Почти наверняка сегодня в Туркмении этот роман читался бы так, как в 1961-м в СССР — «Один день Ивана Денисовича». Вряд ли бы кто отложил его даже на ночь.
Только вот не предоставлено жителям Туркмении такой возможности — хотя роман и написан на туркменском языке. Да, в стране нынче другой президент, да, самый одиозный памятник Туркменбаши демонтирован, но по-прежнему Сапармурат Ниязов почитается национальным героем, о его злодеяниях по-прежнему предпочитают не говорить.
А автор романа Тиркиш Джумагельдиев — один из самых заметных туркменских писателей — по-прежнему остается непечатаемым и невыездным.
Роман «Энергия страха, или Голова желтого кота» писался не по «живым следам», а непосредственно под пятой тирана, в ту пору, когда сама мысль о том, что не станет его и его режима, могла быть приравнена к государственному преступлению. К чему же могла быть приравнена правда о том, что происходит? Страшно подумать. Если это не подвиг писателя, что же тогда — подвиг?
Соотечественникам, ушедшим из жизни, так и не увидев свободу.
Когда Абдулла очнулся, он услышал крик дочери.
— Мама! Мама! Иди сюда!
Краем сознания отметил, что Айдым кричит по-туркменски. Обычно дома, с ними, она разговаривала на русском. Испуга в ее голосе не было, скорее удивление и радость.
— Мама! Папа проснулся!
Абдулла повернул голову, хотел спросить, что случилось, но дочь уже пулей вылетела из комнаты.
Настенные часы показывали без десяти пять. Уж наверняка ночи, а не дня. В таком случае, почему Айдым не спит, а сидит возле него?
Абдулла огляделся. Он лежал в большой комнате, на диване, накрытый пледом. Да, вчера вечером он здесь смотрел телевизор, московский телеканал НТВ. Вспомнил, что закончился выпуск новостей, красавица Миткова попрощалась…
И — все. Обрыв. Ни звука, ни изображения, даже черноты — полное отсутствие чего бы то ни было. Впрочем, всплыли какие-то картинки, похоже, из сна. Ну и слава аллаху, а то как-то совсем уж не по себе.
Абдулла поднялся, распрямил плечи, развел руками в стороны. Вроде бы нигде ничего не болит.
В комнату стремительно вошла Сельби, на ходу просовывая руки в халат. За ней дочь.
— Как же ты напугал нас! — запричитала Сельби, впрочем, не без укоризны.
— Чем напугал? Что с вами?
Абдулла сел на диван. Айдым пристроилась рядом, прижавшись к нему и одновременно заглядывая в лицо. В глазах ее не было испуга, а, наоборот, мелькали смешинки. Ну, значит, ничего страшного.
— Мы сами понять не можем, — сказала Сельби. — Ты смотрел новости, я была на кухне, Айдым еще где-то. Вхожу, смотрю — ты уже спишь! Удивилась: с чего бы это? Вроде трезвый, запаха от тебя не было, когда домой пришел. Значит, просто сморило. Думаю, ладно. Только час проходит, другой, а ты не шевельнешься даже. Я забеспокоилась, стала прислушиваться. Дышишь вроде бы, как обычно, цвет лица тоже вроде бы нормальный. Но спишь и спишь!
— Надо было шлепнуть по щеке, тут же вскочил бы! — попробовал посмеяться Абдулла. — Ты же знаешь, что не терплю, когда за лицо трогают!
— Папа, мама твое лицо чуть в барабан не превратила! — вмешалась в разговор Айдым.
То ли ей действительно было смешно, то ли пыталась поддержать отца, перевести ситуацию в несерьезное русло.
— Хватит вам! — не приняла их шуток Сельби. — Полотенце холодной водой намочила, стала лоб протирать, на грудь тебе положила, водой в лицо брызгала… Даже ресница не дрогнула. Тут я испугалась! Нормальный сон не может быть таким!
— Видать, заразился от огузских беков, ведь я исполнял роль Гюн-хана. Говорят, огузские ханы спали как мертвецы и сон они называли малой смертью. Ну вот, я в роль и вошел… Хотя бы во сне стал как настоящий хан.
Айдым засмеялась.
— Так до часа ночи продолжалось, — словно не заметила их шуток Сельби. — Делать нечего, побежала к Мыллы…
Мыллы, врач-инфекционист, живет в соседнем подъезде.
— Так он же специалист по всякой заразе, а не по снам!
— Папа, ты же сам же говоришь, что заразился от огузов. Если заразился — значит, инфекция!
— Хватит хихикать! Вы что, не понимаете?!
От злости в глазах Сельби появились слезы.
— Не ругайся, — примирительно сказал Абдулла. — Все я понимаю. Так мы страх пытаемся прогнать. Верно дочка?
Айдым кивнула, но видно было — на всякий случай. Она, похоже, действительно не считала, что случилось что-то серьезное.
— Рассказывай, — обратился к жене Абдулла, слегка нахмурившись. Чем дальше, тем меньше оставалось поводов для шуток.
— И Мыллы ничего не смог сделать. И так, и сяк. Руки массировал, в ноздри пускал сигаретный дым. Говорил, что ты должен отреагировать, как человек некурящий. А ты лежишь, не шевельнешься. Слава аллаху, дышишь хорошо. А то б не знаю, что со мной было… Потом Мыллы начал меня расспрашивать о всяких ужасах. Спрашивал: не пытался ли ты покончить жизнь самоубийством? Были у тебя в роду эпилептики? И еще какие-то разные болезни перечислял, я их названия на бумажке написала…
Сельби вытащила из кармана халата лист бумаги и стала читать почему-то по складам. Как будто старалась придать дополнительное значение словам:
— Нар-ко-леп-сия… Эн-це-фа-лит… Он сказал, что от них человек может впасть в летаргический сон. Еще он спрашивал, в молодости не было ли у тебя повреждения черепной коробки, ушиба мозга. «Может, в детстве с ишака или с арбы упал?» Я сказала, что не знаю, ты ничего такого не рассказывал. Тогда он стал спрашивать, что ты ел…
Абдулла засмеялся.
— Надо было клизму ставить, сразу бы проснулся!
— Сказал, что не похоже на отравление. Целый час просидел. Считал пульс, измерял давление, слушал сердце. Говорит: «Никакой патологии». И удивлялся, что не может разбудить. Наконец сказал: «Подождем до утра, а потом будем вызывать скорую помощь».
— Слава богу, проснулся.
— А если еще раз повторится? Ведь раньше такого не было? Или было? До меня еще?
— Клянусь, не было. Чтоб мне никогда не уснуть! — засмеялся Абдулла.
— И шуточки у тебя дурацкие, — сказала Сельби. — Чаю тебе приготовить?
— Знаешь, я от твоего рассказа тоже переволновался, — признался Абдуллла. — Наверно, надо полежать немного, упокоиться.
— Ну и правильно, полежи. А я посижу рядом.
— Не надо, а? — попросил Абдулла. — А то я действительно почувствую себя больным.
Сельби ушла, в душе протестуя, но понимая, что мужу надо побыть одному. Абдулла вытянулся на диване и закрыл глаза.
Молодая женщина сидела, прижавшись спиной к большому пестрому камню, закрыв лицо и плечи бархатной накидкой. Плечи под накидкой тряслись — женщина плакала беззвучно.
Абдулла стоял, склонившись над ней, не зная, что делать и что говорить.
Холм, на вершине которого он оказался, возле пестрого камня и плачущей женщины, был красный. Ни единой зеленой травинки, ни деревца — только красная земля. И долина, открывавшаяся взору Абдуллы с вершины холма, тоже красная. Лишь камень — ослепительно пестрый. Его можно было назвать белым, лишь по бокам — черные пятна, которые только оттеняли его белизну, делали его ослепительно белым или ослепительно пестрым.
На красной земле, на вершине красного холма, у бело-пестрого камня плакала молодая женщина, вызывая у Абдуллы лишь один вопрос: как она сюда попала? Он протянул руку, чтобы приподнять накидку, но она в этот момент резко взлетела, и в лицо Абдулле ударили горячие слова: «Пришел убить меня, окаянный?! Будь ты проклят!»
И сразу же бархатное покрывало опустилось, тело женщины сжалось в комок.
Лица ее Абдулла не разглядел. Но как ни краток миг, успел увидеть белый шрам на брови, вызвавший отчетливые воспоминания о днях молодости. Была весна, они ездили на пикники за город, на зеленые холмы, покрытые красными и синими цветами. Его приятель, работавший в редакции республиканского радио, был со своей девушкой. А поскольку туркменская девушка никогда не останется один на один с парнем, тем более на пикнике, само собой предполагающем городские вольности, то она взяла с собой подругу. Ее-то и должен был развлекать, а точнее — отвлекать Абдулла. Имя ее, конечно, забыл, да и лица не помнил. Но отчетливо всплывал в памяти маленький белый шрам на брови. «Кто это тебе бровь рассек?» — спросил он и даже руку протянул, чтобы потрогать. Но девушка отпрянула, словно зверек испуганный, и крикнула: «Убери руки!» Сразу видно, что деревенская. Девушки из аулов, приехав на учебу или на работу в город, живут в постоянной опаске, что каждый прохожий желает покуситься на их честь. Однако девушка о другом думала. «Это не шрам, а печать, которой наделил меня Всевышний», — сказала она. Что он ей ответил, Абдулла забыл. Наверно, пошутил, не мог же он всерьез принять такие слова? Но отчетливо помнил, что стояли на том же холме, где плачет сейчас молодая женщина в бархатной накидке, со шрамом на брови. Только холм и долина вокруг тогда были изумрудно зелеными, ласковыми, в ярких цветах, а сейчас — красные, как пески пустыни под закатным багровым солнцем. Сознание корябала смутная, неуловимая мысль. И лишь снова посмотрев на плачущую женщину, прислонившуюся спиной к камню, понял: на той давней прогулке по зеленым холмам не было камня. Никаких камней, тем более такого большого, белого, с черными отметинами. Не могли они его не заметить! Хотя… Сквозь мутную пелену лет вдруг пробилась четкая картина и даже всплыли в памяти слова. Они на вершину не всходили, остановились в уютной ложбине, расстелили скатерть, нарезали мясо, разложили лепешки, расставили бутылки, конфеты для девушек. Кажется, кто-то предлагал расположиться на вершине, чтобы пировать над городом. Но приятель сказал: «На машине туда не добраться, а оставлять ее здесь опасно, мало ли дураков вокруг бродит. Да и ветер там сильный, нас сдует, а здесь даже ураган не достанет».
Абдулла сцену за сценой восстанавливал сон, который видел во время непонятного провала сознания. Или обморока? Или действительно краткого летаргического забытья?
Он никогда не придавал значения снам, считал их толкование уделом аульных старушек. Да и не было ничего особого в его видениях: ни кошмаров, ни ужасов. Вот Сельби видела сон — так это действительно врагу не пожелаешь. Причем молчала, два дня ходила сама не своя, пока Абдулла не заставил сказать, в чем дело. Привиделось ей, что муж засовывает ее, живую, в мешок из белой ткани. Она сопротивляется, упирается, Абдулла скрутил ей голову, свернул набок шею и все равно не может пересилить. Потому что там, в белом мешке, лежит черная змея, свернувшись в клубок. А Сельби с детства боится змей, слышать о них не может, когда по телевизору показывают, сразу же убегает куда подальше. Они — живое воплощение смерти, и никакая сила не заставит ее влезть в один мешок со змеей…
Это действительно сон-кошмар, после которого даже на родного мужа будешь смотреть с опаской. А что у Абдуллы? Так, непонятная мешанина из воспоминаний и бреда. Лишь одно необычно — четко восстановленная картина после, казалось бы, абсолютного черного провала сознания.
Так, размышляя в полусне и в некотором покое, Абдулла пролежал до наступления яркого утра.
Рано утром пришел Мыллы. И затеял бесконечный разговор о симптомах болезней, вызывающих летаргический сон. Как будто специально подготовился, проштудировал пособия-справочники. Ничего не поделаешь, врачи все такие. С ними нормально можно общаться только будучи абсолютно здоровым. Стоит им узнать о твоем самом легком недомогании — пропал. Тут же припишут тебе еще кучу болезней. То ли заботу проявляют, то ли профессиональная привычка срабатывает, как условный рефлекс у собаки, то ли им приятно, что человек вроде как попадает в зависимость от них. Если не в прямую зависимость, как от лечащего врача, то хотя бы в зависимость от их мнения.
— В общем, друг мой, надо тебе пройти полное медицинское обследование, — заключил Мыллы. — С такими вещами не шутят.
— С какими? — поддел его Абдулла. — Ты же сам говоришь, что ничего не понимаешь.
— Вот это и опаснее всего, — серьезно ответил Мыллы.
Да, тут он прав, больше всего страшит неизвестность, подумал Абдулла, пытаясь вспомнить, откуда, из какой пьесы, из какой трагедии эта мысль. Ведь у актеров не голова, а хранилище цитат из сыгранных за всю жизнь комедий, драм, трагедий.
— Знаешь, как бывает: болезнь спит годами, а потом вдруг просыпается. Никто не знает отчего. Вот у тебя что-нибудь было в детстве с головой? Удар, ушиб, сотрясение мозга?
— Помню, как пацаном с ишака упал.
— Ну, с ишака — все-таки не со второго этажа. Сильно ударился?
— Да чуть башка не раскололась! Со скачущего ишака слетел. А земля твердая, как камень, из глаз искры полетели. Орех бы раскололся на части. Полдня пролежал почти без сознания и целый месяц потом ходил сам не свой.
— Видишь, я прав оказался! — обрадовался Мыллы. — Поехали, завтра покажу тебя психиатру, есть у нас очень сильный врач, еврейка.
Абдулла заколебался. Психиатр… Потом на всю жизнь дурная слава останется. Начнут на всех углах судачить: «Ясное дело, он же актер, они все ненормальные…»
— Не будем спешить, подождем до следующего беспробудного сна.
— Нет времени ждать, эта женщина через десять-двадцать дней насовсем уезжает в Израиль.
— Пусть уезжает, и мы за ней поедем, заодно в Иерусалиме побываем.
Мыллы обиделся и ушел.
Абдулла опять увидел во сне пестрый камень. Никого и ничего вокруг, только пестрый камень, катящийся с вершины холма. Прямо как в замедленной съемке. Абдулла смотрит вниз, в долину. Что там натворит слетевшая сверху глыба — страшно подумать. Но ничего и никого не видно — не то густой туман в долине, не то обволакивающий сознание туман в голове. И — ни звука. Звенит тишина в ушах.
Проснувшись, почувствовал, что звон утих. С дороги слышится гул машин, в окне светлеет небо. Если один и тот же пестрый камень второй или третий раз является во сне — это что-то значит? Абдулла помнил, как встревожилась мать, когда однажды увидела во сне своего отца, его деда. Первый раз он молча смотрел на нее, ни слова не говорил, но всем видом выражал озабоченность. Во второй раз лицо его пылало гневом. Но опять же ни слова не сказал.
Мать пошла к толковательнице, которая объяснила: «Отец в обиде на то, что забыли его. Не вспоминаете ни в жизни, ни в молитвах. Для покойников молитвы — все равно что угощение для живых. А гнев их опасен, потому что никто не знает силу власти духов».
Сразу же после этого в доме Абдуллы зарезали барана и устроили поминальную молитву в честь дедушки и других покойников. Наверно, душа его успокоилась: Абдулла не помнит, чтобы мать когда-нибудь говорила, что он ей снова приснился.
О чем предупреждает его катящийся с холма камень? Абдулла не на шутку встревожился. Над суевериями, похоже, хорошо смеяться, когда они касаются других. А когда к тебе в душу лезут зловещие видения, лучше принять меры. Может, какая-то неожиданная напасть собирается обрушиться на его голову, подобно камню? Надо сегодня же пойти на холм, положить под камень лепешку и прочитать единственную молитву из Корана, которую он знает. Расскажи кому-нибудь из театра — насмешек не оберешься. Только ведь известно — чужую беду руками разведу…
Надо пойти на холм.
И тут Абдулла задумался: а есть ли на том холме пестрый камень? Сколько ни вспоминал — не смог вспомнить. Вроде бы никогда его не было.
Тем более надо сходить, решил он.
Выйдя из города, Абдулла направился к холмам, гряда которых упирается в горы. Вроде бы уже миновал весенний праздник Новруз, туркменскую землю теплым ветром должен овеивать ласковый март, но солнце почему-то еще не греет. Уже идут дожди, но холодные, и трава не пробивается. Земля голая и серая.
Поднявшись на холм первой гряды, он приостановился и окинул взглядом расстилающий перед ним город. Вдруг охватила печаль при мысли, что этот город так же безмятежно будет жить, сверкать под солнцем и без Абдуллы. Одним Абдуллой больше — одним Абдуллой меньше…
Так ведь и сейчас, при жизни, город отдаляется от него, становится чужим. Что там говорить, никогда не была столица такой пышной, как нынче. Строятся высотные здания, широкие проспекты, возникают парки, бьют прохладной водой в жаркое туркменское небо фонтаны. На серых прежде улицах как яркие цветы вырастают рестораны, гостиницы, казино, вокруг них кружится пестрый хоровод молоденьких девушек и женщин. Где-то прячутся и не особо-то и прячутся притоны с наркотиками и проститутками, и все обитатели нового мира охвачены погоней за долларом. Вот уж этот мир никак не зависит от воли, желаний, да и вообще от личности Абдуллы. Не станет меня — и в жизни города образуется брешь, думал Абдулла лет десять назад. Сейчас, усмехаясь, он сравнивал былую уверенность со скоротечной жизнью весенних трав, мгновенно высыхающих от солнца и зноя Каракумов.
Хотя Абдулла тридцать лет жизни провел в Ашхабаде, он не считал себя горожанином. Да, когда выезжал на неделю в родной аул — конечно, сразу понимал, какой он изнеженный цивилизацией человек. Неудобства сельской жизни уже не для него. Тут он горожанин, точно. Но как только попадал в круг истинных горожан, особенно людей других национальностей, кожей ощущал: как был аульным парнем — так им и остался.
Все туркмены — вчерашние пастухи, скотоводы. Даже в Ашхабаде живущие: одной ногой в городе, другой — в ауле. Правда, приезжие из Москвы говорили, что Ашхабад — большой аул. Хотя в аулах отродясь не бывали. Абдулла пять лет в Москве жил, в театральном институте учился, и помнит, как ленинградцы называли Москву большой деревней. Так что каждому — свое. Для туркмен Ашхабад — лучший из лучших не потому, что столица, а потому, что истинный город мира, здесь бок о бок жили люди всех национальностей. Они-то и делали Ашхабад городом.
А в последние десять лет Ашхабад, по наблюдениям Абдуллы, стремительно превращается в большой аул. Как только русские школы стали одну за другой закрывать, из Туркмении начали уезжать русские, украинцы, евреи, армяне… Именно они — истинные горожане в нескольких поколениях. Яркий, многоцветный, как мозаика, из разных языков и культур был Ашхабад. Этих людей никто и ничто не заменит. Абдулла с горькой усмешкой смотрел, как на их места назначают тех, кого вчера бы и на порог не пустили. Ну да, когда уходят первые, вперед пролезают последние. Еще столицу заполонили приезжие из областей и районов, ринулись сюда в поисках работы. По сравнению с ними даже вчерашние наполовину горожане чувствуют себя столичными господами…
Грустно стало Абдулле при мысли о том, каким серым становится его город внутри, раскрашиваясь во все цвета рекламы снаружи.
Он направился к дальней гряде холмов, соединявшейся с горами. Тот самый холм, если он не ошибается, упирается в крутой утес, у подножия которого проходит дорога. Абдулла добрался до ложбины и понял, что не ошибся. Глаза забыли, а ноги помнят. Здесь, на укромной поляне, они тогда и расположились. Приятель с девушкой потом куда-то исчезли, и спутница Абдуллы обозвала свою подружку шалавой…
Тишина окружила Абдуллу. Здесь, в ложбине, уже зеленела трава. Абдулла растянулся на ней во весь рост и почувствовал, как устал от ходьбы через холмы да овраги. Он смотрел в небо и думал, что нет никакого смысла карабкаться еще куда-то, искать камень, которого, может, и нет. Наверняка нет. Мало ли что может человеку присниться! Так что теперь, каждый сон проверять и лезть черт знает куда?
В конце концов пусть даже и лежит там этот пестрый камень. Тем более нет смысла торопиться — никуда он не денется. На свете тысячи или миллионы таких камней, не искать же в каждом из них скрытый смысл. Другое дело, если это священный черный камень Каабы в Мекке… Абдулла когда-то и где-то читал, что один из древних народов в праздник урожая приносил в жертву человека. При этом беднягу побивали и забрасывали камнями. По их верованиям, камень был орудием богов, повелевающих землей и дарующих плодородие. Потом времена изменились, верования изменились, и стали камнями побивать преступников и неверных жен.
Однако какая связь может быть между его рассеянными мыслями и пестрым камнем? Такой же абсурд, как и сон, который видела Сельби! Абдулла уже пожалел, что поддался смутному порыву и направился сюда. Еще разобраться надо, был ли это порыв страха, суеверия или просто порыв глупости?
Усталое тело клонило к блаженному отдыху, к сладкому сну. Что может быть лучше — закрыть глаза и забыть про все на свете. Но что-то удерживает, не позволяет расслабиться и забыть. Что? Подспудный страх его держит. Если сейчас уснет, то неизвестно, когда проснется. Вдруг повторится вчерашнее? Никто ведь не знает, куда он ушел, где его искать. Он представил, как некто смотрит с неба на землю, видит его распластанное тело в ложбине меж холмов и гадает: почему человек так долго спит?
Из-за хребта, с неба, послышался нарастающий грохот. Абдуллу подкинуло на месте. Слава богу, догадался, что это всего лишь вертолет. Сейчас должен появиться над вершиной. Однако вертолет не появился. Грохот унесся вдоль долины, удаляясь в сторону гор, затихая. Пришла тишина, оглушительная после небесного гула и скрежета. Вновь вернулись тревога и желание куда-то идти, искать. Издалека донесся лай собак. Или это послышалось?
Минутного покоя как не бывало. Сомнения забылись, Абдулла быстрыми шагами поднялся на вершину холма и сразу же увидел пестрый камень. Точно такой, как во сне.
Под ним расстилалась долина. Из-за окружающих ее высоких гор казалось, что чем дальше она уходит вдаль, тем сильнее погружается вглубь. Только долина не красная, как во сне, а бурая от прошлогодних пожухлых трав, серая от голой холодной земли, сквозь панцирь которой еще не пробилась ласковая зелень трав. На дороге показалась машина, ослепительно белая в лучах солнца. Большое расстояние сглаживает скорость; если смотреть с земли, самолеты в далеком небе летят медленно и плавно. Здесь же и на расстоянии видно, что машина летит, как сумасшедшая. Не успел Абдулла подивиться, как следом возникла вереница автомобилей, мчащихся на такой же безумной скорости. Как будто первая машина — разведчик, а следом идут в атаку основные силы.
Абдулла до появления кавалькады хотел сесть на камень. И вдруг обнаружил себя лежащим под ним! Он еще и подумать не успел, надо или не надо прятаться, зачем и от кого прятаться? А тело уже распорядилось…
Молодая женщина из его сна плакала, закрывшись накидкой, но она сидела лицом к долине, лицом к миру, опираясь спиной о камень. А он, мужчина, мгновенно юркнул в нору!
Кого он боится и от кого прячется? Здесь ведь не особо охраняемая территория и не пограничная зона? Почему он подумал об этом? Потому что глаза зафиксировали: четыре машины, возникшие на дороге, — джипы. А на джипах по Ашхабаду и республике носятся люди из охраны Хозяина да военные. Каждый раз, видя джипы на улицах, он с тревогой думал о сыне, который служит сейчас в армии.
Абдулла хотел подняться и принять достойную позу. Например, сесть на камень, скрестив по-турецки ноги, как праздный человек, вроде юноши-хиппи. Или как вольный художник. Еще лучше — встать рядом с камнем, слегка прислонясь к нему плечом, и любоваться открывающимся видом спокойно и значимо, как и подобает заслуженному артисту республики.
А вдруг люди из машин увидят его именно вылезающим из-под камня? Какое уж тут достоинство и значимость! А то еще заподозрят в чем-нибудь. Спросят: почему прятался, от кого, что замыслил? И поди докажи, что сам не знаешь… Просто так не прячутся…
Нет уж, теперь поздно. Надо переждать, пока машины проедут. Два автомобиля промчались мимо. Третий, кажется, остановился — шум мотора затих неподалеку. Абдулла выглянул из укрытия: так и есть, стоит рядом. А вдали — четвертая машина. Тоже остановилась. Никто из нее не выходит.
Вторая машина, умчавшаяся к хребту, начала разворачиваться. Как будто ее послали посмотреть: что там, кто там? А первая едет дальше, огибая холмы, словно проверяя, объезжая дальние окрестности.
В поле зрения Абдуллы появился человек в камуфляже. Огромный, мощный да еще с автоматом на плече. Абдулла сжался от страха: вот сейчас наведут на него дуло, прикажут спуститься с вершины и куда-нибудь поведут. Или пристрелят на месте — кто знает, что это за люди. Труп растерзают шакалы — и никто не узнает, как и куда пропал артист Абдулла Нурыев. В Туркмении давно привыкли, что люди исчезают без следа.
Абдулла открыл глаза — оказывается, он зажмурился, представляя свою незавидную судьбу, — и вдруг рассмотрел, что человек в камуфляже нагружен разноцветными бутылками, несет их в охапке, как гору подарков. Абдулла закрыл и снова открыл глаза, осторожно помотал головой, но видение не исчезло. Грозный, могучий человек в камуфляже, с автоматом через плечо, нагружен был бутылками, как арба, доверху. Пройдя метров сорок, он остановился на взгорке. На пикник приехали? Только почему он один и из других автомобилей никто не выходит? Когда пикник — кругом шум и смех, беготня и суета. Здесь же — зловещая тишина, одинокая фигура и застывшие в отдалении машины.
Человек в камуфляже тем временем расставил бутылки в ряд, через два шага друг от друга. Проверил, насколько надежно они стоят, и бегом вернулся к машине. И тут же прогремел выстрел. Абдулла заметил, как взвихрилась пыль у крайней в ряду красной бутылки.
— Да убери ты эту свою берданку! — раздался злобный голос. На каменистую землю упало что-то тяжелое, видимо, ружье, презрительно названное берданкой.
Однако Абдуллу поразило другое — голос показался ему знакомым. Не успел он задуматься, где слышал, как по ушам ударил грохот автоматной очереди. Осколки стекла, брызги разноцветных напитков полетели во все стороны.
По горам раскатилось эхо. Заглушая его, вблизи раздался раскатистый смех. И тут Абдулла узнал его сразу. Сомнений не было — Сам! Великий Яшули! И раздраженный голос — его голос! Значит, внизу стоит Президент и Главнокомандующий, которого в народе чаще всего называют Великий Яшули.
По спине, по ложбинке, ручьем потек горячий пот. Разум Абдуллы еще не осознал всей меры ужаса, а тело уже отреагировало. Если его заметят — конец. Террорист в засаде на Президента! Сразу же откроют шквальный огонь. Абдулла где-то читал, что плотная автоматная очередь разрезает тело пополам.
Лишь бы сразу не начали стрелять. А потом, Абдулла надеялся, — Великий Яшули его узнает. Должен узнать. По стране легенды ходят о его цепкой, феноменальной памяти. А уж Абдуллу Нурыева как не узнать. Если же не вспомнит, Абдулла скажет, что он — тот самый артист, который исполнял роль Гюн-хана, сына Огуз-хана, исторического прародителя туркмен, основателя древнейшей туркменской государственности.
Совсем недавно, еще в прошлом месяце, вся Туркмения отмечала день рождения Великого Яшули. На площади, перед его дворцом с золотыми куполами, Абдулла произносил монолог Гюн-хана, и телевидение разносило его голос по городам и весям. По режиссерскому замыслу, высочайше одобренному Великим Яшули, основатель гуннской империи как бы из глубины веков обращался к своему наследнику — Президенту независимого, суверенного Туркменистана. Президент стоял на высокой трибуне, и Гюн-хан-Абдулла простирал к нему руки, чеканя звенящие слова: «Ты поразил весь мир, подарив своему народу Золотой век в начале Двадцать Первого века! Ты достиг того, чего мы не смогли достичь. Сегодня у великой огузской империи появился величайший наследник — ты! Значит, не напрасно проливалась в веках священная кровь, не напрасны были жертвы на тысячелетнем пути!»
Великий Яшули не мог не запомнить такие слова. А значит, и артиста. Наверняка поинтересовался, кто выступал на торжествах в образе Гюн-хана? Ему, конечно, доложили: Абдулла Нурыев, заслуженный артист республики. У Великого Яшули память, словно капкан. Кто попал — не выберется. На случай, если не запомнил и не поверит, Абдулла может повторить монолог Гюн-хана тут же, на вершине холма, перед ним.
Сверху послышался нарастающий гул вертолета. Видимо, облетает район по широкому кругу, обеспечивая безопасность Великого Яшули. Удивительно, что вертолет только один. Возможно, Сам не захотел привлекать внимание к поездке на холмы, к упражнению в стрельбе по бутылкам. Однако и одного вертолета достаточно, чтобы заметить Абдуллу. И расстрелять из крупнокалиберного пулемета или из автоматов службы безопасности Президента. Опять же в кино видел, как бьют сайгаков с неба. Сайгаки хоть бегут, надеясь спастись, а он лежит, как неподвижная мишень. У сайгаков пятнистая шкура, сливающаяся с местностью, а Абдулла в американском джинсовом костюме. К счастью, за прошедшие небогатые годы костюм потерял ярко-синий цвет, называемый индиго, и превратился в серую тряпку, неразличимую на серой земле. Гул стал удаляться, зато приблизился лай собак. Абдулла кожей ощутил, как стягивается петля вокруг него. И сам себе дал команду: «Встань медленно, с поднятыми руками». Но тело отказывалось подчиниться приказу. Язык присох к небу. Не то что монолог Гюн-хана, даже имя свое назвать не в силах. И разве то, что он артист, игравший роль Гюн-хана, избавляет его от подозрений? Но если выйти с поднятыми руками, сразу стрелять не будут. Возможно. Надо надеяться, спросят: «Что тут делаешь?» Отвечу: «На прогулку вышел». Начнут пытать: «Почему за камнем прятался?» Ответить нечего. Скажут: «В театре сегодня рабочий день, а почему ты не на рабочем месте?» И — самое страшное: «Откуда тебе стало известно, что Президент приедет сюда?»
Пусть спрашивают. Пока спрашивают — не стреляют. Не без причины по Туркмении бродят слухи, что служба безопасности Великого Яшули сметает и расстреливает любые машины, по воле случая оказавшиеся на пути его кортежа.
Земля пахла сыростью и холодом. Он лежал, вжавшись в нее лицом, но холода не ощущал — губы горели, будто в малярийном жаре. Тела он не чувствовал, а вот руки заледенели.
Послышался рокот автомобильных моторов. И стал стихать. Уезжают?!
Абдулла боялся верить, старался даже и не думать. Главное — не двигаться, слиться с камнем, раствориться в земле. Говорят, от страха человека может даже парализовать. Ледяной холод в руках не первый ли признак паралича? Абдулла стал осторожно шевелить пальцами, а затем сжимать их в кулаки и разжимать. Вроде бы слушаются. А как ноги, тело? И только сейчас понял, что тело его, подобно змее, пытается обвить пестрый камень. Он стал гладить его ладонями и почувствовал, что возвращается тепло. Как после снежка в руках, который уже растаял. Абдулла прижался к камню щекой, думая, что от него идет тепло, но камень был холодный.
Абдулла прижался еще плотнее и почувствовал легкое движение. Обломок скалы покачнулся. Значит, если он поднатужится, то может скатить его вниз? Вот почему ему привиделось, что пестрый камень катится с холма. Как он ни старался во сне, не мог рассмотреть, куда катится, кто там, внизу, в долине. Теперь он знал КТО. Там стоял Великий Яшули! Представил, как обрушивается скала на его голову, сплющивая и без того узкий лоб, превращая в кровавую кашу мясистое лицо.
О, боже, почему он об этом думает? Откуда такие мысли? Что они означают?
Абдулла приподнял голову, высунулся из-за камня и увидел вдали радиоантенны уносящихся машин президентской охраны. По республике ходят слухи, что за двадцать миллионов долларов куплена сверхсовременная электронная аппаратура, способная подслушивать, улавливать и записывать разговоры людей на больших расстояниях. Впрочем, на фоне современных чудес техники простое подслушивание разговоров кажется сущим пустяком — запросто поверишь, если скажут, что есть приборы, позволяющие читать твои тайные мысли.
«Нет греха страшнее, чем покушение на жизнь человека. Только бог, который дал душу, может и забрать ее». Эти слова Абдулла произнес вслух, подумав, что таким образом снимет с себя подозрение в злом умысле.
Лучше б никогда не видеть ему этот пестрый камень! Ни во сне, ни, тем более, наяву. Если удастся, он постарается забыть его.
Абдулла достал припасенный кусочек лепешки и подложил под камень. Затем стал читать молитву-аят из Корана, закрыв глаза. Не закончив, начал сначала и повторил еще раз. Если трижды прочитать аят из Корана, то молитва будет без изъяна. Потом, не открывая глаз, обратился к камню: «Ты видишь, я специально пришел, чтобы убедится: ты есть! Давай не будем обижаться друг на друга, у нас нет для этого никаких причин!»
Абдулла еще раз пообещал себе, что постарается забыть. Но понимал, что не удастся. В их театре, в советские еще времена, ставили комедию… Он не был занят в спектакле, смотрел из зала, что нечасто случалось. И, как простой зритель, смеялся от души. Там мулла обманывал горожан, обещая и убеждая легковерных, что ему дан Аллахом дар воскрешения мертвых. Присутствующие при чтении молитвы-заклинания должны очистить чувства и разум, прежде всего не думать о богомерзкой рыжей обезьяне. Так и разъезжал мулла-прохиндей по городам, собирая обильную дань. Ибо кто может честно сказать, что во время молитвы он не думал об отвратительных гримасах рыжей мартышки?
Тогда Абдулла смеялся. Сейчас впору плакать.
Он поднялся с земли, колени дрожали и нестерпимо болели, будто впервые встал на ноги, будто колени не выдерживают веса тела. Осторожно провел руками между ног, сказал сам себе: «Слава богу, штаны у тебя вроде сухие». И сам засмеялся над собой, не сочтя смех оскорблением. Зрителям в театре всегда приятно поднимать на смех труса. Хотят доказать себе, что они-то не такие! О-го-го, какие смелые! А может быть, с помощью смеха пытаются победить страх?
Абдулла добрался до города на исходе дня, ног не чуя от усталости и от пережитого. Наверно, раз в жизни выпадает человеку угодить в такую передрягу. Причем на пустом месте из-за каких-то снов! А труп, прошитый очередью из автомата Калашникова, был бы реальностью.
Домой не пошел — направился на окраину Ашхабада, в район за железной дорогой, где бывал очень редко. Ни редакций, ни театров, ни учреждений здесь отродясь не водилось. Жили двое-трое знакомых, земляков, выходцев из его аула.
Поселок с незапамятных времен был и остался слободкой — районом частных домов со своими участками, хозяйственными постройками, сараями и хлевами. Никого не удивляли корова или верблюд, привязанные к железному колу или столбу на тротуаре. Лишь бы не поперек проезжей части: ведь некоторые слободские ухитрялись не то что скотину на тротуаре привязывать — ставили на тротуаре тамдыры — круглые глиняные печки для туркменских пресных лепешек. Как и во многих южных поселках, жизнь происходила на виду, на улице. Люди сидели вдоль нее, у своих домов, на корточках, изредка обмениваясь несколькими словами. В прежние времена кипели споры или текли непрерывные беседы о том и о сем. Сейчас люди больше молчали, не находя слов друг для друга, и на каждом лице читалась общая печать усталости.
Улицы под стать людям. Все обветшало. От асфальта почти ничего не осталось. Абдулла шел, спотыкаясь на ухабах, проваливаясь в рытвины, радуясь, что сильных дождей нет, иначе б скользил по грязи.
Дойдя до двора Овеза, нажал на кнопку звонка, прикрепленного к калитке. Овез всегда был в своем околотке непререкаемым авторитетом. Особенно при советской власти, поскольку заведовал тогда магазином.
Сейчас Овез и его взрослый сын зарабатывали тем, что забивали чужую скотину и продавали мясо на базаре.
Ни в прежние времена, ни в нынешние Овез не менялся.
— О! Артист! Какой ветер занес тебя в наши края?! — закричал он, распахнув калитку. Поздоровался вначале за руку, а потом обнял, прижал к груди.
— Какой ветер? — переспросил Абдулла. — Теперь у нас в Туркмении ветер один — ветер перемен!
И сам поразился сказанному. Прозвучало двусмысленно, с подковыркой, почти как в речах Белли Назара, известного туркменского писателя и диссидента, выступающего иногда по западным радиоголосам.
Слегка озадачился и Овез. Впрочем, заметного удивления не выказав.
— Помнишь, Овез, что ты как-то говорил про артистов? — спросил Абдулла.
— Ай, разве я могу вспомнить все, что когда-то говорил, тем более про вашего брата! Память на то и дана человеку, чтобы тут же забывать глупости, которые выбалтывает язык.
— Ты говорил, что артисты напоминают тебе детей-сирот.
— Ну, я имел в виду, что о вас вроде бы никто и не заботился. А ведь артист должен одеваться красиво. Вот я и снабжал вас дефицитом, как мог.
— А я в ответ напомнил народную пословицу: «Встретишь сироту — побей его. Станет убегать — догони и побей. Не догонишь — брось чем-нибудь вслед». А ты сказал: «Мне дела нет до того, что говорит народ — я высказываю свое мнение и в поправках народа не нуждаюсь».
— Не помню, дорогой мой артист! Но если это я сказал — то правильно сказал. Мир уже разрушают, ссылаясь на мнение и поддержку народа.
Много лет назад Овез в первый и единственный раз побывал в театре. В семидесятые-восьмидесятые годы ходить на все спектакли, выставки, на оперу и балет, заводить в доме роскошные библиотеки считалось модным и престижным. Билеты и книги не покупали, а
Среди них Овез занимал одно из первых мест — директор продовольственного магазина в Центральном районе. Не крупного, но и не мелкого — в самый раз, чтобы иметь вес и в то же время не высовываться, не торчать на виду, как глупая длинноногая птица в камышах. Хотя, если продолжить сравнение с птицами, Овез в чем-то был белой вороной в серой стае. Только так сложилось, что все думали наоборот: мол, Овез — единственная серая ворона в их белой стае исключительно интеллектуальных и интеллигентных завмагов, интересующихся всеми книжными и театральными новинками.
Овез книг не читал, не покупал и в театры не ходил.
Они познакомились с Абдуллой случайно и не случайно. На одном из праздников в поселке, где Абдулла пил водку не как известный артист, а как земляк хозяина дома, и Овез был не завмаг, а сосед. Они сошлись, потому что самым ценным в их общении была полная независимость: им друг от друга ничего не было нужно.
Однажды Абдулла все же уговорил Овеза прийти в театр.
— Дорогой мой! — взмолился Овез. — Я приду, если ты так хочешь! Но скажи мне, хоть смешно там будет?
— Нет, будет скорбно.
— Но как же можно делать спектакль из скорби?
— В театре все возможно, дорогой Овез! — с наивным воодушевлением воскликнул тогда Абдулла. — Мы расскажем историю народа «джан», который от невыносимо тяжелой жизни потерял память. Оказывается, народ, потерявший память, превращается в стадо животных, в скотов. Но животных спасает инстинкт, а люди гибнут, как от чумы, растворяются в песках. Из Москвы в Каракумы посылают Назара Чагатаева с заданием вывести народ «джан» к новой жизни. Назар мальчиком попал в Москву, выучился там и теперь едет спасать свой народ. Его роль я играю, приходи хоть на меня посмотреть.
— Кто такую чушь придумал? — спросил Овез.
— Как это — «чушь»? — растерялся Абдулла. — Русский писатель придумал, Андрей Платонов, великий писатель…
— Что может знать русский человек о жизни в песках? — удивился Овез. — Что может он сказать о чужом погибающем народе? И скажи мне, как один человек сможет спасти целый народ?
— За его спиной стоит советская власть, Москва стоит, — кратко ответил Абдулла. И, как видно, нашел самый убедительный довод.
— Если правительство стоит — тогда другой разговор, — согласился Овез.
Для таких людей, как он, слова и мнения ничего не значат. А вот правительство, власть — это авторитетно, это — серьезно.
И все равно, уговаривать Овеза пришлось долго. Оказывается, он и не знал, что спектаклю «Джан» дали Государственную премию от самой Москвы. А узнав, преисполнился почтения: Москва — это Москва! Наконец, в честь платоновской героини Абдулла назвал новорожденную дочь — Айдым. Тут уж Овез никак не мог отказаться.
Однако после спектакля Абдулла, как ни высматривал, не увидел его. Пришел на следующий день к нему в магазин, спросил.
— Ай, сидел, зевал, подумал, что сейчас усну — стыдно будет. Дождался перерыва и ушел, — объяснил Овез, нисколько не смущаясь.
Абдулла даже восхитился его искренностью. Никто еще в Туркмении не говорил, что ему скучно смотреть «Джан». Все только восхищались. Пойми, где восхищение от души, а где давит авторитет Москвы и Государственной премии!
Сейчас, вспоминая попытку приобщить Овеза к театру, они с грустью посмеялись. Оба понимали, что исчезли безвозвратно те дни и те заботы. Другие нынче времена — совсем другие заботы, и далеки они от споров по поводу русского писателя Платонова…
— Пригласи меня еще раз на тот спектакль, — попросил вдруг Овез.
— На какой? — растерялся Абдулла.
— На «Джан», — сказал Овез. — Про пески и про народ.
— С большим бы удовольствием, — усмехнулся Абдулла. — Только Великий Яшули избавил тебя от зевания в театре. «Независимый туркменский театр не нуждается в спектакле, который нравится Москве», — сказал наш Вождь.
— Вот значит как, — протянул Овез. — Ну что ж, не удивляюсь…
Они еще с полчаса поговорили о том и о сем.
— Пойдем в гости, — предложил Овез. — Сосед тут зовет на пир горой.
— В честь чего?
— Не могу сказать, — странно улыбнулся Овез. — Точно знаю, что никто там не родился, никто новый дом не построил и сына не женил.
— А зачем же ты идешь?
— Надо оказать уважение, — объяснил Овез. — Это вы там живете, как в Москве, по своим квартирам-клеткам, как зовут соседа, не знаете. А у нас тут по старинке…
Их встретили с почетом, провели в просторную комнату, где пел бахши. Двухструнный дутар в его руках звенел как голос живого человека, но человека больного, психически ненормального или на все озлобленного. Да и большая комната напоминала не человеческое жилье, а огромную полутемную нору, заполненную смрадным дымом и тяжелым запахом немытых тел. Казалось, собравшимся здесь любое дуновение свежего воздуха — словно удар ножа в бок. Стоило кому-либо войти сюда, на секунду отворив дорогу ветру с улицы, как на него обрушивался общий хриплый крик: «Закрой дверь!» Бахши сидел, сложив ноги по-турецки, держа дутар на коленях, а гости возлежали на одеялах вокруг скатерти с разбросанными как попало широкими блюдами, тарелками и бутылками. Они нестройными голосами поддерживали певца, который в бешеном темпе бил по струнам, выстукивал горячечную дробь на полированной деке дутара и неистово выкрикивал слова, кривя худое острое лицо и закрыв глаза. Он и сам был худ, как щепка, с коричневым лицом давнего курильщика опиума — терьяка.
Абдулла, глядя на странные, одержимые лица, почти понял, почему у них нет повода для праздника в обычном понимании — ни рождения нового человека, ни свадьбы, ни строительства дома. Им не нужны поводы, потому что повод для торжества рождается из созидательной жизни, из достижения той или иной цели. У них нет цели, и они не нуждаются в ней. Возможно, к такому скотству их привела безысходная жизнь, возможно — терьяк, а скорее — то и другое вместе. Они не замечают, что среди них чужой человек, и не стараются произвести на него хорошее впечатление. Жили и живут, как придется, не сопротивляясь обстоятельствам, и любой, кто думает иначе, — для них враг. Униженность жизни в вони и смраде сочетается в них с агрессией и злой гордыней.
Словно подтверждая его мысли, здоровенный мужчина, беспрестанно вытирающий пот со лба полотенцем, закричал, обращаясь к бахши:
— Вперед и дальше, Мурри! Парни, что тебя слушают, плюют в лицо судьбе! Они всех в гробу видели! Как там в твоей песне: «Мчаться вдаль и трахать баб, жрать и пить — вот как надо жизнь прожить!» Кто не согласен — получай в морду! Правильно я говорю?
Его заглушил общий рев одобрения. Как будто из черной норы раздалось рычание и пахнуло падалью из пасти.
Здоровенный мужчина, видимо, хозяин дома, махнув полотенцем, окликнул человека, стоявшего возле внутренней двери.
— Готово там?
Человек кивнул.
— У нашего Мурри голос пропал! — снова закричал здоровяк. — Провалился, как в задницу! — захохотал он, очень довольный своим остроумием. — А почему, спрашивается? — Он обернулся к гостям, возлежащим в разных позах.
— Интересно… почему… — забормотали те, и по их ухмылкам было видно, что они знают ответ и предвкушают его.
— Потому что кончилось горючее в баках! — возвестил здоровяк. — А значит, надо срочно заправиться! «Наш паровоз, вперед лети, в золотом веке остановка!» — запел он, размахивая полотенцем, как знаменем.
— Вперед, и только вперед!
— Горючее в топку!
— А я в ракете хочу! Улететь на хрен!
— Ты и так в полном улете!
Общее возбужденное разноголосье всколыхнуло затхлый туман в комнате.
— Кто хочет заправиться, проходи в ту комнату! — распоряжался хозяин. — А нашего Мурри мы унесем на руках!
Толстенными лапищами он подхватил хрупкого бахши, как есть, сидящего по-турецки, и понес в распахнутые двустворчатые двери. За ним, возбужденно гомоня, потянулись остальные.
Абдулла и Овез, воспользовавшись моментом, выскользнули на улицу.
— Ну как, увидел? — спросил Овез.
— Так ты специально меня сюда привел? — догадался Абдулла.
Овез только пожал плечами.
— Да, насмотрелся я… — бормотал Абдулла. — Тот еще театр, «Синяя птица»…
— Это жизнь, артист мой драгоценный, — сказал Овез. — Вот и скажи теперь, кто спасет этот народ?
«Что он говорит? — испугался Абдулла. — Как будто ничего не боится. А может, провокация?»
Но тут же устыдился. Уж кому-кому, а Овезу верить можно.
Овез шел, не поднимая головы.
— Ты знаешь ведь, чем мы с сыном занимаемся, — сказал он. — Мы и забойщики, и посредники, и продавцы. На прошлой неделе звонок раздается, стоит у ворот молодой парень. Говорит: «Здравствуйте, яшули, есть у меня к вам предложение, надеюсь, не будете обижаться». Спрашиваю: «Скотину, что ли, на забой привез?» Отвечает: «Нет, пока не привез, но если скажете, привезу». А сам по сторонам оглядывается. Я подумал, что вор. Даже посмеялся над собой: мол, дожил ты, Овез, воры тебя за своего держат, зовут в скупщики краденого… А парень тем временем бормочет: «Прошлой ночью в нашем ауле корова сдохла, до зари еще закопали… Думаю, кровь у нее вряд ли успела остыть и температура тела тоже. Возьметесь продать?» Я буквально онемел, не знаю, что и сказать. Говорю: «Заходи во двор». Парень зашел, тут я его спросил: «Кто тебе сказал, что я забойщик и продавец мяса? Кто тебе дал мой адрес?» Он называет имя почтенного человека. Снова спрашиваю парня: «А он сказал тебе, что я режу павших животных и торгую падалью?!» Парень отвечает, что нет, ничего подобного. Я начал кричать: «Так почему ты решил, что я буду падалью торговать? Почему ты предлагаешь мне падалью торговать? Я тебе кто?!» Парень слегка испугался, но говорит спокойно: «Если не одобряете, яшули, я повернусь и уйду. Только не думайте, что я один такой… Недавно один человек получил 20 долларов, показав лишь место, где закопали сдохшую корову. Говорят, что сдали в тюремную столовую…»
— И что ты с этим парнем сделал? — спросил Абдулла.
— В морду дал, — сказал Овез. — Развернулся и врезал. Он — наутек. А я вдогонку кричу: «Из-под земли достану!» А что я с ним буду делать? В милицию сдам? Так на меня же и дело заведут, скажут: «Раз вам предложили — значит, имели информацию». Дурная молва пойдет обо мне. Этот подонок меня на одну доску с собой поставил — вот в чем дело! Хуже того — он меня в ловушку загнал!
— Почему?
— Очень просто. Если я сейчас шум подниму — начнутся пересуды. Если промолчу — эти гады будут шептаться: мол, раз помалкивает, значит, что-то нечисто.
— Перестань! — перебил Абдулла. — О тебе могут что угодно говорить — все равно никто не поверит.
— Твои бы слова, да богу в уши, — грустно улыбнулся Овез. — А мне кажется, нынче всему поверят. С удовольствием поверят! И будут радоваться: все одинаковые, все воры и подлецы, так что нечего кое-кому нос задирать!
— Пожалуй, ты прав, — согласился Абдулла.
— И знаешь, в чем настоящий ужас? — спросил Овез и сам себе ответил: — В том, что этот парень — как будто нормальный. И с виду нормальный, и речи у него приличные. Все время называл меня яшули, как и положено обращаться старшим, с полным почтением. И понимаешь, почтение было непритворным, я по голосу чувствовал. А ведь представить невозможно, — с безмерным удивлением выговорил Овез. — Туркмен торгует падалью!
И повторил, прислушиваясь:
— Туркмен торгует падалью!
— А мечетей тем временем все больше, — вставил Абдулла.
— Вот именно, — подхватил Овез. — Человек, потерявший ишака, кричал на площади: «Тому, кто найдет моего ишака и приведет его ко мне, я дам корову с теленком!» Ему говорят: «Дурак ты, разве выгодно отдавать корову с теленком за какого-то паршивого ишака?!» А он ответил: «Пока я только бога обманываю». Так вот, нынешние мечети на каждом шагу, молитвы — пока только обман бога. Что будет дальше — я не знаю.
— А кто знает?
— Рядом с домом, где мы сейчас в гостях были, живет старик. Его как-то спросили, когда у нас жизнь наладится. Он ответил: «Когда обретем свободу от независимости».
Они попрощались, как всегда, у железной дороги.
Овез повернул к дому, Абдулла направился «в город». Так говорят жители поселка: «Пошел в город… Поехал в город».
Не получилось у них разговора «как всегда». Абдулла хотелось забыться в привычной беседе с шуточками-прибауточками из прошлой жизни. Не удалось. Как будто злоба дня сего нарочно сгустила краски и запахи, давая понять: никуда вы не денетесь, не закроетесь, не спрячетесь в прошлом.
Абдулла долго шел пешком, глубоко вдыхая чистый весенний воздух. Но освободиться от тяжелого запаха не получалось. Казалось, смрад той комнаты въелся не только в одежду, но и в душу.
— Мама, папа вернулся! — закричала Айдым.
Сельби сидела за ученическими тетрадками.
— Тебя искали, — сообщила она, не поднимая головы. — Нашли?
Абдулла вздрогнул. Сразу почудилось — искали автоматчики, от которых он прятался за пестрым камнем.
— У Овеза я был, — невпопад ответил он. — Мы на праздник к его соседям ходили.
Подскочила дочь, держа перед собой растопыренные четыре пальца.
— Четыре раза звонили из театра! Я им говорила, что ты на работу ушел, а они мне говорят, что тебя нет в театре и тебя надо найти. Я им говорю, что я не могу тебя найти, а они кричат: «Ищите!»
Айдым подпрыгнула, повернулась и ушла в свою комнату, к телевизору. Абдулла успел заметить, что она включила видеозапись группы «Тату».
— Дай таблетку, голова раскалывается, — попросил он жену.
— Мыллы звонил, он поговорил с врачом, сказал, что ты должен там быть на следующей неделе. Что у тебя с губой случилось?
— Не знаю, какой-то волдырь вскочил, болит.
— Не простудился? — Сельби положила ладонь ему на лоб. — Температуры вроде нет.
— Когда человек чем-то напуган, могут от страха волдыри вскочить?
— А может, какая-нибудь актриса неосторожно поцеловала? — высунулась из своей комнаты Айдым. — Ой, извините, я забыла, что теперь вам запретили на сцене целоваться!
Девчонка захихикала, довольная собой.
— Сколько можно твердить, чтоб ты дома разговаривала по-туркменски! — обрушилась на нее Сельби. — И перестань смотреть этих развратных девок! А ты чем напуган, что волдырь на губе вскочил? — повернулась она к Абдулле.
— Мыллы боюсь. Приснился он мне. На вершине горы стоит, а я внизу. Видит, что я стою внизу, и скатывает на меня камень, большой белый камень!
— Этот злодей по городу бегает, о тебе заботясь, между прочим.
— А почему Мыллы должен сбрасывать на меня камень?! Пусть сходит к психиатричке, узнает, что значит мой сон? Может, он втайне желает моей смерти?
— Вот разболтался, сразу видно, что на гулянке был.
— Ни глотка не выпил.
— Пап, а ты не пробовал курить анашу? — встряла Айдым.
— Закрой рот! — всерьез уже разозлилась Сельби. — И выключи это безобразие!
Айдым надулась.
Сельби протянула Абдулле таблетку анальгина и воду.
— Все! Не морочьте мне голову, спать идите, мне еще кучу тетрадей проверять!
— Папа, ты слышал, мою школу закрывают, говорят, все русские школы будут закрывать. В русских одиннадцать лет учатся, а туркменские наш Великий перевел на 9 лет. Значит, после туркменской школы я не смогу поступить в институт в Москве?
Абдулла и Сельби промолчали. Абдулла с горечью думал: «Какая Москва… Это мне повезло, я там учился, жил…»
— Папа, переведи меня в российскую школу при посольстве, — попросила Айдым. — Мама Оли говорит: «Тебя должны перевести, если твой папа пойдет в российское посольство и попросит». Я ведь после нашей школы не смогу учиться в Москве!
— Российская школа одна, а тех, кто хотел бы там учиться, — тысячи.
— Но ты ведь заслуженный артист, папа, тебе в Москве премию давали, тебе не откажут…
— Нет уже той Москвы! — не удержалась Сельби.
— Есть! Есть она! Скоро и тетю Женю, и Олю не увидим, они в Россию уезжают. Если Оля уедет, и я перестану в эту школу ходить. Тетя Женя без работы сидит, что же она, должна улицы подметать?
История врача-пульмонолога Жени Красиковой — особая даже для сегодняшней Туркмении. Ее попросили (попробовал бы кто отказаться от такой просьбы!) переписать Книгу Великого Яшули латинскими буквами. На туркменском языке![1] Женя переписала, отнесла. И там ее какой-то чин из администрации вдруг спросил: «Сколько лет Огуз-хан был падишахом?» Она ответила, как в книге написано, — 116 лет. Но добавила, что такое долголетие дается лишь героям сказок. Что тут поднялось! «Вы не уважаете нашу историю! Вы посягаете на священную книгу туркмен!..»
И нет теперь в Туркмении еще одного хорошего врача, а скоро не будет и гражданки Красиковой, и ее дочери Оли — задушевной, с детского сада, подружки Айдым.
— А что, разве тетя Женя не права? — спросила Айдым. — Если Огуз-хан правил 116 лет, то должен прожить как минимум 140 лет. А в то время люди умирали от инфекций, средний возраст был 35–40 лет. Даже сейчас уровень медицины не позволяет…
— Замолчи! — выкрикнула Сельби.
Айдым посмотрела на нее, пожала плечами и, как взрослая, заговорила не повышая голоса.
— Если будете требовать, чтобы я молчала, как немая, уйду из дома. В пустыню уйду, как Айдым из «Джан». Буду жить у чабанов, учить их детей русскому языку. Или уеду в Москву, и мы с Олей в университете будем учиться вместе. А вас мне жалко…
Айдым ушла в свою комнату и закрыла за собой дверь.
Абдулла и Сельби сидели как оглушенные.
— Кто скажет, что она только в пятом классе? — прошептала Сельби. — Боюсь, хлебнем мы с ней горя.
— Еще неизвестно, с кем мы больше горя хлебаем, — ответил Абдулла.
На другой день Абдулла явился в театр на двадцать минут раньше обычного. У входа стоял Таган — директор театра, он же главный режиссер.
— Пошли в кабинет, поговорим.
Они вместе учились в институте, было время, даже в одной комнате жили. Приводили девочек с улицы. Таган просил, чтобы Абдулла расхваливал его, говорил, что он знаменитый артист, сыграл уже Гамлета и Отелло, что его в Англию пригласили… прямо завтра улетает… Абдулла смеялся: Таган не понимал, что девочки с улицы, наверно, впервые слышат имена Гамлета и Отелло. И уж никак не может важничать перед ними человек, улетающий завтра в Англию… Для Тагана и в те юные годы главное было — пустить пыль в глаза.
— Ну, говори, что за дела у тебя на стороне появились?
Таган, подражая старым мастерам сцены, сейчас изображал строгого, но справедливого начальника — персонажа известной пьесы. Никто уже не помнил, был ли Таган когда-нибудь самим собой. Он весь состоял из заученных театральных штампов. Кто-то из старых друзей на пирушке спросил при всех: «Таган, а когда ты спишь, то кому подражаешь?»
— Где ты вчера пропадал. Мы тебя обыскались.
— Узнал, что репетиции не будет, — и ушел. Что-то случилось?
— Нумад заболел, а тебя на подмену нет. Пришлось снимать вечерний спектакль.
Абдулла обрадовался. Он-то уж думал, что…
— Вот черт! — выругался с облегчением. — Надо ж так совпасть. А что с Нумадом — совсем с ног свалился?
— С ним еще хуже — из театра вылетит, как из пушки. Сказал, что заболел, а сам в Стамбул рванул за товаром. Он у нас артист-мешочник, артист-челнок — ты не знал?
— Первый раз слышу…
Абдулла врал. В таком городе, как Ашхабад, ничего нельзя утаить, даже если очень захочешь. Тем более — челночные поездки в Стамбул за товаром. Многие, кто имел возможность, так прирабатывали. Но сорвать спектакль, сослаться на болезнь и умотать в челночный рейс — чересчур. Есть закон профессии — умирай, а играй. А тут — «за товаром»! Мало того, Нумад подставил и его…
— Черт с ним, с Нумадом, — сказал Таган. Он принял позу Интеллигента В Раздумьях — положил ладонь на лоб, потом сжал большим и указательным пальцами подбородок. — Думаю, ты знаешь, что я готовлю новую постановку.
— Слышал.
— Мне поручили поставить спектакль из жизни Президента.
— Поздравляю. Но недавно прошел слух, что слово «спектакль» запретят, верно?
Таган сдвинул густые брови.
— Президент — наш Вождь. Про Вождя не спектакли разыгрывать надо, а только правду показывать. Что, если я доверю тебе роль отца Вождя?
Таган умолк, наслаждаясь произведенным эффектом. Любой должен быть счастлив, получив такое предложение. А уж Абдулла так и вовсе осыпан милостями. Вчера — роль Гюн-хана, завтра — роль отца самого Вождя.
Абдулла молчал, сам не понимая своего молчания.
— Ты в последнее время мне сильно не нравишься, — сказал Таган. — Какой-то стал безразличный ко всему. Как старый друг предупреждаю — нельзя быть безразличным в наше время!
Абдулла спохватился.
— Я не безразличный, просто устал, дочка растет, подростковые проблемы.
Как хорошо говорить, ни словом не соврав, — усмехнулся он про себя. — И не сказав и полслова правды.
— Нельзя быть безразличным, — вещал тем временем Таган. — Ты должен усвоить одну истину — сейчас пришло время национальных идей, пришло время, когда надо служить национальному интересу! Я сам, моя семья, моя Родина, мой народ, мой Вождь — это совокупные национальные ценности, одно от другого нельзя отделить.
Абдулла смотрел на него с интересом. Вот как заговорил Таган. Где только слова выучил. У них там, среди начальства, политические спецкурсы проводят, небось…
— Мы даже можем назвать Вождя диктатором, если это соответствует национальным интересам. Не надо этого бояться. На начальном этапе независимости диктаторы могут сыграть историческую роль. Главное — диктатор из своих, а не из чужих. Ведь «меч не режет собственные ножны». Только у туркмен нет такого слова и понятия — диктатор. Туркмены испокон называют своих национальных лидеров сердарами — то есть воителями, вождями. Мы ничего не придумываем — мы возрождаем национальные традиции. У истоков любой национальной идеи стояла великая личность. И наоборот — национальная идея выводит на арену истории большую личность. Даже Сталина создала идея. Видимо, умные люди поняли: не сотворив кумира, не удастся вести народ в нужном направлении…
Слова Тагана постепенно превращались в ровный шорох осыпи мелких камней. Вдруг перед глазами возник пестрый камень, который летел вниз. Абдулла знает, кто там стоит, внизу, а Таган не ведает…
— Ты слушаешь меня?
— Да, слушаю…
— И что скажешь?
— Вот думаю, а что если нам «Гамлета» поставить? Ты — хозяин театра, я еще не стар для роли Гамлета, и Офелия своя есть. Скажи Джамал — она в пять дней похудеет на десять кило. Поставим вопрос ребром: «Быть иль не быть?» Самое время в эпоху национального самосознания, как считаешь?
Таган, сжав губы, смотрел в упор.
— Ты это серьезно?
— Разве я похож на шутника?
— А знаешь, чем это пахнет?
— Не знаю. Запах другой?
— Это ты поймешь, когда тебя самого заставят нюхать.
— А что, и на «Гамлета» запрет?
— Сейчас не время вопросов — сейчас время ответов на вопросы! Какую идею собираешься ты выразить, сыграв Гамлета в стране, только обретшей национальную независимость?
Сейчас Таган вошел в образ Ленина. Таким, каким его изображал знаменитый актер. Засунув одну руку в карман брюк, прошелся до окна и обратно.
— А знаешь, кто твой Гамлет, если взглянуть на него с позиций XXI века? — спросил он.
— Ну-ну… — усмехнулся Абдулла.
— Террорист — вот кто!
Абдулла опешил.
— Да-да! — разгорячился Таган. — Конечно, с долей условности, но…
Таган выдержал театральную паузу.
— Шекспировский Гамлет хочет отомстить дяде. А твой Гамлет кому должен мстить? Мы прозевали караван, проходивший мимо нас. Когда мы на сцену выводили в качестве спасителя Назара Чагатаева, именно в это самое время нашу империю разрушали изнутри. Ушло время бесполезных поисков, сплетен, споров, которые способны отвлечь внимание от высоких целей! «Быть иль не быть?» Перед кем ты собираешься ставить вопрос? Народ не хочет задаваться пустыми вопросами, народ хочет спокойной жизни. Нынешний туркмен уже не тот средневековый туркмен с безумной отвагой и горячей кровью. Не знаю, на пользу это нам пошло или нет, но факт есть факт.
А ведь он в чем-то прав, думал Абдулла, покидая директорский кабинет и вспоминая сборище в поселке у железной дороги.
Абдулла получил письмо от сына из армии. Обычно к нему ездила Сельби. На этот раз Хыдыр просил приехать отца. Значит, что-то случилось.
Абдулла был в войсковой части лишь раз, в самом начале службы. Поговорил тогда с командирами, они заверили, что к Хыдыру у них отношение особое, он и здесь будет работать по гражданской специальности. Так и сказали: по специальности. Сын прошлым летом окончил художественное училище, получил диплом оформителя сцены. Сам Абдулла в армии не служил, но по рассказам товарищей знал, что художников там ценят. Выкликали перед строем, и если призывник «по гражданской специальности художник», спрашивали: «Маркса — Ленина нарисовать сможешь? Тогда ступай в клуб».
Маркс — Ленин теперь на задворках, зато вместо них повсюду портреты Великого Яшули.
Абдулла сел в поезд вечером — и всю ночь промучился в душном купе. Вагоны старые, списанные еще при советской власти, окна наглухо заколотили зимой и поленились открыть к лету. Из туалета несет жуткой вонью. Наверно, поэтому приснилась ему очередь в это самое заведение, в основном из женщин. Увидев Абдуллу, они посторонились, пропустили его. Он вошел, думая, что там обычный туалет на одного, а оказалось — что-то вроде общественного сортира в парках культуры и отдыха, на десяток дыр в цементном полу, и сидят на них женщины. Но Абдулла не стесняется, садится рядом, одна из женщин даже пытается заговорить с ним. Но он не отвечает, выходит, как ни в чем не бывало, из кошмарного общественного сортира и у входа видит труп с разбитой головой. Тут же — увесистый пестрый булыжник, пестрый от пятен крови. Увидев его, Абдулла присмотрелся к трупу и с ужасом узнал в нем Великого Яшули! Бросился бежать, не помня себя, мчался так, что слышал из-под ног непрерывный стук. Сквозь морок сообразил, что это стук вагонных колес, и понял: приснилось…
И впервые подумал: а ведь у него, похоже, действительно крыша поехала. Только на чем? Ведь глупее не придумаешь. Какое ему дело до Великого Яшули. Кто он и кто Великий Яшули? Смешно.
Рано утром поезд пришел в областной центр. Отсюда до части — километров десять. Благо автобусов ждать не надо, потому что их нет — маршрут отменили после наступления независимости. Зато частники бросаются на каждого пассажира, как ястребы на зайца. Хорошо промчаться по утренней прохладе с открытым боковым окном, чтоб выветрило вагонную вонь из ноздрей, развеяло муть в голове.
Частник попался разговорчивый. Рассказывал, кем он был в прошлой жизни — инженером по механизации, имел работу, зарплату, авторитет. Сообщил, что войсковая часть в прежние времена была на особом режиме как засекреченный склад боеприпасов. Птица пролетит — лишится крыльев, дикий кулан промчится — останется без копыт. Двойное ограждение. Сейчас его просто растащили по кусочкам, разворовали и продали: столбы, провода, бетонные плиты… — все! Как говорится, досталась сумасшедшему похлебка!
Два изможденных, обтрепанных солдата вышли к Абдулле у железных ворот КПП — контрольно-пропускного пункта. Провели на территорию части. Остановились в тени дежурки.
— Отец, закурить не найдется? — сразу же спросил тот, что поздоровее. Как видно, старший по наряду.
— Да я не курящий.
— И сын не курит?
— Не курит.
— В армии нельзя не курить, отец. Атда, ставь чайник, угостим отца чаем, устал с дороги, небось. В такую жару сидеть в тени невозможно, не то что ехать хрен знает куда. А заварку, отец, ты привез? Или сын твой и чай не пьет?
— Нет, заварка имеется.
Тот, которого звали Атда, пошел в комнату дежурных, волоча тяжелые сапоги.
— А я пойду позвоню, узнаю, где твой сын, — сказал старший.
Абдулла огляделся. Двухэтажное кирпичное здание с добротными стенами — только окон и дверей нет, черные проемы зияют. Удивительно, почему на кирпичи не разобрали. Фонтан перед ним разрушен и загажен, деревья высохли лет пять назад. Прямая дорога от контрольно-пропускного пункта в глубь территории выбита и выщерблена, чуть ли не в рытвинах и ухабах. Правда, можно догадаться, что когда-то была покрыта ровным асфальтом. Значит, нет в ней нужды.
Вернулся старший дежурный.
— Велели передать, что ваш сын на учениях. Обещали, что вечером привезут.
При этом улыбался, будто радовался.
— В неудачное время приехал, отец, нас постоянно на учения забирают, — добавил он уже не с улыбкой, а с двусмысленной ухмылкой. — Эй, Атда, ты чайник поставил?
— Уже вскипел, заходите, — послышалось из дежурки.
— Идем, отец, посидим немного. До вечера. Атда, выйди, отнеси поклажу отца!
Подошел Атда, схватил сумку Абдуллы и согнулся от тяжести, споткнулся и чуть не упал. Старший тут же отвесил ему пинка под зад. Поняв по виду, что Абдулла осуждает, пояснил:
— Отец, таковы порядки в армии. Я здесь старший, Атда в моем подчинении. Как говорил мой отец, стремись в начальники хотя бы над одним человеком.
Абдулла достал из сумки ковурму — мелкие кусочки мяса, обжаренные в жире, пресную лепешку, испеченную в тамдыре. Солдаты ели степенно, соблюдая приличия при старшем по возрасту. Но ясно было, что голодны.
— Чем вы тут занимаетесь?
— Служим! Как говорится, не ослов пасем, хе-хе…
— А что за служба?
— Что ты, отец! Военная тайна. Нам ее дали — и мы ее храним, так ведь, Атда?
Судя по всему, старший дежурный был не дурак — по крайней мере, остер на язык.
— Мы с Атдой друзья, — разглагольствовал он, размякнув от вкусной еды, утирая пот со лба. — Эй, скажи, я ведь защищаю тебя?
— Да, защищаешь.
— Вчера его могли размазать по стенке за то, что он стащил анашу у пацана, с которым они на одной кровати спят. А у того земляки, из одного аула, они прижали Атду в углу… Но тут я подоспел…
Атда шмыгнул носом:
— Да соврал он, не брал я его анашу! И так жрать нечего, а от анаши на жратву еще сильнее разбирает.
— Есть в части пацаны и поздоровее меня, — продолжал хвастаться старший дежурный. — Но и они меня боятся. Почему? Потому что я бью первым. Так отец меня учил. Говорил: бей первым, изо всех сил, а потом тебе останется только добивать. И собака у меня дома боевая, первая на всех кидается. Кличка у нее Ханджар — боевой нож, так отец ее назвал. Отец говорит: «Если хочешь кого-то накормить — накорми злую собаку». Мой пахан — крутой мужик. Не то, что другие. Приезжал тут один, к сыну, мы с ним побазарили немного. Так он считает, что первой нападает трусливая собака. Мол, от своей трусости. Ну ниче не понимает в жизни мужик!
Как только Атда вышел, старший дежурный наклонился к Абдулле:
— Сын твой не на учениях. И вечером его не привезут. Скажут тебе, что, мол, неурядицы, с машинами проблемы. Будут мурыжить, пока сам не уедешь. Ты лучше иди на дорогу, двигайся по ней к заходу солнца. Увидишь сад. Пройдешь его и попадешь в большое село. Спроси дом Реджепа Шаллы, нет человека, который не знал бы его, тудыть-растудыть…. Понял?
— Что он там делает?
— Увидишь сам, когда придешь. Если командир узнает, что я тебе сказал, меня тут со свету сживут. Так что молчи, как верблюд, даже сыну не говори, откуда узнал. Оставь мне бутылочку коньяка, а я передам ротному командиру. Чтоб шум не поднимал — он же узнает, что ты был у сына…
Поймав машину на дороге, Абдулла быстро добрался до села, до усадьбы на его окраине. Трехметровый кирпичный забор отгораживал ее от остального аула. Ворота венчала высокая арка. Над ней — государственный флаг Туркмении. Чуть ниже — портрет улыбающегося Великого Вождя и Отца Всех Туркмен. Еще ниже — прибиты рога горного барана. Все вместе, как ни странно, не создавало впечатления пошлости и безвкусицы, характерных для домов так называемых новых туркмен. Наоборот, чувствовалась некая государственная строгость и мощь. Абдулла даже поискал глазами табличку с названием учреждения или организации, расположенной за этими грозными воротами. И нажал кнопку звонка не без робости.
Ждать пришлось долго. Почему-то думалось, что выйдет солдат или строгий гражданский служитель. А появился мужик с огромным животом, в тюбетейке на лысой голове. Не поздоровался, слова не сказал, лишь стал оглядывать Абдуллу пристально и с подозрением.
— Я приехал навестить своего сына, солдата Хыдыра Нурыева, — со всей строгостью и жесткостью в голосе сказал Абдулла. Он знал таких холуев. Они вежливые просьбы считают за слабость. — Это дом Реджепа Шаллы?
— Кто тебе сюда дорогу указал?
— Язык до Мекки доведет.
— Надо ж… Скажи спасибо, что нет сейчас самого яшули.
И закрыл калитку. Абдулла решил подождать, не звонить. Начнешь звонить — покажешь суетливость. Что-то в голосе толстого мужика подсказывало, что он позовет Хыдыра или доложит, кому следует.
Действительно, минут через двадцать вышел Хыдыр. Без пилотки, в грязной, заношенной гимнастерке, на ногах старые ботинки, подошва чуть ли не отваливается, без ремня… Поздоровался без радости, почти как с чужим, разве что не надоедливым человеком. Дошли до арыка, сели в тени ив.
— Не нужно было сюда приходить, — хмуро сказал сын.
— Был в твоей части, сказали, что ты на учениях. А ты, оказывается, вон где. Что тут у вас происходит?
— Не нужно было сюда приходить, — повторил сын. — Они б за мной приехали, отвезли в часть, там бы мы и встретились.
— Какие могут быть учения в ауле, что за тайны? По виду твоему никто не скажет, что боевой солдат на стрельбах. Кто такой Реджеп Шалла?
— Богатый человек.
— А тот, который открыл калитку?
— Один из его слуг.
— А Реджеп Шалла здесь глава администрации, хаким?
— Нет, у него четыре магазина в городе и ресторан. Когда привозит товар, мы выгружаем.
— Чем торгует?
— Всем. И наркотиками тоже.
— Наркотиками? И вы об этом знаете? Открыто говорите?
Хыдыр взглянул на отца с удивлением.
— Открыто никто не говорит и тебе не советую. Особенно маме ничего не говори. А то беды не оберетесь. Понял? У Реджепа в городе дворец, турки строили. А здесь домишко на пятнадцать комнат и командир войсковой части в дружках.
— Что за «учения» тут у вас?
— Сарай для скота строим.
Абдулла слышал, конечно, что солдат отдают на батрачество богатым. Но чтоб сын туда попал! Да еще после обещания оставить его художником!
— Это что за национальная армия такая! Вы должны службу нести, а не сараи строить! Иди, забирай вещи, поедем.
— Куда?
— В твою часть! Поговорю с командирами твоими!
Хыдыр смотрел на него, как на дурачка.
— Да ты что, папа. В части жрать нечего, там солдаты объедками не брезгают. Здесь хоть кормят…
Хыдыр, когда торопился или нервничал, переходил на русский язык.
Абдулла опомнился. Он ведь если не знал, то слышал… Так чего ж распаляться впустую. Действительно, так можно только повредить сыну.
— Нет тут места, где можно устроиться и поесть? Я много чего привез, мать и сестренка напекли тебе, нажарили.
— Оставь все здесь, а сам уезжай. Сейчас у меня аппетита нет. Недавно отравление было, забрали в городскую больницу, промыли кишечник, капельницу ставили.
— Да ты что! А мы почему ничего не знаем?
— Зачем я буду вас беспокоить…
— Значит, ждешь очередного отравления? И вообще, почему тебя из города перевели сюда?
— Этот вопрос со мной не обсуждали.
— Но я же договаривался насчет тебя. Они ведь знают, кто я!
Хыдыр засмеялся, стали видны синие прожилки на лице.
— Думаешь, они знают что-нибудь про твой театр?! Они в жизни ни одной книги в руки не брали! Когда спрашивают, я говорю, что ты в школе работаешь.
— Отец твой заслуженный артист республики! Ты должен с гордостью говорить!
— Папа, — умоляющим тоном сказал Хыдыр. — Они артистов считают клоунами. Прошу тебя, не говори им, что ты актер!
Так… Значит, сын теперь стыдится своего отца… Абдулла смотрел на портрет Великого Яшули над помпезными воротами и вдруг подумал, что его портрет здесь выполняет как бы роль охранника. Почти как тот толстопузый, в тюбетейке.
Хыдыр вдруг сказал:
— Что хотите делайте, но переведите меня поближе к дому, иначе я здесь не вылечусь.
— Неужели даже в городской больнице обыкновенное пищевое отравление не могут вылечить?
— Не понял ты меня, папа…
— Раз ты понимаешь, надо было остаться в городской больнице и твердить им, что не уедешь, пока не обследуют, не вылечат до конца.
Хыдыр сидел, не поднимая головы. Потом сказал:
— У меня болезнь другая…
— Что?
Истина медленно доходила до Абдуллы. Вместе с ней его охватила невиданная ярость:
— Встань! — заорал он. — Смотри мне прямо в глаза! С какого времени?
— Как здесь оказался, так сразу. Все ребята здесь…
— Все?
Абдулла, не помня себя, ударил сына по лицу.
— Позор! У нас в роду никогда наркоманов не было!
Хыдыр даже не пошатнулся.
— Да пошел ты, артист! — с презрением выговорил он и направился к воротам.
Абдулла опомнился, закричал вслед:
— Вернись!.. Хыдыр, вернись — тебе говорю!.. Постой сынок… возьми хоть продукты, мама же прислала…
Хыдыр даже не обернулся.
Ярость Абдуллы искала выхода. Казалось, сейчас он способен разнести эту гнусную крепость на кирпичики, добраться до Реджепа и взять его за глотку: «Ты, скотина жирная! Ты наших детей убиваешь!» Если не здесь, то в городе он его найдет, доберется…
Вместе с тем частью разума понимал, что не в силах, ничего не может сделать — и ярость гнева сменялась яростью бессилия.
Абдулла нажал на кнопку звонка. Вновь вышел толстопузый.
— Где можно найти твоего хозяина?
— В Афганистан уехал, — протяжно, лениво выговорил толстяк. — Если есть жалобы, обращайся к командиру части.
«Что, за новой партией героина?» — чуть не спросил Абдулла. Но вовремя удержался.
— Передай эту сумку Хыдыру Нурыеву, — обратился к нему Абдулла. — Тому парню, что сейчас выходил, это мой сын… А еще… А еще хотел я сказать несколько слов твоему хозяину.
— Можешь сказать мне, я передам.
Абдулла хотел произнести: «Передай ему, что я назвал его сволочью», но передумал.
— Скажи: очень хорошо, что он над воротами повесил портрет Великого Яшули. Очень кстати. Твой хозяйчик знает, что делать.
Толстяк выслушал, не выказывая никаких чувств, взял сумку и закрыл калитку перед носом Абдуллы.
— Все! Теперь судьбой Хыдыра только я буду заниматься! — заявила Сельби. — Чтоб ты и близко не подходил, понял?
Сказано было резко. Получилось, отстранили главу семьи, резко и грубо отстранили. Но Абдулла не обиделся, не стал показывать дурной гонор: мол, я мужчина, я должен решать! Когда речь о детях, право матери даже всевышний не в силах оспорить. Самое святое на свете право.
Но и он, мужчина, должен готовиться ко всему, к решительным поступкам. А способен ли он на них? Что он может вспомнить? Прошли времена, когда воин-джигит мечом защищал честь и жизнь семьи, кровью врага смывал оскорбления и обиды, отвечал ударом на удар. Современная жизнь не требует от мужчин таких поступков, она превращает их в беззубых клерков. А ведь иногда требуется не только мужество, но и жестокость. Абдулле некстати вспомнилось, как однажды, один-единственный раз за все годы на этом свете, он убил. Ему десять лет тогда было. В юрту, где хранились припасы, повадился какой-то зверек, воровал засоленное мясо, хранящееся в бараньем желудке —
Абудлла выскочил из юрты и скорчился в плаче и в судорожной, долгой рвоте. На всю жизнь остался кошмар — глаза желтого кота, вывалившиеся из орбит.
Перед тем как войти в подъезд четырехэтажного крупнопанельного дома, Абдулла огляделся. На улице начинало темнеть, тихо и спокойно, ничего подозрительного. Легковая машина проехала мимо, не сбавляя хода. Пожилая женщина, выйдя из маленького магазинчика, перекладывает продукты в сумке. Пробежали мальчишки, размахивая палками, как саблями.
Поднявшись на третий этаж, он остановился перед синей деревянной дверью, к которой гвоздями прибита жестяная табличка с номером «12». Когда он приходил сюда последний раз, все двери на площадке были деревянные. Теперь люди отгородились от мира и от его опасностей пуленепробиваемыми железными щитами. Только квартира Белли Назара какой была, такой и осталась. И сам он — тоже.
Абдулла прислушался к тишине. За дверью слышались голоса детей, радостные крики. Неуверенно нажал на кнопку, лишь один раз. Дверь долго не открывали. Или ему показалось, что долго. Абдулле чудилось, что из соседней квартиры, через дверной глазок, за ним наблюдают. Берут на заметку: кто это пришел к опальному писателю? В деревянной двери глазка не было, и он боялся, что спросят: «Кто?» И тогда придется громко, на всю площадку, называть свое имя и фамилию. Он уже хотел уйти, но тут дверь отворилась — на пороге стоял сам Белли Назар. Лицо хмурое, настороженное, будто заранее приготовился к приходу неприятных ему людей, к дурным вестям.
— Салам алейкум, яшули, — поздоровался Абдулла.
Настороженность сменилась удивлением, затем — улыбкой.
— Дорогой мой, какими судьбами?
Из-за спины Белли Назара протиснулся малыш лет пяти.
Белли Назар погладил его по голове:
— Мурад-джан, как раз к нам дядя артист пришел! Он на твои рисунки посмотрит!
Белли Назар говорил негромко, но Абдулле казалось, что голос его разносится по всему подъезду, и во всех квартирах заинтересовались: что это за артист? Абдулла невольно рванулся в прихожую, чуть ли не оттесняя Белли Назара. И едва не наткнулся на второго малыша, лет двух, беленького, рыжеволосого. Видимо, его задержали или он не слышал звонка и сейчас топал ножками, спешил, боясь пропустить интересное событие. Белли Назар поднял его на руки, поцеловал в пухлые шечки:
— Мои внуки! Керим-джан, сынок, поздоровайся и ты с дядей.
Малыш хотя и смотрел с опаской, но ручку протянул, как взрослые делают.
— Мурад-джан, веди дядю в кабинет, покажи рисунки. Вчера их детсад водили в русский театр, — пояснил Белли Назар. — И он нарисовал сцены из театра. Ты как артист должен оценить! — засмеялся Белли Назар.
Они вошли в комнату, хорошо знакомую Абдулле. Не раз приходили сюда с Таганом. Правда, очень давно это было. Но за годы здесь ничего не изменилось. Письменный стол у окна, перед ним тяжелое старое кресло, рядом журнальный столик, на полу ковер. Три стены закрыты книжными шкафами, сплошь увешанными детскими рисунками. Яркие, фантастические фигурки придавали строгому кабинету легкость и веселье.
Абдулла смотрел, будто первый раз видел, как рисуют дети.
Мурадик тихонько дернул его за рукав, показал пальцем. На обычном листе бумаги он изобразил театральную сцену. Синий занавес раздвинут, артисты вышли к зрителям на поклоны. Две женщины, четверо мужчин. На заднем плане забор и домик, дерево. Под деревом собака и кошка. И над всем — над людьми, домом, деревом, над кошкой и собакой — летают пчелы. Большие, яркие, с желтыми крыльями и с оранжевыми туловищами.
— Где он пчел там видел? Как он их увидел? Это ж поразительно! — невольно вскрикнул Абдулла.
— В том-то и секрет, — улыбнулся Белли Назар.
Абдулла вспомнил, как Хыдыр, когда был маленьким, рисовал машины, потом перешел на танки. После поездки в аул главными у него стали ишаки. Правда, выходили они огромными, больше лошадей, с длинными хвостами и длинными плоскими ушами. Тогда он повез сына в ближний к Ашхабаду аул, показал ишака и начал сравнивать его с рисунком сына: «Смотри, внимательно смотри! Видишь, у ишака хвост не такой длинный, и уши поменьше, и ростом он ниже. Запомни!»
После этого Хыдыр перестал рисовать ишаков.
Как сложится судьба Мурада и Керима? Ведь они — внуки Белли Назара. А он стал врагом для власти десять — двенадцать лет назад, после выступления на единственном в Туркменистане митинге. Митингов здесь не было даже в годы перестройки. Только один — во время ГКЧП. Созванный ЦК КП Туркменистана во главе с нынешним Великим Яшули. Тогда его называли просто яшули. Слова Белли Назара на том митинге теперь знает и повторяет про себя, тайком, каждый образованный туркмен. «У нас в Туркмении вместо демократии строится феодальная демократия! — сказал Белли Назар. — Пусть туркмены задумаются: согласны ли они жить при феодализме, прикрытом лозунгами национализма?!»
Таган собрал актеров и рассказал им обо всем, что происходило на митинге. «Яшули не простит ему этого», — заключил он.
Как в воду глядел. Впрочем, тут много ума не надо. Постепенно имя Белли Назара оказалось под запретом. Издательства вернули его книги, пьесы сняли с репертуара, в газетах, в журналах, тем более на радио и телевидении он вообще не упоминался. Говорили, что он теперь частенько выступает не то на радио «Свобода», не то на «Голосе Америки». Но Абдулла, как и все вокруг, ничего такого не слушал. Время от времени возникали слухи, что Белли Назара тайно бросили в тюрьму, что он бежал за границу. Ашхабад — маленький город, даже если ты не выходишь на люди, все равно о тебе знают. Как можно тайно посадить в тюрьму? Тем более — тайно выехать за границу?
Тут все зависит от личности, от масштаба личности, от масштаба поступков. Писатель Белли Назар бросил вызов Великому Яшули — и потому слухи будут постоянными, пока кто-либо из них не уйдет в мир иной, откуда никакие слухи не достигают грешной земли…
Интересную позицию занял тогда Таган. «Нам временно придется забыть о драматурге по имени Белли Назар, — говорил он. — Иначе нас всех попросят искать другую работу. Вероятно, Белли Назар станет знаменитым как правдолюбец и диссидент, про нас, вероятно, кто-то скажет: «Угодники». Однако умение определять, какие слова к какому времени нужны, — тоже ведь талант! Такого таланта у человека по имени Белли Назар не имеется…».
Последний или предпоследний год существования СССР. Спектакль «Джан» по повести Андрея Платонова получил в Москве Государственную премию. А в самой Туркмении началась травля. Поскольку народ джан, потерявший память, скитается в Каракумах, а Каракумы — исконная территория обитания туркмен, значит, писатель Платонов имел в виду туркмен и только туркмен. Но туркмены никогда не теряли памяти, тем более — исторической памяти. Следовательно, все написанное Платоновым — злостная, гнусная клевета на великий и гордый народ. Кто-то договорился до того, что, мол, правильно сделал Сталин, запретив печатать Платонова. Однако Платонов — русский, он может писать, что ему в голову взбредет, выдумывать, понятия не имея о далекой жизни и далеких Каракумах. Но почему сами туркмены, так называемая перестроечная туркменская интеллигенция с восторгом принимает клевету на свой народ? Более того — ставит по мотивам злобных измышлений спектакль в национальном театре? И как понимать премию, данную именно в Москве именно этому спектаклю? Очень странно… Были у нас спектакли о наших героях — их Москва не замечала. А стоило поставить на сцене нечто, унижающее великий туркменский народ, — сразу же признание!
Белли Назар тогда выступил в московской прессе, высмеяв дураков. Не просто высмеял — предупредил: «Националистическая риторика разрушительна не только для политики, морали, нравственности, духовных устоев народа — она разрушительна для экономики страны».
Бесполезно. Дураки победили. А если победили — разве можно назвать их дураками? Сейчас Абдулла думает, что побеждает не разум, не мысли, умные или неумные, — побеждает власть. Если бы власть поддержала Белли Назара — все бы говорили, как глупо обижаться на Андрея Платонова и тем более глупо сопоставлять себя с народом джан. Но Великий Хозяин повел страну по другому пути. И теперь все утверждают, что в Каракумах никогда не было и не может быть никакого иного народа, кроме туркмен. Поэтому спектакль «Джан» — вредный и клеветнический. А цивилизация Каракумов насчитывает десятки тысяч лет. Здесь найдены древнейшие скульптурные изображения женщин, так называемые палеолитические Венеры, им сорок тысяч лет. Следовательно, туркменам и туркменской великой культуре не менее сорока веков.
Раз Каракумы принадлежат туркменам, значит, и вся история, все события, здесь происходившие, — туркменские.
Получилось, как в поговорке: «Кто пришел последним — тот все и присвоил».
Молодая невестка Белли Назара расставила на журнальном столике чайник, чашки и сладости, увела детей. Сейчас начнется разговор. О чем? Зачем пришел сюда Абдулла? Он и сам не знал. Вроде бы хотел посоветоваться, как быть с Хыдыром. Только ведь решено, что его проблемами будет заниматься Сельби. Да и какой из Белли Назара советчик по такому конкретному делу? Тут нужны люди, хорошо знающие, что к чему во власти, в тех кабинетах, где отдают команды военным. Да и жалобу Абдуллы писатель может расценить как недовольство властью, чего совсем бы не хотелось. Не дай бог еще расскажет по каким-нибудь «радиоголосам» на Западе и превратит Абдуллу в диссидента. Даже если не назовет его имени, разве трудно выяснить, кто приходил, чей сын служит и что с ним случилось. От этой мысли Абдуллу прошиб холодный пот.
Белли Назар, конечно, догадывается, что Абдулла, после стольких-то лет, пришел к нему не просто так. Сейчас в его дом не приходят просто так. Оставался один выход — ничего не рассказывать. Мол, пришел проведать, послушать мудрого человека. Что само по себе похоже на вызов. Неудивительно, если завтра в театре начнут шептаться, и Таган заведет его в кабинет для
Белли Назар усадил Абдуллу в кресло, подвинул к нему пиалу с чаем, конфеты, вишневое варенье, маленькую ложечку и блюдце. Налив и себе пиалу чая, расположился за рабочим столом.
— С годами начинаешь понимать, что такое книги на все времена, — сказал он. — Каждое поколение открывает в них свое. Сейчас мы — совсем другие, нежели десять-пятнадцать лет назад. У нас другие глаза. Мы читаем и другими глазами, другой душой чувствуем.
Абдулла покивал. Все верно, он и сам не раз об этом задумывался. Эту мысль с особой силой обнажает театр, ведь театральные режиссеры ставят классику каждый раз по-новому. Не дурью же маются, что-то ищут и видят там…
— Прочитал я недавно «Джан», — продолжал Белли Назар. — И отчетливо увидел там библейские параллели. Точнее — судьбы. Назар Чагатаев спасает народ джан, выводит его к новой жизни, получив мандат от советской власти. Но ведь точно так же Моисей спасает, выводит евреев из египетского плена. И у него повеление свыше. Да простится мне, — мандат от Бога.
Белли Назар усмехнулся, отхлебнув чай из пиалы.
— И верно, яшули! — подтвердил Абдулла. — Сюжет совершенно библейский. Как это никто не заметил?!
— Кто не заметил, а кто заметил — и промолчал. Чтоб не усложнять судьбу книг Платонова. А теперь я вижу рядом с Моисеем и Назаром Чагатаевым знаешь кого?
Абдулла всем своим видом показал, что даже и не догадывается.
— Нашего Великого Яшули я вижу — вот кого!
Д-да… Белли Назар кого хочешь огорошит. С такими людьми всегда неуютно, тревожно.
— Ты не удивляйся, а подумай, — улыбнулся писатель. — И поймешь, что так оно и есть. Только Назар Чагатаев — человек времен становления советской власти, а Великий Яшули — фигура эпохи упадка, разрушения коммунистической империи. Как он стал тем, кто он есть сейчас? Кто ему выдал мандат доверия?
— Вроде как народ, — ответил Абдулла, вкладывая в слова, в интонацию некий двойной смысл, едва заметную иронию. Как хочешь, так и понимай. К кому хочешь, к тому и отнеси иронию.
— Совершенно верно! — подхватил Белли Назар. — И то, что народ, и то, что «вроде как народ».
Абдулла окончательно убедился, что напрасно пришел. Ничем хорошим не кончится. А слух нехороший поползет. Зачем ему эта слава? Особенно сейчас, когда с Хыдыром так тревожно. Тут нужен надежный фундамент, бетонная стена за спиной, а он — с диссидентом встречается и беседует… К счастью, Белли Назар не замечает беспокойства, охватившего Абдуллу. Понятно, у человека накипело на душе, ему важно сейчас выплеснуть свои мысли.
— Логикой здесь ничего не объяснишь. Но и без логики не обойдешься. Смешно говорить, что Великий Яшули победил на выборах. Кого он победил, когда побеждать-то было некого. Но это мелочи… Допустим, он пришел, чтобы спасти народ. От чего? Говорят: от коммунизма, от советской империи. Но почему наш народ должен спасать от коммунизма бывший первый секретарь ЦК компартии, сатрап и верный слуга той империи? Такой верный, что империя вручила ему власть над колониальным народом. Разве не смешно? А самый главный вопрос в другом. Хочет ли народ спасаться? Понимает ли народ глубину своего падения? Если б понимал, разве доверился бы вчерашнему наместнику коммунистической империи. Мне кажется, это неразрешимые, безответные вопросы. Ни сам народ в себе разобраться не может, ни мы, так называемая интеллигенция…
Долгая пауза повисла в кабинете. Это самое сложное, — думал Абдулла. — Никто ничего не понимает…
— Нет веры! — выкрикнул Белли Назар. — Нет твердой веры. За Моисеем был Бог. И какие бы невзгоды ни обрушивались на евреев, пророк Муса не метался в поисках выхода, а обращался к Богу, и Бог даровал чудо. Но тем не менее сорок лет водил Моисей свой народ по пустыне, чтобы умер последний человек, родившийся в рабстве.
— Мы не евреи, но у нас тоже есть пустыня, — пошутил Абдулла.
Белли Назар засмеялся, посмотрел на него с удовольствием. Абдулла приободрился. Вот что значит вовремя нужное слово вставить. Вроде бы и пошутил, но к месту и ко времени, показал себя умным и легким человеком.
— Назар Чагатаев тоже верил, — построжал Белли Назар. — И его вера была, наверно, посильнее, чем вера пророка Мусы. Он в советскую власть верит больше, чем Моисей в Бога. Не ждет чуда, а испытывает себя и свой народ до конца, до предела. И если обращается за помощью к власти, то знает: чуда не будет, помощь придет не скоро, надо до нее дожить, дотерпеть.
Белли Назар хлебнул остывший чай.
— И Моисей, и Назар Чагатаев свое предназначение исполнили. Обрели место в истории своих народов. А третьему нашему герою будет ли место? Куда он собрался и куда должен повести народ? Все почему-то думают, что бедный народ обязательно нужно куда-то вести. Великий Яшули объявил, что туркмены — не такие, как все, и Аллах это видит. Всех смертных он сотворил из глины, а туркмен — из света. Видимо, Аллах поведал это Великому Яшули лично. Но если туркмены — богоизбранный народ, то почему их надо куда-то вести, как ишаков к водопою. Они сами должны вести человечество, разве не так?
Белли Назар смеялся. И сразу не понять, то ли с сарказмом, то ли изумляясь логическим нелепостям.
Раздался дверной звонок. Послышался незнакомый мужской голос, баритон. Мурад позвал дедушку. Белли Назар вышел. Баритон почтительно поздоровался с ним.
— Нам надо сверить проживающих в квартире с домовой книгой.
— Вы что, теперь каждый месяц будете приходить и сверять? — спросил Белли Назар. — Ровно двадцать дней тому назад приходили.
— Те, наверно, были из районной администрации, а мы — из городской, яшули.
— Вместо того чтобы время тратить, могли бы взять районные бумаги.
— Не беспокойтесь за нас, ведь тратится наше время, — вступил в разговор другой голос, более низкий, и, как показалось Абдулле, угрожающий.
— Да, вы тратите казенное время, а у меня — мои нервы и терпение! — раздраженно ответил Белли Назар.
— Яшули, мы ведь не только к вам пришли, — примирительно произнес баритон.
— Те, которые из района, тоже так говорили. Я на следующий день спросил соседей — ни к кому, кроме нас, не заходили. Так и скажите — из органов, мол, и не чего-то там проверяем, а мотаем нервы по приказу начальства.
— Хочешь сказать, что работники органов не имеют права приходить? — уже откровенно угрожающим тоном спросил бас.
— Да какой же дурак будет с вами спорить и связываться? — зло засмеялся Белли Назар.
— Яшули, немало тех, кто пускает к себе приезжих, незарегистрированных. Вот мы и проверяем, — не оставлял попытки примириться обладатель баритона.
— Ну так сверяйте, спрашивайте! — раздался женский голос. Видимо, жена Белли Назара. — А ты иди к себе в кабинет, не нервничай, я сама разберусь.
Однако Белли Назар, судя по шагам, направился в кухню или на балкон. Наверно, чтобы успокоиться, не показываться перед гостем с раздраженным лицом. А чем же Абдулле теперь себя успокоить? А что, если они пройдут смотреть по комнатам? Спросят, кто он такой, что здесь делает. Может, и пришли не случайно, а видели его, или соседи доложили. Кто это там средь бела дня, на глазах у всех навещает отверженного? Извольте-ка объясниться. Какова цель прихода? Ну, поговорить о литературе, об искусстве. Правда, в нашей стране уже и забыли, когда вели такие разговоры. Скажут: «Ты что, идиот, не нашел никого другого, кроме Белли Назара, чтобы о своей культур-мультур потрепаться? Теперь пеняй на себя, ты с ним одной веревочкой связан и состоишь у нас на учете!»
Абдулла почувствовал, как пересохло во рту. Стало душно и жарко, ладони похолодели. Второй раз руки оледеневают. Первый раз — когда он лежал под пестрым камнем, вжавшись в сырую землю. Значит, холод подступает к нему в минуты опасности.
Негромкие разговоры в прихожей утихли, затем захлопнулась дверь и наступила тишина. Абдулла ослаб, ему казалось, что тело его стало ничтожным и слилось с креслом. Сил не осталось даже на то, чтобы встать и уйти. Да и не стоит спешить — неизвестно еще, где проверяющие.
Белли Назар вошел в кабинет, улыбаясь, будто ничего не случилось. Абдулла понимал, как ему трудно выглядеть спокойным. Или он думает, что Абдулла ничего не слышал? Не надо показывать, что он все слышал. Иначе Белли Назар заведет разговор на еще более опасные темы, чтобы заглушить пережитое унижение, выплеснуть осадок с души.
— Я сейчас условно разделяю туркмен на две группы…
«На сколько бы групп ты их ни делил, кто сейчас тебя услышит? Да и кому интересно твое мнение?» — подумал Абдулла.
— Первая — те, кому Великий Яшули доверяет и поручает речи толкать. Они, понятно, циники и сволочи, клейма негде ставить. Они прекрасно понимают бессмысленность своих слов. Отсюда — полное безразличие ко всему, даже к обману. Они и обманывают-то народ кое-как, да и не умеют, они никогда ничего толком не умели, но для народа, оказывается, и этого достаточно. Как русские говорят: «Пипл хавает…»
Вторая группа — те, кто молчит. Среди них есть умеренно честные, даже щепетильно честные, но их объединяет чувство бессмысленности, бесполезности любых слов и дел. В итоге — общее безразличие ко всему.
— Есть еще страх, яшули. Простой страх навлечь на себя неприятности. Он всегда был и есть. При той же советской власти.
— Молчание не спасает — вот в чем дело. Молчание может спасти отдельного человека: с работы не выгонят, на более высокую должность назначат, премию дадут. Но в итоге складывается сумма молчаний, которая губит народ. Куда уходила наша внутренняя энергия в прежние времена? Когда мы жили, разделившись на роды и племена, энергия уходила на сохранение рода: защищать его с оружием в руках от внешних врагов, добывать пропитание в мирное время. Советская власть взяла на себя какую-то часть заботы о семье. Начиная с детского сада. Образование, обучение, направление на работу — очень многое решало за нас государство. Дети государства! — вот кто мы были такие. Энергия, которая высвободилась от забот о семье, направлялась опять же на укрепление государства. Армия, комсомол-партия, всякие профкомы-домкомы, ты это не хуже меня знаешь. А еще эта энергия превращалась в энергию страха. Кто-то верил, кто-то карьеру делал — с этими все понятно. А самый большой вред природе общества и народа наносили — кто? Несогласные! Они не могли открыто протестовать — и потому молчали. Из страха. Они его никуда не могли выплеснуть. Энергия страха — страшная энергия, она уничтожает честь и надежду на свободу. Рухнул Советский Союз. Стали кричать о туркменской независимости. Не успели выплеснуть прежний страх, новый возник. В десятикратном размере! Энергия страха превратила туркмена в парализованного человека, у которого уже нет ни желания, ни способностей задуматься над своим будущим. Великий Яшули ему говорит: «Смотри в свое прошлое, у тебя в прошлом была великая история». Пичкает народ красивыми легендами, но даже если бы они были правдой, что бы это меняло? Сказано же: нельзя идти вперед с головой, повернутой назад. А вперед смотреть народ не способен, потому что организм парализован, его разъедает энергия страха, разрушительная энергия.
— А как же интеллигенция? — спросил Абдулла.
— Не смеши меня, — ответил Белли Назар. — Такое же стадо, только еще хуже, наверно.
Абдулла невольно дернул головой, что можно было расценить как протест.
— Наверно, ты думаешь, что я высокомерный. Получил то же самое советское образование, а как щеки раздувает! Но дело не во мне. Интеллигенция, эта прослойка несчастная, она и в советские времена была самой уязвимой. Рабочий или колхозник, в конце концов, всегда знал, что дальше станка или трактора его все равно не сошлют — и это придавало ему в собственных глазах хоть какую-то независимость, какое-то достоинство. А так называемый интеллигент? Особенно у нас, в Азии? Из инструктора не сделают завсектором, из завсектором — завотделом. Ассистенту могут не присвоить звание старшего преподавателя, актеру не повысят категорию… Связан по рукам и ногам, главное — не выделяться! Энергия страха делает людей одинаковыми, ты не замечал? Сейчас я поневоле стал домоседом, — Белли Назар чуть усмехнулся, — но еще недавно я же ходил по улицам, смотрел на лица людей. В лицах нет света. Люди ведь разные: один — общительный, другой — нелюдимый, третий — остряк-самоучка, четвертый — злобный и завистливый… На наших улицах все на одно лицо. Это и есть толпа? Ты заметил, я употребил тут русское слово? У нас нет слова «толпа». Есть «люди», «массы», «публика», но ни одно из них не подходит. Толпа имеет единое тело, единую цель, одно лицо, одни уши, она хочет слышать речь, которая имеет только один смысл. Так энергия страха преобразуется в энергию толпы. Только укажи ей врага — сожжет, разгромит, затопчет, уничтожит. Зато толпа любит слушать колыбельные речи: мы, туркмены, от природы высоконравственный народ, мы создали великие империи древности, мы… Чем все закончится?
— Не знаю, — пожал плечами Абдулла.
— И я не знаю. Но подозреваю. Народ может быть большим или малым, толпа не может быть очень большой. Она имеет какие-то свои предельные размеры. Рано или поздно народ, превращенный в огромную толпу, начнет делиться. Из одной толпы пять или десять… Каждая из них найдет своего вожака, начнет гордиться своим родом или племенем. Куда направится энергия толпы? Друг против друга, конечно! У нас еще тлеет вчерашняя родоплеменная рознь и ревность. Вспомнить ее и раздуть огонь — легко, все равно что спичку бросить. И тогда от государства вообще ничего не останется. И тогда мы еще вспомним нынешнего Великого Яшули как светоча цивилизации: мол, он все-таки носил звание президента, проводились выборы, имелась столица, области и районы, проводились торжественные, пышные парады — то есть была армия, милиция, суд и прокуратура…
— Яшули, вы начали писать антиутопию? — попробовал пошутить Абдулла.
— Да я бы с удовольствием, но жизнь не позволяет.
— Почему?
— Наша жизнь — сама по себе антиутопия. Или триллер. Писателю здесь делать нечего — нужен хроникер. Ты обрати внимание — антиутопии, страшилки пишут в основном в благополучных странах. То ли адреналина не хватает, то ли от сытости и благоденствия воображение разыгрывается.
— И правда! — восхитился Абдулла. — Вон, американцы — весь мир напугали своим Стивеном Кингом.
— А их фильмы? — поддержал Белли Назар. — Сплошь катастрофы, заговоры и перевороты. А я не могу написать о распаде республики, о распаде пока еще единого туркменского народа, о родоплеменной войне — рука не поднимется.
— Не дай бог — сбудется?
— А чему тут сбываться — это же наш вчерашний, не забытый день. Все рядом, еще мне же и скажут: накаркал, молчал бы — ничего б и не было.
— Видимо, об этой опасности и сам Великий Яшули догадывается, часто говорит, что нас могут изнутри взорвать.
Белли Назар засмеялся.
— Да нет, он боится, что кто-то покусится на его власть. Поэтому заранее любые разговоры объявляет происками внутренних врагов. На самом деле он и подложил динамит под будущее туркмен. Кто знает, может, и под него кто-нибудь подложит динамит.
«Кой черт меня сюда принес? — ужаснулся Абдулла. — Если хоть одна душа узнает, что здесь говорилось, что я слушал, — мне конец. Театр у нас один… Куда я пойду, если из театра выгонят?»
— Для театра что-нибудь пишете? — нашел он повод и тему, чтобы уйти от опасного разговора.
«Ну конечно же не пишет, какой смысл, если на сцене не появится. Сейчас он скажет, что нет, мол, бесполезно, я посокрушаюсь и попрощаюсь».
— Есть идеи, даже есть наброски! — ответил Белли Назар и тут же, будто ждал повода, достал из ящика письменного стола толстую тетрадь, начал листать страницы. — У многих народов есть на этот счет предания, легенды, суеверия, мистические слухи, даже обряды упоминаются. Будто бы душа человека иногда покидает его тело во время сна. Туркмены, например, говорят: «Не спи с открытым ртом!». У всех народов есть нечто подобное. Я пятнадцать лет выписки делаю на эту тему… Вот заметка из дореволюционного русского журнала о нравах и верованиях западных туркмен, опубликованная 90 лет назад. И написанная, кстати, туркменом. День тринадцатого числа месяца меред по лунному календарю назывался День грязи или Тяжелый день.
— Простите, яшули, по лунному?
— А?.. Ну да… — спохватился Белли Назар. — Меред — по-нынешнему март… Так вот, в ночь с тринадцатого на четырнадцатое число месяца меред архангел смерти Азраил облетает Землю и намечает людей, души которых заберет в наступающем году. Составляет, так сказать, список. И чтобы не попасть в него, люди должны убрать-прибрать территорию вокруг своего дома, вымыться, принести в жертву барана, помириться с теми, с кем поссорились, забыть обиды. Затем Азраил приглашает души этих людей к себе на испытание… Значит, душа человека в тот момент покидает тело?
— Но это значит — человек умрет?
— Говорится, что Азраил не забирает душу, а только зовет ее на разговор. Значит, она обязательно вернется. Азраил предлагает душе человека преодолеть различные преграды. Тех, кто не выдержал испытание, Азраил заносит в черный список. Значит, дни сочтены.
— Ужас какой! А человек может догадаться, что попал в этот список?
— Об этом надо Азраила спросить. Но пока еще никто не знал своего смертного часа. Чего ты так испугался?
— Допустим, душа покинула тело во сне, на время испытаний. А что будет, если кто-то разбудит спящего?
— Считается, что это очень опасно.
— Но ведь люди не знают, что чью-то душу позвали на разговор с Азраилом, и могут разбудить?
— Могут…
— А как узнать, что душа вернулась?
— Никак. Только Азраил знает, а нам — не дано. И вообще, мистику невозможно поверить логикой.
— Да уж, — вздохнул Абдулла. — Вас послушаешь, так Азраил почудится.
— Не бойся! — рассмеялся Белли Назар. — Писатель и актер — это жизнь понарошку, игра. Подумай, какой сюжет — испытания Азраила! Если их можно вообразить, представить, то можно и поставить, показать на сцене, а?
— А не сказано, какие преграды предлагает преодолеть Азраил?
— Наверно, это его тайна, и ее знать людям не дано. Предположить можно. Например, мне встречалось предание о том, как Азраил предлагал пройти по жердочке, перекинутой через пропасть, и если душа сорвется, упадет, попадает в черный список. Ведь драматургия в том, что Азраил знает и видит каждого человека насквозь. И каждому предлагает испытания, связанные с его пристрастиями, надеждами, любовью, враждой, ненавистью, ревностью, страхом, карьерой, подхалимством, завистью, храбростью, благородством! Представляешь, какие картины можно развернуть на сцене? Ведь и театральная сцена сама по себе — мистика, чудо, нереальность! И название спектакля напрашивается в современном духе — мостика, фэнтези… Ну, скажем, «Мост Азраила», «Испытание Азраила», да?!
— Да-а… Интересное зрелище получилось бы, — пробормотал Абдулла. — Я, пожалуй, пойду, яшули. Спасибо…
Белли Назар посмотрел на него, как сквозь туман. Видимо, увлечен был своими фантазиями про Азраила. Но Абдулле в его взгляде почудился вопрос: зачем приходил-то? И он поспешно сказал:
— Сегодня с утра вспомнил, что давно не виделись мы с вами. Время от времени хочется поговорить…
— Ну да, придется поверить, — свел разговор к шутке Белли Назар. — Спасибо, что пришел, двери мои всегда открыты.
Выйдя из квартиры, Абдулла постоял немного на лестничной площадке, прислушиваясь. Тишина. Никого. Осторожно спустился на первый этаж. Никого не встретил, ничего не услышал. Выглянул из подъезда, посмотрел по сторонам, окинул взглядом окна дома напротив. Все спокойно, ничего подозрительного. Быстро прошел по двору, не поднимая головы, и только свернув за угол, замедлил шаг, перевел дух.
Господи, неужели это испытание, тоже устроенное ему Азраилом? Состояние летаргии, сны про пестрый камень, реальные поиски пестрого камня на холмах за городом, страшная невстреча с Великим Яшули под автоматами охраны… наконец, приход к Белли Назару — как будто под уздцы ведут! Не мистика ли все это? А если мистика, то почему столько реальности? Вот ведь он, живой, дрожащий от пережитого. Ну, хотя бы становится более или менее ясной связь событий. Только не сам ли Абдулла провоцирует их появление? Если бы он не спросил, пишет ли Белли Назар что-нибудь для театра, не возник бы Азраил! Так ведь Абдулла спросил для отвода глаз. И вдруг оказалось, что Белли Назар пишет, да еще про Азраила — и Абдулла узнал, отчего впал в летаргический сон. Но страшно верить, не хочется верить, что Азраил вызывал его душу на испытание. В конце концов, он современный человек, живущий в век электроники, черт возьми! Просто не надо было идти к Белли Назару — его дом как сеть, а сам он — как паук, плетущий паутину для душ людских.
Не похоже, что Джемал устала после дневной репетиции — походка решительная, каблучки выбивают четкую дробь по деревянному полу. Обычно она так летит после удачной премьеры или когда на ней новое платье, новые украшения. Сегодня вроде бы ничего такого нет — обычный серый день на скучной сцене и в тесноте гримерных, обычный наряд. Возле Абдуллы лишь на миг задержалась:
— Я к Тагану! — сообщила и вздернула бровь, придавая значение слову. — Приходи вечером ко мне, буду ждать.
«Началось!» — понял Абдулла. Теперь ясно, что будет новая постановка: как и говорил Таган — драматическая сага о жизни и из жизни Великого Яшули. Известно, Таган поодиночке приглашает актеров, которым поручается играть главные роли в спектаклях государственной значимости. С каждого берется обет полного молчания. Если проболтаешься, сдуру похвастаешься, не только роли лишат — весь сезон, как говорят русские актеры, будешь выходить на сцену с одной фразой: «Кушать подано!» И то счастье. Скорее всего сошлют в массовку, научишься там изображать народ.
Спектакли, приуроченные к славным датам и торжественным праздникам, оценивает сам Великий Яшули. О степени удовлетворения его эстетического чувства судят по премии, которая колеблется в пределах от пяти до двадцати тысяч долларов. В конце сезона вручается Большая премия, которую дарует лично Великий Яшули во дворце, специально построенном для таких собраний. Три тысячи удостоенных допуска в священный храм власти аплодируют стоя, и их радостные лица долго-долго показывает республиканское телевидение в прямом эфире.
Потом, уже в театре, начинается самое главное — распределение денег. Тайна сия велика есть. Конечно, всем интересно, сколько отстегивает себе Таган, но на этот вопрос наложен запрет. Вообще, любое слово себе дороже обойдется. Тут надо молчать и получать, что дают. При этом быть довольным и благодарить. А то после раздачи первой премии один артист, герой-любовник, начал права качать. Самое смешное, взялся доказывать свою правоту при помощи арифметики, как истинный сын осла! «Роль Огуз-хана занимает две страницы текста, — высчитывал он. — А моя роль — пятнадцать страниц! К тому же я весь спектакль в непрерывном движении, а Огуз-хан сидит на троне. И шесть его сыновей только и делают, что стоят по обе стороны трона. Так почему же актер, сыгравший роль Огуз-хана, получил премию в три раза большую, чем я? Мало того, и сыновья Огуз-хана получили больше! Разве это справедливо?»
Через два месяца этот идиот из театра исчез.
В той постановке Абдулле была поручена роль Гюн-хана — сына Огуз-хана. В книге Великого Яшули, официально объявленной священной, утверждается, что Гюн-хан — создатель великой империи гуннов. По легендам, дошедшим неведомо как, первые три сына Огуз-хана — Гюн-хан, Ай-хан и Йылдыз-хан — родились от его жены, спустившейся на землю с неба в виде луча света. Красивая легенда, сродни древнегреческой, в которой Зевс проник к Данае в виде солнечного луча. Почему она не понравилась Великому Яшули — непонятно. Так или иначе, он ее отменил. Сказав, что Огуз-хан — туркмен, и жена туркмена не может быть каким-то там бесплотным духом и лучом. В отношениях Великого Яшули с Историей вообще и туркменской историей в частности есть еще один смутный момент. По его версии, история туркмен начинается с Огуз-хана, который родился пять тысяч лет тому назад. Тут никто не спорит — был Огуз-хан, и живет он в преданиях туркмен. Только, по утверждению Великого Яшули, прародитель туркмен еще в утробе матери сказал ей слово «Аллах». А когда же появился на свет, тут же строго потребовал от родительницы уверовать в Аллаха, а иначе он не будет сосать ее грудь. Мать есть мать, она не может допустить, чтобы дитя уморило себя голодной смертью. Так первые туркмены, мать и сын, стали мусульманами пять тысяч лет назад. Если считать по туркменскому паспорту, выданному Огуз-хану нынешним Президентом, то прародитель наш появился на свет за несколько тысяч лет до самого пророка Мухаммеда, провозгласившего ислам по воле великого Аллаха. Да, все беды от арифметики, будь она неладна. Пусть с ней разбирается Великий Яшули, а ему, актеру Абдулле, надо играть на сцене. За роль Гюн-хана он получил триста долларов премии. Что равняется пятимесячной зарплате. На эти деньги Сельби два раза ездила к Хыдыру. Во второй раз — вместе с двоюродным братом, работающим в Комитете национальной безопасности. Иметь такого родственника по нынешним временам — хорошая защита. Но Абдулла почему-то не испытывает к нему теплых чувств. Да и тот к нему холоден. При случайных встречах на улицах (Ашхабад — город маленький!) лишь кивнет да спросит мимоходом: «Ну как, артист, играешь еще?». А Сельби часто к ним ходит. И правильно делает, сейчас такой родственник на вес золота, особенно в тяжкой ситуации с Хыдыром.
Абдулла вспомнил, что вечером встретится с Джемал — и душа наполнилась привычным трепетом, который он всегда испытывал, любуясь ее летящей походкой, струящимся от стремительного шага платьем, подчеркивающим ее крепкое тело. И красива Джемал, и привлекательна, и талантлива, но несчастна. Потому что, как считает Абдулла, не может быть счастлива женщина, тем более туркменка, во цвете лет живущая без мужа, одна воспитывающая ребенка. Со стороны смотреть, Джемал предовольна. Всегда жизнерадостная, цветет, подобно розе. Даже артистке, следящей за собой по профессиональной надобности, в тридцать пять лет трудно выглядеть на двадцать… ну… на двадцать пять… если присмотреться. А уж тело… Абдулла всю жизнь мечтал когда-нибудь оказаться с ней в одной постели, получить все, что грезилось ему, как вожделеющему подростку… Так мечтал, что желание превратилось в привычку. Но когда приближался, казалось, решающий миг, его охватывал стыд. Летом, на гастролях по районам республики, гостиничная вольная жизнь сама толкает актеров, и без того людей легкомысленных, к скоротечным и ни к чему не обязывающим романам. В автобусе, возвращаясь после вечерних спектаклей в районную гостиницу, Джемал ложилась ему на плечо и закрывала глаза, приваливаясь всем телом. То ли задремывала, то ли делала вид… Он даже уговаривал себя: «Не будь дураком, сколько времени она ждет… ждет с закрытыми глазами!» Но не получалось никак. Он боялся потерять Джемал. Телесная близость — ненадежная вещь, возникает ответственность обеих сторон по отношению друг к другу, а ответственность — тяжелая ноша. Все конфликты начинаются после постели. Кажется, и Джемал привыкла к их странным отношениям, которые и дружбой-то назвать нельзя.
Можно сказать, что из-за Джемал он так и не вступил в партию. Не очень-то и хотел заявление подавать, но его уговаривал Таган: мол, беспартийный всегда будет на последних ролях во всем. Пошли за характеристикой к председателю профкома, тогда он назывался местком. Тот выслушал Абдуллу с ехидной улыбкой и спросил:
— А как насчет моральных устоев, дорогой?
— В каком смысле? — удивился Абдулла.
— В самом прямом, — хохотнул председатель месткома. — Ты знаешь, что к члену партии требования другие, что там шашни-шлюшни направо и налево не допускаются?
— Да, знаю!
— Знать — одно, а соблюдать — другое. А вы с Джемал даже не пытаетесь скрыть, что у вас шуры-муры. Ты от нее не отходишь, она — от тебя. Ну, она-то незамужняя, а ты — семейный.
— Да вы что?! — чуть не вскричал Абдулла. — Мы с ней друзья, мы с ней добрые товарищи!
— Ты смеешься, что ли? — удивился и председатель месткома. — Где ты видел дружбу с актрисой, да еще с такой женщиной? «Товарищ Джемал», — рассмеялся он. — Жена твоя верит этому бреду?
— Жена моя об этом и не спрашивает.
— А как только вступишь в партию, — тут же жалобу в партком. Знаешь, как в анекдотах: «Мой муж подлец — верните мне мужа!» Тебе такой скандал нужен? Нам он не нужен.
— Когда напишет, тогда и будем разбираться.
— Нет, дорогой, партия учит: руководить — значит предвидеть. А я ведь за тебя ручаться буду, под характеристикой моя подпись. С меня тоже спросят. Давай так: поговори с женой, возьми расписку, что она не станет жаловаться по этому вопросу, я положу расписку в сейф — и пусть лежит там.
— Да вы что? — ошалел Абдулла.
— Если я сомневаюсь, мне нужны гарантии.
— Ваши слова оскорбляют честь Джемал! — возмутился Абдулла.
Видимо, так горячо сказал, что председатель месткома поверил. Уставился на Абдуллу смеющимися и одновременно удивленными глазами:
— Ты что, сынок, оставляешь ишака без сена?
Так закончился его поход в партию. А Тагана приняли сразу — его поддерживал художественный руководитель театра. У них фамилии были похожими. Тагана — Гулбердыев, худрука — Гулгелдыев. Обе — от слова «гул», что означает «раб». После смерти худрука его место занял Таган — раб передал кресло рабу. В театре еще три человека носят фамилии, начинающиеся с «гул». Кстати, и имя двоюродного брата Сельби, который из органов, — Гулназар. Почему народ так чтит слово «гул»? Никогда рабства у туркмен не было — на Востоке рабами становились только пленные. Откуда ж тогда повсеместное «гул»? То ли все они — потомки рабов, то ли народ так уважительно к рабам относился? На Востоке говорят: только через семь поколений у отпущенного на волю раба родятся истинно свободные потомки, только через семь поколений рабская кровь очистится.
А ведь его арабское имя Абдулла означает — раб Аллаха.
Джемал была дома одна, дочь ушла к подружке. Джемал оделась по-домашнему — в красный, переливающийся шелковый халат. Черные блестящие волосы распущены, спадают на плечи, оттеняя белизну шеи и открытой груди. От нее исходил запах духов и прохлады. Здесь нет ни забот, ни страха, а есть успокаивающая душу тишина. Эта трехкомнатная квартира — лучшее место спасения от мирской суеты. Абдулла с дрожью вспомнил дом Белли Назара, постоянную тревогу, в которой он провел те часы. Надо же было самому залезть туда?!
Джемал подвинула низенький столик к дивану, разложила по блюдцам кишмиш, халву, разлила по пиалам чай, а сама села напротив. Абдулла по ее поведению догадывался, о чем пойдет речь. Джемал, наклонившись, заговорила чуть ли не шепотом:
— Таган сказал, что после спектакля о Великом Яшули нам дадут ордена и звания народных артистов.
— А что, пьеса уже есть?
— Даже неизвестно, кто ее пишет. Таган думает, что автора не будет. Мол, не может быть автора у драматического повествования о жизни Великого Яшули. Как нет автора гимна Туркменистана.
Абдулла не стал спрашивать в подробностях, о чем еще был разговор. И без того Джемал успела сказать о том, о чем надо молчать, как рыба. Сказала, потому что Абдуллу считает родным, верит ему, как самой себе. А он-то, чуть ли не первым узнав о будущей эпопее, ей даже не намекнул.
— До сих пор удивляюсь, Джемал, почему я не женился на тебе? — вдруг ляпнул он.
— Сейчас не время для такого разговора! — Джемал резко встала, зачем-то включила телевизор. — И не место! Гуллера скоро должна прийти. Она у новой подружки. Семья приличная, в соседнем подъезде купили квартиру у русских, уехавших… Девочка хорошая, компьютерами увлекается, теперь и Гуллера не просиживает часами у телевизора, а компьютер осваивает.
Абдулла когда-то хотел, чтобы Гуллера подружилась с Айдым, но потом передумал. Сельби, конечно, не ревнивая, но зачем еще и в дом вносить смуту. Дружба дружбой, а добром может не кончиться.
«Пицца!» — вскрикнула Джемал и пулей вылетела из комнаты. Раздался стук, металлический скрип открываемой духовки — и с кухни потекли волшебные запахи. Абдулла аж сглотнул. Условный рефлекс, как у собаки Павлова. Такой же условный рефлекс теперь у актеров их театра. При словах «новый спектакль» чуют запах доллара и предвкушают раздачу.
Джемал вернулась довольная.
— Слава богу, не подгорела! Как пришла с работы, сразу тестом занялась. По дороге свежие шампиньоны купила… Все сделала, как надо. И чуть не сожгла. Сейчас вынула из духовки, накрыла полотенцем, пусть немного остынет… Увидишь, это совсем не то, что замороженная гадость в магазинах.
Джемал открыла сервант.
— Есть водка, коньяк… Хочешь? Вообще-то к пицце лучше сухое вино. Внизу, в магазине, продают болгарское… я сейчас сбегаю и принесу.
— Ты сиди лучше, я сам схожу.
— Абдулла-джан, сегодня же мой праздник!
И Джемал вприскочку, как девочка, выбежала из квартиры.
Радуется… Говорит: праздник… Значит, ей твердо обещана роль. Как понял Абдулла, роль матери. А ему, как намекал Таган, уготована роль отца. Отец Великого Яшули был человеком, верящим в идеалы коммунизма, защищал их с оружием в руках, погиб на Отечественной войне. Может, эта роль даст ему возможность посмотреть на Великого Яшули другими глазами, поможет понять его, увидеть смысл и суть его политики. Белли Назар на такое не способен, он — человек, уткнувшийся в одну идею, идею демократии и сопротивления. Ничего не видит и не хочет видеть, к тому же высокомерный. А гордыня — смертный грех, из-за нее человек сходит с пути, предначертанного богом. Белли Назар считает себя выше и умнее Великого Яшули и потому не находит в его правлении ничего хорошего. Даже если есть что-то хорошее — не замечает. Или делает вид, что не заметил. А в мире столько страшного творится — мы же по телевизору каждый день видим и слышим! Войны, терроризм, взрывы!.. В нашей стране такого нет, по ночам спокойно выходи на улицы и гуляй — разве одно это уже не заслуга руководителя? Если Абдулла попробует смотреть на Великого Яшули глазами его отца, то, возможно, раскается в некоторых мыслях, найдет выход из ситуаций, которые кажутся сейчас тупиковыми. Конечно, Белли Назар скажет: «Пока диктатор у власти, выхода не ждите». Глаза ему застил туман демократии. А ведь многих уже тошнит от нее. Люди, подобные Белли Назару, чуть что, кричат: народ лишен права на свободу слова! Но ведь видно, что творится в тех странах, где к власти пришли демократы: не в молоке и меде там купается народ, а в спорах и раздорах барахтается. Ноги надо протягивать по длине одеяла! И вообще, свобода слова, печати и раньше была чуждым для туркмена понятием, и сейчас. Газеты и радио он узнал только в советское время, но о чем там писать или говорить, определялось начальниками, и народ привык к такому порядку. Говорить, что Великий Яшули вернул нас к родоплеменному строю, к феодализму — искажать истину. Он не вождь племени, а глава государства. Хоть и считается, что при родовых порядках каждый мог говорить все, что хотел, это неправда. Любое слово должно было быть одобрено старейшинами, седобородыми яшули-аксакалами, род жил по установленным веками нормам и правилам. Отступление от них каралось жестоко. Сегодня же туркмены как цивилизованные люди имеют свое государство, и государство живет по законам. Так что Великий Яшули не возвращает нас к патриархальным порядкам, а призывает опираться на лучшие традиции. В них народ черпает духовное здоровье. Великий Яшули называет такое устройство этнодемократией, а Белли Назар — феодальной демократией. Каждый смотрит со своего холма…
Внимание Абдуллы привлек вертолет на экране телевизора. Чем дольше он смотрел на него, на ослепительный круг от винта, тем сильнее было впечатление, что он видит быстро текущий водный поток. Последние три-четыре года он ложился спать со страхом. Каждый раз ему чудилась полноводная река с бурным течением. Поток его подхватывал, кружил, он начинал задыхаться, в панике открывал глаза, привыкал к тому, что мир вокруг неподвижен — и только после того, успокоившись, мирно засыпал. Абдулла закрыл глаза и опустил голову на подушку, пытаясь спрятаться от вертолета, не слышать его. Постепенно грохот винтов сменился долгим и тихим звоном в ушах — так звенит от оглушительной тишины, которую он наконец-то обрел.
В тишине небо чистое, а звезды яркие, будто лампочки, подвешенные к черному куполу. В их свете различимы силуэты холмов, и больше ничего не видно. Он кого-то или чего-то ждет. Сквозь звон в ушах пробивается плач женщины. Прислушивается, окидывает холмы взглядом и замечает, что небо за грядой озаряется красным светом. Наверно, восходит солнце. Свет приближается, плывет волнами, и над холмами медленно появляются красные крылья гигантской птицы. Головы ее не видно, зато виден огромный пестрый камень, заменяющий туловище. Может, она держит его в когтях? Однако сколько ни всматривался, когтей не заметил. Абдулла испугался, что камень рухнет на него с неба, раздавит в лепешку, бросился бежать, но не смог стронуться с места — ноги по колено будто вросли в землю. Когда красные крылья заслонили небо, женский плач прекратился. Звезды на небе оказались фарами, высвечивающими Абдуллу, превращающими его в мишень. Перед ним что-то упало на землю, и Абдулла увидел, что это маленький пестрый камень, копия того, что он обнаружил когда-то на холме. Абдулла схватил его и тут же ощутил обжигающий жар, как от картошки, вытащенной из костра. Несколько раз переложил камень из ладони в ладонь, но жар становился нестерпимым, и тогда он запустил камень в темное пространство, насколько хватило сил. Раздался взрыв, Абдуллу бросило на землю. Сверху градом посыпались камни. Он прикрыл голову руками и с ужасом увидел, что это не камни, а головы желтого кота с вывалившимися из орбит глазами. Земля вокруг усыпана кошачьими головами. Абдулла закричал и увидел перед собой женщину, видно, ту, чей плач доносился неведомо откуда. Вначале подумал, что Сельби, а когда услышал ее голос, понял, что это Джемал.
— Абдулла! Абдулла! Не бойся, я — Джемал, возле тебя сижу, ты у меня дома…
Абдулла огляделся и начал бормотать:
— Голова желтого кота… я его убил, когда был маленьким, убил из-за того, что он воровал наше мясо…
— Абдулла, очнись! Ты меня слышишь?
— Слышу…
— Слава богу… Ты очнулся?
Абдулла еще раз огляделся и понял, что да, очнулся.
— Азраил мне снился…
— Абдулла, ты, правда, в сознании?
— Тебя ведь слышу.
— Выпей воды… Я чуть не умерла от испуга…
Абдулла сделал несколько глотков, почувствовал, что рубашка мокрая. Догадался, что от пота. Снова закрыл глаза — тело охватил холод.
— Как же ты меня напугал?! Минут десять я в магазине пробыла. Возвращаюсь — ты лежишь. Думала, ты меня разыгрываешь, говорю: «Вставай!». Никакой реакции. Слушаю, а ты спишь! Начинаю будить — не просыпаешься. Слушаю дыхание — дышишь хорошо. Я с ума чуть не сошла. Хотела звонить в «Скорую помощь» — да опомнилась. На весь город был бы скандал — ночью в квартире актрисы Джемал лежит без сознания актер Нурыев! Не то напился до потери памяти, не то еще что! А не звонить еще страшней — вдруг с тобой что случится. Четыре часа возле тебя сижу, хорошо, ты кричать начал. Ты кричишь, стонешь, что-то страшное снится, а я радуюсь: жив, голос подает!
Джемал зарыдала, сотрясаясь, слезы ручьем. Абдулла трясущимися руками пытался дать ей воды, потом налил коньяку и влил в рот. Она закашлялась, рыдания прервались. «Какой же кошмар пережила, бедная, — догадался он наконец. — Сидеть, можно сказать, у живого трупа…»
— С тобой такое раньше было? — спросила Джемал.
— Однажды случилось, недавно.
— Мне ты об этом не говорил. Врачи знают, врачей спрашивал?
— Сосед-врач знает, Мыллы. А больше никто. Это просто головокружение, пройдет.
— Не говори ерунды! — закричала Джемал. — Четыре часа лежать, как мертвый, — это головокружение, по-твоему? Это пройдет? Ты что-то скрываешь? Говори!
А ведь верно — скрывает. В том-то и страх, что скрывает. Птица с красными крыльями — Азраил. Азраил взял его душу на какое-то ему лишь ведомое испытание. И рассказать можно только Белли Назару. Обмолвись хоть словом врачам — упрячут в психушку. Рассказать Сельби или Джемал, любимым людям, и они тоже отправят его в психбольницу. Из великой любви к нему…
— Спасибо, Джемал… Прости, что так получилось… Я пойду, ладно?
— Ты что, смеешься? Думаешь, так тебя и отпущу? Сейчас вызову такси и отправлю домой.
Джемал нежно поцеловала его в лоб. Как ребенка. Или как больного.
Тот камень словно до сих пор лежит в ладонях. Абдулла физически ощущал его вес и тепло. Наверно, с килограмм или чуть меньше, граммов семьсот. И уже не горячий, а приятно теплый. А стоит поднять голову, как тут же возникают, закрывая небо, красные крылья. В одной из мусульманских легенд говорится, что Азраил — архангел с четырьмя лицами. При сотворении человека Аллах долго не мог найти глину. Принес ее Всевышнему Азраил. За что был особо отмечен Создателем. Коли участвовал Азраил в сотворении человека, то ему Аллах и поручил забирать на небо души людские. Потому и постоянно облетает архангел Землю, следя за всеми. Крылья у него красные, а борода белая. Она враз поседела, когда узнал он о своем тяжком жребии. Души праведников он принимает легко, воспаряет с ними, как облако, а вот грешники… Никто ничего не знает, только ужас живет в человечестве…
Мифы об Азраиле — на то они и мифы. Кто помнит, кто забывает. А вот пестрый камень — на самом деле существует, лежит на вершине холма. Его не забыть. Тем более Абдулле, выросшему в ауле, пропитанном суевериями. Он помнит, как запрещали перешагивать через яму с кровью только что зарезанного барана, как на рубашку ему нашивали бусинку, оберегающую от сглаза. Если же не удалось уберечься, если навели-таки порчу, то надо украсть волос или тряпочку из одежды человека, который тебя сглазил, и сжечь. А если он на тебя наложил проклятие, то надо вылепить его фигуру из глины и большой иглой выколоть глаза… Но как избавиться от наваждения пестрого камня? Не помогли ни молитва, ни лепешка, принесенная в дар. Значит, надо пойти на холмы и скатить с вершины. Авось, ударившись о другие камни, расколется к чертовой матери. Если не расколется — закопать!
С характерной для суеверных людей настойчивостью Абдулла тут же отправился на холмы. Когда идешь, сам с собой разговаривая, дороги не замечаешь. В марте было холодно, ни тепла, ни дождей. В апреле — сплошные ветра. И только сейчас, в мае, люди почувствовали весну. С утра прошел теплый дождь, затем поднялось горячее солнце и высушило землю, стало даже жарко, душновато. Вокруг тишина, над головой — синее небо. Только подумал о покое, как раздался лай собак. Две, три, четыре собаки между собой перекликались, как будто сигналы передавали, предупреждали об опасности. Он представил овчарок, рвущихся с поводков, а поводки в руках автоматчиков, цепью спускающихся с вершины холма, — и сам не заметил, как повернул назад и чуть ли не побежал к городу. На легких ногах, подгоняемый страхом, как ветром. Выйдя на шоссе, оглянулся. На склонах увидел отару пасущихся овец. Благостная, мирная картина! Значит, он испугался пастушеских собак!
Абдулла засмеялся. Говорят, над собой способны смеяться только сильные люди. В смехе Абдуллы была одна лишь грусть, обида слабого человека на самого себя.
Возвращаться не имело смысла. Уже не хотелось ни смотреть на этот проклятый камень, ни тем более скатывать его куда-то вниз. Вообще, вся затея борьбы с куском скалы показалась ему сейчас дурацкой. Абдулла даже рассмеялся. Избавился от нелепого суеверия! И решил: раз уж вышел из дома, надо сходить в госпиталь к Хыдыру.
Да, Хыдыр передал через Сельби, что отца видеть не хочет. Но это не важно. Важно то, что его перевели в Ашхабадский госпиталь. Благодаря хлопотам Сельби, а точнее — благодаря влиянию ее двоюродного брата Гулназара, сотрудника КНБ.
С души Абдуллы словно камень свалился… Тьфу, опять он про камень, чтоб ему пропасть! Что ни говори, а ощущение беспомощности тяжелее любого камня. Унизительно, хоть головой в петлю. Отец должен выручать сына — на том мир стоит. И нет горше доли, чем беспомощность отца, не приведи, Господи, никому такого случая.
А то, что Хыдыр не хочет видеть его, — понятно: обижается за пощечину. Пустяки, разберемся, не чужие. Абдулла стал мысленно сочинять монолог, с которым обратится к сыну.
Твоя мама оказалась сильнее меня, нашла выход, как тебя вытащить из того ада, скажет он сыну. Спасибо дяде. Не будь его… да ладно, теперь не стоит об этом. Но забывать нельзя, неблагодарность — худший из пороков человеческих. Только мелкие душой людишки всегда неблагодарны. Да, я не смог помочь тебе, я слабый, нет у меня ни власти, ни влияния. Ты прав. Но не считай меня чужим, я ведь отец твой, Хыдыр-джан! Еще про одно скажу, что мне не понравилось в тебе, сынок: как бы ты ни был зол на меня, не унижай, презрительно называя артистом. Отец твой не стыдится своего звания, а гордится им! И чести артиста не уронил. Я понимаю, ты обиделся за пощечину. Но даже если и обиделся, не нужно было говорить, что видеть меня не хочешь. Ты не имеешь на это права. Характер у туркмен мягкий, совершив решительный поступок, потом они часто раскаиваются в нем, просят прощения. Но не жди этого от меня. Разве я не имею права наказать своего ребенка? Поймешь это, когда у тебя самого вырастут дети. Стать наркоманом — что может быть страшнее? Что может быть унизительнее для человека?
Не замечая дороги, Абдулла добрался до госпиталя, показал свои документы и попросил вызвать Хыдыра Нурыева. Через некоторое время вышла дежурная сестра и сказала, что Хыдыр не может. Помолчала и добавила: «Потому что плохо себя чувствует…» Абдулла понял, что добавила от себя, придумала, пожалев его, отца. С другой стороны, она могла подумать, что сыну стыдно — и потому он не захотел видеть родного отца…
Абдулла медленно направился к дому. Успокаивая себя тем, что должен терпеть. На то он и отец, чтобы терпеть. Наградой ему будет то время, когда у Хыдыра появится свой сын, и он поймет отца, и станет ближе к отцу…
Пока он шел к госпиталю, ничего не замечал, погруженный в свои мысли, в беседу с Хыдыром. А сейчас увидел, что улицы почти безлюдны, зато очень много полицейских. Так бывает во время выездов Великого Яшули. Правда, у нового четырехэтажного здания очень оживленно, народу собралось, как на торжественный митинг. Дети, девушки и юноши в национальных платьях и чапанах, а в основном — начальственного вида мужчины в костюмах. Облицованное белым мрамором, со сплошным фасадом из темного стекла, здание увито лентами, как невеста на выданье, а вверху, на фронтоне, — огромный портрет улыбающегося Великого Яшули. Чуть ниже — литые буквы, покрытые золотом: «Животноводческий банк».
Ну да, сегодня же торжественное открытие «Животноводческого банка». Откроет его сам Великий Яшули. Он открывает все, что построено. Что ни делается в стране — делается им и по его воле.
Как бы ни иронизировали критиканы вроде Белли Назара, а новые, великолепные здания банков украшают город. «Государственный банк», «Промышленный банк», «Крестьянский банк», «Газовый банк», «Коммерческий банк», «Строительный банк», «Народный банк», «Водный банк»… Теперь к ним прибавится «Животноводческий банк». Каждый из них открывал своим указом Великий Яшули и руководителей сам назначал. Говорят, что все они входят в систему государственного банка. Абдулла далек от бизнеса и не понимает, какую роль они играют в жизни страны. Зато знает, что черный валютный рынок в народе называется «Дайза-банк». Дайза, дайзашка — тетя, тетка, тетушка. Главные банкиры и кассиры в нем — женщины среднего возраста, крепкие на вид, смышленые, хваткие, языкастые, не лезущие в карман за словом, а только за деньгами. Они — самый живой банк в стране, работают на каждом углу города. Хочешь купить доллары, продать доллары — ни в одном из государственных тебе не продадут и не обменяют. Не положено. У нас своя национальная валюта, своя гордость и свои строгие порядки. Только «Тетушкин-банк» не мучается дурью и проворачивает все операции моментально, без бумаг и документов. Говорят, установленный государством курс доллара в пять раз ниже, чем на черном рынке. Но по такой цене, в пять раз дешевле, никто никогда доллары не покупал и не может купить. Однако, говорят, есть люди, которые имеют возможность. Потом сдают их в «Тетушкин-банк» по пятикратной цене, приобретают мешки национальных манатов и на них снова покупают «зелень» по государственному курсу. Нет в Ашхабаде человека, который бы не слышал, что «Тетушкин-банк» — уличный филиал государственной финансовой системы. Что до маната — национальной валюты и национальной гордости, то Великий Яшули премии от своего имени и от имени государства официально объявляет и выдает в долларах. Не в манатах.
А сегодня он благословит на богатую жизнь во благо туркмен еще одно хранилище долларов. Абдулла представил торжества, посвященные открытию банка. Он до мельчайших деталей знал, как они будут происходить — сценарий один и тот же. Абдулла стоит среди людей, удостоенных высочайшей чести — встречать Великого Яшули у ступенек парадной лестницы, ведущей в банк. В пяти-десяти шагах от красной ковровой дороги, по которой проследует Великий Яшули. В других странах ее называют дорожка, а здесь это дорога, устланная драгоценными, знаменитыми на весь мир туркменскими коврами ручной работы. Тянется она от улицы. Лимузин останавливается, заезжая на ковры. Великий Яшули всегда идет один. Расстояние от свиты рассчитано с точностью до сантиметра, чтобы никто, кроме него, не попал в кадр телевизионной камеры. Помимо всего прочего, здесь кроется еще и забота об истории. Нельзя оставлять потомкам хронику, где рядом с Великим Яшули будут запечатлены люди, которых никто не знает и не помнит. Сегодня они в свите, завтра — неизвестно. Их сменят другие, которые послезавтра также канут в номенклатурную черную дыру. Только Великий Яшули вечен.
Абдулла почувствовал в правой руке приятную тяжесть и тепло камня. Атмосфера вокруг словно наэлектризовалась. Как рокот прокатилось одно слово: «Едет». Вдали показался кортеж. Все взоры устремлены к нему, на Абдуллу никто не обращает внимания. Он посмотрел в небо и увидел красные крылья, которые слегка колыхнулись, словно подавали Абдулле сигнал. Страха не было — наоборот, в душе разлилось невиданное спокойствие. Только камень с каждой секундой становился горячее, уже начинал обжигать ладонь. В этот миг и появился Великий Яшули на красной ковровой дороге своей судьбы. И Абдулла резким движением швырнул раскаленный камень в большое, мясистое лицо. Грохот страшного взрыва сотряс округу.
Со всех сторон раздались полицейские свистки. В двух шагах от него остановилась красная «Лада». Машину и Абдуллу окружили люди в мундирах. До него дошло, что никакого взрыва не было. Он увидел пустынный проспект, простирающийся отсюда до дворца Президента. Двое полицейских, выставив перед собой пистолеты и с силой распахнув дверцы, нырнули в машину.
Худощавый лейтенант начал трясти Абдуллу, схватив его за плечо.
— Ты из этой машины вышел?
— Откуда?.. Нет… я здесь стою…
— Как ты сюда попал?
— Шел мимо…
— Другого места не мог найти? Имя, фамилия?
— Нуры… фамилия моя, имя Аб…
— Что ты здесь кудахчешь! Предъяви документы!
Абдулла начал шарить по карманам. Пока искал, увидел мраморно-зеркальное здание банка, улыбающееся лицо Великого Яшули на портрете, многочисленных начальников, выстроившихся для встречи. Сейчас они были похожи на сбившееся в кучу стадо испуганных баранов.
С визгом тормозов подлетел полицейский «Мерседес». Из «Лады» выскочил полицейский и начал докладывать чину в «Мерседесе».
— Товарищ полковник! Этот колхозник говорит, что его на посту никто не останавливал. Говорит, прямо так и проехал…
— Врет! Забирайте его! Немедленно хватайте постового, на очную ставку! Остановить всех пешеходов, все улицы перекрыть!
Машина полковника умчалась. На ковровой дороге остался полицейский, который докладывал. Худощавый лейтенант обратился к нему, еще сильнее вцепившись в плечо Абдуллы:
— А что с этим делать, товарищ капитан?
Капитан впервые обратил внимание на Абдуллу.
— В машину его!
Лейтенант потащил Абдуллу к задней двери «Лады». Когда дверца открылась, толкнул в спину.
— Документы велел предъявить, а он их мне не дал, товарищ капитан.
— Щас душу свою отдаст!
За руль красной «Лады» сел сержант, капитан — впереди. Абдуллу втиснули на заднее сиденье рядом с двумя мужчинами, испуганными до смерти. Миновав один квартал, свернули с проспекта и въехали в пустой двор с бетонными стенами. Остановились у железной двери низкого двухэтажного здания. Задержанных завели в комнату с несколькими привинченными к полу табуретками и голым деревянным столом. Сержант, который вел машину, сел на табуретку у двери и знаками приказал им сесть поодаль.
Мужчина средних лет, с черными трещинами на руках, таращил по сторонам выпуклые глаза.
— Что случилось? Я ничего не понял.
— Постарайтесь сидеть молча, — сказал сержант и вдруг добавил: — Пожалуйста. Отвечайте только на вопросы капитана, лишних слов не произносите.
— А ключи от машины, у тебя, братишка?
— У капитана. У меня ничего не спрашивайте.
— Ладно, братишка, не буду спрашивать.
Пучеглазый сжал губы, кивнул головой.
Абдулла сидел, дрожа от страха. То, что возникло в его воображении и произошло на самом деле, не могло быть мистической случайностью. В памяти отчетливо всплыли слова Белли Назара: «Кто знает, может, и под него кто-нибудь подложит динамит».
В обычное время такие слова вызвали бы смех, а сейчас… Или на его глазах разворачивается какая-то игра, в которой он — подставная фигура, баран на заклание?
В комнату вошел давешний капитан, вслед за ним гладко причесанный, можно сказать — прилизанный мужчина в сером костюме, с красным галстуком. Черты лица правильные, глаза пустые — типичный слегка постаревший комсомольский функционер советских времен. Сев в стороне от капитана, стал разглядывать задержанных исподлобья.
— Кто владелец машины? — спросил капитан.
— Я, — ответил пучеглазый.
— Если ты, встань с места!
Пучеглазый вскочил, аж подпрыгнув.
— Где проживаешь?
— В ауле, аул наш в тридцати километрах от города. В аптеку приехал, нужны лекарства для укола, доктор сказал, что только в городе их найду… Бросил сев, хлопок я сею, взял землю в аренду. Хорошо, весна поздняя, земля еще не прогрелась, днем жарко, а ночью еще холодно. С севом надо подождать…
— Я не спрашиваю, что ты сеешь!
— Знаю. У малыша нашего воспаление легких, доктор говорит, что даже двустороннее, температура никак не спадает…
— Где ты этих людей встретил?
— Этих? — Владелец машины посмотрел на Абдуллу и сидящего рядом с ним человека.
— Если честно, я с этими людьми не знаком.
— А как же они оказались в твоей машине?
— Ко мне в машину сел только один из них, вот этот… А этот… — пучеглазый ткнул черным пальцем в Абдуллу, — не садился, никогда я его раньше не видел. Вы сами его посадили в мою машину.
— А этого товарища ты знаешь?
Владелец машины, посмотрев на большеголового, с густыми бровями человека, нерешительно сделал паузу.
— И его я не знаю.
— А в машину свою посадил?
— Возле базара он стоял… с авоськой в руках… пожалел я его и предложил сесть.
— Да что ты врешь! Неправду он говорит! — Человек с густыми бровями привстал. — Чего ты ангела из себя строишь? Сказал, что за пять тысяч довезешь, я и сел. Левак он, частник!
Владелец машины повернулся к капитану:
— Я — из аула. Лекарство для укола в аптеке, оказывается, есть. Вот, у меня с собой имеется и записка доктора.
Вытащил из кармана листок бумаги, положил перед капитаном.
— Тебя не про лекарства спрашивают!
— Так я и говорю… Немного не хватило денег, про это я хочу сказать. А чтобы взаймы просить — у кого я тут попрошу? Нужда заставила, разве похож на человека, который будет левачить?!
— У тебя есть лицензия на такси?
— У меня есть один гектар земли в аренде, хлопчатник выращиваю. Пусть Аллах даст долгих лет жизни нашему Великому Яшули, он сказал, что и семена от хлопка, который сдадим, отдаст нам. Наше пропитание от земли зависит. Я двадцать пять лет на колхозном тракторе отпахал. Не хотел возвращаться без лекарства. Баба моя волнуется, к этому времени я должен быть дома.
Капитан посмотрел на Абдуллу.
— И ты лекарства искал?
— В госпитале у меня сын лежит, в военном госпитале, я от него шел.
— А почему не предъявил документы?
— Не успел, не нашел сразу. Вот документ, — Абдулла положил на стол удостоверение, выданное театром. Капитан переводил взгляд с фотографии на Абдуллу, потом снова на фотографию. Чуть улыбнулся.
— Ай, артист, оказывается!
И передал удостоверение прилизанному. Тот, словно желая показать свою значимость, стал внимательно разглядывать обложку, развернул, углубился в текст. А что там читать, три слова? Явно из КНБ. Может, знает, что у Гулназара Гараева родственник — заслуженный артист? Наверняка знает, в их конторе все про всех должно быть известно, до седьмого колена.
Прилизанный человек с правильным незаметным лицом вернул удостоверение капитану.
— Возьмите с них объяснительные и отпустите.
Встал и вышел, не взглянув на них.
Капитан сказал владельцу машины:
— Сейчас сюда приведут полицейского, стоявшего на посту, проведем очную ставку. Объяснительную напишешь потом.
— Что я сделал? — закричал человек из аула, испугавшись, видимо, непонятных и потому страшных слов «очная ставка». — Я на своей машине ехал!
— Ты создал опасность на пути следования Президента! — тоже закричал капитан. — И, повернувшись к двери, гаркнул изо всей мочи: — Где этот мудозвон постовой?! Он теперь баранов патрулировать будет!
В дверь постучали. Абдулла открыл и увидел самого себя. На нем серая пижама с красными полосками, голова выбрита. Под мышкой пестрый камень. Сбоку возник яркий луч, в его свете фигура двойника стала белой, будто в саван оделась, и даже волосы стали как хлопковый пух, готовый исчезнуть от легкого дуновения.
Только этого не хватало! Саван во сне! Говорят, после смерти душа человека несколько дней бродит между домом и кладбищем. Или сон предупреждает, что Абдулла приговорен, или уже умер, и это его душа уже бродит неприкаянная, покоя не найдет. Все это от страха. Нельзя сдаваться, надо решиться, наконец, на поступок. Потому что снова возник этот пестрый камень.
Когда-то и где-то он слышал, что сон, которому не дали толкование, все равно что непрочитанное письмо. Точно так же и дело, не доведенное до конца. Нет, он должен скинуть проклятый камень с вершины и избавиться от него раз и навсегда!
Абдулла на этот раз выбрал кружной маршрут, чтобы избежать дороги, по которой приезжал к холмам Великий Яшули. Путь оказался долгим, и он даже забыл о дурном сне с саваном, о суеверном наваждении. Почудилось, что просто бродит по ложбинам и взгоркам, радуясь весеннему дню, физической нагрузке, как говорится, усталый, но довольный. Поднявшись на вершину одного из холмов, услышал собачий лай и мгновенно вернулся в прежнее состояние загнанного в ловушку. Опять собаки! Все повторяется, как в заколдованном круге.
На этот раз не пастушеские псы. Он увидел двух солдат, слаженно бегущих по краю ложбины. Один из них в вытянутой правой руке держал, наверно, поводок — собаки не видно, но по наклону солдатской фигуры чувствуется, как она тянет вперед, рвется по следу. Его следу!
Абдулла бросился в ложбину, инстинкт повел в укрытие. Отдышавшись, спохватился: если собаку спустят с поводка, она его найдет и растерзает, никто не увидит, не успеет оттащить.
Он побежал наверх, на вершину, слыша за спиной отдаленный лай и рычание. Обернувшись, увидел на той стороне солдат. Один из них, размахивая руками, закричал:
— Стой! Не двигайся! Побежишь, он тебе жопу оторвет!
Абдулла замер. Из ложбины послышалось рычание и вылетела черная овчарка. Солдаты наперебой завопили:
— Аждар! Сидеть! Сидеть! Кому я сказал!
Черный пес резко остановился, слегка проехав лапами по траве, и заскулил, будто жалуясь, что не дают расправиться с законной добычей. Затем сел и стал лаять. Абдулла старался не смотреть на него, боясь, что взглядом может разозлить, спровоцировать. Из ложбины, пыхтя, поднялись солдаты. Впереди — чернолицый, как негр, ефрейтор. Наставил автомат и стал орать:
— Дернешься — застрелю! Имею права. Руки вверх, подними руки, я тебе говорю! Ораз, иди проверь его! Не бойся, иди, у тебя же дубинка.
Тот, кого звали Оразом, вытащил из чехла на поясе дубинку и поднял над головой. Другого оружия у него не было.
— Да крепче ты держи дубинку! — командовал ефрейтор. — Начнет сопротивляться, дай ему по башке. Стой, не так! В правую руку бери дубинку, а левой рукой обыщи карманы. Эй, а ты не шевелись, я голову твою на мушке держу!
Собака, примолкшая, снова залаяла.
Ораз в карманы не полез, постеснялся, наверно, а начал их обхлопывать.
— Яшули, у вас покурить не найдется?
— Просить курить запрещается! — закричал чернолицый ефрейтор.
— Да ладно тебе, командир, — сказал Ораз.
— В боковом кармане должна быть пачка, сам я не курящий.
— А если сам не курящий, почему тогда носишь с собой?!
Ефрейтор задергал автоматом.
— Ораз! Отставить! Сигареты брось сюда, он пытается подкупить нас.
— Никакого оружия у него нет.
Ораз с жадностью посмотрел на пачку сигарет.
— Можно, я закурю, не заставляй же меня мучиться, ей богу.
— А если там взрывчатка? Хочешь сдохнуть тут, как собака? Дай ему, пусть сам откроет!
Ораз отдал пачку Абдулле. Абдулла вскрыл ее и бросил в сторону ефрейтора. Тот поднял, взвесил на ладони, понюхал.
— Да, на самом деле курево.
Ораз достал из кармана спички. Ефрейтор вроде немного успокоился.
— Что тут делаешь?
— Гуляю!
— Интересный человек! Люди в городе гуляют! В парке культурно отдыхают! Разве мало тебе места в городе? Кто здесь гуляет? Зачем?
— Есть у меня дело.
— Какое тут может быть дело? Говори!
Ефрейтор опять направил на Абдуллу автомат.
— Ну!
— Да, ребята, от вас никакой тайны не скроешь.
— Не называй нас ребятами, мы — солдаты! Служим родине и Президенту!
— Молодцы.
— Ну говори, с какой целью здесь ходишь?
— Скажу, скажу… Когда был студентом, мы тут с одной девушкой гуляли. Как наступала весна, гуляли по этим холмам. Трава была до колен, не так, как в этом году…
— А потом чем занимались?
— Ждали наступления следующей весны.
— Так не пойдет… Говори правду!
— Командир, давай уже закурим! — чуть не взмолился Ораз.
— Да возьми ты, надоел уже!
Ораз налету поймал пачку, вытер пальцы о гимнастерку, достал сигарету, раскурил, сделал две затяжки и закрыл глаза, замычав от наслаждения.
— Ораз, мешаешь допросу!
— После окончания института девушка моя погибла, под машину попала. И с тех пор, как я оказываюсь в столице, прихожу сюда, а когда сильно расстраиваюсь, бывает, что и закурю…
— Сейчас здесь запрещено посторонним находиться!
— Разве? — удивился Абдулла. — Это же не пограничная зона.
— Не задавай лишних вопросов! Сказали, что запрещено — значит, запрещено!
Ораз курил, по-прежнему закрыв глаза.
— Имя свое скажи, фамилию, где работаешь! — потребовал ефрейтор.
— А что если не скажу?
— Попробуй только! Отведем в комендатуру — там не то что заговоришь — запоешь! Эй, Ораз, посмотри внимательней, тебе этот человек никого не напоминает?
— Я лично хочу сказать, что этот яшули ни на кого, кроме себя, не похож, — глубокомысленно изрек Ораз с блаженной улыбкой на лице.
— Пусть на кладбище меня свезут, но он точно на кого-то похож!
— Главное, чтобы на террориста не был похож.
— Ты не артист случайно? — упорствовал ефрейтор. Но не настороженно-враждебно, как прежде, а с каким-то радостным азартом. — Где-то я видел тебя. В кино, что ли, а может быть, по телевизору? Точно, видел раньше!
— Да, и некоторые другие люди путают меня с каким-то артистом, не помню, как его зовут, — попытался увести его в сторону Абдулла.
— Бывает, — поддержал его ефрейтор. Но с пути, тем не менее, не сбился. — Черт возьми, никак сейчас не могу вспомнить имя того артиста!
Ефрейтор аж стал бить себя кулаком по лбу.
— По телевизору, в одном спектакле я тебя видел!..
— Да не меня, а того артиста. И я тебе так скажу: артисты, они ведь гримируются. Сегодня он на одного человека похож, а завтра — на другого.
— Да нет же, ты это был! На одной красивой девушке хотел жениться, правильно? А она в день свадьбы убежала с другим. Когда тебе сказали, ты закричал: «Убью!» Поверил теперь, что я видел?
— Если артист сказал, то не может быть правдой, — продолжал глубокомысленные рассуждения Ораз. — Так и говорят: играл роль.
— Та проститутка осрамила тебя на весь мир, и твои слова, что убьешь ее, мне понравились. — Ефрейтор был не согласен с Оразом. — Если убьешь изменницу, на тебя грех не падет. Нельзя давать себя обманывать бабской породе!
Абдулла невольно улыбнулся. Как же сочетается в этом простом аульном парне наивная вера в то, что разыгрывается в кино, на экране телевизора, с истовой подозрительностью, службистским рвением и служебным хамством. Видано ли, чтобы молодой туркмен «тыкал» человеку, почти вдвое старше его? Но если у тебя в руках автомат и тебе велено задерживать всех «подозрительных», то все восточное воспитание и якобы исконное уважение к старшим, оказывается, мгновенно летит ко всем чертям. Не у всех, конечно, Ораз, сразу видно, не такой. А этому навесили ефрейторские лычки — так он готов первого встречного пристрелить. Если завтра звание сержанта дадут — родного отца сдаст в комендатуру.
— Я учитель истории, в сельской школе работаю, — сказал Абдулла. — Мы приехали на конференцию. Так что, ребята, мне надо туда торопиться. Тема конференции: «Наш Президент как основатель новой истории».
— Ух ты! — открыл рот Ораз.
Однако на ефрейтора, как ни странно, слова Абдуллы не произвели особого впечатления. Абдулла-то думал, что он встанет чуть ли не по стойке «смирно». Ничего подобного. И это тоже черта подобных людей. Они хорошо знают, что за чрезмерное служебное рвение им никто слова порицания не скажет. Их девиз: лучше перебдеть, чем недобдеть. Смешно, конечно… пока не попадешь им в руки.
— По тому, как ты одет, больше похож на артиста, чем на учителя, — заключил ефрейтор. Достал из нагрудного кармана гимнастерки блокнот и карандаш. — Адрес свой назови!
— Зачем тебе адрес, командир? — вмешался Ораз. — Видно же, что хороший человек.
— Да, заткнись ты! А ты, — наставил он карандаш на Абдуллу, — предъяви документы.
— В гостинице остались мои документы.
— Устно сообщи.
Абдулла понял, что дразнить дурака нельзя ни в коем случае. Отведет в комендатуру — выбирайся потом оттуда. И черт их знает, зачем они сюда караул поставили, почему теперь здесь запретная зона. Если попадет в комендатуру, закрутится история. Вчера его президентская охрана схватила, сегодня задержали в запретной зоне. Одно к одному. Не успеешь оглянуться, как объявят террористом.
— Ты что, имя-фамилию забыл!
— Записывай, братишка, записывай. Из района Гарагыр, тридцатая школа. А фамилия моя, это… Гаибов. Записал? Так и надо писать — Гаибов.
— Ты что, свою фамилию плохо знаешь?
— Я-то знаю, а вот ты можешь не так записать, — слегка перешел в наступление Абдулла, понимая, что допустил промах. Про конференцию он правду сказал. И есть там учитель из Гарагырского района — Гаиб Шаларов, институтский товарищ Сельби, вчера он приходил к ним чай пить. Сельби — тоже участница конференции. И если начнут копать, то беднягу Гаиба легко вычислят. Д-да, заварил он кашу, на пустом месте себя и других впутал в историю… историк хренов… Ну это же какая-то напасть, цепь событий-нелепостей. Неужели они выстроились случайно?
Крик ефрейтора вернул его к действительности:
— Сколько тебя ждать?!
— Я же сказал…
— Фамилию назвал, а имя — нет. Гаибов… дальше как.
— Гаибов Абдулла…
— Точно! — воскликнул ефрейтор и засмеялся от радости. — Абдулла! Того артиста тоже зовут Абдулла, надо же! И зовут тебя Абдулла, и сам ты похож на него. Но у того фамилия не Гаибов…
Ефрейтор запихнул карандаш и блокнот в карман.
— Никак не могу вспомнить фамилию! Ораз, ты же смотрел то кино! Когда он шел убивать девушку, а его полицейские зацапали.
— Я играм-постановкам не верю, — веско сказал Ораз. — И тебе, командир, не советую. Все это брехня! Не зря же их спектакль называется игра.
— Конечно, брехня, — согласился, наконец, ефрейтор. — Игра. Но иногда играют так, что нельзя не поверить. Ну скажи, так ведь?!
— Все равно не верю, — ответил несгибаемый Ораз.
— Ладно, — повернулся ефрейтор. — Иди. Без документов на улицу выходить нельзя. И не хвастайся, что в важной конференции участвуешь. Никто не имеет права нарушать правила, установленные Президентом. Понятно?
— Спасибо, — сказал Абдулла и стал озираться по сторонам, боясь собаки.
— Ораз! — приказал ефрейтор. — Придержи Аждара!
Абдулла отошел шагов на сорок-пятьдесят, когда услышал сзади крик:
— Вспомнил! Нурыев его фамилия! Нурыев Абдулла!
Абдулла пошатнулся, будто его по ногам ударили.
Абдулла, Сельби и Айдым смотрели новости Туркменского ТВ. Обычно они предпочитали Российское ТВ, которое ловили по спутниковой антенне. Но сегодня Сельби ждала, что покажут сюжет об их конференции, той самой: «Наш Президент как основатель новой истории». Внезапно передача прервалась на полуслове, и на экране появился титр: «Экстренное сообщение».
Затем возник суровый диктор и сообщил: «Сегодня Комитет национальной безопасности задержал банду преступников-террористов, выступивших против нашей государственной независимости и национальной свободы и суверенитета. Ими была предпринята попытка покушения на жизнь Президента — гаранта народного единства, мирной жизни и процветания страны. Преступные намерения международных террористов сорваны. Всемогущий Аллах сохранил под своей сенью нашего национального лидера, чья мудрость, справедливость и доброта снискали ему уважение во всем мире. Более подробную информацию мы передадим через два часа по радио и телевидению».
Абдулла опустил ложку не в тарелку с супом, а в пиалу с чаем. Дочь захихикала.
— Мама, хорошенький подарочек преподнесли вашей конференции, поздравляю!
— Замолчи! — Сельби вытащила супную ложку из чая. Абдулла сидел как парализованный, уставясь на пустой экран. — Айдым, куда ты, сиди на месте.
— Я во двор, Оля должна подойти, мы в сквере будем.
— Сиди дома, не выходи никуда, позвони и скажи Оле, чтобы она тоже никуда не выходила. Сейчас облавы по всему городу начнутся. Слышишь, что я тебе говорю!
Сельби встала вслед за дочерью, они продолжали спорить. Айдым говорила по-русски.
— Мама, тебе сейчас надо радоваться, пуститься в пляс! Всемогущий Аллах дал всем понять, что наш Великий Яшули вечен. Он сильнее даже Кащея и должен скоро стать героем новых сказок! Мы сейчас выйдем на улицу и будем всенародно радоваться!
— Абдулла! — позвала жена. — Может, ты укоротишь язык этой девчонке?
— Ты, по-моему, все уже ей сказала.
Айдым вышла на лестницу, Сельби — за ней. «Спорят… — подумал он. — Нашли о чем спорить… Они еще не знают, какая настоящая беда их ждет».
Немного времени — и солдаты доложат коменданту, комендант — в службу охраны Президента. И тогда через частый гребень пропустят всех участников конференции — найдут учителя Габиева, именем которого он назвался, через него — Сельби Нурыеву, и в конце цепочки схватят Абдуллу Нурыева. И посадят на цепь. Его, того самого человека, который с непонятными намерениями бродил по холмам и с конспиративными целями назвался именем честного учителя истории из сельского района. Скорее всего, покушение уже свершилось, когда солдаты задержали его на холмах. Никакой запретной зоны там нет — просто солдат послали прочесывать окрестности. На всякий случай. Чудо, что они его отпустили. Наверно, солдаты и сами не знали о попытке покушения. Просто им велели задерживать всех подозрительных. Знай они о теракте, не то что Абдуллу — собаку свою сдали бы в КНБ.
Все-таки есть шанс. Если солдаты, вернувшись с обхода, узнают о попытке покушения на Президента — будут молчать, что отпустили подозрительного. Ведь иначе им крепко не поздоровится. Хватит соображения затаиться, даже у ефрейтора. Если нет, Ораз подскажет. Он вроде бы чмо чмом, а парнишка себе на уме, с хитринкой.
Второе сообщение начали передавать в девять часов вечера.
«Сегодня утром, в 7 часов 19 минут, была предпринята попытка покушения на жизнь главы государства, Президента республики, нашего Великого Вождя, Отца Всех Туркмен, являющегося опорой национального единства и всеобщего благоденствия. Преступные намерения международных террористов сорваны. Всемогущий Аллах сохранил под своей сенью нашего национального лидера, чья мудрость, справедливость и доброта снискали ему уважение во всем мире. Комитет национальной безопасности задержал банду преступников-террористов, выступивших против государственной независимости и национального суверенитета. На дороге, по которой руководитель государства следовал в свою резиденцию, они заложили под водоотводным мостом взрывное устройство. (На экране появилась воронка глубиной полтора-два метра, заваленная обломками бетонной трубы.) По данным экспертов, его мощность равна пятидесяти килограммам в тротиловом эквиваленте. Бомбу привели в действие при помощи радиоуправляемого устройства с расстояния в сто метров, из двора водонапорной станции. По данным предварительного следствия, террористы приехали сюда на двух автомобилях за два часа до намеченного теракта, убили сторожа и заложили заряд в водоотводную трубу. Есть основания предполагать, что в тот миг, когда автомобиль Президента проезжал через мост, руки злоумышленников дрогнули, что даже в их черные души проникло сознание тяжкого греха, ибо, покушаясь на жизнь человека, обладающего мудростью пророка, они обрекают себя на вечное проклятие народа. Взрыв прогремел после того, как машина Отца Всех Туркмен миновала опасное место.
Дорогие соотечественники! Мы только что информировали вас о том, что всемогущий Аллах сохранил под своей сенью живым и невредимым главу нашего государства, увенчанного мудростью пророка. А теперь вы услышите, каким образом свершилось это чудо, из уст самого Президента. Сразу же после сорвавшегося покушения пророкоподобный Великий Вождь в главном дворце дал интервью трем журналистам государственного радио, телевидения и государственной информационной службы. Сейчас мы услышим его голос, проникнутый горячей любовью к нам, простым людям великой страны!»
Под торжественную музыку всплыл на экранах Дворец, пышные интерьеры и, наконец, сам Великий Яшули, восседающий в золотом кресле за длинным столом, утопающим в цветах. По его виду никак нельзя сказать, что человек только что пережил покушение. Вначале улыбался, а затем засмеялся:
— Меня не было в той машине! — начал он свой непринужденный рассказ. — А если б и находился, ничего со мной не могло случиться, вы же слышали. За что ни берутся эти недотепы, ничего у них не получается. Они работали на различных государственных должностях, и я их выгнал отовсюду за полную никчемность и воровство. Жалкая кучка неудачников, к тому же наркоманов! Расследование ведет специальная бригада во главе с генеральным прокурором. Многие преступники уже арестованы. Ни один из них не уйдет от возмездия. Как говорится, из-под семи слоев земли достанем, вытащим из нор.
Я хорошо знаю главного мерзавца, который организовал это позорище. И отца его хорошо знал, он работал председателем городского комитета КГБ. Когда меня избрали первым секретарем городского комитета партии, разбирался я в одном мутном деле. На младшего брата этого кагэбэшника поступила анонимка: мол, поддался религиозному дурману, сделал сыну обрезание. Оказалось, что анонимку написала жена председателя КГБ. И он знал об этом. Так и сказал мне: «Знаю. Надо провести проверку и наказать виновного. То есть родного брата!» Стоит ли удивляться, что в такой обстановке вырос отъявленный лицемер и негодяй?! Вначале в комсомоле работал, на побегушках. Потом поступил в высшую школу КГБ. Я его назначил куратором силовых структур. Так он тут же власть употребил во зло, издевался над невинными людьми, заводил уголовные дела, шантажировал. Мало того, из международных организаций мне передали информацию, что этот человек вовлечен в наркобизнес! Я тут же уволил его со всех постов, поручил проверить досконально все сигналы. Каюсь, проявил снисхождение, не приказал на время следствия упрятать в тюрьму. И вот чем он мне отплатил! Отец его был отъявленным мерзавцем, а сын и его превзошел. Да! Я ничего не скрывал и не буду скрывать от вас. Все узнаете в подробностях, в том числе и о помощи им из-за границы.
То, что Аллах хранит меня под своей сенью, мне было и раньше известно. Да! На этот раз он явил свое покровительство зримо. Утром я уже подходил к машине, когда меня что-то остановило. Теперь понимаю — знак свыше. А тогда я вдруг решил устроить проверку… Месяц назад дал приказ, чтоб посадили сосны на южных холмах. Мне доложили, что исполнено. Вы же знаете чиновников — их постоянно надо контролировать. Велел президентскому кортежу ехать без меня. А сам переоделся в куртку и джинсы, нацепил бороду, на глаза — темные очки, на голову — вот эту кепку… Кто догадается, что это я?!
(На экране возник человек с пышной бородой, в бейсболке, сидящий за рулем джипа. За экраном — раскатистый смех Великого Яшули.)
— Вспомните Гаруна аль Рашида, — заговорил он. — Великий правитель древности переодевался в платье простого горожанина и ходил по Багдаду, чтобы из первых рук знать, как и чем живут люди. А теперь поблагодарим Аллаха за то, что он не обходит милостями нашу страну, наш народ. Аминь!
Балаган, маскарад, — подумал Абдулла. — Как же покушение на главу государства сочетается с балаганом?
Диктор сообщил об окончании специального выпуска.
Лишь сейчас Абдулла почувствовал холод, охватывающий тело. Руки, оказывается, уже давно ледяные. До плеч. Стужа подбирается к груди, к сердцу.
Пустив теплую воду, подержал под ней руки и ничего не почувствовал. Включил горячую. То же самое.
Пришла с улицы Сельби.
Абдулла протянул к ней руки:
— Потрогай. Они холодные?
— Как же они могут быть холодными, раз ты мылся под горячей водой? — удивилась Сельби.
Рассказать бы ей, в чем дело. Но нельзя. Нельзя взваливать на нее страшный груз. Все равно под ним окажется. Так пусть хоть немного побудет в неведении.
— Сельби, оказывается, есть у нас люди, которые догадывались, что взорвется динамит.
— Не ляпни где-нибудь на улице. Ты, как и дочь, за языком не следишь. Не успеешь опомниться, как схватят и три шкуры спустят.
— Да я же вообще, не конкретно. Люди про обстановку общую говорили, — спохватился он.
— Никто не будет разбираться, общая — не общая. Не маленький, понимать должен. И не дай бог в огне, зажженном другими, сгорят ни в чем не повинные…
«Одним из них должен стать я. Но ведь и ты сгоришь, родная моя, — подумал с болью Абдулла. — Не успела успокоиться после беды с сыном — теперь обрушатся на твою голову беды непутевого мужа».
Сидеть дома и ждать, пока за ним придут, невозможно. Распирает. Надо выйти, хотя бы прогуляться.
— Дочь еле домой затащила, ты теперь куда-то собрался! — запричитала Сельби. — Люди дома сидят, высунуться боятся.
— Я ненадолго, вокруг дома пройдусь. Кто спросит, скажи, что пошел в театр.
— Какой театр, ты на часы глянь!
Абдулла вышел на дорогу, соединяющую три микрорайона. Все как прежде, тишина. Хоть и называется Ашхабад столицей, но столичного бурления вечерней и тем более ночной жизни в нем давно уже нет. После десяти часов на улицах только редкие прохожие. Кинотеатры давно закрыты, даже молодежь сидит у телевизоров. Раньше в парках гремела музыка на танцплощадках, по аллеям юноши и девушки гуляли, смех, флирт, знакомства, ожидание встреч — где теперь та особая атмосфера парков времен его молодости? Увы… При советском тоталитарном режиме летом возле кафе и магазинов ставились столы и стулья, кафе под открытым небом, как в Париже… — усмехнулся Абдулла. — Теперь запрещено. Даже на свадьбах после одиннадцати вечера приказано выключать музыку. Если соберутся на углу три-четыре человека, тут же появляется полицейский. Кстати, вот и он. С рацией в руках, с пистолетом на поясе.
— Где живешь?
— В Ашхабаде.
— Предъяви паспорт.
— Дома оставил.
— А где твой дом?
— Самый крайний в том ряду, вон тот подъезд, квартира номер… Вышел в магазин.
— Покупай, чего надо — и тут же двигай домой, не высовывайся.
— Спасибо, понял.
Абдулла пригляделся. Обычно возле поста «02», расположенного рядом с двумя мелкими магазинчиками и кафе, постоянно дежурили два человека. Сейчас — четверо. И вдоль всей улицы, насколько хватает глаз, патрулируют полицейские, выдерживая интервал в двадцать-тридцать шагов. И ни одного прохожего, кроме Абдуллы.
Он зашел в магазин, купил пачку жвачки. Вышел. Полицейский следил за ним. Абдулла направился к своему дому. Обогнул его и двинулся туда, куда вдруг решил непременно попасть.
Он шел к Джемал. Ему казалось, что рядом с ней станет легче, что хоть на краткий миг забудет про страх, избавится от гнетущего чувства тревоги. Через два микрорайона старых трехэтажек к ее дому вела широкая прямая улица. В стороне — темные узкие улочки, затененные густыми деревьями, запутанные в тупиках и лабиринтах. Абдулла будто в джунгли попал. Здесь и ясным днем потеряешься, собьешься с пути, а ночью черт ногу сломит или глаз выткнет. Окраинные жители Ашхабада с трудом приспосабливались к жизни в городских домах, без своих дворов, где и происходит их жизнь. Издавна обитатели квартир на первых этажах захватывали близлежащие кусочки земли под окнами, огораживали их немыслимыми стенами из проволоки, листов жести, спинок старых кроватей и прочего живописного хлама, высаживали колючие кустарники, а некоторые так держали там и злых собак. Гаражи для машин и мотоциклов ставились где попало и как попало, образуя дополнительные проулки и закоулки. Сейчас завоеванные дворики начали беспощадно сносить — Великий Яшули сказал, что Ашхабад должен стать беломраморной столицей, на зависть другим городам, с широкими и ясными проспектами.
А пока Абдулла продирался через проулки. Дважды упирался в тупик, два раза на него нападали собаки. Хорошо, никто с ружьем не выскочил и не огрел дубинкой, приняв за вора. В некоторых двориках, огороженных, словно крепости, горит свет, расставлены столы, стулья, посуда, но людей нет, никого не видно, будто провалились. Конец мая, жара, к вечеру поднимается удушливый смрад от разогревшегося за день асфальта. В такие вечера спасаются на улице, чай пьют в садиках, отдыхают на скамейках. Загнать в душные квартиры мог только телевизор — чрезвычайные сообщения о покушении на любимого руководителя.
Люди в тревоге, каждый думает, что с ним будет. Как не думать, если жизнь всех и каждого зависит от одного человека. Сумятица возникла в умах и в душах. Народ привык, что Великий Вождь подобен богу. Но на богов не покушаются, даже мысль такая никому не приходит. А раз посягнули, значит, не бог. Такой же смертный?
Благодаря его мудрому руководству в стране гражданский мир и согласие, нет кровавых конфликтов, грабежей. Случись что с ним, начнется неразбериха.
Она может начаться и сейчас. Людей поднять легко. Тысячи и тысячи получают к праздникам маленькие подарки-премии от имени Великого Яшули. Они привыкли к ним, ждут, строят планы и расчеты. Они хотят отблагодарить его, как могут. Как только стало известно, что отец Великого Яшули погиб на Великой Отечественной войне, тотчас комитеты ветеранов провели митинги и собрания с требованием присвоить ему звание Героя. За ними поднялись различные женсоветы и комитеты. Мать, родившая Великого Вождя, приведшего свой народ к счастливой и свободной жизни, должна быть объявлена Героиней и Священной Матерью — потребовали они.
Президент не мог противиться воле народа. Отец стал Героем, мать объявлена Святой Женщиной. В связи с чем женщины республики и ветераны войны получили денежные подарки. Быть может, в связи со счастливым избавлением от смертельной опасности нынче раздадут деньги уже всем без исключения? В любом случае можно ожидать волны народного гнева против злодеев-террористов. Или поднимут — или сама поднимется. Что она принесет — вот вопрос.
С другой стороны, эти люди недовольны Великим Яшули. Сносятся их сарайчики, закутки, дурацкие садики — Ашхабад должен стать беломраморной столицей с широкими светлыми улицами. Да, эти кварталы ужасны. Дома с уродливыми пристройками похожи на старую, изношенную одежду с заплатами. Но такую привычную, дорогую. До слез жаль с ней расставаться! Они привыкли к своей жизни, такой же убогой, как их жилища. Они просят их не трогать. Но Великий Яшули считает их людьми советской эпохи, ушедшей в прошлое. Как будто он сам не оттуда. Грусть, печаль и даже плач этих людей при расставании с прошлым не имеют значения для истории. Зато будет в истории белый город, созданный Великим Вождем.
И эти же люди будут благодарить и восхвалять Великого Яшули — вполне возможно, что искренне. Как артисты оперы и балета. Великий Яшули отменил оперу и балет в республике как искусство, не свойственное туркменам, чуждое их национальному духу и традициям. Бульдозерами снесли театр.
Люди, посвятившие себя сложнейшему из театральных дел, учившиеся, постигавшие его десятилетиями, остались без работы. Мало того — потеряли смысл жизни. Оказывается, занимались тем, чего нет и не должно быть. В Туркмении, по крайней мере.
Так вот, мастера оперы и балета стали писать и печатать в прессе открытые коллективные письма, восхваляющие мудрую политику Президента в области искусства.
Абдулла их не осуждает, не упрекает. Просто отмечает: факт есть факт.
Оттого, что ты выразишь свое недовольство, ничего не изменится.
Он вышел на улицу, разделяющую два микрорайона. Остановился под тутовником. В густой тени заметил силуэт женщины.
— Не меня ли ищешь, красавчик?
Абдулла опешил. Потом, на редкость быстро, сообразил, что он попал не куда-нибудь, а на известную в городе улицу проституток. Туркменские женщины, конечно, «исконно самые высоконравственные в мире», как утверждает наше телевидение, но проституция расцветает, невзирая на возрождение мусульманских обычаев и национальную духовность. Сам Великий Яшули говорил об этом: мол, специально выезжают за границу, торгуют телом. Только не упоминал ни разу, что в советские времена туркменские женщины никогда не выходили на панель.
— Ты не знаешь, что стряслось? Мужиков как будто земля проглотила. Ни одного клиента! И менты бегают, как злые собаки, всех девушек загребают. Какой-то зэк сбежал, что ли?
«Да ты что, телевизор не смотрела?» — хотел спросить Абдулла, но удержался. Значит, не смотрела. Она ведь «на работе».
Из глубокой тени на свет вышла молодая женщина высокого роста, не ниже Абдуллы. Волосы собраны на затылке, открывая длинную шею. С сильным, гибким телом, каждое движение которого подчеркивало профессиональную доступность.
— Ты говоришь так, будто знаешь меня, — удивлялся Абдулла.
— Упаси боже от знакомых! Норовят получить товар подешевле, да еще пристают с «душевными» разговорами, бля! Пошли бы они к черту!
— Как тебя зовут?
— Я же не спрашиваю твоего имени.
— Тогда назови цену.
— Сначала глянь на товар…
Она подошла вплотную, грудью прикоснулась к нему.
Абдулла знал, что ему этот товар не нужен, он никогда им не пользовался… Во-первых, удерживал страх подхватить что-нибудь, во-вторых, его многие знают, так что завтра на всех углах будут рассказывать, с кем он был, что делал и каковы его особенности во время этого самого… Тем не менее его охватило невольное волнение и возбуждение. Он даже стал прикидывать, сколько денег в кармане. Двадцать тысяч манатов. Как раз на баклажку кока-колы.
А уж на эту женщину требуется… много. Не из дешевых, духи, как у жен чиновниц. Абдулла вдруг засмеялся.
— Чему это ты радуешься?
— Один бедный актер в магазине увидел, как продавец отрезает покупателю увесистый кусок голландского сыра, и говорит: «Братишка, отрежь и мне…. тридцать граммов». А продавец ему в ответ: «Яшули, может, вам проще облизать то, что осталось на ноже?..»
— Понятно, считай, что и ты облизал нож.
— Увы, Аллах дал соловью красивый голос и пустое гнездо.
Женщина посмотрела на Абдуллу:
— Складно говоришь! Тебе бы на свадьбах тамадой работать. Хорошие деньги, между прочим, зарабатывают. На сыр точно хватит.
Джемал бросилась на шею Абдуллы, как только он переступил порог.
— Откуда идешь?
— Из дома.
— Смотрел телевизор? Великий Яшули выступал…
— Все видел, ничего не упустил.
— Что же это творится, а?
— В таких случаях говорят: не печалься, лучше съешь чего-нибудь вкусного, а меня чаем угости.
— А ну-ка, посмотри сюда, что-то не верится, что ты из дома идешь, — Джемал принюхалась. — Духами от тебя воняет… Точно! Шанель номер пять!
— Пешком шел, — засмеялся Абдулла. — По улице проституток, вот и пропах их духами.
— И ни одной не соблазнился?
— Сказал одной, что Аллах дал соловью красивый голос, но пустое гнездо. А она посоветовала тамадой работать, говорит, большие деньги стану зашибать.
— Да уж, у них глаз наметанный, сразу подобрала тебе роль.
— А знаешь! — вскричал Абдулла, пораженный мыслью.
— Ну, говори, что придумал.
— Проститутка нашла лучшее определение не только для меня, а для всех артистов. Ведь мы — вечные и постоянные тамады. Кто такой тамада? Посмотреть со стороны — вроде бы главный человек на свадьбе. Он постоянно говорит речи, громче всех смеется, на него все смотрят, девушки хихикают, он их обнимает, то одну, то другую… И все — вроде. И все — как бы. На самом-то деле главный — человек, который оплачивает свадьбу…
— Ну, ты циник, — протянула Джемал. — Свадьбу оплатили родители. Они и без того главные. А самые главные, чтоб ты знал, жених и невеста!
— Ну, это само собой разумеется.
— В принципе, конечно, ты здорово сказал: мы — вроде бы главные. Всегда на виду — и всегда вроде бы… Обслуга.
В комнате работал телевизор. Почтенный пожилой туркмен в огромной папахе, с густой бородой, грозил с экрана: «Ты сукин сын, подлец! Ишак поганый, посмевший лягнуть своего хозяина! Кто ты такой, чтоб поднимать руку на нашего Великого Сердара, которым гордится весь народ?! Тьфу тебе в лицо! Тебя надо застрелить, как бешеную собаку, а труп твой отдать шакалам на растерзание!»
Началось то, о чем и думал по дороге Абдулла, — поднимают волну народного гнева.
Джемал выключила телевизор.
— Были уверены, что живем в мирной стране. Теперь и до нас докатилось. Не дай бог придут исламисты. Под чадрой заставят ходить!
— Туркмены никогда не были фанатиками. Кто тебе сказал, что придут исламисты?
— Нутром чую. Таган только что звонил, я ему сказала, а он, как и ты, удивился. Мол, никогда у нас такого не будет. Мол, исламисты там, где псевдодемократия. А у нас мулл учит, наставляет и назначает сам Великий Яшули, и они не посмеют подняться против него. Поэтому надо молить Аллаха, чтобы он дольше сохранял под своей сенью нашего Великого Яшули. А что, разве не так?
— Таган всегда правильные вещи говорит.
— Абдулла, сейчас не время для иронии.
— Правильно!
— И не улыбайся так. То, что хочет поставить Таган, прежде всего с нами связано. Во-первых, главные роли — наши. Во-вторых, спектакль про Великого Вождя как раз вовремя — для всех…
— Это тоже Таган сказал?
— Нет, я сама так думаю.
Абдулла не мог удержаться от улыбки. Умиляла расчетливость Джемал в сочетании с патетикой. Совершенно искренней.
— Да ладно, хватит. Расскажи лучше, как дочка.
— Ох, требует компьютер купить!.
— Молодец, девочка.
— Ну ладно, соловей ты наш, — поднялась Джемал. — Не буду я тебя баснями кормить!
И направилась на кухню. Абдулла, положив под голову две маленькие подушечки, устроился на диване. Джемал, вернувшаяся с чайникам в руках, подняла крик.
— Не вздумай спать! Хватит с меня, поднимайся!
Видя, что он и не собирается, выдернула из-под головы подушки. Абдулла встал.
— Вот заснуть бы сейчас надолго. Пусть года пройдут, а ты спишь! Пусть весь мир перевернется, пусть земля треснет, а ты спишь. И просыпаешься лет через двадцать, а то и через пятьдесят, а?
— На здоровье! И засыпай, и просыпайся, но только у себя дома.
— Помнишь, как мы были на гастролях в Кизил-Арвате? Только из Мары вернулись, очень уставшими были, а нам сказали, что еще на неделю в Кизил-Арват надо ехать?
— Помню, конечно, тогда мы чуть не изжарились. В Мары хоть арыки есть, река есть, а в Кизил-Арвате ни воды, ни тени… из пустыни суховей — жуть!
— Помнишь, мы однажды видели мираж? Ты тогда сказала: «Если б знала, что тот серый туман на горизонте, не мираж, а вода, то доползла бы до нее по горячим пескам».
— Может, и говорила…
— А еще сказала: «Теперь по-настоящему верю, что можно погибнуть, погнавшись за миражом». А помнишь, что я ответил?
— Ой, да хватит голову морочить! — засмеялась Джемал. Видно было, что сладко вспомнить.
— Я тогда сказал: «Если есть хотя бы одно живое существо, которого не обманывает мираж, то это наверняка верблюд». И объяснил: верблюд смотрит сверху. При взгляде сверху миражей не бывает. Но есть, оказывается, одна вещь, которая не дошла тогда до моего ума.
— У тебя других тем, кроме верблюда, уже не осталось?
— Да послушай же ты! Не хочется верить, что на горизонте нет воды. А вера означает, что ты согласен на смерть, согласен обманываться миражом, надеясь на что-то. Верблюд — мудрец нашего народа. Когда спросили у верблюда, почему у него шея кривая, он ответил: «А разве у меня есть что-то прямое?» Вот и мысль одна пришла мне в голову. Надо слово «мираж» заменить словом «иллюзия». И совсем другой смысл получится. Иллюзия нужна для тех, кто не знает, что у них шея кривая. Иллюзия — это когда страус зарывает голову в песок при малейшей опасности и думает, что спрятался. Туркмены про это говорят: «Пусть волк мне задницу съест, лишь бы глаза мои этого не видели».
— Однажды человека попросили сказать о чем-нибудь большом, значительном, и он сказал: «Верблюд!» — засмеялась Джемал.
— И ты до сих пор была для меня иллюзией, — сказал он, приобнимая ее.
— Перестань, пожалуйста, — Джемал вырвалась. — И не надо нам таких разговоров, договорились?
Комитетчики пришли за ним утром.
Ему опять снился сон. Он сидит на пестром камне, а на него наползает полчище клещей с плоскими красноватыми спинками. Всю землю покрыли — трава шевелилась, как от легкого ветра. Они затопили его, как вода, полезли вверх по ногам. Абдулла панически стряхивал их с себя, чувствуя, как тело охватывает жар, словно от ядовитых укусов. Он проснулся в ужасе, не веря, что это был лишь сон. Простыня мокрая, а руки — словно раскаленные железные прутья.
В доме было тихо. Дочь и жена в школе. Абдулла достал лед из холодильника, сжал в ладонях. Руки охватило стужей, но жар не спадал. Это не то, что говорят: «Бросает то в жар, то в холод». Он испытывал леденящий холод и жар одновременно.
Бросил взгляд на часы. Уже девять. В десять ему надо быть в театре. Абдулла поспешно стал собираться.
Раздался звонок в дверь. Посмотрел в глазок: на площадке спокойно стояли трое в штатском. Похожие друг на друга, как солдаты. На улице жара, а они в пиджаках. Абдулла открыл дверь.
Тот, который был впереди, спросил:
— Вы Нурыев Абдулла?
Голос, как у того ефрейтора с холмов.
— Да, он самый…
Человек вытащил удостоверение в синей обложке, раскрыл его:
— Майор комитета национальной безопасности…. — фамилия до сознания Абдуллы не дошла. — Вам надо проехать с нами.
— Вещи брать?
— Нет, только паспорт.
Абдуллу посадили в белую «Ладу».
Машина притормозила у здания бывшей медицинской академии. Великий Яшули ее создал — он же ее и закрыл. Точно так же создал сельскохозяйственную академию — и точно так же ликвидировал. И еще две академии упразднил. Остались академия полиции и военная академия, носящие его имя. Помнится, академики медицины благодарили Великого Яшули за заботу о национальной науке и обещали направить все силы на то, чтобы изготавливать лекарства только из растений, произрастающих в стране. И еще просили заменить иностранное слово «медицина» словом «лукманство». Но вывеску «Академия лукманства» повесить не успели — академию упразднили вместе с академиками. В народе шепчутся: после того, как Великого Яшули дважды оперировали за границей. Здание передали генеральной прокуратуре.
В огромном вестибюле бывшей академии дежурили три солдата. Мундиры сидят как влитые, белые ремни, зеленые береты, высокие ботинки, на рукавах шевроны «Служба охраны Президента». При виде майора вытянулись по стойке «смирно».
Абдуллу провели через вестибюль по коридору, открыли высокие двустворчатые деревянные двери. В просторной приемной никого не оказалось. Майор завел его в кабинет и ушел, ни слова не сказав, не доложив.
— Проходите, садитесь, — негромко сказал человек за письменным столом у окна, показывая на стул перед ним. И углубился в бумаги.
Абдулла сел. Человек не поднимал головы, не обращал на него внимания. Психологический прием такой, догадался Абдулла, в книгах читал.
Он вначале решил, что это тот самый, прилизанный, который молча сидел на допросе при задержании у банка, а потом приказал взять с них объяснительные и отпустить. Правда, у этого на носу очки в золотой оправе, а тот был точно без очков. Нет, конечно, другой, все люди из органов похожи друг на друга. Или страх перед ними, сидящий в Абдулле, делает их лица неразличимыми? Но этого человека Абдулла видел. И не раз. Часто замечал на собраниях, совещаниях, которые показывали по телевизору. Когда Великий Яшули произносил речи, чиновники старательно записывали его указания в свои блокноты. А этот человек ничего не записывал. Что было странно, обращало внимание. Потому и запомнился Абдулле.
Человек вытащил из папки с твердым переплетом два листа бумаги, папку отодвинул в сторону, а листки положил перед собой:
— Я главный следователь Генеральной прокуратуры Айдогдыев. Ты — Нурыев Абдулла.
Он не спрашивал, утверждал. Но Абдулла ответил:
— Да.
— Артист государственного драматического театра.
— Заслуженный артист.
— Паспорт с собой?
— При себе.
Открыв паспорт Абдуллы, смотрел долго, как пограничник. Разве что не обнюхивал, как собака-ищейка. Абдулла заметил, что веки у него красноватые.
Положив паспорт на папку, предупредил:
— На мои вопросы нужно дать краткие ответы.
— Ясно.
— Знаком ли с Гулназаром Гараевым?
Абдулла опешил. Всего ожидал, но не этого. На всякий случай переспросил:
— Гулназар Гараев?
— Бывший сотрудник комитета национальной безопасности, бывший полковник Гулназар Гараев.
«Бывший»! Когда Гулназар стал «бывшим»?
— Да, знаю. Двоюродный брат моей жены, у них матери — родные сестры.
— Двадцать шестого числа с сотового телефона Гараева был сделан звонок на ваш домашний телефон. Ты разговаривал?
— Нет, не я…
— А кто?
— Наверно, Сельби… Жена, он ей брат.
— О чем говорили?
— Она мне не сказала. Не сказала даже, что был звонок. Родственникам всегда есть о чем поговорить.
— А вот это… — Айдогдыев взял в руки верхний лист бумаги. — Ты написал в объяснительной от двадцать девятого числа, что ты возвращался от сына, который находился в госпитале.
— Да, правильно.
— Но не указал, когда и в каком состоянии твой сын попал в госпиталь.
— Не потребовали объяснений по поводу сына, а то б написал, конечно.
— О чем с сыном говорили?
— Никакого разговора и не было. Сын передал через дежурную, что выйти не может.
— Почему?
— Не знаю.
— К сыну ты потом ходил?
— Нет, мать его чуть ли не каждый день навещает. Если правду сказать, то я немного в обиде на сына…
— Какие у вас отношения с Гулназаром Гараевым?
— Можно сказать, неопределенные. Бывал у них на семейных праздниках. Если встретимся случайно на улице, говорим «привет» и расходимся. Общих интересов у нас нет. Он не ходит в театр, а я… не интересуюсь его работой.
— Кто устраивал сына в госпиталь?
— Сельби меня попросила, чтобы я не вмешивался в это дело.
— Вы говорили, что имеете обиду на сына…
— Обидой назвать трудно, похоже больше на ослиный каприз. Или у нас еще говорят: обидевшись на блоху, сжег одеяло.
— Давай лучше поговорим о блохе, которая заставила сжечь одеяло.
Слово за слово, Абдулла рассказал обо всем, что произошло возле усадьбы Реджепа Шалы.
— Сын твой в течение месяца, который он провел в госпитале…
— Сын и сейчас в госпитале, оставили его, чтобы оформительскими работами занимался, он художественное училище окончил…
— Сын твой в течение месяца, который он провел в госпитале, — повторил следователь, повысив голос, — не перестал употреблять наркотики, перешел на героин. Ты знал об этом?
— Не может быть! — крикнул Абдулла. — Жена говорила, что он идет на поправку!
Айдогдыев отодвинул в сторону бумаги и направил взор на бюст Великого Яшули.
— Был ли у тебя в жизни момент, когда ты бы засомневался в этом человеке?
— Нет! — поспешно ответил Абудлла.
— Чем глубже вера в величие нашего Сердара, тем глубже мы осознаем, насколько гнусно преступление, преступный замысел выродков, покушавшихся на его жизнь.
— Правильно!
— Прежде чем кричать «правильно!», нужно задать себе вопрос: если я верю, что величие нашего Сердара неколебимо, то что я могу сделать, чтобы защитить и укрепить эту веру? Кричать «Да здравствует Великий Яшули!» легко. А как убедить людей, что ты кричишь от души? Чтобы тебе поверили?
Айдогдыев слегка откинулся на стуле. Помолчал.
— С детства помню: когда выходил из дома старейшина нашего рода, все женщины и девушки тут же скрывались. Они делали это не из страха, а из чувства глубочайшего уважения. Они этим выражали уважение — не словами. У них в крови знание и убеждение: авторитет рода в округе зависит от того, насколько уважаем своими же людьми глава рода. Выяснить, как готовилось покушение на Великого Яшули, выявить и арестовать заговорщиков — наша задача, и мы с ней справимся. Что требуется от вас? Для того чтобы любовь и уважение, питаемое вами к Великому Яшули, не дали трещину, вы должны понимать, насколько необходима наша работа. И нам приятно будет осознавать, что мы действуем, что мы беспощадно караем врагов вашим именем, именем народа, исходя из чаяний народа. Правильно?
— Правильно.
Айдогдыев придвинул бумаги к себе, горько улыбнулся.
— Слово «правильно» ко многому обязывает, ты понимаешь это?
— Там, где следует понимать, придется понимать, товарищ Айдогдыев.
— Ты поверишь, если тебе скажут, что Гулназар Гараев приносил твоему сыну наркотики в госпиталь?
— Да вы что? — рассмеялся Абдулла.
Айдогдыев смотрел на него не мигая.
— Да что вы? — повторил Абдулла. — Вы это серьезно?
Следователь молчал.
Абдулла разволновался.
— Да это же в голове не укладывается! Хыдыр же его племянник! Не может быть!
— В нашей практике все бывает, — сказал, наконец, Айдогдыев. И снова замолчал.
— Нет, вы подумайте, — заторопился Абдулла. — Какой ему интерес? Я понимаю, таким людям, как Реджеп Шалла, это выгодно. У них это система — сажать мальчишек на иглу и делать их них рабов. А Гулназар тут при чем? Где логика? У актеров есть выражение — понять логику характера. Чтобы правдиво передать образ героя, надо понять логику его характера. Иначе — ерунда получится, никто не поверит. Сила образа в том и заключается, что он должен соответствовать логике. Но тут, извините, ничего не сходится.
— А преступление само по себе вообще не соответствует логике жизни.
— Логике жизни — может быть. А логика отдельного человека — совсем другое.
— Пока ты сжигал одеяло, разозлившись на блоху, Гулназар Гараев прибрал к рукам твоего сына. И сын твой не отрицает… — При этих словах следователь поднял второй лист бумаги и положил его обратно в папку. — Как ты думаешь, с какой целью?
— И в голову не приходит!
— Мы дадим тебе время, чтобы подумал.
— А сына я могу увидеть?
— Если будет необходимость — увидишь.
Айдогдыев оттолкнул от себя папку.
Открылась дверь. Абдулла подумал, что сына привели, оглянулся в тревоге и ожидании. У дверей стоял солдат.
— Уведите, — приказал Айдогдыев.
Солдаты с автоматами повели Абдуллу по новой, только что построенной галерее, соединяющей бывшую медицинскую академию с соседним зданием. Во дворе он огляделся. Ашхабадцы уже привыкли, что прокуратура, МВД и КГБ захватывают близлежащие дома, создавая комплексы, превращая их в цитадель. Сейчас Абдулла с удивлением заметил, что Генеральная прокуратура, оказывается, соединена со зданием Демократической партии, возглавляемой самим Великим Яшули. Не то подразумевается, что прокуратура стоит на защите демократии, не то опирается в своей деятельности на демократию. Если бы в этот момент кто-нибудь выглянул из окон Демократической партии, он мог бы видеть, как выводят Абдуллу. А может быть, даже и узнал его. Абдуллу недавно приглашали туда, беседовали, говорили, что если такие известные народу артисты вступят в ряды, то это станет ярким подтверждением торжества демократии в Туркменистане.
Абдулла горько улыбнулся: теперь великое торжество останется без его персоны.
Через незаметную дверь они попали на асфальтированную площадку, огороженную черными жестяными листами. Здесь стоял джип. Солдаты впихнули в него Абдуллу, сами сели с двух сторон. Шофер даже головы не повернул. Машина не трогалась с места. Шофер и солдаты молчали. Абдулла ощутил, как холодеют ладони, и начал злиться на себя. Говорят, от страха вянут цветы, но он же не цветок. Он просто трус. Причем с детства. Мама рассказывала, что совсем маленьким, испугавшись чего-нибудь, он замирал, словно бездыханный синий камень, пугая отца и мать до смерти. До трех лет продолжалось, а потом прекратилось.
На площадке появился офицер в зеленом берете, сел на переднее сиденье, положил коричневую папку на колени и задвинул штору на боковом окне. То же самое сделали шофер и солдаты по бокам от Абдуллы. Машина тронулась.
Абдулле казалось, что молчаливые солдаты, молчаливый шофер и молчаливый офицер разыгрывают сцену из жизни Латинской Америки давних лет. Из фильмов про Латинскую Америку. Эскадроны смерти, солдаты в джипах с открытым верхом носятся по улицам, хватают, расстреливают на месте, увозят, пытают и снова расстреливают. В советские времена часто показывали. Кино можно придумать, но в репортажах по телевизору то же самое было.
Никто не снимает репортаж, как везут Абдуллу. Куда? В народе шепчутся, что в туркменских тюрьмах, в подвалах комитета нацбезопасности пытают так, что эскадронам смерти и не снилось. Сейчас он узнает на себе, правда это или слухи. Но вот что странно — страх куда-то исчез. Наверно, от мыслей о спектакле. Происходящее казалось нереальным.
Боковые окна занавешены, но сквозь лобовое стекло Абдулла видел, что машина промчалась через центр города, миновала туннель под железной дорогой, сделала несколько поворотов на коротеньких улицах и остановилась перед железными воротами. Вышел сержант с автоматом, отдал честь сидевшему в машине офицеру. Тот показал ему бумаги, опять же ни слова не произнеся. Ворота отъехали в сторону, как вагон по рельсам. Джип остановился у приземистого бетонного здания. На этот раз офицер вышел. Послышался грохот железных дверей, потом наступила тишина. Абдуллу охватило чувство безразличия. И даже возникло любопытство. Интересно, что же будет?
В лобовом стекле показался сопровождающий его офицер. Один из солдат тотчас выскочил из машины и направил автомат на Абдуллу:
— Выхо-ди!
Пока Абдулла вылезал, успел подойти второй солдат, и они вдвоем, крепко схватив за плечи, втолкнули его в черную железную дверь в бетонной стене без окон. Абдуллу тотчас обступили другие солдаты. Не только с автоматами, но и с дубинками, висящими на поясе. Его подвели к деревянному барьеру, за которым, уткнувшись в бумаги, сидел мощный человек с четырьмя маленькими звездочками на погонах. Капитан, комендант, или дежурный офицер по тюрьме. Капитан поднял голову, и Абдулла его узнал. По абсолютному безразличию в его взгляде понял, что он тоже узнан. Абдулла сразу понял, что капитан делает вид, будто впервые видит его, но не из чувства враждебности, а из чувства невысказанного тайного сочувствия. «Я понял тебя, капитан», — мысленно сказал ему Абдулла и невольно улыбнулся.
— Смотрите-ка, он улыбается! — изумился капитан. — Он не понимает, куда попал? Сделайте так, чтобы быстро понял!
Две дубинки с двух сторон обрушились на плечи Абдуллы. Он даже вскрикнуть не смог — задохнулся от неожиданности и боли, согнувшись пополам.
— В третью камеру, — приказал капитан.
Абдуллу подвели к железной двери в дальней стене дежурной части. Она была словно крепостные ворота — поперечный железный засов, два ключа, торчащие в скважинах. Откинули засов, провернули ключи — и в нос ударило зловоние. Взгляду открылся коридор с железными дверями по обе стороны. Двери были не покрашены, со свежими следами электросварки.
Абдуллу втолкнули в крайнюю камеру, захлопнув за ним дверь. Когда глаза привыкли, он увидел, что под потолком тускло желтеет лампочка, и еще свет с улицы проникает в камеру сквозь маленькое квадратное окно у самого потолка. Вонь такая, что можно в обморок упасть.
— Сынок, проходи сюда, и тебе найдется место.
Абдулла повернулся на голос: у стены шевельнулась белая шляпа. Абдулла прошел по узкому проходу между лежащими телами.
— Салам алейкум.
— Салам. Садись сюда, — указал человек в соломенной шляпе на свободное место рядом. На вид ему было лет шестьдесят-семьдесят. Абдулла сел на шероховатый бетон. — Первым делом, сынок, тебе надо отдышаться, прийти в себя.
И умолк, даже слегка отвернулся, давая новичку возможность оглядеться.
В голой камере, без коек или нар, сидели, а в основном лежали человек тридцать, чуть меньше. Бетонные стены, бетонный пол — бетонная коробка. Абдулла снял джинсовую куртку, подстелил под себя.
— Вот, уже устроился, — со смешком сказал человек в соломенной шляпе.
Абдулла обратил внимание на двух мужчин в углу напротив. Голые плечи, мускулистые руки. Сидят, чуть не уткнувшись лоб в лоб, челюсти двигаются. Видимо, что-то едят. И не обращают никакого внимания на лежащего неподалеку седого мужчину. Тот пытается повернуться то на левый бок, то на правый, но не может, стонет и остается лежать на спине.
— Говорит, что шофер, дальнобойщик из Турции, — объяснил человек в шляпе. — Ночью его забрали, только что, перед тобой, привели и бросили сюда. Сердечник, оказывается. Я тоже сердечник, валидол в кармане ношу. Ему дал.
Как понял Абдулла, всех, кто в камере, взяли неожиданно, без вещей. Привезли, кто в чем был. То там, то здесь валялись комки не то ветоши, не то пакли. Как в гаражах.
— Возьми, это тебе пригодится, — сказал человек в шляпе и протянул ему пустую пластмассовую емкость. Абдулла взял, хотя и удивился. На этикетке изображение дворца Великого Яшули, крупными буквами написано название напитка — «Золотой век», а чуть ниже, более мелкими буквами: «XXI век — Золотой век туркмен». — По малой нужде здесь не выводят. Приспичит — мочись сюда. А пока можешь под голову подложить.
Мужчина в джинсах, с голым торсом и прической ежиком, приподнял голову:
— Удивляюсь я тебе! — сказал он человеку в шляпе и перевернулся на другой бок. Сосед и покровитель Абдуллы ничего ему не ответил, лишь снял соломенную шляпу и стал обмахиваться.
Заскрежетали ключи. Дверь открылась, ослепив ярким светом из коридора. Два солдата внесли два ведра воды, поставили у порога и, быстро повернувшись, ушли. Наверно, бежали поскорей от жуткой вони. Только и у них в коридоре немногим лучше. Но все же лучше.
Люди в камере зашевелились, двинулись к ведрам. В одном из них плавала алюминиевая кружка. Три-четыре руки одновременно протянулись к ней. Кто-то, не вытерпев, припал к краю ведра, наклонив и выплеснув.
— Не разливай, другим не достанется!
— Каждому по одной кружке, имейте совесть!
— Опомнитесь, среди нас яшули, вначале окажем ему уважение!
Головы повернулись к соседу Абдуллы.
— Спасибо, но мне много не надо, — сказал человек в шляпе. — Глоток на дне ведра — и хватит. А вот о турке надо позаботиться — человек в чужой стране. Если уедет — пусть вспомнит, что ему помогали, чтоб не осталась обида на нас…
Абдулла, взяв кружку, подошел к турку. Лицо бледное, еле дышит, глаза закрыты.
— Попейте немного, легче будет.
Приподнял, придержал ему голову, и турок припал к кружке. Пил медленно, но не отрываясь. Потом стал громко шептать:
— Дайте мне воздуха… воздуха…
Абдулла подложил ему под голову лежащую рядом тряпку и стал обмахивать его лицо. Турок посмотрел на Абдуллу, медленно подняв веки:
— Пусть Аллах сохранит тебя под сенью своей!
И закрыл глаза. Похоже было, боится тратить силы. Забормотал, не открывая глаз:
— Брат, пусть Аллах спасет каждого от зла, называемого клеветой… Меня избили… а с вашими, с туркменами, еще хуже… Их пытают… Я не понимаю, брат, почему туркмен так мучает туркмена?
— Лежите, придите в себя, — стал успокаивать его Абдулла.
Мускулистые мужчины, сидевшие напротив, были похожи друг на друга, наверно, братья. Один из них повернулся к турку и проворчал:
— У них самый лютый враг — русские. Вряд ли вам, туркам, удастся заменить русских.
— Хватит! — прервал его брат и приложил палец к губам: молчи, не болтай лишнего.
Турок не то впал в забытье, не то уснул. Абдулла хотел попросить братьев присмотреть за ним, но передумал. Вспомнил, как равнодушно сидели они и что-то, кажется, ели, в то время как турок перед ними ворочался и стонал. Скажут: «Раз ты такой заботливый, сам за ним и присматривай».
Абдулла вернулся к человеку в шляпе. Тот придвинул к нему кружку с водой, стоявшую между ними. Только тут Абдуллу одолела жажда, и он выпил ее залпом, даже капельки со дна подобрал.
Опять загремели замки и засовы. Принесли хлеб в полиэтиленовых сумках.
Охранник захватил с собой ведра и кружку. Прежде чем закрыть дверь, предупредил:
— Каждому по полбуханки. Кому не достанется, я не виноват.
И ухмыльнулся, думая, наверно, что сейчас начнется давка.
Но никто не набросился на хлеб.
— Сынок, возьми на себя труд, раздай каждому его долю, — попросил Абдуллу человек в шляпе.
Абдулла, удивляясь выпавшей ему роли, с сумкой в руках обошел камеру.
Затем сам начал есть. Хоть говорят, что с голода и отруби сладкие, он еще, видно, не дошел… Кусок в горло не лез. Бывая на гастролях, он знал, какой хлеб пекут в отдаленных районах. Говорили, что пшеница сильно засорена, что местные начальники, опасаясь нагоняя, поспешно убирают ее, не дождавшись созревания. Но тот хлеб, по сравнению с тюремным, вполне был съедобен. Здесь даже не отруби, а опилки пополам с глиной, к тому же с горьким привкусом.
Его сосед снял серый пиджак, подстелил его под себя. Снял и шляпу. Гладко выбритая голова и очень белое для туркмена лицо светилось в полумраке камеры. И рубашка у него была белая, хотя потемневшая от пота.
— Поясница болит, — сказал он. — Дома всегда в теплом поясе ходил, а тут, как назло, снял перед арестом. Мне уже семьдесят, не думал и не гадал, что в мои годы кутузку придется испытать.
Абдулла сочувственно покивал.
— Так и узнаем на опыте: и в тюрьме живут, — усмехнулся сосед. — Важно оставаться человеком, делать для людей что-то полезное… Сказал бы — богоугодное, но я — атеист.
Абдулла вскинул голову и широко раскрыл глаза в удивлении. Сейчас все — верующие, вчерашние коммунисты — в первую очередь. А тут — открыто говорит, что в Аллаха не верит, да еще старый человек — необычно, смело, даже вызов…
— Да-да, атеист. Поэтому и говорю о делах для блага людей. Когда говорят о делах, угодных богу, рассчитывают на признательность свыше? Не понимаю. Бог не отчитывается перед людьми. Кто в ад попал, кто — в рай, тоже никто не знает, с того света не поступает информация. Вот и получается, что люди на этом свете должны определять…
— Ну, прекрати же, папа! — повернулся к ним мужчина в джинсах, с голым торсом и стрижкой ежиком. Тот самый, что давеча говорил: «Удивляюсь я тебе!». Он сидел рядом с мирно спящим парнем с таким же белым, как у соседа Абдуллы, лицом.
— Эти мои сыновья, — сказал сосед. — Нас вчера привезли. Ты, наверное, как и мы — родственник тех, кого объявили террористами, нет смысла даже спрашивать тебя об этом. Кто же мог совершить это? Думал, думал, семь раз отмерил, один раз отрезал и, наконец, нашел ответ. Все доводы для доказательства готовы. Никто, кроме мулл, сейчас не может совершить это гнусное дело.
— Пап, будь добр, помолчи, пожалуйста, хотя бы нас пожалей! — взмолился младший сын, проснувшись.
А потом вдруг подбежал к двери камеры и закричал во все горло:
— Почему на прогулку не выводят?!
Открылось окошко.
— Заткнитесь там! Сидите тихо! — раздался голос надзирателя.
— Задыхаемся, выведите хотя бы на пять минут! — закричал парень и с размаху стал бить кулаком по железной двери, а потом замер, прижавшись к ней лбом. Видимо, немного успокоился и медленным шагом прошел на прежнее место.
Открытая дверная амбразура и маленькая вентиляционная решетка под потолком — вполне достаточно для сквозняка. Дышать бы в камере стало гораздо легче. Но окошко закрывают наглухо. Чтоб помучились, чтоб жизнь медом не казалась. Абдулла слышал рассказы об этом на воле — сейчас испытывает на своей шкуре. Правда, некоторые возмущались, говорили, что это выдумки, поклеп, что туркмен никогда не станет так измываться над туркменом. Другие утверждали, что в следственных изоляторах, где в ожидании суда сидят очень долго, за каждый час сквозняка надзиратели требуют деньги.
В камере воцарилась тяжелая тишина.
Абдулла наконец-то остался наедине со своими мыслями. А то как-то очень бурно прошли первые его часы и минуты в тюрьме.
Перед глазами возник дородный капитан в дежурке, который оформлял его заключение, приказал поместить в этой камере, а перед этим велел избить дубинками: «Смотрите-ка, он улыбается! Он не понимает, куда попал? Сделайте так, чтобы быстро понял!»
Абдулла его сразу узнал. Фамилия Пащик. Или Пащиков. Он его встретил лет пятнадцать назад, еще при Советском Союзе. В клубе работников министерства внутренних дел самодеятельные артисты-милиционеры ставили спектакль, кажется, комедию. Почему-то считалось, что комедия легче и лучше будет восприниматься зрителями. Абдуллу попросили с неделю походить к ним на репетиции, помочь советом мэтра. Надо сказать, ему было приятно. Милиционеры смотрели на него, как на полубога — человека с артистических высот, недоступных простым смертным. Тогда и запомнился ему молодой милиционер по фамилии Пащик или Пащиков. Он был не такой мощный, конечно, как сейчас, и на худощавом лице выделялся большой нос. Ехидные сказали бы, что вначале был сотворен нос, а потом уже остальные части тела, более или менее соответствующие. Человеку с таким носом почти обеспечен некоторый успех в актерской жизни — почему-то считается, что в любой комедии непременно должен быть персонаж с большим носом.
А Пащик или Пащиков хотел быть артистом. С трогательной наивностью признавался Абдулле: «Если не смогу артистом стать, ну тогда пусть, тогда останусь милиционером». А еще он писал стихи. Детские. Читал их Абдулле. Про козу, барана, лошадь, ишака, про собаку, что осталась в его родном ауле. И так же трогательно наивно объяснял, что детские стихи пишет для начала, а когда научится, перейдет к стихам взрослым.
Артистом он не стал — остался милиционером. И сделал карьеру. В тюрьму президентской службы охраны не всякого назначат.
— Кто-нибудь из твоих ходит в школу?
— Дочь учится в русской школе.
— У русскоязычных в нашей стране нет будущего. Туркмены в двадцатом веке арабский алфавит сменили сначала на латинский, потом на русский. Теперь колесо крутится в обратную сторону. Кто будет властвовать, тот и внедрит подходящий для себя алфавит. Долго ли продержится латиница? Страну прибирают к рукам муллы. А они будут внедрять арабский алфавит.
— Ну что вы! Латинский алфавит ввел Великий Яшули! Неужто муллы пойдут против него? Они же называют его подобным пророку.
— Сегодня называют… А что будет завтра? Впрочем, и завтра могут называть, вещать от имени Аллаха и от имени Великого Яшули, а политику поведут другую. Слова ничего не значат. А жизнь алфавита дольше человеческой жизни. Что значит сменить алфавит? Это значит — лишить народ, будущие поколения прошлого. Отрезать его начисто! Когда заговорили о смене кириллицы на латиницу, я отправил письмо на имя Президента. Написал: прежде чем переходить на латиницу, надо издать все книги прошлого на латинице, чтобы не прервалась связь культур. Все книги! Это гигантская работа. Но ее надо сделать. Иначе — страна полных неучей, страна без научного, культурного фундамента.
Старик сел, торопливо обшарил карманы брюк, достал таблетку, кинул в рот, судорожно проглотил и затих в ожидании. Его неровное дыхание успокоилось, и он прилег.
— Я сорок лет преподавал в университете, — тихо заговорил он. — Меня выгнали. Я объяснял студентам, что муллы поднимают зеленое знамя ислама не ради ценностей веры, а чтобы завладеть властью. По их воле слово «студент» заменили словом «талиб». Это грубейшее нарушение Конституции. Талибами называют только учащихся медресе. А наши институты — не духовные заведения. Мои слова в тот же день дошли до мулл. И меня отправили на пенсию.
— Да, против мулл идти опасно, — согласился Абдулла.
— Если сейчас провести выборы абсолютно открыто, гласно, то выберут тех, на кого укажут муллы, — вот в чем дело. Чиновники понимают это и лебезят перед ними. А Великий Яшули ничего не замечает. Надо сказать ему: твои враги не мы, твои враги — муллы. Людская масса ушла из рук государственной, гражданской, цивилизованной власти и перешла к муллам. Колхозы развалены, прежние заводы-фабрики не работают, клубы, библиотеки, кинотеатры закрылись. Где теперь можно увидеть людское собрание? На свадьбах, праздниках, похоронах, поминках. А кто там главное лицо? Мулла! Он и газета, и радио, и телевизор, он и оратор, и организатор, и специалист, и академик. Сказать что-то против них — все равно что выступить против Аллаха. Время работает на них. Время и… сама власть. Знаете, сколько людей погибло после того, как отменили бесплатную медицину? Кто ее отменил? Зачем? Кто подтолкнул власть на это? Результат известен — у бедняков нет денег на лечение, они идут к муллам — жалуются на жизнь, отводят душу. А муллы, обрати внимание, не торопятся, постепенно готовят захват власти. Могут в подходящий момент направить недовольство народа против правительства. Как говорится, лепи чурек, пока раскален тамдыр. А могут и не направлять ничего — власть сама собой перейдет к ним в руки. Проснется завтра Великий Яшули — и вдруг увидит с удивлением, что каждый его президентский указ негласно утверждается у имама или муфтия. Иначе он — бумажка… Если не довести ситуацию до Президента, то послезавтра мы окажемся в исламской республике. Туркменский аятолла станет решать и вещать, а президент при нем — как марионетка.
Один из братьев-здоровяков распустил пояс, повернулся к стене — послышалось журчание струи, льющейся в пластмассовую емкость.
— Ну, вы загнули, яшули, — сказал он, застегиваясь. — Послушать вас — ничего не остается, как вытянуть ноги и помереть. У вас получается как в поговорке — «Рассердившись на жизнь, проклял и бога». А каждый из нас надеется благополучно отсюда выйти, увидеть своих детишек. Лично я считаю: похороны без заупокойной молитвы — все равно что зарывание в землю падали. А вот когда муллы прочитают
Он стоял, почесывая голову, ожидая ответного слова от человека в шляпе. Тот молчал. Раздался стон турка, потом сдавленный вскрик, будто его душили, схватив за горло.
— Дайте воздуха… умираю… ой, умираю… — зашептал он. Все смотрели на Абдуллу, ожидая, что он придет на помощь. Абдулла начал обмахивать лицо турка. Внезапно турок задрожал всем телом, глаза закатились.
— Позовите доктора! Стучите в дверь, он умирает!
Абдулла бросился к двери, забарабанил по ней кулаками, и пока стучал, не спускал глаз с умирающего. В двери открылось окошко.
— Что стряслось?
— У турка сердце схватило, умирает!
— Ты о себе позаботься.
Окошко захлопнулось. Абдулла с упорством отчаяния снова начал обмахивать несчастного турка.
— Глоток воды есть у кого? Дайте воды!
Кто-то протянул пластиковую баклагу с мутной жидкостью на дне. Абдулла приподнял голову дрожащего турка. Когда вода попала ему в рот, турок вздрогнул, ощутив влагу на губах, затем с жадностью сделал два глотка. Новый приступ удушья скрючил его тело, и он обхватил Абдуллу.
Подошел человек в шляпе:
— Ты обмахивай лицо, я подержу голову.
Похоже, волна удушья начала понемногу спадать. Турок отпустил Абдуллу, расслабился, вытянулся на полу. Зашептал хрипло, не открывая глаз:
— На мне нет вины… Клянусь детьми, брат.
— Бредит… Держите голову, чтоб не ударился, если припадок начнется.
— Вроде немного успокоился.
Задранная рубашка открыла живот, покрытый багровыми кровоподтеками. Абдулла и человек в шляпе понимающе переглянулись. Абдулла двумя руками подтянул подол рубашки, прикрыл живот. Поймал себя на мысли, что делает так, словно накрывает тело усопшего.
— Задержали, брат… Я не знаю… И сейчас не знаю, клянусь… Ты брат мне, туркмен… — снова начал бредить турок. Тело его напряглось.
— Дадим еще глоток воды.
С грохотом открылись двери. Стремительно вошли три надзирателя с носилками. Грубо перевалили на них тело турка и так же стремительно удалились. Уже в закрывающуюся дверь кто-то закричал:
— Выводите нас! Здесь, что ли, срать?! Невтерпеж уже!
Через некоторое время опять открылась дверь, и камера встрепенулась, думая, что сейчас выведут…
— Нурыев Абдулла!
— Я… Здесь.
— На выход!
Его провели по коридору в дежурку. За барьером сидел тот же капитан. Пащик или Пащиков. Несостоявшийся актер из милицейского драмкружка.
— Артист, ты дурак или притворяешься? — спросил он.
Абдулла смотрел на него, чувствуя какой-то подвох.
— Если не понял, то объясняю: здесь не театр! И не надо здесь играть роль положительного героя, ясно? Положительные герои за воротами тюрьмы, дома сидят, а в тюрьме — преступники. И мы делаем так, чтобы люди за воротами смеялись, а здесь — плакали. Врежьте ему, чтоб запомнилось!
Стоявший сзади надзиратель с хэканьем вытянул Абдуллу дубинкой вдоль спины. Абдулла согнулся от боли, упал лицом на барьер.
— Хватит! Артисты с одного раза запоминают, так?
Капитан открыл барьерную дверцу:
— Заходи, артист!
Абдулла, с трудом разогнувшись, прошел за барьер. Капитан кулаком в спину толкнул его дальше, к служебной комнате. Затем еще сильнее, так, что Абдулла влетел в нее и наткнулся на диван.
Капитан вошел вслед за ним и с порога начал орать:
— У тебя здесь роль одна — молчать!
И изо всех сил ударил дубинкой по диванному валику.
— И не высовываться!
Ударил еще раз. Развернулся, закрыл дверь и сказал уже спокойно:
— Ну что, не получился из меня артист?
И криво улыбнулся, без смеха в глазах.
— Садись.
Абдулла сел на диван. Кроме дивана в комнатке помещался канцелярский стол с чайником и пиалами на нем, три стула, старый, чуть ли не ржавый холодильник, и на стене — портрет Президента в форме главнокомандующего Вооруженными силами республики.
— Ты как сюда попал?
— Привезли.
Капитан открыл дверь, выглянул в дежурку, затем запер дверь изнутри на ключ.
— Что ты натворил? Твое дело ведет главный следователь Айдогдыев.
— Да, он…
— Понятно, — кивнул Пащиков или Пащик.
Он задернул белые занавески на открытом окне, но створки не закрыл. Оттуда шел горячий, но свежий воздух. Абдулла поднял к окну измученное лицо, вдыхая всей грудью.
Пащик открыл холодильник, достал несколько кружков нарезанной колбасы, наломал кусками хлеб и налил в коричневый от заварки стакан холодного чая.
— Ешь, только не подавись. На меня не обращай внимания, действуй.
Абдулла припал к чаю. Залпом выпил стакан, налил еще и стал есть.
Встав возле двери, капитан заговорил в полный голос:
— У кого-то болит сердце, у кого-то понос или запор — а тебе какое дело? Ты что, в каждой бочке затычка? Кому плохо — сам скажет, у всех язык есть, понял?
Он еще раз ударил дубинкой по твердому валику дивана.
Абдулла не заметил, как проглотил весь хлеб и всю колбасу.
Пащик налил ему чаю.
— Жена ничего не знает… Меня без нее взяли, — сказал Абдулла. — Сможешь позвонить?
— Ни в коем случае. Ты в такой список попал, что там сплошная прослушка. Меня сразу возьмут и такое со мной сделают, что имя забуду…
— Понял, понял…
— А без меня тебе здесь еще хуже будет. В свою смену, если смогу, буду стараться помочь. Остальное не в моих руках. Вам только бог поможет.
— Да и так спасибо, что ты…
— Что бы ни говорил Айдогдыев — со всем соглашайся. Это самый страшный человек в системе. Говорят, его генеральный прокурор боится.
— Понял.
— Раньше здесь держали наркодилеров, гонцов… Срочно перевели в другое место. Шесть камер, все шесть заполнены, до сих пор везут…
В дверь постучали. Пащик приоткрыл.
— На прогулку их выводить, товарищ капитан?
— Выводите, — кивнул Пащик. — Двадцать минут! А этого я сам доставлю!
Сел за стол, ткнул пальцем вверх.
— Пока Он сидит, тебе дорога в театр закрыта. Скажи спасибо, если жив останешься. Теперь ты понял, куда попал? Одну ночь пробудешь — еще лучше поймешь. Здесь выживет тот, кто в стороне. Не говори ни одному человеку ни одного слова. С кем бы что бы ни произошло — не вмешивайся. Турку ли, русскому от твоей помощи проку не будет. Турок не рассказывал, почему он арестован?
— Говорил, что оклеветали.
— Брешет! Он специально прибывший террорист! В его машине обнаружено оружие.
Капитан опять поднял палец вверх:
— Он! Он турков называет братьями. Мы их принимаем как братьев, все для них делаем. А что они? Сначала едят из нашей миски, а потом в эту же миску гадят — разве не так получается? Сейчас ты выйдешь на прогулку. Потом — в камеру. Скоро приведут одного русского — не вздумай к нему близко подходить. Пусть с него хоть кожу сдирают, тебе до этого не должно быть никакого дела. От старика в шляпе держись подальше. Один из организаторов покушения — его младший брат. Переберись в другой угол, ночью ложись лицом к стене. Пусть мир рушится, земля рядом с тобой проваливается — не обращай внимания.
— Понял.
Абдуллу вывели в узкий внутренний двор, огражденный бетонными заборами. Как бетонный пенал. Сверху — два ряда колючей проволоки. По краям — сторожевые будки. Солдаты с автоматами глаз не спускают с заключенных, вышагивающих вдоль забора парами, рядами. Абдулла встал в последнем ряду, ему пары не было.
Как утопающий хватается за соломинку, так и Абдулла сейчас надеялся на капитана Пащика. Почему Пащика? Может, он Пащиков? Абдулла не спросил, испугавшись, что тот обидится, расценит его вопрос как высокомерную, пренебрежительную забывчивость. Да, надо вести себя только так, как говорит Пащик. Пусть мир вокруг рушится — он его не спасет, даже если сильно захочет. Надо самому спасаться. Если артист сыграл роль Назара Чагатаева — это не значит, что он и в жизни должен быть таким. У Абдуллы нет той силы духа, несокрушимой веры и отваги, какими обладал Назар Чагатаев. А раз нет, так и нужно сказать — нет! Назар Чагатаев никогда не послушал бы советов капитана, а если бы и захотел… ему б не позволил писатель Андрей Платонов. Назар Чагатаев — зависимый от воли писателя выдуманный герой. Абдулла — живой человек. Его преимущество в том, что он чувствует и понимает реальную опасность. Абдулла знал, что он слаб, не боец. Да и что значит — быть бойцом? С кем и с чем воевать?
Когда их завели в камеру, Абдулла, опережая других, занял дальний угол, лег, повернувшись лицом к стене, сжался, опасаясь, что кто-нибудь заявит свои права: мол, его место… Но никто и слова не сказал. На воле солнце зашло за забор, в камере быстро темнело. Абдулла расслабился, ощущая приятную усталость. Чаю напился, колбасы с хлебом наелся, даже к жуткому смраду камеры стал привыкать. И скоро уснет. Глаза уже слипаются. И это лучше всего, сон нужен сейчас.
В камере тишина. Ни разговоров, ни шевеления. Каждый остался наедине со своими печалями, со своими мыслями.
Сельби сейчас, наверно, мечется, ищет его. Звонит всем знакомым, в театр, наверняка зайдет к Джемал. Тагану как руководителю театра сообщили об аресте Абдуллы или нет?
С грохотом открылась дверь. Послышалась возня. Абудлла повернулся. Человек стоял, прижимаясь спиной к стене. Затем начал сползать и сел, вытянув ноги. Голова упала на грудь, рыжие волосы рассыпались, закрывая лицо. Если б какой-нибудь артист сыграл так на сцене, Абдулла заболел бы профессиональной завистью. Пащик сказал: «Приведут одного русского — не вздумай к нему близко подходить». Похоже, он и есть, видно, что пытали. Никто не подозвал его к себе, человек в шляпе тоже не издал ни звука.
— Сволочи! — прохрипел русский. — Дилетанты! Старых работников выгнали, набрали молокососов, дураков. Кто их набирал — такой же дурак. Я работал с Шамурадом Мухаммедовым. Но когда работал?! Скоро два года, как уволился из КНБ, уехал в Россию…
В камере стало так тихо, как никогда не было.
Шамурад Мухаммедов — некогда младший соратник Великого Яшули, прямой начальник КНБ, МВД и министерства обороны, был уволен со всех постов и недавно объявлен организатором покушения на Президента. Так вот он кто, этот русский!
— У меня в России дом, работа, я гражданин Российской Федерации, — говорил между тем русский, подняв голову, обращаясь ко всем. Абдулле стало не по себе, даже неловко. Ну не делается так — сразу ко всем обращаться, не на трибуне же — в камере. Зачем?
— Я приехал забрать с собой маму, мы продали квартиру, взяли билеты на завтра… Мне подбросили мой пистолет, который я сдал два года назад… Я ваш бывший соотечественник, я уважаю эту землю, это и моя родная земля… Я говорю, чтобы все это осталось в вашей памяти. Они хотят заключить со мной сделку. Я должен наклеветать на Шамурада Мухаммедова. Должен сказать, что прилетел в Ашхабад по его приказу, как член его группы, как участник покушения на Президента. Мне говорят: «Не волнуйся, ты в тюрьме долго не пробудешь, мы передадим тебя российской прокуратуре как гражданина России». Я рассказываю не для того, чтобы вы были свидетелями. Вы ими не будете, вам не дадут никогда. Я рассказываю, чтобы вы знали и запомнили правду…
Он замолчал, отполз от двери и вытянулся на полу во весь рост. В камере ни один человек не проронил ни звука, не было слышно ни малейшего движения. Абдулла почти был уверен — каждый думает про себя: «Если начнут допрашивать, скажу, что спал, ничего не слышал…»
Каждый мечтает заснуть. Забыться, выключиться из этого страшного мира хотя бы до утра. Если удастся — значит, бог к тебе милостив.
«Вот… — обратился он к капитану Пащику. — Все делаю, как ты велел. Отвернулся, никого не слышу, никому не верю, ничего не помню. Даже если увижу собственными глазами — не поверю, спрошу Айдогдыева, что говорить. Правильно я себя веду, капитан Пащик?»
Абдулла почувствовал, как похолодели ладони. Приложил их к бетонной стене. Она была еще теплой от дневного зноя, от нестерпимой духоты в камере. Но ему уже не было жарко — приятный холодок охватил грудь, спустился по животу в ноги, до пяток. Прохладно, как в жаркий день, когда веет свежестью в саду от легкого ветра, и так сладко спится в тени тутовника…
Абдулла увидел себя в юрте с наглухо закрытым верхом и дверью. В руках — палка. Он гоняется за котом, ворующим мясо из
Шаги удалились. Абдулла скорчился и обхватил голову руками. Когда поднимался сильный ветер и расшатывал остов юрты, он, мальчик, сжимался в комок и шептал заклинание: «Уйди, беда! Сверни в сторону, беда!». И сейчас, взрослый человек, отец семейства, повторял те же слова…
В отдалении, возле двери, началась возня, послышались удары, тычки, пинки, хрипение. Видно, набросились на беднягу русского. А он сопротивляется. Знает же, что никто не придет на помощь, что будет только хуже — все равно сопротивляется.
— Сволочи! Сволочи вы! — раздался голос русского. Затем — шлепок от удара дубинкой, характерный звук пинка в обмякшее человеческое тело — и все смолкло.
Шаги переместились в угол, который занимал человек в шляпе и его сыновья.
— Вы что делаете? Он же старик, у него больное сердце!
Абдулла узнал голос белолицего парня. Затем раздался хрип, удар и началась свалка. Видать, сыновья бросились на защиту отца. Несколько человек бежали из того угла, боясь быть затоптанными. Один из них наступил на Абдуллу и попытался втиснуться между ним и стенкой. Абдулла схватил его за плечо и опрокинул на спину. Тот скорчился на том месте, где упал, и замер. Как бы этот несчастный не обмочился от страха, и без него вони в камере хватает.
Сыновей яшули, очевидно, усмирили, повалили на пол. Слышались только удары дубинок по телу.
Открылась дверь. Кого-то волоком тащили, с кряхтеньем. Наверно, русского. Дверь захлопнулась — в камере наступила тишина как после урагана. В голове шумело, плечо болело. От удара дубинок, конечно. «Меня тоже били», — сказал он в пространство, словно оправдываясь. Но никто не услышал.
Сыновья яшули колотили кулаками в дверь.
— Помогите! Позовите доктора!
Пришли трое с носилками, те самые, которые выносили турка. Зажгли свет. Один из пришедших, по-видимому, доктор, медленно, осторожно присел на корточки возле лежащего на спине яшули, проверил пульс. Потом сделал движение, будто прикладывает ухо к груди. У него в руках ничего нет, даже трубочки, чтобы слушать сердце. Даже медицинского халата нет — обыкновенная желтая рубашка и серые брюки. Не врач, а неизвестно кто. И посылают его, похоже, не для оказания помощи, а для выяснения ситуации.
— Дай же лекарство, сделай укол, не видишь, как он лежит! — закричал ему белолицый парень.
— Ему уже не нужно никаких лекарств, — спокойно ответил врач. — Кладите его на носилки.
Сыновья упали на колени, затряслись в рыданиях над телом. Потом, как по команде, замолчали. Положили отца на носилки, привели его одежду в порядок, погладили по лицу, взялись за ручки носилок и понесли к выходу. Путь им преградил охранник с автоматом:
— Куда? Вам запрещено выходить! Заберите у них носилки!
Один из сыновей, со стрижкой ежиком, взмолился:
— Это же наш отец! Если нас не будет на похоронах, что скажут люди?!
— Положите носилки! — приказал автоматчик. — В тюрьме сынов-отцов, матерей-дочек не бывает! Это тюрьма, понятно?!
Белолицый парень заскрипел зубами:
— Вы убили отца, вам придется отвечать!
— Все видели, все свидетели! Если нам нельзя выходить, то и труп отсюда не вынесут! Не отдадим, пока не проведут экспертизу! — заявил его брат.
Автоматчик повернулся к медицинской команде:
— Чего рот раззявили? Забирайте у них носилки.
Те двинулись было, но остановились. Братья стояли стеной. Надзиратель с автоматом крикнул что-то в коридор. Оттуда в камеру ворвались трое в черных масках, с дубинками. На братьев обрушились удары наотмашь. Они даже руками закрыться не могли — держали носилки. Как по команде бережно опустили носилки, чтоб не потревожить отца, и только после этого сели на пол, свернувшись в клубок и закрыв головы руками.
Тело вынесли. Братьев перестали бить, и они, поддерживая друг друга, перебрались на место отца под окном. Сидели, сгорбившись, трясясь в беззвучном плаче.
Камера молчала.
«Мы такие», — сказал себе Абдулла. И сам же себе задал вопрос. «Какие — такие?» Приезжий человек, шофер-дальнобойщик из Турции, удивлялся: «Я не понимаю, брат, почему туркмен мучает туркмена?». Белли Назар ответил бы сразу: в советское время в нас вбили такой страх, что с тех пор мы в полной покорности любой власти. А Великий Яшули превратил нас в рабов. Белли Назар еще бы добавил: раб на то и раб, что существо низкое. Дай ему крошечную власть — и он с садистской радостью начнет угнетать своего же брата-раба.
Абдулла не удивился, что рассуждает как бы от имени Белли Назара. Во-первых, так получалось солидней, убедительней. А во-вторых, — безопасней. Это ж не его мысли, и его нельзя заподозрить или обвинить ни в чем.
В камеру привели еще четверых. Они вошли, держась друг за друга, сели группой. Похоже, еще одна семья. Берут семьями.
Принесли еще два ведра воды, две сумки с черным хлебом. Кто-то посмотрел на Абдуллу, чуть ли не как на старшего. Мол, ты вчера распределял хлеб, давай и сегодня. Абдулла не двинулся с места.
С лязгом открылась дверь и надзиратель с порога закричал:
— Нурыев! Абдулла! На выход!
Его отвели в дежурную комнату. Пащик выглядел сильно уставшим. Окинул Абдуллу равнодушным взглядом. Он сидел на диване, причем, не развалившись, как хозяин, а чуть ли не на краешке, как в гостях. Хозяином себя чувствовал человек в штатском. «Очередной прилизанный», — отметил про себя Абдулла. Прилизанный сидел за письменным столом, на котором уже не было ни чайника, ни пиал. Только папка и бумаги.
— Садись, — ткнул он пальцем в стул. Подвинул лист бумаги с напечатанным текстом. — Распишись вот здесь.
Абдулла расписался.
— Это подписка о невыезде, — объяснил прилизанный.
«Отпускают! — обмер Абдулла. — Не может быть!»
— Теперь здесь распишись, — сказал прилизанный, придвигая другой лист бумаги.
Абдулла посмотрел на него мутными глазами. Казалось, не видел он на свете человека добрей и красивей. Прилизанный про себя усмехнулся: он знал, что чувствуют в этот момент люди — они видят в нем доброго полубога.
— Это подписка о неразглашении. Нарушишь ее — сгниешь здесь. Никто, кроме тебя, не должен знать, где ты был, что видел, что слышал. И ты сам забудь, понял?! — прикрикнул он. — Забудь — и останешься целым.
— Понял, понял, — твердил Абдулла.
Прилизанный чуть улыбнулся:
— Ты, кажется, артист?
— Да, да, артист, заслуженный артист…
— Капитан тоже когда-то был артистом! — засмеялся прилизанный. — Но вовремя понял, что милиция важней театра, так?
Пащик устало улыбнулся.
— Уводите, — приказал ему прилизанный.
Когда Абдулла и капитан вышли на улицу, Пащик сказал на прощанье:
— Я не меньше тебя радуюсь, что ты сорвался с крючка. При нынешних делах это просто чудо. И запомни, что я говорил: если еще будут вызывать — делай, как велит Айдогдыев. Любое его слово — для тебя закон, понял?
— Спасибо… Век не забуду…
— Да ладно, — сглотнул капитан Пащик. — Пережить бы эту передрягу с покушением… Завтра-послезавтра майора должен получить. Если дотяну до подполковника, уйду на пенсию. Пока… И не лезь руку пожимать… с ума сошел от радости?
Абдулла дернулся, как от тока. И правда чокнулся, чуть человека под монастырь не подвел.
— И еще, — добавил Пащик. — Неизвестно, как жизнь повернется. Если времена переменятся, не забудь, что я тебе помогал.
Когда Абдулла вышел на проспект, носящий имя Великого Яшули, с ближнего минарета раздался призыв на послеполуденную молитву. Значит, третий час. Дня.
Вчера, когда его арестовали, он не надел часы. Когда с часами на руках идешь по улицам города, чуть ли не каждый встречный спрашивает: «Сколько времени?» Даже полицейские на посту спрашивают.
В тюрьме часы не нужны. В тюрьме время останавливается. Каждый час — как вечность.
Только сейчас он осознал, что пока он проживал долгую жизнь, полную кошмаров, здесь, на воле, прошло чуть больше суток. Да, забрали его вчера утром, а сейчас — время послеполуденной молитвы следующего дня.
Абдулла смотрел на родной город, как путешественник, попавший в диковинные края. Двое дорожных полицейских на перекрестке поигрывают полосатыми жезлами. Женщины пропалывают цветы, высаженные на клумбах вдоль проспекта. Солнце палит, женщины закутаны белыми платками, лишь прорези для глаз остались. Их движения замедленны, они ждут окончания рабочего дня, захода солнца. Проспект давно не узнать. Все деревья вырублены — их заменили декоративными постриженными кустарниками и яркими клумбами. Для кого-то, наверно, красиво… Только красота эта никчемная, как и люди, создающие ее — бесплотные тени на ярком солнце. Деревья создавали уют, деревья давали спасительную тень.
Жаркое марево, поднимающееся от раскаленного асфальта, не действовало на Абдуллу. Как-то его знакомый, совершивший хадж в Мекку, говорил, что после зноя Саудовской Аравии туркменская жара для него — все равно что приятный подмосковный дождик. Так и для Абдуллы, только что задыхавшегося в смраде тюремной камеры, палящее солнце — как дуновение ветра. А ведь ад, из которого он вышел, в пяти шагах отсюда!
Муэдзин замолчал. Заключительные нотки, словно вздох муллы, с удовлетворением отмечающего, что в стране еще одним атеистом стало меньше. Атеиста профессора сегодня похоронят. Сыновья, которые должны бросить по горсти земли на его могилу, сидят в камере. Конечно, над телом атеиста обязательно прочитают
Абдулла, дойдя до перекрестка, до поворота в свой микрорайон, увидел огромный щит с цитатой из священной книги Великого Яшули: «Мой любимый народ, возможно, есть в стране один-два человека, недовольных мной. Но ни у кого нет права быть недовольным Родиной. Человек, недовольный Родиной, — духовно ущербный человек».
А ниже, такими же буквами: «Произносить имя Великого Яшули — значит произносить имя Родины».
Дальше, к центру города, главная площадь, на которой высится, сверкает под солнцем позолоченный памятник Великому Яшули высотой 63 метра. В течение дня он поворачивается вслед за солнцем. Или солнце поворачивается вслед за ним? Не дай бог приснится…
Почему постоянно сны снятся? Страшные, необъяснимые. Наверно, потому, что на душе тревожно. И никому ведь не расскажешь… Только сейчас Абдулла вспомнил о сыне. Знает ли Сельби о нем? И где сейчас сама Сельби?
Она оказалась дома. Открыла дверь, как сомнамбула. Абдулла прочитал по глазам: ее поразило не внезапное появление мужа, а то, что он вообще объявился.
— Хыдыра не видел? — спросила она сразу.
— Ты знаешь, где я был?
Сельби кивнула. Из глаз побежали слезы.
— Что с Хыдыром? Почему спрашиваешь?
— Думала, его с тобой забрали… — заплакала Сельби. — Пришла в госпиталь, там говорят: в воинскую часть отправили. Я и решила, что с тобой…
— Слава богу, — выдохнул Абдулла. — Слава богу…
И почувствовал, что ноги подкашиваются…
Сельби втащила его в дом.
— Не могу… — забормотал Абдулла. — В чистый дом… Весь в грязи, в дерьме, провонял…
— Снимай с себя все здесь, залезай в ванну, колонка горит.
Когда Абдулла вышел, не помня себя от ощущения чистоты, на плите шипела яичница с помидорами, закипал чайник…
— Из театра никто не искал?
— Нет. Все знакомые словно сквозь землю провалились.
Значит, в театре знают. Ну и пусть.
— Как тебя уводили, армянин из соседнего дома видел, тот, что держит голубей. Мне вчера вечером сказала его жена. Меня забрали прямо из школы. Айдым рядом не было, повезло…
— А сейчас она где?
— У Жени. Решила — пусть день-два побудет с Олей. Они ведь прощаются… О наших делах Айдым ничего не знает, и не надо ей говорить…
— Тебя кто допрашивал? Фамилию назвал?
— Если и говорил, не запомнила. Я ничего не понимала, ничего не слышала! Сижу плачу, что уже никогда не вернусь домой, никогда Айдым не увижу, тебя…
— Где тебя допрашивали, знаешь?
— Знаю. В Генеральной прокуратуре.
— Айдогдыев?
— Не помню. Повыше тебя. Неприятный взгляд, глаза мутные, очки золотые. Говорит вроде вежливо, но страшно.
— Запомни: это Айдогдыев. Он главный следователь прокуратуры.
— Пусть проклято будет его имя!
— А что с Гулназаром?
— Всех забрали. Обоих сыновей Гулназара, обеих его невесток. В тот же день двух дочерей из института отчислили. Дом, имущество, машину — все конфисковали.
Как понял Абдулла из рассказа жены, следователь спрашивал ее о звонках Гулназара, просил вспомнить дословно, о чем говорили. Сельби все подробно ему изложила. На вопрос, почему у отца и сына сложные отношения, ответила, что дело родственное, не стоит удивляться обидам больного, попавшего в тяжелое положение ребенка. Ее показания ни в чем не разошлись с показаниями Абдуллы, а только подтверждали их полную невиновность ни в чем.
Однако Абдуллу насторожило, что следователь ничего ей не сказал о Хыдыре. О том, что Гулназар будто бы посадил его на героин. Наверно, понимал, что Сельби ни за что и никогда в такое не поверит. Велел написать объяснительную, взял подписку о невыезде, предупредил, чтобы о состоявшемся разговоре нигде никому ни слова, оставил у себя ее паспорт.
— Меня выгнали с работы, — сообщила Сельби. — Директор велел написать заявление по собственному желанию. И тебе не дадут работать. Что мы дочери скажем?
— То и скажем. Поймет, не маленькая.
— За что? — спросила Сельби. — Что мы кому сделали? Откуда такая клевета на наши головы?
— В этой стране не одни мы стали жертвами клеветы, — обмолвился Абдулла и прикусил язык. Чуть было не стал рассказывать про тюрьму.
Он взял пульт, но не успел нажать на кнопку, как Сельби, вскочив из-за стола, выдернула шнур из розетки.
— Не включай его! Пока я здесь, не включай.
Проснувшись, Абдулла растерянно огляделся. Спальня, привычная постель, сам он в нижнем белье. Он помнил, как вчера после полудня пришел домой, пообедал, потом прилег на диван, смотрел телевизор, но когда и как перебрался в спальню? За окном яркое утро, сияют под солнцем кроны деревьев. Сколько же он проспал? Беспробудно, и, к счастью, без снов. Устал он от них, скоро крыша поедет. И так, несмотря на долгий и крепкий сон, голова тяжелая, мутная, тело словно свинцом налилось. Абдулла с трудом поднялся, оделся.
С кухни донеслось звяканье посуды. Значит, Сельби дома. Абдулла вспомнил, что ее уволили. Теперь будет сидеть дома. Как она сможет без работы? Сельби пропадала в школе с утра до вечера, дома только о школе и говорила.
Наверно, его тоже выгонят. Абдулла при мысли об этом не испытал даже беспокойства. Ну что ж, не он первый, не он последний, кругом полно таких уволенных. Когда не один ты обездолен, унижение переносится легче. Но только не для Сельби, с ее-то характером…
— Проснулся? — стремительно вошла в спальню Сельби. — Нет, это что-то ненормальное! Не бывает так у человека со здоровым сном. Зову тебя по имени, ты отзываешься, приподнимаешься, сидишь, а глаза закрыты. Прошу встать — ты встаешь. Веду тебя в спальню, укладываю — а у тебя глаза закрыты! Спишь! Это что такое?
— Если б еще день и ночь провел в камере — двое суток бы спал, — попробовал пошутить Абдулла.
— Все равно — ненормально это.
— Холодный был?
— Что значит — «холодный»? Думай, что говоришь…
— Кх-м-м! — закашлялся Абдулла. — Я имею в виду — жара не было?
— Нет, температура вроде нормальная.
— Ну, хорошо, давай чай пить — да я на работу пойду.
— Я с тобой, — решительно сказала Сельби. — Одного не отпущу!
— Еще чего! — Абдулла сделал вид, что рассердился. — Может, на помочах водить будешь?
После долгого препирательства Сельби все же сдалась.
Театр начал подготовку к спектаклю о детских годах Великого Яшули. Обычно, когда приступали к новой постановке, на доске объявлений вывешивали приказ директора, там же — список участвующих актеров. На этот раз ничего нет. В театре и людей-то не видно. Утренние и вечерние спектакли отменили. Тех, кто не занят в новом спектакле, с сегодняшнего дня отправляют в отпуска. У лестницы, что ведет в репетиционный зал, появилась табличка: «Без разрешения вход запрещен».
Абдулла открыл тяжелую дверь в кабинет Тагана. Тот стоял возле высоченного окна, смотрел на улицу. Точно в такой же позе любил стоять Наставник, один из основоположников туркменского театра, бессменно руководивший им вплоть до смерти, народный артист СССР. Сейчас его имя не упоминается нигде. Наверно, сегодня Таган будет подражать тому Наставнику. Точно, Таган заговорил, придавая каждому слову особую значимость.
— Человек не знает, что его ждет впереди. И потому порой делает то, чего бы в другое время не сделал. Человеку можно посочувствовать, но проявлять снисхождение… Гражданский долг превыше сочувствия и снисхождения. Понимаешь, что я имею в виду?
— Таган, скажи своими словами.
— Что ж, скажу: каждый сам себе спаситель.
— Скажи яснее.
— Вечером коллектив театра проведет собрание-митинг против террора. К твоему выступлению отнесутся с особым вниманием. Причину сам знаешь.
— Хочешь сказать, чтобы я перед коллективом театра проклял родственника, брата жены?
— Я тебе ничего не говорю, ты сам должен решать! — закричал вдруг Таган, раздувая ноздри.
— Это же нечестно и некрасиво, Таган.
— А твой родственник поступил честно и красиво? Теперь вы повязаны с ним одной веревочкой. Ты должен спасать себя, сына, дочь, жену! Сельби тебя поймет.
— Таган, тебя главный следователь Айдогдыев вызывал?
— Я не обязан давать тебе отчет! Жизнь — поле боя. Твоя задача — спасти голову! Моя задача, наша общая задача — спасти театр. Чтобы снова могли поставить «Джан», а ты бы снова сыграл роль Назара Чагатаева.
Абдулла, глядя на Тагана, мучился, что не может высказать ему все, что думает. Если бы нечто подобное говорил Белли Назар, — одно дело. А Тагану — ни на грош веры. Еще неизвестно: может, он провоцирует Абдуллу, чтобы он раскрылся, а Таган потом доложит, куда надо.
— Я уже не смогу сыграть Назара Чагатаева, — ответил Абдулла. — Я слабак, скажу больше — из трусливых, законченных слабаков. На моих глазах топтали больного старика, но я не смог сказать: «Что вы делаете?!» Когда человек сталкивается с насилием, он, оказывается, познает себя. У меня нет сил помочь моей дочери, с каким же лицом я выйду на сцену играть Назара Чагатаева? То, что ты ставил «Джан», а я играл Чагатаева — все это… театр. Иллюзия. Один мудрец объяснил смысл иллюзии на примере верблюда. Когда верблюд ест верблюжью колючку, она впивается ему в язык, выступает кровь. Кровь смешивается с пережеванной колючкой, придавая ей особый вкус. Верблюд же считает, что это и есть вкус колючки…
— У меня нет времени умничать, — прервал его Таган. — Ты должен быть на митинге. Повторяю: каждый сам себе спаситель.
— Иллюзии кончились, Таган.
Собрание-митинг проводили в зрительном зале. Помимо огромной люстры зажгли все лампы. Наверное, чтобы четко видеть лицо каждого, чтоб никто не спрятался в тени, — подумал Абдулла. Он пришел раньше всех и занял место с краю. На сцене стол, покрытый зеленым сукном. Раньше накрывали красным сукном. Многие из тех, что восседали за ним, ведя партийные, комсомольские, профсоюзные собрания, упокоились на старом кладбище, в могилах с мраморными надгробиями, бронзовыми бюстами. После того как Великий Яшули закрыл старое кладбище, наркоманы вывернули бюсты, сбили бронзовые надписи и продали в лавках, где скупают цветные металлы.
Сейчас места за столом заняли Таган, его заместитель и закутанная в белый платок народная артистка — известная в Туркмении женщина-паломница, совершившая благодаря покровительству Великого Яшули хадж в Мекку. Ее так и звали — женщина-паломница, Хаджибиби.
Да, когда-то люди, сидящие за этим столом, клеймили тех, кто крестил детей по мусульманскому обряду, кто совершал жертвоприношения в память умерших. Религия, говорили они, — опиум для народа… Абдулла помнит, как на одном из собраний в семидесятые годы
В зале собрался весь театр. Джемал вошла с гордо поднятой головой, с видом человека, осознающего свое высокое положение. Она села неподалеку от стола, торопливо обвела взглядом зал. Увидев Абдуллу, поспешно отвела глаза.
Таган открыл собрание, как траурный митинг, — с печалью на лице и скорбью в голосе. Но быстро разошелся, впал в ораторский раж. Объявил, что терроризм — зло, вышедшее из хаоса демократии. Туркменскому народу он глубоко чужд, источник нравственного и политического здоровья туркмен в наших исторических традициях, в уважении к старшим. Великий Яшули восстановил в правах народные обычаи, широко открыл нам дверь в Золотой век. Что такое для туркмен настоящая демократия? Это равное для всех нас право почитать и любить нашего Великого Яшули. Гнусные террористы сами себя лишили этого права. Терроризм — заразная болезнь, пришедшая к нам со стороны. Каждый из нас должен дать оценку гнусному преступлению, чтобы смотреть в свое будущее с уверенностью. Человек, не видящий будущего, живет без вдохновения, без мечты. Он как птица без крыльев, для него чуждо настоящее искусство. А творчеству необходим полет, энергия полета, присущая птицам. У нас есть неиссякаемый источник такой энергии — это великое прошлое нашего народа и бессмертное учение нашего Великого Яшули. На этой могучей основе мы создаем новую историю.
С Таганом все было ясно. Абдулла ждал выступления Джемал. Поднявшись с места, она как будто готовилась с высокого берега прыгнуть в воду, глубоко вдохнула и… промолчала, замешкалась. Возможно, проделала это намеренно: артист всегда артист. Затем, глядя на сверкающие подвески люстры, начала тихо, медленно говорить.
— Когда Таган вызвал меня и сказал, что я должна создать образ матери, давшей жизнь нашему Великому Яшули, как будто тяжесть горы Копетдаг придавила мои плечи. Такой груз не по силам простому человеку, простому артисту. Что делать? Я снова стала читать священную книгу Великого Яшули. В ней написано, что туркмены пять тысяч лет назад изобрели колесо и тем самым избавились от необходимости таскать тяжести на спине. Я тогда сказала себе: Джемал, если ты не найдешь ключ, равный тому колесу, то тяжелый груз тебя раздавит. Надо найти, если я дочь такого умелого народа!
Абдулла удивился. Джемал никогда так не говорила, не вела себя. Не ее слова, не ее жесты. В каждом движении, в интонации — вычурность, манерность, как у… Как у поэтессы, пользующейся особой благосклонностью Великого Яшули! Как будто она писала слова для Джемал.
Похоже, догадались и сидящие в зале. Абдулла, полуобернувшись, видел, как они обменивались многозначительными улыбками.
— Проще простого создать образ обычной женщины, — продолжала Джемал. — Тысяч баб рожают тысячи детей. Но какой же из тебя артист, если ты не сумеешь найти отличие от них той женщины, которая родила великого человека! Она — единственная! Допустим, она не осознавала своего величия, но я-то знаю! Я знаю это как женщина, как артистка, как свободный гражданин независимой страны Великого Яшули! Зная это, я не вправе создавать образ обычной бабы! Мне нужно было найти необыкновенный ключ, которым я смогла бы открыть душу необыкновенной женщины. Нашла! Тот волшебный ключ отныне в моих руках, он в моем сердце! Гнусное преступление готовилось против великого сына великой женщины. И я должна поставить себя на место великой матери, должна ее глазами смотреть на трагедию. Вот найденный мною драгоценный ключ! Есть ли у меня право сказать, что Бог поручил мне родить сына, достойного стать Сердаром? Есть! Последние события сорвали завесу с глаз матери. Покушаясь на жизнь моего великого сына, негодяи и выродки рода человеческого хотели убить бессмертную материнскую душу нашего народа. Не смогли и не смогут! Аллах отворотил моего сына от дороги смерти. Но ни у кого нет права на беспечность. В момент истины я обращаюсь к вам от имени великой матери: если бы террористам удалось достичь своих целей, на страну обрушились бы неисчислимые беды. Вот почему нам надо вырвать корни терроризма, как крестьянин вырывает сорняки!
Джемал сошла с трибуны. Абдулле показалось, что на ее взволнованном лице проступает некое недоумение: вероятно, она ожидала аплодисментов, но зал почему-то молчал. Небось, прикидывал: говорила Джемал своими словами или произнесла монолог, написанный поэтессой.
— Слово просит Нурыев Абдулла! — объявил Таган.
Знать бы точно, чего ожидают от него люди. Наверно, чтоб проклял Гулназара, отрекся от родства. Сельби просто уволили из школы, не требовали отречься от брата. Потому что Сельби — рядовая учительница. А он — заслуженный артист, его проклятия и публичное отречение от родства прозвучат куда громче. Абдулла физически чувствовал жадный интерес десятков и десятков людей, своих коллег, товарищей. И винить их нельзя: они не жаждут крови, не хотят его страданий. Просто давно уже привыкли смотреть на чужую беду как на занимательное зрелище.
Абдулла не пошел к столу, тем более к трибуне. Поднялся и заговорил с места.
— Как и все добрые люди, я ненавижу террористов. Как с ними бороться? На это есть спецслужбы. Но и у нас есть свои способы. В народе говорят: «Насри в колодец — и сразу прославишься». Презрение и насмешка — вот как люди клеймят выродков. Терроризм — это всегда нападение сзади, удар исподтишка. Так всегда действуют трусы. Пусть знают, что мы считаем их мелкими трусами!
Абдулла сел. В зале повисло удивленное молчание. Ожидали другого. И потому все смотрели на Тагана.
— Это все что ты хотел сказать? — спросил Таган с непонятной полуулыбкой.
Абдулла снова поднялся с места:
— Во всем присоединяюсь к предыдущим ораторам.
И сел.
— Что ж, и на том спасибо, — проговорил Таган, отвернувшись от него. Получилось, будто он обращается к Хаджибиби. — Недавно один актер, зайдя ко мне в кабинет, предложил поставить «Гамлета»…
— Можешь сказать, что тем актером был я! — выкрикнул Абдулла с места.
— Я спросил: что за необходимость в «Гамлете» именно сегодня?.. Абдулла ответил: «Хочу во всеуслышание поставить вопрос «Быть иль не быть?»
— Верно, — подтвердил Абдулла.
— Перед кем он намерен ставить гамлетовский вопрос? — повернулся Таган к залу. — Когда актера или режиссера охватывает творческое вдохновение, ему не до раздумий, ему хочется подняться в небо, хочется летать. Но мы-то люди трезвые, мы спрашиваем — перед кем и зачем? Ответь, Абдулла.
— Считай, что птичка сожгла крылья и разбилась о землю.
Слова Абдуллы вызвали оживление, раздались смешки.
— Сейчас не время для смеха, — мгновенно отреагировал Таган. — Последние события вынуждают нас уделить внимание разговору о Гамлете. «Быть иль не быть?» звучит красиво, театральный мир давно словно заворожен. Но если посмотреть трезво, это глубоко личный вопрос, имеющий отношение только к самому Гамлету, его личная трагедия. Король убил отца Гамлета, мать затащил в постель. Гамлет — человек, дорожащий честью. Он решил: или отомщу за отца, или умру. Но мы-то в честь чего должны задавать во всеуслышание гамлетовский вопрос? Слава богу, отцов наших не убивают, матерей не умыкают, притеснений нет, страна мирная. Во имя чего, во имя каких таких целей с нашей сцены на всю страну должен прозвучать гамлетовский вопрос? Если может кто объяснить, скажите!
Таган смотрел на Абдуллу, умело выдерживая театральную паузу. Нет, он все же неплохой актер, умеет, когда надо. Абдулла сам удивлялся своему спокойствию, посторонним мыслям. Он уже чувствовал, как знакомый холод струится по рукам и ногам, откинулся на спинку кресла, вытянул ноги — впал в ожидание покоя. Совсем как в детстве. Тогда в ауле повсюду валялись мешки с удобрениями для хлопка. В самую сильную жару мальчишки высыпали мешок азота в канаву с водой — и сидели, опустив туда ноги. Вода мгновенно охлаждалась, живительная прохлада охватывала голые ноги, поднималась вверх. Блаженство детства. Голос Тагана отдалялся, слова еще долетали до слуха, но до сознания не доходили. Энергия страха включает удивительный механизм, который не зависит от воли, подумал Абдулла. Человек не властен над своим телом, слабость оберегает его от окружающих. Но и человек как бы лелеет свою слабость, дающую что-то вроде наслаждения.
Звучный женский голос вернул его к действительности. Он прислушался, открыл глаза — на трибуне Хаджибиби.
— В основе каждого указа Великого Яшули, ради которого я готова принести себя в жертву, лежит глубокая философия, — вещала актриса. — Возьмем для примера его указы о проведении различных праздников. Праздник Навруз, праздник скакуна, праздник воды, праздник добрососедства, праздник цветов, праздник собаки, праздник овцы, праздник дыни… Каждый из них берет свое начало в национальных обычаях и в национальном гордом характере туркмен. Навруз — вечная жизнь пшеничного зерна, взрастающего в земле. Конь — гордость, вода — чистота, добрососедство — согласие, цветы — непорочность души, собака — преданность, дыня — сладость, овца — терпение…
Ум и образование Хаджибиби ни у кого не вызывают сомнений в их не то чтобы полном отсутствии, но в очень малом присутствии… — усмехнулся про себя Абдулла. Любой человек в этом зале даст голову на отсечение, что Хаджибиби читает текст, кем-то написанный для нее. Значит, собрание готовилось серьезно…
— Подлые и коварные людишки хотели лишить наш народ этих замечательных праздников! — перешла на крик Хаджибиби. — Возблагодарим же Всевышнего за то, что он своим покровительством сохранил нашего Великого Яшули, и принесем Господу нашу ритуальную народную жертву!
Она развязала уголок на конце большого платка, достала кусочек лепешки, откусила сама, передала Тагану и начала читать суру из Корана.
Таким образом она завершила собрание-митинг. И люди потянулись к выходу, сохраняя притом некоторую степенность. Спешно покидать зал после молитвы было бы неприлично.
Только Джемал вышла стремительно. Возможно, не желая столкнуться с Абдуллой. Напрасно тревожилась. Он и не думал. Если встанешь с кресла, разобьется тонкий ледок, охлаждающий тело, дающий свежесть в душной атмосфере. Пусть все уходят — он один останется в тишине и покое. Но так не бывает, обязательно помешает кто-нибудь. Будто догадываясь, как хорошо сейчас Абдулле, и желая ему досадить.
Остался зачем-то Таган. Да, у него есть уважительная причина — выяснять отношения. Только и он не в силах разрушить покой Абдуллы.
— Ты вляпался в дерьмо! — закричал Таган. — Я дал тебе возможность очиститься. Ты не послушал — пеняй теперь на себя. Спасешься — живи тысячу лет!
А нет — винить некого! Понял?
И удалился торжественным шагом благородного даже в гневе человека. Таган, твой единственный зритель я — Абдулла!
Он понял, что хохочет, когда смех отозвался эхом в пустом зале.
— Мы превратились в заложников, — сказала Сельби и заплакала. — Оказывается, и без веревки можно связать человека по рукам и ногам.
Она, не предупредив Абдуллу, поехала навестить Хыдыра, на прежнее место службы. Договорилась с проводником, но он, узнав в последний момент, что у нее нет паспорта, поднял крик на весь перрон: «Ты что, хочешь, чтоб я из-за тебя в тюрьму сел?»
Сельби в панике бежала с вокзала и направилась на автостанцию. Пробралась в автобус, села подальше. Перед отправкой у пассажиров проверили паспорта и ее высадили. Тогда Сельби поймала частника, но их на выезде из города остановили на контрольно-пропускном пункте.
«Кто такая? Почему без документов? Куда едешь? Назови имя-фамилию, занесем в список».
Оказывается, им приказано составлять списки людей без документов!
«Позвонили из Теджена, сказали, брат при смерти, у меня перед глазами все поплыло, не до паспорта было, — нашла что сказать Сельби. — Отпустите, ребятки, мне ведь еще до дома добираться надо, за паспортом…»
«Ну ладно, тетка, иди», — сказал старший наряда.
— Это что такое? — плакала Сельби. — Я же не за границу собралась бежать, я в своей стране к сыну поехала!
Абдулла разозлился, даже хотел отругать Сельби: разве можно в их положении, без паспортов, куда-то ехать? Сидеть надо тише воды и ниже травы! Не привлекать внимания!
Но нельзя ругать мать, рвущуюся узнать о сыне. Ведь им только сказали, что Хыдыра вернули в часть. А где он на самом деле?
Но кому сейчас дело до женщины Сельби и до солдатика Хыдыра? Песчинки. По стране идет розыск. На улицах фотографии людей, объявленных террористами. Проверяют машины, после захода солнца не выпускают из города и не впускают в город автобусы. Такой же режим введен в областных и районных центрах. Запрещен ввоз зарубежных газет, журналов, книг. Ходят слухи, что снимут спутниковые антенны. Российские телеканалы позволяют себе что-то говорить о нарушениях прав человека в Туркмении. А некоторые западные радиостанции утверждают: покушения на Великого Яшули на самом-то деле и не было, оно инсценировано, чтобы дать ему повод для расправы с неугодными.
Страна закрыта на замок. Введены визы на въезд и выезд в Россию. Первой пострадала Женя. Они уже продали квартиру, купили билеты, через десять дней должны были вылететь в Москву. А тут — оформляйте визы, ждите месяц.
Женя пришла к ним, чуть не плачет.
— Мой папа скажет Великому Яшули, и вас тут же выпустят, — вступила в разговор взрослых Айдым. — Папа будет играть роль отца нашего Сердара. А сын ведь не может ослушаться отца. Отец надерет ему уши, поставит в угол, как даст ему по шее! Ваш Великий Яшули сразу взмолится: «Ой, папочка, не бей, сделаю все, что ты скажешь!» Мой папа закричит на него: «Вместе с семьей тети Жени я отправляю в Москву и свою дочку!» А Великий Яшули прикажет своим солдатам: «Сию же минуту принесите билет для Айдым!»
— Айдым, прекрати! — сказала Сельби.
— Вашему Великому Яшули можно писать сказки, а мне нельзя? В своей дурацкой книге он врет, что туркмены созданы из света, а вы повторяете, как попугаи. Повторять слова дурака — двойная дурость.
— Айдым, хватит!
— Я не буду жить среди дураков, что хотите делайте — не буду!
— Замолчи!
— Не буду, не буду! Повешусь, отравлюсь, не буду!
Женя и Сельби, обняв Айдым, заплакали в полный голос.
На следующий день, когда Абдулла был в театре, пришли участковый полицейский и человек в штатском. Он показал Сельби удостоверение Комитета национальной безопасности. Сельби сразу же подумала, что ее сфотографировали на выезде из города, на контрольно-пропускном пункте и теперь пришли выяснять. Подозвала к себе Айдым, надеясь, что не посмеют арестовать мать на глазах у дочери. Решила, что откажется идти, пока не сообщит мужу. Но участковый и кээнбэшник всего лишь попросили показать документы на квартиру, переписали данные в блокнот. Бумаги, слава богу, вернули. Спросили, от какой организации получена квартира, затем прошлись по комнатам, осмотрели кухню.
Рассказывая Абдулле, Сельби не могла унять дрожи.
— Заберут квартиру, выбросят на улицу. У Гулназара отобрали новый дом, все имущество, машину, даже детскую одежду не оставили. У старшего сына тоже дом отобрали, у обоих сыновей конфисковали машины. Правда, невесток после трех дней тюрьмы выпустили. От мужей никаких известий, словно в колодец провалились.
— Пока из театра не выгонят — из квартиры не выселят, — сказал Абдулла.
— А если выгонят?
— Там видно будет.
— Вообще-то твое нынешнее положение не лучше, чем если б выгнали.
Это верно. После собрания Абдулла словно перестал существовать для театра. Есть он, нет его — никто не замечает. Даже солдаты у служебного входа не обращают на него внимания.
Как выяснилось, не всех актеров, не занятых в спектакле о детстве Великого Яшули, отправили в отпуска. Только половину. Вторую половину отрядили на благоустройство улиц. К ним хотел присоединиться и Абдулла. Пошел к заместителю директора, начал полушутливо:
— Ну что я тут брожу, как пес, потерявший хозяина! Толку от меня нет, лучше пойду помогать народу на улице, а?
Но зам его тона не принял.
— Не я решаю твои вопросы! — замахал руками чуть ли не испуганно. — Не я решаю!
А в спину сказал:
— Не помогающий себе — не поможет и другим. Даже тем, кто на улице…
Абдулла вспомнил Нурмухаммеда из спектакля «Джан». Этого человека послала местная власть, чтобы он оказал помощь народу джан. Однако он заранее вынес приговор. И открыто объявил его. От бедствий и нужды сердце народа омертвело. Народ лишился разума, дошел до состояния юродивого, готов продать все. В нем уже нет стремления к счастью, к нормальной жизни. Этих людей следует завести куда-нибудь в пески или горы и там бросить, пусть блуждают, не находя дороги, пока не вымрут и их трупы не смешаются с землей. Никто о них и не вспомнит.
Посланец Москвы Назар Чагатаев вступает с ним в бой и спасает народ джан.
Овез, прощаясь с Абдуллой у железной дороги, у невидимой границы поселка, говорил: «Советской власти больше нет. И кто теперь спасет этот народ?»
В один из дней, когда Абдулла, бесцельно прослонявшись по театру, после обеда направился домой, рядом с ним остановилась машина. Из нее вышел молодой человек неприметной наружности и вежливо обратился:
— Извините, яшули, вы — Абдулла Нурыев?
Конечно, не столько спрашивал, сколько утверждал. Если на улице останавливают, то можно не спрашивать. Абдулла уже знал эту манеру, нисколько не удивился и не испугался. Отметил: вежливо говорит, как положено со старшим по возрасту, даже приятно.
Через полчаса Абдуллу ввели в кабинет главного следователя Айдогдыева. Тот был в форме. Белый китель, большая зеленая звезда на золотых погонах, на отворотах кителя — золотые листья. На груди как орден — золотой знак с профилем Великого Яшули. Такие носят только высшие чиновники. У военных золотые листья на петлицах носят генералы, но есть ли в прокуратуре генеральские звания, Абдулла не знал.
Айдогдыев поднял голову и посмотрел на него мутными глазами. Абдулла с интересом отметил, что страха нет, а есть лишь спокойствие.
Айдогдыев протянул два листка:
— Прочитай это. Внимательно читай.
И углубился в свои бумаги.
По-прежнему удивляясь своему спокойствию, Абдулла чуть откинулся на стуле, начал читать текст, отпечатанный на компьютере.
«Я, Нурыев Абдулла, работаю в Туркменском государственном театре драмы. Жена — Нурыева Сельби, учительница с высшим образованием, сын — Нурыев Хыдыр, на военной службе, дочь — Нурыева Айдым, учащаяся школы.
Считаю своим гражданским долгом перед Родиной сказать в качестве свидетеля нижеследующее. На протяжении длительного времени я близко знал Гулназара Гараева, бывшего сотрудника Комитета национальной безопасности, одного из главных членов группы террористов, участвовавших в покушении на бесценную жизнь нашего Великого Яшули, являющегося спасителем и гордостью туркменского народа. Этот коварный террорист — двоюродный брат моей жены, их матери — сестры. Гараев Гулназар человек высокомерный, чванливый, грубый, с низкой культурой, готовый ради корысти на любое преступление. Он умеет искусно сеять раздор между людьми, я могу показать это на собственном примере. Моего сына взяли на военную службу, отправили в Марыйскую область. Там солдат, в том числе моего сына, использовали в качестве батраков в личном хозяйстве алчного, нечистого подлеца по имени Реджеп Шаллы. За малейшее проявление недовольства их избивали, издевались. Хуже того, их приучили глотать и курить терьяк. Потом я узнал, что люди полковника Гулназара Гараева действовали по указанию своего начальника Шамурада Мухаммедова — никто, кроме него, не мог бы позволить им распоряжаться в войсковых частях. Их цель была — превратить солдат в безвольных, зависимых от них людей. Они добились своего. На примере сына могу сказать — его воля оказалась в руках Гараева, мой сын даже разговаривать со мной не захотел. Гараев добился его перевода в центральный военный госпиталь и здесь уже приучил к самому страшному наркотику — героину. Ранним утром в день, определенный для осуществления террористического акта, он явился в госпиталь за Хыдыром. Теперь с полным основанием можно утверждать, что он хотел использовать моего сына в преступных замыслах покушения на нашего Великого Яшули. Но Хыдыра не оказалось на месте — он не пожелал присоединяться к преступникам и спрятался.
О том, что подлые враги нации давно готовили преступление против народа, говорит такой факт. Ранней весной, по дороге домой из театра, я встретил Гулназара Гараева, рассказал, что коллектив театра планирует спектакль о детских годах Великого Яшули. А Гараев сказал: «Ты лучше уклонись от участия в этом спектакле, а то потом опозорят». Я удивился, но промолчал. Теперь смысл его слов стал ясен.
Свидетельствуя достоверность моих показаний, хочу, чтобы Гулназар Гараев и его сообщники-террористы были подвергнуты самому суровому наказанию.
Нурыев Абдулла, актер Туркменского государственного театра драмы, заслуженный артист Туркменистана».
Абдулле казалось, что он набрал полные руки дерьма. И готовится бросить в лицо чистого человека. Оказывается, клеветать на кого-то страшнее и более мерзко, чем самому быть оклеветанным. Прочитай он такое о себе — не так бы поразился.
Абдулла спокойно положил бумагу на край стола.
— Прочитал.
Айдогдыеву понравилось выражение покоя на лице Абдуллы.
— Пусть останется у тебя, — довольно улыбнулся он. — Дома перепиши текст от руки, но ничего не добавляй и не убавляй. Жена, разумеется, не должна ни видеть, ни знать. Принесешь, когда скажем. А если хочешь, переписывай прямо сейчас, здесь.
Кончики пальцев пробрал холод, начал подниматься вверх. Абдулла взял бумагу.
— В ней много чего написано, но большая часть из этого мне неизвестна.
— Нам известно, этого достаточно, — сказал Айдогдыев, не поднимая головы.
— Я же не говорил, что Гулназар знает Реджепа Шаллу.
— Мы говорим — значит, так оно и есть. Как в поговорке: «Рыбак рыбака видит издалека», да?
— Гулназар не интересуется театром, о театре вообще разговора не заводит.
— Ты же в показаниях не говоришь, что он интересовался театром. Он говорил о будущем, о том, что… в общем, ясно. И не бойся, тебя с этими показаниями на суд не вызовут. Твои показания — мелочь по сравнению с размахом дела. Мы должны выявить детали, показывающие моральный облик негодяев. Твои показания нужны для истории. Но и для сегодняшнего дня от них есть польза. Например, облегчишь участь сына.
— Мы ждем известий от Хыдыра, а их нет.
— Будут. Пусть твоя жена не мечется в поисках. Сын в надежном месте, жив и здоров, несет службу.
Айдогдыев приподнялся, давая понять, что разговор окончен.
Через час Абдулла вернулся домой.
— Сказали, чтоб написал заявление? — спросила Сельби.
Абдулла вздрогнул: откуда она знает?
— Так и знала — «по собственному желанию», сволочи!
— А, вот ты о чем говоришь! — с облегчением рассмеялся Абдулла. — Нет, заявление на отпуск велели написать. Чтоб лежал дома и отдыхал.
Сельби не поверила.
У изголовья сидит женщина. Лица не видно — на голове черная накидка с белой каймой по краям. Абдулла вначале испугался, а потом понял — мама! Мама положила ему на лоб ладонь. Ладонь горячая, а лоб ледяной, и кажется, что поднимается пар.
— Ты весь холодный, сынок, — говорит мать, но в голосе ее совсем нет тревоги. — Это осложнение от кори. Многие дети, твои друзья, умерли от кори, а ты выжил. Холод тебя спас.
Мать взяла из миски кусок льда и положила на лоб Абдулле.
По телу растекся покой, словно от тепла.
— Мама, я же не мерзну?
Увидев, что мать исчезла, Абдулла вздрогнул и проснулся. Холод из тела не ушел, лоб — ледяной. Но ощущение тепла и покоя осталось — нет ни страха, ни опасений. Мама ведь сказала, что холод однажды спас его от смерти. Лишь не успела объяснить, как это было. А почему сейчас холодеет, он сам знает. О том, что существует энергия страха, говорил Белли Назар. Наверное, где-то вычитал, а сам не испытал, иначе бы обязательно рассказал, как она охватывает тело, словно лед. А вот Абдулла испытал и теперь знает. Когда страх пронизывает человека, ничто не может ему противостоять. Однако Абдулла открыл закон — если не сопротивляться, страх сам покидает тело и душу. Как будто там ему больше делать нечего. Ведь муравьи-термиты не задерживаются в том месте, где уже все выели, сожрали. Так и тело Абдуллы — пустое. Подобно брошенному дому. Есть крыша, стены, окна, нормальные двери, только людей нет. Разве что сова еще не поселилась в нем и не кричит ночами. Так и Абдулла — живет, дышит, ест, спит, двигается.
А может, он как верблюд? Каким образом верблюд не просто переносит палящий зной пустыни, но и обходится без воды? Абдулла был поражен, когда узнал из книг, что организм верблюда превращает в воду жир, накопленный в горбу. Один килограмм жира равен одному литру воды. Верблюд меняет температуру тела в зависимости от температуры воздуха, не потеет — и таким образом сохраняет воду в организме.
С чем еще можно сравнить холод, охватывающий его? Он остужает кровь, избавляет от необдуманных поступков, спровоцированных вспышками гнева. Это энергия страха.
А энергия, от которой исходит тепло, есть не что иное, как чувство, порождающее решительные действия, желание отомстить, сохранить достоинство. При этом человек не пытается анализировать реальное положение, отрицает разум. Но, видимо, до тех пор, пока не столкнется с настоящей, реальной опасностью. Стоило Абдулле столкнуться с ней, как энергия страха взяла верх.
Сумеет ли он объяснить Сельби эту истину? И надо ли объяснять?
Дворец Великого Яшули под семью куполами, зал на три тысячи мест.
Абдулла спокоен, смотрит на экран телевизора с любопытством, даже улыбается.
А Сельби дрожит, трясется. Она почему-то вообразила, что их судьба решается сейчас, в зале, на чрезвычайном заседании Народного Собрания.
По Ашхабаду прошел слух, что на большом экране покажут террористов, прямое включение будет. Сельби с утра сама не в себе — увидит Гулназара, убедится, что он жив! Еще она вбила в голову, что, увидев и услышав ее брата, Великий Яшули тут же убедится в его невиновности и прикажет освободить. Это — страх. Страх заставляет человека верить в несусветное, делает человека наивным, слабым. С какой стати Великий Яшули озаботится судьбой Гулназара? Разумеется, надеяться на лучшее приятней, чем искать ответ на этот вопрос.
На сцене — три стола. Два — обычные. А тот, что между ними, посередине, — украшен цветами. Позади него — золоченое шахское кресло Великого Яшули. Три тысячи человек ждут в зале. В первых рядах — старейшины в тюбетейках. Впрочем, тюбетейки на всех — на женщинах, на мужчинах, на молодых, на старых. Правда, женщины с накинутыми на плечи платками портят стройные солдатские ряды тюбетеечников. Никто не догадался отсадить их отдельно. И чтобы платки были одинаковыми. А если рассадить их через один с мужчинами, получится как туркменская национальная вышивка — гайма.
В каждом ряду — три-четыре человека с государственными флагами. Они знают, когда поднимать флаги, размахивать ими.
Среди привычных лозунгов взгляд Абдуллы тотчас выхватил новый, незнакомый. На зеленой материи белыми буквами: «Мы требуем, чтобы Великий Яшули стал пожизненным главой государства!»
Телевизионная камера то и дело останавливается на нем.
Затем переходит на другие: «Террористам — смерть!» «Разрушителям страны — смерть!»
— Какой ужас! — запричитала Сельби. — Это они сами написали? Не велел же написать это Великий Яшули?
Когда Президент вышел на сцену — в зале словно бомба взорвалась. Три тысячи человек вскочили с мест и закричали. Над головами взметнулись сотни флагов и транспарантов. Казалось, каждый кричал, что хотел и мог — слов не разобрать, лишь общий гул голосов вздымался к высоким сводам. Постепенно, как по команде невидимых дирижеров, выделился четкий ритм, и вскоре в едином порыве зал начал скандировать: «Террористам — смерть!», «Разрушителям страны — смерть!» Раз десять прокричали так три тысячи человек, затем что-то сбилось, смешалось на краткий миг, но тут же выправилось, и раздавалось только: «Смерть! Смерть! Смерть! Смерть!»
— Боже мой! Боже мой! — схватилась за голову Сельби и выбежала на кухню.
Началось чрезвычайное заседание Народного Собрания.
Сельби вернулась в комнату. Села тихо-тихо, словно боялась нарушить тишину, установившуюся во дворце.
На сцене появился муфтий в белой чалме. Его с двух сторон сопровождали почтенный яшули в огромной папахе, в халате, и женщина, закутанная в белый платок.
— Наша паломница вышла! — обрадовался Абдулла. — Хаджибиби! Сейчас будет читать монолог, который в театре читала. Она и муфтию не даст ходу, вместо него молитву заведет… Вот тебе актеры нового театра!
Абдулла засмеялся, захлопал в ладоши.
Но Хаджибиби слова не дали. Она и аксакал в папахе встали по бокам и чуть позади муфтия, видимо, символизируя единство народа и веры. А муфтий заговорил… Великий Яшули — праведник земли туркменской, на него пал взор Всевышнего… Возблагодарим же Господа и родителей нашего вождя, давших миру и туркменскому народу такого человека — средоточие мудрости и святости…
Из первых рядов зала вышли почтенные старцы-яшули и окружили кресло Президента.
— Тяжелая артиллерия пошла! — предупредил Абдулла. — Сельби, затыкай уши, а то оглохнешь от грохота пушек. Они далеко стреляют, как бы до нас не достали.
— Тебе что, смешно?! — разозлилась Сельби.
— Каждый делает, что умеет, страх можно уничтожить смехом.
Один из старцев начал зычным голосом: «Ты наш глава государства, глава народа. Мы, аксакалы, посовещавшись, пришли к единому мнению: ты должен стать пожизненным Довлетбаши — главой государства! Люди! — обратился он к залу. — Мы не хотим произносить чуждое для нас слово «президент», мы говорим — Довлетбаши!»
Зал в едином порыве встал с мест и разразился бурными, продолжительными аплодисментами. Когда они утихли, Великий Яшули сказал простым яшули, аксакалам: «Я не могу и не буду нарушать Конституцию, которую создал для народа!»
«Не нарушай! Храни Бог от нарушений! — возразили старейшины. — Мы не говорим тебе: «Нарушай!» Мы говорим: «Исправь!» Исправь для народа. Этого хочет и требует от тебя народ».
— Вот это да! — захлопал в ладоши Абдулла. — Хороший сценарий, хорошая режиссура, хорошая игра!
На сцене разгорелся спор.
«Назначив тебя вечным Довлетбаши, народ дает ответ всем врагам!» — говорили старейшины.
«Я уважаю и преклоняюсь перед обычаями и голосом моего народа, — отвечал им Президент. — Но для изменения Конституции надо провести всенародный референдум, иначе не бывает…»
«Мы таких слов не понимаем и понимать не хотим! — возразили яшули. — Разве голос народа хуже какого-то там референдума? Разве не так?» — крикнул в зал старейшина с зычным голосом.
Три тысячи человек откликнулись: «Так! Так! Так!»
— Посмотри на торжество туркменской демократии, Сельби! Президента загнали в угол!
Великий Яшули, засмеявшись, сказал: «Раз народ говорит, тут уже никуда не денешься…»
Народное Собрание тут же провозгласило его вечным и пожизненным Довлетбаши.
— Закончился первый акт спектакля, — сказал Абдулла. — Но антракта вроде не предвидится… Начинается второй акт!
— Я не понимаю, чему ты смеешься? Вообще — где подцепил эту дурацкую заразу: смеяться надо всем?
— В этой стране не надо быть человеком — лучше быть верблюдом. Разве ты видела, чтобы верблюд чего-то боялся? Жует колючку и больше ничего не требует. В пустыне колючки много! Только люди не понимают, что верблюд смеется над ними. Людям известно девяносто девять имен Бога, на самом деле их должно быть сто. Сотое имя знал лишь двоюродный брат пророка Мухаммеда — великий халиф Али, но не сказал людям, прошептал его на ухо своему верблюду. А от верблюда мы его не услышим. Потому что он умнее людей, он знает: поделись этим именем с нами — мы тут же его испохабим, как предыдущие девяносто девять. Пусть хотя бы одно имя Бога не попадет на язык бесчестных, — думает верблюд. Ты только посмотри на этот зал, у каждого ведь на языке Бог. Ну как же не смеяться?!
Для предоставления Народному Собранию предварительных сведений о попытке покушения на жизнь Довлетбаши на трибуну поднялся главный следователь Генеральной прокуратуры Айдогдыев.
— Это он! — сказала Сельби. — Страшный человек, чтоб иссохло его лицо!
— А ты не смотри — только слушай.
Айдогдыев сообщил, что на пути следования Президента был установлен заряд мощностью десять килограммов тротила.
— Ну да, — усмехнулся Абдулла. — А раньше говорили — пятьдесят. Но Би-би-си им объяснило, что от пятидесяти килограммов тротила во всей округе ни одной живой души не останется.
Айдогдыев также сказал, что в заговоре принимали участие и изобличены граждане трех иностранных государств.
— А раньше говорили, что семи. Наверно, в Туркмении не нашлось семи иностранцев, все разбежались…
Тут их показали на большом экране, иностранных террористов — и Абдулла прикусил язык. Он сразу же узнал своих сокамерников — турка-дальнобойщика и русского-кээнбэшника.
Все они сидели.
— Почему они сидят? — вдруг спросила Сельби.
Абдулла уже открыл рот, чтобы объяснить: «Избиты так, что ноги не держат» — и снова прикусил язык.
На экране появились лица одиннадцати туркменских организаторов и исполнителей покушения. Похожие друг на друга как близнецы, высохшие, как скрученная веревка, они смотрели в одну точку, будто каждого оглушили ударом по голове и затем насильно открыли глаза.
— Гулназар! — вскрикнула в ужасе Сельби, увидев брата среди заморенных, сгорбившихся людей. — Почему он такой? Что они с ним сделали?
Абдулла мог бы сказать… да не может… Не из страха, что дал подписку. Зачем причинять ей лишние страдания?
Крупным планом возникло лицо главного заговорщика — Шамурада Мухаммедова. Тяжело дышащий, с остановившимся тусклым взглядом, обросший бородой человек лишь отдаленно и пугающе напоминал того красивого, импозантного вице-премьера, по которому вздыхали у телевизоров многие зрелые женщины…
Голос Айдогдыева за кадром перечислял его преступления — кража государственных средств, превышение служебных полномочий, участие в международном наркосиндикате, создание штурмовых групп в комитете национальной безопасности и в армии с целью свержения государственной власти… Он предал Великого Яшули, который пытался сделать из него достойного сына и слугу великого туркменского народа.
И тут Шамурад Мухаммедов заговорил.
С экрана.
«Земляки, — сказал он. — Я недостоин называться туркменом и мусульманином. Я — ишак, взбесившийся с жиру, решившийся лягнуть своего хозяина. Если б мои подлые намерения даже увенчались успехом, народ отомстил бы мне, оставив меня на перекрестке семи дорог, забил бы меня камнями до смерти. Я — человек, потерявший разум и все человеческие чувства из-за долгого употребления наркотиков. Мои подельники-подонки — такие же наркоманы».
В зале воцарилась тяжелая тишина. То ли задумались люди о судьбе, которая возносит человека до титула официального преемника Великого Яшули, а затем бросает в тюремную камеру, то ли возникли сомнения в добровольности признания и раскаяния…
Участники высокого собрания один за другим выходили к трибуне и требовали от президента Указа о введении смертной казни. Некоторые заявили, что не сойдут со сцены, пока он не подпишет Указ прямо сейчас, немедленно.
— Смотри Сельби, какой интересный спектакль начинается…
— Прекрати! Люди с ума сошли, смерти требуют, а ты называешь это спектаклем…
— В том-то и дело. Выступление стариков, как ты понимаешь, предусмотрено сценарием. А тут, похоже, явная самодеятельность.
«Дорогие мои, — обратился к залу Великий Яшули. — Вопрос о наказании будет решать суд».
«Суд-пуд, нечего время тянуть! — кричали «дорогие». — Нам достаточно и твоей справедливости!»
«Но я ведь только в прошлом году ввел мораторий на смертную казнь», — возражал Довлетбаши.
«Смерть! Только смерть!» — дали ему отпор из зала.
«Душой наделил человека Аллах, и забрать ее может только Аллах. Не упрашивайте меня…» — возражал Великий Яшули.
«Не бойся, за твои прегрешения перед Аллахом мы ответим, всем народом!» — кричали ему из зала.
— Точно, вышли из сценария! — заключил Абдулла, поворачиваясь к жене.
Сельби не отрывалась от экрана. А там и вправду разворачивалось действо, не предусмотренное планом. Во всяком случае, Великий Яшули пребывал в замешательстве и обратился к муфтию. Тот, по лицу видно, искал выход из положения, ответ, удовлетворяющий обе стороны. Посмотрел в зал, посмотрел на Президента, пожевал губами и, наконец, изрек: «Полномочия, которыми наделил нашего справедливого падишаха великий Аллах, безграничны».
Зал, словно получив новый заряд, стал скандировать: «Смерть! Смерть!»
К краю сцены подскочила Хаджибиби и, простирая руки в зал, закричала: «Забросать камнями! Выдернуть с корнями злое семя! Выкорчевать весь род!»
Зал отозвался ревом: «Смерть! Смерть! Смерть!»
Сельби выключила телевизор и рухнула на диван:
— Как же ты можешь смотреть это?!
В ней еще сильна энергия сопротивления, думал Абдулла, глядя в ее бледное лицо с черными кругами под глазами. И пока противостояние не закончится, пока энергия страха не победит, Сельби вряд ли успокоится.
Он достал два листка с компьютерным текстом и протянул ей.
— Читай.
И ушел на кухню, не в силах смотреть на ее закаменевшее лицо. Каким бы трусом ни был Абдулла, но подписать бумагу тайком от жены — это слишком. Айдогдыев не может требовать от него такого!
Когда вернулся в комнату, встретил твердый взгляд Сельби.
— Сам писал?
— Да что ты говоришь? Думаешь, я способен?!
— Ты же не сказал, где был, — спокойно сказала Сельби. — Не сказал, что с тобой там делали. Может, тебе вкололи какую-нибудь дрянь, которая лишает воли и рассудка. Ты же видел и слышал, что говорил сейчас Шамурад Мухаммедов. Думаешь, по своей воле?
— Дали, чтобы я своей рукой переписал. Айдогдыев ждет…
— Ты ему сказал, что это клевета?
— Сказал. Но мое слово не в счет, им безразлично, что я говорю.
Сельби замолчала. Вновь просмотрела текст.
— Если подпишешь, это поможет Хыдыру?
— Не знаю. А ты как думаешь? Думаешь, поможет?
— Почему ты меня спрашиваешь? Откуда я знаю!? Для судьбы Гулназара эта бумага ничего не значит. Там все решено. Нам надо спасать Хыдыра…
— Выходит, ты согласна, чтобы я подписал?
— Почему ты хочешь, чтобы я все решала?
И Сельби, не выдержав своего спокойствия, зарыдала.
Пока Сельби сама не почувствует, как человека охватывает холод страха и дает покой, на словах объяснять бесполезно. Как ей объяснить, что он, Абдулла, становится верблюдом? Сельби еще сопротивляется. Но со временем, наверно, перестанет и поймет, как приятно чувство равнодушия. На нее обрушилось много горя — арестовали брата, неизвестна судьба сына. Со временем поймет, что не она одна такая, и тогда осознает вековую мудрость или покорность туркмен: «Если такова доля всех, то принимай ее как общий праздник».
— Вас в списках нет, — сказал капитан в зеленом берете. Площадь перед театром пустынна. Ни души. По периметру расхаживают полицейские и люди в штатском. У входа — солдаты в зеленых беретах. В руках капитана из президентской службы охраны бумажные листки, сколотые скрепкой — список лиц, допускаемых на просмотр.
Абдулла подошел, представился.
Капитан пролистал бумаги:
— Вас в списке нет.
Абдулла ожидал нечто подобное. Первый спектакль — только для Великого Яшули со свитой — руководством республики в полном составе.
Вообще-то слово «спектакль» в эти месяцы никто не употреблял. В туркменском языке оно означает также «игра», включая актерскую игру, а еще хуже — «развлечение», «забава».
Какая может быть игра, тем более развлечение с забавой, когда речь идет о появлении на свет Великого Вождя?
Поэтому слово «спектакль» в театральном обиходе и на будущих афишах заменили словами «новая история».
Абдулла пошел домой.
Повернись его жизнь иначе на каком-то неизвестном перекрестке, он сейчас бы выступал на сцене перед самим Великим Яшули в роли… его отца.
Кто написал «новую историю» — неведомо: правильно сказала Джемал — тут не может быть автора, как нет его у государственного гимна. Что в монологе отца Великого Яшули, никто не знает, кроме актеров, занятых в… спектакле. Ни слова не просочилось, военная тайна, тем более от Абдуллы — человека, которого почти нет.
На другой день с утра в театре царило лихорадочное оживление. Спектакль понравился Великому Яшули! Он два раза прослезился!
Утром десять человек пригласили во дворец на встречу с Президентом. Они первыми получат награды. А следом золотой дождь прольется и на весь театр, на весь коллектив!
И вдруг — сразу после обеда — смех и разговоры смолкли.
Абдуллу отвела в закуток народная артистка Туркмении по прозвищу Телефон. Разумеется, так называли ее за глаза. Она все на свете знала и слышала. А потом честно распространяла по миру, никого не оставляя в неведении. Даже Абдуллу, хотя понимала, что общаться с ним не рекомендуется. Тем более — наедине.
Дородная, со следами былой красоты на лице, она лучилась еле скрываемой радостью.
— Задница! — сказала она. — В наши дни все решает задница! И плохое, и хорошее!
— Что ты несешь? — удивился Абдулла.
— Как ты думаешь, в чем явилась на прием к Президенту твоя желанная? — наслаждалась Телефон. — Ну, угадай с трех раз?
— Откуда мне знать! Ты будешь говорить или нет?
— В джинсах она явилась! Решила задницей повертеть перед Великим Яшули, представляешь?
— Д-да… — только и пробормотал Абдулла.
— Ладно бы просто официальный прием и такой позор. Но тут же совсем другое! Нет, ты подумай: только что Великий Яшули видел на сцене свою мать — обычную туркменскую женщину довоенных лет. Ну, не в парандже, понятно, но все-таки… И тут заявляется к нему во дворец сучка с жопой в джинсах — вот, мол, вам ваша мать! Выгнал! Всех выгнал! И телевидение выгнал. Они снимать должны были, для истории, на всю страну потом показывать. А вслед Великий Яшули сказал: «Видать, образы, которые вы создаете на сцене, на вас самих не оказывают влияния». Всем сказал, обращаясь к Тагану, сказал! Теперь он будет знать, кому давать роли!
— И что теперь?
— Шиш теперь. Всему театру твоя баба свинью подложила.
Утром следующего дня еще в фойе театра его встретила Телефон. Не скрывала, что ждет именно Абдуллу. В руках держала главную газету страны.
— Читай, твоя обожаемая опять отличилась!
На первой странице напечатано: «Открытое письмо нашему высокочтимому Великому Яшули, пожизненному главе нашего государства».
Абдулле сделалось нехорошо. Открытые письма у него, по старой памяти советских перестроечных лет, перекликались с бунтом, обличением, яростной правдой в глаза. Не в Туркменистане, конечно, здесь и тогда была тишь и благодать. Но московские газеты и журналы читали и обсуждали все…
— Плюнь мне в глаза, если это не Таган подсуетился! — тараторила Телефон. — Понял, что кресло под ним зашаталось!
Абдулла опомнился. Имя Тагана сразу же вернуло к реальности. Таган пишет открытое письмо! Очень смешно.
Устроившись здесь же, в кресле, Абдулла приступил к чтению.
«Это письмо — выражение благодарности, которая переполняет мое сердце. Мне выпала честь создать на сцене образ Вашей дорогой матери. Когда я узнала об этом, над моей головой воспарила птица счастья. О такой роли ни одна артистка в мире не может мечтать ни во сне, ни наяву! А потом навалился груз ответственности: предстать перед народом в образе Святой Матери! В силах ли артист, обычный человек, подняться на такую высоту? Я поняла, что не выдержу, если не найду глубоко идейного решения творческой задачи. И оно пришло. Я поняла, что в этом образе мне надо слить воедино священную любовь Великой Матери к своему ребенку с безграничной любовью к Вам туркменского народа. Разумеется, нам всем, творческому коллективу Туркменского драматического театра, можно лишь мечтать о создании образа, который соответствовал бы нравственной чистоте и жизненным принципам Великой Матери. Сказывается разлагающее влияние советской эпохи, отрицавшей национальные традиции народа. За наши оплошности мы просим у Вас и народа прощения и понимания.
Наше театральное искусство вступило сейчас на светлый путь, предначертанный в Вашем учении о национальной культуре. Сегодня мы очищаемся от наследия прошлого, мешающего достижению национального своеобразия. Даю слово, что не буду жалеть своих сил и способностей, чтобы быть достойной оказанной мне высокой чести.
— Ну как? — спросила Телефон.
Абдулла пожал плечами. Что тут можно сказать? Когда нет идеала и веры, никто ничего не стесняется. Есть общий обман, называемый идеей. А где обман — там интересы. Каждый живет своими интересами. В конце концов, Джемал тут ни при чем. Таган спасает себя. И в то же время спасает спектакль, театр.
Абдулла остановился перед дверью Джемал в нерешительности — а вдруг у нее кто-то есть? Раз уж дело дошло до покаяний и просьб о прощении на страницах главной газеты, наверняка ведутся какие-нибудь разговоры-переговоры. Абдулла прислушался. Вроде бы тихо.
Дверь открыла Джемал. Вид домашний — сиреневый шелковый халат, волосы распущены по плечам.
— Это ты?
Удивилась. Лицо добродушное, ни страха, ни тревоги.
— Не ожидала?
— Тебя точно не ожидала. Проходи.
— Одна, что ли, была?
— Да одна, я все время одна, ты разве не знаешь про это?! А сегодня Гуллеру к сестре отправила, сказала: «Забери эту девушку, хоть на какое-то время избавь меня от ее ворчания!»
Низенький столик у дивана заставлен бутылками с вином и шампанским, фужерами, рюмками. В воздухе чувствуется сигаретный дым, хотя кондиционер работает исправно — Абдуллу овеяло прохладой.
— Хороший человек приходит к накрытому столу! — засмеялась Джемал и опустилась на диван. — Садись в кресло, на диване тебе нельзя, а то опять уснешь!
Теперь Абдулла разглядел, что щеки ее порозовели — наверно, от шампанского. Да и в голосе не только добродушие, но и некоторая взвинченность. В ее положении у любого нервы на взводе. Не позавидуешь.
На краю столика лежала газета. Та самая, сегодняшняя.
— Читал, наверно? — спросила Джемал, заметив его взгляд.
— Читал.
— И как? Наверно, решил: «Ну и шустрая эта Джемал, кто б мог подумать?»
— Да ничего я не решил, с чего ты взяла…
— Только что с этого кресла встал Таган. И это вино он принес. Сказал, что обмываем мое письмо в газете. Давай и мы с тобой обмоем. Бери чистый фужер! И наливай побольше, ты не юный джигит, который на смотрины пришел, а я — не девушка, которая собирается за тебя замуж. Пей, пока сюда муллы не пришли — тогда будем сидеть над молитвенником, трезвехонькие. В паранджах, а не в джинсах.
Абдулла пытался что-то вставить, но Джемал перебила:
— Послушай, сегодня я буду говорить, ладно? Хорошо, что ты пришел, больше-то мне и сказать некому. Думаешь, если бы мы поженились — жили бы счастливо? Да, если бы ты был чиновником, а я как баба сидела дома. Я верю, что так нам бы жилось хорошо. Предполагать и верить легко — никакой ответственности. Но браки между двумя артистами?! Для меня это все равно что браки между однополыми — меня тошнит, когда об этом по телевизору говорят, из какой-нибудь заграницы… Артисты! Два человека, которые всю жизнь заучивают и говорят со сцены чужие слова! Нет, это ужас! Ты хороший человек, пусть и судьба твоя будет такой же хорошей, как ты сам, — других слов у меня нет, Абдулла-джан!
Джемал стукнула фужером по фужеру Абдуллы, залпом выпила, откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок. Глаза заблестели слезами.
— Заплакать хочется. Мы, бедные артисты, стараемся изо всех сил, выжимая слезы на сцене. И слезы наши такие же дешевые, как мы сами. Могла бы сейчас поплакать, на душе стало бы легче. Разве не должна выходить грязь из души вместе со слезами? «Эй, мир распутный, провались, разрушься!» Три века назад Махтумкули говорил так, не прося свободы слова. А нам сначала кто-то должен дать ее, а мы потом будем смелыми, да? Этот народ недостоин Махтумкули. Вместо того чтобы честно признаться, что мы трусы, мы говорим, что у нас нет свободы слова. Представь, что нам разрешают — и что будет? Так я тебе скажу — мы друг друга начнем обливать грязью днем и ночью! Упаси нас бог от свободы трусливых!
Абдулла аж вздрогнул. Свобода трусливых! Как будто Белли Назар отчеканил.
— Помнишь, как мы смотрели спектакли и фильмы из Москвы, ждали оттуда газет и журналов? Страдали, что у нас гласность не такая, как в Москве. Туркмены и тогда были ущербными, а сейчас они кто — инвалиды?
Таган приходил обмыть победу! Хорошо хоть прощения просил, что от моего имени статейку тиснул и меня даже не предупредил. Говорит, ни секунды времени не было, говорит, он спас меня! Говорит, вот-вот появится Указ Великого Яшули о присвоении мне звания народной артистки…
Волосы закрывали лицо Джемал. Как русалка. Абдулле казалось, что Джемал сидит на берегу стремительной реки, а его уносит течение, кружит в водоворотах, и берег Джемал тоже кружится и отдаляется.
— Указ! — истерически засмеялась Джемал. — После того как Он опозорил меня на весь свет! Сейчас каждая шалава в Ашхабаде перемывает мне косточки! Радуются, кричат друг дружке: «Ты слышала, эту сучку Джемал выкинули из дворца, как последнюю шлюху!» И потом читают мое письмо в газете и хохочут! А потом еще и Указ будет!
Абдулла жалел ее, понимал, в какие невыносимые тиски страха и уязвленного самолюбия она попала. И выхода — никакого. Но жалость была не горячей, а холодноватой, отстраненной.
— А я ведь придумала реплику в спектакле, от которой Он заплакал. Ее уже в текст включили!
— Да? — заинтересовался Абдулла.
— В сцену, где я рожаю. Таган хорошо придумал, поставил длинную радиозапись с криками, с плачем ребенка. А потом вдруг возникла пауза. И я закричала первое, что пришло в голову: «Народ, слушай! Этот ребенок родился на ваше счастье!» Тут зал поднялся и повернулся к Великому Яшули. А он тоже встал и заплакал, искренно заплакал. Я подумала тогда: эти слезы смягчат его сердце. Он не знал матери, не знал материнской ласки, и поймет, что рожден матерью, и в сердце его проснется доброта. Проснулась! После этого обошелся со мной, как с прислугой-подстилкой! Из-за каких-то поганых джинсов! Ты понимаешь, не мог потом передать, чтобы мне и Тагану сделали замечание. Нет, на глазах у всех унизил и растоптал! И кого? Актрисочку беззащитную! Бабу жалкую… И это — Великий Вождь?! Великий воин и предводитель исконно воинственных храбрых туркменов?! Тьфу! Ты знаешь ведь, у меня хахаль есть, на таможне работает. Он однажды, по пьянке, рассказывал, как там над бабами-челночницами издеваются, деньги у них вымогают. Одну женщину заподозрили, что она в желудке пакетики с героином провозит. Заставили воду пить литрами, чтобы рвоту вызвать. Героина не оказалось, а бедняжка там же, на таможне, умерла от разрыва сердца. Я ему кричу: «Вы бы ловили тех, кто героин тоннами провозит!», а он сидит, улыбается. И знаешь, как зовут его? Мердан! Храбрый! А его заместитель — Арслан! Лев! Вот какие у нас туркменские мужчины — баб унижать львы! Наливай!
Абдулла налил себе вина. Джемал — шампанского.
— Теперь представь: после того как он унизил и растоптал меня на глазах у всех, опозорил на всю республику, я должна выходить на сцену и рожать его, и обращаться к залу с той самой репликой: «Народ, слушай! Этот ребенок родился на ваше счастье!» Ее уже включили в текст пьесы. Попробуй теперь не произнести! Не зря говорят, что сердце сироты превращается в камень. Землю можно поливать, а камень — бесполезно…
— Дело не в его сиротстве, — не удержался Абдулла.
— Правильно! — засмеялась Джемал. — Дело в туркменах. Ты б послушал моего хахаля-таможенника… Ты его не видел?
— Нет.
— И хорошо, что не видел, радуйся. Пусть его морду видит тот, кто обмывает покойников…
— Так что ж ты с ним связалась? — снова не удержался Абдулла.
— А! — махнула рукой Джемал. — Так вот, послушал бы ты, как этот гордый туркмен мечтает получить звание «Заслуженный таможенник Туркменистана»! И это называется мужики! У народа, который свою жалкость и униженность прикрывает легендами из прошлого, нет будущего. Ладно, свари мне кофе, а я в душ схожу. А то сгорю, лопну от злости.
Абдулла, манипулируя на кухне кофемолкой и двумя джезвами, меланхолически думал о том, что артистка Джемал, произносящая на собрании-митинге написанную речь, и Джемал, обливающая презрением народ и Главного Мужчину-Туркмена, — один и тот же человек. Он этому не удивляется, и она не удивляется, и никто этому не удивляется. И раньше так было. Конечно, не до такой степени личного идиотизма-лизоблюдства и не до такой степени откровенности, но было.
Джемал вышла из ванной. Волосы собрала и обмотала полотенцем.
Расположились пить кофе.
— Дурой я была, могла десять лет назад, даже пять лет назад перебраться в Москву, за хорошего человека замуж выйти. Он несколько лет ждал, каждую неделю звонил, а недавно позвонил из Парижа… Женился на француженке. Где мы и где Париж, да?.. Теперь слушай меня серьезно, Абдулла. Сам видишь, нас заперли, как в каменном мешке. В Россию по визам ездить… Если мы сейчас поставим «Три сестры», и я буду рыдать: «В Москву! В Москву! В Москву!», нас посадят как диссидентов. Короче, связали арканом — и с каждым днем он будет затягиваться все туже. За это надо спасибо сказать подонкам-террористам. Они ведь оттуда же, из советских партийных чиновников. Сидели бы тихо по домам, наворованного им хватило бы на три жизни! Так нет — поднялись. Зачем? Разве не они, подонки, вознесли Великого Яшули! И я уверена: победи они сейчас, еще больше стали бы грабить народ, еще кого-нибудь из своих объявили бы богом… Так слушай, Абдулла, все знают, что тебя пытают из-за Гулназара. Я говорю, что у меня на сердце, в другой раз, может, не скажу. Ни Гулназар, ни те, кто выше, не стоят того, чтобы ты из-за них подвергал себя опасности. Скажи все, что тебе велят, спасай свою голову и свою семью. Не думай, что народ завтра оценит твой поступок. У этого народа память такая же короткая, насколько узок его лоб. Понял?
Абдулла пил кофе, удобно устроившись в кресле.
— У тебя много положительной энергии.
— Что это значит? Что хочешь сказать?
— Положительная — значит, положительная, как положительный герой. Человек, имеющий честь. Нет, лучше сказать — гордость. Честь не у всех людей бывает, у рабов нет чести, а гордость есть даже у них.
— Ну что ты умничаешь, Абдулла, говори яснее.
— Наверно, каждый из нас немножко террорист. В том смысле, что почти каждому хочется совершить поступок. В каждом из нас, хоть и в ничтожном количестве, имеется положительная энергия. Она требует выхода, борьбы, поступка. Поэтому в нашей стране таким людям жить трудно. Конечно, намерение иметь — одно, а совершить поступок — другое…. Голодный человек мечтает о роскошном пире, о вкусной еде. Он знает, что не получит, но душа просит. И таким образом еще больше усиливает чувство голода. Унижение подобно голоду. Голоду души. Человек знает, что не сможет отомстить тому, кто его унизил, но мечтает. Представляет, как он это сделает, перебирает варианты, и в то же время осознает их несбыточность — и от этого страдает еще сильнее.
Джемал усмехнулась:
— Еще немного — и ты сделаешь меня террористкой.
— Нет, мы не способны… Мы со временем окончательно лишимся гордости — нет у нас другого выхода. Твоя положительная энергия будет слабеть, и вместе с ней будет уходить тепло из тела. И заменяться холодом. Появится непонятное спокойствие, оно чем-то похоже на покой человека, очнувшегося от обморока. Ни усталости не будет, ни страха. Страх — это отрицательная энергия, она уничтожит положительную энергию — и наступит равновесие, спокойствие. Твое тело превратится в живой труп.
— Абдулла, ты бредишь?
— Надо призывать на помощь Аллаха. Пока мы это осознаем — мы еще живы. Если помнишь, в народе «джан» не осталось никого, кто помнил о боге. Они потеряли веру в помощь свыше. В помощь со стороны. Быть может, началось с того, что не понимали боли ближнего своего. Когда барану перерезают горло и горячая кровь льется в яму — рядом спокойно жует другой баран. Которому сейчас тоже перережут горло. Однако он даже не пытается бежать, потому что животное. Мы пока еще осознаем опасность, вспоминаем бога. Но если не будет конца безысходности, люди устанут обращаться к богу. Уйдет надежда на бога — уйдет и страх перед богом. Мы и раньше-то не имели привычки бояться бога. Вот страх, внушаемый государством, — реальность. Даже удивительно, что сегодня мы еще пытаемся следовать путем Аллаха. Читаем намаз, соблюдаем пост, ходим в мечеть. Человек так устроен, что из каждого поступка стремится извлечь, получить выгоду. А с богом торговля невозможна и бесполезна. Если нет выгоды, то стоит ли нагружать себя лишними заботами? Таким образом мы придем к тому, что забудем и бога. Мы уже безучастны к боли и участи ближнего. Теперь на очереди бог…
— Ты и вправду бредишь, — Джемал положила ладонь на лоб Абдуллы. — Вроде бы температуры нет. Почему ты говоришь, закрыв глаза?
— Тело охватывает холод.
— Может, плед на тебя накинуть? Или выключить кондиционер?
— Нет, я не мерзну. Холод — это совсем другое.
— Ох, не пугай меня снова, Абдулла! Сможешь сам подняться?
— Силы вроде еще остались, — пошутил Абдулла.
— И на том спасибо. Встань, пожалуйста, а то опять заснешь — и что я тогда делать буду?
Джемал даже попыталась помочь. Абдулла поспешно поднялся. Джемал улыбнулась.
— Не поняла, это игра была или на самом деле. Ну ладно, посидели, поговорили. Не обижайся, Абдулла-джан, возвращайся домой.
— Пойду, конечно, ухожу…
Когда Абдулла дошел до порога, Джемал остановила его. Глаза ее были полны слез.
— Обними меня, что ли.
Абдулла обнял ее, ничего не испытывая. Джемал, почувствовав это, отодвинулась и, как и в прошлый раз, поцеловала его в лоб.
Сельби с утра исчезает из дома и появляется лишь вечером. Абдулла догадывался — ищет Хыдыра, ходит по знакомым, спрашивает, стучится во все двери: в военкомат, в милицию, звонит в Мары. Там, наверно, ей отвечают, что сын благополучно служит, но сейчас в командировке и приехать к нему нельзя. Абдулла не раз порывался сказать, что бесполезно, не надо стараться и терзаться. Да разве можно говорить такое матери! И потом, она же вцепится в него: «Почему ты уверен, что бесполезно? Что ты знаешь? Откуда знаешь? Почему не говоришь?» Его же и сделает виноватым. У кого болит душа — проклянет и самого Аллаха. Абдулла ведь тоже ничего не знает — просто предполагает, пришел к выводу, что Хыдыр где-то в тюрьме, держат как заложника. Лишь обмолвись — и Сельби помчится в прокуратуру, будет пробиваться к Айдогдыеву. Что она ему скажет? Ничем не поможет Хыдыру — только хуже сделает.
Абдулла понимал, что он тоже заложник. Айдогдыев ждет, когда Абдулла принесет подписанный донос. Да он все что угодно подпишет — лишь бы помогло сыну. Так, небось, и думает Айдогдыев. Так думают и Сельби, и Джемал. Подпиши — и все, Гулназару ничем не поможешь, надо спасать Хыдыра. Однако, по некоторым признакам, Айдогдыев ведет более сложную игру. Абдулла был уверен, что от Хыдыра требуют показаний против его дяди Гулназара. А Хыдыр молчит. Потому и необходим донос за подписью Абдуллы — тогда у следователя появится козырь против Хыдыра: вот видишь, твой отец во всем признался! И Хыдыр окончательно возненавидит трусливого отца.
Абдулла гордился сыном и радовался, что может ему помочь — не подпишет никаких бумаг. Пусть Айдогдыев лопнет от злости!
Вечером Абдулла беседовал с соседом на скамейке у подъезда, когда подбежал один из мальчишек, игравших на пустыре в футбол:
— Дядя Абдулла, вас дядя военный зовет! Их машина вон там, за детским садиком!
Абдулла сразу понял, что это не люди Айдогдыева. Если «военный» — значит, плохие вести о Хыдыре.
С тех пор как сына забрали в армию, он жил в постоянном подсознательном страхе. Как и все родители. Просил прощения у Аллаха: «Это всего лишь тревога, порожденная смутными временами. Не осуждай, что думаю о плохом, мы рабы твои, Аллах!» А недавно вычитал в книге средневекового иранского мыслителя, что дурные предчувствия на самом деле — неосознанная мудрость души. Они постоянно готовят человека к внезапной беде, играют роль амортизатора, ослабляющего силу удара судьбы. Абдулла снова почувствовал, что руки начинают холодеть.
На асфальтовой площадке перед детским садом стояла машина «Скорой помощи». Шагах в десяти-пятнадцати перед ней нервно прохаживался военный, куря сигарету. Абдулла почувствовал, как привычный холод поднимается от ног.
Военный, выбросив сигарету, двинулся навстречу Абдулле. Фуражка с огромным полем, на погонах одна звезда — майор.
— Салам алейкум, Абдулла-ага, — почтительно протянул обе руки. — Вы ведь отец Хыдыра Нурыева?
— Да, я отец Хыдыра.
Майор опустил голову. Ему лет тридцать. Следовательно, дослужился до чинов уже в новой армии, офицер Великого Яшули.
— Абдулла-ага, мне трудно говорить, поверьте…
— Я вижу, не с хорошими вестями пришел, говори.
— Да… Я — заместитель командира полка по воспитательной работе. Произошел несчастный случай…
— Хыдыра ранили?
— Раненого можно вылечить, отвезли бы в госпиталь, надеялись бы, что выживет. Но, Абдулла-ага, случилось хуже… Ночью в казарме началась драка, кого-то порезали, а с Хыдыром хуже…
Майор замолчал, пряча лицо под большой фуражкой.
— Он в машине?
— Да, Абдулла-ага, в машине.
Майор повернулся и что-то крикнул. Раскрылись задние двери, вышли сидящие там солдаты. Абдулла поднялся в машину и сел на скамью. Перед ним на носилках, покрытых белой тканью, лежало тело сына. «Что с Сельби будет?» — подумал он, удивляясь своему спокойствию.
Лицо Хыдыра сейчас похоже на череп. Щеки провалились, подбородок и нос заострились. На нем новенькая солдатская гимнастерка, еще со складками. Пуговицы застегнуты до самого подбородка. Пальцы тонкие, ногти отросшие, под ногтями грязь. «Разве солдат не проверяют? Не заставляют следить за собой?»
От тела Хыдыра веяло ощутимым холодом. Из морга привезли.
— Когда это произошло?
Вопрос застал майора врасплох. А что, он думал — не спросят?
— Вчера ночью, Абдулла-ага, сутки назад. Я не ухожу домой до отбоя. Все спокойно было. Драка началась после отбоя, ночью. Такого в нашем полку никогда не было, словно взбесились. Но виноват, конечно, я. Значит, там раньше что-то случилось, возникло противостояние двух группировок. А я не уследил, не предупредил… Меня накажут, вы не беспокойтесь, следователь сейчас разбирается…
Услышав слово «следователь», Абдулла представил Айдогдыева. Он, должно быть, знает, что привезли труп Хыдыра, может, он и приказал. На глаза попался новенький значок, приколотый к новой гимнастерке — профиль Великого Яшули. Как на мундире Айдогдыева. Абдулла снял его, отдал майору.
— Мертвым это не надо.
Майор молча положил значок в карман.
От дома мчалась Сельби — как черная буря горя и безумия. Она уже знала. Набросилась на майора, вцепилась в погоны, рвала их с силой страшной, оторвала один погон и начала хлестать им майора по лицу:
— Убили!!! Кровь выпили! Убийцы!!! Где вы его держали, где убили?!
Абдулла пытался остановить ее.
Сельби налетела на него:
— Ты жалкий трус! Нет теперь Хыдыра! Все заботы унес с собой — вместе с жизнью! Ребенок мой!..
И медленно опустилась у его ног, потеряв сознание. В «скорой помощи» был и врач. Он выскочил, будто готов был, с сумкой в руках и еще с чем-то, что оказалось резиновой подушкой. Приподнял голову Сельби, уложил на резиновую подушку, достал вату и флакон — острый запах нашатырного спирта заполнил горячий воздух. Из глаз Абдуллы выкатились единственная слеза. Если он сейчас зарыдает, Сельби не поверит, скажет, что пытается хоть слезами оправдать себя. Даже верблюд, потерявший своего верблюжонка, рыдает, а он — не мог.
Хыдыра похоронили на следующий день к вечеру. Пришли соседи, ученики Сельби, друзья Хыдыра. Почтенные яшули из мечети встали на джаназу — поминальную молитву. Из войсковой части никто не прибыл. Не было и учителей из школы Сельби, людей из театра. Когда подняли на плечи гроб и двинулись к кладбищу, Абдулла увидел в стороне плачущую Джемал.
На третий день, на поминки, с утра перед домом, в тени деревьев, расстелили кошмы, расставили блюда с угощением. До обеда мулла читал молитвы. Народу было много — те же соседи из окрестных домов, родственники, приехавшие из ближних аулов. Внимание Абдуллы привлек незнакомый мужчина средних лет. На поминки стекаются разные люди, часто посторонние, с улицы — посочувствовать горю. Просят муллу прочитать молитву и уходят. Незнакомец сидел долго, ни с кем не вступал в беседы. Когда к нему обращались, коротко отвечал что-то и замолкал, изредка бросая взгляды на Абдуллу. Когда Абдулла встал, чтобы размять ноги, мужчина последовал за ним. Еще раз поздоровался и прошел за угол, кивнув.
— Еще раз примите мои соболезнования, пусть душа несчастного покоится с миром — сказал он. — Я вас знаю, но вы не знаете меня, и знать не обязательно. Я в курсе событий и решил, что не успокоюсь, если не расскажу вам… Ваш сын умер не в воинской части, его туда доставили из тюрьмы, уже мертвым… Простите, я уйду, не надо, чтобы меня с вами видели…
Возможно, он не хотел расспросов: кто он, откуда ему известно, кто его послал? Только Абдулла не удивился его словам — уже знал, почти знал. Люди, обмывавшие тело Хыдыра, говорили, что на нем живого места нет. Но они считали, что это следы солдатской драки. Абдулла был уверен — следы пыток. Требовали подписать бумагу на Гулназара.
Два дня прошли в молчании. Айдым сразу же ушла к Оле и Жене. Сельби лежала на диване, безучастная ко всему. Младший брат Абдуллы, приехавший из аула и оставшийся с ними, ходил по дому тихой тенью.
И звонок телефона был тихий.
— Товарищ Нурыев?
— Да.
— Это из Генеральной прокуратуры. Мы посылаем за вами машину, выходите на перекресток с той стороны дома.
— Хорошо, — ответил Абдулла и положил трубку.
Он тщательно оделся, выбрав старую, удобную куртку, старые брюки, старую рубашку.
Вошел брат.
— Ты куда-то собрался?
— Да, по делам надо. С одним человеком увидеться, о Хыдыре поговорить.
— Понятно.
— Сельби, если спросит, так и скажи точно: с одним человеком, — с нажимом повторил он.
Если он не вернется, Сельби догадается, кто этот «один человек».
Его завели в прокуратуру со служебного входа. В этот раз охранники в зеленых беретах обыскивали с особой тщательностью: вывернули карманы, общупали, разве что в трусы не залезли. Отобрали металлическую расческу. Затем повели по знакомому коридору, но не к Айдогдыеву, а в кабинет напротив. Там сидел тот самый Прилизанный, который выпускал его из тюрьмы, отбирал подписку о неразглашении: «Нарушишь — сгниешь здесь. Никто, кроме тебя, не должен знать, где ты был, что видел, что слышал. И ты сам забудь, понял?! Забудь — и останешься целым».
Прилизанный отодвинул бумаги и, словно зритель, с нетерпением ожидавший зрелища, посмотрел на Абдуллу и улыбнулся. Улыбки ему показалось мало — он засмеялся.
— А, артист явился?
Тоже примета нынешних времен. Раньше в Туркмении слово «артист» всегда произносили с уважением — оно было символом иной жизни, красивой, неизвестной, недоступной. Наконец, символом новой культуры, которую туркмены начали постигать.
Как только утвердилась власть Великого Яшули, его чиновники стали выговаривать слово «артист» с невыразимым презрением превосходства. Как будто мстили за свое вчерашнее почитание, когда их, чуть грамотных, заставляли уважать культуру.
— Привели, — коротко ответил Абдулла.
— Пришлось привести, раз сам не явился…
Он снова засмеялся. По прикидкам Абдуллы, Прилизанный лет на десять младше его и должен обращаться к нему почтительно, называя яшули. Однако этот мерзавчик из новой породы, что называет яшули не старших по возрасту, а старших по должности и званию.
— Сделал, что велели? — спросил он.
— Не сделал.
— Как это не сделал? Сколько тебе дней надо, чтоб одну бумагу подписать!
— Надо кое-что добавить в нее.
— Говори, что хочешь добавить.
— Это я скажу Айдогдыеву.
— Сказать мне — все равно что сказать Айдогдыеву.
— Извини, не могу… — развел руками Абдулла.
— У Айдогдыева есть заботы поважнее, его Великий Яшули спрашивает о делах.
— Знаю.
— Как это — знаешь? Откуда знаешь?
— Ты же сам сказал.
Прилизанный разозлился, побагровел, даже галстук рванул, словно тугой узел его душил.
— Думаешь, что-то важное скажешь? Что ты можешь сказать важного?
— Думаю, — ответил Абдулла. — Могу. Но только ответственному начальнику Айдогдыеву.
— Говори мне. В прокуратуре не бывает не ответственных.
— Не сомневаюсь, что ты ответственный. Но мое дело касается самого Айдогдыева. Он должен узнать первым.
— Надо же, какие настырные артисты пошли. Ты, между прочим, не в театр пришел.
— А что театр? Теперь просто так и в театр не зайдешь, в дверях стоят солдаты.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Хочу сказать, что в нашей независимой стране нет не ответственных учреждений.
— Ну хватит. Говори, что надо тебе, и давай бумаги.
— Бумаги я получил от Айдогдыева — ему и передам. Или ты хочешь опередить своего начальника? Может, под начальника копаешь?
— Выйди в коридор! — заорал Прилизанный.
Минут пять Абдулла простоял в коридоре под надзором охранника. Прилизанный показался в дверях, подал знак охраннику и пошел вперед. Солдат толкнул Абдуллу: «Давай за товарищем следователем». Тоже «тыкает» старшему. Мальчишка ведь, только из аула… и где то аульное исконное воспитание? Дай крохотную властишку малограмотному — и все…
Так они втроем — следователь впереди, солдат замыкающим — прошли по коридору, поднялись по лестнице на второй этаж и через высокие резные двери вошли в приемную. За столом у окна, перед компьютером, красивая молодая женщина. Она рукой показала на дверь, обитую черной кожей. Следователь осторожно открыл ее, просунул голову, затем, сам не входя, пропустил Абдуллу.
Айдогдыев в гражданской одежде сидел за большим столом. Видимо, это его главный кабинет. А тот, что на первом этаже, рабочий, для допросов.
Здесь вдоль стен стояли столы с приставленными стульями. И все равно на оставшемся пространстве можно устраивать танцы.
Над головой Айдогдыева — портрет Великого Яшули во весь рост, в форме Главнокомандующего, с саблей. Рукоять украшена бриллиантами. Большая фуражка с непомерно высокой тульей, как у гитлеровских офицеров в советских фильмах.
Абдулла разглядывал огромный кабинет, не обращая внимания на Айдогдыева. А когда перевел взгляд, отметил, что Айдогдыев смотрит на него озадаченно, наморщив лоб. Абдулла подошел поближе.
— Значит, хочешь добавить кое-что к показаниям? — спросил Айдогдыев несколько поспешно, словно утратил инициативу и сейчас возвращал ее в свои руки.
— Хочу. Но решил не делать это без вашего ведома.
— Правильно решил, одобряю.
— Знаю, что одобрите. Все в этой стране должно быть с вашего ведома. С вашего ведома заявляю, что вы убили моего сына Нурыева Хыдыра, и хочу дать показания, что вы террорист.
Абдулла заметил, как загорелись всегда мутные глаза Айдогдыева. Он аж голову пригнул, будто не мог толком разглядеть, кто стоит перед ним.
Должно быть, убедившись, что перед ним и вправду стоит Нурыев Абдулла, поднял голову и рассмеялся.
— Не боишься говорить мне такое?
— Если скажу, что не боюсь, вы не поверите. Если скажу, что боюсь, тогда непонятно, с чего вдруг осмелился… Тут все надо объяснять.
Абдулла сел за приставной столик и повернулся к Айдогдыеву.
— Пески начинались на окраине нашего аула. За песками — большой арык. Мы, мальчишки, купались в нем. Раскаленный песок обжигал подошвы. И мы, спасаясь, становились на разбросанную по пескам верблюжью колючку. Тоже больно, но не так, как на горячем песке. Рядом была колхозная верблюжья ферма, верблюды смотрели на нас спокойно — их копытам обжигающий песок нипочем. Наверно, верблюды не всегда были верблюдами и только с веками, постоянно ступая по пескам, нарастили такие нечувствительные копыта. Приходили купаться на арык и взрослые мужчины из аула, дехкане. Они ходили по песку спокойно — их грубые черные ноги были покрыты толстой коркой, которую и кожей назвать нельзя. Ну как копыта…
Айдогдыев слушал с непонятным, жадным вниманием. Не то действительно ему интересно, не то развлекается, как кошка с мышкой. Мол, болтай-болтай, бегай-бегай…
— Ты хочешь сказать, что терпелив как верблюд? — спроси он.
— Не только хочу, а говорю! Можете так и называть меня — верблюд!
Айдогдыев усмехнулся:
— Ты не верблюд — ты самый глупый из людей. Человек, имеющий хоть немного ума, бросился бы спасать своего сына. Попробуй забрать у верблюда его верблюжонка!
— Ну вот, — сказал Абдулла. — Сам признался, что убил Хыдыра.
— Речь не о том, кто убил, а о том, кого убили. От такого глупца, как ты, мог родиться только глупец. Не всем дано понимать логику управления людьми, государством. У каждого свой уровень. Да и не надо, чтобы все понимали. Главное — чтоб не задумывались. Твоя глупость в том, что ты задумываешься и не хочешь понимать. Если б понял, жил бы по привычке. Для привычки не обязателен ум, не стоит ломать голову, прислушивайся к тому, что говорят, — и живи себе спокойно. Мудрость и терпение верблюда — в его способности жить по привычке.
— Что-то вроде манкурта, да?
— Слово не имеет значения. Как ни назови, суть не меняется. Мы добиваемся и добьемся, чтобы каждый гражданин в нашей независимой стране жил с привычной верой в справедливое правление Великого Яшули. Народ спокоен и счастлив. А тебе что надо? Ты и сам не знаешь. Ты ни то ни се. У тебя был простейший выбор — спасти или погубить сына. И что ты сделал? И кто ты после этого?
— У нашего спокойного и счастливого народа есть притча о том, как даже верблюд взбунтовался.
— Ну-ну, — подбодрил Айдогдыев. — Кстати, притчи и сказки запрещены Народным Собранием. И я тебя слушаю исключительно как следователь, ведущий допрос свидетеля.
Айдогдыев расплылся в улыбке, довольный своим остроумием.
— Верблюд все терпел от злого и глупого хозяина — побои, голод, холод, тяжелую работу. Но когда хозяин велел ему следовать за ишаком — тут и верблюд не выдержал унижения и набросился на человека. Хозяин побежал, но где спрячешься в пустыне! К счастью, увидел заброшенный, иссохший колодец и прыгнул в него. Однако и верблюд придумал, что делать. Он лег на колодец брюхом, закрыв воздух. Я ж говорю, хозяин его был не просто злой, но и очень глупый. Задыхаясь от злости и нехватки воздуха, он выхватил нож и распорол верблюду брюхо. Не подумав, что мертвый верблюд не сможет сойти с колодца. К тому же внутренности, кишки, потроха несчастного животного вывалились человеку на голову. Так они и умерли — верблюд, смертью своей отомстив за унижения всей жизни, и хозяин — с головы до ног в… Надо уточнять, в чем?
Айдогдыев открыл ящик стола. Правой рукой, не глядя, достал оттуда что-то и привычным жестом положил в боковой карман пиджака. Абдулла решил, что это пистолет и стал ждать развития событий с азартом зрителя.
Айдогдыев медленно поднялся, словно охотник, боящийся спугнуть добычу, обошел стол и остановился в двух шагах от Абдуллы.
— Бумага с собой? — спросил он. За его спокойным голосом Абдулла почувствовал тревогу.
— У меня, — ответил он. — Такой документ надо в рамочку — и на стену повесить!
— Давай ее сюда.
— А зачем вам бумага без подписи?
— Тебе она тоже не к чему.
Абдулла вытащил сложенные листки, разгладил сгибы, затем плюнул на верхний лист и протянул Айдогдыеву.
Но тот схватил его за руку и резко вывернул ее за спину. Абдулла ударился лицом о стол. Айдогдыев тут же вывернул ему вторую руку. На пол упало что-то тяжелое. Пистолет, — подумал Абдулла. — Зачем он пистолет уронил? Он лежал лицом на полированном столе и видел, как в кабинет ворвался прилизанный следователь, а за ним — охранники в зеленых беретах. На руках Абдуллы сомкнулись наручники. Его поставили на ноги — и он увидел на полу возле себя большой нож с рукояткой из белой кости.
Айдогдыев, поправив отвороты пиджака, сел на место.
— Товарищ генерал, это нож! Он с ножом напал на вас! — закричал прилизанный.
Абдулла все понял и захохотал:
— Да ты у нас большой режиссер, Айдогдыев! Все вы тут — большие артисты!
Следователь поднял нож.
— Это теракт, товарищ генерал! Разрешите открыть уголовное дело?
С тех пор заслуженный артист республики Абдулла Нурыев исчез. Никто о нем ничего не знает. Вначале его официально обвинили в покушении на жизнь главного следователя. Но суда не было. Ходили слухи, будто бы убили в тюрьме. Согласно решению Народного Собрания, тела террористов — изменников Родины родственникам не выдаются и места их захоронений не разглашаются.
Президент перевел туркменский алфавит с кириллицы на латиницу.