Конечно, это была чистой воды авантюра. Она с самого начала это чувствовала. И вообще ей совершенно не хотелось уезжать из дому за тридевять земель. Да еще для отдыха. Отдых! За первые же два дня она так измоталась, как за месяц самой напряженной работы. Зря она маму Нину послушалась. Как сейчас было бы здорово тихо-мирно сидеть на кухне, не спеша ковыряться с какой-нибудь интересной тряпочкой и смотреть телевизор. Или поваляться на травке под яблоней, почитать что-нибудь новенькое. А потом забежать на часок к детям, проверить, как они там сегодня… Машка без нее, наверное, скучать будет. Или не будет? Маленькая совсем, скорее всего — не будет скучать. Не успела еще привыкнуть…

Дверь купе дернулась, тихо отъехала на треть проектной мощности, в щель упал чемодан, за ним с размаху влетела небольшая дорожная сумка, сверху шлепнулись два битком набитых полиэтиленовых пакета, и дверь опять тихо закрылась. Интересный у нее сосед будет. Или не будет у нее соседа? Наверное, кто-то таким способом багаж отправляет. Главное — погрузить багаж. А сам как-нибудь по шпалам добежит. Господи, как жарко… Сейчас бы под яблоню.

Дверь опять тихо поползла в сторону. Юлия повернулась и встретилась взглядом с тем самым длинным-стриженым-зубастым. Она уже хотела сказать что-нибудь вроде «чтобы я вас больше не видела», но тут заметила, что этот длинный-стриженый-зубастый и сам удивлен не меньше. Но в отличие от нее — явно обрадован. После первого остолбенения он тут же заулыбался, потер ладонью вызывающе короткий ежик волос какого-то неопределенного коричневато-серого цвета, шагнул через свои вещички и закрыл за собою дверь.

— Последний раз — на перроне, — сказала Юлия, устало прикрывая глаза. — Десять минут назад.

— А… ну да. — Длинный еще больше разулыбался, плюхнулся на полку напротив нее и, облокотившись на стол, положил подбородок на скрещенные руки. — А откуда вы знаете, что я спросить хотел?

— Привыкла, — равнодушно ответила она, без интереса разглядывая попутчика. — В наши последние три встречи вы задавали только один вопрос: «Где я вас видел?».

Он тихо засмеялся, глядя на ее серьезное лицо, откинулся назад и восхищенно щелкнул языком.

— Знаете, у вас удивительная речь. Говорят — «как по писаному»… Нет, даже не в этом дело. Наверное, это интонация. Вы как будто привыкли, что вас слушают.

Он, улыбаясь, смотрел на нее, она с неподвижным лицом смотрела на него, и он постепенно перестал улыбаться, моргнул и почти обиженно сказал:

— Вы не хотите мне отвечать?

— А вы что-то спросили? — Юлия опять с тоской вспомнила тишину летней деревни, тень под яблоней или, на худой конец, телевизор в прохладной кухне. — Прошу прощения. Я не поняла вопроса.

— «Прошу прощения»… — задумчиво повторил он и удивленно повертел головой. — Я имел в виду… а, ладно. Меня зовут Виктором. А вас?

— Юлия.

Она молча смотрела, как он пытается придумать следующую тему для разговора. То-то. Если молчать достаточно долго, то любое трепло рано или поздно завянет. Ах, травка под яблоней!.. И на кой ей эти путешествия?

В стену купе за спиной Виктора вдруг сильно забарабанили. Он со вздохом поднялся и объяснил:

— Меня зовут. В соседнем купе Катька… э-э… сестра с мужем. Мы все вместе в отпуск собрались.

Он неторопливо запихнул свои сумки-чемоданы на багажную полку, открыл дверь, а уже выходя, оглянулся и вдруг спросил:

— А кто это вас в Москве на поезд провожал?

— Брат мужа, — помолчав, ответила Юлия.

— Я так и знал, — сказал он и вышел, с шумом задвинув дверь.

Она сидела все так же неподвижно, глядя прямо перед собой, и старалась думать о чем-нибудь вроде прохладной кухни, зеленой травки под яблоней, о недочитанной книжке или хотя бы об этом линкоре на колесах — новой Сашкиной машине.

— Ее, гаду, не запаркуешь, — гордо говорил Сашка, втискивая полукилометровое чудище на стоянку возле вокзала и подхватывая чемодан Юлии. — Ты ничего не забыла? Люся список написала, чего ей надо. Я тебе не отдам… Мало ли чего ей надо. Ей всегда чего-нибудь надо… Ничего, скажу — потерял. Ты там поаккуратнее, ага? А то террористов развелось… У тебя сколько денег? Я тебе пару сотен дам… нет, три. Бери-бери, не выпендривайся. Все равно или пропью, или Люська заберет. Ох, забыл! Жратва в машине осталась. Стой здесь, я сейчас, я мигом!

Он поставил ее чемодан у входа в здание вокзала, а сам умчался, не слушая слабых Юлиных возражений. Вот тогда и подошел в первый раз этот длинный. Подошел, минутку напряженно смотрел в ее ожидающее лицо, а потом спросил:

— Вы не знаете, где я вас видел?

— В милиции? — подсказала она, честно вспоминая, не встречались ли они и вправду где-нибудь по работе или так, случайно.

— Почему в милиции? — Он удивленно задрал одну бровь и разулыбался до ушей. — Вы разве милиционер?

— Нет, — равнодушно ответила она. Нигде они не встречались. Так, бамбук московский. За шлюху принял, наверное.

— Тогда почему в милиции? — не отставал он.

— Это я так шучу, — серьезно сказала Юлия. — На самом деле я не помню, чтобы видела вас в милиции.

— А вы что, часто там бываете?

Он улыбался так, будто позировал для рекламного плаката. Правда, отметила она, зубы у него очень хорошие. Сытое детство, режим, витамины. Или дорогой дантист.

— Я там бываю в среднем раз в месяц. Иногда — два-три раза в месяц. Иногда — раз в два-три месяца.

Он с веселым изумлением вглядывался в ее совершенно серьезное лицо, в ее спокойные, даже равнодушные глаза и улыбался.

— По необходимости или по недоразумению?

Ее позабавила формулировка, но ответила она опять без признаков улыбки, даже немного печально:

— Я думаю, что по недоразумению. Но они, как правило, считают, что по необходимости.

Он тихо засмеялся и быстро сказал:

— Через пятнадцать минут я уезжаю. Но через месяц приеду. Вы мне позвоните?

— Обязательно, — серьезно пообещала она, нетерпеливо высматривая Сашку. Где он бродит так долго? Не хватало еще на поезд опоздать.

— Вот. — Длинный-стриженый-зубастый вынул из бумажника визитную карточку и протянул ей. — Только вы обязательно позвоните. Я ждать буду.

— Ладно-ладно, — рассеянно сказала она и тут же увидела бегущего издалека Сашку.

И тут же кто-то выскочил из вокзальных дверей, заорал на ее странного собеседника, вцепился ему в рукав и поволок внутрь здания, причитая, что сейчас они все опоздают. Юлия аккуратно опустила визитную карточку этого улыбчивого психа в стоящую рядом урну, переполненную мусором, и помахала Сашке рукой.

— Ну, где ты шляешься? — склочным голосом сказала она. — До отхода поезда меньше пятнадцати минут.

— Ох и вредная ты баба! — с удовольствием отметил Сашка, подхватывая ее чемодан. — И как вы там с матерью вместе уживаетесь?

— Приехал бы да посмотрел, — буркнула Юлия, едва успевая за ним.

— И говоришь точно как мать. — Он поставил ее чемодан на перрон и опять метнулся в сторону. — Погоди, сейчас я журнал какой-нибудь куплю. А то почти два дня ехать все-таки.

— Да не надо мне никакого журнала! — раздраженно крикнула она ему вслед.

И конечно, не последовало никакой реакции. Сашка — как, впрочем, и все его братики — свято верил, что лучше всех знает, что кому надо или не надо. Она вздохнула и отвернулась. Прямо перед ней стоял этот длинный-стриженый-зубастый. Улыбался. Веселенький псих.

— Так вы не вспомнили, где я вас раньше видел? — вкрадчиво спросил он, глядя ей в глаза веселыми светлыми глазами.

— В кино, — хмуро сказала Юлия.

— Да, возможно… А в каком фильме, не подскажете?

— В документальном. О роли алкогольной интоксикации как мутогенного фактора в развитии необратимых патологий у детей.

Он почти перестал улыбаться и неуверенно моргнул:

— Вы это серьезно?

— Да.

Еще бы не серьезно. Фильм снимали в прошлом году и уже три раза крутили по телику. Вполне можно было ее увидеть — она появлялась в кадре почти на пятнадцать секунд.

— Нет, не видел. — Он с сожалением щелкнул языком и опять заулыбался. — А кого вы там играли?

— Себя.

Он с острым интересом вглядывался в ее лицо, улыбался, а потом сказал:

— Вы мне обязательно позвоните через месяц.

— Конечно. Я помню. — Юлия заметила бегущего с кипой журналов в руках Сашку и с облегчением шагнула ему навстречу, затылком чувствуя взгляд этого длинного. Он вроде бы и не противный, а все равно как-то тревожно, когда вот так привязываются. Хорошо хоть, что она сейчас уедет отсюда.

— Вот. — Сашка сунул ей в руки полпуда макулатуры, подхватил чемодан и размашисто зашагал вдоль поезда. — Где тут у них эсвэшечка? Вот она у них где… Так, билет вот, документы твои вот, конверты вот, деньги вот… Стой, дай-ка я тебе еще сотенку баксов дам, а? Молчи, ты ничего не понимаешь, там в самый неожиданный момент может понадобиться, а я все равно пропью… На, держи, прячь все как следует. И не выпускай сумку из рук. Знаю я, кто в этих эсвэ ездит. Смотришь — такой весь из себя крутой, а рука так в чужом кармане и живет…

— Тише ты! — шикнула Юлия, оглядываясь на людей, толпящихся в коридоре вагона. — Чего разорался? Трепло. Людей бы постеснялся.

— Да ла-а-адна тебе! — Сашка удачно скопировал интонацию одного из своих охранников. — Люди про меня то же самое думают, но не решаются вслух сказать. Ну, вот твое место. Пойдем на воздух, терпеть не могу эти поезда.

Он поставил чемодан под полку, прихватил ее сумочку и опять со страшной скоростью понесся впереди нее к тамбуру. Юлия вздохнула, бросила на столик десяток журналов, которые никогда в жизни не прочтет, и направилась следом. Надо забрать у него сумку и тут же прогнать, а то он еще чего-нибудь поскачет покупать ей в дорогу. Сашка хороший, но в больших дозах вызывает головокружение.

Она шагнула из вагона на перрон, отыскивая его взглядом, но увидела, конечно, этого длинного. Он стоял метрах в пяти от нее, в группе шумных, веселых, нарядных людей, улыбался и смотрел на нее. И, конечно же, сразу оторвался от своей компании, пошел к ней, остановился в шаге и очень серьезно заявил:

— Все-таки я вас где-то раньше видел. Это абсолютно точно. Но где?

Наверное, он едет этим же поездом. Вот ведь… Ну, ничего, если не выходить из купе — можно за всю дорогу ни разу не встретиться.

— Я не знаю, — отозвалась она устало. — Честное слово, я не знаю, где вы меня видели раньше. Если бы знала, обязательно сказала бы. Я ни в коем случае не стала бы скрывать этого от вас. Клянусь.

Он тихо засмеялся, жмурясь и мотая головой точно так же, как это делал старый интернатский кот Челленджер, когда ему перепадало что-нибудь вкусненькое. Нет, решила Юлия, совсем не противный псих. Даже вполне симпатичный псих, только вот где-то ее видел.

— Юль! — Сашка подлетел, нагруженный еще какими-то пакетами. — Я тебе орешков нашел. Соленых, с сахаром и с шоколадом. Держи сумку. Осторожней… Держи орехи. Иди в вагон. Иди, иди, нечего тут… Это кто еще такой?

Он смотрел через ее голову, и Юлия невольно оглянулась, ожидая увидеть рекламную улыбку Того, Кто Ее Где-то Видел. Но тот уже шел к своей компании неторопливой, даже ленивой походкой, засунув одну руку в карман, а другой поглаживая коротко остриженную макушку.

— Он меня где-то видел, — объяснила она Сашке. — А где — не помнит.

— Во сне. — Сашка насмешливо фыркнул и подтолкнул ее к вагону. — Иди, я ждать не буду. Терпеть не могу ждать. Счастливо. Приедешь — и прямо к нам, да?

Он обхватил ее за плечи своими огромными, как лопаты, ладонями, наклонился, поцеловал в нос и отступил, с удовольствием глядя на нее с высоты своего двухметрового роста.

— Хороша — слов нет… Одни выражения. Ну все, пока!

Сашка повернулся и стремительно зашагал прочь, а Юлия смотрела ему вслед с привычно ноющим сердцем. Димка и Сашка были близнецами. Наверное, у Димки сейчас тоже были бы морщины и седина на висках…

В коридоре загалдели, заспорили, дверь купе рывком отъехала в сторону, и на пороге остановилась сердитая красивая блондинка лет тридцати. Постояла, воинственно глядя на Юлию, глубоко вздохнула, сменила сердитое выражение лица на вежливую улыбку и сказала глубоким красивым голосом с неуловимым акцентом:

— Я к вам перехожу, если вы не против. — Она шагнула вперед, села напротив Юлии и вопросительно подняла брови. — Простите, мы с вами нигде раньше не встречались?

От двери послышался тихий знакомый смех, и Юлия, оглянувшись, увидела Виктора с дорожной сумкой в руках. Конечно, это и есть его сестра. Это у них фамильное — не помнить, где они раньше с ней встречались.

— Это моя сестра Катерина. — Виктор бросил сумку на полку и сел рядом с сестрой. — Она поссорилась с мужем и ушла от него. Я думаю, до утра. А может быть, даже до конца пути. Мы с ней местами поменялись. Вы не возражаете?

— Нет. — Юлия смотрела на блондинку изучающе. — Я рада.

У Виктора дрогнула бровь и уголки губ обиженно поползли вниз.

— Это почему же вы рады? Между прочим, Катерина — далеко не подарок. Радоваться абсолютно нечему.

— Есть чему, — Юлия перевела взгляд на него, — когда так жарко.

— Не просекаю логики. — Виктор глянул на сестру. — А ты?

— Иди к нему, — сказала та сердито. — А то еще решит, что мы заодно. И не напивайтесь там.

Виктор театрально вздохнул, поднялся, стянул сверху один из своих пакетов и ушел.

Катерина сидела молча, хмурилась, кусала губы, смотрела невидящими глазами и вдруг сказала:

— Жарко, и поэтому ты рада, что соседка я. Можно спать раздетой. Правильно?

— Да. — Юлия впервые за эти суматошные дни улыбнулась. — Вы психолог.

— Точнее — психиатр. — Катерина тоже улыбнулась и полезла в дорожную сумку. — И не надо на «вы», пожалуйста. Не такая уж я старая. Тебе сколько?

— Двадцать восемь через неделю.

— Ни хрена себе! — удивилась Катерина, оторвалась от своей сумки и обиженно уставилась на Юлию. — Я думала, лет двадцать. Ну, двадцать два… А мне в мае двадцать семь стукнуло. Можно поверить?

— Ты прекрасно выглядишь, — искренне сказала Юлия.

— Косметику сниму — тогда посмотрим, что скажешь.

Катерина с размаху шлепнула на стол объемистую кожаную косметичку и стала вытаскивать из нее какие-то баночки, бутылочки, салфеточки, тюбики.

— С такой жизнью будешь тут выглядеть, — сердито приговаривала она, с остервенением драя лицо тампоном, смоченным жидким кремом. — С такой жизнью надо миллионы в косметику вбухать, чтобы еще хоть как-то выглядеть… — Она на секунду оторвалась от своего занятия, уставилась на Юлию, ожидая вопроса, не дождалась и заговорила дальше: — Мужик меня когда-нибудь доведет. Ничего доверить нельзя. Ну ни-че-го нельзя доверить! Сто раз напомнила: возьми камеру. Сейчас спрашиваю: взял? Говорит: не знаю, наверное, в сумке поищи. Я говорю: что значит — не знаю? Что значит — не знаю, если я сто раз напоминала! А он говорит: что ж ты сама не взяла? Нет, ты представляешь?! А почему это, интересно, я должна обо всем думать? — Она замерла, прислушиваясь, и раздраженно скомкала бумажную салфетку, которой только что собиралась вытереть лицо. — Уже ржут. Представляешь? Плевать им на нас.

Юлия слышала только громкий басовитый хохот в соседнем купе. Совершенно не похожий на тихий смех Виктора.

— Плевать им на нас, — со злостью повторила Катерина и вдруг звонко захохотала, откинувшись назад и прислонившись затылком к стенке купе. Замолчала, прислушалась к тишине у соседей и подмигнула Юлии: — То-то. Сейчас припрутся. Губы, что ли, опять накрасить?

— Ты и без косметики красивая, — искренне сказала Юлия. — И нечего их баловать. Пусть не думают, что ради них губы красят.

— Точно. — Катерина решительно побросала в косметичку свои баночки-бутылочки и резко встала. — Пойду умоюсь. Придут — а меня нет. Пусть не думают, что их здесь ждут. Ты тоже психолог, да?

— Нет, — отозвалась Юлия. — Я сельская учительница.

Катерина недоверчиво глянула на нее, засмеялась, хотела что-то сказать, но не сказала и ушла. Через минуту в дверь постучали. Ага, муж Катерины мириться пришел. А ее нет. Пусть не думает, что его здесь ждали. Э-э-эх, мне бы ваши заботы…

— Чайку не желаете? — В дверях стояла проводница. Молоденькая, хорошенькая, с великолепной прической и в великолепной униформе. Такая приветливая-приветливая. Ишь, какие проводники нынче работают.

— Желаем. — Юлия сняла со стола журналы, бросила их на полку и поднялась навстречу проводнице, чтобы взять с подноса два стакана.

— Ничего-ничего, вы не беспокойтесь, я сама. — Девушка ласково улыбнулась, устанавливая поднос на столе. — Мне не тяжело, да и привыкла я уже. Печенье брать будете? У меня московское есть, очень свежее.

Нет, точно, новая порода проводников вывелась. Или она просто прежних не помнит? Сколько лет никуда не ездила на поезде.

— Вы второй стакан для соседа взяли, да? — Девушка вынула из коробки два пакетика сахара и заговорщически улыбнулась Юлии. — Мужчины, как правило, очень сладкий любят.

— У меня теперь соседка, — сказала Юлия. — Сосед с сестрой местами поменялся.

— Правда? Как жалко, да?

— Почему жалко? — удивилась Юлия. — Мне его сестра понравилась.

— Правда? А мне он.

От дверей донесся знакомый тихий вкрадчивый смех, и проводница вспыхнула до корней волос, чуть не уронив поднос со стаканами.

— А почему это я вам не понравился? — Виктор посторонился, выпуская проводницу, шагнул в купе, сел напротив Юлии и уцепился за стакан с чаем.

— Вы мне понравились, — спокойно сказала Юлия, встречая взгляд веселых светлых глаз. Серые, что ли? Вроде серые. Но с зеленоватым оттенком и желтоватыми крапинками. — Но женщина как попутчица удобнее. Я чай для Катерины взяла.

— Катерина простит. — Он задумчиво вертел стакан в подстаканнике, не отрывая от нее глаз. — Так я вам все-таки понравился? Интересно — а чем?

— У вас волосы красивые.

Он опять засмеялся, показывая великолепные зубы, потер ладонью стриженую макушку и вдруг спросил:

— Вы мою визитку не выбросили?

— Выбросила, — призналась Юлия с неожиданным чувством вины.

— Я так и знал. — Он поставил стакан на столик, нахмурился и довольно резко спросил: — А вы вообще никогда не смеетесь?

— Я… смеюсь, наверное…

Юлия вдруг поняла, что не помнит, когда и по какому поводу смеялась в последний раз. Ну и ну! Впрочем, ему-то какое дело?

— Ты чего приперся? — Катерина влетела в купе, будто за ней гнались. — Что, зовет уже?

— Нет, конечно. — Виктор поднялся, уступив сестре место у окна, и встал в дверях, засунув одну руку в карман и поглаживая ладонью другой макушку. — Звать не зовет. Но ждет, страдает и любит.

— Знаем мы вас, — буркнула Катерина довольным голосом. — Ты иди, не надо его одного оставлять. Иди, иди. В синем пакете сыр, печенье и яблоки. Пить не давай. Пусть чай пьет.

— Кобра ты, Катька, — сказал Виктор, улыбаясь до ушей, и ушел, тихо притворив дверь.

— Ага. А вы все ангелы, — саркастически заметила Катерина, обращаясь к закрытой двери. — Юль, ты сладкое любишь? У меня «Наполеон» домашний. Будешь?

— Да. — Юлия вытряхнула из сумки пакетики с орехами. — А у меня вот что.

И они принялись пить чай с домашним «Наполеоном» и орехами в шоколаде, беседуя о глупости, безответственности и вопиющей бесполезности мужчин вообще и мужей в частности. Собеседницы явно нравились друг другу: Юлия нравилась Катерине тем, что ни разу не перебила ее ни неуместным вопросом, ни еще более неуместным примером из личной жизни, а Катерина Юлии нравилась тем, что говорила без пауз, совершенно не требуя ответов, и не задавала никаких вопросов, на которые Юлии не хотелось отвечать.

— Смотри ты, как поздно уже, — удивилась Катерина, наконец выговорившись. — Ты еще не спишь, нет? Я даже как-то не заметила, когда ты улеглась. Ну, ладно, я тоже сейчас лягу… А ты-то замужем?

— Я вдова, — помолчав, сказала Юлия.

— Ну-у?! — Катерина замерла, перестав возиться с постелью, оглянулась через плечо, глядя испуганно и почти недоверчиво. — Ты меня извини… Я и подумать не могла…

В стенку тихо постучали.

— Зовут, — злорадно сказала Катерина, мгновенно забыв обо всем другом. — Пойду гляну, что там и как. Ты спи, я там посижу немного. Я тихо вернусь, постараюсь не разбудить. Свет погасить?

— Да, — отозвалась Юлия, закрывая глаза.

Правда, как спать хочется. Все-таки она сильно набегалась за последние дни. И будет спать крепко-крепко.

И может быть, ей сегодня ничего не приснится.

Она проснулась оттого, что кто-то плакал. Не сразу поняла, где она и почему ее постель стучит и вздрагивает. И запахи какие-то чужие… Потом вспомнила — поезд. Наверное, плачет соседка, которая поссорилась с мужем. Надо же, какая глупая. Такая красивая, благополучная, счастливая дура. И чего ей плакать? Юлия прислушалась — тихо. Никто не плачет. Показалось, наверное. А может быть, она сама плакала во сне, когда увидела этот взрыв, а потом услышала этот дикий крик хором и почувствовала, что летит по воздуху и падает на спину, и перед тем, как отключиться, успевает увидеть, что прямо на нее странно медленно, как газетный лист, опускается кусок дымящегося железа. Тогда, наяву, она не плакала — не успела. А во сне всегда на этом месте плачет.

Они с девками сидели на вершине огромного стога сена и курили. В смысле — девки курили, а Юлька следила, чтобы они сено не подожгли. Сидели, травили анекдоты, никого не трогали…

— Та-а-ак! — громыхнул рядом бас со зловещей интонацией. — Вот, значит, кто тут поджигатель… Та-а-ак. Ох, как я сейчас кого-то выпорю!..

Девки дуэтом тихо пискнули и посыпались со стога, торопливо гася бычки в бумажных кулечках. Юлька вскочила, вертя головой в поисках источника зловещего баса, хотела кинуться за подружками, но поскользнулась и полетела вниз прямо в объятия двухметрового амбала в серых джинсах, линялой голубой футболке и грубых рыжих сапогах. Амбал поймал ее огромными, как лопаты, руками и даже не покачнулся, приняв на грудь летящие в свободном падении ее сорок семь килограммов. Правда, с чего бы ему качаться от таких пустяков? У него шея толще, чем ее талия, отметила Юлька. Амбал крепко прижимал ее к себе, обхватив за спину, глаза ее были на уровне его гладкого смуглого подбородка с ямочкой, а ноги не касались земли. Да что там земли! Ее ноги, кажется, не доставали до его коленей.

— Ты что, всю жизнь вот так на меня сваливаться будешь? — поинтересовался амбал, не выпуская Юльку из рук и пристально разглядывая ее лицо яркими светло-карими глазами.

И Юлька тут же его узнала. Это он поймал ее в прошлом году в спортзале, когда она свалилась с каната. Только тогда он был в классном темно-сером костюме, белоснежной сорочке и бордовом галстуке. Совершенно непонятно, зачем его занесло в спортзал, — наверное, чтобы ее поймать. Потому что сразу после этого он подошел к одному из группы стариков, поговорил с ним минутку и ушел. Девчонки потом говорили, что этот амбал в их университете учился, а потом в аспирантуре в Москве, кандидатскую защитил не то на экономическую тему, не то на сельскохозяйственную. Юльке эти темы были неинтересны, поэтому она особого внимания не обратила, да и вообще про амбала скоро забыла. А он — вот он.

— А, вспомнила, — с удовлетворением сказал амбал, все еще прижимая ее к себе. — Ты зачем куришь?

— Я не курю! — возмутилась Юлька. — Я ответственная за противопожарную безопасность.

Он наклонился, принюхиваясь, и вдруг легко коснулся твердыми теплыми губами ее приоткрытых от изумления губ. Поднял голову, задумчиво глядя ей в глаза, и строго спросил:

— Ты за меня замуж пойдешь?

— А тебя как зовут? — Юлька вдруг поняла, что буквально висит у него на шее, обхватив ее руками. И это ее ни капельки не смущает.

— Между прочим, могла бы и сама знать. — Он опять чуть-чуть поцеловал ее и печально вздохнул. — Я-то о тебе все знаю… Меня зовут Дмитрий Июль.

— Дмитрий Июль… Юлия Июль… Здорово! — Юлька засмеялась, и он засмеялся мягким басом. — Я пойду за тебя замуж… Может, ты меня теперь отпустишь? Девки ржут.

— Вот теперь-то как раз я тебя ни за что не отпущу, — решительно заявил Дмитрий Июль. — Сейчас мы пойдем знакомить тебя со свекровью. — Легко подбросил ее, посадил на согнутую руку, как ребенка, и оглянулся на выглядывающих из-за стога и хихикающих Светку и Аньку: — Поджигатели! За мной. Торжественный обед в честь помолвки.

Он повернулся и пошел, так и неся ее на одной руке, а Светка с Анькой шли следом, перешептываясь и хихикая. А Юльке ни капельки не было стыдно. Наоборот — в ней поднималась какая-то веселая гордость, какая-то необъяснимая, но очень приятная уверенность в правильности и неизбежности всего происходящего. И она ничему не удивлялась.

Только перед домом немножко удивилась:

— Нам сюда? Здесь ведь директор фирмы живет!

— Ну да, — спокойно согласился Дмитрий. — Я — директор фирмы. Ты и этого не знаешь? Ну и ну… А замуж согласилась. А если бы я конюхом был?

— Я лошадей люблю. — Юлька наклонилась и поцеловала его в висок. — К тому же кандидат наук — конюх — это даже интереснее, чем директор агрофирмы.

Он засмеялся, на секунду крепко прижал Юльку к себе, уткнувшись лицом в ее плечо, и сказал торжествующе:

— Ага, значит, кое-что ты обо мне все-таки знаешь!

И вошел в дом с ней на руках.

— Что это ты все в дом тащишь? — Будущая свекровь была маленькая, худенькая и язвительная. — Это кто тебя учил все подряд в дом тащить?

Светка с Анькой затоптались на месте, застряв на пороге, даже вроде попятились, готовые смыться в любой момент. Как ни странно, Юлька ни капельки не испугалась, и не смутилась, и не обиделась — сидела себе на согнутой руке Дмитрия, обнимала его и с интересом смотрела в острые насмешливые глаза маленькой женщины.

— Знакомься, ма. — Дмитрий поставил Юльку на ноги и слегка подтолкнул вперед. — Это моя невеста. Зовут Юлькой. Юлька, это моя мать. Нина Петровна. Ма! Это подружки невесты. Как звать, не знаю. Все хотят есть. Покормишь?

— Руки мойте, — машинально приказала Нина Петровна, критически разглядывая Юльку с ног до головы. — Ишь ты, невеста… И где ж ты ее нашел?

— В стогу сена. — Дмитрий смешливо подмигнул Юльке и повел растерявшихся девок мыть руки.

— И откуда ж ты взялась такая? — чуть мягче спросила Нина Петровна. Подошла к Юльке и подняла ладонью ее косу.

— Из Воронежа. — Юлька чуть повернула и наклонила голову, чтобы мама Дмитрия ощутила весь вес ее роскошных волос.

— Школу-то кончила? — Нина Петровна слегка дернула ее за косу и улыбнулась.

— Давно уже, — гордо сказала Юлька. — Я второй курс уже закончила. Иняза. Мы здесь на летней практике. В интернате.

— Так тебе сколько лет-то?

— Восемнадцать… Скоро. Через неделю.

Юлька вдруг вспомнила, что ей еще нет восемнадцати, и расстроилась. Как же это она замуж собралась? Это еще ждать, когда восемнадцать стукнет, потом только можно заявление в ЗАГС подавать, потом еще ждать сколько-то месяцев… За это время Дмитрий Июль сто раз раздумает на ней жениться.

— Ах ты, Митька, паразит! — неожиданно закричала Нина Петровна и кинулась туда, где в глубине дома галдели Светка с Аней и неразборчиво гудел голос Дмитрия. — Ах ты, недоумок, орясина, пес позорный! Я тебе сейчас все уши пообрываю, паразит, паразит, паразит!

Юлька удивилась, но опять ни капельки не испугалась, а пошла за мамой Дмитрия, гадая, за что она на него ругается, и представляя, как это ей удастся пообрывать Дмитрию все уши: Нина Петровна была такая маленькая, что даже Юлька рядом с ней чувствовала себя вполне нормальным человеком.

Вслед за Ниной Петровной она вошла в просторную и очень нарядную кухню и стала с интересом смотреть, как двухметровый Дмитрий Июль убегает вокруг стола от своей крошечной мамы, уворачиваясь от мокрого полотенца в ее руке.

— Ты хоть знаешь, что она даже несовершеннолетняя, паразит ты такой?! — кричала Нина Петровна, пытаясь достать сына полотенцем через стол. — Ты хоть знаешь, кобель проклятый, что ей только через неделю восемнадцать будет?

Девки жались в углу и таращили глаза. Юлька вдруг засмеялась, представив, что будет, если Дмитрий сейчас остановится, — ведь мать с разбегу просто ушибется об него, как о каменный утес.

Будто услышав ее мысли, Дмитрий остановился, повернулся к матери и осторожно поймал ее в свои могучие объятия.

— Ну и что? — с недоумением спросил он, закрываясь ладонью от мокрого полотенца, крутящегося перед его носом. — Ну, через неделю — восемнадцать, еще через два дня — свадьба. Пока погода стоит. Ты чего так расстроилась, ма? Небось, успеем приготовить. За неделю мы десять свадеб успеем приготовить. Юль, ты как, согласна через неделю замуж выходить?

— Я согласна, — решительно сказала Юлька. — Чем быстрее — тем лучше. А то вдруг ты раздумаешь еще… А нас распишут так быстро? Там ведь ждать сколько-то нужно.

— Вот еще. — Дмитрий отобрал полотенце у матери, вытер застеленный пластиковой скатертью стол и принялся привычно хозяйничать, расставляя посуду, нарезая хлеб, вынимая из холодильника какие-то банки и бутылки. — В сельсовете распишемся. Одним днем. Ты как, не против, Юль?

— Я не против. А у матери истерика будет. — Юлька села на жесткий диванчик рядом с Ниной Петровной, взяла ее за руку и с любопытством заглянула ей в лицо. — Я вам не понравилась, да? Дмитрий моей матери тоже не понравится, наверное. Но что она ему не понравится — это уж совершенно точно.

— А я тебе, выходит, нравлюсь? Так тебя понимать? — воинственно вздернула подбородок Нина Петровна и вдруг крепко вцепилась в Юлькины пальцы.

— Да, — серьезно сказала Юлька и сжала твердую сухую ладошку своими ладонями. — За такой свекровью — как за каменной стеной. Если он меня обижать начнет — кто еще меня защитит? С ним же даже весь трудовой коллектив вряд ли справится. Только на вас вся надежда.

Первой засмеялась Нина Петровна, потом захохотали девки, потом все заглушил радостный басовитый смех Дмитрия, а потом, когда все угомонились, Светка растерянно спросила:

— Так я не поняла — ты что же, и в самом деле замуж за него выйдешь?

— А как же, — деловито ответила Юлька, выбирая малосольный огурчик. — Что ж, по-твоему, мне старой девой век вековать?

И совершенно не поняла, почему тут же все опять просто зашлись от хохота.

Зато дома у нее никаким весельем даже и не пахло. Папа-то, похоже, был не слишком против… А если и был против, то держал свои протесты при себе, и даже мать пытался успокоить — впрочем, как всегда, без малейшего успеха.

— Ты что, идиотка? — кричала мать в полный голос, тряся сжатыми кулаками перед Юлькиным носом. — За какой замуж тебя несет, подумай своей головой! На кой черт тебе это сельпо вонючее, эта деревня неумытая, это быдло пьяное?! Ты что, всю свою жизнь угробить хочешь, дура безмозглая?!

— Дура безмозглая! — тявкала четырнадцатилетняя Валерия с удивительно похожей на материнскую интонацией. — Быдло! Сельпо!

— Все сказали? — Юлька вклинилась в нечаянную паузу и спешила высказаться сама, пока опять не заорали. — Ну, тогда я пошла. Меня Дима во дворе ждет. Раз вы так против него настроены, я его сюда звать не буду. Да и на свадьбе мы без вас обойдемся…

Первой к окну сунулась Лерка, прилипла носом к стеклу, изумленно разинув рот, а потом таким голосом позвала мать, что та не закончила очередную гневную тираду, подошла к окну и тоже застыла, открыв рот очень похоже на Лерку.

Юлька и отец переглянулись, улыбнулись одинаковыми понимающими, слегка презрительными улыбками, и Юлька сказала так, чтобы мать не слышала:

— Спорим, сейчас скажет: «В гости пригласи»…

— Но ведь надо было человека в гости пригласить, — обернулась от окна мать с крайне обиженным выражением лица. — Надо было с родителями познакомить! Ну, кто так делает? Какая ты странная, Юлия, я удивляюсь… Разве я тебя этому учила?

А потом все пошло как по маслу: ах, ах, очень приятно, такой молодой — и уже директор, такой красивый — и не артист, такой большой — и не боксер, такой кандидат наук — и не преподаватель в университете… И прошу к столу, и где же вы с Юлечкой познакомились, и зачем же торопиться со свадьбой, и как же у вас с жилплощадью…

Папе Димка понравился. И Димке — папа. Может быть, потому, что оба они были большие, красивые и спокойно-веселые. Они, кажется, в ту первую встречу между собой и не говорили особо ни о чем, а заметно было, что друг другу понравились. Папа, правда, тоже сказал, что рановато Юльке замуж выходить. Димка тут же согласился: да, мол, хорошо бы на пару годиков постарше была… А ждать страшно — вдруг какой казак лихой прямо из-под носа уведет?

— Что я — телка, чтобы меня уводить? — обиделась Юлька, но папа и Димка посмотрели на нее с одинаковым выражением — будто знали что-то, чего она знать не могла.

В общем, первое знакомство с родителями они пережили. Правда, потом еще несколько раз мать устраивала ей большие образцово-показательные концерты на тему «для того ли тебя воспитывали», еще пару раз пришлось выдержать довольно унизительные допросы на тему «а давно ли ты беременна?», но все это было уже затухающими сполохами уходящей грозы. Подумаешь, гроза! Мы их уже столько повидали…

Отец ее сильно удивил. Все время ободрял, одобрял, поддерживал, а за пару дней до свадьбы вдруг спросил:

— Юлька, а ты его любишь?

— А как же? — изумилась она. — Ты, пап, даешь! Он самый красивый, самый сильный, самый умный, самый… и вообще директор агрофирмы. И он меня очень любит, даже тетя Нина мне говорила, а она знает.

— Понятно, — сказал отец. — Но у вас в деревне не будет твоих подружек, и никто не увидит, что он самый-самый…

— Они и так уже все видели. — Юлька, заметив улыбку отца, смешалась, смутно подозревая, что сказала что-то не то, и перешла в наступление: — Пап! Ты что, тоже против Димки?

— Вот уж я как раз не против. — Отец смотрел в потолок, и лицо у него было как будто немного отчужденное. — Я вообще не представляю человека, который был бы против твоего Димки. Н-да… Ну, ладно, поживем — увидим.

И все шло хорошо. И все шло мимо Юльки, само собой, по щучьему велению — какие-то приготовления, и белое платье, и обстановка для комнаты молодых, и упаковка Юлькиного приданого — надо же, у нее, оказывается, приданое было, а она и не знала, — и приглашение на свадьбу всех-всех-всех родных, друзей и знакомых… И, конечно, приехали все Июли. Братья были поразительно похожи друг на друга — все огромные, широкие, с пышными темно-каштановыми кудрями и светло-карими глазами, все румяные, загорелые и энергичные, и даже голоса у них были абсолютно одинаковые — низкие, мягкие, как будто чуть сонные… Но старших — Володю и Славика — еще можно было как-то отличить. А Сашка был полной, абсолютной, немыслимой копией Димки, и Юлька расстроилась. Она-то думала, что Димка — один в мире такой. А тут вон близнец какой-то объявился… Поэтому сначала Сашка ей не понравился.

— Смешно, — заметил Димка задумчиво, понаблюдав за ее реакцией. — Мы ведь как две капли воды. Но за одного ты замуж выходишь, а другого терпеть не можешь. Почему?

— Я могу его терпеть, — объяснила Юлька. — Только почему он все время тебе подражает? Даже ходит так же…

— Может, это я ему подражаю? — Димка посадил ее себе на колени, откинул голову и испытующе смотрел ей в лицо с легкой непонятной улыбкой. — Все-таки он — старше. Почти на двадцать минут.

— Глупости. — Юлька сидела на его колене, как на толстом бревне, откинувшись на обнимающую ее могучую руку, и наматывала на палец крутой завиток пышной Димкиной гривы. — Ничего он не старше. Я совершенно уверена, что вас в первую же минуту перепутали. Старший, конечно, ты. Это же просто невооруженным глазом видно! Во-первых, ты больше, и сильнее, и умнее, и серьезнее, и образованнее, и… Ты чего смеешься?

— Юлька, и что это мне так повезло? — Он уткнулся лицом в ее ладонь и щекотал ее губами.

— Это, может быть, вовсе не везение, — рассудительно сказала она. — Может быть, ты стал таким потому, что старался. Ну… спортом занимался. И учился хорошо. И работал как вол. И не куришь… Вот и получился такой, как есть. При чем тут везение?

— Да я же не о себе… Я о тебе! — Он смотрел на нее откровенно восхищенным, радостным взглядом. — Это с тобой мне повезло! Понимаешь?

— Конечно, — важно согласилась Юлька. — Еще бы. Я молодая, довольно привлекательная, почти образованная… Папа — полковник. Спортсменка. Отличница. Не курю. Характер нордический. И даже, оказывается, приданое у меня есть. Конечно, тебе повезло. Могло быть гораздо хуже.

— Господи, как я тебя люблю, — растерянно пробормотал он, а потом принялся осторожно целовать ее и гладить твердыми шершавыми пальцами ее щеки, и нос, и веки, и губы, и руки, и даже голые загорелые коленки…

Юльке это ужасно нравилось, чего уж там… Она почти не стеснялась его осторожных ласк, а если что — так всегда можно закрыть глаза. Она сидела на его колене, зажмурившись, подняв лицо вверх, и морщила нос, слегка фыркая, когда от его прикосновений становилось щекотно. Дмитрий вдруг наклонился, прижался лицом к ее коленям, и она испуганно ахнула, вцепилась ему в волосы, пытаясь оттолкнуть. Он поднял голову и засмеялся, глядя в ее растерянные глаза, и тогда она тоже засмеялась, прогоняя впервые пришедшую ей в голову мысль: а ведь они будут вместе спать, и Димка увидит ее раздетой… Стыд-то какой! Хотя все женятся — и ничего. Наверное, привыкают постепенно. К тому же, раздеваясь, можно попросить, чтобы он отвернулся, пока она не влезет в ночнушку. Новая ночнушка у нее очень красивая. И свадебное платье очень красивое. И белые туфли на ужасно высоких каблуках. И вышитая белыми розочками огромная, как парашют, фата из тончайшего прозрачного крепдешина. Юлька отвлеклась от смущающих ее мыслей и стала с удовольствием представлять, как будет выглядеть в день свадьбы. Девки, конечно, просто умрут. Димка, наверное, тоже обалдеет…

Девки, конечно, просто умерли. И даже неоднократно. Они умирали на протяжении всего процесса одевания невесты, от белых кружевных колготок вплоть до водружения фаты на туго закрученную в узел на затылке косу. Они так откровенно умирали, что Юлька ослушалась приказа не выходить из комнаты до отъезда в сельсовет и пошла в комнату тети Нины, где было зеркало в полный рост — в старом шифоньере. Она долго растерянно рассматривала себя в этом зеркале — и вдруг расстроилась. Нет, все было очень хорошо, и не такая она дура, чтобы не понимать, что и сама по себе очень даже ничего, а в этом платье с пышной, как кринолин, юбкой, с узеньким лифом, расшитым белым шелком, с открытыми загорелыми руками и плечами, в этом необъятном облаке почти прозрачной фаты она не просто очень даже ничего, а, может быть, гораздо больше… Но вот только это была не она. Не совсем она. Такой Юлька себя не представляла… Конечно, в восемнадцать лет можно выглядеть молодо, но не до такой же степени! Слишком румяное детское лицо, слишком пухлые губы, слишком тонкая талия, слишком круглые глаза… Даже то, что ее вечно растрепанная коса была уложена в очень строгую, очень взрослую прическу, не помогало. В роскошный свадебный наряд была упакована девочка-подросток. Юлька представила рядом с собой большого, солидного тридцатилетнего Дмитрия и попробовала придать собственному лицу выражение хоть какой-нибудь умудренности жизнью. Выражение получалось не очень убедительным. Как это она раньше не замечала, что у нее морда такая дурацкая? Ну, что ж теперь делать… О! Губы надо накрасить, вот что сделать надо.

Димка пришел за ней как раз тогда, когда Светка красила ей губы своей помадой, а Аня держала наготове тушь для ресниц. Димка вынул носовой платок, осторожно стер помаду и тихо сказал, чуть улыбаясь:

— Пообещай, что выполнишь…

— Ладно. А что?

Это была их игра: «Пообещай» — «Конечно. А что?» — «То или это».

— Никогда не красить губы.

— Не буду, — легко пообещала она. — А почему? Ведь красиво же!

— А целоваться с намазанными губами как? — Он наклонился, крепко поцеловал ее и озабоченно потер рукой собственный рот. — Вот как бы я сейчас выглядел, если бы у тебя губы намазаны были? Страшно представить.

— Страшно представить, — с готовностью согласилась Юлька. — Я никогда не буду красить губы. Ни в жисть! Клянусь. А ты мне тоже пообещай…

— Обещаю. Что?

— Что будешь носить меня на руках… Особенно когда туфли так жмут.

Он засмеялся, подхватил ее на руки и торжественно сказал:

— Обещаю! Буду носить тебя на руках всю жизнь. Клянусь!

И так и не выпустил ее из рук, к бурному негодованию гостей сорвав обряд выкупа невесты и нарушив еще дюжину каких-то традиций. Донес ее до своей директорской «Волги», усадил на заднее сиденье, сам устроился рядом и скомандовал Павлу Игнашину, который был его свидетелем, а сегодня заодно и водителем:

— Гони.

И машина рванула с места с такой скоростью, будто до сельсовета было не четыре километра, а по крайней мере сто. Юлька оглянулась и через облако фаты успела заметить, как во вторую «Волгу» торопливо садится ее свидетельница Аня, как тетя Нина крестит их вслед и как мать машет руками и разевает рот. Опять кричит, наверное.

У сельсовета они минут десять ждали, когда подъедут все остальные, и Димка все время держал ее на руках, а Павел все время фотографировал их, а сельсоветовские бабы все время болтали глупости и хихикали. А потом с истошным воем клаксонов подъехали все пять машин с гостями и родней, и Димка понес ее в небольшое и неновое здание сельсовета выходить замуж. Юлька успела заметить, как мать раздраженно и презрительно окинула взглядом этот дворец бракосочетания, и испугалась, что сейчас опять будет лекция на тему «для-того-ли-тебя-растили», но мать промолчала и даже заулыбалась, когда Павел нацелился на нее объективом.

Димка поставил Юльку на ноги только тогда, когда надо было расписаться в какой-то толстой книге и выпить по бокалу шампанского, а потом опять поднял и понес к машине. Усадил, махнул рукой Павлу, и тот, торопливо сунув фотоаппарат кому-то, сел за руль и опять так рванул с места, что они уже не слышали поднявшегося у сельсовета возмущенного крика: опять они какие-то традиции нарушили.

— Чего хоть они все время кричат? — удивилась Юлька.

— Потому что мы смылись, — объяснил Дмитрий. — Надо было еще каравай кусать, бревно пилить, танцевать… Глупости всякие.

— Правда, глупости, — согласилась Юлька. — Танцевать! Да я в этих туфлях стоять-то — и то с трудом могу. Жмут, заразы. А каравай — это бы хорошо. Страсть как есть хочется.

— Сейчас приедем и поедим, — пообещал Дмитрий. — Пока соберутся, пока усядутся, мы успеем спокойненько поесть. А туфли сними. Зачем тебе туфли? Я же тебя теперь все время на руках носить буду.

— Правда! — обрадовалась она. — Как это я сразу не сообразила… Туфли мне теперь совершенно ни к чему.

Она наклонилась, стаскивая новые тесные туфли, завозилась, путаясь в необъятном подоле многослойной пышной юбки, и поэтому не заметила, что там случилось, — почему машина резко сбавила ход, вильнула, и Павел зло чертыхнулся сквозь зубы.

— Спокойно, — напряженным голосом сказал Дмитрий. — Не будет же он наперерез…

И тут же приглушенно охнул — и вдруг грубо сгреб ее в охапку, пригибая к своим коленям, больно обхватывая стальными ручищами. Она даже удивиться не успела, потому что сразу же после этого был удар — очень сильный, и она подумала, что сейчас они все погибнут, и постаралась вспомнить всю свою жизнь, как полагается перед смертью, но ничего особенного не вспоминалось, кроме того, что университет она вот так и не закончила… А потом Дмитрий ослабил хватку, осторожно приподнял ее, заглядывая в лицо, ощупывая сильными пальцами ее руки, ноги, ребра, и она поняла, что это вовсе не то, что было раньше, а просто он хочет убедиться, что она жива-здорова. И тогда она испугалась.

— Как я испугался, — сказал Дмитрий белыми губами и перевел дух. — Господи, как я испугался… Не ушиблась?

— Нет, — неуверенно сказала она, глядя через плечо Павла, через треснувшее лобовое стекло на какое-то огромное колесо, в которое их «Волга» уткнулась смятым носом. — Я не ушиблась. Но ты меня так схватил, что, наверное, синяки будут.

— Извини. — Дмитрий отпустил ее и полез из машины. — Извини, так получилось. Испугался очень… Паш, ты в порядке? Сейчас я с этим дебилом разберусь.

— Нога, — сказал Павел сдавленным голосом. — Ничего, кажется, просто ушиб… Только зажало, вытащить не могу… У него тележка сейчас завалится… А в ней бочки. Понимаешь?

Юлька выглянула в окно, стараясь разглядеть, что там такое на дороге. Какой-то колесный трактор выскочил им наперерез — с поля прямо через кювет. А прицеп застрял в кювете передним колесом, опасно накренившись, и составленные в нем железные бочки дергались, качались и ползли в одну сторону, еще больше увеличивая крен прицепа. И какой-то дядька неловко вылезал из кабины трактора, без выражения матерясь гнусавым пьяным голосом.

— Брось сигарету! — вдруг заорал Дмитрий во всю силу легких. — Брось сигарету, скотина! Убью!

И только Юлька подумала, что никогда не слышала, как Димка кричит, как он наклонился к открытой дверце, протянул к ней руки и быстро, тихо, очень напряженно сказал:

— Юль, выходи скорее…

— Туфли…

Юлька наклонилась, пытаясь найти снятые туфли под складками платья, и тогда Дмитрий молча обхватил ее за талию ладонями и буквально выдернул из машины, не обращая внимания на треск рвущейся ткани, на ее протестующий крик и даже на то, что она больно ударилась локтем о край дверцы.

— Ты что? — Юлька испуганно смотрела в его напряженное, злое, совершенно не знакомое лицо и беспомощно барахталась в его руках.

— Спокойно, — бормотал Дмитрий сквозь зубы и куда-то нес ее, оглядываясь через плечо на дорогу. — Спокойно, все будет хорошо. Спокойно… — И вдруг остановился, поставил ее на ноги и закричал, срывая голос: — Пашка! Скорее!

Юлька вцепилась в него до боли в пальцах, ничего не понимая, ничего не ощущая, кроме страха, ни о чем не думая…

— Нога! — крикнул Павел из машины. Он еще что-то неразборчиво кричал, и Дмитрий, скрипнув зубами, оторвал Юлькины руки от лацканов своего пиджака, оттолкнул ее — даже не ее оттолкнул, а будто сам от нее оттолкнулся, — и опять побежал к машине, странно тяжело отрывая ноги от земли. И только тут Юлька заметила, что она стоит посреди скошенного поля, и жесткая стерня больно колет ее босые — в одних колготках — ноги, платье и фата порваны, а подол — весь в земле… Ничего себе невеста. Чтобы все это починить и отстирать, надо дня два. Минимум. Ну и что теперь делать? Свадьбу на два дня откладывать? Она подобрала юбки и шагнула вслед за Дмитрием, поджимая пальцы на ногах и морщась от отвращения, чувствуя, как земля забивается в белое кружево колготок.

— Не подходи! — закричал Дмитрий, оглядываясь на ходу через плечо. — Не подходи! Назад! Юлька, назад!

Она растерянно остановилась и стала смотреть, как он, резко рванув переднюю дверцу, хватает Павла за руки, тянет из машины и все время что-то кричит трактористу, а тот что-то гнусаво кричит в ответ, нелепо приседая, притопывая, безостановочно хлопая себя по карманам, корча какие-то дикие рожи, и в углу его рта все время пляшет надломленная незажженная сигарета… А железные бочки в накренившемся прицепе ползут к краю, и вот сейчас прицеп опрокинется, и бочки посыплются на дорогу, и будет столько шума!..

А потом случилось все сразу: Дмитрий рывком вытащил Павла из машины, но не удержался на ногах, и они оба упали, и тут же опрокинулся прицеп, и о дорогу одна за другой стали ухать бочки, и что-то мокрое в полсекунды заставило потемнеть асфальт на несколько метров в обе стороны от трактора и «Волги», и издалека понеслись сигналы приближающихся со стороны сельсовета пяти свадебных машин с гостями и свидетелями, и тракторист перестал приседать и притопывать, достал из кармана спички и стал чиркать их — одну за другой, пытаясь прикурить сломанную пополам сигарету. А спички все не зажигались и не зажигались, и он бросал их, доставал новую и старательно чиркал, закрывая ладонями воображаемый огонек от воображаемого ветра, и опять бросал, и опять доставал новую, и опять чиркал…

Дмитрий вскочил на ноги, обхватил Павла за пояс и, почти не размахнувшись, бросил его, как мешок с картошкой, в сторону от дороги — через кювет, прямо на жесткую колючую стерню, — и прыгнул за ним сам, и Юлька успела сделать к нему шаг, как вдруг страшная сила толкнула ее в грудь, подхватила и, пронеся по воздуху, бросила на спину с размаху прямо на жесткую колючую стерню, а потом она услышала взрыв, а потом — визг тормозов подъехавших машин и страшный, дикий, непереносимый вопль двух десятков глоток, и перед тем, как отключиться, увидела, как сверху прямо на нее медленно, как газетный лист, падает искореженный кусок дымящегося металла…

Первое, что она услышала, когда пришла в себя, — это голос матери, с привычной интонацией произносящий:

— Я требую, чтобы мою дочь немедленно отправили в область! Я требую немедленно вызвать лучших специалистов! Я требую, чтобы ее немедленно отвезли в Воронеж!

— Нельзя, — спокойно отвечал незнакомый усталый голос. — Сейчас ее лучше не трогать. Не беспокойтесь, опасности нет. У нас хорошие специалисты, не беспокойтесь…

— Валентин! — Мать перешла на крик — Ты чего молчишь? Ты отец или не отец?

— Тише. — Незнакомый голос стал строгим. — Не надо шуметь. Вы побеспокоите больную.

— Я требую, чтобы ее немедленно…

От свистящего шепота матери в голове у Юльки болело еще больше, чем от крика.

— Замолчи, Рита.

Это голос папы. Наверное, он на что-то сердится. Юлька только раз слышала у него такой голос — когда он обещал отдать какого-то майора под трибунал… Тогда в части случилось что-то ужасное. Наверное, опять что-то случилось.

— Па, что случилось? — с трудом спросила Юлька пересохшими губами и с еще большим трудом разлепила веки.

— Юлечка! — тут же закричала мать, склоняясь над ней, и зарыдала, запричитала, захлюпала, размазывая косметику по лицу. — Юлечка! Как ты себя чувствуешь? Очень больно, да? Я потребовала укол, но они говорят… Юлечка! Как же ты так!.. Я знала, я так и знала, я предупреждала, что это добром не кончится! Я говорила!

— Рита, замолчи, — сквозь зубы сказал папа, отодвигая мать в сторону, а сам склонился над Юлькой, и она сквозь боль, тошноту и странный туман почувствовала его спокойную уверенную силу и тепло. — Не бойся, Юль. Все обойдется. Мы с тобой. Не бойся.

— Что обойдется?! — Мать, кажется, была в истерике. — Что обойдется, идиот?! Я требую, чтобы ее немедленно отправили в ожоговый центр!

Юлька осторожно, в несколько приемов, повернула голову и попыталась оглядеться. Вон какой-то дядька в белом халате. Наверное, она в больнице. Зачем? А, ну да, она же упала. Там, на поле. Димка вытащил ее из машины и унес в поле. А потом он вытащил из машины Павла, но в поле не понес, а просто бросил через кювет. Павел тоже упал на поле. Наверное, ему так же больно, как ей. Наверное, его тоже положили в больницу. А Димка где?

Юлька — опять очень медленно и осторожно — повернула голову в другую сторону и увидела тетю Нину, сидящую на стуле в углу палаты. Тетя Нина была в мешковатом черном платье с длинными рукавами и в черном платке на голове, низко надвинутом на лоб и туго завязанном под подбородком. Зачем она надела черное платье? Ведь они договорились, что тетя Нина будет на свадьбе в новом голубом костюме, они с Димкой сами этот костюм купили. На свадьбе жених должен быть в черном, а мама жениха должна быть в новом голубом костюме.

— Мама… — хрипло сказала Юлька.

— Я здесь! — закричала мать, опять нависая над ней и капая черными слезами на Юлькино лицо. — Юлечка, как же это… Я же говорила!.. Я так и знала!.. Юлечка, очень больно, да?

Юлька не слушала, смотрела на тетю Нину, а та подняла белое, застывшее, осунувшееся лицо и смотрела на Юльку черными пустыми глазами, а потом поднялась и деревянно шагнула к ней, протягивая руки вперед, как слепая, и тогда Юлька вспомнила тот взрыв и тот крик и стала догадываться, что случилось.

— Мама Нина… — Юлька хотела протянуть руки ей навстречу, но ничего не получилось — резкая боль полоснула ее от плеча до бедра, в глазах потемнело, и капли холодного пота противно защекотали лицо. Она осторожно перевела дух, стараясь не шевелиться, и с трудом сказала: — Мама Нина, скажи им, чтобы ушли.

— Тихо, тихо, моя хорошая. — Мама Нина наклонилась к ней, касаясь ее лица маленькими твердыми ладонями. — Поспи, моя маленькая, поспи немножко. Закрой свои глазыньки, а я тебе песенку спою… Спи, моя кровиночка, спи, моя родимая… Ты моя золотенька, серебряны краешки…

Мама Нина тоненьким слабым голосом выпевала какие-то полузнакомые, волшебные, колдовские слова, и слова эти проливались Юльке в душу, и глушили боль, и погружали в покой, и Юлька закрыла глаза, изо всех сил вцепившись слабыми пальцами в твердую маленькую ладонь мамы Нины, и перед тем как забыться, успела прошептать:

— Мама Нина, ты меня не бросишь?

— Нет, моя доченька. — Мама Нина легко гладила ее лоб пальцами, и эти прикосновения были такими же колдовскими, как слова колыбельной. — Я тебя никогда не брошу. Я всегда буду с тобой.

— Я тоже всегда буду с тобой, — сказала Юлька, заплакала и уснула, плача.

Ожог за три недели почти зажил, осталась только широкая и длинная полоса безобразного шрама по левому боку, от плеча до бедра. Когда зажила вывихнутая рука — этого Юлия даже не заметила, потому что вывих ей вправляли, когда она была без сознания, а потом было столько всего остального, что на боль в руке обращать внимание просто в голову не приходило. Больше всего врачи боялись осложнений после сотрясения мозга, но и тут обошлось. И через три недели Юлия вернулась домой. Не в тот дом, где она жила с папой, с матерью, с сестрой Валерией, а в тот дом, где она собиралась жить с мужем Дмитрием Июлем и его мамой. Теперь мужа у нее не было. Теперь она была вдовой. Теперь она будет жить в его доме с мамой Ниной. Всегда. Мама Нина сказала, что никогда не бросит Юлию.

Виктор не понял, почему проснулся. В поездах он всегда замечательно спал. Его успокаивал мерный стук колес, убаюкивало уютное подрагивание полки. В поезде он мог проспать двадцать часов подряд и не просыпался даже от суеты во время стоянок. А тут вдруг проснулся ни свет — ни заря, да еще с таким ощущением, что проснуться было просто необходимо. Который час? Наверное, около пяти. Только-только светать начинает. Нет, зря он проснулся.

Виктор открыл глаза… и сразу закрыл. Конечно, это сон. Наяву ничего подобного не бывает. Честно говоря, ничего подобного он и во сне раньше не видел… Игра воображения. Что-то его воображение очень уж разыгралось. Это результат аскетического образа жизни в последнее время. И еще — результат встречи с этой хмурой девочкой вчера вечером. Такая маленькая, такая красивая, такая самоуверенная, такая хмурая девочка, которая привыкла, что ее всегда слушают. А смеяться не привыкла. Как они там с Катькой общались? Катька — это же взбесившийся пулемет, особенно после ссор со своим благоверным. А эта Юлия говорит очень тихо, очень отчетливо, медленно и как бы даже терпеливо. И прежде чем ответить на любой пустяковый вопрос, пару секунд молчит — наверное, думает, отвечать или не отвечать, а если отвечать, то правду или соврать, а если соврать, то для развлечения или для выгоды, а если для выгоды, то для моральной или материальной, а если для материальной… Спать, спать, спать. Зря он проснулся так рано. Все спят. Алан спит. Катька спит в соседнем купе. И эта Юлия спит в соседнем купе… Хотя нет. Как он мог забыть? Эта Юлия — здесь, в его купе. Катька вчера помирилась с Аланом и отправила братца на прежнее место. Юлия здесь. И ему ничего не снится. Все наяву.

Виктор опять осторожно приоткрыл глаза. Все, поздно. Юлия, двигаясь в полутьме легко и бесшумно, как летучая мышь, уже нырнула в короткий, но совершенно бесформенный светлый халатик, прихватила полотенце и выскользнула за дверь так тихо, что он даже щелчка замка не услышал. Неужели у нее и правда такая фигура, как ему померещилось спросонья? Все-таки, наверное, игра воображения. Не бывает таких фигур. Уж он-то голого тела повидал. Уж его-то голым телом не удивишь… Удивительно, что она так спокойно ведет себя голышом наедине с незнакомым мужиком. Хотя нет, она же не знает, что Катька осталась в купе с мужем. Она думает, что Катька — здесь, спит на его месте. Сейчас она вернется и, может быть, переоденется в эту свою широченную юбку до пят и в эту свою еще более широкую блузку чуть не до колен, и опять ничего не будет понятно, кроме этого ангельского личика с этими мрачными глазами.

Но пока она будет переодеваться, он, может быть, что-нибудь и увидит. Надо закрыть глаза и не шевелиться, и тогда она не заметит, что соседку подменили на соседа.

Виктор прикрыл глаза, сквозь ресницы с нетерпением глядя на дверь, напряженно ожидая, когда войдет Юлия, и в душе язвительно издеваясь над собой. Ну, кто так себя ведет? Пятнадцатилетний придурок так себя ведет. Семидесятилетний развратник так себя ведет. Дебил недоразвитый так себя ведет. Взрослый человек, высокоинтеллектуальный, талантливый, вполне нормальный и к тому же уверенный в себе, так себя не ведет. Сейчас он крепко-крепко закроет глаза и не будет открывать их, когда войдет Юлия. Если он, конечно, взрослый человек, высокоинтеллектуальный и…

Дверь дрогнула, бесшумно отъехала в сторону, и в щель так же бесшумно проскользнула Юлия, неся с собой запах свежести и почему-то — металла. Он крепко-крепко закрыл глаза, точно зная, что сейчас опять их откроет, причем так, чтобы она не заметила. Вот прямо сейчас откроет… Чуть-чуть…

— Вы тоже проснулись? — Ее голос — тихий, отчетливый, очень спокойный, если не сказать равнодушный — раздался, кажется, чуть ли не у самого его лица. — Это я вас разбудила?

Виктор открыл глаза и даже опешил: ее лицо и вправду было совсем близко. Она стояла, низко склонившись над ним, и пристально вглядывалась мрачными черными глазами в его лицо.

— А как вы узнали, что я проснулся?

Виктор поднял руку, чтобы… чтобы что? Он и сам не знал. Наверное, чтобы хотя бы дотронуться до нее. Надо же убедиться, что это не сон. Но она неторопливо выпрямилась, будто не замечая его движения, повесила полотенце, убрала в сумку мыльницу, стала что-то искать — в общем, занялась делом, совершенно не обратив внимания на его вопрос.

— Вы чаю хотите? — так же негромко и отчетливо спросила Юлия, продолжая тихую возню со своим хозяйством.

— Еще бы, — охотно откликнулся Виктор, с сожалением отмечая тот прискорбный факт, что ее халатик еще более мешковатый, чем показался ему вначале. — Только кто нам его даст? Рано еще. Наверняка проводники дрыхнут без задних ног.

— Леночка не спит. Я ее попросила чай сделать. Наверное, заварила уже. Я сейчас принесу.

— Сама принесет. — Виктору вдруг очень не понравилось, что она уйдет — пусть даже на пару минут. Взрослый человек…

— Вы разве вставать не будете? — спросила Юлия с такой интонацией, будто обращалась к непонятливому ребенку. — Я чай сама принесу. Вам пяти минут хватит?

— Мне пяти секунд хватит, — заявил Виктор, рывком садясь на постели и сбрасывая простыню.

Ему очень захотелось, чтобы она увидела, какая у него красивая фигура, какие тренированные мышцы, какой ровный загар… Но Юлия уже вышла, не оглянувшись. И даже в зеркало на двери не заглянув — он специально следил. Не интересно ей, какая у него фигура. Наверное, ей интересно, какая фигура у мужа… Стоп, Витюша, притормози. А то лоб расшибешь. У нее есть муж. Она — чужая жена. Аргумент? Аргумент. Во всяком случае, до сих пор для него это всегда было аргументом.

Но, черт возьми, почему именно эту девочку понесло замуж за какого-то совершенно постороннего человека?! И чем, черт возьми, этот человек лучше его, Виктора? И, черт возьми, в конце концов, она не выглядит безумно счастливой женой своего проклятого мужа! И, черт возьми, что это за муж, который даже не может жену на вокзал проводить, а посылает своего престарелого брата?

Все это Виктор думал, бреясь в туалете перед тусклым зеркалом, раздражаясь все больше и больше. Два раза даже порезался, и это добавило раздражения, к тому же напор воды в кране был слишком сильным, и Виктор обрызгался с ног до головы, а вода оказалась очень холодной… Одним словом, когда Виктор вернулся в купе, он, кажется, был близок к тому, чтобы высказать все, что думает о ее муже.

В купе было тихо, душисто и уютно. Обе постели убраны, стол застелен желтой льняной салфеткой, а на салфетке — завтрак, сервированный на двоих. И ведь настоящий завтрак, и ведь по-настоящему сервирован! Виктор шлепнулся на свое место, изумленно таращась на две коричневые стеклянные тарелки, на ножи и вилки, на горку оладий в неглубокой деревянной миске, на кусок сливочного масла в масленке, на крошечный, не больше стакана, керамический бочонок с медом… И чай был крепкий, горячий, душистый — совершенно не вагонный чай.

— Как вы это делаете? — Виктор оторвался от созерцания стола и с тем же изумлением уставился на Юлию.

Она вопросительно глянула на него непроницаемыми черными глазами, помолчала несколько секунд и, догадавшись, что он имеет в виду завтрак, спокойно объяснила:

— Меня мама Нина в дорогу собирала. Она ни одной мелочи никогда не упускает. Даже соль, перец и горчицу. Даже зубочистки. Оладушки вчера специально мне в дорогу напекла. Леночка их только что в тарелке над чайником разогрела. Ешьте, пока теплые.

— Спасибо. — Виктор, к собственному удивлению, даже растрогался. — Я ваш вечный должник. Даже не помню, когда я нормально завтракал. Чаще всего кофе да бутерброд с колбасой — и погнал на службу…

Он совершенно не собирался рассказывать ей о себе всякую ерунду. Он собирался порасспрашивать о ее жизни. Разговорить ее хотя бы до обычной беседы попутчиков. Вытянуть из нее хоть что-нибудь… А вместо этого уплетал за обе щеки оладушки с маслом и с медом, пил душистый индийский чай, грыз миндаль в шоколаде и — трепался без умолку. Неизвестно о чем. О том, что вот ему, например, такого чаю в поезде сроду не давали, а дома он чай вообще редко пьет, потому что чаепитие — это ритуал, а какой же это ритуал, если в одиночку, и чайных чашек у него осталось всего ничего, да и то — от разных сервизов, а остальные разбились постепенно, а Катька обещала какой-то особый сервиз привезти, но забыла, они с Аланом оба вообще очень забывчивые, из-за этого все время ссорятся — выясняют, кто виноват, что опять что-нибудь забыли, но быстро мирятся, потому что жить друг без друга не могут, и это даже удивительно, потому что, кроме забывчивости, у них ничего общего, таких разнополюсных людей он вообще никогда не видел; когда они поженились, он думал — это недели на две, а потом разбегутся, если раньше друг друга не поубивают, а вот уже пять лет живут — и ничего, сыну три с половиной, и еще детей хотят, особенно Алан…

Виктор замолчал, с удовольствием наблюдая, как Юлия быстро и бесшумно наводит порядок на столе — как-то так ловко, что казалось, будто все само собой устраивается: сахарница и бочонок с медом — в пластиковую коробку, масло — в крошечный термос, ножи, вилки и стеклянные тарелки — в полиэтиленовый пакет… И ничего ни разу не звякнуло, надо же! Наверное, у нее дома в кухне все так же чисто, тихо и вкусно пахнет.

— А у вас дети есть? — спросил он, заранее представляя маленькую тихую девочку с мрачными черными глазами.

— Нет, — помолчав, ответила Юлия. — Пойду посуду вымою. Вам чаю еще принести?

— Я помогу. — Виктор поднялся, глядя на ее отражение в зеркале. В зеркале у ее отражения было, кажется, не такое каменное выражение лица.

Отражение Юлии встретилось с ним взглядом, и на миг ему показалось, что это совсем незнакомый человек и в то же время — человек, которого он где-то видел. Такое тревожное чувство…

— Нет, — опять помолчав, сказала Юлия и вышла.

Она привыкла, что ее слушают, это точно. Слушают и повинуются. И все-таки, почему она так долго молчала перед тем, как ответить, что у нее нет детей? Давала понять, что он лезет не в свое дело? Или вспоминала, есть у нее дети или нет? Виктор опять почувствовал раздражение. Ну вот как с ней общаться? И тут же вспомнил, как только что болтал, словно заведенный, и прекрасно себя мироощущал, такого душевного комфорта он давно ни с одним собеседником не испытывал. Хм, собеседник… За всю их оживленную беседу она сказала три слова. Ну, пять… И тем не менее в ее обществе ему весело и как-то уютно. Вот повезло ее мужу…

— Вы недавно замуж вышли? — Виктор и сам не ожидал, что спросит это, слова как-то сами собой слетели с языка, как только она появилась в дверях с вымытой посудой в мокрых руках.

Юлия без выражения глянула на него, прошла к столику, бесшумно поставила посуду, потянулась за полотенцем и только тогда ответила:

— Десять лет назад.

Он недоверчиво хмыкнул, откровенно окидывая ее взглядом:

— Это во сколько же?..

— В четырнадцать часов семнадцать минут.

Виктору показалось, что в ее черных непроницаемых глазах мелькнула хмурая насмешка. Он засмеялся, потер ладонью короткий ежик волос и уточнил:

— Я имел в виду — сколько вам лет тогда было? Десять? Или уже одиннадцать?

— Восемнадцать. — Она не ответила улыбкой, но он был уверен, что в ее глазах опять мелькнула насмешка. — Сейчас мне двадцать восемь. Замуж я вышла десять лет назад. Двадцать восемь минус десять получится восемнадцать.

— Этого не может быть, — категорично заявил Виктор. — Зачем вы меня обманываете? Я все-таки врач, так что возраст человека уж как-нибудь сумею определить. Тем более что я, скажем так, детский врач, а это значит, что я более, чем другие врачи, знаком с динамикой возрастных изменений… Точнее — с динамикой изменений в процессе роста. Вам не больше двадцати…

— Вы правда детский врач? — с интересом спросила Юлия, пропустив мимо ушей его витиеватый комплимент.

Но может быть, только он думает, что это для нее комплимент? Может быть, она к таким комплиментам уже так привыкла, что перестала слышать их, как перестают слышать постоянный шум транспорта за окном.

— Правда, я детский врач, — откликнулся Виктор, несколько удивленный ее острым интересом к этой теме. Знать бы раньше, какие темы ее интересуют… Странно, однако. Ведь у нее нет детей…

— А какой врач? — Теперь Юлия смотрела на него пристально, ожидающе и даже с симпатией. — Я имею в виду — у вас какая специализация? Терапевт, хирург, офтальмолог или еще что-нибудь?

— Еще что-нибудь. Я психоневролог. Начинал как невропатолог, а сейчас вот пришлось психиатрией заниматься. Подвернулась возможность в Англии поработать. В лучшей клинике. Ну, и поучиться заодно. Я последний год в Лондоне живу.

— А какое направление? — Юлия, кажется, вообще не обратила внимания на его упоминание Лондона. — Я имею в виду — у вас есть определенная тема исследований или, может быть, особый интерес к определенным отклонениям? Или так — может быть, вам чаще приходится заниматься какими-то определенными заболеваниями? Извините, я не могу сформулировать вопрос точнее, я не специалист.

— Похоже, специалист. — Виктора все больше удивлял и даже немного тревожил ее явный интерес к психиатрии. Такой интерес к психиатрии обычно проявляют только психиатры и… их пациенты. — Похоже, вы во всем этом вполне уверенно ориентируетесь, а? Вам что, приходилось сталкиваться с… м-м… подобными проблемами?

— А вы что, встречали людей, которым с подобными проблемами сталкиваться не приходилось?

— Интересный поворот темы. — Виктор засмеялся, глядя на совершенно серьезное, внимательное, заинтересованное лицо, и вдруг сам посерьезнел, задумался, и уже с совершенно другим выражением задумчиво повторил: — Интере-е-есный поворот темы… Нет, честно. Если вдуматься, в наше время это действительно проблема. Наверное, почти все так или иначе сталкиваются с проявлением каких-нибудь патологий…

— Все, — неожиданно перебила его Юлия таким тоном, будто поправляла очевидную ошибку.

— Ну да, я и говорю — почти все…

— Все. Абсолютно все, — тем же тоном тихо сказала она и поднялась. — Вы еще чаю хотите?

— Нет. То есть да…

Виктор растерянно смотрел ей вслед и чувствовал себя не дипломированным специалистом с богатым опытом работы и блестящими перспективами, а тупым первокурсником, которому маститый профессор поставил, так и быть, троечку — исключительно из сочувствия к бедным родителям такого болвана… До чего странная девочка, а? Ну и повадка! Хорошо еще, что она не выгнала его из класса и не потребовала прийти с родителями. Совершенно непонятно, как это они с Катькой вчера общались.

Вернулась Юлия с двумя стаканами чая — опять крепкий и душистый, надо же! Скорее всего, она загипнотизировала проводников… За всю свою переполненную поездками жизнь Виктор не встречал ни одного проводника, который согласился бы заварить нормальный чай даже под дулом пистолета.

— Вы кто? — Кажется, он не удивился бы, если бы она призналась, что работает колдуньей.

— Учительница, — помолчав, ответила Юлия. — Вы не против, если я поработаю, пока мы будем чай пить?

— Как поработаете? Кем? Учительницей?

— Марьей-искусницей, — без улыбки ответила Юлия.

Она вынула из сумки какой-то сверток, развернула его на коленях, и Виктор удивился, увидев начатую вышивку и несколько мотков цветных ниток. Это занятие с ней как-то не вязалось. Как она стоит перед целым классом разболтанных бандитов — этого он тоже представить не мог. Впрочем, если это первоклашки…

— Вы в младших классах преподаете?

— И в младших тоже.

Юлия склонилась над своей вышивкой, неторопливо и вроде даже небрежно делая стежки, временами отрываясь, чтобы сунуть в рот конфету или сделать глоток чая, а потом опять бралась за иглу, и Виктор вдруг поймал себя на том, что с открытым ртом следит за ее неторопливыми движениями. И правда, было на что посмотреть. И дело даже не в том, что движения были удивительно плавными и точными. Это было похоже на завораживающий танец пламени, если бы пламя могло танцевать так неторопливо. Одно движение незаметно переливалось в другое, все предметы, к которым она протягивала руку, как-то очень послушно и охотно оказывались в ее тоненьких пальцах, а потом бесшумно возвращались на прежнее место и терпеливо ждали своей очереди, и нитки у нее не путались, и стакан о подстаканник ни разу не звякнул, и пакетик с конфетами не зашуршал. Виктор попробовал так же бесшумно вынуть из пакетика орех, но конечно же целлофан тут же поднял такой треск, что он даже поморщился. Как это он раньше не замечал, что производит столько шума любым пустяковым движением?

— А что вы преподаете? Случайно, не рукоделие?

— И рукоделие тоже. — Юлия подняла лицо от работы и внимательно посмотрела на него. — Может быть, вы почитать хотите? У меня есть несколько каких-то журналов. Кажется, свежие.

— Вам мешает мой треп? — Виктор сам удивился, до какой степени обиделся.

— Нет, — спокойно ответила она и слегка нахмурилась, строго глядя ему в лицо. — Почему вас обидело мое предложение почитать?

— Да ничего подобного! — Виктор вдруг смутился и растерялся. — Да с какой стати? И с чего это вы решили?..

— Не понимаю. — Юлия еще больше нахмурилась. — Почему вы не хотите сказать правду? Вы обиделись — следовательно, я вас обидела. Я должна знать — чем, чтобы в другой раз не допустить той же ошибки.

— Кошмар. — Виктор невольно засмеялся и повертел головой. — Инквизиция… Ну, ладно, признаюсь. Мне показалось, что вы от меня отделаться хотите. Как бы — на, читай и молчи. А мне поговорить интереснее. Если вы не против.

— Я не против.

После этого она замолчала и опять склонилась над своим рукоделием.

— Интересно, как к вам ученики относятся?..

Он ожидал чего-нибудь вроде легкого пожатия плеч или в лучшем случае — сдержанного «неплохо»… Юлия глянула на него такими глазами, что он чуть не поперхнулся чаем, а когда она улыбнулась легкой, скользящей, немножко будто неуверенной улыбкой, он и вовсе язык прикусил.

— Они меня любят, — сказала она со спокойной гордостью. — Они всех нас любят, даже Надежду Васильевну.

— Любят? — Виктор совершенно не вдумывался в смысл слов, он жадно смотрел в ее лицо, впитывая эту удивительную улыбку, этот удивительный взгляд нежных, теплых, умных глаз, и боялся, что эта улыбка сейчас пропадет, и лихорадочно придумывал, каким бы таким приемом заставить ее улыбнуться еще… — Всех любят, да? А Надежду Васильевну почему любят?

— Потому что им больше некого любить, — тихо сказала Юлия после заметной паузы. На ее неподвижном лице не было и следа недавней улыбки.

Им некого было любить. Тогда, во время летней педагогической практики после второго курса, Юлька этого еще не понимала. Да и дети в интернате тогда были все-таки немножко другие. Конечно, почти все — из неблагополучных семей, как тогда это называлось. Некоторые — с отягощенной наследственностью. Многие несколько отставали в развитии. Но, в общем-то, дети как дети. И интернат был как интернат, и учителя в нем были как учителя, и вообще все это мало ее трогало, потому что тогда она никак не ожидала, что останется здесь навсегда.

Мать, конечно, билась в истерике. Как можно даже в шутку говорить о карьере сельской учительницы?! Как можно вообще думать о том, чтобы остаться в деревне? Как она посмела перевестись на заочное? Как она может ломать себе жизнь? Дура безмозглая! Для того ли ее воспитывали?! И так далее.

Папа не отговаривал. Он тогда часто приезжал к ним с мамой Ниной, всегда вроде по делу — то вещи Юлькины привезет, то якобы за вишней приедет, — но Юлька догадывалась, что папа тревожится за нее, еще не отошел от пережитого недавно страха и просто хочет подольше побыть рядом с ней. Она тоже хотела быть рядом с ним. Но в Воронеж возвращаться не хотела. Не могла. Не могла она жить как прежде. Не могла выслушивать нотации матери, истерики Валерии, сочувственные слова подружек. Не могла как ни в чем не бывало ходить на лекции, или сбегать с лекций, или участвовать в «общественной жизни». Не могла просиживать ночи напролет, зачитываясь какой-нибудь «Анжеликой». Не могла бегать в киношку с беззаботными подружками, а тем более — с беззаботными пацанами…

А главное — не могла она уехать от мамы Нины. Никогда у нее не было человека роднее мамы Нины. Был, конечно, папа, но папа — это совсем другое дело. Папа без нее будет скучать, но — справится. А маме Нине без нее, Юльки, никак нельзя. Вон она какая маленькая, худенькая, слабенькая, да еще сердце болеть стало. И совсем одна, без помощников и защитников. Нет, от мамы Нины уезжать никак нельзя.

А потом — интернат. Сейчас даже вспомнить странно, как ей плохо было там первое время. И работа придурочная — пионервожатая. И все воспитатели, преподаватели, медперсонал, — как минимум, вдвое старше ее. И старшая медсестра Надежда Васильевна без конца хаяла ее брючки-юбочки-маечки. Да и уставала она очень, хотя, если вдуматься, — что такого она тогда делала? Смешно. Но сначала было трудно.

А потом стало еще труднее. Гораздо, гораздо труднее. Еще неизвестно, осталась бы она, если бы заранее знала, как будет. Многие уехали. И до сих пор уезжают — каждый год. А новые почти не приходят. Никого не заманишь такой зарплатой, да и ту не каждый месяц дают. Кому нужно жить в какой-то дыре и работать за бесплатно в таком, с позволения сказать, интернате? Ни оборудования, ни учебных пособий, ни приличной мебели, ни нового постельного белья, ничего… Спасибо, хоть не голодали. И то потому только, что вовремя свое хозяйство завели — вопреки мнению начальства и в обход инструкций всех этих чертовых инстанций. Инстанции! Как денег дать — так их нет, как выпускника пристроить — так они не полномочны, а как найденыша девать некуда — так вот у них под боком Хорусевский интернат… И интернат давно уже стал никаким не интернатом, а скорее детским домом. Ужасно многопрофильный детский дом. Он же — сельскохозяйственный кооператив. Он же — столярная мастерская. Он же — швейный цех. Он же — фабрика народных промыслов. Он же — все остальное… А куда деваться? Иначе просто не выжили бы. Многие подобные заведения позакрывались в это шальное время. Вот каким местом думают эти инстанции, когда утверждают смету расходов на содержание девяноста шести… нет, уже девяноста семи детей, большинство из которых появляется в Хоруси буквально голы, босы и голодны, как бродячие котята? И все — больные. Ох, тоска… После того, как умер старенький доктор дедушка Коля, все пережили полосу панического страха. После дедушки Коли в интернате перебывало шесть врачей — и все сбегали через год-полтора. Понятное дело — бабы молодые, незамужние, городские… Что им в Хоруси светило? Роман с пьяным механизатором? Последний из присланных врачей — мужик. Тоже молодой-холостой, вот ведь не везет… Хорошо бы он в Лиду влюбился. Она симпатичная, и очень хорошая учительница. И единственная из всех интернатских, кто не замужем. Поженить бы их, может, он бы и остался. Врач-то он, кажется, неплохой. И человек добрый. И вообще для интерната очень полезный. Это он придумал рассаду на продажу разводить. И ребятам понравилось со всякими растениями возиться, и у интерната теперь вторую весну несколько лишних тысяч. И это он, доктор Олег, придумал Юлькины тряпочки в художественный салон сдавать. А это вообще чуть не каждый месяц по пять-шесть тысяч. Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы… Юлия до сих пор не могла понять, как это можно отдать такие тысячи за одно-единственное платьице, пусть даже и вышитое вручную. У нее рука не поднялась бы, если бы даже были такие деньги. Правда, у нее рука не поднималась отдавать и по двадцать — тридцать рублей за детское бельишко. Жадная, наверное. С этой ее жадности все и началось. Конечно, и раньше все для интерната что-нибудь делали — мебель чинили, коврики из лоскутов плели, наволочки шили, еще всякие мелочи. Денег всю жизнь не хватало, так зачем их еще и отдавать за ерунду, которую самим можно сделать?

Юлька с первых дней приняла это как должное и включилась в общее рукоремесло по мере возможностей. Главным образом шила и вязала одежку для маленьких, на маленьких особенно тяжко было смотреть… Как-то постепенно она стала учить тому же старших девочек, а следом даже и некоторые мальчики кое-чему научились, а потом вдруг оказалось, что их дети — самые нарядные дети на всем белом свете, и пусть тот, кто не верит, посмотрит в художественном салоне, во сколько оценили выпускное платье, которое Юлия делала для Маши-старшей. Жаль, что Маша не решилась оставить это платье себе… Ну, ничего. Бог даст, свадебное у нее будет еще лучше. Маше повезло, она совершенно здоровая, да еще и хорошенькая, и характер золотой, и умница, и помощница… Если бы не она, Юлия вряд ли успела бы так быстро и так много к выставке подготовить. Выставка — это тоже идея Олега, он об этой выставке первый узнал, совершенно случайно, когда ездил в область за лекарствами. Но Юлия подозревала, что, если бы никакой выставки проводить не собирались, Олег бы сам ее, чего доброго, организовал. Он с самого начала был уверен, что Юлия возьмет главный приз. Она в этом не была уверена, но главный приз очень хотелось взять.

В прошлом году главным призом на такой же выставке была швейная машинка, немецкая, электрическая, очень хорошая, очень дорогая. Такой приз интернату не помешал бы. Ну, она и отвезла в нынешнем году на вторую такую же выставку пару вышитых платьиц, вязаное пальто, кружевную шаль, вечернюю шелковую сумочку, расшитую мелким черным бисером, целую россыпь которого Юлия нашла как-то в сундуке у мамы Нины. Много чего она отвезла — чтобы выбрали то, что им больше понравится. А им все понравилось. И от посетителей выставки поступило несколько заявок на каждую ее вещь. Юлия дала разрешение выставить ее работы на аукцион. И теперь, наверное, у интерната будет еще несколько лишних тысяч.

А Юлия получила главный приз. А главным призом в этом году оказался морской круиз почти на три недели, с заходом в какие-то ужасно известные курортные города, с программой каких-то невероятных развлечений. Бассейн, кинозал, танцы, казино, бар и прочая дурь. Юлия даже расстроилась. Зачем ей этот круиз? Ей машинка нужна. Надо продать путевку и купить хорошую швейную машину. Или вязальную. Дети растут, вся одежка на них как огнем горит, рук не хватает шить новое, времени не хватает, никакого терпения не хватает на эту древнюю развалину, которая сто миллионов лет назад была швейной машинкой… Зачем ей этот дурацкий круиз? Круизом штаны для Петьки не прострочишь.

Но тут совершенно неожиданно и очень активно вмешалась мама Нина. Вообще-то она никогда не оспаривала Юлькины решения. Наоборот, одобряла и поддерживала абсолютно все, что бы Юлька ни думала или ни делала. Но на этот раз чуть не до скандала: езжай — и все. Ты путевку, мол, выиграла, а выставочные вещи и так купят, и деньги будут на машинку, а путевка все равно как дармовая, и когда еще такой случай выпадет, и вообще это — главный приз, и не имеешь права отказываться, потому что это неуважительно и даже неприлично.

— Мама Нина, ты что это так горячишься? — подозрительно спросила Юлия, почти потрясенная взрывом эмоций обычно очень спокойной мамы Нины. — Нет, ты не кричи, ты доказательно объясни, зачем мне мотаться по всяким круизам? И что я в этих круизах не видала, без чего жить нельзя?

— Ладно тебе. — Мама Нина немножко смутилась и быстренько отвернулась, якобы сосредоточившись на мытье банок. — Может, ты все на свете повидала, только когда это было-то, а? Который год в деревне безвылазно сидишь, никого не видишь, ни с кем не встречаешься… Разве я тебе компания? Да и не вечно мне жить. А как ты одна будешь? Вот и подумай. Время-то идет.

— Я тебе помру! — возмутилась Юлия, привычно пропустив мимо ушей все остальное. — Я тебе так помру, что своих не узнаешь! Что это еще за разговоры такие! Мама Нина, ты что, опять сердцем маешься? Ну-ка, бросай свои банки, потом сама вымою… Вот как я от тебя уехать могу, если ты помирать надумала?

— Ничего я не надумала. — Мама Нина повернулась к ней, воинственно задрав подбородок и угрожающе свертывая мокрое полотенце в жгут. — Никаким сердцем я не маюсь! Еще и поздоровее некоторых буду… Хлобыстну разок — живо узнаешь! Ишь ты, спорить с кем надумала! Я сказала — поедешь, и все тут. И не поднимай язык на родную мать, не тебе против моего характера упираться!

— Мамочка Ниночка, — вкрадчиво начала Юлия, осторожно подвигаясь к развоевавшейся старушке. — А вот я сейчас тебя скручу, в постельку уложу, полотенцем привяжу и не отпущу, пока не скажешь, зачем мне так уж необходимо от тебя уехать…

— Брысь отсюда! — Мама Нина для проформы шлепнула Юлию мокрым полотенцем. — Сама, поди, знаешь… Кого ты здесь найдешь? Вот. А тебе уж давно пора бы внуков мне нарожать. Одного мальчика и двух девочек.

— Начало-о-ось, — с подчеркнутым отвращением пробормотала Юлия, повернулась и решительно пошла из кухни.

— А оно и не кончалось никогда! — закричала мама Нина сердито, бросила полотенце и пошла за ней. — Ты меня слушать не хочешь, а потом локти грызть будешь! Не убегай, кому говорю… Хоть раз до конца дослушай, я ведь не каждый день тебе талдычу, я тебе дело говорю, я же о тебе думаю, у меня же душа вся изболелась, что ж ты глупая такая… Юленька, детонька, хорошая моя…

Это была старая тема. Еще тогда, в первые дни после больницы, когда Юлька поселилась у мамы Нины, когда они в бесконечных разговорах, в слезах, в хозяйственной суете или в долгом совместном молчании перебаливали случившееся, мама Нина в особенно тоскливую минуту вдруг сказала:

— Ну, ничего, ничего… Ты, доченька, сердце не рви. Вот внучика мне родишь — и все образуется.

— Внучика?.. — Юлька не поверила своим ушам. — Как это — рожу? Как же это я рожу?! Мама Нина, что ты говоришь такое?..

— Не родишь? — Вид у мамы Нины был потрясенный. — Вот тебе и на… Юленька, детонька, а я-то надеялась… Я-то думала: со свадьбой вон как торопятся, за неделю сладили… Не плачь, моя хорошая, прости меня, дуру старую…

К разговору о внуках мама Нина не возвращалась года два. Эти первые два года после гибели Дмитрия к ним часто ездил Сашка. То есть все братья ездили часто, но Сашка — чуть ли не каждую неделю. Юлька не понимала, как мама Нина может радоваться его приездам, как она может вообще спокойно смотреть на него, такого немыслимо похожего на Димку, напоминающего Димку каждым движением, каждым взглядом, каждой улыбкой, и голосом, и родинкой на левом виске, и даже запахом… Сама Юлька спокойно смотреть на Сашку не могла. В ней уже не было того ревнивого возмущения, которое она испытала, увидев его рядом с Димкой, но Сашка ей все равно почему-то не очень нравился. В каждый его приезд она старалась найти любой предлог, чтобы поменьше с ним встречаться, а это было нелегко — он приезжал на выходные, на работу идти Юльке не было необходимости, и, если она все-таки шла в интернат, это выглядело именно так, как и было на самом деле, — она сбегала от него. А он этого будто не замечал. Будто нарочно ходил за ней как привязанный, напрашивался в помощники — даже детей купал! — подарки какие-то привозил. А ее это раздражало, хоть она и пыталась не показывать виду. И наконец мама Нина не выдержала.

— И что это ты на него волком смотришь, а? — возмутилась она после очередного Сашкиного визита. — И чем это он тебе так не угодил? Может, обидел как-нибудь? Так ты мне скажи — я ему так всыплю…

— Мама Нина. — Юлька собралась с духом, подыскивая слова. Она надеялась, что эта тема не всплывет, но раз так, раз мама Нина сама не понимает, надо как-нибудь необидно объяснить. — Мама Нина! Сашка хороший. Ты его любишь. Как Володю, и Славика, и… Димку, правильно? Они все твои дети. Ты их всех любишь. Всех!.. — Она перевела дыхание, помолчала и все-таки решилась: — А я Димку люблю. Зачем Сашка так часто приезжает? Я каждый раз думаю… мама Нина, прости меня… я думаю: он вот живой, а Димка умер! Я знаю, что так нельзя… Оно само так думается… И как я могу ему в глаза смотреть, если все время об этом думаю?!

Потом они обе долго ревели, чуть не до утра просидев в маленькой комнате мамы Нины, рассматривали старые фотографии в шести увесистых альбомах: вот родня, а это они с мужем, через неделю после свадьбы специально в город фотографироваться ездили, а вот их старый дом, это уже Володя снимал, на память, когда новый строить стали… А вот дети — первый класс, второй класс, седьмой класс… А вот Славик в Чехословакии — какой красивый, правда? Тоже на Димку похож. А вот последние фотографии Сергея Степановича. Год до пенсии не дожил. Да он и на пенсию, наверное, не согласился бы уходить. Такой моторный был, минуты спокойно не прожил! Вот и укатали сивку крутые горки. Врачи потом говорили, что он с инфарктом неделю бегал, а никто ничего и не знал. Может, если бы подлечили сразу — пожил бы еще… Отец хотел, чтобы кто-нибудь из младших совхоз принял. И они оба хотели — и Димка, и Сашка. И готовились оба, и учились вместе, и работали здесь же… И все знали, что кто-нибудь из них отца заменит, — и в администрации знали, и в управлении… Отец говорил, что сам выберет — Димку или Сашку. Да вот не выбрал. Мальчики жребий тянули, кому на утверждение идти. Выпало Димке. Он и пошел, и так уверен был, что директором будет! Ему даже кто-то сказал: нескромно, мол. Новый кто-то сказал, не знал ничего. Ну, остальные все знали, так и получилось, как он хотел… У всех Июлей всегда все получалось, как они хотят. И у отца так было, и у ребят так…

— Что ж Сашка не захотел вернуться после… ну, как Димка погиб? — Юлька сама удивилась своему вопросу. И тому, что может говорить об этом почти спокойно.

— Сашка уже в Москве укоренился, — задумчиво сказала мама Нина. — У него там и работа, и друзья, и перспективы… А здесь что? — Она помолчала, повздыхала и неожиданно добавила: — Вот если бы ты за него замуж пошла — он, может, и вернулся бы.

— Замуж?! — Юлька так изумилась, что сначала даже не обиделась. — Мама Нина, что ты придумала? Или это он тебе что-то сказал? Ничего себе! Я — замуж за Сашку?

— А что? — Мама Нина тут же воинственно задрала подбородок. — Чем он тебе не хорош?

— Да всем он хорош! — Юлька испуганно таращила глаза и кусала губы, стараясь найти слова. — Очень даже он всем хорош! Только я — жена его брата! Ты что, забыла?!

— Детонька… — Мама Нина опустила голову и ссутулилась. — Юленька, не обижайся, чего скажу… Это ты, видать, забыла. Ты — вдова его брата. А женой-то и не была. Постой, не перебивай… Ты Димку любила, я верю. Но жизнь-то идет, правда? Ты подумай о себе, доченька… Тебе замуж надо, детей рожать надо, я внучиков понянькать хочу… За кого ты тут замуж пойдешь? Может, в городе и нашла бы кого-нибудь, да ведь он сюда не поедет, тебя с собой увезет, а как мне без тебя? А Сашка бы здесь остался, я знаю.

— Бред! — крикнула Юлька и вскочила с дивана, рассыпая фотографии с колен. — Бред, бред, бред! Слушать не хочу! Думать не могу! Я не пойду замуж! Тем более — за Сашку!

— Да за Димку-то ты пошла! — тоже закричала мама Нина. — Чем же Сашка хуже? Одно лицо!

— Вот именно! — Юлька вдруг села на ковер посреди пола, уткнулась лицом в колени и громко заплакала.

— Одно лицо… — бормотала мама Нина, поднимаясь с дивана и усаживаясь на ковер рядом с Юлькой. — Одна душа… Один характер… Все одно. Прям как и не умирал.

Юльке показалось, что она вдруг что-то поняла, и она испугалась. Так сильно испугалась, что даже плакать перестала, молча уставилась на маму Нину, не зная, что же теперь говорить и что делать, а душа ее переполнялась страхом и острой жалостью… И вдруг точно так же, как давным-давно сделала мама Нина, теперь совершенно инстинктивно сделала Юлька: осторожно обняла тощие старушечьи плечи, уткнулась лбом в висок мамы Нины и, слегка покачиваясь в медленном, усыпляющем ритме, запела-заплакала полузабытые, полузнакомые, странные, колдовские слова:

— Спи, моя золотенька, серебряны краешки…

— Отстань. — Мама Нина отрезвляюще отпихнула Юльку острым локтем, шмыгнула носом и вытерла подолом лицо. — Не бойся, я не свихнулась. Просто… ну, это ты не поймешь, пока своих не нарожаешь. И нечего на меня глазами лупать. Ладно, давай-ка и вправду спать ложиться. Потом поговорим…

Потом они поговорили. И не однажды. Точнее — говорила мама Нина. В самый неожиданный момент и, как правило, в самом неподходящем месте мама Нина вдруг начинала без подготовки: замужество, дети, дети, замужество… Похоже, это стало навязчивой идеей. Роди ей внучика, и все тут… Или лучше двух. Еще лучше — двух мальчиков и одну девочку. Или двух девочек и одного мальчика. Или всех девочек, но много. Возможны варианты. Юлька сначала по глупости вступала в пререкания. Потом стала сбегать — якобы по делу, чтобы не обижать маму Нину. Потом перестала слушать — просто переключалась на другое при первом упоминании замужества и детей. Маму Нину это нисколько не останавливало. И вот ведь что интересно: у Володи и Славика давным-давно были дети, по двое мальчишек, вылитые Июли, Сашка в конце концов женился, его Людмила выражала полную готовность нарожать Июльчиков по потребности, но мама Нина совершенно демагогически игнорировала то обстоятельство, что «внучиков» у нее и так уже полная обойма, и даже придумала абсолютно неопровержимый в силу абсолютной нелепости аргумент: внуки от сыновей дороже отцу, матери дороже внуки от дочери…

Юлька изумлялась нелепости этого аргумента, не раз выражала о нем свое крайне нелицеприятное мнение, но ни разу за все эти годы не только не сказала, но даже не подумала, что, в общем-то, она, Юлька, маме Нине не дочь. И мама Нина Юльке не мать. Кажется, и мама Нина об этом не помнила. И никто, наверное, об этом не помнил. Вот разве только Юлькины родители… Но папа принял новую расстановку сил как должное, он любил Юльку и полюбил маму Нину, и все понимал. А мать… Ну что мать? У нее было столько претензий к Юльке — и по поводу ее образа жизни, и по поводу внешности, и по поводу манеры одеваться, и ходить, и говорить, и… В общем, во время их редких и коротких встреч мать едва успевала высказать и половину, так что до родственных связей Юльки с мамой Ниной дело не доходило. Ну и хорошо. Валерия пару раз попробовала что-то вякнуть на тему «как хоть с этой старухой общаться можно», но Юлька в первый раз на нее цыкнула, а во второй — просто влепила затрещину и пообещала пообрывать уши, если еще раз услышит. Больше ничего такого не слышала. Может быть, еще и потому, что Валерия после этого случая вообще не заговаривала с сестрой год. Ну и тоже хорошо.

Зато когда Юлия эту путевку выиграла — ох и разговоров было! Мать прямо сказала, что путевку нужно отдать Валерии. Ну, зачем Юлии этот круиз? Отдых! Даже смешно. Она и так круглый год на природе живет, можно сказать — как на даче. А Валерии просто необходимо развеяться, она так перенервничала с этим разводом, даже больше, чем с первым, и вообще ей надо жизнь как-то устраивать, а круиз — это прекрасная возможность, и должна же Юлия подумать о сестре, и…

— И в чем тебе ехать? — ехидно вмешалась Валерия. — Тебе же даже надеть нечего! Ты же в своей деревне привыкла как доярка ходить. Вечно какие-то балахоны напяливаешь… Ты что, думаешь — вот в этом можно показаться в приличном обществе?

«Вот это» было выставочным костюмом из небеленого полотна, сплошь покрытого тончайшей ручной вышивкой белым шелком, — ни один фрагмент узора дважды не повторялся. Собственно, «вот это» и заработало Юлии главный приз, и она сняла костюм с аукциона, потому что вдруг ужасно захотела оставить его себе. Наверное, жадность одолела. Жалко было такую вещь из рук выпускать. Лучше этого она пока ничего не сделала.

Ничего этого она Валерии не сказала. Валерия так гордилась своей внешностью, и косметикой, и побрякушками, и своими шикарными тряпками с турецких развалов — зато с итальянскими этикетками величиной с разделочную доску. Ну что ты ей скажешь? Бедная Валерия!

— Что, нечего сказать? — уже откровенно пошла на скандал сестрица. — Что, со своими дебилами уже и разговаривать разучилась? Ха! В круиз она собралась! Деревня! Хоть бы не позорилась!

— Не надо, Валерия, — неожиданно вмешалась мать, и Юлия поразилась: что же это делается — ее тут защищают? Не может быть…

Мать озабоченно смотрела на Валерию и говорила успокаивающим тоном:

— Не надо волноваться, не стоит… Подумаешь — круиз! Мы тебе сами путевку купим, еще и получше… На Канарские острова. Там, говорят, все миллионеры отдыхают. Валентин! Ты слышишь, что я говорю? Валерии давно пора съездить куда-нибудь, отдохнуть, отвлечься… Как это я раньше не подумала?

— Не заработала, — подал голос папа, и Юлька удивилась: папа никогда раньше не говорил с матерью таким жестким голосом. Многое, однако, изменилось тут в ее отсутствие.

— А она заработала?! — Валерия, уже готовая выйти из комнаты, остановилась в дверях, трясясь от ярости. — Интересно, каким это образом она заработала?! Знаем мы эти конкурсы! Мисс свиноферма! А председатель жюри — районный ветеринар! Ха! Ха! Ха!

— Та-а-ак, — зловеще начал папа, и мать тут же подхватилась, кинулась к Валерии, что-то испуганно бормоча…

Юльке вдруг стало смешно.

— Вообще-то я не собиралась ехать, — доверительно сказала она. — Но теперь обязательно поеду. Интересно, на что нынче похоже приличное общество?.. — Юлька с некоторым злорадством отметила растерянность на лице Валерии и перешла на английский: — Па, трудно тебе с ними? Мне кажется, сестру пора лечить. Наверное, мои дети гораздо нормальнее… Ты ее бить не пробовал? Или еще лучше — отдай ее замуж за какого-нибудь гангстера… За какого-нибудь мафиозо из старинной итальянской семьи с патриархальным укладом.

— Никогда не видел глупого мафиозо, — по-английски же ответил отец, облегченно засмеявшись. — Я имею в виду: глупого настолько, чтобы жениться на противопехотной мине.

Мать и Валерия молча вышли из комнаты, хлопнув дверью, и отец с Юлькой переглянулись, понимающе улыбнувшись друг другу. Их старый прием — переход на английский, французский или немецкий язык — сработал, как всегда, безотказно. Ни мать, ни Валерия не знали иностранных языков, даже в объеме средней школы, хотя все время, пока папа работал за границей, с ним была вся семья. Правда, Юльке в этом отношении повезло больше, чем Валерии: она жила в Англии практически с самого рождения и к моменту рождения сестры уже вовсю болтала по-английски и даже думала по-английски, а в шесть лет, когда пошла в школу, подружилась с дочерью французского дипломата и через пару месяцев заговорила по-французски. Когда отца перевели в Германию, Юлька была уже достаточно большая, чтобы не забыть языки, да и с друзьями из Англии и Франции все время переписывалась. А Валерии было всего пять лет, язык она знала плохо, да и то, что знала, скоро забыла, а немецкий учить почему-то вообще не захотела. Мать ее в этом поддерживала: мол, пусть те, кто хочет с нами общаться, говорят на нашем языке. У советских — собственная гордость. И все последующие годы и мать, и Валерия не могли простить отцу и Юлии того, что те… Впрочем, бог их знает, чего они не могли простить. Они всегда чего-нибудь кому-нибудь не могли простить.

— Так тебе хочется поехать? — недоверчиво спросил папа, когда они остались одни.

— Нет, — честно призналась Юлия. — Я отвыкла уже… Да и работы черт знает сколько. И маму Нину оставлять не хочется. Володина Светлана, правда, с ней этот месяц побудет. В субботу приедет, вместе с детьми. Да толку-то от них…

— А мама Нина что говорит? — Папа заранее заулыбался, представляя, что может говорить мама Нина.

— Она приказывает ехать. Ка-те-го-ри-чес-ки! — Юлия тоже заулыбалась, вспомнив, как мама Нина скручивала в жгут мокрое полотенце. — Хочет, чтобы я жениха какого-нибудь нашла. Представляешь? Вну-у-учиков от меня требует. Двух мальчиков и девочку. Или наоборот. Она на все согласна, она не капризная.

Отец вдруг перестал улыбаться, закинул голову и уставился в полоток.

— Ты что, па? — Юлия затревожилась, потому что знала: отец всегда смотрит в потолок, когда чего-то в ней не одобряет. — Ты что, думаешь — я правда женихов ловить буду? Мама Нина ведь пошутила, ты что — не понимаешь?

— Понимаю, — задумчиво сказал отец, с острым интересом разглядывая люстру. — Пошутила, ясное дело. Между прочим, я давно хотел тебе сказать: я в жизни не встречал женщин умнее мамы Нины. Впрочем, мужчин умнее мамы Нины я тоже не встречал. И, между прочим, на твоем месте я следовал бы абсолютно всем советам мамы Нины. Неукоснительно. И, между прочим, два мальчика и одна девочка — это, по-моему, оптимальный вариант. Но я не стал бы возражать, если бы получилось наоборот. Я тоже не капризный.

— Вы оба свихнулись, — сердито и немножко смущенно буркнула Юлия. — Свихнулись и договорились свести с ума и меня. Ну, кто едет в круиз, чтобы найти мужа?

— Все только затем и едут, — серьезно ответил отец и вдруг хитро подмигнул: — Не веришь мне — спроси Валерию. Она знает. А зачем еще ехать в какой-то дурацкий круиз? Круиз сам по себе — ужасно утомительное и бестолковое дело.

Правда, до чего все это утомительно. Жарко, душно, а тут еще Катерина с мужем помирилась, и теперь придется оставаться в купе с этим длинным-стриженым-зубастым. Нет, вообще-то он нисколько не противный и, оказывается, никакой не бамбук московский, а вполне нормальный мажор, и даже врач, и даже психиатр, и даже детский. И говорит хорошо, и смеется тихо, и ест как крокодил — любо-дорого смотреть, как метет все подряд, да похваливает, да пальцы облизывает. Вот только зачем он утром притворялся, что спит? И когда он проснулся, интересно, — до того, как она вышла из купе, или после того, как вернулась? И как это она, вставая, не заметила, что рядом — не Катерина, а Виктор? Фу, неловко как…

Юлия, отправившись за чаем, спросила проводницу Леночку, нет ли свободного купе или хотя бы другого свободного места — рядом с женщиной. Оказалось — нет. Оказалось, что вагон заполнен как никогда. Оказалось, что все до одного едут до самого конца, как сговорились. Да еще, похоже, многие между собой знакомы — ну, понятно, одна тусовка, все до того крутые, до того навороченные… Почти всю ночь пили и друг к другу в гости ходили. Теперь, может, не скоро очухаются. Может, хоть день спокойно пройдет. Кажется, явных авторитетов среди пассажиров нет — и на том спасибо.

Ну, ладно, и на том спасибо. Ох, тень под яблонькой в саду… Сейчас бы туда — и книжку в лапы. Вот это был бы отпуск! Или еще можно было бы сходить со старшими детьми на пруд, побарахтаться в теплой стоячей воде, делая вид, что это не ты их плавать учишь, а они тебя. А еще можно было бы взять Машу-младшую в большое путешествие в соседнюю рощицу, там до сих пор прорва всякой живности — и ежи, и птицы, и зайцы, а доктор Олег говорил, что даже лису видел. Вот бы Маша радовалась!

— Вы о чем думаете?

Юлия подняла глаза от своего рукоделия и встретилась взглядом с Виктором. Глаза у него были почему-то удивленные-удивленные, и слабая удивленная улыбка бродила по четко очерченным губам. Она что, сказала что-нибудь? Они так долго сидели молча, что Юлия забыла о его присутствии.

— Я думаю об одной маленькой девочке, — не сразу ответила она. — Я что, подумала что-нибудь вслух?

— Нет. — Виктор смотрел все с тем же удивлением. — А кто эта девочка? Вы так улыбались… Я передать не могу! Наверное, это очень хорошая девочка?

— Очень хорошая, — подтвердила Юлия. — Ее зовут Маша-младшая. Она недавно говорить начала. И оказалось, что Маша-младшая очень умненькая, очень веселая и здоровенькая девочка. И такая ласковая! И ей все интересно. И она ничего не боится.

— Не боится? Наверное, потому, что маленькая еще. Дети обычно ничего не боятся. Страху их учат взрослые…

— Да, наверное.

Юлия опять уткнулась в вышивание. Он, конечно, кругом прав. Знал бы он, до какой степени прав… Маша-младшая — едва ли не единственная из всех девяноста семи детей, которую взрослые не успели научить страху. Ее вообще ничему не успели научить. Когда Маша появилась в интернате, она не говорила, не умела пользоваться горшком, не умела спать на кровати — все время сваливалась, пока сетку не натянули… Ложкой она тоже не умела пользоваться, совалась в тарелку мордашкой, как котенок, или вылавливала куски руками. Она пришла в интернат сама в начале марта, по раскисшей весенней дороге, и была завернута в кусок драного шерстяного одеяла, перевязанного веревкой, и полиэтиленовые пакеты поверх накрученных на ноги старых газет… Даже видавшие виды старые несентиментальные нянечки баба Настя и Антонина Ивановна скрипели зубами и шепотом богохульствовали, когда распутывали всю эту, с позволения сказать, одежду, и сразу бросали в печь, готовили ванну, выбирали полотенца помягче и поновее, распечатали новый кусок лучшего мыла… Когда ребенка распаковали, тогда и выяснилось, что это — Маша и ей два с половиной года. Это было написано у нее на животе очень черным карандашом — похоже, косметическим. Если бы не эта надпись, никому бы и в голову не пришло, что девочке два с половиной года. Она была крошечная, тощенькая, с редкими тонкими волосиками на слишком большой для ее роста голове, да еще так неуверенно ходила, что даже удивительно, как добралась одна… Ну, наверное, все-таки не одна — по крайней мере, в Хорусь ее кто-то привез, это ясно. Но когда доктор Олег заметил ее на дороге метров за сто до интерната, она была уже одна и целеустремленно топала по стылой слякоти, путаясь в своем одеяле, спотыкаясь о собственные ноги, и пока сообразили, что это маленький ребенок, пока до нее добежали, она уже успела пройти треть пути. Она сразу пошла на руки к доктору Олегу, не протестовала, когда он начал закутывать ее в свою куртку, на вопросы ничего не отвечала, только сопела, улыбалась и показывала пальцем в сторону интерната. Всем встречающим ее на крыльце она тоже радостно поулыбалась, и так же охотно пошла на руки к бабе Насте, и не проявила никакого беспокойства, когда ее раздели и сунули в ванну, только все с интересом трогала руками, ко всему принюхивалась и, наконец, потащила кусок земляничного мыла в рот.

— Чтоб они провалились! — злобно сказала Антонина Ивановна, отбирая у ребенка мыло, и все поняли, кого она имеет в виду. — Она же мыла раньше не видала! Ах ты боже мой… Да чтоб же они провалились совсем, твари подлые! Настя, иди, приготовь чего-нибудь вкусненького, я сама домою. Она же и голодная еще…

— Полстакана кипяченого молока и сухое печенье, — вмешался доктор Олег, внимательно наблюдавший за ребенком. — А лучше — чай с молоком и сухарик. Ничего сладкого пока… Хотя — нет, ложечку меда можно.

— А-а-ах! — выразительно сказала Маша-младшая, сияя глазами и улыбаясь во весь рот, когда попробовала чай с молоком и медом.

— А-а-ах! — еще выразительнее сказала она, с восторгом разглядывая себя в зеркале — чистенькую, чуть порозовевшую после купания и завтрака, завернутую в огромное пестрое махровое полотенце.

— А-а-ах! — с изумлением сказала она, увидев принесенную ей в изолятор куклу — довольно старую и потрепанную, надо признать. И мгновенно уснула, нежно прижимая куклу к себе.

Маша-младшая радовалась всему — жиденькому, чуть сладкому чаю с молоком, белому сухарику, цветастой футболке с Юлькиного плеча — подходящей одежки меньшего размера сразу не нашлось, — и слишком большой для нее кровати в изоляторе рядом с кабинетом доктора Олега, и коту Челленджеру, который в общей суете как-то сумел просочиться в изолятор и даже успел влезть к Маше на кровать и поточить когти об одеяло, пока его не прогнали.

Маша радовалась всему и ничего не боялась. Даже когда доктор Олег мазал йодом какую-то подозрительную полузажившую ссадину у нее на локте, Маша не хныкала и не сопротивлялась, только сопела, пыхтела, отворачивала мордашку и зажмуривалась, а когда доктор Олег залепил ссадину пластырем и немного виновато сказал: «Ну, вот и все», — она опять заулыбалась, засияла глазами и совершенно неожиданно очень взрослым, снисходительным и покровительственным жестом похлопала доктора Олега по плечу маленькой ладошкой… И в детской поликлинике, куда ее отвезли через неделю, чтобы сделать анализ крови и рентген, Маша удивила врачей терпеливым отношением к боли и бесконечной доброжелательностью даже к тем, кто эту боль причинил. И первое, что услышали от нее после ее выразительного «А-а-ах!», были слова «хорошо», «молодец», «спасибо», «люблю»… Через месяц она уже хорошо говорила — немного, но очень чисто, правильно и до такой степени рассудительно, что хохотала даже всегда мрачноватая Антонина Ивановна…

— А вам эта девочка кто?

Опять она про соседа забыла. Что-то он уж очень любознательный… Вон как смотрит, прямо даже с жадностью. Впрочем, он же детский врач. Возможно, профессиональный интерес. Вспомнить бы — что она ему рассказывала об интернате? Да нет, не рассказывала ничего такого, чтобы он профессионально заинтересовался.

— Маша — наш самый младший ребенок, — осторожно сказала Юлия. — Она совершенно здорова.

— Я так понял, что у вас нет детей, — чуть растерянно заметил Виктор, не отрывая взгляда от ее лица. И взгляд у него был какой-то… С таким взглядом не детским врачом работать, а следователем по особо опасным делам.

— Это не мой ребенок. Это наш ребенок. — Юлия вздохнула, помолчала, соображая, надо ли вообще объяснять что-нибудь случайному попутчику, и решила, что не надо. — Катерина проснулась, кажется. Сейчас я им поесть приготовлю… Они, случайно, не вегетарианцы? А то у меня копченая ветчина есть, домашняя. Чаю попросить? Или они кофе будут?

— О господи, зачем все это? — Виктор даже смутился и рассердился за это на себя. — Я хотел сказать — Катька уже большая, она и сама, наверное, что-нибудь приготовит. Юлия, вы так себя ведете… как заботливая мать, честное слово… То есть…

— Угу. Как бабушка, — серьезно подсказала Юлия и отложила вышивку. — Пойду все-таки чай возьму. Вы на стол накроете? Вот в этом пакете — салфетки и посуда. В коробке — остальное. С термосом осторожнее, у него крышка туговата.

И она ушла, на ходу повязывая голову неизвестно откуда взявшейся косынкой. Виктор сидел и смотрел на закрывающуюся дверь до тех пор, пока не встретился взглядом с собственным отражением во вмонтированном в ней зеркале. Минуту он внимательно разглядывал этого странного типа, остриженного почти наголо, загорелого до такой степени, что глаза на темном лице казались почти белыми. И взгляд какой-то дикий — не то как у охотника, который прицелился в зверя, не то как у зверя, в которого прицелился охотник… Вылитый уголовник, вот ты кто. И прическа твоя красноречивая, и загар твой, скорее всего, на лесоповале приобретен, и взгляд твой, конечно, попадает под какую-нибудь статью Уголовного кодекса. И ничего удивительного, что девушка с тобой так замкнута и насторожена… Держи себя в руках, дипломированный психоневролог. Во-первых, почему тебя так трогает замкнутость и настороженность чужой жены? А во-вторых, она совершенно не замкнута и абсолютно не настороженна. Она держится очень спокойно и естественно, и делает что хочет, и говорит что хочет, а если и не говорит того, что тебе хочется узнать, так это просто потому, что ты ей не интересен. И все, и не будем прятать голову в песок.

Виктор встал, придирчиво осмотрел себя в зеркале с ног до головы и с заметным усилием воли принял решение: если он, такой весь из себя красивый, умный, талантливый и перспективный, ей не нравится — значит, у нее плохой вкус. Он вздохнул, кивнул с сочувственным выражением лица своему отражению и, отвернувшись от зеркала, принялся выставлять на стол из ее коробок и пакетов всякие тарелки-чашки-ложки, как ему и было велено. И поймал себя на мысли о том, что, попроси его о том же самом кто-нибудь другой — Катька, например, или даже мама, — он бы непременно воспротивился. Просто из принципа, не царское это дело. А тут — нате вам, суетится, как последний гарсон. Нет, эта Юлия точно привыкла отдавать команды. Учительница. Кошмар. Ну и хорошо, что она замужем… Стоп, а при чем здесь это?

В коридоре загалдели, засмеялись, заспорили, затем в купе ввалились Катька и Алан — в обнимку и каждый со стаканом чая в свободной руке.

— Твоя соседка — очень! — горячо сказал Алан, размашисто жестикулируя стаканом. — Вандэфул! Когда Кэти меня бросит, Юлия женится со мной.

Виктор открыл рот. С Аланом никогда раньше не случалось припадков восторженности. Он всегда был очень сдержанным человеком. Хорошим, добрым, улыбчивым и даже общительным, но очень, очень сдержанным. Полной противоположностью вздорной и шумной Катерине. Ну и ну…

— И когда я тебя брошу? — угрожающе поинтересовалась Катерина, выхватывая стакан из рук мужа и ловко толкая его на полку.

— Скоро, — пообещал Алан. — Я думал — сегодня.

— Юлия замужем, — вставил Виктор и невольно засмеялся, увидев, с каким мастерством Алан изобразил крайнюю степень отчаяния.

— Во-первых, ничего подобного, — начала Катерина, мгновенно свирепея при виде этого демонстративного отчаяния, но тут же замолчала, поймав взгляд входившей в купе Юлии — тоже с двумя стаканами чая в руках.

— Я подумала, что мы тоже попьем, правда? — Юлия вопросительно глянула на Виктора. — Вы все нашли? Хорошо… Там еще яблоки есть, они мытые.

И сразу опять стало как-то тихо, уютно и душисто, несмотря на болтовню Катерины, басовитый смех Алана и звяканье посуды — Катька и Алан не умели ничего делать бесшумно. Конечно, и Виктор вносил посильный вклад в бестолковый дорожный треп и бессмысленную суету в тесном пространстве купе, тем не менее он всей кожей ощущал волны тишины и покоя, расходящиеся от Юлии. Наверное, это все ощущали. Катька много улыбалась, тихонько напевала что-то и даже ни разу не набросилась на своего благоверного. И Алан, конечно, что-то такое ощущал. Он был весел и остроумен — само обаяние! Он вел себя в высшей степени очаровательно, но не так, как в присутствии солидных клиентов, которых обязательно надо охмурить, а как в присутствии своего любимого отпрыска, которому не надо стараться понравиться и который сам нравится не в силу своих особых дарований и совершенств, а в силу того, что просто нравится и все.

— Джулия! Я обязан рисовать тебя на портрет! — заявил Алан, уписывая за обе щеки домашнюю ветчину и откровенно любуясь Юлией, тихо сидящей у окна, — конечно, опять над своим шитьем.

— Пожалуйста, — спокойно согласилась она, на секунду подняв голову и слегка улыбнувшись Алану. — Я согласна позировать. Только я буду работать, а не просто так сидеть, ладно? Если для портрета моя макушка подойдет — рисуйте.

— Подойдет, — решительно сказал Алан. — Портрет будет большой — ма-куш-ка, руки, ноги, работа — все. Кэти, ты взяла бумагу?

Катерина замерла, не донеся стакан до рта, секунду молча смотрела на мужа, на глазах наливаясь свирепым возмущением, и вдруг с размаху грохнула стакан на стол и, мешая русские и английские слова, почти обрадованно закричала:

— Я?! Это я должна была помнить о твоей бумаге? Почему всегда обо всем должна помнить я?! Почему ты сам о ней не вспомнил?

Она перевела дух, и в возникшей паузе Алан безмятежно заметил:

— Я помнил. Но забыл.

— Как это ты меня не забыл, я удивляюсь, — с новыми силами взвилась Катерина.

Юлия, на секунду оторвавшись от рукоделия и сняв наперсток, сунула пальцы в рот и свистнула. Короткий, пронзительный, совершенно разбойничий свист. Катерина поперхнулась, втянула голову в плечи и стала медленно поворачиваться в сторону Юлии. Алан дернулся, зажмурился, потом приоткрыл один глаз и с подчеркнутым испугом уставился на Юлию. Та немного помолчала, переводя спокойный взгляд с Алана на Катерину, невинно хлопнула ресницами и тихо сказала:

— У меня бумага есть. Такая подойдет?

Она, как фокусник, вынула откуда-то из-за спины альбом для рисования, вырвала из него несколько первых листов и спрятала их под подушку, а альбом положила Катерине на колени. Воткнула палец в наперсток и опять склонилась над вышивкой.

Виктор не выдержал и засмеялся, наблюдая реакцию Катьки и Алана, а потом и они засмеялись, заговорили одновременно о необходимости взять на вооружение новый прием усмирения строптивых, еще о каких-то глупостях, а Юлия сидела совершенно спокойная и серьезная, даже, кажется, печальная, а Виктору нестерпимо захотелось, чтобы она хотя бы улыбнулась.

— А вы не дрессировщиком работаете? — спросил он.

— И дрессировщиком тоже, — не сразу ответила она и подняла на него черные мрачные глаза.

Оказывается, не такие уж и черные. Очень темные, как черный кофе. Но вокруг зрачка тоненький золотой ободок — будто оправа вокруг агата. Красивые глаза.

И оказывается, не такие уж мрачные. Может быть, и не слишком веселые, но Виктору казалось, что в темной глубине ее глаз на миг мелькнула понимающая и слегка насмешливая улыбка. Мало. Он хотел, чтобы она улыбнулась так, как улыбалась недавно, когда говорила о маленькой девочке. Он хотел, чтобы она засмеялась. Интересно, умеет она смеяться?

И весь остаток дня он из кожи лез, пытаясь ее рассмешить. Что-что, а уж рассмешить он умел кого угодно. Даже Катька с Аланом, вполне привычные к его трепу, и те хохотали не переставая.

А Юлия не смеялась. Правда, улыбалась иногда, иногда поглядывала на него с одобрением, иногда вставляла реплики, от которых и он хохотал, но сама — ни разу не засмеялась.

Какая странная девочка…

Какая странная компания. Нет, вообще-то они все хорошие, наверное. Но все равно странные, особенно когда все вместе. Виктор был прав: Катерина и Алан — земля и небо. Но и брат с сестрой совершенно не похожи друг на друга. Ни внешностью, ни характером, ни голосом, ни повадками… И оба — психиатры. Ну и ну! Какой из Виктора психиатр? Из него конферансье получился бы. Массовик-затейник. Хотя, возможно, больному ребенку не повредит, если врач будет такой веселый. Но уж из Катерины какой может быть психиатр — это вообще представить нельзя. Она же или кричит, или хохочет. Юлия была уверена, что при случае Катерина вполне была способна, например, вцепиться мужу в волосы. А с пациентом как бы она?..

Самый симпатичный из них — это, конечно, Алан. Невысокий, чуть полноватый, спокойный, сдержанный, но очень доброжелательный и веселый. Спокойно-веселый, скажем так. Вот из него психиатр получился бы. Он мгновенно вызывает доверие и симпатию. Он уютный и теплый. Он совершенно не похож на художника, во всяком случае, ни на одного из тех, кого Юлия знала. Правда, она прежде не видела ни одного английского художника, да еще норвежского происхождения, да еще с американским гражданством. Все-таки очень странная компания.

И уж очень они все… благополучные. Может быть, Валерия назвала бы их крутыми. Юлии казалось, что крутые — это не совсем то. Совсем не то. Крутые ехали в этом же вагоне. Пили шампанское и какую-то импортную дрянь, ходили по вагону в разноцветных шортах и майках, разговаривали друг с другом гнусавыми тягучими голосами исключительно о новых машинах, о каких-то сделках и процентах… Какие такие сделки могли заключать эти мальчики и девочки, все время старающиеся встать на цыпочки, чтобы быть хоть чуть-чуть выше соседа, — так откровенно, так по-детски, что Юлия, несмотря на раздражение, испытывала чуть ли не сочувствие. Нет, ее компания — совсем другие люди. Надо же, она считает их уже своей компанией. А почему бы и нет? Она им, кажется, тоже не противна…

И все-таки до чего же они благополучны! Наверное, она и вправду отвыкла от того, что Валерия назвала бы «приличным обществом». Хотя при чем тут Валерия? Они действительно могли называться приличным обществом. Потому что они и были приличным обществом…

Самое приличное общество — это, конечно, мама Нина, папа, Маша-младшая… Баба Настя еще… Еще подружка Аня, доктор Олег… Павел Игнашин, наверное. Ну, может быть, еще человек пять-шесть из тех, кого она знала.

Все они другие. То есть все они разные, все они не похожи друг на друга, но все они — ее. А эти — чужие. Просто другая порода. Вот интересно, понравились бы ее попутчики маме Нине? Алан точно понравился бы. А Катерину она для начала выпорола бы мокрым полотенцем.

— Вы о чем думаете?

До чего ж этот Виктор все-таки любопытный. То «где я вас видел», то «о чем думаете»…

— О вас.

— Обо мне?

Виктор смотрел с такой откровенной надеждой, что Юлия даже насторожилась.

— И о вас тоже, — сказала она. — А вообще — о вас троих.

— Вот как… И что же вы о нас думаете?

— Я думаю, понравились бы вы маме Нине или нет.

— Маме? Я понравлюсь, — уверенно заявил Алан и перевернул лист альбома, собираясь делать новый набросок. — Джулия! Смотри немножко на меня. Две минуты. Я рисую глаза.

Юлия кивнула и, глядя на Алана, невольно улыбнулась.

— Да. Алан обязательно понравился бы.

— А я? — ревниво спросил Виктор.

— А Кэти? — спросил Алан в тот же момент.

— Все понравились бы, наверное. Мама Нина хорошая. Ей всегда все нравятся.

Виктор тихо засмеялся, и Юлия вопросительно глянула на него.

— Да нет, я так… — Он повертел головой и потер ладонью макушку. — Просто уж очень интересно вы формулируете. Получается: мама до того хорошая, что даже мы ей понравились бы.

Юлия ощутила внезапную и совершенно необъяснимую вспышку сильнейшего раздражения. Помолчала, стараясь подавить это раздражение, и тихо сказала:

— Наверное, я не очень удачно сформулировала. Вы, безусловно, сформулировали гораздо удачнее.

В купе повисло неловкое напряженное молчание, потом Алан мягко спросил:

— Ты очень любишь свою мать, да?

Юлия непонимающе глянула на него и вдруг ляпнула:

— Нет. Мама Нина — не моя мать. Мама Нина — мама моего мужа.

Господи, что хоть она несет? Они могут понять так, что свою мать она не любит, и что…

Впрочем, наплевать. Просто попутчики.

— Катерина уже три часа спит, — подчеркнуто озабоченно сказала она. — Может быть, стоит ее разбудить? А то что она ночью делать будет?

— Ночью тоже будет спать, — заверил Алан. — Она может всегда спать — ночь, день, еще ночь, еще день. Когда отпуск. Когда работа — может не спать.

— Пойду-ка я ее подниму. — Виктор полез мимо Алана, на ходу вынул альбом из его рук и глянул на рисунок. — Слабо тебе, дизайнер. Суть не ухватил.

— Молчи лучше, — добродушно буркнул Алан и отобрал у него альбом. — Лучше молчи, а то хуже будет.

Виктор вошел в соседнее купе и удивился — Катька вовсе не спала, она валялась на своей полке с журналом в руках, а на столике громоздилось еще полдюжины журналов. Она бросила на брата холодный, надменный взгляд, подняла одну бровь и язвительно поинтересовалась:

— Ну? И чего это ты вдруг приперся? Неужели соскучился?

— Юлия беспокоится. — Виктор сел напротив нее и с интересом стал разглядывать сестру. — Мы думали, ты спишь. Юлия сказала, что зря. Что ночью спать не будешь.

— Ах, это Юлия беспокоится! — Катька на глазах закипала. — Родной брат не беспокоится! Собственный муж не беспокоится! И почему это Юлия беспокоится?

— Не знаю. Наверное, потому, что учительница. Привыкла, наверное, о детях беспокоиться.

— Ага, учительница… Как же.

Катька поднялась, отбросила журнал и принялась искать косметичку.

— Ты заметил, как она одета?

— А как она одета? — удивился Виктор. — Что-нибудь не так? Я не обратил внимания.

— А я обратила. — Катька воткнулась в зеркало и стала пристально рассматривать свое лицо. — У нее один халат стоит больше, чем три моих вечерних платья. Ты таких учительниц видел?

— Нет, — честно признался Виктор, думая совсем не о халате Юлии. — А при чем тут халат?

— А сколько учительница зарабатывает? — Катька раздраженно захлопнула пудреницу и прислушалась. — Что там Алан делает, все рисует?

— Катька, ты что, ревнуешь? — удивился Виктор. — Ну и ну. Не ожидал. До сих пор Алан тебя к каждому столбу ревновал.

— «До сих пор»! — передразнила она и вдруг горестно вздохнула. — То-то и беда, что до сих пор. До тех пор, пока эту Юлию не увидел. Ты заметил, как он на нее смотрит?

— Заметил. Смотрит не отрываясь, — серьезно подтвердил Виктор, но глянул в глаза Катерины и быстро добавил: — Тебе хоть стыдно? Алан от тебя без ума. Да и Юлия замужем.

Катерина что-то хотела возразить, но передумала, вдруг заметно повеселела, вскочила, приглаживая волосы и поправляя платье, сгребла журналы в кучу.

— Да, конечно, все правильно, — энергично сказала она. — Она замужем, он женат. Все в порядке. Только, между прочим, мужики бывают без ума не от кого-то, а от рождения. Я уже есть хочу. Слушай, давай в ресторан сходим! Вина хорошего выпьем, холодненького. Пойдем, скажем нашим…

Нашим. Виктор вдруг обрадовался как мальчишка. Глупо, конечно, а все равно хорошо — пусть только на время, пусть только до завтра, но Юлия — наша.

Улыбаясь, он вышел из купе следом за Катериной и чуть не налетел на нее — она остановилась в коридоре, прижавшись к стенке рядом с приоткрытой дверью и напряженно прислушиваясь.

— Что такое?

— Тише… — Катька подняла палец и сделала многозначительное лицо. — Понял? А ты говоришь — учительница.

Виктор тоже прислушался. Алан что-то быстро говорил, Юлия отвечала и вдруг тихо рассмеялась.

— Смеется! — Виктор ахнул и шагнул мимо Катерины. — Надо же — смеется! Я думал, она не умеет. Дай посмотрю.

— Да не в этом дело! — зашептала Катерина и дернула его за руку. — Ты послушай, как они говорят!

— А как они говорят? — Виктор тоже перешел на шепот. Нет, с его сестричкой не соскучишься.

— Они говорят по-английски! — обличающе зашептала Катька, тараща глаза. — Это такой английский, что даже я не все понимаю! Дошло? Ха! Школьная учительница!

Юлия опять засмеялась, и Виктор не выдержал, отодвинул Катьку в сторону, шагнул к двери, жадно вглядываясь в лицо Юлии. Низкое вечернее солнце косо светило в окно сквозь легкую белую занавеску, и чистый, мягкий, немножко будто детский профиль был подчеркнут полоской золотистого сияния. До чего же она все-таки хороша! И кожа у нее как у ребенка. Как у пятилетней девочки — здоровой, холеной, часто бывающей на свежем воздухе и получающей от любящих родителей все, что хочет… То, что он ее где-то видел, — это совершенно точно. И совершенно невероятно, что мог забыть — где.

— О чем это вы тут треплетесь? — Катерина толкнула Виктора в спину, заставляя шагнуть в купе, протиснулась мимо него и плюхнулась рядом с Юлией. — Что это у вас тут за разговор такой веселый?

— Алан рассказывал, как Денька плавать учился. — Юлия с улыбкой обернулась к Катерине. — Как в бассейн запустили окуня и как Денька его ловил.

Виктор, устроившись напротив Юлии, переводил взгляд с нее на сестру. Наверное, Катька сейчас оледенеет до полного забвения приличий. Она терпеть не могла, когда ее распрекрасного Дениса кто-нибудь называл так же, как всегда называла она, — Денька. Губы Катерины чуть сжались, ноздри раздраженно дрогнули, и она медленно втянула в себя воздух… Ох, сейчас что-нибудь скажет…

— Разве это был окунь? — Катерина растерянно хлопнула глазами, глядя на Алана и слабо улыбаясь. — Я думала, он лягушку в бассейн бросил.

Юлия опять быстро заговорила с Аланом по-английски — правда, прямо скажем, тот еще уровень, Виктор и половины не понимал.

— Окунь, — успокаивающим тоном сказала она Катерине. — Конечно, окунь! Никакой лягушки там не было.

— Все равно свинство. — Катька по привычке ворчала, но ворчала беззлобно и даже заулыбалась воспоминаниям. — Слушай! У тебя английский как у… прям даже не знаю!

— Юлия, — вкрадчиво вмешался Виктор, — может быть, вы и английский тоже преподаете?

— И английский тоже. — Юлия почему-то перестала улыбаться и опять уткнулась в свое рукоделье. — Но редко.

— А что вы преподаете часто? — не отставал Виктор.

— Физкультуру, — не поднимая головы, сухо ответила она.

Виктор почувствовал, как в ней опять нарастает какое-то напряжение. Недоброжелательность? Да нет вроде. И что такого он мог сказать, чтобы вызвать ее недоброжелательность? Только сегодня утром все было так хорошо. Так спокойно и уютно. Да и весь день, несмотря на шумное присутствие Катьки с Аланом, ощущение покоя и душевного комфорта не оставляло Виктора. А потом она вдруг рассердилась на что-то. Если бы он хоть понял — на что. И сейчас, кажется, тоже сердится. И почему это его так заботит? Завтра все равно расстанутся. И, конечно, совершенно бессмысленно совать ей визитную карточку — обязательно опять выбросит. И ее телефон выпрашивать тоже бессмысленно — ни за что не скажет. Ну, допустим в порядке бреда, что все-таки скажет. И он — допустим! — позвонит. И ее муж снимет трубку. И что тогда говорить? «Я хочу услышать вашу жену»? Нет, лучше пусть сразу ответит она. Скажет: «Я вас узнала, вы тот самый Виктор, у которого красивые волосы». А он ей ответит: «Вы совершенно правы, волосы отросли и теперь опять очень красивые…»

— Вить! — Катькин голос вернул его к реальности. — Что хоть с тобой? Мы в ресторан идем или нет? Юлия не хочет…

— Пойдемте, а? — Виктор поймал себя на том, что говорит совершенно подхалимским голосом, того и гляди, хвостом завиляет. Надо с этим что-то делать. — Пойдемте, Юлия! Если эта парочка начнет там ссориться, я один с ними не справлюсь.

— Я… не люблю рестораны, — извиняющимся тоном сказала Юлия. — Да и переодеваться не хочется.

— Да брось ты! — удивилась Катерина. — Переодеваться! Это в вагон-ресторан?!

— Нет, в халате тем более не пойду…

— Ладно. — Катерина отобрала альбом у Алана и решительно помахала им в воздухе. — Можно и переодеться. Мужики, выметайтесь! Вить, тащи сюда мой чемодан. Алан, иди стол заказывать. Мы через десять минут.

— Нет, я же сказала… — Юлия выглядела слегка растерянной и недовольной. — Катя, я правда не хочу… Спасибо, но… Не могу я так.

— Не хочешь — заставим. Не можешь — научим, — бодро продекламировала Катерина, выпроваживая мужчин из купе. — Ты в каком цвете будешь?

Виктор принес Катькин чемодан и попытался заглянуть в дверь, но был немедленно изгнан и остановился у окна, равнодушно глядя на проносящиеся мимо пейзажи. Интересно, почему в любой стране пейзажи, мелькающие за окном поезда, кажутся похожими друг на друга и очень знакомыми? Я все это видел. Я вас где-то видел…

Может быть, и не видел он ее никогда раньше. Если бы видел — точно не забыл бы, где. Наверное, не видел. И вообще, с какой стати он решил, что надо обязательно вспомнить? Временное помрачение рассудка. Наверное, от жары… Хорошо бы, если бы Юлия надела что-нибудь светло-голубое, или светло-зеленое, или бледно-фиолетовое… что-нибудь такое, легкого холодного оттенка. Что-нибудь открытое и короткое… Господи, о чем хоть он думает?! Гимназизм.

Дверь за его спиной щелкнула, открылась, и Виктор обернулся с неприличной поспешностью.

Как же, открытое и короткое. Дождешься от нее… Юлия была в чем-то длинном и просторном, закрытом почти до ушей, хорошо еще, что без рукавов. И ни в каком не голубом, а в бежевато-сером, с широкой полосой сложного узора из деревянных бусин и мелких кусочков темного янтаря вокруг шеи. Странный наряд. Красивый, конечно, но странный. Что там Катька говорила о том, как Юлия одета? Что учительницы так не одеваются. Наверное, она права.

Виктор глянул на Катерину, и та из-за спины Юлии показала ему мимикой что-то такое, что он понял как «А я что тебе говорила?».

— Юлия, — Виктор оглядел ее с подчеркнутым восхищением, — а вы не модельером работаете?

— Да, — немножко удивленно, как ему показалось, ответила она. — Модельером… тоже.

Юлия шла впереди него по узкому вагонному коридору, левой рукой придерживая подол своего длинного балахона, а правой чуть касаясь стенки вагона, и Виктор уставился на эти пальцы, чувствуя какое-то смутное беспокойство… недоумение какое-то. Ну да, как же он раньше не заметил! Она не носила кольца. Она вообще не носила никаких украшений, но главное — у нее не было обручального кольца. И не похоже, что она сняла его недавно. На пальце не было заметно ни малейших следов того, что она вообще его носит. Когда Катька снимает кольцо, у нее на пальце обязательно заметна полоска — кожа на этом месте чуть светлее и даже как бы чуть глаже. А у Юлии все пальчики одинаково покрыты легким ровным загаром, никаких следов от кольца. На запястье левой руки — светлая полоска, как от браслета или, скорее всего, от часов. А на правой — ни-че-го. Спокойно. Может быть, это ничего и не значит. И в конце концов, какое ему дело до всего до этого?!

— Понял, да? — зашипела Катька ему в ухо, цепляясь за его локоть и почти наступая ему на пятки. — Нет, ну ты понял? Натуральная чесуча!

— Да ты что?! — Виктор изобразил потрясение и покосился на Катьку. Выражение лица у нее было почти хищное. Ой, бабы — дуры. — Чесуча? Натуральная?! Не может быть… А что это такое?

— Дубина. Тундра. Лапоть. — Катька презрительно засопела, отцепилась от его локтя и отстала на шаг.

В вагоне-ресторане они оказались единственными посетителями. Вообще-то ресторан был уже закрыт, но Алан каким-то хитрым способом уговорил директора — или как там его называют? — не только открыть ресторан, чтобы купить что-нибудь в буфете, но и накрыть столик на четверых, и на этом столике уже стояли бутылка токайского, и большая ваза с яблоками, персиками и виноградом, и в блюде — нарезанный крупными квадратами лаваш, и даже лежало меню в черной кожаной обложке.

— Как это тебе удалось? — Виктор изумленно поднял брови, хотя на самом деле давно уже перестал изумляться способности Алана уговорить кого угодно на что угодно.

— Наверное, сказал, что он Билл Клинтон, — ехидно предположила Катерина. — Или пообещал жениться на главной начальнице.

— Нет, — серьезно возразил Алан. — Я сказал, что я… как это?.. на-ло-го-вый инспектор. Джулия, ты очень красивая с платьем и с этим… украшением, да? Бусы. Возьми программу, выбирай, что будем обедать.

— А мне Катино платье больше нравится, — призналась Юлия со слабой смущенной улыбкой, принимая из рук Алана меню и машинально открывая его. — Я люблю крепдешин, тем более белый… и фасон замечательный… и исполнение безупречное…

Она смотрела в меню, а сама говорила так, будто меньше всего думала о замечательных фасонах. Виктору показалось, что у нее опять почему-то испортилось настроение, и он с досадой признался себе, что, будь она его пациенткой, он уже давным-давно знал бы все причины ее печалей… Будь она его пациенткой, он заставил бы ее говорить, и смеяться, и плакать ему в манишку, и она поблагодарила бы его на прощание, а он проводил бы ее до двери кабинета, пожелал бы удачи и забыл бы через две секунды… Или не забыл бы?

— Я ничего не хочу, — сказала Юлия, захлопывая папку с меню и протягивая ее Катерине. — Я вообще есть не хочу. Жарко. И платье мое мне не нравится. Честно говоря, я его продать хотела, но не успела перед отъездом. И мама Нина приказала, чтобы я его хоть раз надела. И не бусы это вовсе, а вышивка.

Точно — настроение у нее испортилось. Глаза совсем потемнели, никакого золотого ободка вокруг зрачка не заметно, и взгляд чуть ли не враждебный. И лицо, такое спокойное все время, теперь почти сердитое… или испуганное? Да нет, чего бы ей бояться… Хотя с чего бы ей и сердиться тоже?

Катерина прервала размышления Виктора, торопливо вскочив и бесцеремонно потянув его за руку:

— Вить, давай-ка мы местами поменяемся, а? Нам с Юлей пошептаться надо кой о чем. И вообще, мужики, вы сами выберите что-нибудь. Мне все равно. Хорошо бы солененького… И мороженого. У них мороженое есть? Юль, ты мороженое любишь?

— Я правда ничего не хочу, — начала Юлия, но Катерина нетерпеливо махнула рукой и, усаживаясь рядом с ней, сунула меню Виктору.

Подошла усталая, полусонная от жары официантка, и Виктор, в меру сил помогая Алану пробуждать интерес к жизни в этой сваренной всмятку тетке, не очень понимал, о чем там вполголоса говорят Катька и Юлия.

Чесуча, вышивка… или выставка? Очень дорого. Очень недорого. Не очень дорого. Ну да, Катька от платья обалдела. Неужели выцыганивает? Ой, Катька, стыдобища, давно тебя не пороли… Хоть раз подумала бы своей головой, как это все выглядит.

Виктор, совершенно машинально отвечая что-то развеселившейся официантке и Алану, осторожно глянул на Юлию, уже готовый прервать настырное Катькино бухтение… Удивительно, но Юлии, кажется, все это нравилось. Она внимательно слушала, согласно кивала и даже улыбалась… Ну, почти улыбалась. Может быть, он ошибся. Может быть, Катерина ничего не выцыганивала, а просто хвалила наряд Юлии.

Официантка наконец-то ушла, и Алан стал разливать вино в высокие тяжелые стаканы с толстым, как дверь-сейф, дном.

— За прекрасных дам, — сказал Алан, поднимая свой стакан.

— За знакомство с прекрасной дамой, — сказал Виктор, глядя на Юлию.

— За все прекрасное, — сказала Катерина, хитро подмигивая Юлии.

— Да, — рассеянно сказала та, нерешительно поднимая свой стакан и заглядывая в него со странным выражением — не то испуга, не то недовольства.

И все выпили, а Юлия не выпила, все смотрела в стакан и чуть-чуть хмурилась, и прежде чем Виктор успел сказать что-нибудь вроде «не бойтесь, вино хорошее», Катерина внимательно глянула на Юлию и спросила с профессиональным интересом:

— У тебя что, проблемы с алкоголем?

Юлия подняла на нее взгляд, помолчала пару секунд и вдруг спокойно подтвердила:

— Да.

— И давно ты пьешь?

Ох, придушить бы сестричку…

— Нет. — Юлия опять уставилась в стакан и вздохнула. — Проблема в том, что я давно не пью.

Виктор засмеялся, видя, как Катька пытается осмыслить ответ, и перехватил инициативу:

— И давно вы бросили пить?

— Десять лет назад, — без улыбки ответила Юлия, сделала наконец глоток и, поморщившись, поставила стакан на стол.

— А до этого ты сколько пила? — не отставала Катерина.

— Два раза. — Юлия отщипнула виноградину и строго рассматривала ее на свет.

— Как это — два раза? — не поняла Катерина. — Два раза в неделю? Два раза в день?

— Два раза в жизни. — Юлия надкусила ягоду и опять поморщилась. — Тоже кислятина… Первый раз — на папином юбилее, второй раз — на своей свадьбе. Шампанское.

Тут первой засмеялась Катерина, а потом все, даже подошедшая с полным подносом тарелок официантка, а Юлия, конечно, не смеялась. Да что хоть с ней такое, черт возьми? Виктор готов был поклясться, что на полпорции обычной ресторанной солянки в обычной металлической лоханке Юлия смотрит с тщательно, но безуспешно скрываемой ненавистью.

Восемьдесят рублей! Наверное, она ошиблась. Наверное, в меню было написано восемь. Не может быть, что одна порция солянки, пусть даже очень сборной, стоила восемьдесят рублей. Восемь — и то чересчур дорого. Сколько детей можно накормить на эти деньги. А люля-кебаб — семьдесят шесть рублей! Может быть, семь шестьдесят? Надо было внимательней посмотреть. Растерялась с перепугу. Представила, как разрезает сотню на кусочки и сует в рот. Как хоть они могут так спокойно есть? Или цен не видели?

Да все они видели. Просто эти цены не производят на них такого впечатления, как на нее. Эти шизанутые цены вообще никакого впечатления на них не производят. Вон, глотают десятки, сотни, запивают вообще, может быть, тысячей… И не подавятся. Это не просто благополучные люди. Это до такой степени благополучные люди, что… Может быть, мафия? Фальшивомонетчики какие-нибудь? Хотя вряд ли. Алан уж точно нет. Он и правда художник, и очень неплохой, насколько она может судить. И английский у него такой, что даже она не все сразу понимает. Хотя все эти годы Бет присылала ей массу записей — и песни, и кокни, и Шекспира… И очень хвалила язык Юлии, когда в прошлом году дозвонилась, и они чуть ли не полчаса говорили по телефону… Нет, Алан не бандит какой-нибудь. Наверное, он зарабатывает достаточно, раз уж у него есть дом недалеко от Лондона, и бассейн, в который можно запустить окуня, и жена, которая готова заплатить за тряпку пятьсот долларов…

Пятьсот долларов! И четыреста, которые дал Сашка! Может быть, она и не напрасно поехала в этот дурацкий круиз. Может быть, стоит показать Катерине полотняный костюмчик? Если уж за этот мешок она пятьсот долларов предложила, так за костюм, надо полагать, полцарства отдаст. Или не показывать? А то еще, чего доброго, выберет костюм, а от платья откажется. Жалко. Нет, не надо костюм показывать. И так из одного этого круиза она привезет больше, чем дал прошлый аукцион. Даже можно потратить что-нибудь на подарки маме Нине и Маше-младшей. А Маше-старшей она купит белые туфли. А доктору Олегу — черные очки… А папе найдет что-нибудь такое… Что-нибудь найдет. Денег на все хватит.

— Вы о чем думаете?

— О деньгах, — честно ответила Юлия и увидела, как лицо Виктора вытягивается с выражением удивления и даже разочарования.

— И что вы о них думаете? — недоверчиво спросил он.

— Как я их тратить буду. — Юлия почти торжественно подняла стакан, помедлила, разглядывая его на свет, и лихо допила вино, стараясь не морщиться.

— Понятно, — задумчиво покивал Виктор. — Конечно, как тратить… Как я сразу не понял? С такой улыбкой не думают о том, как заработать деньги. С такой улыбкой думают только о том, как их потратить.

— Я никогда не думала о том, как заработать…

Юлия хотела сказать, что всегда знала, как зарабатывать деньги. И зарабатывала. Наверное, не столько, сколько эта троица. Ну и что? Посадить бы их в какой-нибудь глухомани, в какой-нибудь опустевшей, забытой, умирающей деревне, в старом, сто лет не ремонтированном доме с очень сомнительными удобствами, да с сотней не очень здоровых ребятишек, да месяцами без зарплаты, да с половиной штата, да с универсальным набором неприятностей… Вот интересно, сумели бы они как-то зарабатывать при таком раскладе? Или сидели бы и думали — как? А с другой стороны, зачем им все это говорить? Не поймут. Другая порода.

— Правильно, — одобрительно сказал Алан. — Женщина должна думать, как потратить деньги. Мужчина должен думать, как дать деньги женщине. Это правильно.

— Дай мне пару тысяч, — быстро сказала Катерина. — Я знаю, как потрачу.

— Фунтов или долларов? — хладнокровно уточнил Алан.

…Ух ты! Другая порода, совсем другая порода. Пару тысяч… Фунтов или долларов… А она тут вычисляет, сколько рублей проглотила. Надо полагать, еще сотня-полторы их не разорит. Где тут икра была? Вот она. И масло еще не растаяло.

Юлия вдруг развеселилась, представив, что сказала бы мама Нина по поводу ее сомнений «есть или не есть, пить или не пить». Все, никаких сомнений. Тем более что есть вдруг ужасно захотелось. Она уминала бутерброд с икрой, закусывая его салатом из помидоров и огурцов, с удовольствием поглядывала на люля-кебаб и с удовольствием же слушала, как Катерина выторговывает у Алана еще хотя бы пятьсот… хотя бы долларами… Или лучше уж сразу тысячу, для ровного счета. Бог троицу любит.

— Чего ж ты сразу двенадцать не просишь? — Юлия решительно придвинула люля-кебаб и подставила свой стакан, чтобы Алан и ей вина налил. — У Христа было двенадцать апостолов. По-моему, двенадцать — очень красивое число. Для ровного счета.

— Точно! — обрадовалась Катерина. — Алан, ну как?

— У Христа и тринадцатый апостол был, — напомнил Виктор, улыбаясь во весь рот и неотрывно глядя на Юлию.

— Правда! — обрадовалась Юлия. — Я забыла. Тринадцатую тысячу — мне, в качестве комиссионных. За хороший совет… достойный тринадцатого апостола.

Алан захохотал гулким пугающим басом. Катерина даже взвизгнула от восторга и закричала, что она согласна отдавать за такие советы тринадцатую часть денег, полученных от мужа, если, конечно, такие советы приведут к тому, что муж действительно будет давать ей по тринадцать тысяч сразу… Юлия что-то говорила, смеялась, чистила персик, пила вино… Виктор, уже не вслушиваясь в разговор, жадно следил за каждым ее движением, за каждым выражением оживленного лица, за блеском в глазах — золотой ободок вокруг зрачка теперь был очень заметен, и в нем что-то мелькало, вспыхивало, гасло, исчезало и на миг появлялось снова… Где ж он ее видел? И это румяное смеющееся лицо, и этот по-детски пристальный взгляд, а главное — эти движения, плавные, быстрые и точные, неуловимо переливающиеся друг в друга, сменяющие друг друга в завораживающем ритме ленивого пламени. Ю-ли-я. Ей очень идет ее имя. Даже Алан это понял. То все называл ее Джулия, а теперь выговаривает: Ю-у-ули-а. А Катька зовет ее Юлей. Глупая Катька. А Юлия — умная. Умная, красивая, странная. Вдруг сердится неизвестно почему, вдруг веселится непонятно с чего. Она веселится, смеется и пьет вино, которое ей явно не нравится, а в нем поднимается какое-то странное ощущение опасности. Или точнее — ощущение тревоги, смешанной с восхищением и острым интересом. Ой, Юлия, вы меня интригуете…

— Ой, Юлия, вы меня интригуете.

Он поздно понял, что сказал это вслух. Все замолчали и смотрели на него с ожиданием — что-то он еще скажет. И Юлия смотрела — пристально, серьезно и даже немножко будто обиженно.

— Как это — интригую? — подозрительно спросила она. — Чем это я вас интригую?

— А разве нечем? — Чувство тревоги росло, и Виктор постарался заглушить его, говоря как можно более легким тоном. — Один ваш английский чего стоит. И платье… Да и вообще… Например, вино вам не нравится, но вы его пьете.

— Юлия в Англии выросла, — сказал Алан, но Виктор не осознал его слов, потому что смотрел на Юлию.

— А почему Алан вас не интригует? — все так же подозрительно спросила Юлия после того, как налюбовалась его плохо скрываемым смущением. — Английский Алана… м-м… скажем, не хуже моего. Мое платье стоит пятьсот долларов, если вы это имели в виду. У Кати платье дороже. Это вас не интригует? И очень многие люди пьют не то, что нравится, а то, чем угощают.

Алан опять гулко захохотал, заставив оглянуться официантку, притулившуюся за дальним столиком с книжкой в руках. Катька тоже засмеялась и с готовностью предложила:

— Класс! Давайте шампанского возьмем?

— Зачем? — вяло возразила Юлия. — До утра здесь сидеть, что ли?

— А мы у себя посидим, — быстро сказал Виктор, отметив, что у нее, кажется, опять испортилось настроение, и лихорадочно придумывая способы, как бы его поднять. — Посидим, поговорим, пообщаемся… Хором споем. Юлия, вы любите петь хором?

— Очень, — так же вяло откликнулась она. — Особенно хроматическую гамму.

Виктор не понял, а Катерина, в свое время окончившая музыкальную школу, опять засмеялась и восхищенно щелкнула языком:

— Ты и в музыке спец, да? Юль, а есть что-нибудь такое, чего ты не знаешь?

— Есть, — совсем хмуро буркнула Юлия. — Я не знаю, чем… расплачиваться.

Виктор с удивлением заметил, как она поморщилась, будто от зубной боли, а Катерина ничего не заметила и отмахнулась беззаботно:

— Да какая разница! Алан, у тебя рубли остались? Да здесь и доллары возьмут, наверное. Или евро.

— Возьму, — охотно согласилась неслышно подошедшая официантка. — И доллары возьму, и евро.

— А фунты? — спросил Алан, листая толстенькую пачечку банкнотов. — У меня фунты есть… много.

— И фунты возьму, — совсем ожила официантка. — Курс забыла. Сейчас гляну, у меня тут записано… Я что хочешь возьму, только по курсу. Я все валюты знаю.

— А тугрики? — вкрадчиво поинтересовался Виктор. — А лиры? А кроны? Что еще бывает? Я забыл.

— Динары, — равнодушно подсказала Юлия, думая, кажется, о чем-то совершенно другом. — Гривны. Дублоны. Таньга. Пиастры. Сестерции…

Да уж, о деньгах, похоже, эта девочка знает все. Ну, понятно — богатый муж, балует ее, наверное… У Виктора испортилось настроение.

— И бутылку коньяка, — хмуро добавил он, вклиниваясь в перечисление того, что заказывал Алан «на вынос».

Официантка кивнула.

— Нет, — сказала Юлия и болезненно поморщилась.

Официантка посмотрела на нее, кивнула и зачеркнула что-то в блокнотике.

— Да вообще-то можно, — нерешительно сказала Катерина. — Да, Алан? Немножко. Все-таки в отпуск едем.

— Да. — Алан заметно обрадовался. — Я люблю коньяк. А Кэти не разрешает. Никогда! Один раз в год можно.

Официантка вопросительно глянула на Юлию, и та равнодушно сказала:

— Достаточно шампанского.

Катерина пожала плечами, Алан с сожалением вздохнул, а Виктор с раздражением подумал: учительница! Привыкла командовать. И все должны ей повиноваться. И ведь повинуются, вот что интересно. Ладно — официантка, ладно — Алан, но ведь даже Катька!.. Чего просто по определению быть не могло. Чем она их всех охмуряет?

А сам-то? Ведь тоже как двоечник перед завучем…

Виктор еще минутку хмуро понаблюдал, как Алан и Катька заказывают всякие яблочки-конфетки, все время обращаясь к Юлии: «А этого не надо? А этого немножко, да, Юль?» — почему-то совсем расстроился, буркнул что-то в том смысле, что пойдет столик в купе освободит, и пошел в свой вагон, на ходу убеждая себя, что он-то не какой-нибудь двоечник и прогульщик, он не будет по ее команде через обруч прыгать… Хотя надо признать, что ничего такого она ни от кого и не требовала. Вообще ни от кого ничего не требовала. Просто как-то так получалось, что все слушали и слышали только ее.

Вот и проводница, только что упрямо отказывавшаяся открыть купе Алана и Катьки без «хозяев», увидев подходивших Катьку и Юлию, просто сунула ключ Виктору в руку, заулыбалась и поспешила навстречу женщинам, что-то радостно воркуя на ходу. Чем хоть она их охмуряет?

— Гуляем, — деловито объявила Катерина, вваливаясь в купе и сваливая пакеты на столик. — Алан шампанское несет. Ох, как сейчас гульнем! Юль, только ты переоденься сначала, ага? Вить, выйди-ка на минутку.

Виктор с любопытством посмотрел на оживленную, радостную какую-то Катерину, перевел взгляд на стоявшую с отсутствующим видом Юлию и на всякий случай уточнил:

— Юлия, вы с нами гуляете?

— Последний нонешний денечек гуляю с вами я… — Она не договорила «друзья». Кажется, хотела сказать, но не сказала.

И Виктору это не понравилось.

А в остальном вечер прошел замечательно. Они тихо сидели, пили шампанское и крепкий душистый чай, который принесла проводница Леночка без всякой просьбы — не иначе Юлия с ней общается посредством телепатии… Ели персики и пьяную вишню в шоколаде, слушали Алана, который с невозмутимым видом рассказывал уморительные случаи из истории своих взаимоотношений с заказчиками, но уже даже и не смеялись, так, улыбались потихоньку, умиротворенные и усталые. А потом Виктор заметил, что Юлия спит. Вроде бы и сидит так же, как сидела все это время, — облокотившись на сложенные подушки и одеяла, подтянув под себя ноги, прислонившись виском к стенке купе, прикрыв глаза… Ни выражение лица у нее не изменилось, ни поза — только разве чуть покорнее покачивались плечи в такт стуку колес… Он смотрел, как Юлия спит, и пытался понять, почему он так растроган этим вполне рядовым явлением. А потом глянул на Катерину и совсем удивился: Катька, похоже, была растрогана еще больше. Она смотрела на Юлию точно так же, как на своего обожаемого Деньку, когда тот засыпал после буйного веселья. Для полноты картины не хватало только, чтобы Катька пощупала лоб Юлии — не горячий ли.

Катька протянула руку, осторожно коснулась ладонью лба Юлии и тихо сказала:

— Мужики, шли бы вы пока отсюда, а? Сейчас я Юльку уложу и приду к вам. — Она поймала взгляд Виктора и грозно сверкнула глазами: — Чего лыбишься? Девочка третий раз в жизни пила… И наверняка первый раз — столько. Забирайте все со стола, нечего тут мусор оставлять.

Алан послушно подхватился, сгреб со стола бутылки и пакет с фруктами, стараясь не шуметь, пошел из купе, а Виктор все медлил, собирая тарелки и стаканы, все поглядывал на Юлию, пока Катька раздраженно не толкнула его локтем в бок. Выходя, он еще раз оглянулся и увидел, как Катерина осторожно обнимает Юлию за плечи, пытаясь поднять, а сама что-то бормочет с убедительной интонацией… Алан прав — Катьке нужно нарожать еще штук пять детишек. Вон, оказывается, в ней какие задатки дремлют. Или это она потому, что чувствует свою ответственность за то, что напоили девчонку?

— Мы напоили девочку. — Алан встретил его в соседнем купе с виноватым и растерянным видом. — Это плохо, да? Я не мог ожидать такое… Только шампанское, и не очень много… Или было много?

— Ерунда, говорить не о чем. — Виктор пристроил посуду на столике и сел напротив Алана. — Она не пьяная. Она сегодня утром часов в пять проснулась. А может быть, даже раньше. Ты мне лучше скажи — с чего ты решил, что Юлия в Англии выросла?

— Как решил? — удивился Алан. — Я не решил. Юу-у-ли-а рассказывала. Отец работал там. Семья жила там. В Лондоне. Юлия росла там. Очень хороший английский… Говорит, как… королева.

Пришла Катерина, и они еще немножко посидели, лениво допивая согревшееся шампанское и разговаривая о Юлии: какая она интересная, и какая она странная, и какая молчаливая… И как она одета — это особенно интриговало Катерину.

— Я, например, себе такие вещи позволить не могу, — заметила Катерина, с намеком поглядывая на мужа. — Хотя я все-таки зарабатываю побольше, чем учительница.

— Ничего, — добродушно откликнулся Алан. — Зато я тебе могу позволить такие вещи. Разве не так?

— Ну, это другое дело! — начала Катерина, хотела еще что-то сказать, но вдруг замолчала и задумалась о чем-то с озадаченным видом.

— Почему — другое? — возразил Виктор. — Дело то же самое. Наверное, Юлии муж тоже позволяет такие вещи. Интересно, кто у нее муж…

Катерина как-то странно глянула на него, помолчала и недовольно сказала:

— Я тоже спать хочу. Вить, ты иди, я тебе там уже постелила. И не очень-то шуми, Юлька спит уже.

Нет, подумать только, какая у него сестричка заботливая! Что-то он раньше не замечал, чтобы она кого-нибудь разбудить боялась… Если не считать Деньки. И чем эта Юлия их берет?..

С неба упала тонна железных бочек, которые с омерзительным грохотом прыгали и катались по крыше вагона, и почему-то не сваливались с нее, а потом упала еще тонна бочек, и эти тоже начали прыгать и кататься, и спать стало совершенно невозможно.

Виктор открыл глаза — и тут же по ним больно хлестнула вспышка яркого синего света из-под не до конца опущенной ночной шторы. На крышу грохнулись еще несколько железных бочек, и опять синий свет попытался прорваться в щель под шторой, и новая порция бочек была, конечно, уже на старте… Страшная гроза догнала поезд и теперь не хотела отставать, но и не обгоняла, шла прямо над ним, поливала сплошной стеной дождя, долбила оглушительным громом, время от времени высвечивая беззащитную цель длинной ветвистой молнией, а то и двумя сразу.

Нет, не уснуть.

Виктор не любил грозу. Не мог спать, когда гремел гром. Не мог спокойно заниматься никаким делом, если сверкали молнии. И думать не мог, и отвлечься ничем не мог, даже чтение не помогало. Не то чтобы он боялся грозы, а не любил. Очень сильно. И всегда завидовал тем, кому на все эти громы и молнии было наплевать, кто при любых громах и молниях мог и жить спокойно, и дрыхнуть без задних ног.

Маме было наплевать на все грозы в мире. И Катьке было наплевать. И Алану, тонкой художественной натуре. А Денька — так тот грозу вообще любил. С восторгом зачарованно любовался молниями и весело пытался перекричать гром. Один Виктор унаследовал бабушкино отвращение к этому явлению природы. Ну, с бабушкой все ясно — в войну она несколько раз побывала под бомбежкой, маленькая еще была, а впечатления детства — они самые-самые, как учит нас любимая наука психология… Но у него-то это откуда?

Интересно, а Юлии на грозу тоже наплевать? Наверное. Вон, спит себе спокойненько, и просыпаться, похоже, не собирается. Даже обидно.

На мгновение железные бочки перестали скакать по крыше, и в короткой тишине Виктор вдруг услышал странный тревожный звук — сдавленный хрип какой-то, какой-то стон, или не стон, а, скорее, мычание… Некрасивый, странный, страшный звук выражал нестерпимый ужас и страдание, и Виктор испугался, а когда понял, что это — Юлия, то испугался еще больше. Подхватился, путаясь в простыне и стукаясь локтями и коленями обо все твердые углы, склонился над ней, напряженно всматриваясь в почти неразличимое на подушке пятно лица, и в очередной длинной синей вспышке увидел: она рыдала во сне, сухо, без слез рыдала, запрокинув бледное лицо с темными веками, вцепившись руками в собственную шею, и, похоже, задыхалась… Виктор сел на край ее полки, быстро и осторожно оторвал ее холодные пальцы от горла, сжал ее ладони в одной руке, а второй стал гладить ее лоб, и виски, и брови, тихо бормоча какие-то случайные слова, слова, в принципе, были не так уж и важны, главное — это тон, как учит нас любимая наука психология, и Виктор старался говорить спокойным, утешающим тоном, несмотря на собственный страх, который все никак не отпускал его. Юлия, не просыпаясь, сопротивлялась, вырывала из его ладони свои пальцы, тяжело и медленно мотала головой, но дышать начала спокойнее, уже не хрипела, не стонала, но, кажется, пыталась что-то сказать. Виктор, не прекращая тихо и спокойно говорить, нашарил над ее изголовьем выключатель ночника — и сам вздрогнул от металлического щелчка, от неожиданно яркого света и от распахнувшихся черных глаз Юлии. Несколько секунд Юлия смотрела на него этими черными, мрачными глазами, потом нахмурилась и строго спросила совершенно спокойным голосом:

— В чем дело?

— Все в порядке… Все будет хорошо, — по инерции договорил Виктор и выпустил ее руки. — Это просто сон… Все пройдет…

— Был взрыв, — сказала Юлия тем же ясным голосом и закрыла глаза. — Опять был взрыв. Так страшно…

— Это гроза, — объяснил Виктор и пересел на свою полку. — Совершенно сумасшедшая какая-то гроза. Всю ночь грохочет и грохочет. Никакого взрыва не было. Приснилось что-то.

— Это взрыв, — возразила она, выключила ночник над своей головой, долго молчала, потом сказала немножко другим тоном: — Конечно, приснилось… Зря я эту гадость пила.

— Какую гадость? — удивился Виктор. — Вроде бы мы никакой гадости не пили.

— Да шампанское. — Юлия вздохнула и пошевелилась в темноте. — Гадость.

— Вам плохо, да? — осторожно спросил Виктор. — Пить хотите? Может, за водичкой сходить?

— Пить не хочу. Есть хочу. — Юлия опять вздохнула. — Ничего там с вечера не осталось? Хоть печеньица какого-нибудь, что ли…

— Нет, мы все в Катькино купе унесли. — Виктор пошарил в темноте по столику. — Жаль. Я тоже что-то проголодался… О! Яблоко нашел. Одно. Черт, твердое какое, не разломишь. И ножа нет…

— Ничего, — оживилась Юлия. — Можно по очереди кусать. Правильно?

Правильно. Это оказалось очень правильно — откусывать по очереди от одного яблока и передавать его друг другу, сталкиваясь липкими от сока пальцами и время от времени говоря что-то ужасно умное, например:

— Вкусно… Только правда твердое какое.

— Да нет, ничего. Интересно, оно червивое?

— Да какая разница? Все равно в темноте не видно.

— Действительно… Но если червяк был — жалко.

— Чего жалко?

— Кого. Червяка. Жил не тужил, спал себе спокойненько, а его хрясь — и схавали. Ни за что.

— Это не я.

— А кто, я, что ли?

— Никто. Не было червяка. А если был, то успел удрать. Под покровом темноты.

И тихий смешок в темноте, и довольный вздох, и едва уловимое шуршание бумажной салфетки, и неразборчивое «спокойной ночи» сквозь сладкий зевок, и никакой грозы, отстала гроза от поезда, а может быть, свернула куда-нибудь, погналась за другой беззащитной целью, и вокруг ночь, хорошая спокойная ночь, и можно еще так славно поспать… И проснуться опять рано-рано, и пить чай вдвоем с Юлией, и наконец порасспрашивать ее обо всем. О чем-нибудь. Просто поговорить.

А утром было все по-другому. Виктор проснулся поздно и сразу понял, что Юлия давно уже встала, наверное, и чаю без него уже попила, и собралась полностью — ее чемодан и сумка стояли на полке у двери, как марафонцы на старте. А сама Юлия, одетая опять во что-то серое, длинное и балахонистое, сидела у окна. Конечно, уткнувшись в свое шитье.

— Доброе утро, — разочарованно сказал Виктор. — Вы давно проснулись? Зря меня не разбудили. Мне понравилось в пять утра чай с вами пить.

— Доброе утро. — Юлия подняла голову, равнодушно глянула на него и принялась сворачивать свое рукоделие. — Я проснулась в четыре. Вряд ли вы привыкли вставать так рано. Чай я сейчас принесу.

А потом повторился вчерашний завтрак — с той только разницей, что не было согретых над чайником оладушек, зато была согретая над тем же чайником домашняя булочка, и ледяная домашняя ветчина из термоса-холодильника, и печенье, оставшееся от прошлого вечера. И опять все было тихо, уютно и душисто, несмотря на гомон и суету в коридоре и на крики Катерины в соседнем купе, — наверное, опять чего-нибудь найти не могла.

— И я вас больше никогда не увижу, — сказал Виктор сердито.

— Всякое может быть, — отозвалась она спокойно. Помолчала, серьезно разглядывая его, и без улыбки спросила: — Вот интересно, если когда-нибудь еще встретимся, вы вспомните, где видели меня раньше?

— Вспомню, — хмуро ответил он. — В вагоне-ресторане. Как вы там вино пили. А потом здесь — шампанское. Ужасная гадость, да? Голова не болит?

— Нет. А должна?

Она смотрела на него совершенно серьезно, но ему опять показалось, что Юлия над ним смеется.

— Позвоните мне через месяц, а? — попросил он смиренно. — Неужели так трудно — один раз позвонить… и все.

Она молчала, глядя на него с отсутствующим видом, а потом равнодушно сказала:

— Мне неоткуда звонить. Я живу в деревне. Ближайший телефон в четырех километрах. И тот не каждый день работает. И сотовый там не берет.

— В какой деревне? Далеко от Москвы?

— Далеко. От Москвы далеко, от Лондона — еще дальше. Отовсюду далеко. На краю края земли. Глубинка. Глухомань на отшибе.

— Расскажите, как вы там живете…

И последние пятнадцать минут их путешествия Юлия рассказывала, как она там живет. Они стояли в коридоре у окна, глядели на полоску моря, то появляющуюся, то исчезающую за невысокими прибрежными холмами с редкими свечками кипарисов на вершинах, и тихо разговаривали. Собственно, говорила Юлия. О том, что деревня почти опустела, и брошенные сады зарастают крапивой и малиной. О том, что в тихой заводи за плотиной водятся бело-розовые водяные лилии, а в соседней роще — всякое зверье. О том, что мама Нина никак не хочет сократить объемы сельхозработ на своем огороде, и каждый год приходится варить, солить и консервировать страшное количество запасов на зиму, а потом все раздавать, потому что самим съесть невозможно. О том, что кот Челленджер поймал недавно детеныша нутрии — нутрии там на воле живут, рядом с прудом, весь берег норами изрыли…

Виктор слушал и пытался представить, как Юлия вписывается во все это. По его разумению, Юлия во все это как-то не очень вписывалась. Он пытался задавать наводящие вопросы на интересующие его темы, но она непринужденно игнорировала их и опять говорила о старой яблоне, которая рожает фантастически вкусные яблоки, о муравейнике в роще — такой огромный муравейник, не меньше метра, честное слово! — и о том, что в мае прямо под окнами дома в саду по ночам поет соловей…

— Юлия, а вы-то как там оказались? — не выдержав, прямо спросил Виктор, когда уже поезд медленно подтягивался к вокзалу.

— Замуж вышла, — не сразу ответила она. — Вышла замуж, а потом… В общем, потом осталась там навсегда.

— За кого ж вы там замуж вышли? За учителя?

— За директора агрофирмы, — опять после заметной паузы ответила Юлия.

Виктор уже хотел спросить, похож ли ее директор на своего брата, который провожал Юлию в Москве, но тут увидел этого самого брата на перроне, почти напротив их окна, и от изумления открыл рот. Мистика. Как он здесь оказался? Самолетом, что ли, прилетел, чтобы Юлию встретить?

Юлия тоже его увидела, заулыбалась, замахала рукой в окно, и этот брат тут же рванул к двери вагона.

— Кто это?

— Брат мужа.

Ну да, мог бы и не спрашивать.

— Он же вас провожал…

— Не он. — Юлия с улыбкой глянула на Виктора и шагнула в купе. — Там был Сашка. А это — Славик.

Виктор вошел за ней и растерянно затоптался, сообразив, что вот сейчас они расстанутся — и все, и больше он ее не увидит, и даже не поговорили толком, и он не знает, как называется та глухомань на отшибе, где она живет… Ничего он о ней не знает.

— Это сколько же у вашего мужа братьев? — хмуро буркнул он, вдруг сразу услышав суету в вагоне, гомон встреч-прощаний и торопливый топот в коридоре.

— Трое, — рассеянно ответила Юлия, берясь за свою сумку.

— И все — близнецы?

— Не все. Только Сашка близнец. — Она прислушалась, выглянула в коридор и опять обернулась к нему. — Ну, все, давайте прощаться. Вон Славик за мной топает… Где там Катя? Опять они с Аланом что-то потеряли… Зовите их, а то мне неудобно влезать прямо в разгар их… э-э… диалога. Ну, зовите! Надо же с людьми попрощаться.

— Попрощаться… да, конечно. — Виктор шагнул из купе и в дверях чуть не столкнулся с этим самым братом мужа. Ну и братья у ее мужа… Книжные шкафы, а не братья. Виктор посторонился, повернул к Катькиному купе и, уже входя туда, услышал мягкий приглушенный бас книжного шкафа и радостный смех Юлии. Радуется. Это она так радуется встрече с братом мужа, а как будет радоваться встрече с самим мужем…

А потом оказалось, что все они уже на перроне, и уже надо прощаться, и Юлия со всеми прощается и что-то всем говорит, и Алан с Катькой что-то ей говорят, все друг другу что-то говорят, только Виктор стоит столбом, и молчит, и вспоминает вкус ночного яблока, а в трех шагах стоит брат ее мужа, наверняка ничего не вспоминает, просто терпеливо ждет, когда уже можно будет увести Юлию от случайных попутчиков. Ну вот, дождался. Подхватил чемодан, обнял огромной ручищей Юлию за плечи и повел ее куда-то прочь от них. От него. Виктор глядел, как они уходят, и отчетливо сознавал: это потеря. Плохо.

— Большой какой, — с восхищением сказала Катерина, тоже глядя вслед этой паре. — Вить, ты только погляди, какой большой! Он даже выше тебя. И шире раза в два.

— Брат ее мужа. — Виктор заставил себя отвернуться и взглянуть на Катерину. — У ее мужа три брата. И все такие. И муж, наверное, такой же. Старый муж, грозный муж… Между прочим, он у нее директор агрофирмы. А ты говоришь — почему так одета. Директор! Все в его руках. Надо полагать, не бедствует…

— Какой там директор… — Катька оглянулась на Алана, возящегося с замком баула, и понизила голос, глядя на Виктора немножко виновато. — У нее нет мужа. Погиб. Давно. Она тебе разве не рассказывала? Мне в первый же вечер сказала. А вчера я порасспрашивала, но она как-то неохотно об этом… Я так поняла — авария какая-то была, он и погиб. Она у его матери живет. Ты чего на меня так уставился? Вить! Ты куда? Виктор! Куда тебя понесло?!

Но он уже бежал, не слыша воплей Катьки, и сам что-то кричал на бегу, кажется, «Юлия, подожди!». Но никто его, конечно, не ждал. Он пролетел здание вокзала, выскочил на привокзальную площадь и суматошно шарахнулся от остановки троллейбуса до автостоянки. По крайней мере десяток машин вырулили со стоянки и на его глазах разъехались в разные стороны. И на остановке ее не было.

Виктор постоял, без всякой надежды оглядываясь по сторонам и жалея о том, что бросил курить, и пошел назад, на перрон, пытаясь вспомнить, отдал ли Алан Юлии альбом с ее портретами. Лучше было бы, если отдал. Такое помрачение рассудка нужно пресекать в корне.

Может быть, все-таки не отдал? Пару набросков он бы у Алана купил. Потому что Алан — хороший художник…

Юлия сидела с закрытыми глазами в шезлонге на верхней палубе и мечтала о том, чтобы Гиви куда-нибудь, наконец, ушел. В принципе, Гиви неплохой пацан, только очень уж разговорчивый. Да еще ладно бы сам говорил, а то все время что-то спрашивает, и спрашивает, и спрашивает…

— А ты почему кино не пошла смотреть? — спросил Гиви, на полуслове прерывая изложение собственной версии происхождения новых русских. — Эротический триллер. Абсолютно все пошли, а ты не пошла. Почему?

— Одеваться не хочется, — сказала Юлия первое, что пришло в голову. В разговоре с Гиви не имело значения то, что она говорила. Можно было вовсе ничего не говорить — Гиви все равно будет активно поддерживать беседу даже с глухонемым. — Ты-то сам почему не пошел? Эротический же триллер-то…

— Да я его видел уже… Так, ерунда. Ничего особенного. — Гиви пару секунд подумал и вдруг оживился: — Слушай, а давай вместе пойдем? Не надо тебе одеваться! У тебя купальник больше закрыт, чем у всех телок платья. Если хочешь, платок свой на талии завяжи — и будет как юбка и майка. Спорим, сегодня же все бабы к ужину в таком виде вылезут!

— Отстань, — сказала Юлия, не открывая глаз. — Не пойду я в кино. Не хочу. И возраст не позволяет.

— Ты несовершеннолетняя, да? — удивился Гиви. — Я думал, тебе восемнадцать уже стукнуло.

— Правильно думал. — Юлия вздохнула и открыла глаза. — Стукнуло мне восемнадцать. Причем очень давно. А завтра мне стукнет двадцать восемь. В таком возрасте триллеры, тем более эротические, смотреть уже поздно. Ву компренэ?

— Ага, компренэ, — не очень уверенно согласился Гиви. — А ты меня не обманываешь?

— Ни боже мой. — Юлия прикусила ноготь большого пальца и сделала движение рукой, будто вырывает зуб. — Я еще ни разу в жизни ни одного Гиви не обманула. Век свободы не видать.

Гиви радостно заржал, заглядывая ей в лицо ласковыми карими глазами:

— Четкая ты тетка, Юль! Слушай, чего хочешь? Скажи! Выпить хочешь? Давай выпьем, а? Я сейчас чего-нибудь принесу!

— Выпить не хочу. Пить хочу. — Юлия прикинула в уме варианты. — Только не пепси. И не коку. И не швепс. Ничего газированного. И не сок из банок. Лучше простой воды со льдом. А еще лучше — компотику холодненького. У кока в холодильнике всегда компот есть. Сумеешь выпросить?

— Да как нечего делать! — самоуверенно заявил Гиви, с готовностью вскакивая и порываясь бежать. — Только ты меня здесь жди, ладно?

— Ждем-с. — Юлия откинулась в шезлонге и опять закрыла глаза. — Ты особо не спеши. Расплескаешь еще на бегу.

Ушел. Вот и замечательно. С безграничной верой в собственную неотразимость Гиви компотик так или иначе, конечно, добудет. Но это потребует гораздо больше времени, чем просто покупка в баре бутылки воды. Так что она вполне успеет отдохнуть в одиночестве. На этом теплоходе невозможно и минуты одной побыть, если не сидеть все время в своей каюте. Да и туда постоянно кто-нибудь ломится. Странные какие люди — обязательно им общество требуется. Интересно, если любого из них изолировать, что они делать будут? На голове стоять?

Что-то давно она на голове не стояла. Наверное, и не получится уже. Юлия поднялась с шезлонга, нагнулась, упираясь в горячую палубу ладонями, и осторожно встала на руки, прислушиваясь к собственным ощущениям. Нет, не разучилась еще. Теперь проверим, что там у нас от гибкости осталось. Юлия встала на «мостик», поднялась на ноги и для полноты впечатления прошлась колесом. Ой, как хорошо! Она бы еще с удовольствием покуролесила, пока никого нет, но тут на палубу со звоном посыпались шпильки, и ее тяжелая коса развернулась, как живая, противно хлестнув сзади под коленями. Юлия поймала косу и стала ее закручивать на затылке, одновременно поднимая шпильки и раздраженно всаживая их одну за другой в увеличивающийся с каждым оборотом косы узел. Коса сопротивлялась.

— Обрежу, — зловеще пообещала она косе, одной рукой придерживая узел, а другой нашаривая под шезлонгом последние шпильки. — Будешь себя так вести — обстригусь к чертовой матери, как Катькин брат. И покрашусь в рыжий цвет.

Прямо над ней раздался тихий вкрадчивый смех.

Юлия резко выпрямилась, только сейчас сообразив, что разговаривала вслух.

— Только не это! — решительно сказал Виктор, зачарованно наблюдая за ее единоборством с косой. — Это — через мой труп.

— Что через твой труп? — не поняла Юлия, всаживая последнюю шпильку.

— Стричься. И краситься. — Виктор протянул руку и осторожно потрогал тяжелый узел волос у нее на затылке. — Знаешь, я вспомнил, где тебя раньше видел.

— Не может быть! — изумилась Юлия. — Ну и где же? В вагоне-ресторане?

— Еще раньше…

— А! Ну да, на вокзале в Москве.

— Еще раньше…

— Во сне, — подсказала Юлия, вспомнив Сашкину гипотезу.

— Нет, во сне — это уже позже.

Он пошел за ней, сел в соседний шезлонг и, глядя на нее сбоку, сказал:

— Болгария. Варна. Золотые пески. Десять лет назад. Ты там тоже на руках ходила. И коса упала в песок. И какой-то мужик потом два часа песок тебе из волос вычесывал. Только ты тогда меньше была, мне кажется.

— Конечно, меньше, — согласилась Юлия. — Почти на десять сантиметров. Но не десять лет назад, а двенадцать. Это не какой-то мужик был, а папа. Мы с папой тогда две недели в Болгарии были. У его друзей гостили. А ты что там делал?

— Отдыхал. По спутниковской путевке. Была тогда такая организация — «Спутник». Ты, конечно, не помнишь, маленькая еще была.

— Задаешься много, — предупреждающим тоном сказала Юлия. — Не люблю, когда задаются больше, чем я… Сам-то намного больше был?

Виктор опять тихо засмеялся, придвинулся, склонился над ней и уверенно взял ее за плечи.

— Сначала ты мне ужасно сердитой показалась, я тебя даже боялся, правда.

— Ну и правильно делал, — буркнула Юлия, недовольно передернув плечами. — Не понимаю, с чего это ты теперь так осмелел. Руками хватаешь… Я тебе разве давала повод?

— Нет, — рассеянно сказал Виктор, даже и не подумав отпустить ее. Наоборот, пальцы его дрогнули, поползли по ее плечу, сдвигая широкую бретельку закрытого белого купальника, и он пристально уставился на обнажившееся плечо, водя по коже кончиками пальцев.

— Этот шрам. Он ведь после той аварии, да? Когда твой муж погиб. Ты тогда с ним была?

— Тебе Катерина рассказала?

Он не ответил. Посидел молча с закрытыми глазами, а потом спросил странным голосом:

— Тебе больно было?

— Да я не помню. Я сознание потеряла. Потом, в больнице уже, больно было, кажется. Но недолго, все быстро заросло. На мне всегда все быстро зарастает. Шрам вот этот поганый только не знаю, как и скрывать.

— А зачем его скрывать? — Виктор выпрямился и удивленно глядел на нее, кажется, искренне не понимая. — Там и шрама никакого нет. Так, будто полоска папиросной бумаги приклеена.

— Ничего себе полоска… — Юлия резко махнула рукой от плеча до бедра. — Вот какая это полоска, представляешь?

Он внимательно проследил за ее движением, задержался взглядом на том месте, где из-под купальника на бедро выползал раздвоенный край светлого пятна, и уверенно повторил:

— Совершенно нечего скрывать. По мне — так даже красиво.

— Извращенец, — буркнула Юлия, смутившись под его взглядом, и тут же рассердилась на себя за это смущение. — Что б ты понимал в красоте…

— Уж я-то понимаю, — таинственно сказал Виктор, глядя на нее светлыми улыбающимися глазами. — Окунуться не хочешь? Я вообще-то в бассейн шел.

— Я морскую воду не люблю. Потом высыхаешь — и как треска соленая. Противно.

— Извращенка, — злорадно сказал Виктор, вскочил на ноги и вдруг наклонился, подхватил ее и бегом кинулся к бассейну. — Морские купания чрезвычайно полезны для нервной системы. А ты вон какая нервная…

Он ловко поставил ее на краю бассейна — на самом краешке, спиной к воде — и встал перед ней, слегка придерживая ее за локти и смеясь ей в лицо тихим вкрадчивым смехом.

— Я тебе что сказала? — как можно холоднее произнесла Юлия раздельно. — Я тебе сказала: еще раз дотронешься — поссоримся. А ну, отпусти немедленно!

— Не надо ссориться. — Виктор сделал испуганное лицо и качнулся назад. — Все, отпускаю… Свободна!

Он даже не толкнул ее, просто выпустил из рук, и она полетела в воду спиной вперед, нелепо размахивая руками и ногами, и шлепнулась в бассейн со страшным плеском, с яростью отметив перед тем как уйти под воду с головой, что он опять смеется. Конечно, зрелище еще то было, надо думать. И коса опять развернулась.

Юлия вынырнула, задыхаясь и отплевываясь, и увидела перед собой смеющееся лицо Виктора. Вода не доставала ему даже до плеч, и это было особенно обидно — ей-то приходилось барахтаться, чтобы удержаться на плаву.

— Ты неправильно поступил, — как можно спокойнее сказала Юлия сухим учительским голосом, но должного эффекта не получилось, потому что мелкая волна плеснула ей в лицо, и пришлось опять отплевываться.

— Тогда поставь меня в угол. — Он обхватил ладонями ее талию и приподнял так, что глаза их оказались на одном уровне. — Или оставь меня без сладкого…

Она чувствовала, что он говорит совсем не то, что думает, да еще смотрит как-то странно, да еще притягивает ее к себе, да еще сам тянется к ней… Юлия попыталась оттолкнуть его, упираясь руками в его твердые коричневые плечи, но не такие сильные оказались у нее руки, как она думала, и тогда она свернулась клубком, сильно оттолкнулась ступнями от его груди и, выскользнув из его рук, торопливо поплыла к лесенке.

На краю бассейна стоял Гиви с большим стеклянным кувшином.

— Нет у Васильича компота, — обиженно сказал он, неодобрительно поглядывая на выходящего вслед за Юлией из воды Виктора. — Честно, нет. Я проверил. Говорит — к вечеру наварит. Я тебе воды принес, холодненькой.

— Гиви, какой ты молодец, — искренне обрадовалась Юлия, пытаясь отжать из волос соленую воду. — Ты бы знал, как я мечтала именно о простой пресной воде! Я же сейчас как сельдь атлантическая пряного посола… Польешь, а?

Гиви с готовностью поднял над ней кувшин, и Юлия принялась старательно смывать с кожи морскую соль под тонкой струйкой ледяной воды, поеживаясь не так от холода, как от пристального взгляда Виктора, который стоял рядом и с нескрываемым интересом наблюдал за процессом омовения. Никаких признаков раскаяния. Разулыбался, как «Дирол» без сахара. И зубы у него наверняка искусственные.

Гиви, неодобрительно косясь на Виктора, со значением посочувствовал:

— Это сколько ж волосы теперь сохнуть будут? Вечером танцы, а ты обещала со мной потанцевать.

Ничего она, конечно, не обещала, но спорить не стала — еще не хватало с Гиви спорить, когда Катькин брат рядом уши растопырил.

— До завтра сохнуть будут, — хмуро буркнула Юлия. — Если фен не перегорит.

— У меня фен есть, — влез Виктор в чужой разговор. — Очень мощный. Я даже помочь готов. А? Двумя-то фенами быстрее будет!

Юлия демонстративно не услышала этого заявления, поэтому Гиви тут же предложил свой вариант:

— Юль, у меня тоже есть фен. Хочешь, помогу?

— Спасибо, Гиви, — с подчеркнутой теплотой отозвалась она. — Я все-таки сама попробую.

— Если что — зови. — Гиви вытряхнул их кувшина последние капли воды вместе с мелкими осколками льда, заметил, что Юлия вздрогнула, и хозяйским жестом смахнул лед с ее плеча. — Сразу зови, не стесняйся, я рядом буду.

Вот только этого ей не хватало…

— И меня зови, — подал голос Виктор. — И я рядом буду. Не стесняйся.

Юлия обернулась, уловила ехидное понимание в глазах Виктора и, резко отвернувшись, пошла к себе в каюту, гордо задрав голову. Что, впрочем, было неизбежно — мокрые волосы так оттягивали голову назад, что никакого вида, кроме гордого, просто не получилось бы. Жаль только, что каждый ее шаг был отмечен лужей. Наверное, больше всего она сейчас похожа на водяного из мультфильма. Фу, как противно.

А все из-за этого Виктора… С самого начала вся суета происходит из-за него. С первой минуты этого дурацкого круиза, с той самой минуты, когда она, только-только поднявшись на борт, услышала его совершенно неприличный ликующий вопль и увидела, как он бежит к ней, протянув руки, Юлия поняла, что покой ей только снился. Еще спасибо, что Катерина время от времени отвлекает братца какими-то поручениями, а то бы и вовсе хоть утопись… Нет, все. Сегодня мы поссорились. Я предупреждала. И вообще, давно пора положить конец этому безобразию…

Вообще-то никакого безобразия, конечно, не наблюдается. В поезде Виктор вел себя вполне сносно. И даже непонятно, почему это с первой минуты ее присутствия на борту теплохода он ведет себя как… Как неизвестно кто. Никто никогда не вел себя с Юлией так, как этот Виктор. То есть нормально он себя ведет, придраться не к чему, если не иметь в виду этого принудительного купания в бассейне… Да и это пустяк.

Но до чего же тревожно, когда он постоянно ошивается рядом, и когда говорит всякие глупости с этой своей рекламной улыбкой, и даже когда просто молчит и смотрит светло-серыми, как платина, глазами с легким зеленоватым оттенком. Такое чувство, что он ее преследует. Глупости, конечно. Зачем бы ему ее преследовать? Да и преследуют, по-видимому, все-таки не таким способом. Вот этот выводок одноклеточных из подвида толстеньких — эти да, эти, можно с уверенностью сказать, преследуют. И Гиви со своими друзьями — те тоже преследовали, пока она с Гиви нечаянно не подружилась. Но по поводу и одноклеточных, и тем более друзей Гиви Юлия ни капельки не тревожилась. В конце концов, у нее огромный опыт общения с людьми, у которых еще и не такие патологии наблюдаются. Правда, там все-таки дети, а здесь взрослые. Как бы вменяемые и как бы отвечающие за свои поступки, так что в случае чего она вправе этим как бы крутым пообрывать псевдоподии. В процессе как бы адекватной реакции… И почему это одноклеточных с такой силой тянет размножаться? На самом деле — как бы размножаться… Потому что любимая тема их разговоров — это противозачаточные средства. Вот ведь одноклеточные, а?

Или это она так безнадежно отстала от жизни? Катерина, например, не видит ничего странного в их поведении. Да и Алан, кажется, не в шоке от их окружения. Наверное, они привыкли к такому обществу. Наверное, это и есть нынче приличное общество. Валерия чувствовала бы себя здесь как рыба в воде, это точно. Папа, скорее всего, смеялся бы про себя и в порядке психологической аутотерапии обыгрывал бы их в карты, обдирал бы безжалостно до последней золотой цепи. А мама Нина? Как странно: она не может представить, как повела бы себя здесь мама Нина. Может быть, тоже пыталась бы отсиживаться в своей каюте, чтобы лишний раз не встречаться, а если уж придется, тоже старалась бы смотреть мимо? Ой, мама Нина, мы, наверное, обе устарели как явление. Мама Нина, я по тебе скучаю и хочу домой.

Юлия переложила фен в другую руку и раздраженно потрясла головой. Совсем еще мокрые волосы. Скорее фен перегорит, чем они высохнут. Как хорошо было бы сейчас сидеть дома на столе, свесив мокрые волосы мимо края столешницы, задрав голову, смотреть в потолок и с наслаждением чувствовать, как мама Нина неторопливо причесывает ее огромным деревянным древним конским гребнем с редкими, толстыми, отполированными до стеклянного блеска зубцами. Отвыкла она заниматься своей косой сама. Да и немыслимо это… Правда отрезать, что ли?

В дверь каюты энергично забарабанили, и послышался голос Катерины.

— Сейчас! — крикнула Юлия, выключая фен и торопливо ныряя в желтый махровый халат. — Минуточку, Кать, сейчас я оденусь.

— Ну, ты даешь! — изумилась Катерина, влетая в каюту с какой-то сумкой в вытянутых вперед руках. — Весь народ даже в бар практически голым ходит, а ты и у себя чуть ли не в шубе сидишь.

На самой Катерине были белые шорты, майка и резиновые шлепанцы — невиданно много одежды, если учесть ее преданность бикини и твердое убеждение, что в такую тропическую жару неприлично не раздеваться, а одеваться.

— Я тебе фен принесла, — сказала Катерина, расстегивая сумку и доставая из нее аппарат немыслимой элегантности. — Витька сказал, что ты в бассейн нырнула и волосы намочила…

— Виктор тебя обманул: я не ныряла в бассейн. Он меня столкнул, — объяснила Юлия, поворачиваясь и направляясь на прежнее место — к столу, на котором сидела перед приходом Катерины. — За фен спасибо. У меня есть, но одним я не справлюсь до ужина. Ты не занята? Может, поможешь мне немножко?

Катерина молчала, и Юлия оглянулась удивленно: как-то это было не похоже на Катерину, она никогда не молчала, разве только во сне.

— Ты что, Кать? — Юлия даже забеспокоилась, видя эти остекленевшие глаза и замороженную растерянную полуулыбку. — Что случилось?

Катерина моргнула, тряхнула головой и вдруг, быстро протянув руку, вцепилась Юлии в волосы и довольно сильно подергала их.

— С ума сошла! — ахнула Юлия. — Больно же!

— Знаешь, я тебе еще неделю назад сказать собиралась: отстегни ты этот свой шиньон, что ты по такой жаре такую тяжесть на башке таскаешь! — Катерина поискала розетку и включила свой фен. — Даже в голову не приходило, что у тебя это все свое… Во дела, а? Садись давай. Тут и правда даже двух фенов мало. Наверное, всю жизнь растила, да? Никогда не стриглась?

— Наоборот, всю жизнь стриженой ходила. Коротко! Почти как твой брат… — Юлия уселась на стол, откинув волосы назад, и включила свой фен. — Я с детства гимнастикой занималась, довольно серьезно. А такие волосы в гимнастике — тяжелая обуза.

— Да уж, — согласилась Катерина, взвешивая на руке все еще влажную массу волос. — Что тяжелая — то тяжелая… И как ты их таскаешь?

— Привыкла. Я перед окончанием школы стричься перестала. Мы тогда как раз опять переехали, и мне пришлось гимнастику бросить. А про волосы я забыла, вот они к выпускному и выросли. И так сильно! Я хотела отрезать, а папа сказал — не надо. А в университете я гимнастикой уже не всерьез занималась, а так, чтобы не забыть… И косу резать не стала. После первого курса уже такая коса была, что мне самой даже расчесывать ее трудно было.

— Сейчас я тебя причешу. — Катерина говорила негромко, бережно поддерживая пряди под струей теплого воздуха. — Надо же, прямо как шелк… Такая роскошь… Мужики от длинных волос прямо балдеют. Вот, наверное, мужу твоему что нравилось.

— Не знаю. — Юлия задумалась, вспоминая, что говорил Димка. — Не помню. Кажется, он ничего не говорил.

— Не может быть, — так же негромко и задумчиво сказала Катерина, осторожно ведя расческой сверху донизу по всей длине волос. — Уж что-нибудь да говорил…

— Да… Говорил, что ему повезло. — Юлия сидела, закинув голову назад, уставясь в потолок, ощущая почти то же, что и тогда, когда ее причесывала мама Нина, и вспоминала Димку без тоски, даже без печали. — Еще он говорил, чтобы я никогда губы не красила. И еще он говорил, что будет меня всю жизнь на руках носить.

— Ну, это они все говорят, — пробормотала Катерина. — Говорить — одно, а делать — совсем другое…

— Нет, Димка так и сделал. — Юлия впервые без жгучего чувства вины, просто с гордостью и теплой благодарностью вспомнила, как Димка нес ее на руках в поле подальше от машины. — Он до самой последней минуты на руках меня носил. Он знал, что взрыв будет, и меня от взрыва унес.

— А вы долго женаты были? — осторожно спросила Катерина, не прекращая усыпляющих движений расческой.

— Минут двадцать, — сонно ответила Юлия. — Мы расписались и поехали домой. Свадьбу играть, а тут как раз этот трактор.

Расческа дрогнула в руке Катерины, больно дернула волосы, и Юлия стала медленно выплывать из сонного омута, удивляясь, с чего бы это она так разболталась. Неловко даже. Она оглянулась на Катерину — та стояла как столб, с расческой в поднятой руке, и смотрела в пространство полными ужаса круглыми глазами.

— Ты что, Кать? — Юлия тронула ее за руку. Нет, точно, с Катькой сегодня что-то из ряда вон. — Кать, эй! Ты не заболела?

Катерина с трудом сглотнула, помотала головой и сказала чужим голосом:

— Я представила, что вдруг Алан вот так… Ой, я ведь тогда сдохну.

— Типун тебе на язык, — быстро сказала Юлия, отворачиваясь. — Не представляй себе больше такого никогда! Да и в любом случае тебе сдыхать нельзя — у тебя Денька есть…

— Да. — Катерина опять принялась расчесывать волосы Юлии. — Это верно… А ты почему опять замуж не пошла? Тоже кого-нибудь родила бы себе.

— Ты прямо как мама Нина. — Юлия стала опять медленно погружаться в сонный омут. — Замуж, дети… За кого замуж-то? Даже не смешно.

— Ну, один-то раз ты нашла за кого выходить, — возразила Катерина. — Поискала бы — и еще кого нашла бы…

— Во-первых, таких больше не бывает. А во-вторых… Ну, не важно. Вполне достаточно и во-первых.

— Ты его сильно любила, да? — И не успела Юлия ответить, как Катерина быстро заговорила совсем другим тоном: — Ты почему здесь?.. Ты зачем сюда?.. Тебя что, стучаться не учили?

— А я стучался. — Виктор шагнул в каюту, закрыл за собой дверь и спокойненько пошел к Юлии, протягивая руку. — Вы тут так кричите, да еще и штуки эти жужжат. Давай мне фен, Кать, я Юлии сам помогу. Тебя Алан уже час ищет.

Виктор еще и договорить не успел, как Катерина вылетела из каюты, сильно хлопнув дверью. Он тихо засмеялся и уверенно занял ее место за спиной Юлии.

— Ты ведь соврал, да? — подозрительно спросила Юлия и полезла со стола. — Ты ведь Кате нарочно про Алана сказал? Чтобы она ушла.

— Естественно, — безмятежно признался Виктор и ухватил ее за волосы, пытаясь усадить назад. — Куда убегаешь? Сиди. Я же сказал, что помогу тебе высушить. Я всегда держу слово.

Юлия все-таки спрыгнула со стола и стояла перед ним, пытаясь освободить свои волосы из его загребущих рук. Нет, точно — надо стрижку сделать. Покороче… А лучше — вообще наголо.

— А я тебе сказала, что мы поссоримся. — Юлия мотнула головой и совсем разозлилась от боли — чего доброго, и стричься не придется, он ей и так половину волос выдерет. — И я всегда держу свое слово.

Виктор положил Катькин фен на стол, ухватил ее одной рукой за шею, а на вторую руку стал неторопливо наматывать ее волосы, заставляя ее откидывать голову назад, склоняясь над ее лицом, внимательно глядя ей в глаза каким-то странным, не то испуганным, не то сердитым взглядом.

— И ты не хочешь со мной помириться? А, Ю-ли-я?.. — напряженным голосом спросил он, наклоняясь к ее лицу еще ближе.

Она героическим усилием воли подавила желание вцепиться ему в глаза, досчитала про себя до десяти и равнодушно сказала:

— Я хотела с тобой помириться. Но ты сейчас опять повел себя как…

— Ну и как же я себя повел? — вкрадчиво спросил Виктор, медленно притягивая ее к себе. Его пальцы на ее горле шевельнулись и сжались чуть сильнее.

— Как… новорос, — брезгливо сказала Юлия. — Как последний новоросовский сынок. Как любой из этих микроцефалов.

Виктор изумленно поднял бровь, тихо засмеялся и выпустил ее, осторожно выпутывая руку из волос. Отошел на шаг, сел на стол и с интересом уставился на нее.

— Это кто из них так себя с тобой вел? — зловеще поинтересовался он, пристально наблюдая за неравной Юлиной борьбой с волосами, опутавшими ее руки. — Это какая скотина посмела так себя с тобой вести? Убью.

— Самоубийство — грех, — злорадно пробормотала Юлия, все больше раздражаясь оттого, что чувствовала себя под его изучающим взглядом нелепой и неуклюжей. — Иди отсюда. Не буду я с тобой мириться.

— Поня-а-атно… — задумчиво протянул Виктор, встал со стола, пошел к двери, сунув одну руку в карман и поглаживая другой свой стриженый затылок, но у двери задержался, оглянулся и с невинным видом спросил: — А что это ты так новоросов не любишь? Ты ведь им, надо полагать, не чужая? Между прочим, я видел, в какой тачке тебя в Москве на вокзал привезли… Да и в эсвэ неимущие не путешествуют. Не говоря уж о детстве в Англии… И каюта у тебя — ни у кого больше такой нет. И сколько такой круиз стоит? Я ведь цены знаю, Ю-ли-я, так что не надо прибедняться. Правда, я не знаю, сколько твои тряпки стоят, но тоже, наверное, не на учительскую зарплату куплены, а?

Юлия удивленно смотрела на него, даже забыв сражаться с волосами. Надо же… За свою ее здесь приняли! Цены он знает! Тряпки не на зарплату куплены! Она вдруг фыркнула, подумав, что ведь в конце концов все это чистая правда, не на учительскую зарплату все это куплено. Увидела замешательство на его лице и уже совсем откровенно засмеялась, представив, как будет рассказывать обо всем этом маме Нине.

Виктор нерешительно заулыбался слабой отраженной улыбкой, шагнул было к ней, но она перестала смеяться, махнула на него рукой и опять очень спокойно, даже равнодушно приказала:

— Иди. Мы еще не помирились.

Он нерешительно потоптался на месте, потер ладонью затылок и наконец быстро сказал:

— А танцевать ты сегодня со мной будешь.

И быстро выскочил за дверь.

Ага. Любит, стало быть, чтобы последнее слово за ним оставалось.

— А танцевать я сегодня вообще не буду, — доверительно сообщила Юлия закрытой двери, вспоминая, куда она положила аптечку. Кажется, в аптечке бинтик был. Ничего, новоросы, сегодня без меня потанцуете.

Надменная, высокомерная, вероломная, хитрая, хитрая, хитрая девчонка! Смешно сказать — ведь он даже испугался, когда вчера она прихромала на ужин с забинтованной ногой. Он даже навстречу кинулся, чтобы подставить ей свое мужественное плечо… Впрочем, не он один. Алан тоже кинулся. И конечно, Гиви, как же без него. Ах, что случилось! Ах, какая беда! Ах, очень болит?

— Ни капельки не болит, — спокойно ответила Юлия.

— А почему забинтовала?

— А просто так.

И никто не поверил. Даже наоборот — все решили, что Юлия скрывает что-то серьезное. Виктор так беспокоился по этому поводу, что даже о танцах не сразу вспомнил. Какие там танцы, если у человека такая травма! И никто Юлию не удерживал, когда она заявила, что хочет побыть весь вечер у себя. И никто не навязывал ей своего общества. Чуткость проявляли.

А сегодня она вышла к завтраку как ни в чем не бывало, и никаких бинтов на ноге.

— Все прошло? — обрадовался Виктор.

— Что прошло? — удивилась Юлия.

— Да нога. У тебя ж нога болела.

— Не болела у меня нога, — невозмутимо ответила Юлия. — Я и вчера говорила, что ничего у меня не болит.

Вот так. И ведь действительно говорила, если уж на то пошло. А он как дурак весь вчерашний вечер промаячил возле ее каюты, представляя всякие ужасы — как ее в первом же порту уносят на носилках и грузят в «скорую», и «скорая» со страшной скоростью увозит ее неизвестно куда, а он остается один и опять смотрит вслед… Бестия.

А вообще-то напрасно он злится. Ну, не захотела она с ним танцевать — ну и не надо. Зато ни с кем другим не танцевала. За всю неделю плавания она вообще ни с кем ни разу не танцевала. И в бар не ходила. И кино ей не интересно… И ничего ей не интересно. И никто ей не интересен… Зачем хоть она в этот круиз отправилась? Чтобы прятаться ото всех в каюте? Надменная, высокомерная, холодная…

Ладно, допустим, ему и самому не очень нравятся многие попутчики. Тот еще контингент… Но он-то чем ее не устраивает? Он-то — совсем другое дело! Он не какой-нибудь банкирский сынок, не коммерческий директор какой-нибудь рекламной конторы, и уж тем более — не браток из Гивиной тусовки. Или ее не устраивает как раз то, что он не банкирский сынок? Хотя и с имеющимся в наличии банкирским сынком Юлия общается, как завуч с двоечником. А крутой Гиви у нее вообще, кажется, на побегушках. Странно все это. И пусть ему никто больше не рассказывает о ее деревенской жизни и учительской доле. Таких тряпок, как у нее, нет даже у Катьки. И такой каюты, как у нее, нет даже у банкирского сынка.

И вообще давно пора одуматься. Ну, нет у нее мужа, ну и что? Почему он решил, что это что-то меняет? У половины баб на борту нет мужей, вот что надо поиметь в виду. К тому же они поссорились. И очень хорошо. Уж он-то найдет себе занятие поинтереснее, чем слежка за этой Юлией.

И Виктор до самого обеда находил себе всякие интересные занятия, стараясь не слишком часто вертеть головой в поисках этой Юлии, и тщательно продумывал линию своего поведения за обедом. Например, холодная вежливость. Или безразличное дружелюбие. Интересно, бывает такое? И надо как-нибудь дать ей понять, что ничего особенного в ней нет. Кроме сверхъестественного гонора. Вот того и будем держаться за обедом, раз уж приходится сидеть за одним столом…

Но тщательно продуманный план Виктора самым прискорбным образом рухнул.

— А где она? — тупо спросил он, глядя на пустой стул Юлии.

— С капитаном обедает, — объяснила Катерина, с интересом поглядывая на брата. — Капитан ее за свой столик пригласил, представляешь? Поговорить им вроде о чем-то надо.

— Это о чем же им разговаривать?

Виктор пытался сдерживать нарастающее раздражение. Или это не раздражение, а совсем другое чувство? Ну, все равно, он не позволит никаким чувствам испортить ему день. И так уже сколько дней, считай, испорчено из-за этой Юлии.

— Им разговаривать о семье, — подал голос Алан, тоже с интересом наблюдая за Виктором. — Они всегда говорят о семье.

— О какой семье? — растерялся Виктор, сворачивая шею в попытках разглядеть Юлию за дальним капитанским столом.

— О своей семье, разумеется, — насмешливо заметила Катерина, но, встретив взгляд Виктора, поспешно добавила: — Они родственники. Капитан — двоюродный дядя ее мужа со стороны матери… Ну, что-то в этом роде.

Новое дело! Мало того, что сквозь толпу братьев ее мужа всю дорогу было не протолкнуться, так еще и посреди моря какой-то родственник объявился. Да если бы кто другой, а то сам капитан! Еще чуть-чуть — и окажется, что какой-нибудь турецкий премьер-министр — ее свояк, а какой-нибудь греческий судовладелец — троюродный дедушка. То-то она на всех смотрит, как Медный всадник на уличную толпу. Совершенно непонятно, зачем было излагать эти мифы о забытой богом деревне в глухомани на отшибе, куда даже позвонить нельзя. Какие-то хитрые детские уловки, какая-то извращенная женская логика… Он чувствовал, он даже знал, что это помешательство надо было пресекать в самом начале!

— Ты чего вскочил? — Катерина глянула мимо Виктора и опять уткнулась в свою тарелку. — Сядь-ка. Юлька к нам идет.

Виктор опять опустился на стул, машинально взял в руку вилку и одеревенел в ожидании. Это глупо, честно признался он себе. Это не просто глупо, но даже подозрительно с точки зрения психиатрии. Его реакции абсолютно неадекватны тому, что происходит. Тем более что ничего и не происходит. Во всяком случае из того, на что он надеялся.

— Смотрите, что мне дядя Сережа подарил. — Юлия села и подняла над столом огромный морской бинокль. — Здорово, да?!

Она сияла так, будто ей подарили не бинокль, а бриллиант той же величины. Как ребенок, честное слово…

— И за что же он тебе подарил такую ценную вещь? — не удержался Виктор от попытки отомстить ей за еще шипящее в нем раздражение. — Или капитан всем дарит бинокли со своего плеча?

— Не всем. Только именинникам. — Юлия, не переставая сиять, обернулась и посмотрела в бинокль в сторону капитанского столика. — У меня день рождения сегодня.

…Вот интересно — если бы это был день рождения не Юлии, а, допустим, банкирского сынка или даже самого капитана, он так же превратился бы в большой всенародный праздник в масштабах всего теплохода? Очень сомнительно. А тут и праздничный ужин, и коктейль, и «фирма угощает», и развлечения по полной программе, и форма одежды — парадная.

И самое странное — все это приняли, похоже, как должное. И никому, похоже, даже в голову не пришло, с чего бы поднимать такую пыль из-за рядового дня рождения рядовой пассажирки. А может быть, просто обрадовались возможности попраздновать лишний раз хоть по какому-нибудь поводу? Наверняка бабы набили чемоданы вечерними туалетами, а тут как раз законный повод их напялить. Надо полагать, то еще зрелище будет. За два часа до ужина палубы опустели — все разбежались по каютам облачаться в парадную форму одежды. И Катька отправилась к Юлии с целой охапкой тряпок… Вот, наверное, сейчас там суета! Наверное, в четыре руки выбирают, что бы такое надеть. Глупые.

А интересно, правда, что наденет Юлия? Он уже привык к тому, что она вечно в чем-то длинном и широком, в чем-то закрытом и бесформенном, но так до сих пор и не понял, почему Катька проявляет такой жадный интерес к тряпкам Юлии. Да и не только Катька. Виктор замечал все взгляды, направленные на Юлию. Почему смотрят мужики — это понятно, особенно когда она в купальнике. А бабы смотрели на тряпки, это точно, он сам нечаянно слышал, как две куклы обсуждали, сколько может стоить какой-то костюм. В этом, с позволения сказать, костюме она почти каждый день ходит. А что будут говорить о вечернем платье? Если, конечно, она наденет вечернее платье. Вечерние платья должны быть открытыми и…

Господи, о чем хоть он опять думает? Какое ему дело до вечернего платья Юлии? На борту по крайней мере полсотни женщин, чьи вечерние платья наверняка будут гораздо более открытыми, чем у нее, и на кого следует обратить самое пристальное внимание… Мы же это уже решили, разве не так? И если он сам одевается к вечеру с особой тщательностью, так это именно потому, что ожидает не менее пристального внимания со стороны именно той самой полусотни, и ни с чьей больше. А то, что это ожерелье из черненого серебра, которое он купил просто так, на всякий случай, пригодилось как подарок Юлии на день рождения, — это случайность. Когда Виктор его покупал, он совсем не думал о Юлии. Честное слово. Да и вообще, она его вряд ли наденет.

Юлия надела ожерелье. Открыла коробку, восхищенно ахнула, гладя пальцами цепь плоских, тонко чеканенных квадратов, скрепленных между собой ажурным узором, осторожно вынула украшение и тут же стала его надевать, путаясь в массе волос, — слабо заплетенная коса была подвернута несколько раз и перехвачена у основания каким-то белым жгутом. Прическа напоминала широкий и толстый бобровый хвост. Ну да, шпильки ведь в бассейне утонули, теперь ей свой жуткий узел на затылке пришпиливать нечем. Ну и хорошо. Виктору новая прическа Юлии нравилась больше. А еще больше ему нравилось вспоминать ощущение влажного тяжелого шелка в своей ладони, когда там, в ее каюте, он схватил ее за распущенные волосы, а она обозвала его новоросом.

— Помочь? — как можно безразличнее спросил Виктор, глядя, как она выпутывает украшение из волос, и жадно мечтая прикоснуться к их живому шелковому теплу.

— Нет, спасибо. — Юлия справилась с ожерельем и подняла на Виктора улыбающиеся и немножко смущенные глаза. — И за цепь спасибо… Такая прелесть. Мне никогда ничего подобного не дарили.

— Ну-ну, — снисходительно сказал Виктор, неожиданно тоже смутившись. — Не обманывай. Что же тебе дарили — одни бинокли, что ли?

— Бинокль — это тоже впервые. — Юлия засмеялась и опустила глаза, откровенно любуясь серебряным черненым узором на белой ткани своего платья. — Мне много чего дарили — книги, посуду, сумки… Папа один раз рапиры подарил. Дети котенка подарили… Серенький такой и пушистый-пушистый! А украшения никогда не дарили.

А ведь и правда — Виктор ни разу не видел, чтобы Юлия носила хоть какие-нибудь украшения. Тоже странно. Муж, наверное, просто не успел ничего такого ей подарить. Но ведь кто-нибудь еще мог догадаться, что женщинам нравятся всякие такие вещи. Но он был до глупости рад, что догадался первым, глядя на ее совершенно по-детски сияющее лицо и на смуглые пальцы, в ритме медленного пламени ласкающие ажур ожерелья. И никакая она не надменная. Просто он чего-то не понимает, вот и судит поспешно. Надо же, котенка ей дарили! Пушистого-пушистого… Виктор мог поспорить на свой договор с английской клиникой, что котенку она радовалась не меньше, чем Катька — новому бриллианту.

Впрочем, Юлия сегодня всем подаркам радовалась. Ей надарили целую кучу кошельков, косынок, заколок для волос, бутылок шампанского, коробок конфет, футболок и даже бейсбольную кепку. Алан подарил ей портрет акварелью — и когда он только успел? Катька с таинственным видом подарила какой-то тщательно упакованный сверток, посоветовав не разворачивать его принародно.

Гиви подарил часы. Виктор догадывался, сколько они могут стоить, и настроение у него тут же испортилось. Юлия приняла вызывающий подарок Гиви с тем же выражением вежливой благодарности, с каким принимала всякие косынки-футболки. И не надела.

А когда процедура дарения закончилась, начался банкет — настоящий банкет, с шампанским и тостами, с множественными переменами блюд и четырьмя невероятных размеров тортами — чтобы на всех хватило, — с шумом, гамом и танцами на освобожденном от столов пространстве. И Виктор не отходил от Юлии ни на минуту, и танцевал с ней медленный танец без названия под какую-то задерганную, почти не различимую в общем шуме музыку, и наливал ей шампанское, и пил из ее бокала, и вел ее за руку на палубу, чтобы подышать свежим воздухом, и приводил обратно к столу, чтобы она могла наконец хоть что-нибудь съесть, и все больше и больше погружался в совершенно незнакомое, новое для него, тревожное и сладкое чувство полной, безоговорочной, добровольной капитуляции.

А потом подошел капитан и передал ей пачку каких-то листочков, и она, сев на диване в углу, жадно воткнулась в них, словно это был приговор Божьего суда, и Виктор, стоя над ней и по обыкновению не отрывая от нее взгляда, заметил что-то неладное. Он сел рядом, взял ее за плечи, повернул лицом к себе и некоторое время хмуро смотрел на ее мокрые глаза и подрагивающие губы. Потом потянул из ее рук эти проклятые листочки, ожидая прочесть что-то совершенно ужасное… Капитан, должно быть, сошел с ума, если принес ей в такой день какое-нибудь плохое известие — например, из дому. А что это еще могло быть?

Это были поздравления с днем рождения. От родителей, от какой-то Ани из Воронежа, от какой-то Бетти из Лондона, от Мари из Лиона, от супругов Германа и Анны из Германии, от семьи Радковых из Варны и еще целое послание из какого-то неизвестного науке места под названием Хорусь. Это послание наряду с поздравлениями содержало сведения о здоровье Маши, Челленджера и мамы Нины и было подписано «все твои дети, друзья и родные».

Нет, это уже чересчур. Мало того, что у нее глаза как агаты в золотой оправе, мало того, что у нее волосы как у Марии Магдалины, мало того, что у нее фигура, какой вообще не бывает, мало того, что у нее повадки королевы, мало того, что она Юлия, так она, оказывается, еще и Июль! Это уже несправедливо. Более того, это уже судьба. То-то он с самого начала чувствовал, что трепыхаться бесполезно. Влип, как муха в варенье.

— Ты что так смотришь? — Юлия крепко вытерла ладонями глаза и глубоко вздохнула. — У меня, наверное, нос красный, да?

— Нет, — медленно сказал Виктор, растерянно глядя на ее заплаканное лицо. — У тебя не нос красный. У тебя фамилия — Июль.

— Ну и что? — Юлия настороженно глянула на него, мгновенно принимая этот свой невыносимый вид «мы с вами нигде не встречались». — Чем тебе моя фамилия не нравится?

— Твоя фамилия мне нравится, — серьезно сказал Виктор. — А тебе моя?

— А у тебя какая? — без особого интереса спросила она, отбирая у Виктора пачку поздравительных радиограмм.

— Джулай.

Виктор увидел, как она открыла рот и распахнула глаза в веселом изумлении, и вдруг страшно обрадовался, что у него такая замечательная фамилия. Все-таки хоть чем-то можно ее удивить.

— Ну, это уже слишком, — недоверчиво сказала Юлия, расплываясь в улыбке. — Это уже перебор.

— Мысли читаешь. — Виктор заулыбался в ответ на ее улыбку, заглядывая в ее мокрые от недавних слез глаза. — И что мы теперь делать будем?

— Сейчас мы все это соберем и отнесем ко мне, — деловито предложила Юлия, глядя через его плечо.

Он непонимающе оглянулся. К ним сквозь толпу пробиралась Катька, победительно подняв над головой какой-то клетчатый клеенчатый баул устрашающих размеров.

— Ничего себе сумочка! — Катька подлетела, с размаху шлепнула баул на пол и гордо распахнула его зев. — Все влезет, и еще место останется. Я это чудо-юдо у медиков выпросила, насовсем. Тоже как подарок считается… Загружай, Юль. Витька сейчас отнесет, все равно ему делать нечего.

Это, конечно, хорошо, что Виктор помог принести подарки в ее каюту, но лучше бы ему этого не делать. Лучше бы он пошел и занялся чем-нибудь полезным, а не торчал здесь, наблюдая, как она под чутким руководством Катерины разбирает груду подарков, по ходу дела прикидывая, какое чему найти применение. Вообще-то нельзя сказать, что Виктор очень уж мешал, — сидел себе молча на другом краю кровати и улыбался. Вот если бы он еще и улыбался куда-нибудь в иллюминатор — совсем замечательно было бы… Зря она послушалась Катерину и надела это платье. Никогда больше мини не наденет. И неудобно, и пялятся все, и, вообще, не в том она уже возрасте, чтобы такое короткое носить. Юлия перехватила взгляд Виктора, раздраженно дернулась, подавляя инстинктивное желание одернуть подол платья, и как можно более естественным жестом подтянула к себе на колени из кучи подарков, вываленных на постель, какую-то яркую футболку с разлапистым черным иероглифом на спине.

— Кошмар! — Катерина попыталась отобрать у нее футболку. — Это надевать нельзя, неизвестно еще, что это по-японски означает. Может, неприличное что-нибудь… Да и вообще — куда ее носить?

— Очень даже есть куда. — Юлия вцепилась в футболку, удерживая ее на коленях и с негодованием отмечая, с каким интересом Виктор ждет исхода ее нечаянного поединка с Катериной. — Я в ней картошку буду копать, вот. И ничего здесь неприличного не написано. Этот иероглиф означает «человек», и все. Только это не по-японски, а по-китайски.

— Ух ты! — изумилась Катерина, оставляя футболку в покое. — Ты что, и китайский знаешь?

— Ух ты! — точно так же изумился Виктор. — Где это ты картошку копать собралась?

— Китайского я не знаю. Так, несколько иероглифов. Случайно. — Юлия помолчала, решая, отвечать или не отвечать на вопрос Виктора, и решила все-таки ответить. — А картошку копать я собралась на своем огороде. Как всегда.

Она сама почувствовала, что сказала это вызывающим тоном. Да и вообще незачем было говорить. Получилось так, будто она дает понять, до какой степени они разные… До какой степени все у них разное — образ жизни, интересы, круг общения… Впрочем, так и есть. Именно это она и дает понять. И правильно делает. Вон как у него бровь задралась.

— Черных очков три пары… Нет, четыре! — Катерина выудила очки из общей кучи и бросила их Юлии на колени. — По очереди будешь носить?

— Вообще не буду. — Юлия с интересом примерила все очки и отложила их в сторону. — Эти доктору Олегу подарю. Эти, наверное, Петьке. Эти — Ане. Эти — Надежде Васильевне, у нее глаза от света часто болят.

— Доктор Олег — это кто? — быстро спросил Виктор.

— Наш врач. Врач нашего интерната. — И почему она так не хотела упоминать интернат раньше? Глупости все это. Это ее жизнь, и эта жизнь ее устраивает. — Очень хороший врач. Правда, не психиатр.

— А что, нужен психиатр? — вкрадчиво спросил Виктор, улыбаясь и все так же задрав бровь.

— Нужен, — серьезно ответила Юлия, хмуро разглядывая его легкомысленную улыбочку. Небось не улыбался бы так, если бы знал, до какой степени им нужен психиатр. Невропатолог. Психоневролог. Хоть кто-нибудь.

— А я не подойду? — совсем уж мурлыкающим голосом поинтересовался Виктор.

— Нам не всякий подойдет. — Юлия заметила, как старательно он изобразил бурное негодование, и слабо улыбнулась. — Нам подойдет только тот, кто согласен работать за бесплатно. Ну… почти за бесплатно. Нам по три-четыре месяца зарплату не платят.

Виктор перестал улыбаться, в глазах его метнулось какое-то непонятное и не слишком приятное выражение, и, кажется, он собирался развить тему, но тут Катерина опять что-то потащила из кучи барахла.

— Семь кошельков! Интересно, зачем тебе семь кошельков, если зарплату все равно не платят?

— Ничего, пригодятся. — Юлия забрала кошельки и сложила их стопкой на столе. — Всем нашим хватит. Дарить кошельки — хорошая примета. Может, деньги заведутся.

— Часы! — Катерина нашла подарок Гиви и смотрела почти испуганно. — Ребята, вы только гляньте, какие часы!

— Хорошие, да? — обрадовалась Юлия. — Тогда это папе. Он хорошие часы любит.

— Еще бы не любить, — задумчиво сказала Катерина, не выпуская часы из рук. — Они тысячи полторы стоят…

— Как полторы? Чего полторы? — растерялась Юлия. — Ты имеешь в виду — полторы тысячи долларов?

— Ну да. — Катерина бросила часы Юлии на колени и с интересом уставилась на нее. — Это самое меньшее. Я знаю, у Алана такие же были… Это кто же тебе подарил?

— Гиви. — Юлия осторожно взяла часы и повертела их, недоверчиво разглядывая. — Надо же, полторы тысячи… Он вроде бы не пьяный был.

Она подняла глаза и заметила, как Виктор с Катериной переглянулись, а потом молча уставились на нее. И Юлия замолчала, покачивая часы на ладони.

— Ну и что, теперь ты их Гиви вернешь? — наконец спросил Виктор, глядя на нее не то с подозрением, не то с неприязнью.

Юлия, не отвечая, рассеянно скользнула по нему взглядом и обернулась к Катерине:

— Ты говоришь, у Алана такие же были… А куда делись?

— Естественно, потерял. — Катерина возмущенно фыркнула и пожала плечами. — В отеле каком-то забыл.

— Очень жалел?

— Да нет. — Катерина, что-то вспомнив, фыркнула уже смешливо. — Жалел, что мне сказал… Ты их Гиви не вернешь, да? Ну и правильно. Он правильно сделал, что подарил. Мог бы и потерять. А так отцу отдашь. Хороший подарок.

— Да… Нет. — Юлия бережно положила часы на стол и с сожалением щелкнула языком. — Придется что-нибудь другое папе подарить. Полторы тысячи долларов! Если их хотя бы за тысячу продать — это нам на столько всего хватит…

Виктор и Катерина опять переглянулись и спросили в один голос:

— Тысяча? На что тысячи хватит?

Ах, как это было сказано! Снисходительно, и недоверчиво, и чуть ли не презрительно… Чужие. Другая порода. Другая орбита.

И еще более снисходительным тоном Юлия ответила:

— На ремонт хватит. Не на евроремонт, а на нормальный, человеческий. Чтобы крыша не протекала и полы не проваливались. Или, например, новые кроватки купить… Хотя бы для младших. А если доктор Олег на мебель деньги из администрации вытрясет, мы на эту тысячу бабе Насте операцию сделаем. Уговорим! Скажем — спонсор деньги дал, специально на операцию и ни на что другое. Тогда согласится, наверное.

Катерина и Виктор молча смотрели на нее, и лица у обоих были напряженные. То-то. А то, видите ли, не знают они, на что тысячи долларов может хватить.

— Что, у вас там все так плохо? — наконец осторожно спросила Катерина.

— У нас там все хорошо, — гордо сказала Юлия. — У нас там все просто прекрасно. А когда я столько всего привезу — будет еще лучше.

Она запустила руки в ворох подарков, сгребла, сколько сумела, подняла и снова бросила на постель, приговаривая:

— Майки мальчикам. Одну косметичку Маше-старшей, остальные — бабам. Духи… не знаю, кому. Маме Нине, вот кому! Пусть духами моль в сундуках поливает…

Катерина засмеялась, хотела что-то сказать, но ее опередил Виктор:

— А себе ты что оставишь? Или тебе ничего не понравилось?

— Мне все понравилось! — Юлия и растерялась, и смутилась, и рассердилась на себя за это смущение. Конечно, нехорошо продавать или передаривать подарки, но ведь если это все достанется детям, и маме Нине, и папе, и бабе Насте, и доктору Олегу, и другим — это все равно что ей. Как бы им объяснить? — Мне все очень понравилось. Конечно, кое-что я оставлю только себе…

Она поймала взгляд Виктора и вдруг поняла, что машинально теребит пальцами ожерелье, которое он ей подарил. Отдернула руку, опустила глаза и быстро перечислила:

— Бинокль никому не отдам. Если только на время, чтобы посмотреть. И конфеты, конечно, домой не довезу, мы их сами съедим. — Подняла глаза, встретила ожидающий взгляд Виктора и смело добавила: — И твою цепочку себе оставлю. Даже поносить никому не дам, правда.

— Спасибо, — хитро улыбнулся Виктор. — Я даже не надеялся. Польщен. Растроган. Смущен до слез.

Голос у него был насмешливый, улыбка — самоуверенная, и бровь надменно задрана, но Юлия вдруг совершенно ясно поняла, что все, что он говорит, — чистая правда. Ай, только бы не покраснеть…

— А мой подарок ты себе оставишь? — Катерина передала Юлии тот самый сверток, который нельзя было разворачивать при народе, и с интересом смотрела, как Юлия развязывает ленточку.

— Конечно, Катюш. — Юлия осторожно сняла обертку, освобождая большую белую коробку с прозрачной крышкой, с любопытством заглянула сквозь эту крышку и вдруг начала торопливо упаковывать подарок опять, испуганно покосившись на Виктора. — Я потом посмотрю, да? Не при народе… Я забыла, что ты меня предупреждала.

— Да ладно тебе! — Катерина выхватила коробку у нее из рук, открыла и вывалила на постель содержимое. — Где тут народ? Какой тут народ? Витька сам, между прочим, помогал мне это выбирать. Правда, он думал, что это для меня.

Юлия ахнула, пытаясь сгрести всю эту кучу золотистого шелка и кружева, прикрыть ее чем-нибудь, спрятать… Катерина подцепила пальцем крошечные кружевные трусики, выдернула их из кучи и высоко подняла, любуясь:

— Правда, прелесть? Оставишь себе, ладно? Тебе пойдет.

— Кать! Прекрати… — Юлия выхватила у нее это бесстыжее безобразие, сунула в коробку и принялась беспорядочно сгребать туда же остальную массу шелка и кружев, пряча глаза и чувствуя себя распоследней деревенской дурой. — Кать, зачем ты сейчас? То есть, я хотела сказать, спасибо, конечно, только я потом посмотрю…

Катерина хмыкнула, переводя взгляд с Юлии на Виктора, и скептически заметила:

— Ну, Юль, ты прямо как из прошлого века… Прямо как классная дама какая-нибудь…

— Почему «как»? — буркнула Юлия, заворачивая так и не закрывшуюся коробку в футболку с иероглифом на спине. — Я и есть классная дама.

— Ладно-ладно, — примирительно буркнула Катерина. — Вить, ты бы шел, а? Может, Юлька мой подарок все-таки примерит.

— И почему это, как только что-нибудь интересное начинается, так сразу «Вить, ты бы шел»? — Виктор тяжело вздохнул, поднялся и потер ладонью стриженую макушку, пристально разглядывая Юлию с непонятным выражением лица. — Ладно, я ушел. Но ты, Катька, мне потом все расскажешь в подробностях. Что как сидит, до каких пор открыто, что где просвечивает и все такое.

Катерина засмеялась, а Юлия почувствовала, как от ярости у нее сердце начинает стучать где-то в горле. Это он так шутит. Это у него юмор такой. В этом приличном обществе так принято, вот и все. Зря она согласилась на этот проклятый круиз. Противно ей в этом приличном обществе.

Она начала бормотать все известные ей английские, французские и немецкие ругательства и, наверное, вспомнила бы что-нибудь из русских, но тут в дверь каюты постучали, Виктор, стоявший к двери ближе всех, открыл ее, и в каюту шагнул Алан с видеокамерой на плече.

— Ю-у-ули-а! — с порога укоризненно запел он, нацеливаясь на нее камерой. — Четыре кассеты закончились, а тебя нет. Это неправильно. Сегодня твой день, надо снимать тебя. Улыбайся! Почему ты сердитая?

— Я не сердитая. — Юлия слабо улыбнулась, мгновенно оттаивая — впрочем, как всегда в присутствии Алана. Вот он — хороший. Он не хамит, и не хватает ее руками, и не бросает в бассейн, и не смотрит на нее такими глазами, что хочется спрятаться… И Алан никогда ни над кем не смеется, никогда никого не поставит в идиотское положение. — Алан, как хорошо, что ты пришел. Я тебя попросить хотела: ты Канары не поснимаешь? Для меня. Я кассету куплю. Но камеры у меня нет, да и снять сама я, наверное, не сумею.

— Конечно. Пожалуйста. — Алан ходил вокруг Юлии, не отрывая от нее объектива. — Канары — сколько угодно. Ты там сойдешь? В Турции почему не захотела?

— В Турции неинтересно… Что мне в той Турции? А Канары я люблю. Обязательно сойду, я так давно там не была…

Юлия запнулась, заметив, с каким напряженным вниманием Виктор слушает. И смотрит опять как-то странно. Подозрительно смотрит. Что хоть такого она сказала? Кажется, ничего особенного. А, все равно, что бы она ни сказала — он всегда так смотрит и так слушает. Как все-таки неуютно рядом с ним. Хорошо, что Алан пришел.

— Алан, давай здесь допразднуем? — Юлия вытащила из кучи подарков бутылку шампанского и коробку конфет. — А то там шумно и жарко. У меня в холодильнике сыр есть и, кажется, помидоры. Только стаканов на всех не хватит.

— Так что, мы тоже приглашены? — с преувеличенным удивлением спросил Виктор, держась за дверную ручку.

— А как же? — Юлия спокойно встретила его взгляд и тут же посмотрела на Катерину: — Кать, ты не против общества классной дамы из прошлого века?

— Ух ты и злопамятная! — удивилась Катерина. — Я ж просто так сказала! Да и что плохого — из прошлого века?

— Нет, — вмешался Алан. — Я знаю. Ю-у-ули-а не из прошлого века. Ю-у-ули-а пришла… как это называется? Пришлец… Пришелец. Прилетела. Из созвездия Ориона. Еще Кассиопею знаю.

— Еще Большая Медведица есть, — подсказала Катерина. — И Малая. И Южный Крест.

— Откуда — это не главное, — возразил Алан. — Главное — это зачем. Ю-у-ули-а, зачем ты прилетела к нам на Землю?

Теперь Виктор точно знал, зачем Юлия прилетела с Ориона… С Кассиопеи… С Луны свалилась. Для того, чтобы он смог ее встретить, это ясно. Другое дело — зачем нужно было ее встречать? Чтобы за какую-то неделю дойти до тихого помешательства, до сладкого идиотизма, когда уже все равно, как выглядишь и что думают о тебе окружающие? Чтобы ходить за ней, как осел за морковкой, жадно и целеустремленно, в то же время точно зная, что морковка — на удочке, а удочка — в руках погонщика… Охо-хо-хо. И все только потому, что он никак не может ее вычислить. Это он давно заметил: человек, который не понятен окружающим, имеет над этими окружающими ничем не объяснимую, алогичную, почти мистическую власть. А если все понять, все узнать, все расставить по полочкам, — тогда сразу и освободиться можно будет. Во всяком случае, он на это надеялся. Поэтому он и ходит за ней, как тень, — чтобы понять, и узнать, и все вычислить… И не почему больше.

— Кажется, вот эта лавочка, — неуверенно сказала Юлия, останавливаясь у очередной двери, приглашающе распахнутой в кондиционированный полумрак очередного маленького магазина. — Я не очень помню, все-таки больше десяти лет прошло. Зайдем, а?

И чем эти Канары ей так понравились? Не Канары, а один сплошной базар, огромная барахолка, слепленная из невероятного количества лавок, прилавков, развалов, крошечных магазинчиков и магазинов побольше, каких-то киосков, стоящих прямо на пути, и окон, которые при ближайшем рассмотрении оказывались тоже витринами. Они заходили уже в дюжину мелких магазинов, но Юлия ничего не купила, да особо и не смотрела ни на что. Катька еще в третьем застряла, засмотревшись на какие-то бисерные кошельки и сумочки. Алан остался с ней (Виктор подозревал — для того, чтобы не дать Катерине накупить какого-нибудь уж совсем немыслимого барахла), а Юлия все шла и шла по правой стороне торгового ряда, заглядывая в полуоткрытые двери, и Виктор никак не мог понять, что именно она ищет. Все эти лавки были на одно лицо и торговали практически одним и тем же. Точнее — всем подряд, от небрежно отшлифованных стразов до очень неплохих ковров из натуральной шерсти. Правда, шпилек Юлия пока не нашла. Как удачно получилось, что на Канарах есть все, кроме шпилек… Сегодня эта белая толстая резинка, которой она все время перетягивала у основания подобранную косу, наконец-то порвалась, и коса змеилась вдоль спины, вдоль полосы серого рисунка на белом фоне ее платья, слегка шевелилась, как живая, вздрагивала, раздраженно подергивала концом, усиливая сходство Юлии с Хозяйкой Медной горы, если Виктор правильно помнил свое впечатление от той сказки Бажова… Нет. Хозяйка была, кажется, большая, неподвижная, малахитовая и вся в драгоценностях. А Юлия — тонкая, стремительная, как ящерица, и невозможно представить ее в чем-нибудь малахитово-зеленом, или черном, или золотом… Опять она в каком-то балахоне до пят. Кажется, он уже так привык к ее балахонам, что маленькое белое платье, которое она надела в день рождения, воспринял чуть ли не как вызов лично ему. Как они все на ее ноги пялились!..

Что это он опять о чем попало думает? В конце концов, все это не имеет никакого отношения к его задаче: расшифровать, разгадать, понять Юлию как явление.

Подумать только, Юлию как явление, похоже, не против были бы понять процентов девяносто прохожих. Ну и правильно, что она эти балахоны носит, вон как опять уставились… Интересно, она на самом деле не замечает, как на нее смотрят, или просто плевать хотела со своей снобистской колокольни на всех остальных со всеми их взглядами?

Юлия заглянула в темный проем двери, помедлила на пороге и скользнула внутрь, даже не задев нити стеклянных бус, густо занавешивающих вход. Ну чисто ящерица… Виктор подождал минутку — вдруг это опять не та лавочка, и она сейчас выйдет, — не дождался и вошел за ней, конечно же цепляясь за эти проклятые бусины, путаясь в них, как муха в паутине, и производя такой шум, будто опрокинули ведро колотого льда. Похоже, она все-таки нашла то, что искала. Интересно, что же она все-таки искала? Лавочка как лавочка, ничем не отличается от всех прочих лавочек на этой международной барахолке…

А, вот чего она искала. Вот кого. Ну, если сейчас окажется, что хозяин этой торговой точки — тоже какой-нибудь ее сват, брат, кум или деверь…

— Да-да, еще бы! — говорил сват-брат, с энтузиазмом размахивая короткими толстыми лапами с таким видом, будто вот прямо сейчас кинется обнимать Юлию. Ох и противный тип… И выговор у него — «та-та, исчо пы». — Или я мог забыть? Эти годы — что это за годы, я вас спрашиваю! Как один день, как один час! Я все помню! Или я забуду такую интересную барышню? И ее папу — о, ее великолепного папу… Я надеюсь, ваш папа благополучен? Мои девочки помнят его до сих пор… Мои девочки вышли замуж, я уже три раза дед, да-да… А Лео помнит вас. Или я его не понимаю? Лео два года ходил как больной, и я ему сказал: мальчик, такие женщины рождаются для того, чтобы мы встретили их однажды, а потом всю жизнь видели бы во сне. Да-да, я так и сказал. И Лео сказал: папа, я сам знаю, или я дурак? Лео умный мальчик. Но он так и не женился, глупый мальчик.

Виктор слушал захлебывающийся говор старого чудака, жадно вылавливая крупицы информации о Юлии. Ну да, она была здесь раньше, это он и так знал — она сама сказала, что любит Канары… Значит, так, здесь она была с отцом одиннадцать лет назад. В Болгарии — двенадцать лет назад, тоже с отцом. В Англии она выросла… Где еще она успела побывать? Поздравления ей присылают из Германии и из Франции… В каких еще столицах, на каких еще островах, в каких странах какие-нибудь Лео встретили ее однажды, а потом видели во сне? И ничего удивительного, что она надменна, как Снежная королева. При таком-то глобальном обожании Ее Величества… Он не ревнует. С какой стати? Он ни разу в жизни никого не ревновал. Он даже не знает, что это такое — ревность. Он просто исследует явление. И совершенно беспристрастен, как и положено исследователю.

Виктор слушал болтовню хозяина магазина, смотрел, как Юлия, сияя радостной улыбкой, жадно заглядывает ему в лицо, и чувствовал, что его исследовательская беспристрастность трещит по всем швам. Ему-то она так никогда не улыбалась. Его-то она так никогда не слушала. Толстый болтливый старик, было бы кому улыбаться… Выйти, что ли?

— Да-да, дети — это все, это смысл жизни, и это радость, и это головная боль… Или я не знаю? Для ваших детей я найду все лучшее!

Виктор передумал выходить.

— А ваш муж — он благополучен?

Хозяин дома выжидающе глянул на Виктора ласковыми печальными глазами, и Юлия машинально оглянулась на Виктора, рассеянно и вроде чуть виновато.

— Я вдова, — помолчав, сказала она спокойно. — Муж погиб в аварии несколько лет назад. Извините, я не представила… Это Виктор, брат моей подруги. Мы плывем на одном корабле. Круиз.

— Да-да. — Старик одарил Виктора еще одним ласково-печальным взглядом и опять вцепился в Юлию. — Муж погиб… Какое несчастье, какое несчастье! Такая молоденькая женщина — и уже вдова… Одна — и дети, ах, какое горе… Присядьте здесь. Я найду лучший товар для ваших детей, и вы удивитесь, как это будет дешево.

Толстый болтливый старик нырнул в дверь за прилавком и загалдел за стеной на незнакомом языке, а Юлия медленно пошла вдоль стен, разглядывая игрушки, шляпы, тряпки какие-то, обильно наваленные на полках от пола до потолка. Виктор пошел за ней, остановился за ее спиной, глядя поверх ее головы на все это барахло, и тихо спросил:

— Ты почему ему не сказала, что это не твои дети?

Юлия обернулась, минуту помолчала, рассматривая его со странной смесью растерянности и высокомерия, и наконец ответила:

— Потому что это мои дети.

Ух, как все-таки с ней трудно. Достоевщина какая-то. Ну вот на что она опять обиделась? Или рассердилась?

Виктор отошел, сел в маленькое кресло в углу магазина и принялся старательно вспоминать, как она плакала тогда ночью в поезде и как он гладил ребром ладони ее брови, и держал ее руки, и что-то говорил, пока она не проснулась, не успокоилась и не сказала, что хочет есть… И как они ели одно яблоко, откусывая по очереди, и передавали его друг другу в темноте, и пальцы у них были одинаково липкие от яблочного сока. Пустяк. Эпизод. Ерунда. Так почему он все время это помнит? Потому что тогда Юлия была совсем другая. Потому что если бы не этот пустяковый эпизод, он вряд ли пытался бы догнать ее на вокзале, даже притом что узнал, что никакого мужа у нее нет. Яблоко. Где бы добыть яблоко? Только одно. Именно одно. Ему срочно нужно одно яблоко.

— Ты о чем думаешь? — Юлия стояла рядом и подозрительно смотрела на него сверху вниз. До чего же хорошо получается у нее взгляд «сверху вниз». — Ты жалеешь, что пошел? Если хочешь — иди, я ничего тяжелого покупать не буду.

— Юлия… — Он встал и посмотрел на нее сверху вниз. Нет, несмотря на рост, ему над этим взглядом еще работать и работать. — Ю-ли-я. Ты ни разу не обратилась ко мне по имени. Только «Катькин брат». Даже сама с собой… Помнишь, с косой сражалась? Сказала: «Обстригусь, как Катькин брат».

— Разве? — Юлия равнодушно пожала плечами и отошла. — Не помню. Я тебя обидела? Прошу прощения.

Нет, это невыносимо. Скоро из психиатра он плавно модифицируется в психа.

— Жди здесь. Никуда не уходи. Я через пять минут, — сказал Виктор и выскочил из магазина, чуть не сорвав занавес из стеклянных бус.

Он все-таки нашел яблоко. Яблоко было огромное, продолговатое, темно-бордовое и твердое, как камень. Ни за что не разломить. Он нес это яблоко Юлии и себе. Он чувствовал себя идиотом. Он чувствовал себя счастливым. Счастливым идиотом. И, что хуже всего, ему это безумно нравилось.

Юлия ждала его у входа в ту самую лавочку. Рядом с ней, помимо толстого старика, толкались еще три толстые бабы — одна старая и две молодые — и парень лет двадцати пяти, поразительно красивый. Все галдели, а парень молчал и смотрел на Юлию. Тот самый Лео, надо полагать. Ничего, попытался утешить себя Виктор, скоро этот Лео тоже будет толстым, как все его родичи.

Потом все они еще долго прощались, договаривали какие-то свои новости, которые не успели сказать раньше, что-то спрашивали, передавали привет, смеялись, утирали глаза, обменивались адресами… Вот зачем они ей нужны?

Виктор взял один пакет с ее покупками, потому что одна рука у него была уже занята яблоком, — и зачем он его искал, вот уж, действительно, идиот, — и медленно побрел прочь, стараясь не оглядываться. Метров через двадцать остановился и стал высматривать мусорный бак, куда бы это яблоко можно было бросить. Юлия наконец подошла, неся второй пакет в охапке, остановилась перед ним, откинула голову, глядя ему в лицо отсутствующим взглядом, и, улыбаясь своим мыслям, без особого интереса спросила:

— Ты где его взял?

— Там… — Виктор неопределенно мотнул головой и передумал выбрасывать яблоко.

— Одно? — Юлия едва заметно улыбнулась. Кажется, насмешливо. Ну и пусть насмешливо, зато она улыбается ему, а не кому попало.

— Одно, — сказал Виктор выжидающе. — Оно большое.

— Ну да, — очень серьезно сказала Юлия. — И, конечно, очень твердое. Не ломается. Да?

— Да. Но ведь можно и по очереди кусать. У нас это получается.

Виктор и сам услышал в своем голосе надежду и какой-то подтекст и постарался улыбнуться как можно непринужденнее. Юлия рассматривала его серьезными, даже немножко мрачными черными глазами, и наконец, вздохнув, сказала:

— Я сейчас не хочу. И руки грязные.

Повернулась и пошла себе спокойненько. Виктор стоял и смотрел ей вслед, пока она не остановилась и не оглянулась, и тогда он наконец заметил урну для мусора — чуть справа от нее и метра на два дальше. Вот и замечательно. Попадет или не попадет? Ну-ка, посмотрим, на пользу ли пошли пять лет в баскетбольной команде факультета… Он прицелился, качнул яблоко на ладони и, слегка размахнувшись, выпустил его на волю. И тут же понял, что попадет. И тут же понял, что только что совершил, может быть, самую большую ошибку в своей жизни.

И тут же увидел, как Юлия, протянув руку неторопливым, даже вроде бы небрежным жестом, перехватила яблоко в полете, просто вынула его из воздуха, будто с ветки сорвала, и стоит, смотрит на него. Очень серьезно смотрит.

Однако реакция у нее какая, а? Ящерица. Змея. Более того — мангуст. Соболь. Он шел к ней, лихорадочно вспоминая, с чем можно сравнить ее реакцию, и прекрасно понимал, что вспоминает только затем, чтобы отвлечься от внезапного, оглушающего, совершенно необъяснимого чувства облегчения — она не позволила ему совершить самую большую ошибку в его жизни. Вот, оказывается, как сходят с ума.

А потом он услышал смех, и крики, и даже аплодисменты, и понял, что весь этот цирк наблюдает толпа… ну, не очень чтобы толпа, но человек двадцать уж точно видели ее фокус и теперь пялятся на нее — а заодно и на него — с откровенным интересом.

— Извини, — хмуро сказал Виктор, подходя к Юлии и стараясь не замечать зрителей. — Погорячился.

— Бывает, — не сразу ответила она, все так же серьезно и строго глядя на него. Окружающих она, кажется, как всегда, не замечала. Ну да, простых смертных много, а она одна. — Мы его потом съедим.

Виктор опять почувствовал приступ счастливого идиотизма — или идиотического счастья? — и уже хотел сказать что-то очень хорошее, может быть, даже очень важное, но не успел… Она открыла свой пакет, бросила туда яблоко, и внезапно пакет взорвался хохотом. Оглушительным, заливистым, безудержным детским смехом в несколько голосов. Виктор вздрогнул и ошеломленно уставился на этот сумасшедший пакет, почти испуганный ее новым фокусом. Юлия смущенно хмыкнула, выудила из пакета маленький желтый мешочек на веревочке и покачала его на весу. Желтый мешочек, качаясь у нее на пальце, жизнерадостно заливался еще полминуты, а потом устало вздохнул, еще пару раз хрюкнул и замолчал.

— Мешок смеха, — сказала Юлия, нежно улыбаясь этому дьявольскому изобретению. — Я их пятьдесят штук купила. Чтобы везде повесить… Здорово, да? У нас таких нет. Да и нигде нет, я искала. Когда мы с папой здесь были, я первый раз такое увидела. И услышала. Удивительно помогает, лучше всякого лекарства. Я для наших давно хотела… — Она осеклась, неуверенно глянула на него и опустила руку. — Ну, пойдем, да? Мы уже долго ходим.

Виктор подхватил оба пакета и пошел за ней, пытаясь сформулировать для себя только что мелькнувшую догадку… впечатление… подозрение. Лучше лекарства. Ну да. Ей не хватает смеха. Радости. У нее есть все, чего хотят, чему завидуют женщины. Она этого не хочет и не ищет, скорее всего, не потому, что не любит, а потому, что это у нее есть — тряпки, вещи, судя по всему, и деньги. Зато два с половиной часа она искала эти смешливые игрушки, эти механические хохотунчики, чтобы накупить их пятьдесят штук.

— Юлия, ты мне расскажешь, что будешь делать с полусотней мешков смеха? — спросил он профессиональным голосом с профессиональным же интересом.

Она оглянулась на ходу, помолчала, потом сухо, понимающе усмехнулась и, подняв мешок смеха за веревочку, пощекотала его пальцем:

— А вот что…

Виктор терпел секунд пять, а потом не выдержал и захохотал вместе с мешком.

Ну вот как общаться с такими психами? То злится неизвестно на что, то хохочет непонятно почему. Это бы еще ладно, но постоянная въедливая подозрительность Катькиного брата вгоняла Юлию в полное недоумение. Допустим, непонятно ему что-нибудь — ну так спроси, как нормальные люди делают. Алан спрашивает, и Катька спрашивает, и даже Гиви спрашивает… Хотя Гиви, конечно, больше сам говорит, чем спрашивает. Ну, не в этом дело. Дело в том, что все спрашивают, чтобы им ответили. То есть — чтобы узнать что-то. А Виктор даже если и спрашивает, то с таким видом, будто ответа не ждет, а если и будет какой-нибудь ответ, так уж наверняка не правдивый.

— Так зачем тебе пятьдесят мешков смеха? — подозрительно спросил Виктор, вытряхивая смешливые игрушки из пакета на стол.

Этот вопрос он уже раза три задавал. Юлии казалось, что всю обратную дорогу до теплохода они только об этом и говорили. И она очень подробно объяснила, где будут висеть мешки смеха в интернате, и почему именно в таких местах они должны висеть, и как здорово, если вместо будильника или, например, звонка на перемену раздастся такой заливистый детский хохот… Что тут непонятного? Все тут понятно. Что он к ней пристал?

— Торговать буду, — сердито буркнула Юлия, сгребая игрушки со стола опять в пакет. — Такой ответ тебя больше устраивает?

— Такой ответ меня совсем не устраивает… — Виктор тихо засмеялся, задирая бровь и трогая ладонью макушку. — Юлия Июль. Странно все это… Ты кто?

Вот уж действительно — странно все это. О ней, кажется, уже абсолютно все абсолютно всё знают. Один Виктор принимает ее за… Черт его знает, за кого он ее принимает. Судя по всему — за японскую шпионку, не меньше.

— Я сельская учительница, — сказала она без выражения. — Русская. Двадцать восемь лет. Пол женский. Образование высшее. Не судима. Беспартийная. Что еще?

— У тебя фотографии есть? — опять очень подозрительно спросил Виктор.

— Какие фотографии? — Она даже растерялась. Ну и тон у него… Может, она и правда какая-нибудь шпионка, просто сама не знает об этом?

— Какие-нибудь фотографии. — Он смотрел все с тем же подозрением. — Фотографии родителей, например, или мужа, или этих детей твоих… Все равно.

— Есть. — Смешно, но Юлия почувствовала облегчение, будто то обстоятельство, что она может предъявить ему фотографии, в чем-то ее оправдывает. — У меня с собой немного… А что?

— Покажи, — строго потребовал Виктор.

Он был совсем не тем человеком, кому она охотно показала бы фотографии папы, мамы Нины, Маши-младшей или тем более Димки. И ему это было наверняка неинтересно. И ей это было, уж конечно, не нужно — показывать фотографии своих чужому человеку. Да еще человеку, который чуть ли не приказывает. Какое ему, собственно, дело до ее родных? Просто неприличное любопытство и необъяснимая подозрительность…

Юлия достала из сумки конверт из жесткой кожи и села на край кровати, еще не очень решаясь вынуть фотографии и уже с удивлением понимая, что очень хочет, чтобы этот Виктор, этот чужой человек, вообще, можно сказать, человек из другого мира, увидел людей из ее мира. Только для его пользы и ни для чего больше. Для общего образования. Пусть знает, что на свете существуют не только Лондон, и престижная клиника в нем, и собственный дом в пригороде, и бассейн возле того дома… И круиз, за который они сами заплатили… И сборная солянка по восемьдесят рублей за порцию… И золотые часы, и Катькин бриллиант в четыре карата, и платья от Версаче, и нуль проблем…

Виктор сел рядом и выжидающе глянул на нее. Кажется, ему правда интересно. Интересно — что именно ему интересно?

— Это мой дом, — сказала Юлия и вдруг поняла, что впервые назвала своим домом дом мамы Нины. И Димки. В общем — дом Июлей. Не то чтобы она не считала его своим, но вслух своим до сих пор, кажется, не называла. Даже когда папу в гости звала, говорила не «приезжай ко мне» и даже не «приезжай к нам», а «приезжай к маме Нине». А сейчас вот сказала «мой дом» — и поняла, что это чистая правда. Ни одно жилье, даже самое-самое, из тех, которые она в разные времена и в разных странах называла своим домом, не было и на сотую часть тем, чем был дом в Хоруси. И пусть попробует кто-нибудь что-нибудь о нем сказать…

— Красивый какой, — удивленно сказал Виктор. — Жаль, что не в цвете… Это лето или осень?

— Осень. Сашка в прошлом году снимал… Вон там, в окошке, мама Нина. Он хотел ее застукать, но она за занавеской спряталась…

Юлия искоса глянула на Виктора. Может, зря она разболталась? Ей-то все это интересно, потому что это все — ее, а ему, разумеется, совершенно ни о чем не говорит привычка мамы Нины прятаться от фотоаппарата. Все братья Июли сейчас хохотали бы, рассматривая этот снимок и множество других, где мама Нина сверхъестественным образом сумела улизнуть от нацеленного на нее объектива.

Виктор засмеялся, с пристрастием вглядываясь в окно на снимке, даже тронул пальцем угол занавески, будто отодвинуть хотел, и с интересом спросил:

— Не любит фотографироваться, да? У меня бабушка такая. Кажется, только для паспорта ее и уговорили, а так — ни в какую. Прямо до скандала! У тебя фотографии мамы Нины, наверное, так и нет?

— А вот и есть! — Юлия как-то вдруг забыла, что ему, должно быть, совсем неинтересно рассматривать фотографии чужих людей и тем более — слушать о чужих людях. К тому же, оказывается, у него есть бабушка, которая в чем-то похожа на маму Нину. И вообще это, наверное, правильно, что почти с первого взгляда этот Виктор показался ей совсем не противным, даже вполне нормальным, а временами и вовсе симпатичным…

— Ух ты! — Виктор взял фотографию мамы Нины и опять удивленно засмеялся. — Они с бабушкой даже похожи! Только моя бабуля стриженая и с кудряшками… Слушай, а что это у твоей мамы Нины в руках?

В руках у мамы Нины на снимке было, конечно же, мокрое полотенце, свернутое в жгут. Каковым полотенцем она по обыкновению и замахивалась на снимающего, свирепо тараща глаза и сложив губы для своего обычного «У-уйди, кому говорю!».

— А ведь это полотенце! — радостно догадался Виктор. — Моя тоже все время полотенцем машет… Такая грозная — прямо не подходи! Ни разу никого не ударила… А что это она говорит? Моя всегда говорит: «Па-ашел отседо-ва!» Смешная…

Юлия радовалась, показывая ему фотографии и слушая его расспросы и рассказы, как радовалась бы, разговаривая с кем-нибудь своим — с папой, или Июлями, или самой мамой Ниной. Этот Виктор из другого мира был вполне нормальным и даже хорошим человеком, и у него была бабушка, похожая на ее маму Нину, а это уже кое о чем говорит. И эту свою бабушку он явно любил. И смотреть фотографии ему было интересно. И расспрашивать о тех, кто на этих фотографиях. И слушать ее рассказы о них. А она радовалась, вспоминая, рассказывая и представляя, как они все будут ее встречать, когда она вернется с целым баулом подарков, да еще с кассетой фильма о Канарах, да еще с полным кошельком…

Размечталась. Разболталась. Потеряла бдительность. И потому не сразу заметила, как что-то изменилось в разговоре и в том, как Виктор смотрел, и как спрашивал, да и сами вопросы были уже какие-то другие. Опять он будто что-то тайное выяснить хотел. Что-то такое, что она будто скрывает. Что он все-таки хочет выяснить? Спросил бы прямо. Не понимает она наводящих вопросов.

— Мне кажется, ты тут на себя почти не похожа. — Виктор очень внимательно всматривался в свадебную фотографию — единственную, которую удалось отпечатать с пленки, отснятой Павлом Игнашиным, почти вся пленка оказалась почему-то засвеченной. — Такое впечатление, что совсем другая девчонка загримирована под тебя. И маленькая какая-то…

Это что, опять наводящий вопрос?

— Это я, — сухо сказала Юлия и потянула фотографию из его рук. — Я, но десять лет назад. За такое время кто угодно может измениться. Здесь даже мама Нина — и то совсем другая. Десять лет, что ж ты хочешь.

— Ну да, ну да, — рассеянно согласился Виктор, не выпуская фотографию из рук и все так же напряженно высматривая в ней что-то. — Может быть, может быть… Муж тебя как куклу на руках держит. Он что, действительно такой большой был?

— Да, такой, — не сразу ответила Юлия и прислушалась, не заворочается ли в сердце глухая привычная тоска. — Ты же Сашку видел. В Москве меня провожал. Они близнецы.

— Ага, помню. — Виктор оторвался наконец от фотографии и теперь смотрел на нее опять как-то подозрительно. — Мне показалось, он старый.

— Сейчас ему сорок, — сказала Юлия. — Десять лет назад было тридцать. Ты это хотел узнать? По-моему, тридцать лет — это еще не совсем старость.

Виктор отвел взгляд, засмеялся, потер ладонью макушку и быстро сказал:

— И мне почти тридцать. Я вроде не совсем старый, а? Стой, не убирай фотографии. Ты мне о детях еще не рассказывала. Вот этот цыпленок — кто? Мальчик или девочка?

Цыпленком была Маша-младшая на руках у бабы Насти. Если бы он спросил о ком-нибудь другом… Или если бы он не назвал Машу цыпленком… Так Машу-младшую мама Нина сразу стала звать. Юлия тут же забыла свою настороженность и даже развеселилась опять, вспомнив, как Маша-младшая изумленно пела свое коронное «А-а-ах!», впервые увидев собственную фотографию. И она стала рассказывать обо всем об этом чужому человеку из чужой жизни, а потом — о Маше-старшей и о Павле Игнашине, за которого Маша-старшая в ноябре выйдет замуж, потому что в ноябре ей исполнится восемнадцать, а Павлу уже тридцать два, и это никакая не старость, к тому же еще пару лет назад всем было ясно, что они обязательно поженятся, как только Маша подрастет. Лучшего жениха в Хоруси нет, и Маша — невеста хоть куда: и умница, и красавица, и совершенно здоровая… Виктор слушал и рассматривал фотографии, особенно внимательно — ту, где две младшие группы чинно сидели на лавочках в саду под присмотром трех нянь и одной воспитательницы.

— Их что, родители никогда не забирают?

Родители? Господи помилуй, какие там родители… Иногда, правда, кое к кому из детей приезжали матери или бабушки, но редко и на пару часов. А у большинства детей если родители и были, то Юлия горячо надеялась никогда в жизни их не увидеть и уж тем более — не отдавать им в руки ребенка, пусть даже на время. Она прекрасно помнила, какими забитыми зверенышами попадали к ним в Хорусь почти все дети, какие диагнозы висели над их стрижеными головами, и была совершенно уверена, что девяносто процентов всех болезней ребенка — это его родители…

И об этом она тоже рассказывала Виктору, и уже не думала о том, интересно ему или нет, с профессиональной точки зрения уж точно было интересно, вон какие вопросы он задает… В этой своей лондонской клинике такого небось не видал. То есть всякое, наверное, видел — алкаши во всем мире олигофренов рожают. Но вряд ли в престижной клинике может оказаться сразу столько детей, которых с самого рождения загоняли в болезнь если не родные папочки и мамочки, так чужие тетеньки и дяденьки, в руки которых дети попадали Божьим попущением и судебным решением об опекунстве.

А потом от болезней разговор плавно перешел на врачей, и Виктор подробно повыспросил все о докторе Олеге, и Юлия с удовольствием рассказала все, что знала, про себя удивившись, зачем бы это Виктору знать, какого роста доктор Олег и брюнет он или блондин… Но, заговорив о докторе Олеге, никак нельзя было умолчать и о его хозяйственных начинаниях, приносящих интернату доход, без которого — хоть в прорубь головой… А заговорив о доходе, никак нельзя было умолчать и о том, что никакого самостийного дохода не хватит на ремонт старого дома, на мебель, учебники, одежду и медицинское оборудование, не говоря уж о лечении в специальных центрах — чтоб они провалились, какие деньги берут… В прошлом году восьмилетней Наде сделали операцию — у нее заячья губа была. За одну операцию и пребывание в клинике — весь доход от теплицы за год. Ну как вот так жить можно?

— Ты всегда все фотографии с собой возишь? — неожиданно спросил Виктор совсем не по теме разговора.

— Куда вожу? — удивилась Юлия. — Мне некуда их возить… Я вообще впервые за все эти годы из дому уехала.

Виктор смотрел на нее непонимающе и недоверчиво и наконец спросил:

— Почему?

Юлия вздохнула. Кажется, она достаточно всего наговорила, чтобы и так понятно было. Что тут еще объяснять…

— А куда мне ездить? И зачем? Да и дорого все это ужасно.

— Ну как, а отпуск… — Он хмыкнул и пожал плечами. — А потом — что значит «дорого»? По-моему, показатель качества жизни — не дорогие тряпки, а хороший отдых. Сейчас-то ты все-таки смогла путевку купить.

— Еще чего! Да если бы даже могла — все равно покупать не стала бы. Я ее выиграла.

— Как это? — удивился Виктор. — В лотерею, что ли?

— В конкурсе. Главный приз.

— Ой, как интересно. — Он оживился, заулыбался, задрал бровь, весело разглядывая ее лицо. — И что это за конкурс был? Спорим — конкурс красоты!

— Ну, в каком-то смысле, конечно, можно считать и так. — Она улыбнулась ему в ответ, принимая комплимент. — Но вообще-то это был скорее конкурс профессионального мастерства. Тоже в каком-то смысле.

— До чего же ты загадочная, Юлия, — сердито сказал Виктор. — Что хоть за конкурс такой? Или об этом даже говорить нельзя?

Вообще-то ей не хотелось об этом рассказывать. Почему-то она стеснялась того, что приходится выставлять свои тряпочки на продажу… Но еще меньше ей хотелось, чтобы он думал, что она выкидывает тысячи на какой-то дурацкий круиз, в то время как весь интернат копейки считает. И так она себя виноватой чувствовала. Лучше бы главным призом оказалась хорошая швейная машинка.

Виктор выслушал ее неохотные объяснения, повертел головой, вспоминая, с какой жадной завистью таращились бабы на тряпки Юлии, горячо одобрил приказ мамы Нины — непременно ехать в круиз, а потом опять стал спрашивать о доме, об интернате, о детях, о докторе Олеге, о бабе Насте, о Маше-младшей, о ближней рощице, об огороде, о братьях Июлях и о том, чем и как они помогают… Юлия рассказывала и опять радовалась, вспоминая всю свою жизнь в этом замечательном месте, в этой удивительной дыре, в этой сказочной глухомани на отшибе, и, рассказывая, жадно предвкушала возвращение, заранее наполняясь ощущением родного дома, и поэтому сначала даже не поняла, что спросил Виктор.

— Что ты сказал? — растерялась она.

— Что-то другое, — нетерпеливо повторил он. — Что-нибудь получше. Ты не пробовала поискать? С твоими данными можно найти работу гораздо престижнее. И, уж конечно, перспективнее. Ты что, всю жизнь в этой деревне собралась сидеть?

— Да, — помолчав, спокойно ответила Юлия. — Всю жизнь.

— Не понимаю. — Виктор растерялся и, кажется, рассердился. — Что тебя там держит? Что тебя там ожидает? Почему?..

Не понимает он. Чужой. Лондон он понимает. Ресторанную солянку за восемьдесят рублей понимает… Впрочем, что ей далась та несчастная солянка? У него вон ботинки за триста долларов и часы за полторы тысячи. Это он понимает. И престижная работа в престижной клинике, куда престижные не наши алкоголики за большие деньги помещают своих неудачных отпрысков, — Катька много чего ей об этом рассказала. Перспективная, стало быть, работа. Ее ожидают люди, без которых она не может жить. Ее семья, вот что ее там держит. Интересно, а его-то что ожидает? Ладно, наплевать. Не объяснять же всем и каждому, что да почему…

— Потому что там мой дом, — сказала Юлия с таким видом, будто была уверена, что он все равно не поймет.

Ну, вычислил он Юлию, ну и что? Легче ему от этого стало? Исчезла эта ее необъяснимая, почти мистическая власть над ним? Черта с два! Как бы не наоборот. Ко всему прочему возникло еще что-то вроде сочувствия, даже, можно сказать, жалости, хоть она всем своим невыносимо надменным видом всячески давала понять, что вот как раз в чьем-либо сочувствии, не говоря уж о жалости, нуждается меньше всего. Конечно, не такой он дурак, чтобы обнаруживать перед ней это сочувствие. Боже упаси. Взглядом заморозит и в землю втопчет. Но он-то знал, как ей было тяжко жить все эти годы в этом якобы СВОЕМ ДОМЕ. Должно было быть тяжко… С ее-то воспитанием, образованием, внешностью, с ее привычкой — с самого рождения, между прочим! — к совсем другому окружению, к совсем другому уровню… Он же видел фотографии этих ЕЕ ДЕТЕЙ. Ему и в анамнез смотреть не надо, чтобы понять, что с ними такое. Не со всеми, конечно. Но все равно, разве это работа для такой женщины, как Юлия? Безусловно, она жутко страдает. Конечно, никогда в этом не признается. С ее-то гонором! Впрочем, теперь понятно, откуда сам этот гонор взялся. Комплексы все это. Защитная реакция. Ах ты бедная моя девочка, за что же судьба с тобой так по-хамски себя ведет?

Но вот ведь что еще странно — почему Юлия не пытается ничего изменить? Виктор знал с десяток женщин, которые достигли очень даже заметных успехов — для женщин, конечно. А ведь никто из них не был и наполовину так красив, как Юлия, и на десятую часть — так умен. Хотя насчет женского ума — кто его знает, тут он не эксперт. Один его бывший однокурсник говорил, что наличие у бабы ума определить невозможно, поскольку если баба красивая — плевать, что там у нее в голове, а если баба страшная — тем более плевать… Наверное, это где-то как-то в какой-то степени не лишено… Но к Юлии не относится.

Или она все-таки пробовала вырваться из своей глухомани, но не сумела? Или там ее что-то держит, о чем она не говорит? Ну вот, пошли догадки по второму кругу. Расшифровал, называется.

Чертов круиз. В другой обстановке, наверное, было бы легче. А тут она вечно в толпе — просто невозможно протолкаться сквозь толпу всяких Гиви со товарищи. Впрочем, Гиви совсем неплохой пацан, только слегка избалованный. Да и вообще, Гиви ему не соперник. А кто ему соперник? А никто.

Тоже загадочно и даже ненормально. То есть это хорошо, что никто ему не соперник. Плохо то, что и он не соперник никому. Юлия абсолютно одинаково абсолютно не замечает абсолютно всех. Ну не то чтобы не замечает до такой степени, чтобы не разговаривать. Но вот как на нее глядят и как с ней говорят — этого в упор не видит.

До конца плавания четыре дня. Потом еще два дня в Англии, потом на самолет — и в Москву. А потом ее наверняка встретит какой-нибудь из этих братцев статуи Командора — и все кончится. Хотя чему кончаться-то? Ничего и не начиналось, по правде говоря. Несмотря на прилагаемые им титанические усилия. Семнадцать дней титанических усилий! А весь результат — один поцелуй вчера вечером. Ничего себе результат… Хорошо еще, что по морде не схлопотал. Хотя, с другой стороны, лучше схлопотать по морде, чем напороться на такую реакцию. Вернее — на такое полное отсутствие реакции. Будто ничего не произошло. И ведь не то чтобы Юлия сделала вид, что ничего не произошло… Для нее на самом деле ничего не произошло. Ветер подул. Чайка закричала. Музыку выключили. Он ее поцеловал. Явления одного порядка. Так, ничего особенного. Можно и не заметить. Можно тут же спросить, который час, сказать: «Спокойной ночи», повернуться и спокойно уйти.

А может быть, для нее это и на самом деле ничего особенного? В смысле — может быть, она тут каждый день со всякими Гиви целуется. А он, Виктор, семнадцать дней, как идиот, танцует на задних лапках вокруг да около. Да еще из-за каждого пустяка комплексует: ах, как бы Юлия не обиделась! А эта Юлия может преспокойненько проторчать полдня в своей каюте, и плевать ей, что люди волнуются.

Что к завтраку не вышла — это ладно, это с ней и раньше раза три случалось. Но что сегодня опять за капитанским столом обедала — это уже демонстрация. Интересно, демонстрация чего — независимости, что ли? Может быть, не так уж безразличен ей его вчерашний поцелуй, если сегодня весь день она явно прячется…

Все, хватит теорий. Что он, в самом деле, трясется, как восьмиклассник перед первым свиданием. И нечего вздрагивать каждый раз, как только кто-нибудь упоминает ее имя…

— Алан, что ты сказал?

— Я сказал: ты второй коньяк пьешь, — повторил Алан, глядя на Виктора чуть ли не подозрительно. — Я удивился. Что-то случилось?

— Нет, ты что-то про Юлию сказал. — Виктор нерешительно заглянул в бокал и с отвращением сделал еще один глоток.

— Юлия выиграла двести долларов в рулетку. А Кэт проиграла пятьсот. — Алан отобрал у него бокал и поставил на стойку бара. — Мы в казино были. Хотели идти с тобой. Кэти тебя не нашла… Ты поссорился с Юлией?

— С какой стати? — не очень натурально удивился Виктор. — Ничего я не поссорился. Ты мне лучше скажи: почему это, когда Катьке что-нибудь принести-отнести надо, особенно если что потяжелее, так она меня обязательно находит? А как в казино — так меня сразу нигде и нет!

— Кэти искала, — возразил Алан. — Потом сказала: «Наверное, у него свидание, не будем мешать». И Юлия сказала: «Правильно, не надо мешать…»

— Катька что, при Юлии про свидание ляпнула? — ужаснулся Виктор.

— Она… да. Это было нельзя?

— Да при чем тут свидание! Да какие у меня могут быть свидания?! Да что же это Катька несет что попало?! — заорал Виктор.

— Не могут быть свидания? — преувеличенно удивился Алан. — А почему?

Алан над ним смеется, вот что. Все над ним смеются. И правильно делают, он это вполне заслужил. Наверное, и Юлия над ним смеется.

Все, хватит. На дворе не семнадцатый век, между прочим. И какой бы классной дамой она ни была, но, по крайней мере, тоже уже не школьница. Не говоря о том, что замуж она выходила вообще десять лет назад. И семнадцать дней — вполне достаточный срок, чтобы… чтобы что? Не важно. Выясним. Вот прямо сейчас пойдем и выясним.

— Алан, я очень пьяный? — Виктор встал, вытянулся во весь рост и расправил плечи.

Алан с интересом посмотрел на него, потом вынул из кармана монету и подбросил ее высоко и немножко в сторону. Виктор метнулся, выхватил монету из воздуха и довольно кивнул:

— Я не очень пьяный… Скажи Катьке, чтобы она меня не искала.

— Кэти пошла спать, — сообщил Алан, поднимаясь. — Я тоже пойду спать. Уже поздно.

— Очень верное решение, — одобрительно отозвался Виктор. — Спокойной ночи. Правда, как поздно уже…

Всю дорогу до ее каюты он почти бегом пробежал. Потому, что нынче вам не семнадцатый век. И потому, что мы уже взрослые люди. И потому, что если она забыла, как он вчера ее поцеловал, так он сейчас напомнит. И уж на этот раз заставит ее как-нибудь отреагировать.

Перед дверью ее каюты он простоял столбом минут пять, прежде чем решился постучать. Юлия открыла сразу, даже не спросив, кто это приперся в полночь. Будто ждала кого-то. Наверняка не его — вон как удивилась.

— Ты? — Юлия стояла перед ним, машинально поплотнее стягивая полы своего необъятного желтого халата и не обнаруживая ни малейшего желания позволить ему войти.

— А ты кого-то другого ждала? — Виктор шагнул через порог, заставляя ее отступить, закрыл за собой дверь и повернул ключ в замке.

Она с непроницаемым лицом проследила за его действиями, помолчала и спокойно сказала:

— Я думала — Катя пришла. Она обещала, и я ее жду. Катя сейчас придет.

— Не придет. — Виктор пошел к ней, протягивая руки и неотрывно глядя в ее глаза, краем сознания отмечая, что вид у него сейчас совсем не тот, что может вызвать доверие и симпатию, но уже ничего с собой поделать не мог, потому что Юлия была перед ним в свободном халате и с полураспущенной косой, с черными-черными круглыми глазами, с нежными розовыми губами, сложенными в неодобрительную гримаску. — Катька не придет. Она давно спит. Все спят… А ты почему не спишь?

Она, кажется, не слушала его и все отступала и отступала от его рук и его взгляда, но не такой уж большой оказалась ее самая большая на теплоходе каюта, и Юлия наконец наткнулась на край кровати, невольно села и вдруг испуганно сказала:

— Ты зря пришел.

— Разве? — Виктор опустился перед ней на пол, обхватил руками ее ноги и уткнулся лицом в ее колени. — Ты так не думаешь… Скажи, что ты так не думаешь, Юлия.

— Что ты хочешь? — Она попыталась оттолкнуть его голову, а он тут же поймал ее руку губами.

— Тебя. Давно. Неужели не ясно?

— Это мне ясно. — Юлия говорила очень спокойно, но он слышал, как трепыхается ее сердце — почти с той же сумасшедшей скоростью, что и его собственное. — Мне все ясно. Неясно одно — зачем?

— Не знаю. И знать не хочу. — Виктор быстро поднялся, потянул Юлию за руки, заставляя тоже подняться, и жадно обнял ее, крепко прижимая к себе, отыскивая губами ее губы, нашаривая ворот ее халата и переставая вообще что-либо соображать и ощущать, кроме головокружительного ощущения ее тепла, вкуса и запаха.

Юлия вдруг забилась в его руках, возмущенно замычала и сильно толкнула его в грудь сжатыми кулаками. Виктор оторвался от ее губ, но из рук не выпустил, наоборот — обнимал все сильнее, совершенно не замечая ее сопротивления и бормоча что-то даже самому себе непонятное.

— Ты пьяный! — с трудом переводя дух, крикнула Юлия. — От тебя водкой пахнет!

— Нет. — Виктор запустил пальцы в ее волосы, придерживая ладонью ее затылок, и попытался опять поймать губами ее мягкие горячие губы. — Это не водка… Это коньяк… Чуть-чуть, граммов пятьдесят.

— Вполне достаточно, чтобы родить дебила, — зло сказала Юлия, отчаянно выкручиваясь из его рук.

— Родить? Нет, ты не бойся. — Виктор облегченно засмеялся, решив, что понял причину ее сопротивления. — Никакого ребенка не будет… Я предусмотрел… то есть…

Юлия сильно укусила его в плечо, отчаянно рванулась и сумела-таки вырваться. Она даже не отступила от него ни на шаг, стояла почти вплотную — растрепанная, в полураспахнутом халате, с черными мрачными глазами — и улыбалась. Это была очень надменная и очень злая улыбка.

— Предусмотрел, значит, — сказала она чужим голосом, брезгливо разглядывая Виктора. — Ну-ну. Предусмотрительный… Не будет, значит, ребенка… А тогда зачем вообще все это?..

— То есть как… — Виктор никак не мог прийти в себя и все думал только о том, как опять обнять ее и закрыть ей рот своими губами, чтобы не было всяких лишних слов, на которые что-то отвечать нужно. Не в том он сейчас состоянии, чтобы вести осмысленный диалог. — Ты что — обиделась? Ну да, не очень романтично… Многие женщины не хотят детей… Тем более — вот так, случайно… Я просто подумал, что ты беспокоишься. А, черт! Юлия! Что происходит?

Она стояла перед ним с неподвижным лицом, запахивала халат, туго завязывала пояс и, похоже, думала уже совершенно о чем-то другом, о чем-то далеком и никак с ним, Виктором, не связанном. Потом повернулась и пошла к столу, принялась искать что-то в ящиках, уже совершенно не обращая на Виктора внимания, вообще будто не замечая его, будто забыв о нем…

— Юлия, — растерянно позвал он. — Ты на меня сердишься? Я тебя чем-то обидел?

Она обернулась, скользнула по нему отсутствующим взглядом, задвинула один ящик стола, выдвинула другой и снова принялась что-то искать.

— Ты иди, — наконец равнодушносказала она, не отрываясь от своего жутко важного занятия. — Ты иди себе, пока трамваи ходят. Может, не все еще спать легли — найдешь кого-нибудь.

— Не уйду. — Виктор опять шагнул к ней, лихорадочно придумывая способ, как все исправить. Знать бы еще, почему все так неудачно получилось… — Юлия, ты не можешь вот так со мной… То есть ты должна была знать, как я к тебе отношусь…

— И как же ты ко мне относишься? — Она смотрела на него так, будто спросила что-нибудь вроде «который час».

— А ты не догадываешься? — Виктор вдруг почувствовал себя так, будто его спросили, который час, а он у себя часов не обнаружил.

— Догадываюсь. — Юлия вздохнула, помолчала и нетерпеливо сказала: — Ты все-таки уходи, наконец. Я спать хочу, а мне еще много сделать надо.

И он ушел. Злой, раздраженный, обиженный, абсолютно ничего не понимая и клятвенно пообещав себе больше никогда, никогда, никогда не только не подходить к этой Юлии ближе чем на сто метров, но даже и не смотреть в ее сторону, даже и имени ее не упоминать. И очень хорошо, что осталось всего несколько дней до конца этого плавания. У него еще почти целый месяц свободный, и в Москве он найдет кого-нибудь получше. Какую-нибудь жизнерадостную дурочку, не обремененную пуританским воспитанием. Хорошо бы, если бы веселая дурочка оказалась полненькой блондинкой с короткой стрижкой.

Виктор полночи проворочался без сна, старательно представляя распущенную блондинку с короткими кудряшками вокруг ярко намазанной порочной мордашки. А когда он наконец заснул, то сразу увидел сон: Юлия накрывала на стол в какой-то большой, совершенно не знакомой Виктору кухне, двигаясь бесшумно и стремительно, как ящерка, а за столом на высоком табурете очень тихо сидела очень маленькая девочка — черноволосая, черноглазая, с чопорно сжатыми розовыми губками и пристальным, серьезным, немножко мрачноватым взглядом.

Ах, мама Нина, знала бы ты, до какой степени беспочвенны твои надежды на этот дурацкий круиз… Впрочем, лучше бы тебе этого не знать. Страшно представить, что было бы с мамой Ниной, если бы она узнала об этой безобразной, непристойной, грязной, оскорбительной, унизительной… в общем, об этой поганой сцене. Тут уж мокрым полотенцем не обошлось бы.

Юлия часа два валялась в темноте, стараясь уснуть, и все больше злилась, вспоминая новые подробности вечера. Это надо же было так растеряться! Давным-давно ясно было, к чему дело идет. Да этот Виктор, честно говоря, и не скрывал своих намерений. Намерения! И слово-то какое противное. Впрочем, дело не в словах, не в намерениях Виктора и даже не в самом Викторе. Дело в ней самой. Могла бы давно и очень решительно задушить в зародыше даже саму его мысль о всяких там намерениях. И не надо делать вид, что можно было рассчитывать на что-то другое. На что-нибудь нормальное. Человеческое. Красивое…

А кто сказал, что она рассчитывала на всякое такое? И не только не рассчитывала, но даже не думала, не надеялась и не мечтала. Или мечтала?.. Нет. Она прекрасно осознает собственный статус и с самого начала видела, что Виктор из себя представляет… Что все они из себя представляют. Разные миры. Разные породы. Разные орбиты. А разные орбиты никогда не пересекаются. Если не считать тех случаев, которые кончаются катастрофой. А зачем ей катастрофы? Юлия еще немножко повалялась, без всякой надежды ожидая сна, потом все-таки встала, зажгла свет и вцепилась в свое шитье как в единственно разумный в данных обстоятельствах вид деятельности. И привычная, размеренная, неторопливая работа, как всегда, быстро успокоила смятение в душе и разброд в мыслях. А правда, что уж такого случилось-то? Почему ты, классная дама, так бесишься? Может быть, как раз потому, что ничего не случилось? То-то. И давайте не будем возвращаться к прошлому. Давайте немножко попланируем будущее. Хотя бы ближайшее. Например, завтрашний день. Утро. Встретиться-то с ним все равно придется. И как ему в глаза глядеть?

Спокойно. Почему это она должна думать, как глядеть в глаза Виктору? Это он пусть думает, как ей в глаза глядеть. Хотя, судя по всему, для него это вполне рядовой эпизод. Он даже не осознает, до какой степени все это пошло и убого…

Опять она распереживалась. Лучше думать о чем-то хорошем. О том, например, сколько всякого добра она привезет домой. И денег. Целую кучу денег! Катерина неделю назад с азартом рылась в ее чемодане и наткнулась на вышитый костюмчик. Примерила — и тут же выпрашивать начала. Юлия пока якобы раздумывает. Цену набивает. Надо думать, хорошую цену набьет — Катерина прямо землю роет… Ладно, хотя бы с точки зрения доходности этот дурацкий круиз оказался не таким уж и дурацким.

И от этих приятных мыслей Юлия постепенно развеселилась, отложила шитье, погасила свет и наконец-то привычно быстро нырнула в сон, не успев даже пожелать себе, чтобы хоть сегодня ничего не приснилось.

Ей все-таки что-то приснилось. Но не тот взрыв, и крик, и страх, и тоска, а что-то совсем другое. Что-то незнакомое и нестрашное, даже, кажется, веселое, но все равно что-то смутно тревожащее. Тревожащее, может быть, потому, что она совершенно не помнила сна, даже хотя бы кусочками, хотя бы намек на сюжет — просто ощущение новизны, неизвестности и неясной радости. Наяву похожее состояние она испытывала, когда ребенок, которого записали в безнадежные, начинал выплывать из этой безнадежности в нормальную жизнь. Может быть, ей Маша-младшая снилась? Интересно, сколько слов она уже говорит… Ну ничего, до встречи осталось не так уж много времени, скоро она сама все увидит, и услышит, и поцелует сопливый Машкин нос, и обнимет тощие плечики мамы Нины, и нарассказывает всем-всем-всем всяких глупостей.

Юлия шла на завтрак в замечательном расположении духа, в таком распрекрасном настроении, что даже ни разу не вспомнила вчерашнее происшествие, поэтому напряженный, тревожный, какой-то ожидающий взгляд Виктора стал для нее неожиданностью. Неприятной неожиданностью. Он что — теперь до самого конца зверем на нее смотреть будет? Ладно, наплевать. Конец не так уж и далек. И вообще, нечего нервничать из-за каких-то там взглядов чужого человека.

— Доброе утро, — как можно приветливее сказала Юлия, садясь на свое место. — А Катя и Алан почему опаздывают?

Виктор моргнул, открыл рот, чтобы что-то сказать, но опять закрыл, сидел, глядя на нее то ли нерешительно, то ли испытующе, тер ладонью затылок — волосы-то как у него отросли! — и молчал.

— Что-то случилось? — спросила Юлия исключительно ради поддержания вежливой беседы. И тут же чуть язык не прикусила — угораздило же такое ляпнуть! Он может подумать, что это провокация. — Я имею в виду Катю и Алана… То есть их отсутствие…

— Юлия… — Виктор отвел глаза, хмурясь, покусал губы и опять уставился на нее. — Послушай. Нам бы поговорить надо, как ты думаешь?

— Конечно, — вежливо согласилась она. — Пожалуйста. О чем?

— Ну, как… — Он запнулся, кашлянул и опять отвел глаза. — Как-то все неудачно получилось… Наверное, я что-то не так сделал… Ты обиделась, да? Я не понимаю… Я тебе сказать хотел… А, черт, вон Катька прется. Слушай, не убегай от меня после завтрака, а? Давай хоть на палубе побудем. Мне сказать тебе надо…

— Привет! — Катерина подлетела, по обыкновению, с такой скоростью, будто за ней собаки гнались. — Чем нынче кормят? Вить, что это ты надутый какой-то? Живот болит?

— Доброе утро, Катюш. — Юлия с улыбкой обернулась к Катерине и окинула ее одобрительным взглядом. — Ты сегодня такая нарядная… Почему Алан есть не идет?

— Бритву найти не может, — жизнерадостно сказала Катерина. — Найдет — побреется, не найдет — бороду отпускать будет. Представляешь? Кошмар!

— Алану борода пойдет, — предположила Юлия. — Художник должен быть с бородой.

Виктор слушал их болтовню с таким видом, будто они говорили на незнакомом языке, а он пытался понять тайный смысл сказанного. Он не отрывал напряженного взгляда от лица Юлии, и она с трудом подавляла инстинктивное желание пригладить волосы или заглянуть в зеркало — не испачкано ли чем-нибудь лицо. Даже Катерина в конце концов заметила странность его поведения и с раздражением напала на него:

— Вить! Да что хоть с тобой сегодня? С похмелья, что ли?

Виктор мельком глянул на нее, опять уставился на Юлию и виновато сказал:

— Я вчера правда не больше пятидесяти граммов коньяка выпил. Честное слово. Алан может подтвердить… От этого разве пьянеют?

Юлия чуть не подавилась омлетом, осторожно положила вилку и опустила глаза. Катерина замерла с открытым ртом, с внезапным интересом уставилась на брата и зловеще поинтересовалась:

— Так. И что же ты натворил после того, как не опьянел?

— Да ничего я не натворил, — неуверенно ответил Виктор, все так же глядя на Юлию. — И я правда не пьяный был…

— Юль! — Катерина повернулась к Юлии с видом следователя по особо важным делам. — Он что, обидел тебя? Я этому гаду всю морду…

— Алан идет, — обрадованно сказала Юлия. — Без бороды, но с камерой.

Катерина тут же переключилась на Алана и загалдела что-то о тех, кто сам всегда все теряет, а потом сваливает на других, и Виктор успел потихоньку сказать Юлии:

— Ты со мной поговоришь?

Она не успела ничего ответить, потому что подошел Алан и тут же стал излагать план мероприятий на весь день. План предполагал участие Юлии в соревнованиях по настольному теннису и одновременную съемку вышеозначенных соревнований с целью последующего включения пленки в фильм о круизе. Виктор сидел и психовал.

— Конечно, — согласилась Юлия с готовностью. — Я поиграю. И попозирую. Попозже, ладно? А то уже Виктору пообещала полчаса после завтрака.

— Час, — быстро вставил Виктор, тут же преисполнившись радостной надежды. — Не меньше часа. Или даже больше.

Катерина опять подозрительно уставилась на него, и Алан посмотрел что-то уж очень внимательно, но Виктору было уже наплевать на их взгляды — Юлия пообещала ему встречу. Можно сказать, свидание. Принародно. Торжество у него просто на лице было написано, и Юлия опять невольно затревожилась: знать бы заранее, о чем он будет говорить. И как говорить. И вообще, зачем ему это надо — говорить с ней о чем-то. Поговорили уже…

Они сидели в шезлонгах у бассейна и молчали. Юлия нервничала, ожидая начала обещанного разговора, но потом мысленно обругала себя, приказала немедленно успокоиться, плюнуть на все и загорать. И главное, первой не заговаривать. Вот и молчала.

— Юлия… — Виктор не смотрел на нее, и это было хорошо, потому что от его голоса она вздрогнула. — Юлия, я тебе совсем не нравлюсь?

Ну и какого ответа он ждет? Детский сад какой-то, честное слово. Она помолчала, вздохнула и честно ответила:

— Ты мне очень нравишься. Правда. Гораздо больше, чем… чем многие другие.

— Угу, — хмуро буркнул Виктор. — Гораздо больше, чем банкирский сынок, и гораздо меньше, чем Гиви. Так?

— Нет, — сухо сказала Юлия. — Конечно, не меньше, чем Гиви. Ты именно об этом хотел поговорить?

— Ты со мной как с придурком! — Виктор перевел дух, помолчал и признался уже гораздо сдержаннее: — Я при тебе теряюсь. И чем дальше — тем больше. Глупо, да? Сначала все вроде так хорошо было… Может быть, ты все-таки что-нибудь скажешь?

— Что именно я должна сказать? — рассеянно спросила Юлия, которая все это время для сохранения душевного равновесия сидела и старательно вспоминала тонкую шею и прозрачные оттопыренные уши Маши-младшей.

Виктор вскочил, пробежался перед ней туда-сюда несколько раз, потом опять сел и заговорил уже совсем другим тоном — деловитым и подчеркнуто бесстрастным:

— Юлия. У меня предложение, которое тебя должно заинтересовать… — Он подождал ее реакции, не дождался и продолжил: — У меня есть возможность устроить для тебя такой же контракт, как у меня… В смысле — работу в нашей клинике. На год, как минимум. Это не очень сложно. У меня кое-какие связи есть, и Алан может помочь…

— Зачем? — удивилась Юлия.

— Что значит — зачем? — тоже удивился Виктор. — Совершенно другой уровень, другие возможности, перспективы какие… Это же ясно.

— Нет, — сказала она мягко. — Спасибо, я очень… польщена таким предложением, но не хочу.

— Почему? — растерялся Виктор.

— Что значит — почему? — с его недавней интонацией сказала Юлия. — Не хочу, потому что мне этого не надо. Мне это не интересно. Это все из другой жизни и в мои планы не входит.

— А что входит в твои планы? — Он вскочил и опять забегал взад-вперед, ероша ладонью отросшие на макушке волосы. — Этот твой деревенский интернат входит в твои планы?

— Ага. — Она встала, подхватила с шезлонга халат и отвернулась, собираясь уходить. — Мой интернат входит в мои планы.

— Подожди. — Виктор подошел к ней сзади, взял за плечи и наклонился, прижимаясь щекой к ее щеке. — Юлия. Мы бы там вместе работали. Я так мечтал…

У нее вдруг сжалось сердце, и пришлось считать до десяти, чтобы, чего доброго, не зареветь. И почему этот аргумент он приберег напоследок? Да потому, что этого аргумента у него сначала вообще не было. Мечтал он, видите ли… Что-то никакой мечтательности она в нем раньше не заметила. Такой деловой все время был! Такой уверенный! И предусмотрительный… Юлия резко шагнула вперед, высвобождаясь из его рук, и, не оглядываясь, сказала:

— Я не уверена, что нам надо работать вместе. Кроме того, я вполне довольна своей работой… Извини, меня Алан с Катей ждут. Я поиграть обещала, а потом еще дела кой-какие накопились. Я пойду, да?

И она пошла, изо всех сил стараясь не оглядываться и не представлять себе такую невозможную, такую несбыточную, такую фантастическую, такую реальную картину: она и Виктор вместе ранним сумрачным лондонским утром садятся в машину и едут на работу, по дороге болтая о всяких глупостях и хохоча неизвестно почему. Потому что Виктор ужасно смешной, вот почему. Ничего, он найдет с кем вместе ездить на работу. А больше ему ничего и не надо…

Все последние дни Виктор не отходил от Юлии ни на шаг. Загорала она в шезлонге у бассейна — он сидел рядом, смотрел на нее и молчал. Перетряхивали они с Катькой свой гардеробчик, оживленно обсуждая всякие там расцветки и фасоны, совершенно не обращая внимания на Виктора, — он сидел где-нибудь в уголке каюты, смотрел на Юлию и молчал. Утыкалась она в свое бесконечное шитье, или позировала Алану, или читала какой-то английский роман, или даже разговаривала с Гиви — Виктор всегда находился где-нибудь поблизости, всегда смотрел на нее, всегда молчал.

Он и сам понимал, что это глупо — сидеть, смотреть и молчать. Но сказать ему было нечего. Все, что мог, он уже сказал. Да и без слов все ясно было. Всем. Даже тактичный Алан и тот осторожно намекнул, что поведение Виктора вызывает живой интерес окружающих. А Катька вообще посоветовала не корчить из себя параноика. А другие, надо думать, просто хихикали, наблюдая этот острый приступ сомнамбулизма. Ну и черт с ними со всеми! Для него не существовало никого, кроме Юлии. Спокойной, безмятежной, равнодушной Юлии, для которой он, кажется, не существовал. И ведь не то чтобы она его демонстративно не замечала… Очень даже замечала, говорила с ним приветливо, доброжелательно, вежливо… Безупречно вежливо. Как со всеми. Уж лучше бы и правда демонстративно не замечала.

Он уже даже и не злился. Он впал в разнузданную меланхолию с намеком на ступор и совершенно не представлял, как из этого состояния выйти. То есть как врач представлял, конечно, даже совершенно точно знал, но в этой ситуации он не был себе врачом. Впрочем, и пациентом он себе не был. Он был себе наглядным примером того, к чему может привести запущенный случай внезапного интереса к молчаливой девчонке с мрачными глазами, которая к тому же никакого интереса к его особе не проявляла. Патология, знамо дело. Виктор это уже давно понял, давно с этим смирился и только слабо надеялся, что это не перейдет в хроническую форму. А то даже подумать страшно, что с ним будет… Рядом с кем он будет сидеть, на кого он будет смотреть, для кого он будет молчать, когда наступит момент прощания? Причем — навсегда… Нет, лучше об этом вообще не думать. Лучше держаться проверенной народной мудрости: все проходит, пройдет и это. Ничего, подождем. Переживем. Выдержим. В конце концов, он взрослый человек, умный и образованный, перспективный, профессиональный и все такое. Не какой-нибудь молодой Вертер с его страданиями.

Виктор почти не помнил, как прошли последние дни этого проклятого круиза. Помнил только то, что говорила и делала Юлия, и ее глаза, и ее улыбку, и движения, и запах. И как она обняла капитана, прощаясь, а тот быстро перекрестил ее вслед украдкой и смущенно усмехнулся, поймав взгляд Виктора. А потом, в аэропорту, Юлия, прощаясь, обняла Алана, и Алан что-то кричал ей вслед по-английски, а Катька хлюпала и размазывала по щекам тушь с ресниц. Это Катька-то, а? Кто бы мог подумать. А потом, в самолете, Виктор сидел через проход от нее, смотрел, как она спит, и придумывал, что ей скажет, когда она проснется. Но ничего не придумал и сам нечаянно заснул.

А потом вдруг как-то очень быстро и непоправимо наступил тот самый момент прощания, самый последний момент, когда уже поздно что-то придумывать, что-то говорить и что-то делать, и опять какой-то брат мужа налетает, как стихийное бедствие, и хватает ее в охапку своими огромными лапами, и гудит над ее головой, как пароход в тумане, и подхватывает ее багаж, и вот сейчас она исчезнет навсегда, а он, Виктор, останется смотреть ей вслед. И молчать. Юлия. Юлия Июль. Что же это такое получается? Значит, прав тот смешной печально-ласковый старик: такие женщины рождаются для того, чтобы мы встретили их однажды, а потом помнили всю жизнь. Вся жизнь — это очень долго. Он не заслуживает пожизненного наказания.

— Витя. — Юлия стояла перед ним, смотрела на него внимательно и ожидающе, а он испытал чуть ли не потрясение, услышав свое имя из ее уст. — Витя, мы даже не попрощались. Я тебе что-то сказать хотела… Помнишь, ты мне визитную карточку давал? Я ее… э-э… потеряла. У тебя еще есть?

— Да! — горячо сказал Виктор. — Да, да, да… Сейчас! Я сейчас найду… Ты мне позвонишь, правда? Я еще целый месяц в Москве буду, днем, правда, на работе, но вечерами всегда дома… И по утрам… Всегда! Позвони, а? Я ждать буду.

Он лихорадочно искал визитки, суетился, ронял ключи, черные очки, какую-то мелочь, расплодившуюся в карманах, а она молча ждала, внимательно и серьезно наблюдая за его суматошной деятельностью, и этот брат ее мужа ждал неподалеку, хмурясь и сверля его подозрительным взглядом.

— Вот. — Виктор нашел наконец бумажник, вынул несколько визитных карточек и протянул ей. — Возьми все, ладно? А то вдруг потеряешь одну…

— Не потеряю. — Она взяла визитку, сунула ее в сумочку и опять подняла на него внимательные серьезные глаза. — Все, мне пора, Сашка ждет. Будешь в Англии — передавай привет Алану и Кате. Прощай.

Он стоял и смотрел ей вслед, а она шла рядом с этим своим вечным братом мужа, не оглядываясь, уходила от него навсегда… Что же делать-то, а? Что же теперь делать?

— Что делать, что делать… — рядом с ним как-то вдруг оказался Гиви, стоял и тоже смотрел вслед Юлии. — Теперь ничего не поделаешь.

Виктор непонимающе глянул на него, не сразу сообразив, что разговаривал сам с собой вслух.

— Такие, как она, не для нас, — сказал Гиви, поймав его взгляд.

— А для кого? — неприветливо поинтересовался Виктор, разглядывая этого крутого пацана. «Не для нас»! С кем это он себя сравнивает?

— Не знаю. — Гиви мрачно пошевелил широкими черными бровями и вздохнул. — Не для нас. Такие, как она, для настоящей жизни.

— Ну ты даешь! — поразился Виктор, с интересом уставясь на этого сопливого философа. — А что такое настоящая жизнь, ты знаешь?

— Нет, — с достоинством признался Гиви. — Если бы знал, так не махал бы сейчас ей ручкой…

— Слушай, тебе сколько лет? — Виктор неожиданно понял, что не испытывает к Гиви никакой ревности, что смотрит на него с сочувствием и даже с симпатией.

— Двадцать четыре. — Гиви опять вздохнул и взялся за свою дорожную сумку. — А что? Ты думаешь, я для нее сильно молодой?

— Я думаю, ты для своего возраста сильно умный, — невольно улыбнулся Виктор. — В кого ты такой умный уродился?

— У нас в роду все такие, — гордо сказал Гиви, улыбаясь в ответ на улыбку Виктора. — Когда мне стукнет сто двадцать, я буду такой же мудрый, как мой прадед.

— Знаешь, я тебя сначала за бандита принял, — признался Виктор неожиданно для себя.

— А я тебя — за банан жареный, — мстительно ответил Гиви.

Они помолчали, улыбаясь друг другу, потом пожали друг другу руки и молча разошлись.

И почему так всегда получается? Чтобы понять о человеке что-то правильное, обязательно нужен момент прощания, самый последний момент, когда уже ничего не исправишь… Разве только признаешься себе, что сам дурак. Такие, как она, — для настоящей жизни. Это надо же так сформулировать! До сих пор Виктор был более чем уверен, что его-то жизнь — самая что ни на есть настоящая. А стоило постороннему мальчишке, в роду которого сплошь мудрецы, сказать несколько слов, и Виктор тут же впал в сомнение. Не хватает ему неприятностей, чтобы теперь еще и думать, чем же его жизнь может не подходить Юлии.

В квартире было душно, пыльно и одиноко. Виктор бросил сумку прямо на пол, открыл окно, поставил чайник на плиту, включил телевизор, проверил автоответчик — ни одного звонка, никому он на фиг не нужен… Свалился на диван и стал уныло ждать, когда все это кончится. Хотя что именно должно кончиться, он не вполне ясно представлял. Ну, не важно. Главное, что все это должно кончиться, чтобы могло начаться что-то другое. Например, позвонит Юлия, и…

От телефонного звонка у него чуть сердце не остановилось. Он метнулся к телефону, как вратарь на мяч, в спешке выронил трубку, тут же испуганно подхватил ее, ударившись лбом о край стола и попутно смахнув на пол телефонный справочник, но даже не заметил всего этого, а торопливо и чересчур громко закричал в трубку:

— Да, да, я слушаю! Это я!

— Да что ты? — Ехидный голос бабушки несколько привел его в чувство и вызвал стыдное разочарование. — Это ты! Кто бы мог подумать… Приехал, значит. А чего не объявляешься?

— Здравствуй, бабуль. Чего ты на меня насыпалась? Я только-только вошел…

— Во-первых, не ври, выпорю. Во-вторых, мог бы и сразу к нам. Мать столько всего наготовила… Она с работы часа через два придет. Успеешь добраться?

Он и за час добрался бы. Если бы не обещание Юлии позвонить. Как он может сейчас уйти? Она позвонит — а его дома нет. Второй раз звонить она ни за что не будет, уж что-что, а ее характерец он уже успел изучить. И Виктор долго, многословно и, как сам понимал, совершенно неубедительно объяснял бабушке, почему сегодня прийти никак не может, лучше он придет завтра, в крайнем случае — послезавтра… Нет-нет, у него все в порядке, и он ужасно соскучился, и всяких подарков привез, и кассету от Катьки и Алана, и расскажет всего семь верст до небес… Но потом.

— А ну тебя, — наконец рассердилась бабушка. — Мы к тебе сами вечерком приедем. Или и этого нельзя?

— Можно! — обрадовался Виктор. — Приезжайте, конечно! С пирогом, да? Бабуль, я тебя ужасно люблю, я тебе не говорил? Ты как — здорова? Ничем не маешься?

— По твоему профилю у меня заболеваний не наблюдается, — ехидно ответила бабушка и, попрощавшись, повесила трубку.

Это очень хорошо, что мама с бабушкой к нему придут. Надо хотя бы пыль смахнуть, посуду помыть, душ принять… Заняться хоть чем-нибудь, а то совсем невыносимо ждать телефонного звонка, валяясь на диване и ни о чем больше не думая. И Виктор стал заниматься хоть чем-нибудь, постоянно прислушиваясь… Даже под душ влезть не решился — вода шумит, и вдруг он из-за этого звонок не услышит.

А потом пришли мама и бабушка, и была радостная суета, и праздничный ужин, который они принесли с собой — все, от его любимого супа с клецками до буханки хлеба, пачки соли и пакетика чая. В расчете на то, что у него в доме сейчас наверняка и старого сухаря нет. И они все долго сидели, пили-ели, говорили, смотрели кассету от Катьки и Алана, а Виктор все прислушивался… А потом мама и бабушка ушли, он остался один, попытался было заняться грязной посудой, но через две минуты свалился на диван и опять принялся ждать звонка.

Он так и уснул, не раздевшись и не выключив свет в комнате, поэтому, когда проснулся, то сначала не понял, сколько времени проспал, и страшно испугался, представив, что во сне мог и не услышать звонка…

И тут же зазвонил телефон.

— Да, — сказал он с надеждой. — Я слушаю.

— Я вспомнила, что хотела тебе сказать. — Голос Юлии был немножко чужой. Из-за телефона, наверное. — Я хотела сказать, что у тебя действительно очень красивые волосы… Когда отросли, конечно. Ты зачем их так коротко стрижешь?

— Да я в первый раз, — виновато сказал Виктор. Господи, о чем хоть они говорят? Бред какой-то. — У меня как раз всегда очень длинные были… Мой нынешний шеф — страшная зануда, все время приматывался, что врач — это не звезда эстрады, что надо соответствовать… Ну, все такое. Вот я и обстригся. Наголо.

— Ну и как шеф, доволен был? — с интересом спросила Юлия.

— Вообще взбесился. — Виктор заулыбался, почувствовав улыбку в ее голосе. — Неделю со мной через других людей общался… Юлия. Давай мы сегодня встретимся, а? Я тебя с моими познакомлю. Тебе бабуля понравится, я знаю. Она — вылитая твоя мама Нина. Они — в смысле бабушка и мама — вчера ко мне приходили. Юлия! Нам обязательно встретиться надо!

— У меня поезд через двадцать минут, — помолчав, сказала она немножко виновато. — Я тебе вообще-то с вокзала звоню. Я еще сказать хотела… Ты не обижайся на меня, ладно? Ты хороший. Ты мне очень нравишься. Ты мне сразу понравился, наверное. Сейчас я могу это сказать, потому что по телефону, и в последний раз, и мы никогда не увидимся. А так не смогла бы. Я страшная трусиха, да?

— Юлия, — сказал он с отчаянием. — Юлия Июль. Тогда почему все так вышло?

— Все равно ничего бы не вышло, — опять помолчав, сказала она. — Слишком у нас жизни разные.

— Разве у меня жизнь не настоящая? — сказал он, а потом только вспомнил, что она не слышала этих слов Гиви и вряд ли поймет, что он имеет в виду.

— У тебя жизнь настоящая, — ответила она. — Но твоя жизнь — другая. Ничего, все пройдет. Я, наверное, зря позвонила… Прощай, Витя, мне пора. Сашка уже руками машет.

— Юлия! — закричал он, а потом замолчал и долго сидел молча, слушая короткие гудки в трубке. Все, теперь точно конец. Ничего, все пройдет. Одно странно: жаль, если так.

— Еще чего расскажи. — Мама Нина устраивалась поудобней на кухонном диванчике напротив Юлии, складывала руки на животе и улыбалась в предвкушении.

— Да я тебе уже все рассказала, — слабо протестовала Юлия. — Я тебе уже столько всего наговорила — на бразильский телесериал хватит…

— Про Сергея расскажи. И не бегом. Повдумчивей… Я его сколько лет уже не видала? Восемь. Не шутка. Рассказывай давай.

— И про дядю Сережу я тебе все рассказала. Все у него нормально, плавает, здоров, красив, бодр и весел. Ты же его письмо читала, сама все знаешь. И кассету видела… Он там хорошо получился, правда? Алан специально подкарауливал, чтобы при полном параде его снять.

— Про Алана тоже еще расскажи. — Мама Нина подставила чашку, чтобы Юлия налила ей чаю. Третий раз. Надо полагать, мама Нина планирует долгую беседу.

— Алан замечательный. — Юлия вздохнула, сдаваясь на милость победителя. — Спокойный. Добрый. Смешной-смешной… Как он с Катькой общается — это видеть надо.

— Про Катьку тоже расскажи. — У победителя, похоже, не было никакой милости. — Чего она дерганая такая? Вот это я как-то не очень понимаю…

— Да она не то чтобы дерганая. — Юлия уже увлеклась рассказом, уже окунулась в воспоминания о недавнем путешествии и с удовольствием представляла, что сейчас может делать Катерина. — Она даже не нервная. Просто в себе ничего не держит. Не умеет. А может быть — не хочет. Но всерьез никогда не злится и относится ко всем хорошо. И вообще, она тоже хорошая, только шумная очень…

— И брат у нее такой же? — с невинным видом спросила мама Нина.

— Нет, — помолчав, сухо ответила Юлия. — Брат у нее совершенно другой. Я тебе уже сто раз обо всем рассказывала.

— Ничего ты мне толком не рассказывала, — заявила мама Нина. — А почему? Это даже подозрительно. Все у тебя, получается, хорошие, все добрые, все умные, все смешные, а как этого улыбчивого касается — так сразу как воды в рот… А на кассете он все время при тебе. Ни на шаг не отходит. И глазами прямо ест. И Сергей пишет, что этот улыбчивый с самого начала к тебе сильный интерес имел, прямо сох по тебе, это все заметили. Сергей пишет: если бы ты только кивнула — дело тут же до свадьбы и дошло бы.

— Глупости все это, — рассердилась Юлия. — Ни до какой свадьбы дело не дошло бы. Отстань от меня.

— Не отстану, пока не расскажешь. — Мама Нина опять подставила свою чашку, чтобы Юлия опять налила ей чаю. — Рассказывай добром, все равно ведь дознаюсь. Сергей пишет, все думают, этот улыбчивый тебе предложение сделал, а ты отказала. Уж очень он последние дни убитый был.

— Предложение! — Юлия презрительно хмыкнула и неожиданно для себя выпалила: — Как же, делают такие, как он, предложения… Разве только неприличные…

— Чего-чего-чего? — оживилась мама Нина. — Он тебе неприличное предложение сделал? Как интересно… А ты Сергею сказала?

— Мама Нина! Ну при чем тут дядя Сережа? Я все-таки уже не маленькая, чтобы бегать жаловаться… Да и жаловаться не на что. Ты не подумай чего… Виктор предложил мне работу в Лондоне. Как у него, по договору. На год или на два. Вот и все.

— Вот и все, — задумчиво протянула мама Нина, невидяще уставясь в пространство. — Вот вам и все… А ведь богатое предложение, да?

— Ладно, некогда мне тут из пустого в порожнее. — Юлия поднялась, раздраженная не так воспоминаниями, как странной реакцией мамы Нины. — Я в интернат на часок сбегаю. Не трогай посуду, приду — сама разберусь, хорошо?

— Хорошо, — так же задумчиво отозвалась мама Нина. — Чего ж плохого, очень все хорошо… Ты к Цыпленку побежала небось?

Юлия задержалась в дверях, оглянулась с улыбкой и вдруг выпалила:

— А знаешь, мама Нина, Виктор тоже Машу-младшую цыпленком назвал. Прямо сразу, как фотокарточку посмотрел, так и спросил: «А этот цыпленок кто — мальчик или девочка?»

— Вот видишь, — сказала мама Нина со значением. — А я тебе что говорила?

— А что ты мне говорила? — изумилась Юлия, но тут же, уловив на лице мамы Нины знакомое упрямое выражение, которое всегда сопровождало разговоры о замужестве и детях, торопливо выскочила из дому.

И зачем она разоткровенничалась? Теперь мама Нина и вовсе не отпустит ее душу на покаяние. И так целую неделю, с самого возвращения Юлии, мама Нина сто раз на дню заводит разговоры об этом дурацком круизе, и каждый такой разговор виртуозно сводит к Виктору. И как она догадалась? Ведь дядя Сережа о Викторе всего пару слов написал, не больше, чем о Гиви, или о своем старпоме, или об этом богатеньком… как его там?.. Юлиан Романович. Или Роман Юлианович? Так нет — мама Нина вцепилась именно в Виктора. Вынь да положь ей все подробности.

А вот подробности вспоминать Юлия как раз и не хотела. Она никак не ожидала, что окажется так тяжело вспоминать все это, и придумывать, что было бы, если было бы не так, как было, а как-нибудь по-другому. Она — стыдно признаться! — не спала по ночам, стараясь забыть то ошеломляющее впечатление, которое произвел на нее его единственный поцелуй. А если засыпала — ей снилось, как он ее целует. Вот стыдобища, а? И ведь совершенно ясно, что для него это — незначительный эпизод, еще один, причем необязательный, опыт в и так богатой практике… Поцеловал — и молча смотрит. Наверное, ждал ее реакции. Интересно, чего он ждал? Скорее всего, не того, что она сделала. Ну, в конце концов, откуда ей знать, что она должна была сделать. Не кидаться же ему на шею с криком «Твоя навеки!»… Ежу понятно, что всякие там «навеки» ему даром не нужны. Это он более чем убедительно на следующий же вечер продемонстрировал.

Забыть, забыть, забыть! Плюнуть и забыть. Забыть и плюнуть. Пошлые курортные романы не для нее. И она — не для пошлых курортных романов. У нее и так жизнь насыщена всякими-разными событиями, и если не всегда радостными, так, по крайней мере, — настоящими. Незачем ей эти игрушечные страсти-мордасти. Не нужны ей эти преуспевающие красавчики, у которых одно на уме… И вообще ей никто не нужен. Кто ей нужен, тот у нее уже есть — папа, мама Нина, Машка… и вообще много хороших людей. И все, и хватит уже об этом… А то до того дошла, что не только мама Нина, но и посторонние люди интересуются, что это она такая нервная.

Кстати, о нервах. Совершенно не обязательно показываться на глаза Машке в таком растрепанном состоянии. Цыпленок на удивление чуткий товарищ, чуть что — сразу глаза нараспашку: «Ю-и-я! Ты селдишься или пла-а-ачи-и-ишь?»

Юлия свернула с дороги в запущенный, давно брошенный сад, нашла знакомую прогалинку в разросшейся малине, где лежало толстое и старое, отполированное временем бревно, уселась на него, удобно опираясь на ствол пробившейся из-под бревна березки, и уставилась в светлое безоблачное небо, настраиваясь на мысли о Машке. Конечно, обо всем об этом надо было думать раньше. Еще до поездки в этот проклятый круиз… Надо было думать с самого начала, в первый же день, когда Машка к ним притопала. Может быть, сегодня уже все было бы решено, и незачем было бы метаться, доказывая всем этим чертовым инстанциям очевидные вещи. Вот странно: почему это именно совершенно очевидные вещи совершенно невозможно доказать? Ладно, не будем пока отчаиваться. Может быть, доктор Олег что-нибудь придумает. Доктор Олег в этом профессионал. В любом случае она Машку не отдаст.

Главное — ведь не нужна Машка больше никому! Если бы она не появилась в Хоруси, так никто из этих инстанций о ней и не знал бы ничего, и слыхом не слыхивал бы! А тут — ишь как судьбой ребенка озаботились… Видите ли, слишком она маленькая для интерната. А для дома ребенка — в самый раз. Знаем мы эти дома. Нет, не отдаст она Машку. Что-нибудь придумает.

Юлия посидела еще, с усилием вгоняя себя в обычные рабочие параметры, поднялась и решительно зашагала к интернату. Нечего время тянуть. Да и Машку она давно уже не видела. С самого утра.

— Ю-и-я! — Маша-младшая выпустила из рук Челленджера, полудохлого от жары и от бурного проявления Машкиной любви, и бойко затопала навстречу Юлии, растопырив руки и показывая в улыбке все свои мелкие и редковатые зубки. — Ю-и-я! Я тебя любу!

— И я тебя люблю. — Юлия села на пол перед Машкой, поймала ее в объятия и мягко свалилась на спину, делая удивленное лицо. — Ох! Ты опять выросла! И такая сильная стала! Хорошо кушаешь, да? А почему ты здесь одна?

— Нет! — энергично сказала Машка. — Я с кошем. Он ха-оший. Смотьи: кош-кош-кош-кош… Ви-ишь? Он умый-умый. Как я.

Юлия смеялась, слушая бойкую болтовню Маши-младшей, радостно вглядываясь в ее покруглевшее, порозовевшее веселое личико, с удовольствием ероша ладонью заметно отросший ежик мягких тонких волос… Интересно, у Виктора волосы жесткие или мягкие? В начале круиза у него был почти такой же короткий ежик, как у Машки сейчас… Тьфу, наваждение. С какой стати она сейчас думает о прическе Виктора?

— Цыпленок, а няня где? — Юлия поднялась с пола, подхватывая Машку на руки. — Мне на десять минут уйти надо. А потом опять к тебе вернусь. Пойдем к няне, побудешь с ней пока.

— Нет! — жизнерадостно заявила Маша-младшая. — Я с тобой. Няня там. Ушья за хаатом. Я няню у-онила.

— Почему няня ушла за халатом? — не поняла Юлия. — Как ты могла няню уронить?

Дверь открылась, и в комнату торопливо вошла Надежда Васильевна, на ходу натягивая белый халат поверх пестрого летнего сарафана.

— А, ты с ней, Юль, — с облегчением сказала она. — Слава богу. Я боялась ее одну оставлять — обязательно что-нибудь натворит… А выпускать отсюда — еще хуже. Это не тихий час будет, а я не знаю что такое. Почему хоть она днем никогда не спит, как ты думаешь? Все дети как дети, а эта — стихийное бедствие.

— Ну, ну, — примирительно сказала Юлия. Она не очень любила Надежду Васильевну, но связываться с ней и вовсе не собиралась. — Ребенок как ребенок. Просто энергии много. Машка призналась, что вас… уронила… Как это?

— А вот так, — раздраженно буркнула Надежда Васильевна. — Разбежалась — и под коленки. Ну, я и грохнулась. Чудо еще, что мимо нее… А на меня со стола кувшин с водой. Хорошо, что пластмассовый… Но мокрая — с головы до ног. Это она сейчас такая бандитка, а потом что из нее вырастет?

— Хорошая девочка вырастет, — сдерживая раздражение, сказала Юлия. — Ведь она ничего плохого не хотела… Правда, Цыпленок? Она вас очень любит, Надежда Васильевна.

— Любу, — с готовностью подтвердила Машка, сияя глазами и улыбаясь до ушей. — Ты ха-ошая. Касивая. Тепая-тепая. Я тебя любу.

— Да уж можно подумать, — заметно смягчаясь, проворчала Надежда Васильевна, стараясь спрятать улыбку. — Что-то мне никто не говорил, что я теплая-теплая… Юль, ты с ней побудешь? Хотя бы до конца тихого часа. А то мне сегодня еще постельное белье перебрать надо, да баба Настя просила с курами помочь. Не позволяет она ребятам кур ощипывать. Чтобы, значит, не видели, что едят тех, кого сами же и кормили… Педагогика. Ей — педагогика, а мне — лишняя работа. Побудешь с Марьей, Юль?

— Мне к доктору Олегу надо бы зайти… — нерешительно начала Юлия. — А, ладно, с Машкой зайду. Вы не знаете, он там не занят?

— Олег — и вдруг не занят? — хмыкнула Надежда Васильевна. — Да ты иди, он ради тебя и больного, поди, бросит.

Надежда Васильевна ушла, с заметным облегчением оставив Машку с Юлией. Юлия еще несколько минут повозилась с девочкой, а потом сгребла ее в охапку и отправилась искать доктора Олега — не сразу в его кабинет, а кружным путем, через теплицы, крольчатник, столярную мастерскую, потому что до конца «тихого часа» оставался еще целый час, и спешить было некуда, а бродить с Машкой на руках — это было такое занятие, которое любой нормальный человек стремился бы растянуть на как можно более долгое время. И еще она всей кожей ощущала возвращение. И даже не возвращение домой — хотя и дому своему радовалась до самой-самой последней клеточки сердца… Она ощущала что-то вроде возвращения к себе. Возвращение себя. Все возвращается на круги своя… Здесь был ее круг. И она с удовольствием бродила по своему кругу с чирикающей что-то радостное Машкой на руках, пока не наткнулась на доктора Олега. И конечно, ни в каком не в его кабинете, а в старом сарае, оборудованном для козы с ее двумя новорожденными козлятами. Доктор Олег был в старых, драных и линялых тренировочных штанах, в резиновых сапогах и в клеенчатом фартуке. Его голая загорелая спина блестела от пота, а и так светлые, да еще и сильно выгоревшие за лето волосы были встрепаны даже больше обычного. Доктор Олег стоял над лежащей на боку, крепко связанной козой Матильдой, шипел сквозь зубы от боли и, кажется, пытался укусить свой локоть.

— Свинья ты, — услышала Юлия его хрипловатый мальчишеский голос. — Животное. Скотина.

И к доктору Олегу она вернулась. К его безудержной энергии, к его желтым непричесанным вихрам, к его хозяйственной изобретательности, к его безграничной доброте. Он даже ругается так, что Матильда, слушая его, все время пытается потереться башкой о его сапог.

— Доктор! — позвала Юлия негромко от дверей, не заходя в сарай. — Ты за что это скотину обзываешь? Нехорошо. Что тебе сделало беззащитное животное?

— Июльчик! — Доктор Олег оглянулся, радостно заулыбался и пошел ей навстречу, зажимая одной рукой локоть другой. — Эта беззащитная бестия мне руку покалечила… Кожу пропорола. Копыта у нее — как томагавки, честное слово… Помоги завязать, я не дотягиваюсь.

— За что она тебя? — поинтересовалась Юлия, затягивая бинт на руке доктора Олега.

А он сидел на перевернутом ведре, держал Машку на коленях, наблюдал за действиями Юлии и жмурился от солнца. Доктор очень вписывался в это место, и в это время, и в это состояние, и Юлия, как всегда, ощутила рядом с ним глубокий покой и чувство правильности и неизбежности всего происходящего. Да, к Олегу она тоже вернулась.

— Матильда бок разодрала где-то, — объяснил доктор Олег. — Пришлось зашить. И где ее носит? Судя по ране — об какую-то железку разодрала. Я все вокруг облазил — ничего похожего не нашел. А ведь есть что-то… И обязательно кто-нибудь из детей напорется…

— Да не бойся ты раньше времени, — успокоила его Юлия. — Может, и нет ничего такого в радиусе трех километров. Матильду носит за тридевять земель, ты же знаешь…

Они говорили о вещах, которые были им важны и интересны. Интересно, был ли на теплоходе хоть один человек, который мог бы понять всю важность и значительность вот таких разговоров, — о козе, которая поранилась неизвестно чем, и теперь придется обязательно найти то, чем поранилась коза, чтобы не поранился еще кто-нибудь, кто, честно говоря, не намного умнее Матильды. Не было в круизе ни одного человека, способного понять и принять ее заботы. Ни одного. Ну и не надо.

— Спасибо. — Доктор Олег оглядел повязку, поднялся и передал Юлии Машку. — Пойду скотину развяжу. Иди на веранду, я сейчас… Есть о чем поговорить.

Юлия пошла, то и дело оглядываясь, прижимая Машку к себе, чувствуя, как начинает биться сердце, испытывая сложную мешанину чувств — тревогу, надежду, злость, упрямую решимость все равно все сделать по-своему, острую жалость к Машке, к себе, к маме Нине. Хотя, конечно, себя и маму Нину жалеть причин не было. У них с мамой Ниной все хорошо… Себя с мамой Ниной она пожалела уже так, по инерции.

Подошел доктор Олег, на ходу натягивая старую футболку, — бывшую Петькину, между прочим. Кто из тех, на теплоходе, мог бы принять чужие обноски в качестве рабочей одежды, причем принять спокойно, как само собой разумеющееся положение вещей? Да никто.

— Не смотри на меня так, Июльчик. — Доктор Олег сел на ступеньки крыльца спиной к ней, с улыбкой оглянулся на нее и опять отвернулся, подставив лицо солнцу. — Я не Господь Бог… И не глава областной администрации. Но ты не бойся. Оказывается, мы довольно изобретательно дело затянули. Еще недели две до Машки не доберутся… А еще есть новый поворот. Ты только не паникуй заранее, ты очень внимательно слушай… Машка, может быть, и не окажется в доме ребенка. Машку, может быть, сразу усыновят… в смысле удочерят. Понимаешь? Утром мне намекнули, что в Воронеж через пару недель какая-то немецкая пара приезжает, или американцы, никто толком не знает пока… Так вот, они специально приезжают, ребенка взять. Сироту, у которого наверняка никого нет. Как у Машки.

— Как это у Машки никого нет? — Юлия так крепко прижала Машу-младшую к себе, что та недовольно закряхтела и принялась энергично сопротивляться. — Как это у нее никого нет? У нее все есть. И я, и ты, и баба Настя. И вообще все, и дети, и все… Все мы…

— Ну да, — сказал доктор Олег, не оглядываясь. — Но имеется в виду — у ребенка нет родителей. Ты ж сама понимаешь, Июльчик. Ребенку нужны папа, мама… Тот, кто будет за нее отвечать. У кого ее нельзя отобрать. А у нас ее отобрать можно, мы ей никто.

— «Никто»? — Юлия задохнулась от ярости, еще крепче обхватив ребенка. — Это мы ей никто? Это ты ей никто, и баба Настя, и Антонина Ивановна, и я?.. У нас ее отобрать можно, да? А у каких-то чужих американцев — нельзя?

Юлия вскочила, подхватила Машку и кинулась с крыльца мимо доктора Олега, яростно шипя сквозь зубы:

— Черта с два кто у меня Цыпленка отнимет… Черта с два я Цыпленка американцам отдам… Пусть только кто-нибудь попробует. Пусть только сунутся!..

Она бежала от интерната, не оглядываясь и не слушая криков доктора Олега, бежала к дому мамы Нины, точно зная, что только там она и Машка будут в полной безопасности, что только мама Нина может их защитить, и успокоить, и найти выход…

— Ты бы не носилась сломя голову. — Мама Нина встретила ее неодобрительно поджатыми губами и тревожным ожидающим взглядом. — Тем более — с ребенком на руках… Разве можно? Ума-то совсем нет… Ну, что такое еще стряслось?

— Мама Нина! — задыхаясь, закричала Юлия с порога. — Мама Нина! Они хотят Машку отобрать! Ей каких-то родителей нашли. Американских, что ли… Мама Нина! Я ее не отдам.

— Спокойно, — сказала мама Нина, подошла, вынула Машку из рук Юлии и села у кухонного стола, посадив ребенка на колени. — Не мельтеши. Поставь чайник, сядь и расскажи все по порядку.

Юлия вдруг как-то сразу успокоилась, стала возиться потихоньку, начала рассказывать маме Нине все, что услышала от Олега, но уже не впадала в панику или тоску, уже ничего не боялась и была совершенно уверена, что мама Нина вот прямо сейчас все и расставит по местам.

— Родители-то ребенку нужны, тут спору нет, — начала мама Нина, не отрываясь от кормления Машки пирогом с капустой. — Родители всем нужны… Только почему это обязательно американские? У нас что, русских нет, что ли?

— Не знаю, наверное, нет. Не очень-то наши кидаются чужих детей усыновлять. — Юлия смотрела, как Машка старательно выковыривает из пирога начинку, и сердце ее заныло при мысли, что скоро все это может кончиться — и посиделки на кухне, и возня на ковре в Машкиной комнате, бывшей библиотеке интерната, и прогулки в рощицу… — Наши-то, наоборот, своих детей норовят подкинуть… Мама Нина, я ее не отдам.

— И как же это ты ее не отдашь? — рассеянно спросила мама Нина, думая, кажется, о чем-то своем. — И каким же способом ты ее не отдашь? И кто ты такая, чтобы ее не отдавать? Ты-то ей не мама все-таки…

— Мама, — вдруг сказала Машка, сияя глазами и по обыкновению улыбаясь до ушей. — Ю-и-я. Мама. Я тебя любу.

Юлия с размаху села на табурет — спасибо, что не мимо, — уставилась на Машку с открытым ртом, глянула на маму Нину вопросительно и опять стала смотреть на Машку.

— Я тебя тоже люблю, — наконец сказала она с трудом. — Мама Нина, я ее правда люблю. Разве из меня не получилась бы мать? Я бы справилась, я знаю… Мама Нина! Ты чего молчишь?..

— Смотри сама, — как-то отстраненно сказала мама Нина. — Дело-то серьезное. Конечно, справишься, кто спорит. Да и я пока не развалина. Вопрос не в том. Я вот думаю: замуж-то тебе все равно выходить надо… Погоди, не спорь. Ну вот. Замуж, говорю, так и так надо. Но одинокая женщина — это одно. А вдова с ребенком — это уже совершенно другое. Это уже не всякий одобрит, да. И не всякий решится. Так что смотри сама.

— Плевать мне на всякого, — решительно сказала Юлия. — Плевать мне на всех всяких во всем мире. Не хочу я замуж. Я Машку хочу.

— Мама, — повторила Машка и потянулась к Юлии. — Ха-ошая. Умая-умая. Я тебя любу…

…Это очень удачно получилось, что у них оказалось в запасе две недели. Даже при всем при том, что доктор Олег развил совершенно невероятно бурную деятельность, втянув в круг их забот по крайней мере несколько десятков человек, от которых хоть что-то зависело, — даже при всем при этом им едва-едва хватило времени, чтобы собрать все справки, все решения, постановления и инструкции, чтобы оформить все документы и — чего уж там — раздать подарочки всем помогавшим.

И теперь в доме Июлей жили не только Нина Петровна и Юлия Валентиновна, но и Мария Дмитриевна Июль.

И все приняли это как должное. И сама Машка, и мама Нина, и все интернатские, и папа. Мать с Валерией выразили холодное удивление, но от высказываний воздержались. Может быть, им просто не до того было — Валерия опять вроде замуж собиралась, и мать была вся в ее проблемах и планах. А Юлии мать только и заметила между делом:

— Ну, теперь-то ты и вовсе замуж не выйдешь. Чужие дети — кому они нужны?

— Машка — не чужая, — с нажимом возразила Юлия. — Машка — моя.

— Ну да, ну да. — Мать ушла от разговора и, кажется, сразу же забыла и о Машке, и о Юлии, и обо всем, кроме Валерии с ее новыми матримониальными планами. — Слушай, ты бы Валерии связала чего-нибудь к осени… Сейчас очень модны ажурные жилеты, я в журнале видела. Свяжи, тебе все равно делать нечего, а Валерия как-никак родная сестра.

Ну что ж, и к этому ко всему она вернулась. В конце концов, и это кусок ее жизни. Она здесь тоже нужна. Хотя бы для того, чтобы связать что-нибудь к осени.

А кому из тех, кто был на теплоходе, она нужна? Если не иметь в виду отправления естественных потребностей. Именно так Гиви это называл. Ну, еще, может быть, кто-нибудь был бы не против ездить вместе с ней на работу. Целый год. Он же говорил о контракте минимум на год… Такая щедрость.

Забыть. Теперь у нее действительно все есть. Даже ребенок. Теперь ей действительно никто больше не нужен.

— Гуд ивнинг. — Голос Катьки был слышен так ясно, будто она звонила из соседней квартиры.

— Ничего себе «ивнинг»! — возмутился Виктор. — Ты хоть знаешь, который час?

— У вас или у нас? — Катька ехидно хихикнула. — У нас, например, еще вполне ивнинг. Ладно, не трать мои деньги. Я потому и звоню тебе, а не матери… Ты ведь все равно не спишь, правильно? А раньше я не могла, мы только что пришли, и сразу сказать надо…

— Случилось чего-нибудь? — Виктор включил настольную лампу и глянул на часы. — Кать! Третий час ночи, между прочим… Что там у тебя стряслось?

— Да ничего не стряслось! Не перебивай меня, а то мы сейчас наговорим на три мои зарплаты. Я чего сказать хотела: тут один человек завтра в Москву летит, так я ему мамин адрес дала. Он кое-что для нее привезет и еще посылочку для Юльки. Помнишь, мы вместе в круизе были? Да помнишь, ты на нее глаз положил. Так вот, пусть мама эту посылочку ей отправит. Отсюда она сто лет идти будет, да и дорого, овчинка выделки не стоит, а там мелочь всякая и фотографии. Ты маму предупреди, ладно? А то явится чужой мужик и ни с того ни с сего…

— Кать, — перебил Виктор ошеломленно. — Погоди ты трещать. Куда посылку-то отправлять? Ты что, хочешь сказать, у тебя есть адрес Юлии?

— Конечно, — ответила Катерина после паузы. — А ты что, хочешь сказать, что у тебя ее адреса нет?

— Нет, — растерянно буркнул Виктор.

— Во дает! — так же растерянно сказала Катерина. — Или ты козел, или я что-то перепутала.

— Диктуй адрес, — сердито потребовал Виктор, суматошно выдвигая ящики тумбочки в поисках ручки. — Разговариваешь много… Посылочку посылать… На деревню дедушке?

— Диктую, — торжественно сказала Катька и хихикнула. — Значит, я ничего не перепутала?

Виктор ничего не ответил, и Катька продиктовала ему адрес Юлии. Даже два адреса: ее адрес и адрес ее родителей. Виктор старательно записывал на обоях, потому что записную книжку искать было некогда, переспрашивал каждое слово по три раза, а потом заставил Катьку повторить все еще раз с начала до конца. Потом Катерина передала трубку Алану, и Виктор рассеянно выслушал те несколько фраз, которые тот произнес, и тут же забыл их смысл, потом Денька что-то быстро прочирикал по-английски, и Виктор опять не уловил смысла, а потом он повесил трубку и несколько минут сидел и смотрел на адрес Юлии — аж на два адреса Юлии! — и прислушивался к ощущению холодка в солнечном сплетении. Знамение. Знак судьбы. Сегодня он впервые за три недели не отключил телефон на ночь.

Ах, Катька, ах, умница! Мало того, что записала адрес Юлии, мало того, что какую-то посылочку решила ей послать, так еще и позвонить догадалась именно ему и именно сегодня! Бывают же такие совпадения! Впрочем, может быть, никакое это не совпадение. С Катькой никогда ничего наверняка знать нельзя. Может быть, она давным-давно все спланировала самым макиавеллиевским образом. Это только с виду она вздорная сорока. На чем многие и попадаются.

Виктор встал, нашел записную книжку и тщательно переписал оба адреса Юлии со стены на первую страницу. Подумал — и записал адреса Юлии на первой странице ежедневника. Еще подумал — и записал адреса Юлии на внутренней стороне переплета телефонного справочника. Потом пошел в кухню, открыл холодильник, выгреб из него на стол все, что можно съесть в холодном виде, и принялся жадно уничтожать все подряд — шпроты, сыр, пирог с капустой, который бабушка принесла ему еще три дня назад, окаменевший кусок копченой колбасы, два слегка вялых огурца и ржавые остатки селедки. Сидел, ел, ни о чем особо не думая, и ждал утра, нетерпеливо поглядывая на часы каждые пять минут. В шесть можно будет позвонить матери. Она, бывает, и раньше встает, но лучше позвонить в шесть, чтобы мать в панику не ударилась. Потом надо узнать, когда прилетает самолет из Англии. Может быть, там даже и не один рейс. Вот дурак, надо было у Катьки узнать, когда этот ее человек прилетает… И вообще, что это за человек, как зовут, как выглядит и все такое. Он мог бы встретить его в аэропорту, а то мало ли что… Может, этот ее человек и не собирается заносить посылку в первый же день. Виктор так расстроился, что впал в меланхолию и пошел готовить горячую ванну — лучшее средство от меланхолии, которое ему всегда помогало. До сих пор, по крайней мере.

На этот раз испытанное средство тоже помогло. Правда, не сразу, ему пришлось пролежать почти час чуть ли не в кипятке, прежде чем он ощутил прилив жажды бурной деятельности. А вынырнув из кипятка, тут же вышеозначенную деятельность и развил.

— Вить, чего ты рано так? — Мать зевала в трубку и говорила сонным голосом. — Случилось что-то?

— Ничего не случилось, — бодро отрапортовал Виктор. — Катька ночью звонила, просила тебя предупредить, что посылку тебе передала с кем-то, он сегодня прилетает…

— А, это Минаев, наверное. — Мать опять зевнула. — Из кардиологии. Он там в командировке был… Про посылку я знаю, мы с ним заранее договорились, что он Катерину найдет и заберет у нее все, что она там приготовила.

— Ты знаешь? — растерялся Виктор. — А Катька предупредить просила… Там еще одна посылка должна быть. Для одного человека. Она хотела, чтобы ты ее послала, но тут такое дело… Понимаешь, мне на пару дней надо в Воронеж смотаться, так я бы эту посылку как раз бы и отвез. Так что ты ее не посылай сама, ладно?

— А зачем это тебе в Воронеж? — сразу проснулась мать. — Ты же вроде говорил, что у тебя вся последняя неделя свободная будет! Хотели за грибами вместе съездить… А теперь тебе в Воронеж какой-то надо! Кто хоть это выдумал? И что там такое, чтобы тебе туда обязательно ехать надо было?

— Да никто это не выдумал, — принялся терпеливо объяснять Виктор. — Я сам туда хочу… Понимаешь, там в области интернат один интересный есть. По моему профилю. Ма! Ты же сама о кандидатской мне все уши прожужжала. Ну, успеем мы за грибами. Правда-правда. Я буквально на два дня… В крайнем случае — на три. Не ругайся. Может, когда я вернусь, ты обрадуешься больше… чем думаешь.

— А ну тебя, — недовольно проворчала мать. — Вся жизнь у тебя на колесах. Не жизнь, а гонка какая-то. Ладно, езжай. Бабушка рассердится. Раз в полгода видеться — это как так можно? Да и то все время куда-то мотаешься. Ты чего звонил-то? Сказать, что уезжаешь?

— Да… Нет. — Виктор вдруг смутился, сообразив, что в шесть утра звонить по такому поводу — по меньшей мере подозрительно. — Я насчет другой посылки… в смысле — посылки для другого человека. Мне бы ее забрать перед отъездом. Этот твой кардиологический Минаев когда должен прилететь, ты не знаешь?

— Не знаю, — сказала мать, опять зевая. — Вроде после обеда. А что?

— Да я сегодня еду. Вечером, наверное. Вдруг он сегодня к тебе не зайдет. Ты знаешь, как его найти в случае чего?

— Чего ж не знать, он над нами живет. — Мать насмешливо хмыкнула и добавила с подозрительной Катькиной интонацией: — А ты давно решил в этот Воронеж ехать? Или только что?

— Давно, — серьезно сказал Виктор. — Очень давно. Кажется, я всю жизнь туда съездить мечтал.

— Интере-е-есно, — еще подозрительнее протянула мать. — Ну, ладно, приходи как сможешь. Ты сегодня не занят? Ну и хорошо, у меня сегодня тоже выходной. Бабушка обещала вареники с вишнями… Приходи к обеду. Не опаздывай.

Еще бы он опаздывал! Этот Минаев должен был прилететь после обеда. Так что Виктор примчался уже в одиннадцать часов, успев утром и уложить вещи в небольшую дорожную сумку, и билет на поезд взять, и позвонить в отделение, что отходную будет устраивать дня через три-четыре, сразу перед вылетом в Англию. Более того — он даже в квартире успел кое-какой порядок навести, как всегда делал перед поездками. И автоответчик включил. Он был полностью готов в путь, когда ввалился в квартиру матери и бабушки с сумкой на плече и билетом в кармане. Теперь дело за Минаевым. А что если он не прилетит? Должен быть после обеда, так давайте уже обедать побыстрее, что ли…

В общем, весь день Виктор вел себя так, что мама и бабушка, сначала просто с недоумением переглядывавшиеся, под конец уже совсем затревожились, а мама даже начала задавать вопросы. Упаси его боже от маминых вопросов! Все-таки квалификация у матери повыше, да и опыт работы психиатром с его опытом не сравнить. Так что в конце концов она бы из него обязательно все вытащила, но, к счастью, Минаев прилетел вовремя. И сразу — домой. И сразу — посылку принес. Мать отвлеклась на расспросы об Англии, о командировке, а главное — о Катьке и Деньке, и Виктор вздохнул с облегчением. И так он уже разболтался, как под гипнозом. Начал вроде бы с того, что под Воронежем есть странный интернат, — не то интернат, не то детский дом, не то санаторий для детей с отягощенной наследственностью… И что клинический опыт работы врачей интерната ему просто необходим. А договорился до того, что начал рассказывать, какой длины у Юлии коса и какое платье у нее Катерина выцыганила. Если бы этот Минаев задержался на часок, Виктор вообще все бы выложил как на духу. Хотя, с другой стороны, что еще он мог выложить? Нечего ему больше выкладывать. Разве только то, что он три недели не спит по ночам. А если засыпает — видит во сне ее серьезные, даже мрачноватые глаза, черные, с золотистым ободком вокруг зрачка. И еще — маленькую девочку с точно такими же глазами. Если это матери рассказать, она тут же все его сны проанализирует и по Фрейду, и по Эверли, и по девице Ленорман. И выложит ему диагноз. А свой диагноз он и сам знает…

Посылочка для Юлии была смешной: кроме пачки фотографий Катьки, Алана, Дениса, их дома, их сада, их собаки, их кошки, их бассейна, их машин и даже их приходящей домработницы в посылке были какие-то нитки. Страшное количество катушек с разноцветными нитками. Зачем это Юлии? Судя по всему, уж чего-чего, а этого добра у нее навалом. Лучше бы Катька придумала послать что-нибудь большое, тяжелое и значительное. Чтобы работа Виктора в качестве курьера была кругом оправдана и не вызывала недоуменных вопросов типа: и чего это он приехал — чтобы ниточки привезти?

А правда, чего это он едет? Если уж за двадцать дней круиза ничего не получилось… Через неделю — в Лондон. Что может получиться за неделю? Наверное, ничего. А он и не надеется… Или надеется? Нет… Не очень. Но хотя бы повидать ее напоследок он имеет право? Почти месяц не виделись.

На вокзале в Воронеже он пошатался без дела, решая, сразу искать транспорт до этой ее глухомани под названием Хорусь или лучше на всякий случай сначала зайти к ее родителям. Все-таки сегодня суббота, вполне возможно, что на выходные она приезжает навестить родителей. Вот будет кино, если он мимо нее попрется бог знает куда… А если Юлии у родителей нет — как он будет объяснять, кто он такой и почему лично привез посылку из Англии? А, ладно, объяснит как-нибудь.

Дверь открыл массивный книжный шкаф средних лет, смуглый, черноволосый, с сединой. Глаза у него были черные, спокойные и немножко хмурые. Судя по тому, что Юлию всюду встречают-провожают братья ее мужа, она сейчас должна быть здесь.

— Еще один брат ее мужа? — спросил Виктор приветливо. А что, они ему уже все как родные. Он уже к ним привык. — Здравствуйте. Я для Юлии посылку привез.

— Привет, — ответил книжный шкаф мягким приглушенным басом. — Заходи. Я не брат ее мужа. Я ее отец. Валентин Владимирович Кириллов. Заходи, заходи. Волосы-то как у тебя уже отросли, а?

Виктор чуть не споткнулся от неожиданности, машинально потрогал ладонью макушку и растерянно спросил:

— А вы откуда знаете, что они еще короче были?

— Пленку видал. Ту кассету, что Юлия привезла. Ты — Виктор, да? Ну вот, что ж тут не знать. Проходи, сейчас завтракать будем.

— А Юлия? — Виктор топтался в прихожей, чувствуя себя в высшей степени глупо. Как разоблаченный шпион. — Юлия у вас, да?

— Юлия у себя. Идем, идем, нечего тут болтаться. Сто раз еще к ней доехать успеем. Сначала поесть надо. Идем.

— Да нет, — заторопился Виктор, опять хватаясь за свою сумку. — Спасибо большое, но я не могу… У меня времени очень мало, честное слово… Боюсь, на автобус опоздаю, а тогда…

— Здравствуйте! — В прихожую выпорхнула яркая блондинка при полном параде — шелковое черное мини-платьице, усиленный макияж, нитка янтаря на шее. Интересно, куда это она в такую рань собралась? Блондинка хлопнула синими ресницами и мило улыбнулась. — Папа, это к нам?

— Это к Юлии, — неприветливо, как показалось Виктору, ответил Валентин Владимирович и добавил неохотно: — Моя младшая. Валерия.

Это — сестра Юлии?! Ну и ну…

— Очень приятно. Виктор. Юлия много о вас рассказывала… — соврал. Зато вежливый.

— Можно подумать! — кокетливо сказала Валерия. — Представляю, что она про меня наговорила… А вот нам о вас она почему-то ничего не рассказала.

— Я — личность незначительная, — бойко ответил Виктор, перетерпев болезненный укол в сердце. Ничего, значит, Юлия о нем не говорила. Да и что она о нем могла сказать? Так, попутчик. — Я человек маленький. Незаметный, неизвестный и неинтересный.

— Не скажите, — томно откликнулась Валерия, улыбаясь еще приветливей. — Я бы сказала, очень даже интересный мужчина. У Юльки все мужики были оч-чень интересные. Даже странно.

— На стол накрой, — хмуро оборвал ее отец. — В большой комнате. Мать не вставала еще? Сходи разбуди. Скажи, чтобы через десять минут готова была. Гость у нас. После завтрака мы уедем.

— Есть, товарищ генерал, — шутливо козырнула Валерия. — Так точно! Будет исполнено.

Она еще раз улыбнулась Виктору и застучала каблуками по коридору. Каблуки! Это у себя дома-то, в восемь утра…

— Валерия, наверное, уходить куда-то собралась, — нерешительно сказал Виктор, следуя за отцом Юлии в глубь квартиры. — А из-за моего приезда она теперь завтрак должна будет…

— Никуда она не собиралась, — отмахнулся Валентин Владимирович, проводя его в большую, тесно заставленную мебелью комнату. — Десять минут назад дрыхла еще без задних ног. Это она ради тебя экипировалась. За сорок секунд. Это она умеет, этого у нее не отнимешь… Не обращай внимания.

— Да нет, почему, — неловко замялся Виктор, усаживаясь в глубокое кресло, закрытое ковровым покрывалом, и с интересом осматриваясь. — Это даже приятно, когда тебя так встречают… как почетного гостя. Даже трогательно как-то.

— Да? — Валентин Владимирович закинул голову и уставился в потолок — Ну-ну. Ты к Юлии зачем?

— Так посылка же… Катерина прислала… это моя сестра… из Лондона. А я как раз ехал сюда. И дай, думаю, захвачу… А то ведь по почте когда дойдет?

— Понятно. — Отец Юлии уставился на Виктора совершенно ее глазами. — Ты к ней надолго?

— Я не знаю, — ляпнул Виктор, совсем растерявшись. — То есть я думал, дня на два. На три. Как получится. Мне улетать…

— Я сегодня к ней собирался, — не дослушав, перебил Валентин Владимирович. — Я тебя отвезу. У меня тачка. А на автобусе ты два часа колыхаться будешь. А потом еще пять километров пешком.

— Спасибо. — Виктор расстроился. Нет, это, конечно, хорошо, что на машине. Только встречаться с Юлией при ее отце… Это в его планы никак не входило. — Спасибо, конечно… Но если вы из-за меня собрались — это совершенно необязательно. Я и сам прекрасно доберусь, честное слово…

— Я из-за Юлии собрался, — опять перебил его Валентин Владимирович. — Кое-что отвезти надо. Да и по хозяйству им там помочь. Мама Нина болеет сильно, а в бой рвется. Хоть связывай. Юлия тебе о маме Нине говорила?

— Да, — ответил осторожно Виктор. Кто его знает, как он это воспримет. Характер у отца Юлии тот еще. — Немножко. В общих чертах. Фотографию показывала. Эта мама Нина на мою бабушку похожа.

— Вот именно, — сказал Валентин Владимирович. — Маме Нине скоро семьдесят три года. Совсем слабенькая стала. Ей без Юлии не обойтись.

— Ну да, — скучно согласился Виктор. — Это понятно.

Ему это и в самом деле было понятно. Ведь его бабушка и мама тоже вместе жили, хотя бабушка была вполне здорова и самостоятельна, чтобы не сказать больше. Все это было понятно и правильно. Но настроение у него испортилось.

А во время завтрака настроение у него испортилось еще больше. Сестра и мать Юлии были очень, очень милы с ним, радушны и ласковы. С искренним интересом расспрашивали о его жизни, о работе в Англии, о родителях, о Катерине и ее семье… И без всяких наводящих вопросов с его стороны рассказывали о Юлии. Они ей сочувствовали. Они ее жалели. Такая глупость — похоронить себя в такой глуши! И все ради того, чтобы остаться при разбитом корыте со свекровью, которая еще и болеет без конца. Привязать себя к чужой старухе, не общаться ни с кем, кроме толпы дебилов… Да еще эта выходка с подкидышем — это вообще ни в какие ворота не лезет! Нет, не оправдала Юлия их надежд, с печалью отметила мать. Вот Валерия — совсем другое дело. Она живет в ногу со временем, вращается в лучшем обществе, с ней нигде показаться не стыдно…

— Ехать пора, — пресек воркование женщин Валентин Владимирович.

По правде говоря, он пресек и невысказанные вопросы Виктора — кое-какие моменты его тянуло прояснить. Например, что значит «привязала себя к чужой старухе»? Какие такие обязательства у Юлии могут быть по отношению к матери погибшего мужа? И что это за «оч-чень интересные мужики», которые всегда у Юлии были? И что это за «выходка с подкидышем»? Много чего он хотел бы прояснить.

Но Валентин Владимирович был суров и непреклонен. От одного его взгляда милые женщины тут же замолчали и принялись убирать посуду. Похоже, в этом доме — домострой. Вон как Валерия с матерью переглядываются. Надо думать, натерпелись от своего генерала. Если вся жизнь по стойке «смирно»… Может быть, потому и Юлия к родителям не возвращается?

Не слишком новая «Волга» летела по вполне приличному шоссе со скоростью за сотню, и Виктор первые полчаса молчал, напряженно привыкая к этой скорости и наблюдая за Валентином Владимировичем. Тот сидел за рулем спокойно, как перед телевизором. Чем-то этот человек был похож на его отца, понял Виктор неожиданно. По крайней мере, в этот момент. Отец тоже любил сумасшедшую скорость, тоже водил виртуозно, за рулем был безмятежен и бесстрашен. Семь лет назад отец погиб, когда ехал мимо какой-то деревни со скоростью километров двадцать пять — осторожничал: на обочине пацаны играли. И один из них запустил камень прямо в лобовое стекло отцовской машины. Камень пробил стекло и угодил отцу в переносицу. Отец успел сбросить газ, нажать на тормоз и кое-как приткнуть машину к обочине. А потом уже умер, еще до приезда «скорой». Умер от инфаркта, врачи сказали, что от травмы черепа он, наверное, не умер бы…

— Ты чего скукожился? — не глядя на него, поинтересовался Валентин Владимирович. — Скорость не любишь?

— Да нет, я ничего, — нерешительно ответил Виктор.

— Спешу, пока дорога позволяет, — объяснил отец Юлии, но машина пошла заметно тише — не больше восьмидесяти. — Последние километров пять-шесть будем ползти, как таракан по хлорофосу. Там новую дорогу прокладывать собрались, засыпали щебенкой, да так третий год и стоит… Едешь, как по стиральной доске. Ты-то сам машину водишь?

Они поговорили о машинах и о дорогах, еще о каких-то совершенно не относящихся к делу вещах, и Виктор был рад этому. Если бы отец Юлии заговорил с ним о ней, Виктор, наверное, разболтался бы, как при своей матери. Он чувствовал в отце Юлии ту же силу, что была у мамы. И профессиональные навыки тут ни при чем. Просто бывают такие люди, которым невозможно соврать, вопросы которых невозможно проигнорировать, которым незаметно для себя выкладываешь все. А может быть, все дело в том, что Валентин Владимирович был похож на его отца — не внешне, а спокойной, уверенной повадкой, какой-то неуловимой аурой, вызывающей к нему неосознанное опасливое уважение.

А потом Виктор уставился в окно, жадно разглядывая ту глухомань на отшибе, где живет Юлия. Вот, значит, какая эта глухомань. Какая роскошная, волшебная, невероятная глухомань, утонувшая в сплошной зеленой пене лесов и садов, укрытая глубокой синью бездонного неба, пропитанная кружащим голову ароматом позднего лета. Да, из такой глухомани не очень-то захочется даже в Англию уезжать…

А когда за прозрачной березовой рощицей открылся вид на двухэтажный деревянный дом — весь золотисто-коричневый в лучах солнца, с белыми оконными рамами и перилами веранды, с прозрачными зелеными пятнами тени от огромных, до крыши дома, старых раскидистых яблонь, — у Виктора даже дух захватило. Красиво. Наверное, это какая-нибудь бывшая барская усадьба.

— Наш интернат, — буднично сказал отец Юлии. — А вон там, слева, дом Июлей. Приехали.

— Папа! — Юлия шлепнула недополосканное полотенце в таз, кузнечиком сиганула с крыльца и понеслась к машине, от радости смеясь, размахивая мокрыми руками и взбрыкивая босыми ногами. — Ой, как хорошо, ой, какой ты молодец! Я даже не надеялась, что ты сегодня приедешь!

Она с разбегу кинулась ему на шею, затормошила, закружила, потянула к дому, заглядывая ему в лицо сияющими глазами, от нетерпения подпрыгивая на месте и дергая его за руку. Отец, по обыкновению, поймал ее за косу, слегка подергал, сдерживая энергию дочери, и тоже радостно засмеялся, с удовольствием оглядывая ее с ног до головы:

— Шпана! Как хоть тебя дети слушаются? А еще мать семейства! Надо сказать директрисе, чтобы уволила тебя за несоответствие формы и содержания.

— Вы гнусный интриган, товарищ генерал, — зловеще заявила Юлия и вызывающе повиляла бедрами. — Я давно подозревала, что вы мылитесь на мое место. Теперь понятно, почему вы приехали вне графика и без предупреждения.

— Я тут привез тебе кое-что. — Отец неуверенно хмыкнул и глянул через ее плечо. — И кое-кого…

— Только не это! — шепотом сказала Юлия, не оглядываясь и делая страшные глаза. — И не надо рассказывать мифы о том, как они встали ни свет ни заря, чтобы поехать к своей убогой родственнице…

— Нет, — отозвался отец успокаивающим тоном. — Ничего такого сверхъестественного… Просто почтальон с посылочкой…

— А! — Юлия вздохнула с демонстративным облегчением. — Никогда больше так меня не пугай…

И оглянулась.

В нескольких шагах от нее стоял Виктор и разлохмачивал ладонью пышную шапку своих блестящих, как стеклянные нити, волос орехового цвета. И смотрел тревожно, ожидающе.

Но ведь этого не может быть. Просто не может быть, потому что так не бывает. И как он ее нашел? Да нет, при чем здесь «нашел»?.. Он не мог ее искать… Конечно, он ее не искал. Он здесь случайно. А почему с папой? Сейчас она сойдет с ума, это ясно. Так что даже кстати, что он приехал — все-таки знакомый психиатр… С другой стороны, если бы он не приехал, она бы и не подумала сходить с ума…

— Привет! — с трудом сказала Юлия и попыталась засмеяться. Кажется, это у нее не очень хорошо получилось. — У меня, видимо, галлюцинации. Это как раз по твоей части… Хотя нет, ты же переквалифицировался, как я поняла. Ты теперь почтальоном работаешь, да? Ты зачем приехал?

Виктор стоял, молчал, смотрел на нее ожидающими светлыми глазами, а потом вдруг шагнул вперед и, протягивая к ней руки, тихо ответил:

— За тобой.

И Юлия невольно шагнула к нему, и ее руки потянулись навстречу его рукам совершенно помимо ее воли, и, кажется, ничего она сейчас не чувствовала, кроме удивления: надо же, она не умерла, и не потеряла сознания, и даже на ногах может как-то держаться, и даже слышит его слова… Он приехал за ней… За ней. Ну да. Он приехал, чтобы увезти ее. О господи…

— Как интере-е-есно, — сказала Юлия с интонацией мамы Нины, остановилась на полушаге и опустила руки. — А поподробнее? Если можно… — Она постояла несколько секунд, разглядывая его, дождалась, когда и он опустит руки, повернулась и пошла к дому, на ходу сказав через плечо: — Прошу в дом. Скоро обедать будем.

Она шла на автопилоте, остро чувствуя его взгляд одеревенелой спиной, и последними словами молча крыла себя за то, что напялила эти жуткие обтрепанные шорты, сделанные из обрезанных выше колен старых джинсов, и эту линялую майку, которую носили уж никак не меньше трех поколений интернатских мальчишек… Да еще сто лет не чесанная коса хлещет ее по голым ногам… Шпана. Светлана Алексеевна будет совершенно права, если уволит ее.

— Какие гости! — Мама Нина стояла на веранде с Машкой на руках и, улыбаясь, дальнозорко вглядывалась в две мужские фигуры, маячившие возле машины. — Ты что это отца так встречаешь? У них там ничего не случилось? С кем это он?

— Ничего у них не случилось, — скучным голосом ответила Юлия, поднимаясь на крыльцо и борясь с желанием немедленно бежать переодеваться во что-нибудь приличное. — Папа почтальона привез. С какой-то посылкой.

— Почтальона с посылкой, понятно, — рассеянно повторила мама Нина, еще внимательнее глядя мимо Юлии. Но вдруг торжествующе улыбнулась, перевела взгляд на Юлию и очень тихо, но очень категорично сказала: — Два мальчика и одну девочку.

— Что-о-о? — Юлия задохнулась от возмущения, останавливаясь перед мамой Ниной и сверля ее грозным взглядом. — Ты думаешь, что говоришь?! Ну, мама Нина…

— А что? — быстро перебила мама Нина и невинно похлопала глазами. — Одна-то девочка у тебя уже есть. Так что, я думаю, еще одна — и хватит. А мальчиков надо двух. Не меньше. Это нехорошо, если единственный сын будет среди девок расти.

— Молчи, — сказала Юлия сквозь зубы, впадая в отчаяние. — Молчи, ради бога, я тебя умоляю. И так уже не жизнь, а какая-то оперетка получается…

Она вынула Машку из рук мамы Нины, невольно прижала ее к себе покрепче, вцепилась, как в спасательный круг, и обернулась к подходившим к крыльцу папе и Виктору.

— А-а-ах! — пропела Машка восторженно. — Деда! Я тебя любу.

— А-а-ах! — тем же тоном откликнулся Валентин Владимирович и засмеялся, торопливо поднимаясь по ступеням крыльца и протягивая к Машке руки. — Внучка! И я тебя люблю!

Юлия слегка отступила, не отдавая ребенка, стояла и смотрела на Виктора. И он стоял и смотрел на нее… Нет, не на нее. На Машку. Потом наконец посмотрел на Юлию.

— Цыпленок, да? — В глазах его мелькнуло понимание. — Это ведь та самая хорошая девочка? Маша-младшая, да?

— Да. То есть нет. — Юлия помолчала, вздохнула поглубже и гордо сказала: — Цыпленок — моя Маша. Единственная. Мария Дмитриевна Июль.

— Вот как, — растерянно сказал Виктор, потоптался у крыльца и стал подниматься на веранду. — Я не знал. Ты мне ничего не говорила…

Наверное, ему было неуютно под взглядами трех молчащих людей. Юлии почему-то стало легче от сознания, что не только она одна не знает, что говорить и что делать в этой ситуации.

— Познакомься, мама Нина, — нарушила Юлия общее молчание, чувствуя себя уже увереннее. — Это Виктор, Катин брат. Помнишь? Я тебе о ней рассказывала. Виктор, это моя мама Нина. Нина Петровна Июль.

— Как же, как же, — откликнулась мама Нина, важно подавая Виктору руку. — Катькин брат… Знаю, знаю. О Катьке-то она мне много рассказывала.

— Очень приятно. — Виктор осторожно сжал сухонькую ладошку мамы Нины. — Мне Юлия о вас тоже много рассказывала. — Он заглянул в глаза мамы Нины, вдруг заулыбался, быстро глянул на Юлию и перешел на драматический шепот: — О Катьке, значит, рассказывала? А обо мне она и вам ничего не говорила?

— Кое-что. — Мама Нина тоже улыбнулась, подмигнула ему и тоже перешла на шепот — впрочем, в расчете на то, чтобы слышали все: — Кое-что рассказала. Но не все, ты не бойся.

Виктор засмеялся — несколько смущенно, как показалось Юлии, — и мама Нина засмеялась с тихим торжеством, быстро глянула на Юлию с видом триумфатора, и сразу все заговорили, засуетились, стали носить в дом вещи — большую тяжелую коробку, которую привез отец, и дорожную сумку Виктора, пестрый пластиковый пакет с посылкой от Катерины, а Юлия стояла на веранде с Машкой на руках, смотрела на здание интерната, едва видневшееся вдалеке сквозь листву старых яблонь, и старательно уговаривала себя, что приезд Виктора никак на нее не действует. А если и действует, то не слишком хорошо. У нее столько планов на сегодня было! И постирать, и пошить, и с Машкой погулять, и варенье сварить, и в интернат сбегать — доктор Олег какие-то немецкие журналы добыл, Юлия ему перевести обещала. А тут вдруг нате вам, гости… Конечно, какое у нее может быть настроение…

— Мама. — Машка тревожно завозилась у нее на руках. — Ты па-а-чишь?

— Ну вот еще, — буркнула Юлия как можно более уверенно. — С какой стати мне плакать? Я просто задумалась.

— Зачем? — удивленно поинтересовалась Машка, заглядывая ей в глаза. — Задуматься не надо…

Юлия невольно засмеялась, благодарно уткнулась лицом в цыплячью Машкину шею, обняла ее покрепче, повернулась и решительно шагнула в дом.

— Ты абсолютно права, — сказала она серьезно. — Не надо задумываться. Задумываться совершенно не о чем.

В конце концов, Виктор приехал за ней. Большое спасибо, конечно, но она не одна. У нее Машка и мама Нина. За ними Виктор не приезжал. Так что о чем же тут задумываться?

Юлия все время старалась не выпускать Машку из рук, а если ее забирал папа — буквально силой из рук вынимал! — то Юлия тут же кидалась к маме Нине, чтобы воткнуться в приготовление обеда. Суетилась по хозяйству, как могла. Но мама Нина гнала ее из кухни, шипела, чтобы Юлия не путалась под ногами, а пошла бы лучше с гостем поговорила. Гость смирно сидел в саду на лавочке, слушал, что говорит отец Юлии, иногда внимательно посматривал по сторонам, а по большей части следил за Юлией ожидающим напряженным взглядом. Чего он ожидает, интересно? Ведь ясно же, что ждать ему тут абсолютно нечего.

Обедали в саду, за большим дощатым столом — его накануне свадьбы Димка соорудил. Потому что Юлия сказала, что любит обедать летом на свежем воздухе. Мама Нина с Виктором разговаривали о способах приготовления вареников. Тоже мне специалиста мама Нина нашла. Папа держал на коленях Машку и потихоньку объяснял ей, как что называется — поварешка, кувшин, перечница, кабачки… Машка восторженно ахала, смеялась и с удовольствием повторяла новые слова для Юлии:

— Мама! Ка-бать-ки!

Юлия улыбалась Машке, машинально кивала и гоняла по тарелке вареники.

— Юль! — вдруг строго окликнула ее мама Нина. — Ты Олежке что-то перевести обещала после обеда. Не хочешь есть — так пошла бы лучше делом занялась.

— Да, — благодарно встрепенулась Юлия. — Верно, обещала… Как это я забыла… Сейчас Цыпленка уложу и пойду. Иди ко мне, Машенька.

— А сколько Маше лет? — неожиданно спросил Виктор.

— Тридцать первого августа три года будет, — ответила Юлия неохотно. Почему-то ее насторожил вопрос Виктора.

— Для трех лет она маловата, — заметил Виктор, рассматривая Машку профессиональным взглядом.

Юлия недоброжелательно промолчала, но мама Нина тут же охотно вступила в разговор:

— О-о, мил-человек, это она уже выросла! Да и поправилась хорошо. А когда появилась у нас — так совсем заморыш-заморышем была… Да, может, ей тридцать первого августа и не будет еще трех-то. Это мы так решили, чтобы день рождения у нее был перед первым сентября. Прямо накануне школы. А то посреди учебы — что это за день рождения? Никакого праздника не получится, суета одна.

Виктор с открытом ртом непонимающе смотрел то на маму Нину, то на Юлию, то на Машку, а Юлия сердито уставилась на маму Нину и молчала, поджав губы. Зачем она говорит все это? Во-первых, Машка не заморыш, а совершенно нормальный, здоровый и веселый ребенок. Во-вторых, незачем при ребенке рассказывать, что день рождения ему «придумали»… Даже если сейчас Машка не понимает, о чем идет речь, — все равно не надо. В-третьих, все это совершенно не касается посторонних. Незачем посторонним знать о том, что… Ни о чем им незачем знать. Марья — ее дочь. И она никогда никому не позволит думать по-другому.

Мама Нина встретила взгляд Юлии и тут же сделала непроницаемое лицо.

— Марью дед уложит, — заявила она безапелляционно. — А я лягу полежу. Устала что-то. Так что вы с Виктором идите, нечего вам тут делать. Заодно покажешь ему все. Ты как, Вить, не против экскурсии?

— Еще бы, — с готовностью откликнулся Виктор. — Я давно мечтал посмотреть и интернат, и детей, и доктора Олега, и ближнюю рощу… И вообще все.

— Ну, ты подумай! — Мама Нина явно обрадовалась. — И обо всем-то он знает! Ну, вот и хорошо, вот и славно, вот и посмотришь наконец.

Юлия прожгла маму Нину взглядом и пошла переодеваться в «интернатскую» одежду — длинную просторную юбку из цветастого ситца и белую бязевую кофточку. Вообще-то сегодня утром она решила надеть новый сарафан, который закончила только вчера, — похвалиться Лидочке и бабе Насте, как хорошо у нее получилось. Они в этом понимают, они обе и сами большие искусницы, и Юлия всегда с нетерпением ждала их похвалы, одобрения. Но раз уж Виктор здесь — не будет она сарафан надевать. Еще подумает, что ради него наряжается…

Они шли по тропинке через старый запущенный сад, Юлия чуть впереди, опять чувствуя его неотрывный взгляд и все больше нервничая от этого. Она уже хотела было остановиться и сказать ему, что… что-нибудь сказать. Что он на нее так уставился? Ждет, когда она споткнется? Но тут Виктор догнал ее, взял за локоть и тихо сказал:

— Юлия Июль.

— Что? — Юлия остановилась, высвободила локоть из его осторожных пальцев и повернулась к нему.

— Ты сегодня такая… нарядная, — растерянно проговорил Виктор, с ожиданием глядя ей в глаза.

Здрасте вам. А она специально новый сарафан не стала надевать. Юлия с трудом посмеялась, несмотря на ком в горле, отвернулась и опять решительно зашагала по тропинке. Он догнал ее, пошел рядом, отводя рукой буйно разросшиеся ветки, и негромко заговорил:

— Знаешь, я все время представлял, какая у тебя дочка может быть…

Она искоса ошеломленно глянула на него. Так он знал про Машку? Наверное, ему папа сказал…

— Я представлял, что она смуглая, черноволосая и очень тихая… И с черными глазками. В общем, как ты, только маленькая. Когда Машку увидел — так удивился! Совершенно на тебя не похожа и такая бойкая… Смеется все время. Я только потом понял, в чем дело… Ну, когда мама Нина про день рождения рассказала.

Юлия шла молча, не глядя на него, невольно все больше и больше ускоряя шаг, и он замолчал, широко шагая рядом. Потом осторожно спросил:

— Ты ее давно взяла?

— Только что. — Юлия остановилась, наконец решилась взглянуть на него и хмуро спросила: — Это что-нибудь меняет? Я имею в виду цель твоего приезда… Ну да, конечно, меняет. Извини, не предупредила. Но учти: Машка — моя. И я ее ни при каких обстоятельствах не брошу. Ни при каких, понял? Да и в любом случае, мне кажется, ты напрасно приехал…

— Зачем ты так? — тихо спросил он, отставая на шаг. — Ты же не поняла ничего… Я почти месяц спать не могу… Есть не могу… Ни о чем думать не могу. Я почему про девочку сказал… про дочку… Мне сны без конца снятся. Ты и девочка, будто дочка твоя, черненькая такая… Маленькая. Вот так. Мне все это снилось. Без конца. Понимаешь?

— Это какой-то кошмар, — устало сказала Юлия, отступая на шаг и опуская глаза. — Как так жить можно? Это не жизнь, а какой-то бразильский сериал… Не надо было тебе приезжать.

— Юлия, подожди. Я же еще ничего не сказал…

— Вот и хорошо, — с напором сказала она. — Вот и правильно. И не говори лучше. И вообще, мне уже давно пора у Олега быть… Я обещала.

Она повернулась и торопливо пошла, почти побежала, раздраженно отмахиваясь от веток и цепляясь широким подолом за репьи. Господи, как ей хотелось остановиться и выслушать, что там такое собирался он ей сказать. Она так долго представляла себе, что он ей скажет, когда они встретятся. Если встретятся. Юлия совершенно не ожидала, что они действительно встретятся. А теперь, когда он собирается ей что-то сказать, вдруг просто испугалась. Хотя, что бы он ни сказал, что она ему ответит? Так что лучше пусть ничего и не говорит.

А он ничего и не говорил. Ходил за ней молча, смотрел вокруг пристально и подозрительно, знакомился с воспитателями, нянями, поговорил о чем-то со Светланой Алексеевной, потом посмотрел вместе с бабой Настей теплицы и сад, наконец пришел в медкабинет, где Юлия с доктором Олегом маялись над статьей какого-то немецкого нарколога, и тихо просидел в сторонке, глядя в окно и даже, кажется, не прислушиваясь к тому, что Юлия читает. Она нервничала все больше и больше и от этого так устала, что, когда с переводом было покончено, быстро вскочила и выпалила, едва скрывая раздражение:

— Мне еще с Антониной Ивановной надо поговорить, она просила зайти. Виктор, ты пока погуляй где-нибудь, или в дом, что ли, иди. В общем, мне одной к Антонине Ивановне надо.

— Я здесь побуду, если доктор Олег не против, — отозвался тот, не вставая и не оборачиваясь. — У меня вопросы накопились.

— Я не против, — с готовностью повернулся к нему доктор Олег. — Я даже за. Мне всегда интересно с коллегой побеседовать.

— Ну и хорошо. Ну и беседуйте, коллеги. — Юлия выскочила за порог, в последний момент придержав дверь, чтобы не хлопнула.

Ну вот что она сейчас-то злится? Оставил он ее наконец одну, разве она не этого хотела? Вот и успокойся.

Вот Юлия и пыталась успокоиться, воткнувшись в обычные интернатские заботы, разговаривая с Антониной Ивановной о том, как та поссорилась с Надеждой Васильевной, снимая мерки с Сережи Палехина, — ужасно он за лето вырос, придется срочно новые штаны шить… И совсем было успокоилась, но тут из окна дежурки увидела, как доктор Олег и Виктор выходят из мастерской, о чем-то оживленно беседуя. Постояли, поговорили — и пошли в сад. Они о ней и думать забыли. Оба.

Юлия свернула все свои неотложные дела и пошла домой. Ничего, без нее тут прекрасно обходятся. Олег вполне успешно выступает в роли экскурсовода. А у нее дома масса дел, которые она на полпути бросила. Ладно, гости гостями, а хозяйство хозяйством.

Явившись домой одна, Юлия сухо объяснила маме Нине, что Виктор беседует с доктором Олегом, поэтому в том, чтобы его развлекали, не нуждается, а ей некогда глупостями заниматься… И тут же влезла в свои обтрепанные шорты из линялых джинсов, старую майку и пошла достирывать то, что утром не успела. Достирала и отправилась в огород — моркови надрать. Надрала моркови, намыла, натерла целую миску и решила с папой пообщаться, пока он дверь сарая чинит. Пообщалась и стала Машку одевать, потому что Машка и дома днем не очень-то спала.

А потом с Машкой на руках вышла в сад, села на лавочку и стала ждать…

Виктор не появлялся.

Через какое-то время мама Нина покричала издалека, что пора бы и поужинать, наконец, и Юлия, не выпуская Машку из рук, двинулась к дому, поглядывая в сторону интерната.

Виктор не появлялся.

Юлия покормила Машку, а мама Нина и папа заявили, что подождут Виктора, не такие уж они и голодные, чтобы не подождать, да и веселее за столом всей толпой…

Виктор не появлялся.

Потом Юлия задремала в кресле рядом с кроваткой уснувшей Машки и проснулась от оживленных голосов за окном. В саду за вкопанным в землю столом собралась вся толпа — и доктор Олег тоже пришел, — и всем им было весело. Ну и пусть. Ей все равно. Она устала и хочет спать.

Юлия, кряхтя и зевая, выбралась из кресла, доковыляла до своей постели, не открывая глаз, сдернула покрывало, разделась, кулем свалилась на прохладные душистые простыни и подушки. У нее были две подушки — приданое к свадьбе. Зачем ей две подушки?..

Утром, как всегда, Юлия проснулась около пяти, минутку повалялась, слушая уютное сопение Машки, затем встала, влезла во вчерашние драные шорты и линялую майку и отправилась заниматься своими обычными делами. У нее всегда прямо с утра пораньше масса дел. Вчера так и не успела постирать все, что собиралась, значит, надо воды побольше нагреть, пока все спят и никто на кухне под ногами не путается. И завтрак пора готовить, что-нибудь посолиднее, папа по утрам ест много и обязательно что-нибудь мясное. Да и Виктор не на диете, насколько она успела заметить во время круиза. Так что поставим-ка мы в духовку картошечку с мясом, пусть тушится, пока мужики спят, а для мамы Нины и Машки сварим овсянки… Опять обе скандалить будут. Ничего, зато это очень полезно. И вода уже согрелась, пора стирать.

Юлия по привычке быстро и бесшумно делала все сразу, и все успела, и уже развешивала Машкины одежки на веревке во дворе, когда в доме одновременно заговорил папа, засмеялся Виктор, Машка с восторгом заорала: «А-а-ах!» — и мама Нина запела: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля». Хорошо. Значит, мама Нина сегодня здоровенькая. Стало быть, можно со спокойной душой идти в интернат. Минутку Юлия посидела за столом со всеми вместе, глотнула чайку, куснула яблоко, поцеловала Цыпленка в курносый клюв и со спокойной душой побежала в интернат, не обращая внимания на громкое возмущение мамы Нины, поднятые к небу глаза отца и растерянный вид Виктора.

На полдороге свернула, чтобы посидеть на старом бревне, подумать в покое и одиночестве. Почему-то ни о чем не думалось.

Виктор не появлялся.

А она разве ждала? Конечно, нет.

Он появился в интернате к полудню — опять с доктором Олегом. Доктор Олег что-то рассказывал и показывал, Виктор опять что-то спрашивал и внимательно слушал. Устроили тут экскурсию. Юлия рассердилась и обиделась, потом обозвала себя курицей и для восстановления душевного покоя спряталась в мастерской, взялась подшивать простыни — хорошая механическая работа, лучшее средство от нервов. Вскоре пришли старшие девочки, потребовали нарисовать их будущие выпускные платья, и Юлия совсем успокоилась и даже развеселилась, и, когда после обеда мыла с бабой Настей посуду, даже не обратила внимания на вошедшего на кухню Виктора. Совершенно никакого внимания не обратила. Но бдительная баба Настя обратила, прикрикнула грозно:

— Куда без халата?! Я тебе дам — в чем попало в пищеблок переться!

Получилось совсем не грозно — тоненький слабенький голосок, таким голоском только глоток водички просить, — но Виктор послушался, уважительно извинился и сразу ушел.

И Юлия вскоре ушла, все-таки у нее нынче выходной, и к тому же папа приехал, а она бросила его, даже не поговорила как следует.

Но поговорить как следует все равно не удалось — папа опять что-то чинил в сарае, а Виктор ему помогал. Мама Нина крутилась рядом, командовала и поругивала городских безруких неумех, но по всему было видно, что всем и всеми она чрезвычайно довольна. В общем, все были при деле, только Машка не хотела спать, топала по дому, лезла во все углы и без конца чирикала. Ну, не спит — и не спит. Ничего страшного. Зато можно в ближней роще с ней погулять.

И Юлия отправилась с Машкой в ближнюю рощу, и они там замечательно погуляли, нагулялись до полной потери сил, а когда вернулись — оказалось, что папа и Виктор уже собираются уезжать, так что поговорить с папой как следует опять не удается. Ну, ничего, не последний раз видятся, наговорятся еще.

А с Виктором они видятся в последний раз. Но вот с ним ей говорить совершенно не о чем. Поговорили уже.

— Пока!

— Счастливо.

— До свидания…

До какого свидания? До какого такого, черт бы его взял, свидания? Впрочем, ничего такого он в виду не имел. Так, фигура речи.

— Прощай.

Мама Нина смотрела вслед машине, махала рукой, потом обернулась к Юлии и спокойно сказала:

— Дура ты.

Мама Нина никогда не называла ее дурой. Ни разу в жизни.

— Правда? — с сомнением пробормотала Юлия. — По-моему, ты не права.

Мама Нина в сердцах плюнула и ушла в дом, сильно хлопнув дверью, а Машка, на удивление неслышно оказавшаяся вдруг рядом, обняла Юлию за ноги и, задрав вверх сияющую мордашку, убедительно сказала:

— Мама! Умая-умая! Я тебя любу!

— Вот это правильно, — серьезно согласилась Юлия. — Я умная, и ты меня за это любишь. Потому что сама тоже очень умная…

Виктор третий раз перечитывал письмо доктора Олега, снова и снова возвращаясь к тем местам, которые хотя бы косвенно, хотя бы намеком могли рассказать что-нибудь о Юлии. Конечно, доктор Олег прямо о Юлии никогда ничего не писал. Да и Виктор в своих письмах доктору Олегу никогда ничего о Юлии прямо не спрашивал. Он еще тогда, в первый день своего приезда в Хорусь, совершенно отчетливо понял, что доктор Олег предан Юлии целиком и полностью, безоговорочно и бесповоротно. А вот влюблен ли доктор Олег в Юлию — этого он не понял. Может быть, потому, что доктор Олег так откровенно восхищался Юлией, так бесхитростно радовался при каждой встрече с ней, так ловил каждое ее слово… Он был похож не на влюбленного, а скорее на любящего родителя, пребывающего в перманентном восхищении от своего необыкновенного чада. Или, наоборот, на ласкового ребенка, для которого его мама — свет в окне… Странное отношение. Так к Юлии относился Валентин Владимирович. В Хоруси отец Юлии был до того не похож на себя воронежского, домашнего, что Виктор до сих пор понять не мог, в чем тут дело. Чуть-чуть прояснила мама Нина, при Викторе вскользь поинтересовавшись у отца Юлии, как там его бабы, все скандалят? И Валерия в третий раз замуж пойдет или, может, наконец на какую-никакую работу устроится? Виктор чуть уши не прижал, ожидая реакции грозного генерала, но тот только хмыкнул и отмахнулся:

— А бог с ними, мама Нина. Сюда я их не допущу, вы не волнуйтесь. А дома я сам с ними справлюсь.

— Ты почаще к нам приезжай, — попросила мама Нина ласково. — И сам отдохнешь, и дочку порадуешь. Вон как она тебя встречает — прямо до неба скачет. Скучает она без тебя.

— Так и я скучаю. — Валентин Владимирович вздохнул горестно и протяжно. — Мама Нина, я ведь так и не привык, что Юлия отдельно живет. Умом понимаю, что здесь ей лучше, а сердце ноет… Это теперь уже не пройдет, да?

— В отпуск к нам приезжай, — посоветовала мама Нина. — На весь месяц. Нечего тебе в санаториях делать. А здесь мы так-то хорошо поживем… Юльке праздник на целый месяц. Приезжай.

— Спасибо, — растроганно ответил грозный генерал. — Я приеду. Спасибо.

Да и все там было не так, как ожидал увидеть Виктор. И сама эта забытая богом деревня оказалась не такой, какой он ее себе представлял. И этот странный интернат — совершенно не такой, каким должен быть. Совершенно не похож на те, какие он видел раньше. Вообще ни на что не похож. А дети в этом интернате… Он ко всему был готов. Он много чего повидал за пять лет практики и у себя в больнице, и в лондонской клинике, и в Катькином диспансере, и во многих подобных заведениях.

В Хоруси — ничего похожего. Во-первых, практически здоровые дети там живут вместе с явно больными. Это обстоятельство его до такой степени потрясло, что он откровенно высказал доктору Олегу свое, мягко говоря, недоумение: черт побери, вы тут что, свихнулись все? Вот у этого и у этого — у них же диагноз на лбу написан! А они вместе с нормальными живут, и едят, и спят, и гуляют, и даже в школе занимаются!

— Да. — Доктор Олег озабоченно нахмурил желтые бровки, хлопнул желтыми ресницами и запустил пятерню в желтые лохмы. — Действительно, безобразие. Никаких условий. И что делать — просто ума не приложу. Но вот что интересно, ты заметь… У нас здоровые не становятся больными. А больные, между прочим, выздоравливают. Ты чего глаза таращишь? Ты на меня глаза не таращь, пойдем, я тебе покажу кой-чего…

И они до позднего вечера просидели с доктором Олегом в его кабинетике, перелистывая истории болезни и разговаривая. Говорил, собственно, доктор Олег, а Виктор жадно и немного недоверчиво слушал, время от времени задавая вопросы. Очень интересная картина вырисовывалась. Олег, конечно, несколько преувеличил, заявив, что больные выздоравливают… С другой стороны, как это еще можно назвать? Виктор видел диагнозы, с которыми некоторые дети поступали туда. Потом видел самих этих детей, проживших там по три-четыре года. И еще он видел, что они умеют делать своими руками. И еще видел, что и как они читают, как говорят, играют, поют, смеются… И еще читал их сочинения… Доктор Олег, конечно, был прав. Может быть, это простая случайность — нет, не простая, а невероятная случайность, — но все равно странно, что этим чудом до сих пор никто не заинтересовался.

— Да нет, заинтересовались, — скучно возразил Олег и брезгливо поморщился, — О нас кино снимали. Роль алкогольной интоксикации… ну, что-то в этом роде.

— Мне Юлия говорила, — вспомнил Виктор. — Я тогда всерьез как-то не все принял. И что, какой-нибудь результат был?

— Ага. — Олег вздохнул и глянул в окно. — Был результат, как же без результата. Вон та теплица — весь результат. Я с киношниками поговорил, и они нам спонсора раскрутили. На теплицу, четыре велосипеда и почти сто метров бязи. И еще крышу починили, крыша у нас над кухней текла.

— И все? — удивился Виктор. — Что же это за спонсоры такие нищие?

— Чего это прям сразу нищие? — обиделся за спонсоров доктор Олег. — Ничего не нищие. Особенно один… Крутенький такой спонсыреныш… Он затем полгода еще сюда ездил, розы Июльчику охапками возил. По сто рублей за штучку! А ты говоришь — нищие.

— Ну и? — насторожился Виктор. — Куда он через полгода делся со своими розами?

— На Валерии женился. — Доктор Олег злорадно хмыкнул. — У Июльчика сестра есть… ты бы видел! А, ты видел? Ну, она в этого крутенького вцепилась, как репей в собачий хвост. Он и женился. Через два месяца сбежал. Опять к нам ездить стал. Правда, пореже и без розочек. Посуду недавно привез. Уголь обещал. За электричество заплатил, аж за три месяца. И к Июльчику не пристает. Вполне нормальный мужик оказался.

— Во дела, — сказал Виктор растерянно. — Вы тут что, все как один герои и подвижники?

— Ага, — охотно согласился доктор Олег. — Все как один. Более или менее. А ты к Июльчику приехал?

Виктору не понравился тон, каким был задан этот вопрос. Легкомысленный какой-то тон. Да и сам вопрос не понравился. Интересно, какого ответа ждет от него доктор Олег?

— Нет, — твердо ответил Виктор. — Я приехал не к Юлии. Я приехал за ней.

Доктор Олег смотрел на него спокойно, доброжелательно, хлопал желтыми ресницами, наконец, с сочувствием сказал:

— Не повезло…

Виктор тогда не понял, что доктор Олег имеет в виду. Кому не повезло — интернату? Доктору Олегу? Юлии? Или самому Виктору?

На второй день своего гостевания в Хоруси Виктор уже точно знал, что не повезло ему самому. Он наблюдал, как Юлия живет: ходит по саду с Машкой на руках, или по интернату — в окружений детей, или возится в огороде, на кухне, в этой их швейной мастерской, или говорит с мамой Ниной, или играет в шахматы с отцом, или держит за шею козу Матильду, пока доктор Олег пытается ее подоить, или помогает какой-то пожилой нянечке гладить постельное белье… Здесь и она была совершенно другой, не той, которую он запомнил по круизу. Здесь в ней не было и тени той мрачноватой отчужденности, этакой холодной надменности, на которую с размаху налетал каждый уж очень сильно разбежавшийся. Здесь она была веселая, смешливая, энергичная, открытая, как ребенок, спокойно уверенная в себе, как очень сильный взрослый человек. Здесь она была счастливая. И в золотых ободках вокруг зрачков плясали отсветы этого счастья.

А он был ни при чем.

Она просто не может оставить маму Нину, утешал он себя. Она любит маму Нину, а та действительно уже старенькая, да и болеет, ему доктор Олег все о ее сердце рассказал. Если бы не мама Нина — Юлия, возможно, согласилась бы уехать из Хоруси. Все-таки Лондон… Но какой-то малоизученной частью спинного мозга Виктор все же смутно понимал, что все не так просто, и вообще — все не так… Она там очевидно и откровенно счастлива. А он ни при чем. Вот и все.

Вот и все? Если это все, ему совершенно не интересно жить дальше, вот что он понял. Если Виктор ни при чем в Хоруси, тогда он нигде и никогда не будет «при чем»… Сколько раз, перечитывая письма доктора Олега, в которых тот невыносимо подробно излагал свои наблюдения особо интересных случаев, Виктор внезапно вспоминал самые значительные эпизоды из своей нынешней практики: на прошлой неделе доверили пять строк в историю болезни записать. Под диктовку. А месяц назад удалось молоточком по коленке одного больного постукать. А вчера даже посмотрел глазное дно у… коллеги. А что? Тоже дело. Хотя бы для того, чтобы не забыть, как оно выглядит, это самое глазное дно. Грамотный специалист, образованный, перспективный…

Вчера вечером звонила Катерина.

— Ты что, сдурел? — заорала она в трубку, не догадавшись хотя бы поздороваться. — Что это за фокусы еще? Я тут последние полгода каждый день рассказываю Биллу, какой ты для клиники незаменимый специалист, что за тебя двумя руками держаться надо, что новый контракт должен быть хотя бы года на три… А он мне сегодня заявляет, что ты отказался! Это что, у тебя шутки такие?!

Надо же, какой у Катерины акцент заметный, удивился Виктор. Как это он раньше не слышал? Может быть, и сам он по-русски уже с акцентом говорит?

Стараясь четко выговаривать слова и слегка утрируя ма-асковска-ае пра-аизна-ашение, Виктор спокойно ответил сестре:

— Никаких шуток. Просто я нашел работу гораздо… выгоднее.

— Что?! — взвилась Катька. — Выгоднее работу он нашел! Главным психиатром армии США, да? Личный самолет, апартаменты в Белом доме, вилла на Ривьере, да? Ты там пьяный, да?

— Нет, — стараясь не раздражаться, ответил он. И что это за привычка у Катьки такая противная — чуть что: «Ты там пьяный?» Издержки профессии, надо думать. — Я тут не пьяный, я тут совершенно трезвый. И я не буду главным психиатром армии США. Я домой возвращаюсь.

— Так, — зловеще заключила Катька. — С тобой все ясно. — И бросила трубку.

Подумать только, все ей с ним ясно. Ему самому ничего с собой не ясно, а ей, видите ли, все с ним ясно. Ясновидящая ты наша…

Телефон опять зазвенел. Виктор включил автоответчик и пошел было из комнаты, но остановился на пороге, услышав Катькин голос.

— Вить, приходи к нам завтра на обед, — совершенно спокойно и даже ласково пригласила Катька. — Чужих не будет, приходи. — Она помолчала и с легкой ехидцей добавила: — Я тут письмо от Юлии получила, с фотографиями…

Виктор метнулся к телефону, схватил трубку и торопливо закричал:

— Кать! А чего это завтра? Зачем это завтра? Я уже сегодня есть хочу. Ведь еще не поздно, нет?

— Восемь часов, — подсказала Катерина. — Пока соберешься, пока доедешь — считай, девять. Это как, не поздно обедать? Да и нет у меня сегодня ничего толкового… Хотя нет, могу спагетти приготовить. Или ризотто. Тебе чего больше хочется?

— Я через двадцать минут буду, — не слушая ее, заявил Виктор, бросил трубку и выскочил из квартиры, на ходу натягивая плащ.

А потом весь вечер он просидел у Катьки и Алана, снова и снова перечитывая письмо Юлии и почти не замечая присутствия хозяев. Он был полностью поглощен странным, новым для него, завораживающим чувством — даже скорее предчувствием — чего-то значительного, огромного, невиданного… Чего-то самого главного в его жизни. И письмо Юлии было напрямую связано с этим его предчувствием.

Хотя ничего особенного в ее письме не было. Много об интернате: микроавтобус им кто-то подарил, купили новые шторы и стулья для младших, завели еще двух коз, бабе Насте сделали операцию, очень удачно, она уже через неделю на работу выйдет. Доктор Олег сказал, что, может быть, у них будет еще один врач… Кое-что о Машке: Цыпленок растет не по дням, а по часам, болтает без умолку и лезет куда попало, даже на шкаф недавно пыталась забраться. Очень красивая девочка получается, глазки у нее будут синие, а волосики — почти золотые… О маме Нине новости не очень веселые: опять болеет, почти две недели лежала, сейчас вроде получше. Передает привет и зовет в гости…

О себе Юлия не писала ничего, но Виктор за каждым словом, выведенным четким, круглым, немножко будто детским почерком, видел ее: как она там идет в интернат по тропинке сквозь старый сад, и как вешает те новые шторы, и как радуется дареному микроавтобусу… И как сидит у постели мамы Нины, тревожно заглядывая ей в лицо. И как снимает Машку с какой-нибудь верхотуры, куда той удалось влезть. И ее бесшумные, точные, плавные движения в ритме медленного пламени, и ее балахонистые одежки — необычные, немножко странные и в то же время какие-то очень уместные…

А он ни при чем.

— Может, у нас останешься? — предложила Катерина, с непонятным выражением наблюдая за ним. — Все равно завтра выходной. Оставайся, хоть пообщаемся как следует. А то все по телефону да по телефону. Оставайся. Утром все обговорим.

Вот уж чего ему совершенно не хотелось — так это обговаривать что-нибудь с Катькой. И вообще ему незачем ничего ни с кем обговаривать. И ловить на себе внимательные взгляды Алана ему тоже не хотелось. Ему хотелось закрыться в своей квартире, отключить телефон, сесть в любимое — оно же единственное — кресло и еще раз перечитать письмо Юлии. А потом посмотреть кассету о круизе. А потом опять почитать ее письмо. А потом самому написать письмо доктору Олегу. Что он там говорил о еще одном враче для интерната? Как сказала бы Юлия: «Интересно, поподробнее, если можно…»

— Нет, я пойду, — заторопился Виктор. — Я, кажется, электричество не выключил. Да и вообще… Я письмо возьму, ладно? На время.

— Ну-ну, — задумчиво сказала Катерина и загадочно добавила неизвестно к чему: — Смотри сам, тебе жить.

…Полночи Виктор пробегал из угла в угол, время от времени включая видеомагнитофон или втыкаясь в письмо Юлии, выученное им уже наизусть. Потом все-таки лег спать, уснул, и опять ему приснилось, как Юлия накрывает на стол… Все время у него с ней какие-то гастрономические ассоциации. Вот интересно, что по этому поводу сказал бы Фрейд? Не говоря уж о девице Ленорман. И опять во сне появилась маленькая девочка, черноволосая и черноглазая, которая тихо сидела и молчала. Не Цыпленок, другая. Потому что Цыпленка он держал на руках, а та дергала его за уши и пискляво кричала:

— А-а-ах! Я тебя любу!

— И я тебя люблю, маленькая моя, — ответил ей Виктор и проснулся.

Посмотрел на часы — шесть тридцать. Рано еще. Или ничего? Генерал всегда встает ни свет ни заря. Да и разница часовых поясов. Да пока соединят. То, се… Виктор встал и пошел звонить в Воронеж.

— Привет. — Валентин Владимирович, кажется, даже не удивился. — Ты откуда? Из Лондона? Ну-ну. И как у вас там?

— Как всегда, — буркнул Виктор, с некоторым испугом ощущая дрожь где-то в солнечном сплетении. — У вас-то как?

— Метель. — Валентин Владимирович вздохнул. — Четвертый день снег не перестает. Да еще и ветер… Все дороги позаносило. Юлия хотела сегодня приехать, да не проедет, наверное. Может, я сам туда попробую. Ей что-то передать?

— Привет. — Виктор вдохнул поглубже и решился: — Вы вот что… Вы ей пока ничего не говорите, а доктору Олегу передайте… Доктора Олега попросите, чтобы он назначение второго врача там не торопил. Его еще не прислали? Ну вот… У меня контракт через две недели кончается. Дней через пятнадцать — шестнадцать я дома буду. Так у вас очень холодно, да? Форма одежды зимняя?

— Зимняя, — помолчав, ответил Валентин Владимирович. — Очень зимняя. Сегодня вообще минус двадцать четыре. А ты к нам надолго?

— Да, — твердо сказал Виктор. — Надеюсь, что надолго. Как минимум — на всю жизнь.

— Вот оно что, — опять помолчав, сказал Валентин Владимирович. — А почему Юлии ничего не говорить?

— Не надо, — заторопился Виктор. — Я же ничего не знаю… То есть…

Он замолчал, совершенно не представляя, как можно объяснить отцу Юлии, что он, Виктор, наверное, ее обидел, а если и не обидел, то все равно не понял о ней ничего вовремя, это то же самое, и теперь кто его знает, как все получится… Боится он. Ну, вот как можно все это объяснить?

— Дело даже не в Юлии… — Господи, что он такое врет? — Вернее, дело не только в Юлии. В общем, я хочу там работать. Что бы она ни решила. В любом случае.

— Ну-ну, — неопределенно откликнулся Валентин Владимирович и вдруг заявил со смешливыми нотками в голосе: — Валерия-то наша с ума сойдет. Учти, ты ей враг номер один будешь.

— Это я переживу как-нибудь, — тоже вдруг развеселился Виктор. — Что привезти-то? С чем нынче в Хоруси напряженка?

— С топливом. — Валентин Владимирович уже откровенно смеялся. — Пару тонн угля привези…

Последние две недели в Англии у Виктора минуты свободной не было. Шутки шутками, а с пустыми руками к ним туда он явиться не мог. Кое-что сам купил — несколько детских дубленочек, сапожки, шерстяной костюм для мамы Нины, теплый стеганый халат для бабы Насти… Но свои деньги он бесшабашно тратить не хотел — его деньги ему еще ох как пригодятся. Зарплату там по три месяца не выдают… Зато к собиранию подарков охотно подключилась Катерина, и Алан в своих художнических кругах дал понять, что выручка от его трех проданных картин пойдет на помощь больным детям в России. Коллеги, само собой, тут же решили его переплюнуть, как это у них водится. Так что перед самым отъездом на Виктора свалилась еще одна сверхзадача: каким способом отправить в село под Воронежем два контейнера вещей, чтобы их к тому же не обложили людоедской пошлиной, посчитав товаром, предназначенным для продажи. Но и тут помог Алан, задействовав миллион своих друзей, знакомых, партнеров, каких-то официальных лиц и совершенно неофициальные общественные организации.

Все было сделано, все было готово, билет на самолет лежал в кармане, и у Виктора не оставалось больше ни одного дела. Нет, одно осталось. Подарок Юлии. Он до сих пор не знал, что ей подарить.

— Пойдем вместе поищем, — предложила Катька в последний день. — Я-то уж точно что-нибудь стоящее выберу. Помнишь, как мать сумке обрадовалась? Я выбирала!

— Нет, — упрямо заявил Виктор. — Я сам.

— Ерунду купишь, — уверенно заявила Катька. — Знаю я тебя. Вот увидишь, выберешь что-нибудь глупое, а Юлии это даром не нужно.

И теперь Виктор стоял перед витриной ювелирного магазина, смотрел на великолепие камней на черном бархате шкатулок и слышал Катькины слова: «Юлии это даром не нужно…»

Нет уж, это мы еще посмотрим. Это мы поживем — увидим. Дожить бы…

Виктор решительно шагнул через порог магазина, снял перчатки, смахнул с рукавов пальто мелкую водяную пыль, а уже потом уверенно встретил ожидающий взгляд продавца. Он здесь давно уже научился вести себя в магазинах как солидный покупатель. Наверное, хорошо научился. Вон как продавец к нему…

— Добрый день, сэр. Хотите посмотреть новую коллекцию? Или вы собирались выбрать что-то конкретное?

— Да, — сказал Виктор. — Самое красивое кольцо для самой красивой женщины в мире.

Что же это такое происходит? Конечно, это не может быть правдой, потому что не может быть — и все. Наверное, ей снится такой сон. Длинный, странный, запутанный сон, в котором участвуют все — и мама Нина, и Машка, и папа, и доктор Олег, и весь интернат, и еще масса посторонних людей, которых она не знала и знать не хотела. А может быть, и всем остальным этот сон тоже снится. Потому что вот уже вторую неделю в их богом забытой деревне творится незнамо что, и если все, что творится, — это правда, тогда… Нет, не может быть. Конечно, это сон. Давайте рассуждать логически. Во-первых, что Виктору здесь делать? Работать? Не надо рассказывать сказки. Не такая уж она наивная дурочка, чтобы поверить в то, что кто-то променяет эти свои крутые перспективы в Лондоне на тяжкую рутину в сельском интернате на нищенском бюджетном пайке. Она, честно говоря, вообще не верила, что доктору Олегу удастся заманить к ним хоть какого-нибудь врача, хоть ухо-горло-носа на пенсии какого-нибудь. Дураков нынче нет, даже на пенсии. И когда доктор Олег объявил, что новый врач уже получил назначение, и он поедет в Воронеж, чтобы встретить его и привезти в Хорусь, Юлия ничего, кроме раздражения, не почувствовала. Ясно же, что вся эта затея с новым врачом — лишняя суета и трата бензина. Ну, привезет, допустим, Олег нового врача, ну и что? Посмотрит этот их новый врач вокруг, свистнет изумленно и на следующий день сделает ручкой. А тут, между прочим, мама Нина болеет. А доктор Олег, между прочим, почти на весь день уезжает. До того некстати все это…

Целый день Юлия злилась на доктора Олега и боялась за маму Нину, целый день напряженно прислушивалась то к дыханию почти все время спящей мамы Нины, то к шумам за окном — когда хоть знакомым голосом зарычит, приближаясь, интернатская машина? Даже с Машкой общалась шепотом, и Цыпленок, будто все понимая, тоже весь день не чирикала, не хохотала и вообще вела себя на удивление тихо. Но никакого мотора Юлия все равно не слышала. Это безобразие, вот что это такое. Шесть часов скоро. Как она сама маму Нину колоть будет? Может быть, еще подождать? А с другой стороны, чего она дождется, если у доктора Олега, например, машина сломалась? Юлия решила, что должна сделать укол сама, взяла себя в руки и поставила стерилизатор со шприцем на плиту.

И тут же уловила далекий шум мотора, ясно слышимый в тихом морозном воздухе. Юлия торопливо накинула прямо на халат старый овчинный тулуп мамы Нины, сунула босые ноги в ее растоптанные валенки, строгим шепотом приказав Машке сидеть на месте и не шевелиться, и выскочила за дверь, чтобы перехватить Олега. Вдруг он надумает сразу к интернату рулить?

Но доктор Олег не надумал. Его «уазик» уже свернул с главной дороги к дому Июлей и неторопливо колыхался по неширокой дорожке между сугробами. Сквозь синий сумрак зимнего вечера Юлия заметила, что рядом с доктором Олегом кто-то сидит — ага, все-таки привез нового врача, наверное, — но особого внимания не обратила, доктор Олег ей сейчас в сто раз нужнее был. Она шагнула к калитке, распахнула ее, стояла, от нетерпения притопывая ногами и размахивая руками. Что они там возятся, в конце концов? Пешком быстрее было бы дойти.

Доктор Олег будто услышал ее мысли, остановил машину метров за десять до калитки, не заглушив мотора, торопливо вылез из кабины и побежал к ней, еще издалека тревожно окликая:

— Июльчик! Ты что это полуголая по морозу бегаешь? Случилось чего?

— Что может случиться? — сердито сказала Юлия, вцепляясь в его рукав и почти волоча его к дому. — Конечно, ничего не случилось! Мама Нина не заболела, температуры у нее нет, укол ей делать не надо… Пойдем скорее, у меня там шприц, наверное, уже кипит.

— Фу, — вздохнул доктор Олег с облегчением и резко остановился. — Я что попало подумал… Не пугай меня так больше никогда. А шприц кипятить не будем. Я целую коробку одноразовых привез. Я вообще много чего привез. И врача нового тоже. Поздоровалась бы с человеком.

— Ладно, ладно, ты молодец, — нетерпеливо начала Юлия, все еще пытаясь уволочь Олега в дом. — Иди скорее, тебе еще руки греть надо… Вечно без рукавиц шастаешь, а потом ледяными руками за маму Нину хватаешься. Поздороваюсь я с человеком, успею еще.

Она оглянулась на рычащую машину, с трудом переваливающую через сугроб перед забором. Ага, стало быть, новый врач водить умеет, уже хорошо. Многообразие талантов — большой плюс при хорусевском образе жизни.

— Добрый вечер! — приветливо крикнула Юлия человеку, легко выпрыгнувшему из машины. Ага, не старик, это тоже может оказаться плюсом. Немощным здесь делать нечего. — Добро пожаловать! Идите за нами в дом, я через пять минут освобожусь, тогда покормлю вас, и…

Она замолчала с открытым ртом и вытаращенными глазами, застыла, даже забыв дышать, уставясь на подходившего Виктора. Мираж. Бред. Наверное, она заразилась от мамы Нины этой поганой простудой, и теперь у нее температура со всеми вытекающими из этого последствиями. Юлия машинально потрогала лоб рукой — да нет, вполне холодный. И вообще вдруг стало очень холодно, она только сейчас почувствовала, как ледяной воздух пробирается под распахнутый тулуп, щиплет уши и острой поземкой сечет голые ноги над короткими валенками.

— Привет, — сказал Виктор, останавливаясь перед ней и как-то уж очень пристально разглядывая ее с ног до головы. — Тебе очень идет этот… эта… ну, этот твой наряд.

— Это мамы Нины тулуп, — сказала Юлия машинально. — А ты зачем сюда приехал?

— Работать, — все так же серьезно ответил Виктор. — В интернате. Врачом. Понимаешь?

— Понимаю. — Юлия зажмурилась и помотала головой. Ничего она не понимала. Ладно, потом разберемся. — Ну, что ж теперь… Пойдемте, там мама Нина одна, вдруг проснется, позовет, а никого нет, только Машка… И Машка тоже одна, ведь обязательно куда-нибудь полезет… А там шприц кипит, и, не дай бог, цапнет за горячее или на себя опрокинет…

Она что-то бормотала, торопливо поднимаясь по ступенькам, входя в дом, скидывая тулуп в прихожей, вылезая из валенок, проходя в кухню, и все старалась не оглянуться, чтобы убедиться еще раз — вот он, здесь, — все равно этого не может быть, так и убеждаться в обратном незачем. Такая спокойная жизнь была, думала Юлия, слушая, как Олег с Виктором буднично обсуждают что-то: сначала вот эту сумку возьми, я шприцы сюда положил… И синий пакет — там продукты. Это пока оставь, потом разберемся. А это что? А, для Машки… Ну, давай сюда, я пока вот здесь оставлю… Хрипловатый мальчишеский голос Олега командовал. Мягкий низкий баритон Виктора уважительно соглашался. Новый врач. Господи, помилуй… Такая спокойная жизнь была.

— А-а-ах! — восторженно вскрикнула Машка и тоненько засмеялась.

Юлия оглянулась на нее: Виктор сидел у стола с Машкой на коленях, и оба они увлеченно рассматривали большую куклу, пышно разодетую, как индийская принцесса.

— Мама! — Машка с веселым изумлением протянула куклу Юлии. — Смотъи! Ты! Да? — Она обернулась к Виктору. — Мама! Да?

— Что это? Зачем это? — Юлия вылила теплую воду в таз — руки Олегу мыть — и неловко остановилась посреди кухни, совершенно не представляя, как себя вести. Подарки для Цыпленка… С какой стати? Этого еще не хватало.

— А ведь и правда похожи, — удивился Виктор. Он-то чего удивляется? Как будто не сам эту куклу выбирал. — Смотри, Юлия, какие у нее глаза черные… И косы… Только у тебя одна, а у нее две. Если ты две косы заплетешь — вылитая индианка будешь.

— Угу, — буркнула Юлия, отворачиваясь. — А если обрежу — вылитая китаянка. Где там Олег застрял? Я к маме Нине пойду. Скажите ему, что горячая вода — вот, полотенце — вот, халат его в большой комнате на двери висит.

— Мы обязательно все Олегу скажем, — серьезно пообещал Виктор и заглянул Машке в лицо. — Да, Цыпленок?

— Да, — охотно подтвердила Машка, уже пытаясь стащить с куклы шелковое розовое сари. — Мы скаш-ш-шм.

Юлия торопливо выскочила из кухни, объясняя себе, что это вовсе не бегство, с чего бы ей убегать, боится она кого-нибудь, что ли… Просто надо быстрее к маме Нине заглянуть, она уже полчаса к маме Нине не заглядывала. Но как Юлия ни торопилась к маме Нине, перед дверью ее комнаты все-таки остановилась, постояла пару минут, стараясь дышать медленно и глубоко, сделала спокойное лицо и только потом потихоньку вошла, надеясь, что мама Нина еще спит.

Мама Нина не спала. Она сидела на кровати в наброшенном на ночную рубашку халате и с удовольствием пила давно остывший чай — Юлия его часа два назад принесла, но будить маму Нину не решилась, а чашку на столике оставила.

— Ты чего это вскочила? — заволновалась Юлия с порога, тревожно всматриваясь в бледное, усталое лицо мамы Нины и оглядываясь на окно: раз уж мама Нина поднялась, она вполне могла и форточку открыть, с нее станется. — И холодное пьешь… Ложись немедленно. Сейчас я тебе свеженького заварю. С липой, да? Горяченького…

— Вот еще, — строптиво сказала мама Нина. — Не хочу горячего. Надоело. И так жарко. Олежек приехал?

— Приехал. — Юлия все-таки стащила с мамы Нины халат, мягко, но непреклонно уложила ее в постель и укрыла одеялом. — У нас уже. Руки греет, сейчас к тебе придет.

— Ну тогда ты иди, — распорядилась мама Нина. — Нечего тут целой толпой хороводить. Не оставляй Марью одну, а то эта разбойница непременно на потолок влезет.

— Да Машка там не одна, — неохотно сказала Юлия. Да что теперь. Все равно мама Нина узнает… — Там Олег нового врача привез.

— Ну? — слегка оживилась мама Нина. — Баба, мужик? Кто такой?

— Виктор Джулай, — сказал доктор Олег, входя в комнату. — Помните, летом приезжал?

— Как не помнить, — пропела мама Нина с заметной ехидцей в голосе.

Юлия поймала ее взгляд, нахмурилась, поджала губы и заторопилась к двери, а уже выходя, услышала негромкий, слабенький, но очень довольный смешок мамы Нины. Ну и пусть. Зато, похоже, выздоравливает.

В коридорчике перед кухней Юлия тоже помедлила, подышала поглубже и, уже собираясь войти, услышала тихий вкрадчивый смех Виктора и заливистый, безудержный хохот Цыпленка. Надо же, как им всем сегодня весело.

Она опять сделала спокойное лицо — похоже, это уже в привычку входит — и решительно шагнула в кухню.

Виктор сидел посреди кухни на полу, окруженный целой горой каких-то игрушек, коробок, одежек, а Машка топала вокруг него, выбирая из этой горы что-нибудь привлекшее ее особое внимание, и с пристрастием допрашивала Виктора:

— Это ш-ш-што?

— Это слон, — объяснял тот, улыбаясь до ушей и с интересом уставясь на Машку.

— Зачем? — не унималась Машка.

— Чтобы играть.

— А-а-ах! — восторгалась Машка, с трудом подбрасывая большого бархатного слона вверх. — Вот так?

Слон падал Виктору на голову, он смеялся, ловил Машку в охапку и делал вид, что сейчас и ее тоже в воздух подбросит. Машка взвизгивала, ахала, хохотала и обнимала его за шею обеими руками. Ну, знаете, это уже чересчур…

— Что здесь происходит? — стараясь говорить спокойно, Юлия прошла к столу, села на табурет и положила руки на стол перед собой — отработанная годами учительская поза «я сегодня строгая».

Виктор окинул ее очень внимательным взглядом и перестал улыбаться. Вот черт, она переодеться забыла. Конечно, о какой строгости можно говорить, если она из этого халата лет пять как выросла…

— Ну, — еще строже сказала Юлия, стараясь незаметно натянуть халат на колени. — Что это за куча-мала?

Виктор поднялся, подхватил Машку на руки и немножко смущенно оглядел гору вещей.

— Это подарки, — объяснил он виноватым голосом. — Извини, мы тут разбросали немножко… Очень уж Цыпленок радовался.

Ну да, богатый заграничный дядя…

— Мария, иди ко мне, — приказала Юлия, избегая взгляда Виктора.

Виктор наклонился, поставил Машку на пол, и та послушно потопала к Юлии, деловито забралась к ней на колени и запрокинула голову, заглядывая ласковыми синими глазами и улыбаясь до ушей.

— Он ха-оший, — доверительно сказала Машка Юлии громким шепотом. — Хаоший-хаоший. Молодец. Умый-умый. Как… дед Ма-оз.

— Угу, — согласилась Юлия сухо. — Только скорее как Санта-Клаус.

Она подняла взгляд на Виктора, собираясь сказать что-нибудь вроде того, что у Машки все есть, Машка не беспризорница какая-нибудь… Виктор стоял столбом, растерянно ероша ладонью пышную гриву своих сверкающих, как полированный орех, волос, и смотрел на нее испуганно.

— Юлия, — начал он. — Я ведь это всем привез. Всем детям в интернат, и воспитателям тоже, и нянечкам, и Олегу… Всем-всем. И маме Нине, и… Я всем много всего привез. И не только я… То есть я хочу сказать, там еще тонны две всякого добра идет, можно сказать, уже пришло, через несколько дней привезут, твой отец о машинах договорится — и привезут. Это же не я один покупал, это и Катька, и Алан, и их друзья, и еще сто человек, я даже не знаю всех. А мама кое-какую аппаратуру организует, инструменты, медикаменты… Еще что-то, я забыл.

Он замолчал, с ожиданием глядя на нее, и она молчала, глядя на эту кучу подарков на полу, потом вздохнула, поставила Машку на пол и сказала:

— Сейчас я на стол накрою. Вы с Олегом, наверное, голодные? Да и промерзли в дороге, я знаю, в этой колымаге печка не работает… Так ты зачем приехал-то?

— Работать, — ответил Виктор почти с вызовом. — Вторым врачом. Олег — педиатр, а я все-таки психоневролог. Ты что думаешь, я не справлюсь?

— Почему не справишься? — преувеличенно удивилась Юлия. Он что, комплимента от нее ждет? — С такой подготовкой — да не справиться? Олег — всего-то педиатр, и то до сих пор прекрасно справлялся…

Юлия встала и принялась накрывать на стол, стараясь не замечать, как Виктор исподтишка поглядывает на нее, торопливо собирая с пола все эти игрушки-одежки и запихивая их в огромный полиэтиленовый мешок. Может, пойти все-таки переодеться?..

Заявился доктор Олег, хитрый и веселый, потребовал налить две большие чашки бульона, потому что, видите ли, он будет ужинать с мамой Ниной у нее в комнате — разговор у них там какой-то секретный.

— Что это еще за тайны мадридского двора? — подозрительно спросила Юлия, тем не менее послушно устраивая на подносе чашки, хлеб, тарелку с тушеной бараниной и миску с солеными помидорами. — Погоди, чего ты заполошный такой? Как там мама Нина? Ты же ничего не рассказал еще.

— Замечательно твоя мама Нина, — весело ответил Олег, хватая поднос и торопясь из кухни. — Просто оч-чень хорошо… Температура упала, легкие чистые, через пару дней как огурчик будет. Никакой пневмонии, даже и не бойся. Обошлось.

Доктор Олег исчез, что-то бормоча и посмеиваясь на ходу, и было слышно, как он подносом цепляет косяки всех дверей на своем пути. Юлия долго с удивлением смотрела ему вслед, потом пожала плечами и убрала со стола лишние приборы.

— Садись, — сказала она Виктору и села сама, посадив Машку себе на колени. — Ничего, втроем поедим, если ты не против. А то у них там заговор зреет… Подумать только, у мамы Нины с доктором Олегом тайный разговор! Ну и ладно. Мы тоже поговорим. Кстати, я тебя давно спросить хотела: ты чего приехал-то?

Виктор поперхнулся бульоном, осторожно поставил чашку на стол, прокашлялся, просмеялся и, наконец, с трудом сказал:

— Я приехал, чтобы устроиться на работу. В качестве врача. В твоем интернате. Ты что, не веришь мне, что ли?

— Почему не верю? Верю. — Юлия помолчала, внимательно следя за тем, как Машка орудует ложкой. — Что ж не поверить… К нам ведь буквально все работать рвутся. Хоть конкурс объявляй. А за что тебя из Англии… э-э… депортировали?

— А стричься не хотел. — Виктор с удовольствием схрумкал соленый огурчик и потянулся за другим. — А шеф у меня был — жуть что такое… Да я тебе рассказывал.

— Я помню, — согласилась Юлия, по-прежнему не глядя на него. — Но ведь однажды ты уже подстригался. Трудно тебе, что ли, было еще раз? Ради контракта…

— Нет, — сказал Виктор таким голосом, что она невольно глянула на него. — Нет, в этот раз мне было трудно. Тем более — ради какого-то контракта.

Господи, а ведь какая спокойная жизнь была!

Теперь спокойная жизнь, похоже, кончилась у всех. Чуть больше недели прошло, а интернат уже бурлит и пенится всякими эмоциями, планами, прожектами, идеями и всевозможной суетой. Нет, это хорошо, конечно, что теперь у них есть второй врач, да еще такой специалист. Но почему именно Виктор? Неужели никого другого прислать не могли? Хотя, с другой стороны, никто другой не приволок бы в Хорусь столько всякого добра. Игрушки, видеокамера, роскошь всякая — это ладно, без этого они бы как-нибудь обошлись. Но оборудование и инструменты для медкабинета — это просто подарок небес. Доктор Олег честно признался, что ни о чем подобном даже не мечтал и в области даже не заикался, а чтобы интернату самому все это купить — так это как раз доход от теплицы за сто лет. И стройматериалы тоже очень кстати. Правда, их вроде не заграничные благодетели собрали. Доктор Олег обмолвился, что Виктор и в Воронеже, перед приездом в Хорусь, успел где надо панику поднять. В интернат, мол, собирается делегация медицинских светил с мировыми именами, так вы, дорогие товарищи, не подскажете, мол, не придется ли краснеть нам перед всем мировым сообществом за внешний вид и ветхое состояние лучшего в стране учебно-лечебного заведения? Интересно было бы посмотреть, как отреагировали дорогие товарищи на эту потрясающую новость — лучшее заведение в стране… Судя по тому, что вчера привезли, Виктор любому Остапу Бендеру сто очков вперед дать может. И Хорусь скоро переименуют в Нью-Васюки. Нет, в Нью-Бедлам.

Шутки шутками, но ведь и вправду какие-то известные врачи приезжают. Ну, может, и не с мировыми именами, но ведь с именами! Первым был тихий пожилой дядька, кажется, психиатр из Москвы. Потом еще сразу четверо приехали, два дня всех детей смотрели и с доктором Олегом шептались. Говорят, скоро еще кто-то явится. И это за несколько дней! Что ж потом-то будет?

А ведь какая спокойная жизнь была… Вся суета — из-за Виктора. Правильно она еще тогда, на теплоходе, заметила: как только появляется Виктор — так сразу кончается покой. Может быть, все, что он делает, для интерната нужно и полезно. И врач, вероятно, он хороший. Вон как к нему дети льнут. Особенно старшие. Мальчишки даже подражать стали — Юлия заметила, что почти все начали трепать свои вихры рукой точно так же, как это постоянно делает Виктор. И словечки его смешные повторяют. Смеяться стараются, как он. И все только о нем и говорят. А главное — Машка! Чуть что:

— А ха-оший п-идет?

По имени Машка Виктора не называла, и никак не называла, только — «хороший». Юлию это почему-то раздражало.

Впрочем, ее многое, связанное с Виктором, раздражало. Наверное, именно поэтому она старалась с ним без крайней необходимости не сталкиваться. Так он заявил, что она от него бегает! Что он о себе воображает, в конце концов? Тоже мне наследный принц, осчастлививший своим посещением убогих селян…

Да еще подарки эти сумасшедшие. Они всем интернатом за год столько не заработают, сколько он на подарки потратил. Она знает, она видела, как бабы друг другу всякие тряпочки-сумочки показывали, слышала, как они друг у друга спрашивали, что кому Виктор аж из самого Лондона привез… У нее никто ничего подобного почему-то не спрашивал. И она ничего никому, даже маме Нине, не рассказала о кольце. Кольцо! Это, знаете, переходит уже все границы…

Это произошло вчера. Она задержалась в интернате немножко дольше обычного и побежала домой бегом, на ходу влезая в дубленку и накидывая на голову шаль. Темно совсем было, да и не смотрела она вперед — что там впереди, чего бы она раньше не видела? Она под ноги смотрела, скользко же. Вот и налетела на него со всего размаху. Оба, конечно, шлепнулись в сугроб — хорошо еще, что в сугроб, могли бы и о ледяную кочку. Шлепнулись в сугроб в обнимку, она сначала не поняла, кого это с ног сбила, испугалась и сказала:

— Извините, пожалуйста, я нечаянно. Вы не ушиблись?

И тут он начал хохотать. Хохочет и хохочет, а сам из рук ее не выпускает. Отсмеялся, поднялся, помог ей встать и заявил:

— А я к тебе в гости иду.

— Зачем? — не удержалась Юлия. Во ляпнула… Где хоть тебя воспитывали, как сказала бы мать.

— Мама Нина приглашала.

Ну да, и с мамой Ниной он что-то уж очень активно задружился. Подозрительно все это. К тому же и мама Нина, вполне радостно поздоровавшись с Виктором, тут же заявила, что Машка плохо засыпает, и она пойдет лучше с ней посидит, а вы тут сами, мол, пока побудьте, чайку попейте, поговорите…

Юлии это не понравилось, но она все же поставила чайник и стала возиться, накрывая на стол. Виктор молча сидел, следил за ней внимательными светлыми глазами, а потом неожиданно сказал:

— А я тебе подарок принес.

— Какой подарок? — Оказывается, у него еще не кончился запас подарков. — Зачем?

— Чтобы подарить. — Виктор положил на стол маленькую черную коробочку. — Посмотри хотя бы.

Она села за стол, нерешительно взяла коробочку в руки, повертела, рассматривая со всех сторон, нашла замочек и осторожно нажала кнопку. С легким щелчком коробочка открылась, и Юлия неверяще уставилась на содержимое, не поднимая на Виктора глаз и кусая губы.

— Не нравится? — растерянно спросил он.

— Карата три, не меньше, — скучным голосом сказала она. — И платина. Или это белое золото? Нет, платина. Не считая работы.

— Откуда ты знаешь? Может быть, это страз… — Виктор говорил почему-то виновато.

— Что, бриллиантов я не видела? — так же скучно сказала она. — У меня было кольцо почти с таким же камнем. Бабушка когда-то подарила. Мы его продали, когда особенно туго было. Шесть старых миллионов за один карат тогда давали… Интересно, сколько сейчас бриллианты стоят?

— Так. — Виктор закашлялся, закрыв лицо ладонями. Прокашлялся, поднял на нее глаза и глубоко вздохнул. — Так, я все понял. Сколько стоит, и как долго можно кормить весь интернат на эти деньги, и какой ремонт сделать… Ты это кольцо тоже продашь?

— Конечно нет, — с сожалением сказала Юлия и закрыла коробку. — Как я могу его продать? Оно не мое… Я не возьму его. Извини, Вить, не сердись. Я не могу.

— Почему? — сердито спросил он. — Я не сержусь, я просто хочу знать — по-че-му? Я специально для тебя его искал. Самое красивое выбрал, честное слово. Сам. А тебе не понравилось…

— Понравилось. — Юлия вздохнула, поднялась и опять стала накрывать на стол. — Конечно, понравилось. Удивительно красивое.

— Тогда с какой стати ты не хочешь принять мой подарок? — Виктор тоже поднялся, шагнул к ней и, обхватив ее ладонями за плечи, с силой повернул лицом к себе.

— А с какой стати я должна его принять? — напряженно спросила Юлия, глядя в его светло-серые, как платина кольца, глаза.

И Виктор растерялся. То есть как это — с какой стати? Что тут еще нужно говорить? Кажется, он уже все сказал.

Юлия передернула плечами, освобождаясь от его рук, отступила на шаг и устало сказала:

— И зачем ты только приехал…

И действительно — зачем он только приехал? Виктор схватил коробочку с кольцом, сунул в карман и ушел.

Кажется, он уже все испробовал. И что? И ничего. И чем дальше, тем хуже. И чем больше он узнает о Юлии, тем меньше ее понимает. Или он с самого начала ошибся, решив, что ему обязательно надо быть рядом с ней? То есть нет, ему-то это, конечно, надо. Обязательно. Но вот ей, похоже, совершенно не надо, чтобы он рядом был. Она, похоже, от него уже просто бегает. Нет уж, Юлия Июль, вам от меня убежать не удастся.

— Юлия Июль…

Она оглянулась, поскользнулась на обледеневшей тропинке, чуть не упала, но все-таки отстранила его руку. Гордые мы какие… А разве он ее когда-нибудь обижал? Если уж кому и обижаться, так это ему на нее. Как она деловито кольцо оценивала, а? Как Гобсек какой-нибудь. А он — ничего, стерпел.

— Юлия Июль. Опять ты от меня сбежала.

— Не поняла, — надменно сказала Юлия, и даже брови приподняла, и даже голову вздернула. На Виктора, однако, не смотрела. — Я, между прочим, домой иду. Конец рабочего дня. Меня, между прочим, дома ждут.

— Меня, между прочим, тоже у тебя дома ждут, — сообщил Виктор. — Я к тебе в гости иду.

— Опять? — неприятно удивилась она. — И почему это я о таких важных событиях всегда последней узнаю?

— Не знаю. — Виктор подхватил ее под локоть — опять поскользнулась — и больше не отпускал. — Наверное, потому, что знать не хочешь, вот последняя и узнаешь. Нелюбознательная ты, Юлия Июль.

— Да, — сухо подтвердила она, отворачиваясь от Виктора. — У нас в деревне все такие. Это вы там шагаете в ногу со временем. Это с вами там в приличном обществе не стыдно показаться… Слушай, что ты за мной ходишь все время? Над тобой уже все интернатские бабы смеются!

— Фиг с ними, — рассеянно сказал Виктор и остановился, поворачивая ее лицом к себе. — Пусть смеются. Пять минут смеха заменяют пачку сливочного масла… Ты мне лучше скажи, откуда эта цитата — приличное общество, шагание в ногу и все такое… Что-то ужасно знакомое, а из кого — вспомнить не могу.

— Из тебя, — буркнула она сердито и попыталась высвободиться. — Ты же сам все это Лерке говорил. Или нет?

— Когда? — изумился Виктор. — И по какому поводу? Я ее вообще всего два раза видел, да и разговаривал больше с твоей матерью, чем с ней. Слушай, я давно спросить хотел — как это получилось, что вы с сестрой такие разные? Прямо день и ночь. И не только внешне, но…

— Во-во, — подхватила Юлия, уже не вырываясь из его рук, а даже вроде агрессивно на него наступая. — И об этом тоже говорил! Вспомнил? Ну и какого черта ты бегаешь за деревней неотесанной? За вдовой с дебильным ребенком и с чужой старухой на руках? Уйди, надоел ты мне…

Она стремительно повернулась и зашагала по узенькой, утонувшей в снегу тропинке, то и дело спотыкаясь и оскальзываясь. Виктор некоторое время стоял и с открытым ртом смотрел ей вслед. Ух ты, а ведь она ревнует… Его как горячей волной с ног до головы окатило. Если ревнует — значит, хотя бы неравнодушна. Да нет, это ему просто кажется. Он так долго мечтал, чтобы это оказалось правдой, что теперь очередной ее злобный выпад готов принять за ревность. Или все-таки ревнует? Ну-ка, психоневролог, включи свой мыслительный аппарат и найди изощренный способ, чтобы выяснить все детали интересующей тебя проблемы…

Виктор закрыл рот и кинулся вслед за Юлией, суматошно размахивая руками. Потом крикнул:

— Юлия! Подожди! Это очень важно! Я спросить хотел!

Он догнал ее, схватил за плечи, опять повернул лицом к себе и торжествующе заявил, глядя в ее мрачные глаза:

— Юлия! Я понял. Ты ревнуешь.

— Нет, — удивленно сказала она после паузы. — Ты не понял. Я не ревную. Мы с Валерией давно чужие люди, так что я ее ревновать не могу. Мне, честно говоря, вообще безразлично, с кем она и как у нее, так что…

— Нет, — перебил он торопливо, чувствуя, что теряет уверенность в себе. Она что же, даже мысли не допускает, что он имел в виду себя? — Юлия, ты ревнуешь не сестру. Ты меня к ней ревнуешь.

Сказал — и испугался. Ничего себе, нашел изощренный способ… Впрочем, этого следовало ожидать. Он с самого начала заметил, что при ней все свои профессиональные навыки теряет. И не только профессиональные. Она молчала, смотрела на него, а он напряженно смотрел на нее сквозь фиолетовый туман зимних сумерек.

— Нет, — сказала она наконец. — Как можно, ваше высочество? Мы свое место знаем. Ты бы отпустил меня, а? Поздно уже, а меня правда ждут. Маме Нине с Цыпленком уже тяжело одной.

Виктор разжал руки, обошел ее и пошел впереди, все время оглядываясь. И начал говорить.

— Ты мне с первой встречи показалась надменной, высокомерной, холодной выскочкой. Ну, думаю, миллионерша какая-нибудь, из новых… Думаю: папа, наверное, бриллиантами торгует или еще что-нибудь в этом роде. Потом Катька говорит: учительница. Сельская! Ну, думаю, что-то темнит девочка, какая там учительница, не бывает таких учительниц. И на теплоходе тоже — все время какие-то нестыковки, никак не мог вычислить, прямо детектив какой-то. Но даже тогда я уже понял, что без тебя мне плохо будет. Правда, я не знал, что так плохо… Нет, ты послушай, ты все время от меня убегаешь, я тебе ничего рассказать не могу… Я в Англии уже как автомат последние месяцы дорабатывал. Я только о том и думал, как сюда приеду. Когда в первый раз приехал, я многого еще не понимал. Я уже догадывался, какая ты, только поверить все не мог. Юлия!

Он опять оглянулся — она отстала от него на несколько шагов, стояла, покусывая только что слепленный снежок.

— Зачем ты приехал? — спросила она спокойно и даже вроде бы с интересом.

— А что мне оставалось делать? Вот ты мне скажи: как, ты думаешь, мне дальше жить?

— Не знаю. — Юлия бросила снежок, надела варежку, но с места не трогалась. — Наверное, как и раньше жил. Разве ты плохо жил раньше?

— Да нет, неплохо. — Виктор тоже с места не трогался. — Да нет, плохо… Юлия. Я без тебя не могу. Без тебя мне даже не то чтобы плохо жить, а… никак.

— На работу ходить не с кем? — с тем же спокойным интересом спросила она.

— Я тебя люблю, — сказал он и пошел к ней, почти злясь на нее за то, что надо вслух говорить такие слова, — это же весь мир и так знает, что же она очевидных вещей не видит? — Юлия, я тебя люблю. Я понимаю, я не самый совершенный образец на свете и, наверное, глупостей много наделал… Я дурак, прости меня… И я знаю, ты всегда успехом пользовалась, я и на теплоходе видел, как все вокруг тебя… Ты любого выбрать могла бы, хоть миллионера, хоть президента, хоть красавца какого-нибудь… Я все понимаю. Но учти: никто не будет любить тебя больше, чем я. Никто. Ты это учти, пожалуйста. Ты ко мне присмотрись повнимательнее. Может быть, во мне все-таки есть что-нибудь такое, что тебе понравится…

Он подошел к ней вплотную и, как ни странно, вдруг успокоился, отдышался и взглянул на себя будто со стороны. Поторопился, дорогой. Печально. Ну и пусть. Печаль моя светла…

— Так ты зачем приехал-то? — Голос у нее ну ни капельки не изменился.

Ах ты, Юлия Июль. И что мне теперь делать?

— И что мне теперь делать? — Он взял ее за плечи и слегка встряхнул, безуспешно пытаясь бороться с невероятным, ощущаемым каждой его молекулой, почти болезненным притяжением. — Что мне теперь делать, Юлия? Отпусти меня на волю.

— Нет, — ответила она ровно, и он чуть не застонал — не так от этого слова, как от тона, которым оно было сказано…

Юлия подняла лицо, долго молча смотрела ему в глаза, и Виктору вдруг показалось — она… плачет?

— Что? — быстро зашептал он, вглядываясь в ее лицо все ближе и ближе. — Что? Говори, Юлия, пожалуйста… Не отпустишь?

— Нет. — Она помолчала, шмыгнула носом и упрямо добавила: — По крайней мере, до тех пор, пока ты мне не скажешь, зачем сюда приехал…

— Жить, — сказал Виктор. Как-то все сразу взорвалось, разлетелось на атомы, а потом стало оседать, складываться в новую картину, и каждый атом занимал свое новое место — совершенно новое и очень правильное место. И все стало ясно и просто. — Я сюда приехал жить. Работать. Тебя любить. Цыпленка воспитывать. Маму Нину лечить. Крыльцо починять, а то верхняя ступенька на ладан дышит, ты заметила? Но это весной… А кран на кухне уже сейчас пора менять — того и гляди, зафонтанирует. Огород опять же копать придется. В общем, дел до бровей, на всю жизнь хватит. Конечно, если ты замуж за меня пойдешь. Пойди за меня замуж, Юлия Июль. Я тебя так люблю, что ты меня тоже полюбишь, я знаю, я психологию проходил.

— А если мама Нина… — Юлия запнулась и опять шмыгнула носом. — А если бы мамы Нины не было… Ты бы тогда увезти меня отсюда захотел, да?

Как жаль, что зима, и столько утепления на них наверчено, и тропинка скользкая… Сейчас бы взять ее на руки, укачать, убаюкать и нести на руках до самого дома, крепко прижимая к груди… И чтобы ее коса была обернута вокруг его шеи.

— Я первый раз и вправду потому приехал, что хотел тебя с собой увезти, — признался Виктор. — Все мужики — эгоисты, а я все-таки мужик… Мне так кажется, что я и тогда никуда бы тебя не увез… То есть, как бы ты решила — так и было бы. Ты мне веришь? Ты мне верь, я сроду столько правды в один прием не говорил. Юлия, я всегда рядом с тобой буду. Где ты — там и я. Только лучше бы ты замуж за меня пошла…

— Мне еще кое-что сказать тебе надо… Ужасное.

Она чего-то боялась… Виктор тоже вдруг запаниковал. Чего она боится? Того, что хочет ему сказать? Того, как он это может воспринять? Чего такого она может сказать, чего бы он не знал или чего заранее не мог бы оправдать и объяснить? Он любил ее такую, какая она есть, со всем, что в ней есть, со всеми, кто у нее есть. И всех, кто у нее есть, он тоже любил — и ее отца, и маму Нину, и Цыпленка, и даже доктора Олега, и весь этот странный интернат… Или у нее еще кто-то есть? Валерия говорила, что все мужики Юлии были оч-чень интересные…

— Не говори, — быстро попросил Виктор, крепко обнимая ее, прижимая ее голову к воротнику своей дубленки, чтобы не видеть ее лица. — Про своих мужиков ты мне ничего не рассказывай. Я ревную, а это нехорошо. Это стыдно… Умом-то я понимаю, а душа болит… Извини. Наверное, кто-то из моих предков был автором «Домостроя»…

Юлия вдруг смешливо фыркнула ему в воротник, отстранилась, потерла варежками щеки и спросила:

— А про моих мужиков ты откуда узнал? Тоже Валерия рассказала? — Она повернулась, пошла, на ходу оглянулась и буднично добавила: — У меня никогда не было никаких мужиков. Димка на свадьбе погиб. Больше я замуж не выходила. Так что я — старая дева. Пойдем уж, поздно… Заждались нас, наверное.

Виктор опять остолбенел, глядя ей вслед с открытым ртом. Нет, точно, у него ангина будет. И хорошо, если только ангина. Ой, Юлия Июль… Но он-то хорош! Как ревновал, как бесился… И как приперся к ней в каюту тогда… Идиот.

Виктор догнал ее, пошел следом, время от времени касаясь рукой ее плеча. Молчал и вроде слегка плыл, как бывает в первые дни выздоровления после тяжелой болезни. Ничего, уже не страшно. Он уже выздоравливает.

Так молча они и пришли в дом Июлей, и вместе стали готовить ужин, как будто сто лет этим занимались, и все вместе — с мамой Ниной и Машкой — долго сидели за столом, спокойно и немножко лениво разговаривая о разных пустяках, иногда одновременно смеялись, глядя на проделки Машки, иногда замолкали легко и уютно, как это умеют только очень родные люди.

— Пойду Цыпленка уложу, — наконец сказала Юлия, вынимая Машку из рук мамы Нины. — Я скоро, она уже спит на ходу.

Виктор согласно кивнул, не вставая, и мама Нина на этот раз не сделала никаких попыток оставить их вдвоем. Сидела себе спокойненько, задумчиво помаргивала глазами, пила чай с вишневым вареньем и молчала.

— Ну, как, договорились? — спросила она, как только Юлия унесла Машку.

Виктор вздрогнул и чуть чашку не уронил. Он только что, прямо минуту назад, сам подумал: до чего же они с Юлией все-таки договорились?.. Ведь она ему так ничего и не ответила — ни да, ни нет.

— Договорились… — Он подумал и поправился: — То есть я не знаю. Я говорил… Говорил, говорил, говорил… А она ничего не сказала, вернее — только вопросы задавала.

— Какие вопросы? — Мама Нина с острым интересом уставилась на него.

— Да один вопрос… Зачем я сюда приехал.

— И ты признался?

— Признался. — Виктор засмеялся и разлохматил волосы ладонью. — Я признался, что жить сюда приехал.

— Хорошо, — удовлетворенно буркнула мама Нина, опять утыкаясь в свою чашку. — Это правильно… Двух мальчиков и одну девочку.

— Что? — не понял он.

— Ты мать с бабкой сюда привезешь? Знакомиться-то. — Мама Нина опять подняла на него ожидающие глаза.

— Это как Юлия решит. — Он помолчал, опять поерошил волосы на затылке и растерянно напомнил: — Мама Нина, а ведь она так и не сказала ничего… Ну, замуж за меня выйти она ведь так и не пообещала. Это как понимать?

— Боится, — объяснила мама Нина и вздохнула. — Ты ее шибко-то не торопи.

— Чего это я боюсь? — В дверях стояла Юлия, очень смущенная и немножко даже сердитая. — Ничего я не боюсь… Просто все это как-то неожиданно, вот и…

— Ага, — ехидно сказала мама Нина. — Неожиданно, конечно. Не прошло и полгода… Ладно, я тоже спать пойду.

Она ушла, и Виктор с Юлией долго молча стояли посреди кухни, глядя друг на друга, и почему-то оба не решались что-нибудь сказать.

— Знаешь что, — наконец сказал Виктор и полез в карман.

Она молча протянула ему руку.

Виктор осторожно надел кольцо на тонкий смуглый палец, ухватился за ее ладонь обеими руками и нерешительно спросил:

— Ты ведь не будешь его продавать? В тяжелые времена и все такое…

— Не буду, — серьезно пообещала Юлия. — Для тяжелых времен у меня кое-что приготовлено уже. Одно вечернее платье чего стоит! Олег говорит, что в этом году за него опять мне главный приз дадут.

— Опять круиз? — ужаснулся Виктор, выпустил ее руку и даже отступил на шаг. — И ты опять поедешь?

— Зачем? — Юлия подняла на него подозрительно честный взгляд и вздохнула с легким сожалением. — В круизы все отправляются, чтобы мужа искать. А мне теперь это без надобности. Я правильно понимаю?

Последний атом нашел свое место и прочно занял его, скрепляя монолит новой вселенной Виктора.