется, виновато. — Алеш, тебе к матери придется смотаться.

— Что такое? — совсем испугался он. — Что там у них? Ну, говори!

— Да у них ничего, — совсем уже тихо, почти обычным человеческим голосом ответила она. — Это у меня вон чего…

Верка протянула к нему левую руку — кожа на тыльной стороне кисти и выше к локтю была красная, блестящая, а кое-где даже вздувались мелкие белые волдыри.

— Ничего себе, — обалдел Алексей. — Чем это ты так? Ошпарила, что ли? Собирайся, сейчас поедем…

Он повернулся и побежал к гаражу, где вот уже почти неделю без работы дремала его верная «Нива».

— Хозяин! — опять набатом загудела Верка. — Что хоть ты опять скачешь, не дослушав? Я тебе про обед хотела сказать… Кой-чего готово, а больше не будет. С такой рукой я много не наготовлю. Ага. На четырех-то мужиков. Так что придется к теть Зине на поклон. Понял? Ну вот. А я туда не поеду. Что мне там делать? Рука и так заживет. А Игорешу с костылем я тут не оставлю. Так что бери большую корзину и езжай, пока светло.

— А-а… ну да!.. — наконец-то сообразил Алексй. — Ты же готовить не сможешь, ну да, конечно… Все правильно. Я сейчас съезжу, ты, Вер, не волнуйся, я чего-нибудь привезу. Руку не бинтуй, ожоги лучше заживают, если не бинтовать. Холодный заваркой надо, крепкой… У тебя есть холодная заварка?

Он уже готов был бежать искать холодную заварку, но в дверях неожиданно наткнулся на Игорешу, который тут же саданул своим гипсом ему по ноге. Больно, однако…

— Найдем, — загудел Игореша, наступая на Алексей и вытесняя его с крыльца. — Все найдем. Заварим. Остудим. Не боись. Ты бы ехал, правда. И журналов каких-нибудь привези. И спроси у теть Зины, чем она индюшат кормит. И грибочков попроси. И про сахар напомни, сахар пора уже привозить. Да, стой! Захвати, что для твоих и для Веркиных… Мед я по банкам разлил, а сметану так отвезешь, в бидоне…

Алексей уже сидел в машине, когда Верка, не подходя, загудела с веранды:

— И еще платок мой забери! Я когда на новоселье готовила, платок у Лисковых забыла… Белый такой платочек, с цветочками… Забери, не забудь!

Алексей, не оглядываясь, вырулил со двора и погнал ближней дорогой, вдоль гречишного поля, через березовую рощицу, мимо брошенного глиняного карьера… А с чего бы он так гонит-то? Спокойно, друг Леший. Торопиться совершенно незачем. Ты не был там пять дней, так что лишние полчаса ничего не решают. Не считая того, что тут, похоже, время вообще ничего не решает. Очень может быть, что Ксюшка давно уже уехала. Скорей всего, сразу после новоселья.

Новоселье… А ведь он ждал этого новоселья. Он ждал его, как не ждал ни одного праздника в своей жизни. Ничего себе праздничек получился…

То есть праздник, конечно, получился. Не считая всех жителей Колосова — а их всех и было-то меньше тридцати человек, — на новоселье приехали Ксюшкины подруги-однокурсницы — он никого, кроме курносой Лерки, раньше не видел, да и на этот раз не рассмотрел. Были еще несколько друзей старых Лисковых, их он тоже не запомнил. Еще были: Игореша с Веркой, оба его новых работника, которые оказались старыми Ксюшкиными знакомыми, бывшими одноклассниками, бывшие учителя бывшей местной школы, уже третий год закрытой за ненадобностью… Бывшего Ксюшкиного жениха не было. И матери ее тоже не было. Ну и что? Тетки Надьки тоже не было. Зато он, Алексей, был. А как же! Главный прораб новостройки. И еще были Ольга, Казимир и два каких-то бегемота, приехавшие с ними на джипе ошеломляющего совершенства.

Чтоб они навернулись на этом своем проклятом джипе где-нибудь на хорошей горке…

Новоселье растянулось почти на двое суток, с субботнего утра до воскресного вечера. Гости пили, ели, пели, танцевали, собирали вишню, играли в карты, купались в пруду, жгли костры, жарили шашлыки, спали на ходу, а потом опять начинали все сначала. И говорили, говорили, говорили… Главным образом — о том, как Ксюшке дальше жить. Все очень хорошо знали, как ей жить дальше. Карьера! Да, непременно! Обязательно! Как же иначе! Оба бегемота прям хоть сейчас готовы были взять ее в свои фирмы. Такого специалиста — да не взять? Компьютер — само собой, требования времени, то, се… Не считая знания английского… почти в совершенстве… Ольга сказала, что ее американские друзья были поражены. Ах, Америка! Америка — это совершенно другой уровень! Туда, туда, непременно туда! Это тоже можно устроить, не проблема. Учиться? Ну, что ж, можно и поучиться пока, в каком-нибудь Чикаго, ничего страшного. А потом — замуж, американцы до сих пор охотно женятся на русских. Только с этим делом надо повнимательней. А то выскакивают за каких-нибудь безработных, абы американец… Ну, Оксана не промахнется. Уж у нее выбор, надо полагать, дай бог! Уж такая девочка в глуши не будет прокисать…

А Ксюшка слушала, смеялась и соглашалась. Конечно, Америка. Конечно, учиться. В Чикаго, почему бы и нет. Очень интересно было бы. Карьера — это хорошо, это надо. И замуж тоже можно. Выбор — дай бог. Так что выберем постепенно. Прокисать ни в коем случае не будем.

Почти двое суток этих разговоров. Этого для кого угодно больше, чем достаточно. Под конец Алексей уже сам не понимал, как все это выдерживает. А Ксюшка смеялась и со всеми соглашалась. За все это время она подошла к нему только четыре раза: один раз — в субботу утром, попросила что-то там со столами в саду помочь; два раза — вытащила его танцевать на веранде; и последний раз — шлепнулась рядом с ним, когда он уже в конце этого беспробудного веселья смылся от всех и пошел в гамаке поваляться. И тут пришла Ксюшка, села рядом с ним, задев его шелковым подолом платья немыслимой пышности, и настороженно спросила:

— Тебе как, нравится?

— Еще бы, — бодро откликнулся Алексей, откровенно окидывая ее взглядом. — Замечательное платье. И тебе очень идет. Из Америки? Наверное, черт знает, сколько баксов? Круто, круто, не будем скрывать.

— Платье? — Ксюшка растерянно оглядела себя и подняла на него свои медовые, прозрачные, теплые глаза. — Платье я сама сшила. Я тебя вообще-то о новоселье спрашивала.

— Сама сшила? — Алексей изо всех сил старался выразить почтительное восхищение. — Ты и шить к тому же умеешь? Тебе просто нет цены. Американские женихи просто передерутся из-за тебя. Отечественные тоже передрались бы, но они понимают, что без толку… Они свое место знают… Со свиным рылом да в калашный ряд…

— Леший, — перебила Ксюшка очень мягким голосом. — Леший, а ты не пьяный, нет?

— Ты че, начальник? — возмутился он, тут же изображая косоглазие и раскоординированность распоследней степени. — Ты че?! Ни в одном глазу! Хочешь, дыхну?

Он грубо сгреб ее в охапку, прижал к себе, запустив руку в мягкую, пушистую, шелковую массу волос, запрокинул ей голову и медленно склонился над ее лицом, утопая в ее глазах.

— Дыхнуть, да? — бормотал он, все крепче прижимая ее к себе. — Гад буду — не пил… Ни в одном глазу…

Ксюшка оцепенела в его руках, ее яркая полудетская мордашка вдруг побелела как бумага, зрачки поползли вширь, поглощая медовую радужку, а глаза стали огромными, как у совы… Как у испуганного маленького совеныша, попавшего к хищнику в когти. Алексей вдруг понял, что она не дышит. Боится. Даже вдохнуть боится. Он выпустил ее из рук, даже оттолкнул слегка, отодвинулся и откинулся на спину.

— Я не пьяный, — сказал он задумчиво безоблачному темнеющему небу. — Я совершенно трезвый. А это ненормально. Праздник или не праздник, в конце концов? Пойду, напьюсь, пока не поздно.

Алексей встал, шагнул к дому, но остановился, оглянулся на нее — маленькая, лохматая, в облаке легкого светло-желтого шелка, Ксюшка неподвижно сидела на краю гамака и таращила на него испуганные глаза. Босоножки, конечно, уже свалились с ее ног и валялись на траве под гамаком.

— Теперь тебе собаку надо завести, — посоветовал Алексей. — Чтобы тапки твои искала. Остальное, вроде, все есть. Или ты еще что-то хочешь?

Ксюшка молча смотрела на него, не двигаясь, вцепившись в край гамака, потом губы ее шевельнулись — она сказала что-то совершенно беззвучно. Он не понял, подождал еще, глядя в ее круглые глаза, потом отвернулся и широко зашагал к дому — к свету, к шуму, к гостям… И только уже поднимаясь на веранду, вдруг сообразил, что именно она сказала. Она сказала: «пистолет». Глядя на него глазами, полными страха, она сказала, что хочет пистолет.

Он на ходу повернул на девяносто градусов, сбежал со ступенек крыльца, шарахнулся от этого шума, гама и веселья, и почти бегом понесся к дому родителей, спасаясь от этого беззвучного движения ее губ. Вот так. Вот и все. И сам виноват.

Ни одна женщина никогда не боялась его. Ни одна! Никогда… Может быть, он кого-нибудь из них когда-нибудь чем-нибудь и обидел. Он старался не обижать. Но — может быть. Как говорит тетка Надька — не со зла, не с глупа, а с того только, что мужик. Может быть, кто-нибудь обижался на него. Сердился. Ревновал. Но чтобы бояться?

Зря он не напился. Надо было напиться вдрызг, и отключиться, и проспать целый день, а потом проснуться с тяжелой головой и ничего не помнить. Где-то у матери пузырек спирта был… В холодильнике, кажется. Алексей полазил по холодильнику, похлопал дверцами многочисленных кухонных шкафов — и ничего не нашел. В аптечке не было ничего похожего на спирт. А была упаковка феназепама. Он вяло удивился — зачем мать хранит феназепам? Надо потом спросить… Машинально выцарапал из фольги три таблетки, проглотил, запил водой из-под крана, дошел до своей комнаты, быстро разделся и свалился на кровать, пряча голову под подушку и туго заворачиваясь в прохладную льняную простыню. Спать, спать, спать… Если он сейчас не уснет, то эта боль внутри взорвется и разнесет его душу на молекулы.

Утром он встал вялый и скучный, но спокойный. Неторопливо умылся, побрился, оделся, сошел вниз, в кухню, машинально съел все, что положила на его тарелку мать, потом опять поднялся в свою комнату, вынул из стола все нужные документы, сложил в дипломат, вышел из дому и сел в свою «Ниву», даже не заглянув под капот, даже не попинав по обыкновению колеса. Все было немножко как во сне. В скучном, длинном, бессюжетном сне, в котором видишь себя будто со стороны, и сам себе подсказываешь, что дальше надо делать.

— Ты далеко? — окликнула его мать из окна кухни. Тоже, вроде, без интереса. Положенная в этом месте сна реплика.

— В Курск смотаться надо. По делу, — подал положенную реплику Алексей. Что там еще надо сказать? А, да… — К обеду, наверное, вернусь.

Сейчас мать скажет, чтобы он почитать что-нибудь привез.

— Почитать что-нибудь привези, — сказала мать. — Только не историческое. И не Чейза.

…Алексей вернулся в Колосово через три часа, зашел в дом, вывалил на кухонный стол стопку книг в ярких глянцевых обложках, и пошел к Лисковым спокойным размеренным шагом, слегка помахивая своим парадным «дипломатом» и насвистывая страстно ненавидимую им песенку «Бухгалтер, милый мой бухгалтер»…

Ксюшкины бабушка и дедушка пили чай на веранде своего нового дома. И самовар был новый, кто-то из гостей подарил. И чайный сервиз был новый, его сам Алексей на прошлой неделе привез. Идиллия. Ксюшка, наверное, уже уехала со своими новыми друзьями в свою новую жизнь.

— Здравствуй, Алешенька, — сказала тетя Катя, поднимаясь ему навстречу с сияющими Ксюшкиными глазами и теплой Ксюшкиной улыбкой. — Где же ты был? Все уже уехали. Садись с нами чайку попить.

— Спасибо, тетя Катя, мне некогда, — очень вежливо сказал Алексей и с трудом улыбнулся, чувствуя, как холодеет внутри. — Уехали? Жаль. Мне надо было Оксане кое-что отдать.

— Ксюшка вишню обирает, — сказала тетя Катя, успокаивающим тоном. — Ксюшка осталась, куда ж ей ехать… Позвать, что ли?

— Да сиди ты, Кать, сам найдет, — неожиданно сердито подал голос Сергей Сергеевич. — Посиди, отдохни… Не находилась еще? Алексей, она на тот конец пошла, за печной трубой, знаешь? За Макаровой усадьбой.

— Найду, — кивнул Алексей и тем же размеренным бодрым шагом направился через заросли брошенных садов на «тот конец», насвистывая уже другую, не менее противную ему песню: «Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша».

Ксюшка стояла на старой самодельной табуретке под раскидистой, разросшейся, почти одичавшей вишней, скрытая до пояса густой кроной дерева, переступая голыми ногами, будто пританцовывая, что-то бормоча вполголоса и позвякивая бидончиком, повешенным на веревочке на шею. На ней был тот же закрытый черный купальник, в котором Алексей увидел ее в первый раз, и, конечно, те же наушники… Опять Жванецкого слушает? Он постоял рядом, посмотрел на ее голые ноги, покачал головой и нырнул в гущу вишневых веток, заходя с другой стороны дерева, перед ней, чтобы она его увидела. Она увидела, замерла на секунду, открыв рот и распахнув глаза, неловко шевельнулась на своем шатком постаменте и чуть не сверзилась, стаскивая с лохматой головы наушники. Алексей быстро шагнул к ней, бросив свой дипломат на землю, обхватил за талию, бережно снял, поставил на землю и тут же отпустил, отошел на прежнее место и поднял дипломат.

— Привет, — сказал он спокойно. — Хорошо, что тебя застал. Мне же надо тебе все отдать. А то уедешь — и где потом тебя искать?

— Что отдать? — растерянно спросила она, следя за тем, как он открывает дипломат и вынимает пачку бумаг.

— Да все… Документы, списки, сберкнижку. Вот это — стройматериалы… Вот это — Ольгина калькуляция, у нее копия есть. Вот это — мебель, посуда, тряпки всякие… осторожно, тут чеки подколоты, не растеряй. Вот это — сберкнижка. Я все, что осталось, на твое имя перевел. Чтобы потом, когда ехать соберешься, время не тратить…

Он передавал ей бумаги, пачку за пачкой, конверт за конвертом, и смотрел, как она растерянно и неловко берет их испачканными вишневым соком пальцами, не глядя складывает их на табуретку, и берет следующие, и опять не глядя складывает, и не отрывает от его лица своих медовых глаз.

— Ну, вроде все, — деловито сказал Алексей, щелкая замками дипломата. — Пока, да? Мне уже пора… Совсем хозяйство запустил. Поеду. Ты-то когда уезжаешь?

Она все молчала, растерянно глядя на него, и он замолчал, чувствуя себя последним идиотом. Ну, чего ждешь, последний идиот? Чтобы она пригласила тебя проводить ее и нежно попрощаться?

— Счастливого пути, — сказал Алексей, отступая от нее еще на шаг. — И вообще счастливо… Пусть все твои мечты сбудутся.

Он повернулся и размашисто зашагал сквозь заросли крапивы и молодую кленовую поросль, отмахиваясь пустым дипломатом от лезущих в лицо веток и насвистывая «Все хорошо, прекрасная маркиза»… А потом дошел до своей «Нивы», так и стоящей с открытой дверцей посреди двора, сел за руль, захлопнул дверцу и рванул с места, не услышав, что крикнула вслед мать, только заметив в окне ее сердитое и удивленное лицо и помахав ей рукой.

Вот как они с Ксюшкой расстались пять дней назад. Она, конечно, уже уехала. Ну, что же. Все правильно. Так и надо. Абсолютно все считают, что надо именно так. Не упускать шанс. Использовать возможности. Ковать железо, пока горячо. И кто он такой, чтобы мешать процессу ковки? Вот сейчас он приедет к родителям, и мать все ему расскажет. Мать всегда все рассказывала ему о соседской девочке Ксюшке. Уже который год. И ни разу до этого лета он ее не встречал. И после этого лета никогда больше не встретит. А мать будет ему рассказывать о ней все, что узнает от Ксюшкиных деда и бабки. А те будут читать ее письма из Америки, и грустить, и ждать в гости. И, может быть, она приедет к ним когда-нибудь со своим американским мужем, и они будут весь отпуск жить в новом доме (такой дом не стыдно показать любому американскому мужу), и будут собирать вишню в брошенных садах, и пить чай на веранде с резными перилами, и качаться в гамаке за домом…

А он будет пахать в своем маленьком хозяйстве как проклятый, и возить на ободранной «Ниве» фляги с медом, и возвращаться по бездорожью в свой прекрасный дом, в свою пустую комнату, если не считать его самого. Но его можно не считать. Компания самого себя его давно уже тяготила.

Вот с таким настроением Алексей ехал в Колосово, с таким настроением остановился у крыльца родительского дома, стараясь даже случайно не зацепить взглядом новый Ксюшкин дом, с таким настроением поволок в кухню увесистые банки с медом, несколько удивившись, что никто не выходит его встречать. Наверное, обиделась мать. Пять дней от него ни слуху, ни духу. Даже загипсованного Игорешу во вторник из Курска не он привозил, а соседский сын… Сейчас мать ему вломит за невнимание, пренебрежение и прочие смертные грехи. Ох и вломит…

Алексей сделал веселое лицо и, не доходя до кухонной двери, радостно заорал:

— Эй, селяне! Не слышу оркестра, не вижу хлеба-соли, не ощущаю восторга! Почему никто не падает в мои объятия?

— А ты кто такой? — сурово осведомилась мать, поднимаясь из-за стола и вызывающе упирая кулаки в объемистую талию. — Что-то я вас не припоминаю, молодой человек… Что-то мне ваше лицо не очень знакомо… Вы к кому?

— Да я так, мимо проезжал… Дай, думаю, зайду, водички попрошу, — подхватил Алексей в тон. — Водички-то, думаю, попить дадут бедному путнику? Одну кружечку… Ма-а-аленькую… Но кипяченой. И с заварочкой. И с сахарком. И с пирожком. И с котлеткой с картошечкой. И с салатиком. И со всем уважением, если можно…

Он болтал, устанавливая тяжелые банки на полу под столом, висел вниз головой и поэтому не видел, что там делает мать — то ли наливает ему чай, то ли собирается треснуть его по башке родительской дланью. Нет, кажется, треснуть не собирается. Алексей выпрямился, изобразил искреннее раскаяние, скромно потупив глаза и собираясь что-то сказать… И замер с открытым ртом, наткнувшись взглядом на пару босых загорелых ног по ту сторону стола. Знакомые такие ноги, исцарапанные, как всегда. Допрыгался. На материнской кухне уже незнамо что мерещится. Алексей поднял глаза, заглянул через плечо матери и захлопнул рот, больно прикусив язык.

— Привет, — небрежно сказала Ксюшка, выглядывая из-за стоящего на столе огромного букета белых астр. — Как жизнь молодая?

— Жизнь? — возмутился Алексей, мотая головой, протирая глаза и всячески демонстрируя недоверие. — Ничего себе жизнь! Уже галлюцинации средь бела дня начались! И это жизнь?

— Садись, — сердито сказала мать, подтягивая к столу табуретку и слегка толкая Алексея в плечо. — Опять буровишь что попало… Какие такие у тебя галлюцинации средь бела дня?

— А вон она!.. — Алексей плюхнулся на табуретку, не отрывая взгляда от Ксюшкиной румяной и сильно загорелой рожицы. — Она, по-твоему, что — настоящая, что ли? Чистый мираж… Ксюшка сейчас в Америке, я же знаю.

Ксюшка откусила чуть ли не половину ватрушки и уткнулась в чашку с чаем, поверх чашки невозмутимо поглядывая на него прозрачными медовыми глазами и похлопывая лохматыми выгоревшими ресницами.

— В Америке? — с подчеркнутым интересом переспросила мать, ставя перед Алексеем тарелку жареной рыбы. — Кто бы мог подумать, в Америке, значит… Ну-ну. И что же она там делает?

— Известное дело — что, — солидно откликнулся Алексей. — Карьеру делает, что еще в Америке делать… Учится, наверное. Или работает. В зоопарке. Знаешь, какие зоопарки в Америке?..

Он, так и не отрывая глаз от безмятежного Ксюшкиного лица, машинально сунул в рот кусок рыбы и принялся жевать, совершенно не ощущая вкуса. И тут же подавился костью, закашлялся, согнувшись в три погибели и с трудом хватая ртом воздух… Ксюшка стремительно подхватилась со своего места, бегом обогнула стол и встала над Алексеем, довольно крепко хлопая маленькой ладошкой ему по спине.

— Сильнее бей, — хладнокровно посоветовала мать. — Его давно пора как следует отметелить. А у меня все руки не доходят. Совсем распустился…

Алексей прокашлялся, продышался, выпрямился и поймал Ксюшкину руку, готовую еще раз опуститься ему между лопаток.

— Не, — сказал он с трудом, одной рукой сжимая прохладные Ксюшкины пальцы, а другой вытирая выступившие от кашля слезы. — Вроде не галлюцинация. Галлюцинации так не дерутся. Ксюш, ты боксом не занималась, нет? И вообще — почему ты еще здесь?

Ксюшка вынула свои пальцы из его ладони, отошла, опять села за стол и взялась за свою ватрушку.

— Потому что чай еще не допила, — рассудительно объяснила она. — Где ж мне чай допивать, как ты думаешь?

— Так, спокойно… — Алексей перевел взгляд на мать и встретился с ее понимающим, снисходительным и немножко насмешливым взглядом. — Ма, может, я не понимаю чего?

— Может, и не понимаешь, — охотно согласилась мать. — Ты рыбу-то есть будешь? Сейчас я тебе салатика еще накрошу. С перчиком. У меня сладкий перец та-а-акой замечательный! Ксюш, ты салатика с перцем попробуешь?

— Нет, спасибо… — Ксюшка допила чай и деловито потопала к раковине мыть чашку. — Я, теть Зин, с собой перчик возьму. Две штуки, да? Бабуля ужасно такой салат любит. А мне некогда сидеть, я и так уже у вас долго… Я бабуле обещала огурцы сегодня засолить. Так что пойду уже, пора. Спасибо, теть Зин… Пока, Леш…

Она порылась в корзине, полной крупных, ярких, мясистых стручков болгарского перца, выбрала пару штук, с удовольствием полюбовалась ими и, помахав на прощанье рукой, спокойно потопала из кухни. Мать шагнула за ней, провожая, на ходу буднично говоря что-то о банках, которые она потом вернет, и о какой-то скатерти, которую так и не удалось отстирать, и еще о каких-то глупостях… Алексей сидел, глядя им вслед, и ощущал себя брошенным. Даже тогда, когда он был уверен, что Ксюшка уехала в эту свою проклятую Америку делать эту свою проклятую карьеру, даже все эти тяжкие пять дней, когда он места себе не находил от тоски, — даже тогда он не чувствовал себя таким брошенным. Может быть, потому, что тогда, в последнюю их встречу, сам повернулся и ушел. А Ксюшка осталась. А сейчас она повернулась и ушла. Как ни в чем не бывало. Как будто не было этих пяти дней лихорадки и бессонницы… Впрочем, о чем это он? Для нее-то, конечно, не было ничего подобного. С какой стати? «Пока, Леш»… Будто каждый день видятся. Будто он уже так примелькался, что на него и внимания обращать не стоит…

Мать вернулась в кухню, загремела посудой, готовя для него что-то еще, спросила о чем-то, он не понял, она повторила, он опять не врубился… Мать подошла вплотную, приложила большую шершавую ладонь к его лбу, прислушалась к своим ощущениям, склонив голову набок и поджав губы, и задумчиво сказала:

— Температуры вроде нет…

Алексей встряхнулся, захлопал глазами и не менее задумчиво возразил:

— Температура у всех есть… Вопрос в том — какая температура. Вот в космосе, например, температура, близкая к нулю. Но, тем не менее, это тоже температура.

— Ты чего не появлялся-то, трепло? — спросила мать, потрепала его за волосы, вздохнула и отошла к плите. — Что, без Игореши совсем не продохнуть?

— Да ничего, справляемся потихоньку… — Алексей вел разговор на автопилоте, а сам думал совершенно о другом. — Потихоньку-полегоньку справляемся. Да… Верка руку нынче ошпарила. Пару дней, говорит, готовить не сможет. Так я к тебе за жратвой. Четыре мужика все-таки… Их одной сметаной не накормишь.

— Ошпарила? — Мать, кажется, удивилась, но никакого сочувствия в ее голосе Алексей не уловил. — Ну-ну. Чем же таким она себе руку ошпарила, интересно? Окрошкой, что ли? Она же, кроме окрошки, и не готовит ничего…

— Да ладно тебе, — заступился за Верку Алексей. — Нормально она готовит… А по такой жаре ничего лучше окрошки и быть не может. А руку она правда ошпарила, я сам видел. Красная вся и даже волдыри до локтя.

— Ладно, я тебе пару банок индюшатины дам, — решила мать. — Ее даже разогревать не обязательно, и так хороша. Салата с курятиной наверчу, только майонезом вы уж сами там заправлять будете. Еще кабачковой икры дам, фасоли со свининой и сотенку пельменей. Я пельменей вчера наделала и наморозила — страсть… Как знала, что надо будет. Еще пирогов дам. И грибов баночку… Алеш, ты меня слушаешь? Алеша, я с тобой говорю! Ты чего это на меня так уставился?

— Ма… — Алексей прокашлялся, подергал себя за волосы, порассматривал собственные руки и решился: — Ма, а когда Ксюшка уезжает?

— Куда? — преувеличенно удивилась мать.

— Ну… не знаю я. В Америку, например.

— Зачем? — Мать совсем уж театрально растопырила руки.

— Откуда я знаю? — рассердился Алексей. — Учиться, что ли… Она же собиралась?

— Кто тебе это сказал? — Мать распахнула глаза с выражением крайнего изумления и даже недоверия.

— Да все говорили! — взорвался Алексей. — Абсолютно все только об этом и говорили! Тогда, на новоселье!

— Ах, на новоселье… — Мать саркастически хмыкнула и задрала бровь. — Мне на новоселье тоже много чего говорили. Эта черненькая Ольга говорила, что ты очень умный и вообще… Мало ли чего люди по-пьянке болтают, всему верить…

— Так она что, не уедет, что ли? — растерянно спросил Алексей, чувствуя, как гулко бухнуло сердце.

— Кто? — по инерции саркастически начала мать, но глянула на него, вздохнула и сказала совсем другим тоном: — Нет, все-таки глупый ты у меня. Взял бы да сам у нее спросил. Боишься, что ли?

— Ага, — с готовностью согласился Алексей, вскакивая и хватая со стола ватрушку. — Боюсь. Я такой, я трусливый.

И кинулся из дому, на ходу запихивая ватрушку в рот.

— Поел бы сначала! — крикнула мать ему вслед без особой надежды.

— Потом! — крикнул он на бегу. — Все потом! Я скоро!

Все-таки такой хороший дом получился. Алексей остановился в нескольких метрах от крыльца, с удовольствием оглядывая гладкие светло-кремовые стены, и резные перила веранды под золотистым лаком, и белый стол на веранде, и черную стеклянную вазу на том столе, и охапку рябиновых веток в той вазе… Хотя стол, ваза и ветки — это не его заслуга и, строго говоря, к делу не относится. Но сейчас, любуясь домом, который, конечно же, был в огромной степени именно его, Алексея, заслугой, он почему-то гордился не только планировкой и отделкой этого замечательного дома, но и столом, и вазой, и даже ветками рябины в этой вазе. Алексей постоял, полюбовался, порадовался и громко сказал сам себе:

— Ну что, друг Леший? Молодец ты, не будем скрывать.

И вздрогнул от неожиданности, услышав совсем рядом внезапный, короткий, заразительный Ксюшкин смех. Он обернулся на этот смех, невольно улыбаясь, а когда увидел ее, и вовсе расплылся до ушей. Ксюшка была в знакомом ему черном купальнике, в черных же высоких резиновых сапогах и в огромном цветастом клеенчатом фартуке, полном чего-то, по-видимому, тяжелого, потому что завернутый вверх край фартука Ксюшка поддерживала обеими руками с заметным напряжением. Она была очень загорелая, очень румяная, очень лохматая, очень красивая, очень нелепая, очень смешная, очень милая… Она была очень Ксюшка, очень-очень Ксюшка, просто до такой степени Ксюшка, что даже отсутствие ужа и шляпы из рекламного плаката кока-колы не портило впечатления.

— Ты что это тащишь? — поинтересовался Алексей, привычно утопая в ее медовых глазах. — Это ты ужей столько наловила?

— Это я огурцов столько насобирала, — гордо сказала Ксюшка и оттопырила край фартука, показывая ему кучу маленьких пупырчатых огурчиков. — Красивые, правда? Солить буду. Сама.

— Молодец, — одобрил Алексей и шагнул к ней, подхватывая край фартука. — Дай-ка мне… Вон как нагрузилась, надорвешься еще.

— Не-а, — весело ответила Ксюшка, но охотно отдала ему край фартука и стала распутывать узел завязок, туго стянувших тоненькую талию, и стаскивать через голову грубое клеенчатое оплечье, а Алексей, одной рукой придерживая огурцы, другой помогал ей выпутаться из этой пестрой клеенки и все время касался ее рук, и волос, и плеча, и щеки… И был счастлив большим, теплым, спокойным счастьем. И чего он, дурак, метался-то? Ксюшка не уехала. И не собиралась уезжать. Но если бы даже и уехала, внезапно понял он, вряд ли что-нибудь изменилось бы. То есть, конечно, все изменилось бы, но самое главное осталось бы прежним: Ксюшка осталась бы Ксюшкой. На другом конце земли, на другой планете, в другой галактике — все равно Ксюшка была бы сама собой. И это было удивительно и прекрасно. Но все-таки хорошо, что она не уехала…

— Как-то уж очень быстро ты столько огурцов собрала, — удивился Алексей, волоча тяжелый узел в дом. — За пятнадцать минут! Может, ты чемпионка по собиранию огурцов?

— Ага, чемпионка, — охотно согласилась Ксюшка. — Только я их еще утром собрала… А сейчас просто несу из пункта А в пункт Б.

— А чего ты сапоги напялила? Может, между пунктами болото было?

— Крапива, — объяснила Ксюшка. — И к тому же, когда босиком, я все время на что-нибудь острое напарываюсь. А тапки опять потеряла.

— Собаку надо срочно заводить, — посоветовал Алексей. — Чтобы тапки искала. И корову — чтобы крапиву ела.

Он болтал, болтал, болтал какие-то глупости, что в голову придет, потому что не решался задать самый главный вопрос. Но Ксюшка этот незаданный вопрос каким-то способом, наверное, сама услышала. У крыльца остановилась, стряхнула с ног сапоги, поднялась на веранду и у самой двери, не оглядываясь, сказала:

— Сначала собаку. А корову — весной. А то на зиму кормов нет, что я с ней зимой делать буду?

— А что ты вообще зимой делать будешь? — не выдержал Алексей, радостно представляя Ксюшку в черном купальнике, в пуховом платке и растоптанных валенках, топающую из пункта А в пункт Б через огромные сугробы.

— Да мало ли… — Ксюшка помолчала и так же не оглядываясь нерешительно сказала: — В институт готовиться буду.

Нет, она его с ума сведет. Не считая того, что уже свела. Одно дело — радоваться тому, что Ксюшка вообще есть на белом свете, точно зная, что она есть не где-нибудь, а рядом… Совсем другое дело, если она все-таки уедет. Совсем, совсем другое дело…

— Значит, все-таки Америка, — сухо сказал Алексей. — Я понимаю. Такие возможности…

Ксюшка резко повернулась к нему, сердито тараща глаза и хмуря тонкие коричневые брови, и почти закричала:

— Что хоть вы все с этой Америкой ко мне привязались?! Что хоть вам всем так хочется меня куда-нибудь отправить?! Я здесь хочу жить! Мне этот дом нравится! И я никуда не поеду, даже и не надейтесь!

— А я даже и не надеялся, — глупо сказал Алексей. — То есть, я что хотел сказать… Я не хочу, чтобы ты уезжала. И даже наоборот… Просто ты сама говоришь: учиться, учиться… В институт готовиться… Ну вот я и подумал…

— Я в нашем сельскохозяйственном учиться хочу, — по инерции сердито сказала она. — На ветеринара. Я уже давно решила. А все как с ума посходили: Америка, Америка! Чего я там не видела?

— Действительно, — с готовностью подтвердил Алексей. — Чего ты там не видела? Все, что надо, ты там уже видела. Правда ведь?

— Правда, — сердито отрезала Ксюшка, глядя на него, и хотела еще что-то сказать, но вдруг замерла с открытым ртом, захлопала ресницами, расплылась в улыбке до ушей, фыркая и кусая губы, и не выдержала, начала хохотать, отворачиваясь от него и закрывая лицо руками.

Алексей сначала не понял причины ее внезапного веселья, но вдруг увидел себя будто со стороны — как он стоит столбом, нежно прижимая к груди узел с огурцами, затаив дыхание и улыбаясь изумленной, недоверчивой, счастливой улыбкой паралитика, которому сам Иисус Христос только что сказал: «Встань и иди».

— Ксюш, я совсем дурак, да? — виноватым голосом спросил он, когда она отсмеялась.

— Совсем, — охотно подтвердила она и распахнула дверь. — В большую кладовку неси, я там с ними возиться буду.

Он вошел в дом и свернул к «большой кладовке», ориентируясь, как у себя, и чувствуя свою причастность к этому дому, как к своему собственному, и уже нисколько не думая о том, что он был только приказчиком на стройке… Он шел, а сам все оглядывался на идущую за ним Ксюшку, жадно высматривая: а для нее-то этот дом — что? Она-то в этом доме — как? Ему так хотелось, чтобы придуманный им для нее дом не просто понравился ей, а… привязал ее. Так, чтобы она не смогла отсюда уехать.

Размечтался. В конце концов, она еще слишком маленькая, чтобы придавать такое значение каким-то там домам… Не считая того, что в этой своей Америке, наверное, и не такие дома повидала. И не только дома.

— Ксюш, а почему я такой дурак? — с интересом спросил он, высыпая огурцы в большой эмалированный таз и отдавая ей клеенчатый фартук.

— Даже и не знаю, — задумчиво сказала она, подчеркнуто внимательно рассматривая какую-то царапину на клеенке и ни разу не взглянув на него. — Даже просто и ума не приложу. Папа умный, мама так даже очень умная… Наверное, ты не в них пошел. Наверное, ты пошел в какую-то дальнюю родню. У тебя дальняя родня есть? Какая поглупее…

— Не груби, — сказал Алексей строго, глядя сверху вниз на ее лохматую макушку и мечтая о том, чтобы она посмотрела на него своими медовыми глазами. — Никогда не груби страшим. Особенно когда они глупые.

Она подняла лицо и посмотрела на него странным взглядом, будто виноватым, и в то же время — немножко снисходительным. И еще ему показалось, что в глубине ее глаз таятся печаль и страх.

— Ксюшка… — Алексей не выдержал, шагнул к ней, обхватил ладонями ее щеки и чуть тронул большим пальцем кончик ее загорелого курносого носа. — Ксюшка, маленькая… Ты ведь не боишься меня, правда?

Она долго растерянно смотрела ему в глаза, напряженно молчала, а потом уверенно и спокойно сказала:

— Конечно, нет.

Слишком уверенно и спокойно, если принять во внимание продолжительность паузы…

— Ну, ладно… — Алексей опустил руки, отвернулся и шагнул к выходу. — Мне, наверное, ехать уже пора. Мать там еду нам собирает. Верка руку ошпарила, готовить не может, так что я к своим побираться нынче приехал.

— Ты уже сейчас уедешь? — неуверенно спросила Ксюшка у него за спиной.

— Да… нет… не знаю… — Алексей остановился на пороге и с нелепой надеждой оглянулся на нее. — Может, задержусь еще. Может, мать какую работу найдет. Она всегда меня заставляет что-нибудь делать. А что?

— Да нет, я так… То есть… — Ксюшка покусала губы, вздохнула и решительно сказала: — Я к тебе в гости съездить хотела.

— Собирайся! Скорей! — Алексей шагнул к ней, жадно сцапал за руку и потянул за собой. И, почувствовав ее слабое сопротивление, испугавшись, что она передумает, торопливо заговорил: — У Розы два щенка… Один лучше другого… Толстые! Она их за шкирку таскает… А одна белка повадилась в дом лазать, прямо в окно. Сядет в кухне на столе и оглядывается — что бы такое стащить… А Игореша тебе шляпу из соломы сплетет. Он Верке уже сплел, красиво получилось… А Степанида пузатая, к осени опять зайчат нарожает. Она меня всегда на дороге ждет, вот ты сама увидишь… И еще индюшата вывелись, штук сто, просто море индюшат!

Он почти бежал, таща ее за руку, и остановился только на крыльце, когда она другой рукой уцепилась за резной столбик веранды и почти крикнула:

— Да подожди ты! Мне же одеться надо! И еще я хотела огурцы перемыть… И бабушке надо сказать, что уезжаю. Они с дедом в старом доме, вещи разбирают. Что-то перенести сюда хотят. Я помочь обещала.

— Я сам! — Алексей выпустил ее руку, отошел на шаг и критически окинул взглядом ее закрытый черный купальник. — Одеваться тебе не обязательно. По такой жаре и этого много. Обувку какую-нибудь захвати, а то опять на что-нибудь напорешься. Мой свои огурцы, пока я твоим старикам помогу. И чтобы быстро у меня.

Он сбежал с крыльца и торопливо зашагал к старому дому, на миг даже зажмурившись от наслаждения, когда его догнал Ксюшкин внезапный, короткий, страшно заразительный смех. И как он жил, так долго не слыша этого смеха? И как он мог думать, что сможет жить дальше, никогда его не слыша?

— Нет, ты все-таки заполошный какой-то, — сердито бухтела мать, запихивая в корзину всякие банки-кастрюли. — Даже не поевши — и в дорогу! Пообедали бы, да через часок и поехали бы… Куда спешить, не на пожар ведь?

— Потом, — отвечал Алексей невпопад. — Все потом. Скорей, скорей. Некогда.

— Тебе всю жизнь некогда! — Мать совсем обиделась. — К родителям раз в неделю заехать некогда! Поесть нормально за столом некогда! Умереть — и то некогда будет…

— Точно, — согласился Алексей, подхватывая корзину и поскорей уволакивая ее, чтобы мать еще чего-нибудь туда не впихнула. — Мне всегда все некогда. Особенно умирать. Буду жить вечно.

— Да живи, я не против, — разрешила мать, следуя за ним с еще каким-то объемистым свертком. — Если, конечно, тебе такая жизнь нравится. Как белка в колесе…

— Нравится, — рассеянно бормотал Алексей, устраивая корзину на заднее сиденье «Нивы» и оглядываясь на дом Лисковых. — Очень мне такая жизнь нравится… Замечательная такая жизнь, просто ужас какой-то…

— То-то и беда, что ужас какой-то, — насмешливо подхватила мать. — Ты башкой-то не верти, шею свернешь. Вон Ксения-то, от пруда идет… Скоро свадьба-то?

— Скоро, — не думая, ляпнул Алексей. — Очень скоро. Или даже еще скорей… — Он услышал ехидный смешок матери, оглянулся, встретил ее веселый и насмешливый взгляд и тревожно предупредил: — Ма, ты не очень-то… Ты смотри при Ксюшке чего не скажи…

— Ты про меня и вовсе что попало думаешь! — возмутилась она, все так же смеясь глазами. — Я, небось, не глупее некоторых.

— Ма, я серьезно, — почти угрожающе сказал Алексей, оглядываясь на подходящую Ксюшку. — Без всяких шуточек, пожалуйста.

— Да ведь не дура я, — начала мать, тоже оглядываясь на Ксюшку. Хотела еще что-то сказать, но махнула рукой и отвернулась — Ксюшка была уже рядом.

Ксюшка была в мокром от купальника пестром ситцевом сарафане, на шее из-под белой косынки выбивались потемневшие от воды кольца волос, к босым загорелым ногам прилипли травинки, в одной руке она держала босоножки, а в другой — большой и очень нарядный пластиковый пакет, разрисованный черными и золотыми иероглифами. Алексей смотрел на ее загорелую румяную мордашку и чувствовал, как опять расплывается в счастливой до идиотизма улыбке. Господи! Почему они ни разу не встретились здесь раньше? Два года, целых два года он бывал в Колосове чуть ли не каждый день, а она — каждое лето по месяцу и даже больше, и за все это время ни разу не встретились! Сколько времени потрачено даром… Это несправедливо.

— Ссора? Спор? Воспитательное мероприятие? Избиение младенцев? — строго заговорила Ксюшка, переводя взгляд с Алексея на его мать и обратно. — Ну-ка, признавайтесь как на духу! Оба и сию же секунду! А то я за себя не ручаюсь.

— Он меня за дуру держит, — не обращая внимания на предостерегающий взгляд Алексея, пожаловалась мать.

— Не может быть, — категорически заявила Ксюшка. — Мы этот вопрос недавно уже провентилировали. Выяснилось, что Леший пошел не в родителей, а в каких-то отдаленных предков. Это бывает — родители умные, а дети… э-э-э… ну, разные. Наука бессильна.

Алексей поймал быстрый взгляд матери. Такой довольный-довольный взгляд. Будто ее родного сына только что не дураком обозвали, а незнамо как похвалили. Ай да Ксюшка, и его суровую родительницу охмурить успела. Ай да мать, соображает, кому можно позволить себя охмурить. Ай да я, знал, у какой матери родиться и какую Ксюшку встретить. Он отвернулся, пряча свое сияющее, как в рекламе зубной пасты, лицо, и увидел Ксюшкину бабушку, которая спешила к ним, прижимая к себе огромный термос, расписанный красными маками.

— Ну, это уже перебор, — испуганно сказал Алексей, оборачиваясь к Ксюшке. — Это уже я не знаю, как называется! Мы же его просто не довезем по такой дороге! Он же на первой кочке — вдребезги…

Ксюшка оглянулась, увидела бабушку с термосом в обнимку и ахнула:

— Леш, помоги ей! В него полведра влазит, а она наверняка под завязку нагрузила…

И он кинулся отбирать у тети Кати тяжелый, как торпеда, термос и послушно поволок его к машине, на ходу без всякой надежды пытаясь отбояриться от такого гостинчика.

— Алешенька, ты не сердись, — виновато говорила тетя Катя, семеня рядом и искательно заглядывая ему в лицо Ксюшкиными теплыми глазами. — Не в руках же нести, правда? Машина лишние пять килограммов и не заметит… А уж Вера как рада будет! Да и Игорек сладкое любит, я знаю, я видала, как он на новоселье торт кушал. И мальчики…

— Так тут что — торт, что ли? — удивился Алексей.

— Ну да. Безе с орехами. И еще мороженого немножко, Ольга позавчера привезла. Тридцать штук, ну куда нам столько?

— Верка обрадуется, это точно. — Алексей представил, каким голосом Верка будет выражать свой восторг, и заранее ужаснулся. Одна надежда, вот бы они с Игорешей обожрались мороженого и охрипли… — Теть Кать, так ведь термос разобьем. Дорога-то…

— Так он не бьется! — убедительно ворковала тетя Катя, подталкивая его к машине. — Он специально так сделан, чтобы в дорогу брать. Правда-правда. Скажи, Ксюш! Это Ксюша из Америки привезла…

Опять эта Америка. Наверное, теперь до конца жизни при любом упоминании Америки у него будет портиться настроение. Или это потому, что он сам там не был? Завидует. Он такой, он завистливый.

— Ну, все, что ли? — Алексей полез в машину и вдруг заметил своего отца и Ксюшкиного деда, стоящих рядом невдалеке, похожих почти как близнецы, если не считать цвета волос. Когда-то это уже было. Давным-давно, сто лет назад.

— Алешенька, ты поосторожней… Не очень гони, ладно? — сказала Ксюшкина бабушка, глядя тревожными глазами.

И это уже было.

И Ксюшка сидела рядом с ним в пестром сарафане, и все вертела головой, оглядываясь назад, пока машина не нырнула в первый лесок. Вот скоро Степанида встретит их на дороге, и он остановит машину, и откроет дверцу, и протянет Степаниде морковку, а Ксюшка, затаив дыхание, прижмется к его спине, заглядывая через плечо и щекоча шелковым колечком душистых волос его щеку… Все это было сто лет назад, и сегодня обязательно будет, потому что он этого ждет.

— Леш! — неожиданно сказала Ксюшка громко и натянуто. — Леш, я с тобой поговорить хотела.

— И я с тобой, — с готовностью откликнулся Алексей, но сердце его почему-то тревожно трепыхнулось в ожидании каких-то неприятностей.

— Да… — Ксюшка поерзала на сиденье, не глядя на него, покашляла и тяжело вздохнула. — Только сначала я скажу, ладно?

Он молчал, и она помолчала, опять повздыхала и покашляла.

— Леш, только ты не перебивай пока. А то я и так не знаю, как это все сказать…

Он молчал. Ксюшка глубоко вдохнула и быстро выпалила:

— Леш, я к тебе очень хорошо отношусь. Ну, ты знаешь… Ты мне ужасно нравишься, и вообще ты лучше всех, и к тому же, если бы ты к тете Наде тогда не приехал, может быть, я… То есть, может быть, уже все было бы не так… То есть было бы гораздо хуже… Я даже не знаю, что было бы…

Он остановил машину, но она этого даже не заметила, сидела, опустив голову и сосредоточенно разглядывая свои сжатые на коленях руки, и торопливо говорила, путаясь в словах и явно нервничая.

— Леш, ты знаешь… Ты не знаешь, как я тебе благодарна. Я хочу сказать — ты мне очень помог. Ты, конечно, не понимаешь… Ну, это не важно. Когда Лариса сказала, что мы с тобой похожи, как брат с сестрой, я сразу поверила… В смысле — я как будто вдруг брата нашла, понимаешь? Мне так легко стало, и ничего не страшно, и весело, и главное — ты меня ни капельки не воспитывал, и вообще все всегда понимал, и тетя Надя тебя так любит… Конечно, дело не в этом, но все-таки… Леш, ты ведь понимаешь?

Он молчал, прислушиваясь не так к ее словам, как к своей растущей тревоге.

— Леш, можно сказать, я тебя даже люблю. Даже очень люблю. Жаль, что ты не мой брат. Но это не важно. Я и маму твою люблю. И отца — он на моего дедушку очень похож, правда? Леш, ведь он похож, скажи!

— Да, похож, — невыразительно сказал Алексей, удивляясь, что вообще смог что-то сказать.

— Ну вот! — с облегчением воскликнула Ксюшка и глянула наконец на него. Глаза у нее были круглые, отчаянные и испуганные. — Леш, я тебе друг на всю жизнь. Честно. И даже больше.

— Больше? — повторил он без выражения, хмуро глядя в эти отчаянные глаза.

— Больше! — горячо сказала Ксюшка и тут же отвернулась. — Леш… я знаю, что я тебе тоже нравлюсь. И тетя Надя говорила, и Ольга… Только все равно ничего не получится.

— Чего не получится? — резко спросил Алексей, глядя ей в макушку.

— Ничего, — сказала она обреченно и обернулась к нему. Глаза у нее были виноватые и тоскливые. — Леш, ты ведь понимаешь… Не надо меня запутывать, я и так говорю не так, как хотела. Только все равно сказать надо, а то нечестно получается. Если ты вдруг влюбишься… и думать будешь… то есть надеяться… Вот я и хотела предупредить, пока не поздно.

— Поздно, — сказал Алексей. — Я уже влюбился. Раньше предупреждать надо было. Но это вряд ли помогло бы.

Ксюшка открыла рот, хлопнула ресницами и с трудом перевела дух.

— Нет, — наконец сказала она подчеркнуто спокойно, с максимально убедительной интонацией. — Это тебе просто кажется. Мы с тобой очень похожи, вот в чем дело. Мы как родные, понимаешь? Очень хорошие друзья и даже больше… Как брат и сестра. Понимаешь? Я совсем не хочу тебя обидеть! Понимаешь?

— Ты за меня замуж выйдешь, — хмуро сказал Алексей, не отпуская своим взглядом ее взгляд. — И чтобы я больше всяких глупостей не слышал.

— Я так и знала, — шепотом сказала Ксюшка и потрясла головой. — Я так и знала, что ты ничего не поймешь. Леш, я не выйду замуж… не потому что за тебя, а… вообще. Я, наверное, ни за кого никогда не выйду замуж. Я не хочу замуж! И зачем ты это сказал… Так все хорошо было! Ты же ничего не знаешь!..

Вот уж как раз он-то все знал. Не считая того, что не знал только, что теперь делать. И этих подонков в живых уже нет. Кто бы мог подумать, что он об этом будет жалеть. А вот ведь жалеет… что не может их сам, своими руками… Алексей сжал зубы, пытаясь задавить в себе приступ оглушающей, слепящей, немыслимой ярости.

— Ничего ты не понимаешь! — крикнула Ксюшка и всхлипнула, кусая губы.

— Чего тут понимать, — хрипло сказал Алексей и даже ухмыльнулся. — Я не банкир какой-нибудь. И тем более — не американец. Я нищий фермер. Совершенно бесперспективный.

— Дурак ты! — крикнула Ксюшка сквозь слезы и вдруг замахнулась своим маленьким, крепко сжатым кулачком, но стукнулась локтем о дверцу, ахнула и зашипела от боли сквозь стиснутые зубы.

Алексей рывком распахнул дверцу, выскочил из машины, обогнул ее, рывком же открыл дверцу с Ксюшкиной стороны, схватил Ксюшку за руки и так резко выдернул ее из машины, что она наверняка упала бы, если бы он не подхватил ее, крепко прижав к себе. Он сам чувствовал, какое у него сейчас бешеное лицо. И у Ксюшки лицо было злое, возмущенное… какое угодно, только страха в нем не было. Алексей секунду глядел в ее полыхающие расплавленным золотом глаза, потом резко обхватил левой рукой за талию, поднял и развернул так, что она оказалась зажатой у него под мышкой, вися почти вниз головой и беспомощно дрыгая в воздухе голыми загорелыми ногами. Алексей полюбовался ее маленькой круглой попкой, туго обтянутой пестрым ситцем, размахнулся и звонко шлепнул по ней тяжелой фермерской ладонью.

— Это тебе за дурака, — объяснил он. — А вот это тебе за то…

Он не успел шлепнуть Ксюшку еще раз, потому что она пронзительно взвизгнула, крутнулась у него в руке, как дикая кошка, вцепилась руками в его локти, а зубами — в спину, и, свернувшись, как стальная пружина, так влупила ему коленкой в лоб, что он ахнул, качнулся и чуть не выронил ее. Но все же не выронил, удержал и даже сумел поставить этот брыкающийся и размахивающий руками кошмар на ноги, и почти сумел поймать летящий ему в лицо маленький кулак… Но кулак все же долетел по назначению, и он, порадовавшись, что кулак такой маленький, удивился тому, что удар получился такой ощутимый. Ксюшка, кажется, тоже этому удивилась. Замерла на минуту, с недоумением глядя на собственную руку… Алексей слабо застонал, закрыл глаза и стал медленно валиться на траву, не выпуская Ксюшку из рук. Он свалился на спину очень удачно: ни камней, ни острых сучков под ним не оказалось, и даже затылком не очень стукнулся. А самым удачным в этом его падении в глубокий обморок было то, что Ксюшка, свалившаяся вместе с ним и теперь лежащая у него на груди в крепком кольце его рук, смотрела на него виноватыми глазами и осторожно трогала прохладной ладошкой его лицо, жалобно приговаривая:

— Леший, ты что? Леший, тебе больно? Леший, миленький, ну скажи что-нибудь… Ну, пожалуйста…

— Я бы сказал… — Алексей открыл глаза и крепче обнял ее, почувствовав, как она отшатнулась. — Я бы тебе все сказал, если бы ты мне челюсть не сломала.

— Не ври, — нерешительно сказала Ксюшка, упираясь ему ладонями в грудь и тревожно заглядывая в глаза. — Ничего я тебе не сломала.

Алексей застонал и опять закрыл глаза, выпячивая подбородок и покрепче прижимая Ксюшку к себе.

— Леший! — в панике крикнула Ксюшка, и он не выдержал, засмеялся, радуясь ее тревоге за него, легко подхватился с земли, поднимая ее на руки, закружил, слегка подбрасывая вверх и с наслаждением ощущая, как ее руки обнимают его за шею.

— Бессовестный ты, — с упреком сказала Ксюшка, когда он остановился, не выпуская ее из рук и откровенно смеясь ей в лицо. — Я так испугалась, когда ты упал… Я подумала, что и вправду тебе чего-нибудь поломала. Зачем ты меня пугаешь?

— С умыслом, — честно признался Алексей. — Я подумал, что ты меня пожалеешь и полюбишь. За муки. И замуж пойдешь. Как честная девушка, ты теперь просто обязана замуж за меня пойти.

Он держал ее на руках, крепко прижимая к себе, и близко заглядывал в ее растерянные глаза, и открыто улыбался, чувствуя, как доверчиво она обхватила его за шею, и, наконец, наклонился, ткнулся лицом ей в щеку и решительно сказал на ухо:

— Сейчас я тебя поцелую.

— Еще чего! — возмущенно сказала Ксюшка. И никакого страха не было в ее голосе, и в ее глазах, и в ее руках, обнимающих его шею. — Не имеешь права.

— Это почему не имею права? — бормотал Алексей, зачарованно глядя в ее глаза.

— У тебя губа разбита… кровь… — Ксюшка сняла одну руку с его шеи и коснулась прохладными пальцами его губ. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотела.

Она вывернулась из его рук и легко спрыгнула на землю, и Алексей с гордостью отметил, что даже не попытался удержать ее. Ничего, потерпим. Он такой, он терпеливый.

— У тебя платок есть? — Ксюшка стояла перед ним, пристально рассматривая его лицо, а ее лицо было виноватым и озабоченным. — У меня никогда платка нет, особенно когда нужно. Холодненького бы чего приложить… О! Мороженое!

Она полезла в машину и принялась возиться там со своим стопудовым термосом, свинчивая огромную, как люк у подводной лодки, крышку, что-то бормоча под нос и тихонько чертыхаясь. Алексей стоял возле машины, смотрел на нее, смотрел вокруг, смотрел на небо и тихо улыбался, испытывая странное чувство полного довольства жизнью. Никогда раньше он ничего подобного не испытывал.

Он изумленно усмехнулся, прижав саднившую губу рукой, полез за руль и поторопил Ксюшку:

— Садись давай. А то так до темноты не доберемся. Не надо мне мороженого, уже не болит ничего.

— А я уже вынула! — Ксюшка полезла на свое место прямо через спинку сиденья, сверкая голыми коленками у него перед носом. — Я две штуки достала, тебе и мне. Ты мороженое любишь?

— Честно говоря, терпеть не могу, — весело признался Алексей.

— Честно говоря, я тоже!.. — Ксюшка горестно вздохнула и протянула ему один вафельный стаканчик. — Что теперь делать? Ужас какой-то… Придется съесть, я этот чертов термос больше никогда в жизни не откубрю. А так — растает…

И всю оставшуюся до фермы дорогу они ели мороженое и говорили о его безусловно пагубном действии на организм. И это тоже было необходимо для нового ощущения довольства жизнью. Все-таки как мало нужно бедному крестьянину для полного счастья — чтобы девочка с медовыми глазами разок съездила ему по зубам, а потом накормила сладким замороженным молоком, которое он с детства терпеть не может. Интересно… Наверное, он мазохист.

Наверное, все думали, что он мазохист. А что еще было думать? Алексей то и дело провоцировал Ксюшку на рукоприкладство. Игореша, не выдержав, однажды встрял.

— Ты, Леший, зря это, — гулким шепотом сказал он, отводя глаза. — Ты, может, не знаешь… Ксюшку трогать нельзя. Она этого не выносит. Смотри, когда-нибудь так звезданет — костей не соберешь. Не дразни гусей.

— Не боись, выживу, — успокоил Алексей. — Да и дерется она не больно. Если, конечно, кирпич под руку не подвернется.

И никому никогда он не смог бы объяснить, до какой степени ему все это нравится. И никогда он не смог бы членораздельно сформулировать, почему это необходимо. Но то, что необходимо — знал совершенно точно.

Было необходимо стаскивать Ксюшку за ногу с лошади по имени Кобыла, и ловить на лету, и слышать свирепый Ксюшкин вопль, и пропускать хук справа, и клятвенно заверять, что никогда больше ничего подобного не повторится, никогда, никогда, сдохнуть ему на этом месте… И через пять минут нырять за ней в пруд, чтобы обхватить в воде ее скользкую змеиную талию, и получить коленкой в грудь — хорошо еще, если в грудь, — и опять торжественно поклясться, что больше не повторится… И тут же придумать причину, по которой необходимо срочно бросить Ксюшку в стог сена, или посадить на шкаф, или уронить с лодки в воду… И каждый раз, касаясь ее, ощущать, что страха в ней нет. Что ее инстинктивное, взрывное и совершенно неуправляемое бешеное сопротивление уже не затмевает ее сознание и если и не исчезает совсем, то постепенно перерождается в игру. Не в ту игру, которая притворство, а в ту, которая радость.

Вот уже две недели он жил в этой радости, купался в этой радости, дышал этой радостью. Каждый день, начиная с того дня, когда она напросилась к нему в гости, чтобы предупредить, что замуж за него не пойдет, с того самого дня, когда она вмазала ему по зубам, не считая того, что накормила мороженым, с того самого дня Алексей мотался в Колосово ежедневно — хоть на часок, хоть на полчаса, хоть на пятнадцать минут… Не считая времени на дорогу. И работы ведь в хозяйстве не убавилось. И Игореша со своей трещиной в кости еще не скоро возьмет на свои могучие плечи часть его забот. И за новыми помощниками глаз да глаз нужен… Словом, мотался он не меньше прежнего. Но — не выматывался. Все получалось как-то само собой. Его несла волна радости, он был на самом гребне этой волны, и был совершенно уверен в том, что эта волна несет его в нужном направлении и обязательно вынесет на берег, где растут розы, лилии и другие незабудки, где водятся всякие чижики-ежики, белки-собаки, не считая ужей, и где его будет ждать Ксюшка. Он так в этом был уверен, что за две недели так ни разу и не вернулся к теме замужества, и не спрашивал Ксюшку ни о чем, и не намекал, и даже, кажется, сам не думал. Просто держался того, что все уже решено. Все решено. О чем тут еще разговаривать? Поговорим лучше о боярышнике, который надо бы собрать и на зиму насушить — живой витамин. Или об индюшатах — что это они никакой новый корм сначала даже пробовать не хотят? Или вот еще тема интересная — зачем это Ольга заказала Ксюшкиной бабушке еще одно платье, такое же вязаное, только черное? Еще было интересно говорить о немыслимом урожае кабачков, об обнаруженной в старом саду яблоне неизвестного сорта, о подозрительном поведении дизеля, снабжающего электроэнергией всю ферму, об этом придурке, молодом ветеринаре, который посоветовал забить телочку, поранившую ногу… Алексей не помнил, чтобы он разговаривал на эти темы с кем-нибудь из женщин, в которых влюблялся… Ну, думал, что влюблялся. Ладно, не важно. А правда, о чем хоть он с ними говорил? Интересно… Об искусстве? С Лариской, вроде, о театре говорил. Или о кино. Что-то в этом роде. Она как-то красиво излагала. Условность образа… Или условность выразительных средств? Новое прочтение… Режиссура… Помреж — дубина, а гримерша — старая стерва. А техническая редакторша Верочка Владимировна очень любила поговорить о литературе. О, Сартр! О, Маркес! О, Кнут Гамсун! Не считая Монтеня. Не ценят в наше время наследие мировой культуры. Не заказывают, не покупают, доходов у издательства никаких, и черт его знает, как на такие заработки крутиться. А вот Галка из привокзального магазина — та интересно разговаривала. Та по существу. Но уж очень ненормативно, даже алкашей-старожилов оторопь брала.

Да, но это все они говорили. А он-то что говорил? Не мог же он молча всю эту дурь слушать…

— Ксюш, — однажды спросил Алексей посреди оживленной беседы о преимуществах клевера по сравнению с другими многолетними травами. — Ксюш, как ты думаешь, я много глупостей болтаю?

— Ужасно много, — с готовностью сказала Ксюшка. — А я?

— А ты еще больше, — злорадно ответил Алексей.

Они отработанным жестом щелкнули друг друга по носу и тут же заговорили о том, какая хорошая игрушка этот радиотелефон, по которому всегда можно поговорить…

А потом ни с того ни с сего пошел дождь. И тут же многострадальная «Нива» Алексея на своей стесанной резине села в жидком черноземе прямо в пятидесяти метрах от крыльца — и это еще не на самом плохом участке дороги. Ругая себя самыми последними словами — причем вслух, — он снял свежие колеса с прицепа, вынул запаску, торопливо ставил их под дождем, с сомнением посматривал на оставшееся незамененным колесо и утешал себя тем, что не гололед все-таки. Или все-таки лучше на Кобыле? А, ладно. На Кобыле он хорошо, если за два часа доберется. А Ксюшка ждет. А ждет Ксюшка?

Он вернулся в дом, быстренько умылся, молча выслушал Веркин гудеж по поводу своего намерения ехать в такой дождь на такой рвани, позвонил Ксюшке и сказал:

— Тут я маленько задержался. Сейчас выезжаю. Ты меня ждешь?

— Конечно, нет, — отрезала Ксюшка сердито. — Ты глянь, что делается! Потоп. Сиди дома, не гуляй. Я тебя не жду.

— Жди, — велел Алексей. — Я уже еду.

И поехал.

Всю дорогу до Колосова, всю эту распроклятую дорогу он громко и выразительно рассказывал себе, что он о себе думает, и молча молился всем богам, чтобы пронесло, и обещал всем богам вечную признательность, если пронесет, и в пяти километрах от Колосова уже поверил, что пронесло, и тут посыпался густой, крупный град. Ему оставалось пройти всего один косогорчик, и косогорчик-то — так, говорить не о чем, если бы не ледяной ковер, за две секунды укрывший дорогу, и если бы не самый опасный участок этой дороги, и если бы не скорость, на которой он влез на этот участок… Чуть быстрее — и он бы прошел, наверное. Чуть медленнее — и он бы благополучно сполз назад. А может, это единственное лысое колесо… Обо всем об этом Алексей успел подумать в тот момент, когда машину бросило вбок по склону, как раз к краю оврага, а на том краю росли всего два клена, и это было большой удачей — влупиться правым боком точнехонько в эти клены, потому что хоть овраг был и не очень глубокий, но обрыв в него — довольно крутой. И еще об одном Алексей успел подумать перед тем, как приложился виском, плечом и локтем к правой дверце, — обязательно надо пристегиваться ремнем, правильно гаишники делают, что нарушителей штрафуют.

А потом он уже ни о чем не думал, потому что хоть удар и не лишил его сознания, однако боль была такой, что какое-то время он вообще боялся пошевелиться, боялся открыть глаза и даже вдохнул не сразу. Наконец медленно выпрямился, цепляясь за руль, осторожно устроился на круто накренившемся сиденье. Потрогал пальцами голову… Кровь. Не считая того, что прямо под пальцами шишка растет. Ну, это мы переживем. Где тут аптечка? Вот она аптечка… Где тут у нас зеркало? Вот оно зеркало… Хор-р-рош. Сейчас еще лучше будешь. Черт, какой садист этот йод выдумал…

Он медленно бинтовал голову, морщась при мысли о том, что подумает мать, когда увидит его с этой повязкой. Если кровь перестанет идти, бинты надо будет перед домом снять. Интересно, удастся вытащить машину? Лебедка у него всегда с собой, но по этому ледяному ковру он и сам-то наверх вряд ли доберется. Ладно, подождем. Град надолго не бывает. Вот сейчас пройдет — и займемся делом. А пока спокойно посидим, подумаем… Например, о том, что в принципе все-таки пронесло. По большому счету. А Кобыла могла бы здесь и ногу сломать. И что бы тогда он делал? А сейчас, если даже и не вытащит машину, спокойно оставит ее здесь и пойдет пешком. Его Ксюшка ждет…

— Алеша! — Ксюшкин крик был полон такого отчаянья, что Алексей вынырнул из сна мгновенно, без перехода, и за долю секунды вспомнил, что случилось, и тут же увидел бегущую в пелене дождя Ксюшку — в джинсах, свитере, резиновых сапогах и прозрачной пластиковой накидке с капюшоном, изгвазданную с ног до головы, с круглыми, полными черного ужаса глазами, с серым лицом… Он рванул ручку дверцы, заторопился, пытаясь выбраться из машины, задел плечом руль и замычал от боли — он и забыл, что плечом тоже приложился как следует… Ксюшка скользила по раскисшему склону, не отрывая глаз от Алексея, протягивая к нему одну руку, а другой прижимая к груди какой-то бесформенный сверток. Господи, как она испугана…

— Что ты? — Алексей поймал ее почти на лету, потянул в машину, отодвигаясь на соседнее сиденье, не выпуская ее рук и с тревогой заглядывая в глаза. — Что случилось, маленькая? Что с тобой? Ты почему здесь?

Она неловко полезла в машину, мертвой хваткой вцепившись в его руки холодными мокрыми пальцами, с ужасом глядя на его забинтованную голову, коротко хватая воздух бледными губами…

— Ты живой? — сказала она наконец почти удивленно.

— Живой, живой, — отмахнулся Алексей. — Все в порядке, так, ерунда получилась… У тебя-то что? Ты зачем так далеко от дома ходишь? Да еще в такую погоду…

Ксюшка выпустила его руки, поднесла сжатые кулаки к его лицу и яростно потрясла ими в воздухе. Ага, вот как раз апперкота ему сейчас и не хватает… И тут она прижала кулаки к собственным щекам и неудержимо, громко, горько разрыдалась.

— Что случилось? — Алексей схватил ее за плечи, встряхнул, пытаясь заставить говорить, чувствуя, как сердце сжимается от страха. — Ксюшенька, скажи мне! Что с тобой?

— Я думала… ты… разбился! — крикнула она, задыхаясь от рыданий. — А тут град, а тебя нет! Я звоню, а Игорь говорит: не возвращался!

Алексей даже застонал от облегчения, а потом деловито освободил ее от прозрачной пластиковой упаковки, кинул накидку на заднее сиденье, обхватил Ксюшку за плечи, крепко прижал к себе, уткнувшись носом в ее влажные лохматые кудри, ожидая, когда она успокоится. Постепенно она затихла, молча сидела, уткнувшись лицом ему в шею, иногда тихонько всхлипывая и шмыгая носом. Потом пошевелилась, пытаясь отодвинуться, но он не отпустил, только устроил ее поудобнее и осторожно погладил ладонью по мокрой щеке.

— Ты извини, — сиплым голосом сказала Ксюшка, не открывая глаз. — Я вообще-то никогда…

— Знаем, знаем, — перебил Алексей с затаенной улыбкой. — Ты вообще-то никогда не плачешь.

Ксюшка открыла мокрые глаза, минутку смотрела на него — близко-близко, чуть ли не задевая ресницами, а потом с упреком сказала:

— Ну, вот и как за тебя замуж выходить? Уедешь куда-нибудь — и пропадешь. И жди тебя потом, и думай, что там случилось…

Алексей, затаив дыхание, потерся носом о ее нос. Прижался щекой к ее щеке и задумчиво сказал:

— Куда же я поеду от тебя? Это я к тебе ехал. А от тебя я к кому поеду?

— Не к кому? — строго спросила Ксюшка и опять шмыгнула носом.

— Разве только к своим старикам. Или к тетке Надьке… — Алексей шептал, а сам трогал губами ее соленые ресницы, гладил пальцами тонкие шелковые брови, и янтарные веснушки на переносице, и нежную щеку. — Но туда мы вместе ездить будем, да?

— Да, — зачарованно шепнула Ксюшка.

Алексей ладонью приподнял ее подбородок и шептал, губами почти касаясь ее губ:

— И ты без меня никуда не будешь ездить, ладно?

— Ладно, — шепнула Ксюшка и закрыла глаза.

— А в Америку? — громко и строго спросил он и чуть отстранился — как раз настолько, чтобы увидеть, как распахнулись ее медовые глаза, как забавно сморщился короткий прямой носик, и как она засмеялась своим внезапным, коротким, почти детским смехом… И тогда он наклонился и поймал губами ее смеющийся рот, как мечтал об этом с первой встречи в саду у тети Нади. Ну, может быть, это было не совсем то, чего он ожидал. Смеяться и целоваться одновременно он не привык. Да еще в машине, висящей, можно сказать, над пропастью. Да еще с девочкой, которая на любое прикосновение совершенно инстинктивно отвечает кикбоксингом… Это Алексей так утешал себя, чувствуя, как Ксюшка протестующе затрепыхалась в его руках, пытаясь отстраниться и отворачивая лицо. Он ослабил объятия, чуть отодвинулся, напряженно заглядывая ей в лицо, и с трудом сказал:

— Что?

Ксюшка смущенно моргнула, потрогала пальцами свои губы и поинтересовалась:

— Интересно, а дышать мне как?

А потом очень доверчивым, очень естественным движением обняла его за шею, потерлась носом о его нос, как совсем недавно делал он, и серьезно сказала:

— А ведь мы могли бы и не встретиться. Ужас какой-то, да?

— Ужас, — так же серьезно согласился Алексей, и опять потянулся к ее губам, и понял, что она отвечает на его поцелуй, и услышал бешеный стук своего сердца, и ее сердце стучало так же, и, почувствовав рождение страсти, вызванной им, он впервые в жизни ощутил не так торжество, как благодарность.

— Ксюш, — сказал он, с трудом отрываясь от нее. — А где мы жить будем?

— Где хочешь, — не сразу ответила она, глядя на него затуманенными глазами, и опять потрогала пальцами свои губы. — Хочешь — у тебя, хочешь — у меня. А хочешь — посередине… Вот здесь, например.

Он счастливо засмеялся, пряча лицо в ее лохматую гриву, но все-таки спросил:

— А в Москве ты жить точно не хочешь?

— В Москве? — Она растерянно хлопнула ресницами, потом взгляд ее прояснился, в глубине глаз сверкнула смешливая искорка, и она строго сказала: — А где корову в Москве держать? На балконе, что ли?

— Ксюшка… — Алексей выпустил ее из объятий и стал торопливо шарить по карманам. — Я тебе показать хотел, давно уже…

Он вынул маленькую бархатную коробочку, открыл ее и вытряхнул на ладонь два обручальных кольца.

— Ты когда их купил? — удивленно и даже слегка подозрительно спросила она, глядя на кольца, но не прикасаясь к ним.

— В понедельник, — сказал Алексей.

— В какой понедельник? — еще подозрительнее допытывалась Ксюшка.

— Да в первый же понедельник, — признался Алексей. — После китайского кабака. Перед поездкой с Ольгой сюда. Как только магазины открылись — так я сразу и купил. Лучше раньше, чем никогда…

Ксюшка слабо улыбнулась, взяла меньшее кольцо и подержала его на ладони.

— А откуда ты мой размер знаешь?

— А я и не знаю. Я сказал: дайте самое маленькое. Ну, они и дали.

Она протянула ему кольцо, он взял и осторожно надел его на ее тонкий прохладный палец.

— Правильно?

— Правильно… — Ксюшка задумчиво полюбовалась своей рукой с кольцом на безымянном пальце, потом взяла с его ладони второе кольцо и надела ему на безымянный палец.

Они посидели минуту молча, держась за руки и глядя сквозь лобовое стекло на постепенно яснеющее небо, потом одновременно сняли кольца, уложили их в коробочку, и Алексей опять спрятал ее в карман.

— Пешком пойдем или машину вытаскивать будем? — деловито спросила Ксюшка, выбираясь из машины и осторожно пробуя подошвой сапога дорогу. — Конечно, все растаяло уже… Но очень уж здесь круто.

— Вытащим, — уверил Алексей. — Теперь нам с тобой ничего не круто… Как ты думаешь, мать меня выпорет?

— Думаю, выпорет, — кровожадно заявила Ксюшка. — Я бы на ее месте обязательно выпорола. Я и на своем месте тебя выпорола бы, но ты и так травмированный… Между прочим, я тебе кофе принесла. Немного, в маленьком термосе. И плащ. И аптечку.

— Откуда ты знала? — начал Алексей, заглянул в ее глаза, где всколыхнулся недавно пережитый страх, и торопливо обнял ее. — Ну, все… Все хорошо. Не бойся. Я тебе клянусь — ты никогда больше не будешь бояться. Никого и ничего.

— А я и не боюсь, — не очень уверенно заявила Ксюшка.

Кто бы мог подумать, что свадьба — такое суматошное дело? И ведь как хорошо они все спланировали: свадьба — первого сентября, гостей — минимум, только свои, стол — как хотите, нам все равно, свадебное платье, черный костюм и обручальные кольца уже есть, пьянствовать можно в любом доме на выбор, всех Ксюшкиных однокурсниц можно свободно поселить на втором этаже у родителей Алексея, у всех друзей Алексея, которые приглашены на свадьбу, свои дома в радиусе десяти километров, а если уж очень переберут — сложить всех на веранде, пока не просохнут. И вообще все это ерунда, пусть все гости устраиваются как хотят, площади позволяют. Главное — устроить как следует тетю Надю с Любой и Костиком и последить, чтобы Костик не сожрал чего-нибудь острого, потому как, хоть после операции он и… тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы… однако почка и есть почка, это вам не аппендикс какой-нибудь. Впрочем, в футбол этот прооперированный вовсю гоняет, так что и тут беспокоиться особо не о чем. И вообще не о чем беспокоиться, а если вам так уж хочется беспокоиться, то беспокойтесь без нас, пожалуйста. У нас своих беспокойств до бровей.

Если честно, беспокойств у них было два, по одному беспокойству на каждого. Ксюшку беспокоил вопрос присутствия на свадьбе ее матери. Алексей тут вообще вопроса не видел — мать есть мать, она должна быть на свадьбе, какие тут могут быть вопросы… Ну, опять замуж вышла, ну, за чужого дядьку — ну и что? Дядька-то Ксюшке чужой, но мать-то своя. И пусть оба будут, потому что чужой Ксюшке дядька на самом деле для Ксюшкиной матери — родной муж. Все просто. И Ксюшка согласилась, и они вместе съездили в Курск, чтобы Ксюшкина мать познакомилась с будущим зятем. И познакомились, и очень мило поговорили, и официально пригласили на свадьбу дорогую Елену Константиновну и уважаемого Василия Васильевича, и все было чинно-благородно, а Ксюшка все равно нервничала по этому поводу больше, чем, кажется, из-за самой свадьбы. Хотя, как подозревал Алексей, из-за свадьбы она тоже нервничала.

И это было его беспокойство.

Конечно, она нервничает. Это нормально и даже неизбежно. Для всех нормально, не говоря уж о тех, кому довелось пережить такое… Наверное, для Ксюшки страсть до сих пор связана с ужасом нападения, с пьяными похабными мордами, с переломами и ранами, с тоской о погибшем отце… Она как могла долго избегала внимания противоположного пола, она просто не знает, что такое страсть, вот и боится ее, даже свою собственную… Это Алексей так утешал себя, когда в очередной раз замечал в Ксюшке тревожную настороженность и живущий где-то в глубине страх. Она боится не его, убеждал себя Алексей. Он так мечтал о ней, и так ждал ее, и так жаждал ее — и он так терпелив и осторожен… Ксюшка не должна его бояться. Она просто к нему еще не очень привыкла. Ничего, он подождет. Сколько нужно будет, столько он и будет ждать. Конечно, хорошо бы, если бы ждать пришлось не всю оставшуюся жизнь… Потому что ему кружил голову уже один только запах ее лохматой гривы, уже одно только прикосновение ее маленькой ладони к его руке вгоняло его в дрожь. Уже один только не очень уверенный поцелуй доводил до потери самоконтроля… Черт, угораздило же его влюбиться в эту сказочную дриаду, в этот солнечный зайчик, в этого солнечного зайчонка… Все было бы по-другому, если бы она была другой. Но в том-то и беда, что он не хотел, чтобы она была другой. Ксюшка не могла быть другой. Другая не могла быть Ксюшкой. Во влип… До свадьбы неделя, а он всего несколько раз поцеловал свою невесту, да и то все время боялся как-нибудь нечаянно напугать или обидеть ее. Он не спал по ночам, смеясь над собой. Придумывал сценарии свадьбы: гости свалились под столы, старики собирают грязную посуду, Ксюшка снимает фату, надевает клеенчатый фартук и ласково говорит ему: «Все, Леший, езжай домой, мы тут сами справимся». Он вскакивал среди ночи, бегал из угла в угол, ругал себя то старым маньяком, то маньячным недорослем, опять ложился, а когда засыпал, видел во сне — будто со стороны — себя в черном костюме с белой Ксюшкой на руках, шагающего через порог своего дома, и будто Ксюшка крепко обнимает его за шею, и будто смотрит ему в глаза потемневшими серьезными глазами, и будто говорит что-то очень важное, чего он — тот он, который смотрит со стороны — не слышит, и будто тот он, который с Ксюшкой на руках, шагает через порог, и дверь закрывается, и на веранде остаются свалившиеся с Ксюшкиных ног кружевные белые туфельки на невысоком тонком каблуке… Вот такая у него была жизнь все эти дни. Наверное, просто предсвадебный психоз. Со всяким может случиться.

Зато в день свадьбы все происходило как-то само собой, даже вроде и без участия жениха и невесты. То есть при участии, конечно, но до такой степени пассивном участии, что о нем и упоминать нечего. Их, полностью готовых и слегка отрешенных от происходящего, внимательно осмотрели, покрутили, поправили складочки, смахнули пылинки, посадили в разные машины, довезли до районной администрации, сказали положенные слова, велели расписаться, надеть кольца, поцеловаться и поздравить друг друга. Они послушно выполнили все это, выпили теплое, хорошо отстоявшееся шампанское, после чего их посадили в одну машину, привезли назад в Колосово и усадили во главе стола — целого каравана столов, извивающегося по трем комнатам первого этажа дома родителей Алексея и хвостом вылезающего на веранду. За этим караваном столов народ сидел плечом к плечу, без единого просвета, монолитом… Ничего себе «только свои». Алексей и половины гостей не знал. По вопросительному и чуть растерянному взгляду Ксюшки он понял, что и она мало кого знает. Да и те, кого они знали, занимались своими делами, пили-ели-веселились, иногда только крича «горько» или произнося длинные, прочувствованные, совершенно одинаковые тосты.

И здесь Алексей с Ксюшкой послушно посидели за столом, послушно выпили еще по бокалу шампанского, послушно поцеловались при всем честном народе, слегка касаясь губами, послушно станцевали в освобожденном для этой цели углу комнаты, а потом переглянулись, взялись за руки и пошли в сад, где между двух деревьев висел новый нейлоновый гамак. Сели рядышком, все так же держась за руки, молча понаблюдали издали за кипящим, бурлящим и фонтанирующим весельем домом, переглянулись и одинаково насмешливо фыркнули.

— И долго это будет продолжаться? — спросила Ксюшка.

— Это ты у меня спрашиваешь? — изумился Алексей. — Это я у тебя спросить хотел.

— Ужас какой-то, — пожаловалась Ксюшка. — Никогда больше замуж не пойду.

— Верное решение, — одобрил Алексей. — Поддерживаю целиком и полностью. Я тоже никогда больше не женюсь.

Он повернулся, подхватил ее, посадил к себе на колени и с чуть заметной улыбкой стал пристально разглядывать ее лицо — каждую черточку, каждую веснушку, каждую ресничку, как уже разглядывал однажды, давным-давно, жарким июньским вечером, на веранде теть Надиного дома. Тогда Ксюшка впервые смутилась от его взгляда. Тогда он впервые сделал ей предложение… Если не считать того, что она не слышала.

И сейчас Ксюшка смутилась, вспыхнула, опустила ресницы и неожиданно сказала чуть испуганно:

— А я тогда слышала…

— Что? — поразился Алексей. — Когда? Что ты слышала?

— Ну, там, на веранде. У тети Нади… — Ксюшка слегка откинулась в кольце его рук и глянула на него. Глаза у нее были виноватые, но веселые. — Я слышала, как ты сказал: «Замуж за меня выходи». Только я не поверила.

— Как не поверила? — оторопел Алексей. — Почему не поверила?

— Ушам своим не поверила, — объяснила она. — Думала, померещилось. Ты приехал такой… такой… ну, я объяснить не могу. Я сроду таких не видела. А я кто? Я никогда не думала, что ты меня даже и заметишь…

— Ксюшка, — потрясенно шепнул Алексей, глядя ей в глаза. — Ксюшка, что ж ты такое говоришь, ты хоть понимаешь?

Он еще что-то шептал, притягивая ее к себе, ловя губами ее губы, и совершенно точно знал, что такое счастье.

— Эй, — сказала Ксюшка смущенно. — А если увидят?

— Пусть видят, — бормотал Алексей, придерживая ладонью ее затылок, чтобы не сумела отвернуться. — Пусть видят… Пусть завидуют… Ты моя жена. Я твой муж.

— Ты мой муж, — эхом повторила она. — Я твоя жена…

— Леший! — пронзительно зазвенел от дома голос тети Нади. — Ксюша! Где хоть вы делись?

— Кто хоть ее пригласил? — сурово спросил Алексей, с трудом отрываясь от Ксюшки.

— Ты, — ответила Ксюшка, переводя дыхание.

— Я идиот, — доверительно сообщил он, поднимаясь с гамака и поднимая Ксюшку на руках. — Закрой меня фатой, может, не заметит.

— Вот они где! — тоненько запела тетя Надя, семеня к ним и держа что-то в высоко поднятой руке.

— Ох, тетка Надька!.. — Алексей поставил Ксюшку на землю и стал выпутываться из облака ее фаты. — Если ты сейчас скажешь, что мы нужны гостям, я тебя задушу.

— А на кой вы гостям? — весело удивилась тетя Надя, подходя ближе. — На фиг вы гостям не нужны. Они и без вас расчудесно назюзюкаются… Я тебе ключи принесла. Ни Верка с Игорем, ни ребята сегодня туда уж не поедут, да и завтра — очень сомнительно… Так что Игорь велел ключи тебе отдать, ты-то свои в куртке оставил. Так что езжайте себе, а то тут дальше еще скучнее будет. Я там в машину кой-чего поесть положила. На сегодня-завтра-послезавтра, поди, хватит, а потом и сами приготовите чего. Ребята говорят, овец они загнали. Птица за сеткой. Сегодня кормленная. Коров они Степановым пока отвели, коров пару дней и покормят, и подоят, и обиходят, так что за хозяйство ты печенку не трави. А если что — звони, они быстренько заявятся. Все понял?

— Так точно! — бодро отрапортовал Алексей, беря ключи, и строго спросил у Ксюшки: — Эт-то кто ее пригласил?

— Я, — ответила Ксюшка, скромно опуская глаза.

— Ты — гений, — признал Алексей, взял ее за руку и повел к гаражу в обход людной террасы, мимо парников на заднем дворе, через пересеченную местность со множеством препятствий, преодолеть которые можно было только с Ксюшкой на руках, с закрытыми глазами и слившимися в поцелуе губами. Таким способом они теперь все препятствия преодолевать будут.

Алексей поехал длинной дорогой, очень осторожно и медленно. Третий день не было дождей, стояла совершенно летняя теплынь и сушь, и дорога была вполне сносная, и новые протекторы цепляли ее, как танковые траки, и его героическая «Нива» была достойно отремонтирована и даже еще пахла свежей покраской, и он нисколько не опасался всяких неожиданностей… Но вел машину медленно и осторожно, наслаждаясь сознанием, что торопиться некуда. Куда торопиться? Ксюшка рядом. Она теперь всегда рядом будет.

— Нам ведь некуда торопиться? — спросил он у Ксюшки в начале пути.

— Некуда, — спокойно согласилась Ксюшка. — Куда нам торопиться? Вся жизнь впереди.

И до самого дома они спокойно молчали, иногда одновременно начиная напевать одну мелодию, иногда переглядываясь и улыбаясь друг другу, иногда на миг касаясь руки друг друга, а когда машина остановилась у крыльца, одновременно сказали:

— Вот наш дом.

И четыре собаки Алексея — три овчарки и дог Телок, — и целая свора приблудных сегодня соответствовали торжественности момента, не носились, не лаяли, не кидались лизаться, а смирно сидели поодаль, нервно зевая и стуча хвостами о землю, внимательно наблюдая, как Ксюшка и Алексей выходят из машины.

— Стой здесь, — приказал Алексей. — И не шевелись.

А сам отнес корзину, собранную тетей Надей, на веранду, открыл входную дверь, внес корзину в дом, повозился там минутку, потом вышел, направился к Ксюшке, подхватил ее на руки и понес в дом. На пороге остановился, заглянул в прозрачную глубину ее глаз и сказал:

— Я все это во сне видел. Конечно, когда удавалось уснуть.

Ксюшка помолчала, пристально глядя в его горячие, напряженные, серьезные глаза, и тихо ответила:

— А мне это даже и не снилось… Я тебя так люблю, просто ужас какой-то.

И он, задохнувшись от счастья, слепо шагнул вперед, внося на руках свою жену в свой дом, в ее дом, в их дом, в свою жизнь — хозяйку его жизни.

Ровно через месяц после свадьбы, первого октября, в доме молодых супругов Лесковых собрались гости, чтобы отметить юбилей семейной жизни. Были только свои, самые-самые близкие, так что празднование заранее не готовили. Не считая, конечно, Зинаиды Семеновны, которая, по обыкновению, заставила Алексея приехать за двумя неподъемными корзинами, под завязку набитыми банками и кастрюлями. Алексей заметил даже банку с винегретом и удивился:

— Ма, это уже перебор. Зачем ты винегрет сама крошила? Знаешь, как моя Ксюшка готовит? Не хуже тебя, ей-богу. Не считая того, что она все делает даже быстрее, чем Верка.

Мать вдруг насторожилась, остро глянула на него, отвела глаза и вроде бы безразлично спросила:

— Так ты чего это, на всю ораву Ксюшку готовить заставляешь?

— Как же, заставишь ее! — Алексей смешливо фыркнул и расплылся в блаженной улыбке. — Плохо ты мою Ксюшку знаешь! Она сама кого хочешь заставит… Такую железную дисциплину установила! У нее не забалуешь. Игореша дом для бродячих собак строить начал. Представляешь? А ведь еще летом отстрелять хотел — одичали совсем, птицу стали таскать, да и развелось их… А Ксюшка сказала: строй, — он и строит. Ругается, а строит. Даже у меня не спросил. И Верка теперь не что попало готовит, а исключительно по заказу. Гудит — но готовит. А меня Ксюшка позавчера заставила капусту рубить. Четыре часа рубил, две бочки заквасили. Руки до сих пор ноют. А куда деваться? Если что — Ксюшка так отметелит! Ма, мне такая жена досталась, что прямо не знаю, куда и бежать…

— Трепло, — с удовольствием сказала мать, рассматривая его сияющую физиономию. — Ишь ты, жена ему какая досталась… А раньше куда смотрел? Других, что ли, мало? Смирных да послушных. Так нет, почему-то на Ксюшке женился.

— Каких это других? — изумился Алексей. — Ма, ты чего это говоришь-то? Другие какие-то… Ты других таких когда-нибудь видела? — Он поймал веселый взгляд матери, смешался и, недовольный собственным смущением, назидательно сказал: — Я богатую невесту искал, если ты не в курсе. А Ксюшка была самой богатой невестой в пределах досягаемости. Понятно тебе?

— С тобой мне давно все понятно… — Мать слегка шлепнула его по затылку и вздохнула. — Я вот Ксению что-то понять не могу. Она-то почему за тебя замуж пошла?

— Потому что я хороший, — терпеливо объяснил он. — Умный и красивый. И нечего так улыбаться, это не я придумал, это моя Ксюшка сама сказала, да.

— Езжай уж! — Мать подумала-подумала, и воткнула в переполненную корзину еще баночку грибов. — Езжай, а то твоя Ксюшка, чего доброго, отметелит тебя за опоздание. Завтра поезд не встречай, Ольга со своими передала, что сама тетю Надю привезет. А за нами с отцом да за Ксюшкиными стариками пусть Игореша заедет. Ты свою Ксюшку завтра одну не оставляй, юбилей все-таки… Вот интересно, а что за юбилей-то? Ситцевую свадьбу знаю, жемчужную свадьбу знаю, серебряную, золотую… А месяц после свадьбы — этот какой же юбилей? Не знаю.

И назавтра, в день юбилея, все гости только и делали, что выясняли, какой такой юбилей они отмечают. Наконец сообща решили, что медовый. А почему бы и нет? Как раз месяц после свадьбы, медовый месяц. Вот пусть и юбилей будет медовым. Пусть, — согласилась Ксюшка, сияя медовыми своими глазами. Пусть, — согласился Алексей, глядя в медовые ее глаза. А через месяц они опять будут отмечать юбилей, и он опять будет медовым. И через два месяца. И через три. И всегда. И с этим все тоже согласились.

А потом как-то незаметно перешли к проблеме поиска спутника жизни, и все дружно решили, что Ксюшке и Лешему крупно повезло. Вовремя встретились, вовремя поняли, что созданы друг для друга, вовремя поженились, не стали резину тянуть незнамо зачем. Небось, и детишек вовремя нарожают, а те им — внуков, и все у них будет вовремя. А то ведь как сейчас у всех? То сами деньги зарабатывают, то выгодную партию ищут, а жизнь проходит.

— Или вот карьеру делают, — хмуро сказал Казимир, искоса поглядывая на сидевшую рядом Ольгу. — А потом за миллионера замуж собираются. А миллионер этот — козел, это ж сразу видно было. Так пока разберутся, пока его прогонят, пока то да се — жизнь-то и прошла.

— Чего это сразу прошла? — невозмутимо откликнулась Ольга. — Я думаю, еще не вся жизнь прошла. Я думаю, еще дождусь того светлого денечка, когда мне кто-нибудь еще предложение сделает.

Она глянула на Казимира искоса, точно так же, как он на нее, они встретились глазами и быстро отвернулись друг от друга.

— Кто тебе предложение сделает? — злобно сказал Казимир. — Опять какой-нибудь миллионер тебе предложение сделает!

— За миллионера я идти не хочу, — по-прежнему невозмутимо ответила Ольга. — Я и сама не бедная. Так что могу позволить себе выйти замуж за нормального человека…

— Ага, — саркастически перебил ее Казимир. — А потом все будут говорить, что этот нищий богатую невесту нашел!

Алексей увидел, как Ольга хмурится, сжимает губы и раздувает ноздри, и весело встрял:

— Ну и что? Я тоже богатую невесту нашел! И попробует мне кто-нибудь что-нибудь сказать!

Он под столом хватал Ксюшку за коленку, а она его, тоже под столом, щипала с вывертом за ногу, чтобы вел себя прилично. Алексею совершенно не хотелось вести себя прилично.

— Да, но Ксюшка все свои миллионы еще до свадьбы потратила! А… — запальчиво начал Казимир. Но вдруг замолчал на полуслове, опустил глаза и закашлялся.

Алексей не обратил внимания на эти слова, но тут Ксюшка почему-то перестала его щипать, быстро и сердито глянула на Казимира, а потом вопросительно уставилась на Ольгу. Ольга слегка пожала плечами, дрогнула бровями и так же вопросительно уставилась на Ксюшку. До Алексея наконец дошло, что вся эта пантомима должна что-нибудь означать, и наверняка — что-нибудь такое, о чем он не знает.

— Ну, потратила — и потратила, — не особо вдумываясь в смысл слов, ответил Алексей Казимиру. — Это ее деньги, имеет право потратить. Да и не все же, правда? Так что я все равно на богатой невесте женился.

— Щас вот вам, размечтался, — ехидно сказала тетя Надя в полной тишине и хрустнула соленым огурчиком. Прожевала, проглотила, вытерла рот салфеткой и в той же тишине добавила, жалостливо вздохнув: — Ты, Лешик, женился на бесприданнице, во какое дело. Ой, и жалко же мне тебя…

Фейерверком вспыхнул внезапный, короткий, страшно заразительный Ксюшкин смех, и тут же захохотали все, и Алексей привычно засиял и опять стал хватать Ксюшку за коленку, и едва не пропустил мимо ушей то, что сказала Ксюшкина бабушка негромким печальным голосом:

— Ксюшенька, так Алеша не знает ничего?

— Чего я не знаю? — насторожился Алексей. — Все я знаю! Теть Кать, вы в голову ничего не берите, я просто так треплюсь. Ксюшка еще перед новосельем сказала, что почти все деньги потратила. Ну и что? Что вы все странные какие-то? Деньги, деньги… Подумаешь, великое дело! Заработаем. Или Ксюшка опять что-нибудь выиграет. Да, Ксюш?

— Ага, — рассеянно сказала Ксюшка, безуспешно отдирая его руку от своей коленки. — А зачем? У меня муж богатый. Да, Леший?

— Ну, это что с чем сравнивать, — начал было Алексей.

— Оксана, надо ему все рассказать, — перебила его Ольга.

— Надо, надо, — подхватила тетя Надя, глянула на Алексея, насмешливо фыркнула и подмигнула. — Я думаю, Лешик этот как-нибудь переживет.

Зинаида Семеновна переглянулась с Катериной Максимовной, старший Лесков переглянулся с Лисковым, Верка — со своим Игорешей, и Алексей наконец-то затревожился. О чем же он все-таки не знает?

— Ты спроси Ксюшку, как она все деньги ухитрилась потратить, — подсказала тетя Надя.

И всего-то? Алексей почувствовал облегчение и досаду. Опять деньги.

— Опять деньги! — раздраженно буркнул он. — Тетка Надька, от тебя я не ожидал… Ну, кому какое дело? Было на что тратить — вот и потратила. Зато дом какой хороший получился, да, теть Кать? И в Америку эту Ксюшка хотела слетать. Да, Ксюш? И квартира новая Елене Георгиевне и Василию Васильевичу давно нужна была, и, как я понял, Лерке в Германии учиться — мечта всей жизни исполнилась. Все на пользу пошло, о чем говорить…

— Еще Костику моему операцию сделали, — напомнила тетя Надя. — Ну, так это все вместе — едва половина. Остальное-то где, а?

— Остальное-то где, а? — грозно спросил Леший у Ксюшки и для убедительности слегка укусил ее за ухо. Наплевать ему было на все остальное, если прямо перед его носом маячило такое замечательное ухо — маленькое, розовое, теплое и душистое.

Ксюшка опять засмеялась так, что и все засмеялись невольно, и доложила очень довольным голосом:

— Бриллиант купила. Большо-о-й! Семьдесят восемь килограммов.

— Сгодится в хозяйстве, — одобрил покупку Алексей. Я давно гнет для квашеной капусты ищу, да все какие-то легкие попадаются. А тут — семьдесят восемь килограммов! Сгодится, да, Ксюш?

Почему-то опять все молчали, отводили глаза, вздыхали, и, наконец, тетя Надя сказала сердито:

— Да чего темнить-то? Все равно ведь когда-нибудь узнает… Лешик, Ксюшка деньги Марку отдала.

— Тетка Надька, что за ерунду ты… — Алексей оглянулся на Ксюшку, обвел взглядом всех сидящих за столом, опять посмотрел на Ксюшку, и растерянно спросил: — Зачем? Ксюшка, это, конечно, твое дело, но почему Марку?

Ксюшка безмятежно улыбалась и молчала, а Ольга сказала:

— Это не ее дело. Это твое дело.

Он непонимающе уставился на нее, и она пояснила:

— Заявление в милицию. Помнишь? И в прокуратуру заявление было, и в суд. А тебя никуда не таскали. Марк все свои заявления забрал. За каждое — по пятьсот тысяч.

Алексей вскочил, выдернул из-за стола Ксюшку и помчался из комнаты, почти волоча ее за руку.

— Поговорить надо, — бросил он на ходу озабоченно, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ох, как нам поговорить надо! Мы сейчас…

Алексей бегал из угла в угол, размахивал руками, хватался за голову, громко и многословно выражал свое негодование, а Ксюшка валялась на диване, подперев щеку кулаком, молчала, улыбалась и с интересом наблюдала за ним веселыми медовыми глазами.

— Ну, что ты молчишь? — Алексей наконец остановился и возмущенно уставился на нее сверху вниз. — Ты разве не понимаешь? Это же все равно, что признать себя виноватым! И, в конце концов, получается, что этот подонок еще и в выигрыше!

— Щас вот вам, — сказала Ксюшка с теть Надиной интонацией и подвинулась, освобождая для него место рядом с собой. — Ольга из него такую расписку вынула — просто ужас какой-то. Нотариально заверенную. Если у Марка на работе эту расписку увидят — все, погорел бедный Марк синим пламенем. Главное, он только потом понял, что написал, только насчет суммы торговался, на формулировки вообще внимания не обращал. Когда сообразил — уже поздно было. Ольга теперь на нем по полной программе отыграется. Один кредит он ей уже сделал, скоро второй возьмет. Ее Лариса подбила. Оказывается, Ларису Марк тоже когда-то сильно обидел, так что теперь она вроде как и за себя, и за меня мстит. Бедный Марк… Леший, а тебе что, правда этих денег жалко?

Алексей сел рядом с ней, склонился над ее лицом и долго всматривался в ее желтые веселые глаза.

— Да нет, не жалко, — наконец признался он. — Я ж эти деньги не заработал, что ж жалеть? Только несправедливо все-таки. Могли и на хорошее дело пригодиться. Мало что тебе еще захочется… Вдруг кому-то еще квартира понадобится, а? Или, не да бог, операция?

— А я у тебя попрошу, — хитро щурясь, сказала Ксюшка. — Ты ведь мне дашь денег, да, Леший?

— Ксюшка, — Алексей закатил глаза и подчеркнуто тяжело вздохнул. — Как все-таки с вами, миллионершами, сложно… Ты миллионы эти свои всего ничего в руках держала — полгода, да? — а к масштабам привыкла… Сама подумай, откуда у бедного крестьянина такие деньги?

— Как откуда? — искренне удивилась Ксюшка, щурясь еще хитрее. — От богатой невесты, естественно. Все, что у меня от выигрыша осталось, я на твое имя перевела. Почти два миллиона.

— Здрасте вам, — растерялся и даже обиделся Алексей. — А это еще зачем?

— А у меня деньги как-то уж очень быстро тратятся, — честно призналась Ксюшка. — А потом — что-то много женихов возле этих денег сразу появилось. Лезут и лезут, прямо как тараканы на запах тухлятины. И к тому же, в наше время все мечтают выйти замуж за миллионера. А я чем хуже? Я тоже за миллионера хотела… Леший! Ты чего смеешься? Смеется и смеется… Леший! Прекрати сейчас же! Нас люди, наверное, уже сто лет ждут!

— Можно не ждать, — сказала тетя Надя, возвратившись из разведки и усаживаясь на свое место за столом. — Ну, давайте еще по маленькой за то, чтобы у них все было хорошо.

— Ссорятся? — тихо спросила Екатерина Максимовна, тревожно оглядываясь на дверь.

— Ржут, — с удовлетворением ответила тетя Надя. — Хохочут на два голоса, как сумасшедшие. Это я еще с первой встречи заметила: один засмеется — второй подхватывает, так и заливаются час подряд. Так что нечего их ждать, это теперь надолго. Я так думаю, что на всю жизнь.