Вот что я прочел:

«Двадцать пятого мая в Шпремберге[58] будут отмечать день рождения Отто Шторица, выдающегося ученого.

Этот необычный человек прославил Германию удивительными открытиями и изобретениями. Среди людей, склонных к мистике, Отто Шториц прослыл в некотором роде колдуном. Лет сто или двести назад его бы публично сожгли на площади как еретика. Ныне возросло число людей, убежденных в сверхъестественных способностях Отто Шторица и его тайном дьявольском могуществе. К счастью, свои секреты он унес в могилу».

Публикация завершалась прогнозом:

«Есть основания полагать, что на кладбище соберется большая толпа, как и в предыдущие годы. Кажется, суеверные жители Шпремберга ждут какого-то чуда и жаждут стать его очевидцами.

Городские сплетни расписывают самые невероятные события, происходящие на этом кладбище. Легковерные надеются — могильный камень отверзнется и фантастический ученый воскреснет во всем блеске своей славы.

Досужий вымысел уверяет: Отто Шториц вообще не умирал — его похороны были ложными. Стоит ли опровергать подобный вздор? Однако предрассудки и суеверия очень устойчивы. Понадобится много времени, чтобы здравый смысл восторжествовал».

Мне стало тревожно. Суеверным глупостям я, конечно, не верил. Смерть Отто Шторица бесспорна. Но сын его жив и весьма активен, этот Вильгельм Шториц, отвергнутый семейством Родерихов. Не причинит ли он вреда Марку?

«Хорошо, — размышлял я, отбросив газету. — Вильгельм Шториц просил руки Миры — ему отказали… Ну и что? Стоит ли преувеличивать опасность, тем более Марк ни разу не упомянул этого имени. Пожалуй, для тревоги нет причин».

Я попросил принести мне бумагу, перо, чернила и написал брату, что утром покидаю Пешт и появлюсь у него после полудня одиннадцатого мая, поскольку до Рагза остается не более семидесяти пяти лье.

В Пеште, как и на предыдущих стоянках, «Доротея» взяла на борт новых пассажиров.

Мужчина лет тридцати пяти, крупный, белокурый, с суровым лицом и властным взглядом, весьма несимпатичный, привлек мое внимание. Сухим неприятным голосом, высокомерно и презрительно обращался он к членам экипажа. Заметно было, что пассажир ни с кем не желает общаться. Впрочем, это еще ни о чем не говорило. Я и сам старался держаться подальше от дорожных спутников. Только к капитану «Доротеи» я иногда обращался с вопросами.

Мне подумалось, что странный субъект, вероятно, немец, а скорее даже пруссак. Его невозможно спутать со славными венграми.

Габара двигалась медленно, едва ли превышая скорость течения. Ветерок веял совсем слабенький. Приятно было любоваться окрестностями. «Доротея» приблизилась к острову Чепель[59], который делит Дунай на два рукава, и вошла в левый проток.

Возможно, читателя удивит — если, конечно, у меня когда-нибудь появится читатель! — обыкновенность, даже банальность этого путешествия. Наберись терпения, дорогой друг, в скором времени странностей будет хоть отбавляй!

Именно в тот момент, когда «Доротея» огибала остров Чепель, произошел первый инцидент. Не знаю, право, можно ли назвать инцидентом такой пустяк.

Я стоял на борту судна возле своего чемоданчика. На крышке его белел листок с указанием моего имени, адреса и звания. Я рассеянно глядел на воду с пенистыми барашками волн и не думал решительно ни о чем. Вдруг мне почудился пристальный взгляд. Я явственно ощутил его затылком.

С каждым, наверное, такое случалось. Природа этого явления, к сожалению, еще плохо изучена.

Я обернулся. Никого!

Однако ощущение было столь отчетливым и столь неприятным, что я застыл с открытым ртом, убедившись в полном одиночестве. Не менее десяти туазов отделяли меня от ближайших пассажиров.

Браня себя за нервозность, я снова стал смотреть на воду и наверняка забыл бы и думать о ничтожном эпизоде, если бы последующие события не заставили меня воскресить его в памяти.

Во всяком случае, я переключил внимание на живописную пушту с похожими на мираж эффектами, на обширные низины, ярко-зеленые пастбища, буйство садов и огородов… По реке тянулась цепочка низких островов, которые щетинились плакучими ивами, купающими русые пряди в светлых дунайских водах.

В течение этого дня, седьмого мая, «Доротея» осилила около двадцати лье, следуя по многочисленным извивам реки под дождливым небом. К ночи мы остановились у пустынного берега в местечке между Дунапентеле и Дунафёльдваром. Следующий день, как две капли дождя, был похож на предыдущий, и габара не дотянула десяти лье до Батты.

Девятого мая погода прояснилась. Появилась надежда к вечеру добраться до города Мохач.

Около девяти часов, входя в капитанскую рубку, я столкнулся с несимпатичным пассажиром и поразился ненавидящему взгляду, обращенному ко мне. Эти стальные глаза так и стоят передо мной.

Чего хотел этот тип? Ненавидел ли он меня за то, что я француз? Или ему не пришлось по вкусу имя, написанное на наклейке, что украшала мой чемодан? Странно!

Бог с ним!

«Доротея» пришвартовалась в Мохаче, но очень поздно. Город уже погрузился во тьму. Видны были только два острых церковных шпиля. Тем не менее я заставил себя сойти на берег, около часа проблуждал по темным улицам и вернулся на корабль. На рассвете девятого мая баржа снялась с якоря.

В течение всего дня противный немец постоянно попадался мне на палубе — его мерзкие глаза сверлили меня насквозь. Терпеть не могу, когда на меня пялятся столь наглым и бесцеремонным образом.

Я справился у хозяина габары, знает ли он этого пассажира.

— Первый раз вижу, — ответил он.

— Как вы думаете, это немец? — допытывался я.

— Вне всякого сомнения, месье Видаль! Боюсь, что он — дважды немец, поскольку, должно быть, пруссак.

— О! Только этого недоставало! — воскликнул я в сердцах.

Слова мои прозвучали не очень прилично для культурного человека, однако они польстили капитану, венгру по национальности.

После полудня корабль проходил мимо Сомбора, удаленного от левого берега реки и недоступного для обозрения. Это большой город, расположенный, как и Шегедин, на обширном полуострове при слиянии Дуная с Тисой[60].

На следующий день, петляя по многочисленным излучинам Дуная, «Доротея» направилась к Вуковару, что на правом берегу. Мы шли вдоль той части границы со Славонией, где река, доселе бежавшая с севера на юг, поворачивает к востоку, к территории Военных Границ[61]. На определенном расстоянии друг от друга в глубине берега стояли многочисленные пограничные отряды с дозорными, занимавшими сторожевые деревянные будки или же сплетенные из лозы шалаши.

Этой территорией управляет военная администрация. Все местные жители, так называемые грензеры, — солдаты. Провинции, округа, приходы уступают место полкам и ротам особой армии. Военные Границы занимают пространство от берегов Адриатического моря до Трансильванских гор — площадь в шестьсот десять тысяч квадратных миль. Население, численностью более одного миллиона ста тысяч человек, подчинено строжайшей дисциплине. Такой порядок заведен здесь еще до начала нынешнего правления Марии-Терезии[62]. Армия необходима не только для обороны против турок, но и как санитарный кордон из-за вспышек эпидемии чумы. Одна напасть горше другой.

После Вуковара я больше не видел загадочного попутчика. Вероятно, он сошел в этом городе. Слава Богу! Другие мысли одолевали меня. Через несколько часов мы прибудем в Рагз. Какая радость — встретиться с братом после годичной разлуки, обнять его, наговориться всласть!

К пяти часам пополудни на левом берегу в просветах между ивами и тополями появились церкви — одни под куполами, другие — увенчанные шпилями. Они четко вырисовывались на фоне небесной синевы с легкими облачками.

То были силуэты большого города, то был Рагз! За последним поворотом реки он возник целиком, живописно раскинувшийся у подножия высоких холмов. На одном из них красовался старинный феодальный замок, традиционный акрополь древних венгерских городов.

Габара пришвартовалась к дебаркадеру. В этот момент произошел второй инцидент.

Я стоял возле бортовых сеточных ограждений, созерцая набережную. Большинство пассажиров толпились у выхода. На пристани собрались встречающие. Марк, конечно, был среди них. Я пытался его разглядеть в пестрой толпе. Вдруг совсем рядом услышал знакомый неприятный голос:

— Если Марк Видаль женится на Мире Родерих, несчастье обрушится на обоих!

Я оглянулся. Никого! Но кто-то же произнес эти слова? Кто же?

Однако, повторяю, никого поблизости не было. Я решил, что это галлюцинация[63], что же еще? В каком же плачевном состоянии должна находиться моя нервная система, чтобы разыгрывать со мною такие штучки! Расстроенный, я снова огляделся. Ни души! В недоумении я сошел на берег, с трудом пробираясь среди нарядной оживленной толпы, заполонившей пристань.

— Поберегись, Марк! Если не хочешь неприятностей, тебе не следует покидать Рагз ради венского двора!

— Не беспокойся! Я любезно отклонил приглашение. Больше никаких портретов! Тем более только что я закончил последний.

— Конечно же ее?…

— Ее… клянусь Богом, это не худшее из того, что я создал.

— Как знать, — усомнился я, — когда художник влюблен в модель…

— Посмотришь! — перебил меня Марк. — Когда прелестная девушка мне позировала, я глаз от нее не мог оторвать. Но Мира держалась чересчур строго. Она во мне видела не жениха, а художника, и вела себя соответственно. Сколько страсти я вложил в этот портрет! Порой мне казалось, что изображение оживает. Моя Мира как Галатея…

— Успокойся, Пигмалион![66] Расскажи-ка мне лучше, как ты познакомился с семейством Родерихов.

— В Рагзе передо мной открылись двери многих гостиных, — начал Марк, — аристократические круги охотно принимали меня. Я с головой окунулся в светские удовольствия. Там мы вновь повстречались с капитаном Хараланом.

— Ты его знал раньше?…

— Да, мы пересекались с ним в Пеште. Он достойный офицер с прекрасным будущим. И человек обаятельный и любезный… В былые времена он, пожалуй, мог стать героем в отрядах Матиаша Корвина. Мы виделись почти ежедневно, и наши отношения незаметно переросли в тесную дружбу. Он пожелал представить меня своей семье, и я согласился тем более охотно, что уже видел Миру на нескольких приемах и…

— И, — подхватил я, — поскольку сестричка оказалась не менее очаровательной, чем ее брат, твои визиты в гостиную доктора Родериха участились…

— Ты прав, милый Анри, вот уже три месяца, как все вечера я провожу у них. Как же я ее люблю!

— Оно и видно. Я доволен, что ты породнишься с этой почтенной семьей…

— Самой почтенной в Рагзе, — добавил Марк. — Доктор Родерих очень хороший врач. Его здесь все уважают. Он такой славный! Вполне достойный быть отцом…

— Своей дочери, — подтрунивал я, — как и мадам Родерих, безусловно, не менее достойна быть ее матерью.

— О! Это чудная женщина! — воскликнул Марк. — Ее обожают все домашние, она истинная христианка, добрая, отзывчивая, деликатная…

— Само совершенство, что и говорить! И она станет лучшей тещей во всей Франции, не правда ли, Марк?

— Смейся, смейся… Но между прочим, Анри, в Венгрии сохранились довольно строгие нравы, семья еще патриархальна…[67]

— Ну, будущий патриарх[68],— я продолжал подшучивать, — отважный соперник Мафусаила, Ноя, Авраама, Исаака, Иакова![69] В твоей истории, братишка, нет ничего необычного. Благодаря капитану Харалану ты стал своим в этой семье, тебе оказали наилучший прием, что нисколько меня не удивляет… Общаясь с мадемуазель Мирой, ты не мог не плениться ее красотой и нравственными достоинствами…

— Ты как в воду глядишь, братец!..

— И они никогда не изгладятся ни в твоем сердце, ни в твоей живописи, — продолжал я.

— Слегка напыщенно, но справедливо, дорогой Анри!

— Согласен. В заключение добавлю, что как Марка Видаля не могла не тронуть грация мадемуазель Миры Родерих, так и мадемуазель Миру Родерих не могло не тронуть…

— Я не говорил этого, Анри! — запротестовал влюбленный юноша.

— Это я говорю из любви к точности. Когда месье и мадам Родерихи заметили, что произошло, то не слишком огорчились. Капитану Харалану тайна Марка пришлась по сердцу. Он поговорил с родителями, те потолковали с дочерью. Итак, Марк Видаль сделал официальное предложение, оно было принято. И роман этот завершится точно так же, как и множество других в подобном роде…

— Ошибаешься, — обиделся Марк, — это лишь начало…

— Не сердись, милый! Я шучу, — утешил я его. — Когда же свадьба?

— Ждали тебя. Я полагаю, ты скажешь доктору, что времени у инженера в обрез и оно крайне драгоценно. Твоя задержка в Рагзе грозит нарушением в работе Солнечной системы, не подчиненной более твоим научным расчетам.

— Ты хочешь сказать, что я несу ответственность за все землетрясения, наводнения, морские приливы и прочие катаклизмы? А посему нельзя откладывать дело в долгий ящик? Хорошо, Марк, именно так я и скажу! А поскольку мои научные расчеты отнюдь не так необходимы для поддержки мирового порядка, то я смогу провести целый месяц с вами.

— Вот здорово! — как мальчишка, завопил жених.

— Каковы же твои планы? Не собираетесь ли вы в свадебное путешествие?

— Пока не знаю, — ответил Марк, — на сегодня, кроме свадьбы, для меня ничего не существует.

— Прошлого уже нет, — воскликнул я, — будущего еще нет, есть только настоящее! Ты помнишь итальянскую песенку на эту тему? Ее распевают все влюбленные под звездным небом.

Так мы балагурили до обеда. Потом закурили по толстой сигаре и пошли прогуляться по набережной Дуная. Во время недолгой прогулки я слышал от Марка только: «Мира! Мира! Мира!»

Уж не помню, какое словечко воскресило во мне смутную тревогу. Ничто даже не намекало на препятствие в романе брата. Либо Марк не опасался соперника, либо не знал о нем. Но соперник-то существовал! Сын Отто Шторица сватался к Мире Родерих. Неудивительно: девушка — красавица, да еще с богатым приданым.

Вспоминалась угроза, прозвучавшая в моих ушах на борту «Доротеи». Я понимал, что стал жертвой галлюцинации. Но если допустить, что эту фразу произнес человек, какой вывод следовало извлечь из этого факта? Голос явно принадлежал отвратительному немцу. Но это абсурд[70] — ведь наглец покинул корабль в Вуковаре!

Я счел нужным передать брату слова парижского начальника полиции о Вильгельме Шторице. Марк небрежно отмахнулся.

— Да, Харалан упоминал о каком-то типе. Кажется, это сын Отто Шторица, у которого в Германии репутация колдуна, впрочем незаслуженная, так как в действительности он настоящий ученый, автор серьезных открытий в области химии и физики. Но предложение не было принято.

— Еще до того, как они дали согласие на твое?…

— Месяца за четыре-пять, если я не ошибаюсь, — ответил брат.

— Оба факта никак не связаны между собой?

— Абсолютно никакой связи.

— А мадемуазель Мира знала о том, что Вильгельм Шториц претендовал на честь стать ее женихом, как поется в одной песенке?

— Право, не знаю!

— А впоследствии он не предпринимал демарша?[71]

— Никогда! Ведь шансы его равны нулю.

— Почему же? Из-за дурной репутации?

— Нет. Вильгельм Шториц большой оригинал, его существование окутано тайной, он ведет уединенный образ жизни…

— Он живет в Рагзе?

— Да, в особняке на бульваре Текей. Его считают чудаком, вот и все. Кроме того, он немец, и этого достаточно для отказа, потому что венгры не любят эту породу.

— Ты видел его? — допытывался я.

— Однажды в музее Харалан показал его издали. Тот, по-видимому, нас не заметил.

— А сейчас он где?

— Не могу точно сказать, Анри, знаю только, что недели две-три его не видели.

— Лучше бы он совсем уехал из Рагза! — в сердцах сказал я.

— Оставь! — с досадой бросил Марк. — Если когда-нибудь и появится мадам Шториц, то это наверняка будет не Мира Родерих, потому что…

— Потому что она станет мадам Видаль!

Мы прошли по набережной до корабельного моста, соединявшего венгерский берег с сербским. Я намеренно продлил нашу прогулку. У меня возникло ощущение, что за нами кто-то следит. И я решил удостовериться в своем предположении.

Мы задержались на мосту, любуясь великой рекой, отражавшей ясную ночь с мириадами[72] звезд, похожих на рыбок с золотыми плавниками и блестящей чешуей. Я незаметно внимательно оглядел набережную, откуда мы только что свернули на мост. Невдалеке темнел силуэт немолодого мужчины среднего роста.

Впрочем, скоро я перестал думать о нем. Марк продолжал тормошить меня. Пришлось представить ему отчет о своих делах, об общих друзьях, о новинках в художественном мире Франции. Мы увлеченно беседовали о Париже, где Марк собирался бросить якорь после женитьбы. Мира, по его словам, мечтала приехать туда с любимым человеком.

Разговор неизменно возвращался к звезде первой величины, ослепительной Мире, словно намагниченная стрелка компаса — к Северному полюсу. А я с удовольствием слушал. Ведь ему так хотелось выговориться. Однако следовало проявить благоразумие, иначе наша прогулка продлится до рассвета.

Мы тронулись в обратный путь. Около гостиницы я еще раз оглянулся. Набережная была пустынной, незнакомец бесследно исчез.

В половине одиннадцатого я с наслаждением забрался в постель и заснул мертвым сном.

Вдруг я вскочил, словно от удара. Сна как не бывало. Сквозь дрему до меня отчетливо донеслась зловещая угроза Марку и Мире Родерих, произнесенная знакомым скрипучим голосом. Что это? Бред? Кошмар? Наваждение?…

Доктору Родериху было под пятьдесят. Высокий, стройный, крепкого сложения, с густой седеющей шевелюрой, он оказался цветущим и выглядел значительно моложе своих лет. В этом господине воплотился подлинный мадьярский тип — пламенный взор, благородство облика, гордый вид, несколько смягченный доброй приветливой улыбкой… Его теплая рука сжала мою, и я сразу почувствовал, что передо мной прекрасный человек.

Сорокапятилетняя мадам Родерих оказалась удивительно привлекательной женщиной, стройной, с выразительными темно-голубыми глазами. Ее роскошные волосы чуть тронула седина. В улыбке обнажались сахарные зубы, совершенно молодые.

Марк нарисовал верный портрет. Мадам Родерих действительно производила впечатление замечательной женщины, наделенной добродетелями, счастливой жены и любящей матери. Ее искренность и глубокое добросердечие тронули меня.

А что же мадемуазель Мира? Грациозная девушка подбежала ко мне, сияя улыбкой, распахнув для объятия руки… Мы обнялись безо всяких церемоний, как родные. Марк в эту минуту, похоже, мне позавидовал.

— А мне такого еще не позволялось!

— Потому что вы не мой брат, — шутливо пояснила моя будущая невестка.

Мира оказалась точно такой, какой описал ее брат, какой она предстала на полотне, только что ласкавшем мой взор. Очень молоденькая девушка с очаровательной головкой в ореоле[76] светло-русых тонких волос, приветливая, жизнерадостная, с темно-карими, почти черными глазами — в них сияла душа. Нежно-смуглое лицо светилось, как китайский фарфор. Рот ее был похож на розовый бутон, а белозубая улыбка ослепляла.

Воистину, если о портретах Марка говорили, что в них больше жизненной правды, чем в самих моделях, точно так же можно было сказать, что мадемуазель Мира естественнее самой природы.

Как и ее мать, Мира была в национальном наряде: застегнутая до шеи богато вышитая блузка с длинными рукавами, обшитый сутажом[77] корсаж[78] с металлическими пуговицами, перетянутый узким пояском, сплетенным из золотого шнура, юбка в широкую складку до лодыжек, высокие шнурованные ботиночки из золоченой кожи — наряд, который пришелся бы по вкусу и французской моднице.

Капитан Харалан, разительно похожий на сестру, приветственно протянул мне руку. Он, как и Мира, обращался со мной по-родственному. И, хотя мы познакомились только вчера, я чувствовал к нему дружеское расположение.

Итак, теперь я знал всех членов этого весьма приятного семейства.

Наша дружеская беседа протекала бурно. Перескакивая с одной темы на другую, мы говорили о моем путешествии; о плавании по Дунаю на борту «Доротеи»; о моих делах во Франции; об очаровательном городе Рагзе, с которым я непременно должен ознакомиться во всех подробностях; о великой реке (по ней я просто обязан спуститься хотя бы до Железных Ворот), об этом великолепном Дунае, чьи воды будто вобрали в себя солнечные лучи и сами сияют как солнце; обо всей пленительной Венгрии, такой богатой славным историческим прошлым; о знаменитой пуште, привлекательной для всех любознательных людей в мире, и так далее…

— Мы счастливы видеть вас, месье Видаль, — повторяла Мира Родерих, — ваше путешествие затянулось. Мы начали беспокоиться…

— Виноват, мадемуазель Мира, — соглашался я, — я давно был бы в Рагзе, если бы из Вены уехал на почтовых[79], но вы же первая не простили бы мне пренебрежение к Дунаю…

— Хорошо, мы прощаем вас исключительно ради красавца Дуная, месье Видаль, — улыбнулась мадам Родерих. — В конце концов мы вместе, и нет причин откладывать счастье этих двух милых детей.

Мадам Родерих с материнской нежностью поглядела на влюбленных, не сводивших друг с друга сияющих глаз. Месье Родерих прятал довольную улыбку в пышных усах. Я сам был растроган и счастлив в кругу дружной семьи.

Доктор откланялся. Больные и страждущие не знали выходных и, как всегда, ожидали приема. В обществе дам я осмотрел особняк, любуясь прекрасными вещами, картинами, изысканными безделушками, поставцами[80] с серебряной посудой, старыми коваными сундуками, витражами галереи…

— А башня?! — воскликнула Мира. — Неужели месье Видаль полагает, что его визит может обойтись без восхождения на башню?

— Да ни в коем случае, мадемуазель! — рассмеялся я. — Марк описывал эту башню в самых восторженных выражениях! По правде говоря, я и приехал-то в Рагз только ради того, чтобы на нее подняться!

— Ну это без меня, — запротестовала мадам Родерих. — Слишком высоко…

— Мамочка! Ну что ты? Всего-навсего сто шестьдесят ступенек! — настаивала Мира.

Капитан Харалан поцеловал матери руку.

— Оставайся, дорогая мама, мы присоединимся к тебе в саду.

— Вперед, на небо! — скомандовала Мира.

Мы с трудом поспевали за ней. В считанные минуты она добралась до бельведера[81], а затем и до террасы, откуда открывалась величественная панорама.

Я замер, восхищенный.

На западе возвышался холм Вольканг со старинным замком, на башне которого развевался венгерский флаг. У подножия холма расположился прекрасный город и его окрестности. На юге — зеркальная гладь Дуная, ширина его в этом месте достигает ста семидесяти туазов. По сверкающей воде во всех направлениях движутся баркасы, баржи и лодки. В заречной дали виднеются горные отроги сербской провинции. На севере — пушта с участками густого леса, с долинами, пастбищами, садами и огородами, подступающими к деревенским домикам и фермам на окраине, узнаваемым по остроконечным голубятням.

Изумительная картина! Под сверкающими лучами солнца она просматривалась до самого горизонта.

Мой очаровательный гид давал пояснения нежным девичьим голоском:

— Вон там аристократический квартал, дворцы и особняки, площади и памятники… Немного ниже — торговый, там рынки, магазины… Посмотрите на Дунай! Как он играет, как оживлен! А вон остров Швендор с лугами и рощами, весь в цвету! Харалан обязательно покажет вам этот остров, месье Видаль!

— Не волнуйся, сестричка, — заверил капитан Харалан. — Месье Видаль узнает наш Рагз как свои пять пальцев!

— А церкви! — восхищалась мадемуазель Мира. — Видите наши церкви с высоченными колокольнями? В воскресенье вы услышите колокольные звоны. Вон площадь для торжеств и ратуша с островерхой крышей и огромными окнами. А на каланче башенные часы. Они бьют каждый час!

— Завтра же пойду туда! — сказал я.

— Эй, месье, — окликнула Марка мадемуазель Мира, — куда вы смотрите?

— На кафедральный собор, дорогая. Посмотри, Анри, как он массивен, как красивы фасадные башни, а центральный шпиль устремлен к небу, будто хочет донести до Бога молитву. Но больше всего я люблю монументальную лестницу.

— Но почему?

— Потому что она ведет к одному укромному местечку на хорах, где… — Марк выразительно посмотрел на невесту, и та вдруг зарделась.

— Где… — прошептала девушка.

— Где я услышу из ваших уст прекрасное слово, хотя и очень коротенькое, в нем только один слог…

В этот день я обедал у Родерихов. Вечер мы тоже провели вместе. Несколько раз мадемуазель Мира усаживалась за клавесин[82] и, сама себе аккомпанируя, проникновенным голосом пела народные песни, оды[83], элегии[84], баллады…[85] Восхищение мое росло.

Когда мы вернулись в гостиницу «Темешвар», Марк зашел ко мне в комнату.

— Ну скажи, я здорово преувеличил?… Есть ли на свете другая девушка…

— Другая?! — гневно перебил я его. — Нет! Твоя невеста просто нереально прекрасна!

— Ах, Анри! Как я люблю ее, если бы ты только знал!

— Черт побери! Это меня совсем не удивляет, дорогой братец! Я отрекся бы от тебя, если бы дело обстояло иначе!

Ни одно облачко не омрачило этот счастливый майский день.

Странно! Правду ли говорит мужик? Какой смысл ему лгать? Странно! Может быть, это был порыв ветра? Но в воздухе царило полнейшее спокойствие. Итак, человек упал от удара, грубого удара — ситуация необъяснимая.

В толпе предположили, что мужик в стельку пьян, потому и на ногах не держится. Но крестьянин отчаянно защищался, со слезой в голосе уверяя, что ничего не пил. Тем не менее конный жандарм арестовал потерпевшего.

Таким образом, инцидент оказался исчерпанным. Мы отправились дальше по одной из ведущих в гору улиц, держа курс к восточной части города, и попали в запутанное переплетение улочек и переулков, в настоящий лабиринт, из которого чужеземцу не так просто выбраться.

Наконец мы приблизились к замку на одной из вершин горы Вольканг.

Это была настоящая крепость, типичная для венгерских городов, — акрополь[103], «вар» — по-мадьярски. Неприступная феодальная[104] цитадель[105], грозная для внешних врагов, гуннов и турок, да и для подданных сеньора[106] тоже. Вдоль зубчатых стен протянулась галерея с навесными бойницами[107]. По углам могучие башни, самая высокая из них доминирует[108] над округой.

Подъемный мост, переброшенный через ров, поросший колючими кустами, привел нас к потайной двери между двух музейных ржавых мортир[109]. Над нами вытянулись жерла[110]старинных пушек.

Несколько солдат, несших караульную службу, оказали капитану Харалану подобающий его званию прием. Харалан предложил подняться на самую высокую башню. Я охотно согласился.

Не менее двухсот сорока ступеней винтовой лестницы вели к верхней площадке. Оттуда открывалось гораздо большее пространство, чем с башни семейства Родерихов. Дунай был виден в пределах не менее семи лье до поворота к востоку, в направлении Нёйзаца[111].

— Вот теперь, дорогой Видаль, весь город у наших ног! — закончил экскурсию мой симпатичный гид.

Я искренне поблагодарил будущего родственника за полезную и приятную прогулку:

— То, что я сегодня увидел, показалось мне чрезвычайно интересным, даже после Будапешта и Прессбурга.

— Счастлив слышать ваши слова! — отвечал Харалан. — Когда вы поближе познакомитесь с Рагзом и его жителями, у вас сохранятся самые лучшие воспоминания. Венгры — истинные патриоты. Мы любим родину сыновней любовью: и богатые и бедные! У нас ведь полное согласие между разными сословиями. Число бедняков ежегодно сокращается благодаря общественному милосердию. Не совру, если скажу, что здесь мало нищих. Впавшим в беду людям у нас тотчас оказывают поддержку.

— Я знаю, дорогой капитан. И доктор Родерих не щадит себя, чтобы помочь бедным… И мадам Родерих с вашей сестрой возглавляют многие благотворительные начинания…

— Мои мать и сестра делают только то, что обязаны делать люди их общественного положения и взглядов. Я полагаю, милосердие — самая настоятельная изо всех потребностей…

— И наверняка самая благородная, — подхватил я.

— Вообще-то Рагз спокойный город, — продолжал Харалан, — политические страсти его не потрясают. Но мы чрезвычайно ревниво относимся к сохранению своих прав и привилегий и всегда готовы защитить их. У моих земляков только один грех…

— Какой же?

— Склонность к мистике[112]. Легенды о призраках и привидениях, заклинания и всяческая чертовщина нравятся им больше всего. Они придают суевериям незаслуженно серьезное значение.

— Исключим из их числа доктора Родериха. Он врач и должен обладать трезвым рассудком. Но неужели ваши мать и сестра тоже подвержены этой слабости?

— Увы! Как и все остальные! Против невежества, а это именно невежество, я совершенно бессилен. Быть может, Марк меня поддержит…

— Если только не поддастся чарам мадемуазель Миры и не обратится в ее веру!

— Не исключено… А сейчас, месье Видаль, посмотрите-ка на юго-восток, туда, на окраину города… Видите террасу с бельведером?

— Да, конечно… И мне сдается, что это башня особняка Родерихов.

— Вы не ошиблись. Итак, в этом особняке есть столовая, а в этой столовой в данный момент идут приготовления к обеду. Поскольку вы являетесь одним из приглашенных…

— Я в вашем распоряжении, дорогой капитан!

— Итак, спускаемся! Оставим феодальную тишину[113] Вара, которую мы нарушили, и вернемся к дому по бульварам, через северную часть города.

По ту сторону красивого района, который тянется до городской черты, расположены бульвары. Их названия меняются при каждом пересечении с крупными улицами. На участке шириной более одного лье бульвары описывают кривую в три четверти окружности, замкнутую течением реки. Они засажены в четыре ряда огромными каштанами, липами, буками. С одной стороны тянется неглубокий ров с насыпью, за рвом — поле. По другую сторону — богатые особняки с палисадниками, пышными клумбами, фруктовыми садами, с бьющими из земли ключами.

В это время дня на проезжей части бульваров уже появлялись роскошные экипажи, на дорожках между деревьями гарцевали элегантные всадники и амазонки.

На последнем перекрестке мы свернули влево, спустились к бульвару Текей в направлении набережной Баттиани. Мое внимание привлек заброшенный дом, стоявший в глубине сада. Он выделялся из общего ряда особняков угрюмой отчужденностью. Окна дома закрыты ставнями, которые, судя по всему, не часто открывались. Замшелый цоколь[114] и маленький двор густо заросли чертополохом. Два дряхлых вяза с глубокими продольными трещинами на стволах покосились от старости. Фасадная дверь выцвела от непогоды, зимних ветров и снега. Три ветхих ступеньки крыльца, казалось, не выдержат человеческого веса.

Кроме нижнего цокольного этажа в доме был еще один, крытый грубыми горизонтальными брусьями, и квадратная башенка с узкими окнами, закрытыми плотными занавесками.

Дом производил впечатление нежилого.

— Чей это особняк? — поинтересовался я. — Он портит весь вид. Городу надлежало бы выкупить его и снести.

— Тем более, милый Видаль, в этом случае владелец покинул бы Рагз и убрался ко всем чертям собачьим, то бишь к ближайшим родственникам.

— Вот те на! Кто же хозяин?

— Один немец.

— Немец?

— Ну да, пруссак.

Неожиданно дверь дома отворилась. Вышли двое. Старший, лет шестидесяти на вид, остался на крыльце, а младший пересек двор и вышел на улицу.

— Вот это новость! — пробормотал Харалан. — Так он здесь? А я полагал, что он в отъезде…

Мужчина обернулся и заметил нас. Знал ли он Капитана? Не сомневаюсь! Они обменялись ненавидящими взглядами.

И я узнал этого человека. Едва он удалился на несколько шагов, я не смог сдержать своего изумления:

— Конечно же это он!

— Так вы уже встречались с этим типом? — Капитан Харалан был явно озадачен.

— Я плыл с ним на «Доротее» от Будапешта до Вуковара. Вот уж не думал встретить его в Рагзе! Неприятный сюрприз, должен признаться!

— Чтоб ему пусто было! — в сердцах сплюнул Харалан.

— Судя по всему, — заметил я, — вам не очень нравится этот немец!

— У меня есть серьезная причина для неприязни. Сей господин имел дерзость просить руки моей сестры!

— Как! — перебил я его. — Это Вильгельм Шториц?!

— Да, дорогой Видаль, это Вильгельм Шториц собственной персоной, сын Отто Шторица, знаменитого химика из Шпремберга. Значит, вы уже знали об этой истории?

— Месье Видаль, — начал доктор, — благодарю вас за то, что пришли сюда.

— Я в вашем распоряжении, месье Родерих, — отвечал я.

— Мне хотелось поговорить с вами в присутствии Харалана.

— Речь пойдет о свадьбе?

— Да.

— Вы собираетесь сказать мне нечто серьезное?

— И да и нет, — медленно проговорил доктор. — Ни жена, ни дочь, ни ваш брат не в курсе этого дела. И пусть они ничего не будут знать. Впрочем, судите сами, прав я или нет.

— Вчера после полудня, — продолжал доктор, — когда я вел прием, слуга доложил мне о посетителе, которого я вовсе не хотел принимать. Этим визитером был Вильгельм Шториц… Говорит ли вам что-нибудь это имя?

— Да, я в курсе.

— Значит, вам известно, что около полугода назад Вильгельм Шториц просил руки моей дочери. Мы ему отказали. Но он продолжал настаивать. Мне пришлось жестко и категорично поговорить с нахалом, чтобы у него не оставалось ни малейшей надежды…

Харалан нервно расхаживал взад и вперед по комнате, останавливаясь иногда у окна, чтобы бросить взгляд на бульвар Текей.

— Месье Родерих, — остановил я доктора, — мне известно об этом предложении, а также о том, что оно было сделано задолго до предложения моего брата. Таким образом, Вильгельму Шторицу отказали не потому, что мадемуазель Мира дала слово Марку. Просто вас, как я понимаю, не устраивала личность претендента.

— Вы правы. Никогда бы мы не согласились на этот союз, которому и дочь решительно воспротивилась.

— Хотел бы знать, вам претило общественное положение Шторица или не нравился его характер?

— Положение его, думаю, недурное, — отвечал доктор Родерих. — Отец наверняка оставил ему изрядное состояние… Что же касается личности…

— Догадываюсь, месье Родерих, можете не продолжать…

— Вы знакомы с ним? — Доктор с нескрываемым удивлением посмотрел на меня.

Я рассказал ему, при каких обстоятельствах судьба свела меня со Шторицем. Четыре дня этот немец был моим попутчиком на борту «Доротеи» от Будапешта до Вуковара. Видимо, он сошел там, потому что до Рагза я его не видел.

— И вот совсем недавно, — добавил я, — мы с капитаном Хараланом, прогуливаясь, случайно оказались возле дома Шторица, и я узнал вышедшего оттуда хозяина.

— Ходили слухи, что он покинул город несколько недель тому назад, — заметил доктор Родерих.

— Он действительно отсутствовал, раз месье Анри видел его в Будапеште, — вмешался капитан Харалан. В голосе его чувствовалось еле сдерживаемое раздражение.

Доктор продолжил:

— Что же касается образа жизни Вильгельма Шторица, то кто может похвалиться, что знает его? Это таинственный человек…

— Вы не преувеличиваете?

— Да нет, вряд ли, — вздохнул доктор, — отец его, Отто Шториц, давал поводы для самых странных легенд…

— Которые пережили самого Отто Шторица, насколько можно судить по информации в одной из будапештских газет. Если верить ей, время их не развеяло. Ходят слухи, что он был настоящий колдун, владевший дьявольскими тайнами и наделенный сверхъестественной силой. Люди каждый год ждут чего-то необычного у его могилы…

— Вот видите, месье Видаль, — заключил доктор Родерих, — значит, вас не удивляет, что в Рагзе у Отто Шторица темная репутация. Таков и отпрыск[116], который вчера дерзнул возобновить свои домогательства.

— Как? Вчера?! — вскричал я.

— Да, вчера, во время своего неожиданного визита.

В разговор вступил Харалан:

— Он, кроме всего прочего, еще и пруссак. Одного этого достаточно, чтобы отвергнуть его притязания!

— Когда мне доложили о Вильгельме Шторице, я, признаюсь, заколебался — принять его или не принять…

— Не надо было впускать его, папа! — горячился Харалан. — Этот человек должен зарубить себе на носу, что вход ему в этот дом раз и навсегда воспрещен!

— Ты прав, сынок. — Голос у доктора был как бы потухший. — Но я боялся довести его до белого каления, чтобы он чего-нибудь не вытворил.

— Я бы показал этому негодяю! — Рука Харалана сжала рукоять сабли.

— Именно поэтому, — доктор мягко тронул руку сына, — я и предпочел действовать осторожно. Положение Миры стало бы невыносимым, если бы Вильгельм Шториц затеял скандал и ее имя появилось на страницах газет.

Хотя я знал Харалана недолго, но уже понял его живую и импульсивную[117] натуру, особенно чувствительную ко всему, что касается семейных дел. Сказать по правде, и мне не нравилось появление в городе соперника Марка, а его новое посягательство на невесту брата возмущало меня.

Доктор в деталях описал этот визит. Вильгельм Шториц был груб и упорен. Он никак не хотел признать себя побежденным и гневно настаивал на своих претензиях, кричал, что любит молодую девушку и если она за него не пойдет, то не достанется никому.

— Мерзавец! — горячился капитан. — Как он посмел разговаривать в таком тоне! Я бы вышвырнул его вон! Негодяй!

Наблюдая за взбешенным Хараланом, я оценил благоразумие доктора, не допустившего скандала.

— Я поднялся и дал понять незваному гостю, что больше не желаю его слушать, — продолжал повествование месье Родерих. — Свадьба Миры назначена и состоится через несколько дней…

«Ни через несколько дней, ни позже!» — взвился Шториц. «Месье, извольте покинуть мой дом!» — указал я наглецу на дверь. Любой другой понял бы, что визит более не может продолжаться. Куда там! Немец только сбавил тон, надеясь мягкостью выиграть то, что проиграл грубостью. Он унижался и умолял хотя бы отсрочить свадьбу. Я взялся за колокольчик, чтобы вызвать слугу. Гнев снова обуял его. Не помня себя от ярости, он орал так, что слышно было на улице. К счастью, ни жены, ни дочери не было дома. Наконец, изрыгая безумные угрозы, Вильгельм Шториц соизволил удалиться. Смысл его странных угроз заключался в следующем: Мира не выйдет замуж за Марка. Никогда! Он прибегнет к таким средствам, перед которыми бессилен человеческий разум. В галерее Шторица поджидали какие-то люди… Я же остался, встревоженный этими загадочными словами.

Доктор не решился беспокоить ни жену, ни дочь, ни Марка. Последний был так же горяч и вспыльчив, как и Харалан. Бог весть что могли натворить в гневе двое молодых гордых мужчин.

Капитан неожиданно согласился с доводами отца.

— Ладно, — сдался он, — я не стану наказывать этого нахала. А если он явится ко мне? Или прицепится к Марку?… Если начнет нас шантажировать?…

Доктор Родерих не нашелся с ответом.

Оставалось ждать. Инцидент можно сохранить в тайне, если Вильгельм Шториц не начнет действовать. Мало ли что можно наговорить в отчаянии и гневе!

Я ломал голову, как он может помешать свадьбе. Вызовет Марка на дуэль или предпримет что-нибудь неприличное, скандальное, в соответствии со своим злобным характером? Наверняка месье Родерих в случае необходимости предупредит городские власти, и те сумеют справиться с зарвавшимся немцем.

А пока доктор взял у сына обещание не трогать Шторица, и Харалан скрепя сердце уступил отцу.

Вернулись с прогулки оживленные, ничего не подозревающие мадам Родерих, Мира и Марк. Я остался завтракать.

Пришлось выдумать предлог, чтобы объяснить свое столь раннее присутствие в кабинете доктора. Марк ничего не заподозрил. Завтрак прошел весело и непринужденно.

Когда встали из-за стола, мадемуазель Мира обратилась ко мне:

— Месье Анри, уж коль вы доставили нам такое удовольствие утренним визитом, может быть, побудете с нами весь день?

— А моя прогулка, мадемуазель?

— Совершим ее вместе.

— Я рассчитывал сегодня отправиться подальше…

— Вместе отправимся подальше…

— Пешком?!

— Пешком… Но стоит ли забираться слишком далеко? Я уверена, что вы еще не видели во всей красе остров Швендор.

— Я собирался туда завтра.

— Так пойдем сегодня! — радостно предложила Мира, не желая слушать возражений.

Конечно, я сдался на милость очаровательной победительницы.

В обществе милых дам и Марка я отправился на остров, преобразованный в городской парк, с маленькими рощицами, швейцарскими домиками, всевозможными аттракционами и развлечениями.

Однако приятная прогулка меня мало занимала. Я находился под впечатлением от утреннего разговора с доктором. Марк обратил внимание на мою рассеянность. Пришлось отделаться уклончивым ответом, сослаться на головную боль.

Боялся ли я встретить Вильгельма Шторица по дороге? Пожалуй, нет. Я размышлял над его угрозой. Что же он имел в виду, говоря: «Шторицы располагают средствами, перед которыми бессилен человеческий разум!»? Что означают эти странные слова? Стоит ли принимать их всерьез?… Не хочет ли он просто напугать Родерихов, чтобы добиться своего?…

Миновал день, за ним второй. Все было тихо. Я начал понемногу успокаиваться. Проходя мимо дома на бульваре Текей, я несколько раз видел слугу Шторица — Германа. А однажды и сам хозяин появился в одном из окон бельведера. Никаких действий Шториц не предпринимал.

Но в ночь с семнадцатого на восемнадцатое мая случилось непредвиденное.

Врата кафедрального собора запирались на мощный засов. Никто не мог пробраться туда незамеченным. Тем не менее объявление о бракосочетании Марка Видаля и Миры Родерих ночью было сорвано с доски, разорвано на клочки и яростно втоптано в землю. Объявление написали заново и повесили на прежнее место, тщательно заперев на засов врата. Но не более чем через час и его постигла участь первого. И заметьте, — при ясном свете дня! И так повторилось трижды на протяжении восемнадцатого мая. Ни поймать, ни даже выследить злоумышленника не удалось. Решили доску объявлений защитить крепкой решеткой.

Случай этот дал пищу для злых языков, но ненадолго. Потом о нем как будто забыли.

Но только не мы. Месье Родерих, Харалан и я придали этой злонамеренной выходке серьезное значение. У нас не было сомнения — это лишь начало военных действий, объявленных нам несостоявшимся женихом.

Я испытывал самое живое наслаждение от пребывания в изысканном мадьярском обществе, особенно в те минуты музыкальных пауз, когда до меня долетал далекий рокот великого Дуная.

Не стану уверять, что Марк полностью отдался этой странной музыке. Другая, более нежная и задушевная, пьянила его. Сидя возле Миры Родерих, он не сводил с нее глаз. Влюбленные взгляды красноречивей музыки для соединившихся сердец.

Когда утихла буря аплодисментов, доктор Родерих и капитан Харалан поблагодарили музыкантов в самых лестных выражениях, и оркестр удалился.

Наступил торжественный момент подписания брачного контракта. Это было исполнено с надлежащей торжественностью, после чего гости разбрелись по залам и ярко освещенному саду. Лакеи обносили всех желающих прохладительными напитками.

Ничто не нарушало праздника. Не было оснований предполагать, что, начавшись так удачно, он и не завершится столь же успешно, ко всеобщему удовольствию. Если какие-то опасения и роились в моей голове, то теперь я должен был обрести полную уверенность в благополучном исходе вечера.

С легким сердцем и французской галантностью я любезничал с хозяйкой дома.

— Месье Видаль, — отвечала мне мадам Родерих, — мне очень приятно, что не только вы, но и мои гости, кажется, довольны сегодняшним событием. Но более всего я рада счастью наших милых детей…

— Которым они обязаны вам. — Я благоговейно поцеловал руку матери невесты. — Разве самое великое благо, о котором только могут мечтать родители, не есть ли счастье их детей?!

По странной ассоциации[124] эта фраза, достаточно банальная[125], напомнила мне о Вильгельме Шторице.

Зато капитан Харалан, казалось, совершенно забыл о неприятеле. Он переходил от одной группки к другой, балагурил, развлекал и смешил, оживляя праздник искрометной молодой радостью… Не одна юная особа поглядывала на юношу с нескрываемым восхищением. Капитан явно был в ударе и наслаждался тем расположением, которое, можно сказать, весь город стремился засвидетельствовать его семье.

— Дорогой Харалан. — Я взял его под руку. — Если конец вечера будет достоин его начала…

— Не сомневайтесь! — горячо подхватил он. — Музыка — это прекрасно, но танцы — еще лучше!

— Черт побери! — подхватил я в таком же веселом тоне. — Клянусь, в этом деле француз не уступит мадьяру! Знайте же, что ваша сестра пригласила меня на второй вальс!

— Почему не на первый?

— Ха-ра-лан! — укоризненно протянул я. — Первый вальс принадлежит Марку. Вы забыли о традиции? Уж не хотите ли вы, чтобы мы с ним поссорились?

— Ох, и правда, месье Анри! Ведь жениху и невесте принадлежит честь открытия бала!

Снова появился цыганский оркестр, музыканты расположились в глубине галереи. В кабинете доктора расставили столы, чтобы солидные господа, пренебрегающие вальсами и мазурками, могли отдаться удовольствию карточной игры.

Итак, оркестр был готов взяться за смычки и трубы, ожидая знака Харалана. Вдруг со стороны галереи, дверь которой выходила в сад, донесся сильный и грубый голос. То была странная песня, с прыгающим ритмом, лишенная определенной тональности, без мелодической связи.

Занявшие позиции для вальса пары остановились. Быть может, это какой-то сюрприз, подготовленный хозяевами?…

Капитан Харалан подошел ко мне и спросил шепотом:

— Что это, как вы думаете?

— Не знаю, — отвечал я растерянно.

— Откуда доносится песня? С улицы?

— По-моему, нет…

Действительно, тот, чей голос поразил нас, должен был находиться в саду, на пути в галерею. Возможно, он уже переступал ее порог.

Капитан схватил меня за руку и потянул за собою к двери, распахнутой в сад.

На галерее мы насчитали с десяток людей, помимо оркестрантов, сидящих за пюпитрами. Другие приглашенные группировались в салонах и в зале. Те, кто прогуливался на свежем воздухе, возвращались обратно. Естественно, никто из них не мог производить столь странные звуки.

Капитан Харалан остановился на крыльце. Я встал рядом, и наши взгляды тщательно исследовали сад, залитый ярким светом до самых укромных уголков.

В этот момент месье и мадам Родерихи присоединились к нам. Доктор сказал сыну несколько слов, на которые тот ответил отрицательным жестом.

Тем временем голос продолжал звучать, приближаясь.

Взяв Миру за руку, Марк вышел с нею на крыльцо. Мадам Родерих окружили дамы и засыпали ее вопросами, на которые она, увы, не могла ответить.

— Я сейчас все выясню! — крикнул капитан, спускаясь с крыльца.

Доктор Родерих, несколько слуг и я последовали за ним.

Неведомый певец, казалось, был в нескольких шагах от галереи.

И вдруг его голос умолк.

Обошли сад, обыскали все заросли. Иллюминация не оставила темных мест. Обследовали буквально каждый дюйм, но никого не нашли.

Быть может, это распевал какой-нибудь запоздалый прохожий-забулдыга, бредя по бульвару Текей?

Допущение маловероятное, к тому же скоро установили, что бульвар оставался абсолютно пустынным в этот поздний час.

Единственный огонек мерцал в пятистах шагах с левой стороны, он был едва заметен и пробивался из бельведера Вильгельма Шторица.

Мы вернулись на галерею. На расспросы гостей, увы, нечего было ответить. Харалан дал знак музыкантам. Пары построились вновь.

— Ну что, вы уже выбрали себе партнершу? — весело окликнула меня мадемуазель Мира.

— Моя партнерша — это вы, мадемуазель, но только на второй тур вальса…

— Ну, дорогой Анри, — улыбнулся Марк, — мы не заставим тебя долго ждать.

Марк ошибся. Мне пришлось ожидать обещанного Мирой вальса гораздо дольше. По правде говоря, я жду его до сих пор.

Оркестр завершил прелюдию[126], когда внезапно голос певца раздался вновь, и на этот раз — в самом центре зала…

К смятению гостей добавилось чувство негодования. Голос распевал во всю глотку «Песню ненависти» Фредерика Марграда — немецкий гимн, скандально знаменитый духом свирепости и насилия. Это уже была откровенная провокация, вызов венгерскому патриотизму, прямое и наглое оскорбление.

Певца никто не видел. Однако он был здесь, в центре зала, полного людей. Паника охватила гостей, особенно женщин.

Капитан Харалан пересекал зал с горящим взором, сжатыми кулаками, готовый немедленно схватить неведомое существо.

Громогласно пропев последний рефрен «Песни ненависти», певец замолк.

И вот тогда я увидел… Да! И сотня людей, как и я, увидела то, во что невозможно поверить…

Букет, стоявший на столике с гнутыми витыми ножками, вдруг сорвался с места и в мгновение ока, разодранный в клочья, усеял пол нежными лепестками. На глазах у изумленной публики невидимые руки на мелкие кусочки разорвали брачный контракт, и бумажные обрывки смешались с розовыми лепестками.

Присутствующих охватил ужас. Каждому захотелось поскорее покинуть дом, где происходит такая чертовщина. Началось столпотворение. Я спрашивал себя: «Уж не сошел ли я с ума?»

Капитан Харалан схватил меня за плечи в бессильном гневе.

— Это все Вильгельм Шториц!

Вильгельм Шториц? Да уж не спятил ли капитан?! Я ущипнул себя, чтобы убедиться, не дурной ли сон это! В этот момент я отчетливо увидел собственными глазами, как брачный венок, лежавший на бархатной подушечке, поднялся в воздух, проплыл через салон, а потом через галерею и исчез в садовых зарослях. Клянусь, ничья рука не коснулась его. Венок двигался сам собою!

— С меня довольно! — прямо-таки зарычал Харалан и пулей выскочил из гостиной. Словно смерч, пролетел через галерею и бросился бежать по бульвару Текей.

Я последовал за ним.

Мы добежали до особняка Вильгельма Шторица. Наверху башенки слабо светилось окно. Капитан ухватился пятерней за калитку и потряс ее с бешеной силой. Я присоединился к нему. Но прочная дверь лишь слегка содрогалась от наших ударов и толчков. Несколько минут мы тарабанили в исступлении. Ярость лишила нас здравого рассудка.

Внезапно дверь тихо отворилась. Вильгельм Шториц как ни в чем не бывало собственной персоной стоял на пороге своего дома.

Ни мадам Родерих, ни ее дочь не выходили на обычную утреннюю прогулку. Мира оставалась возле матери, потрясенной ночным кошмаром и слегшей в постель.

В восемь утра Марк появился у меня. С ним были доктор и капитан Харалан.

— Анри, — начал Марк, — я приказал никого к нам не пускать. Тут нас не подслушают… Мы здесь одни…

Боже, как переменился за одну ночь мой милый брат! Еще накануне сиявшее счастьем лицо его осунулось и побледнело. Он показался мне гораздо более удрученным, чем того требовали обстоятельства.

Доктор Родерих держал себя в руках и выглядел спокойным, в отличие от Харалана, который нервничал и не мог скрыть своего возбуждения. Стиснутые зубы и беспокойный взгляд говорили о крайнем напряжении и страдании молодого человека.

Я решил сохранять хладнокровие и поначалу поинтересовался самочувствием мадам Родерих и Миры.

— Обе чрезвычайно тяжело перенесли вчерашний инцидент, — отвечал доктор, — потребуется несколько дней, чтобы они оправились от шока. Однако Мира уже собрала всю свою волю и старается успокоить мать, захворавшую после пережитого. Надеюсь, вчерашнее потрясение в скором времени забудется, лишь бы эти достойные сожаления сцены не повторились…

— Не повторились? — переспросил я. — Этого не следует опасаться, доктор! Обстоятельства, при которых произведены эти фокусы, — могу ли я называть как-нибудь иначе то, что произошло? — больше не представятся.

— Как знать? — помедлил с ответом доктор. — Как знать?! Я хотел бы как можно скорее завершить дело со свадьбой, боюсь, что угрозы Шторица…

Доктор вовремя остановился, взглянув на Марка. Ведь тот ничего не знал о недавнем демарше соперника. К счастью, брат не обратил внимания на последние слова месье Родериха.

Харалан хранил полное молчание, очевидно ожидая, пока я выскажусь о событиях вчерашнего вечера.

— Месье Видаль, — продолжил доктор, — а что вы думаете обо всем этом?…

— Я скептик[127] и не могу принимать всерьез чудеса, свидетелями которых мы стали. Как ученый, предпочитаю не видеть в них ничего сверхъестественного, при кажущейся необъяснимости.

— Месье Родерих, — успокоил я доктора, — «все это», использую ваше выражение, не стоит того, чтобы долго ломать над ним голову. Я полагаю, мы стали жертвами дурной шутки. Мистификатор[128] затесался среди ваших гостей и решил дополнить развлекательную программу званого вечера сеансом чревовещания, имевшим столь прискорбный эффект. Уверяю вас, в наше время подобные опыты исполняются с удивительным искусством.

Капитан Харалан буквально пожирал меня глазами. В них явственно читались ирония и недоверие. Он как бы говорил: «Мы здесь не для того, чтобы выслушивать подобные разглагольствования!»

Доктор очень вежливо прервал меня:

— Вы мне позволите, месье Видаль, не принимать на веру того, что мы стали жертвами какого-то ловкого фокусника…

— Месье, — возразил я, — ничего иного я не могу сказать по этому поводу. Я решительно отвергаю вмешательство сверхъестественной силы…

— Естественной, — вступил в разговор капитан, — естественной, только использующей приемы и методы, секрет которых нам неизвестен.

— Однако же, — настаивал я, — в том, что касается услышанного вчера голоса — а это, несомненно, был человеческий голос, не правда ли? — почему не предположить, что мы имеем дело с эффектом чревовещания?

Доктор отрицательно покачал головой, всем своим видом выражая несогласие с моей точкой зрения.

— Если я приму ваши объяснения, месье Видаль, будто некий мистификатор или, точнее, оскорбитель сумел пробраться в особняк и все мы, простофили, попались на удочку чревовещателя[129] — во что я не верю, — то что вы скажете об изничтоженных на наших глазах букете и брачном контракте? О похищенном невидимой рукой венке?…

В самом деле, приписывать оба инцидента одному фокуснику, сколь бы ловок и изобретателен он ни был, разум отказывался. И все-таки есть поразительно искусные чародеи!

Капитан Харалан поддержал отца:

— Ну скажите, милый Видаль, разве так всемогущ ваш чревовещатель? Неужели это он, цветок за цветком, оборвал и растоптал весь букет, растерзал на клочки подписанный контракт, уволок в кусты свадебный венок?…

Я промолчал.

— Не станете ли вы утверждать, — продолжил, все более оживляясь, Харалан, — что мы стали жертвами галлюцинации?

— Разумеется, нет. О галлюцинации речи быть не может! Добрая сотня человек созерцала происходящее.

После затянувшейся паузы, которую я и не пытался прервать, доктор подытожил:

— Давайте примем вещи как они есть и не будем понапрасну изводить себя. Мы стоим перед лицом фактов, которые как будто не поддаются естественному объяснению, а вместе с тем эти факты неоспоримы. Не выходя за границы реального, прикинем, есть ли кто-нибудь, не глупый шутник, а настоящий враг, который хотел бы из мести испортить вечер?

Слова доктора ставили проблему на реальную почву.

— Враг?! — изумился Марк. — Враг вашей семьи или моей? Вы знаете такого?!

— Да! — вздохнул капитан Харалан. — Это тот, кто еще до вас, Марк, просил руки моей сестры.

— Вильгельм Шториц?

— Вильгельм Шториц.

И Марка посвятили в события, о которых он доселе не ведал. Доктор рассказал о новой попытке, которую Вильгельм Шториц предпринял несколько дней тому назад. Мой брат узнал о категорическом отказе доктора и об угрозах Шторица. Угрозы эти были такого свойства, что давали основание предполагать участие Шторица в разыгравшемся спектакле.

— И вы молчали! — Марк был не на шутку обижен. — Только сегодня, когда Мире грозит опасность, вы соизволили предупредить меня! Ну, Шториц, я до тебя доберусь!

— Не горячитесь, Марк, — подал голос Харалан. — Предоставьте мне эти заботы!..

— Он оскорбил мою невесту! — Марк был вне себя.

Гнев ослепил обоих.

Конечно, Вильгельм Шториц угрожал отомстить семье Родерихов — это так. Однако невозможно доказать, что он замешан во вчерашнем происшествии. На одном предположении не строится обвинение. Нельзя сказать: «Это вы оскорбили присутствующих, распевая «Песню ненависти». Это вы разорвали букет и брачный контракт. Это вы украли венок». Ведь свидетелей нет! Никто не видел Вильгельма Шторица на месте преступления!

А потом, разве мы не нашли его в собственном доме? Разве не он открыл нам дверь? Конечно, пришлось прождать порядочное время, вполне достаточное, чтобы успеть вернуться из особняка Родерихов, если он там был. И еще, как он мог проникнуть к себе в дом незамеченным, если мы с Хараланом ни на миг не отходили от дверей?…

Все это я втолковывал двум горячим головушкам — Марку и Харалану. Логику моих рассуждений доктор Родерих признал первым. Но молодые люди были чересчур возбуждены, не хотели меня слушать и рвались немедленно двинуться к дому на бульваре Текей.

Наконец после долгих споров пришли к единственно верному решению: пойти в городскую ратушу, уведомить начальника полиции, рассказать об угрозах, которыми Шториц стращает Марка и его невесту. Не забыть упомянуть, что шантажист[130], по его словам, располагает тайными средствами, превосходящими человеческие возможности — пустое тщеславие, конечно, — но все-таки… И дело начальника полиции решить, надо ли принимать меры против этого негодяя и какие. Полиция способна действовать эффективнее, чем частное лицо.

Да и кто мог гарантировать, что в доме Шторица открыли бы дверь двум разгневанным молодым людям, если бы Марк с капитаном все-таки пошли туда? Что, им следовало ломиться в чужое жилище силой? По какому праву? У полиции же такое право есть.

Сойдясь на принятом решении, Марк вернулся в особняк Родерихов, а мы с доктором и Хараланом отправились в городскую ратушу.

Часы показывали половину одиннадцатого.

Начальник полиции принял нас немедленно.

Это был невысокий мужчина с энергичной физиономией и пытливым взглядом, тактичный и обходительный. Месье Штепарк обладал практичным умом и превосходным профессиональным нюхом. Поговаривали, он проявлял удивительную сноровку в самых сложных делах. С нами говорила сама любезность. Начальник полиции уверил нас, что сделает все возможное и невозможное для прояснения этой темной истории, но сомневается, удастся ли успешно расследовать столь необычные обстоятельства.

Он исподволь приступил к допросу:

— Месье Родерих, есть ли у вас недруг, который из чувства ненависти или мести мог бы действовать против вашей семьи, особенно в связи с предстоящей свадьбой мадемуазель Миры Родерих и Марка Видаля?

— Думаю, что да, — ответил доктор.

— Кто же он?

— Некто Вильгельм Шториц, — опередил отца нетерпеливый капитан.

Месье Штепарк не выказал удивления.

Доктор рассказал ему все: и что Вильгельм Шториц просил руки Миры, получил отказ, снова пытался добиться своего, а после повторного отказа грозился расстроить свадьбу одному ему известными средствами, перед которыми бессильно могущество человека.

— Да, — подтвердил месье Штепарк, — он начал с уничтожения брачного объявления, да так ловко, что не удалось схватить его за руку.

Мы были того же мнения.

Однако полное наше единодушие ничуть не прояснило суть самого феномена[131]. Ведь полиция действует исключительно в области реального. Она может иметь дело лишь с преступником из плоти и крови. Что касается фантомов[132] и призраков — это вне ее компетенции. Истребитель афиш, разрушитель букета, похититель венка должен быть конкретным человеком. Тогда он будет схвачен и арестован.

Месье Штепарк признал, что наши подозрения относительно Вильгельма Шторица небеспочвенны.

— Этот тип, — заявил он, — всегда казался мне подозрительным, хотя на него и никогда не жаловались. Он очень скрытен. Никто не знает, на какие средства он живет, почему покинул Шпремберг, свой родной город. Почему он, пруссак, прибыл на жительство в страну, враждебную к его соотечественникам?… Почему он уединился со старым слугой в доме на бульваре Текей, куда никому нет доступа? Все это весьма подозрительно… Весьма!

— Что вы собираетесь предпринять, месье Штепарк? — поинтересовался капитан Харалан.

— Прежде всего необходимо провести обыск в этом доме, — ответил начальник полиции, — быть может, мы найдем какие-нибудь документы… Какую-то улику…

— Но для обыска потребуется разрешение губернатора, — заметил доктор.

— Не беспокойтесь, месье Родерих! Речь идет об иностранце, к тому же этот иностранец угрожал вашей семье. Его превосходительство даст согласие на обыск, можете не сомневаться!

— Между прочим, губернатор вчера посетил наш праздник, — вставил я словечко.

— Я знаю, месье Видаль. Он меня уже вызывал по этому поводу и сообщил о фактах, свидетелем которых довелось ему стать.

— Он как-то объяснил их? — заинтересовался доктор.

— Нет! Он не нашел никакого вразумительного объяснения случившемуся.

— Однако, — вклинился я в разговор, — когда он узнает, что в деле замешан Вильгельм Шториц…

— Ему только еще сильнее захочется во всем разобраться, — подхватил месье Штепарк. — Будьте любезны подождать, господа! Я отправляюсь прямо во дворец и через полчаса принесу разрешение на обыск в доме по бульвару Текей!

— Вы нам позволите пойти туда вместе с вами? — спросил Харалан.

— Как вам будет угодно, капитан! И вам тоже, месье Видаль! — пригласил нас начальник полиции.

— Идите с месье Штепарком и его агентами, — обратился к нам доктор Родерих, — а я хочу побыстрее вернуться домой. Когда обыск закончится, приходите к нам вместе с Хараланом, месье Видаль!

— Преступник будет арестован, если подозрения подтвердятся, — решительно добавил месье Штепарк.

Начальник полиции отправился во дворец, следом за ним ушел и доктор. Мы с Хараланом остались вдвоем в кабинете ждать. Говорить было не о чем. Меня беспокоило нервное состояние капитана. Сможет ли он держать себя в руках, очутившись лицом к лицу со своим врагом? Не навредит ли расследованию излишняя горячность и несдержанность оскорбленного юноши?

Месье Штепарк вернулся ровно через полчаса с разрешением на обыск. Еще он принес мандат, дававший право предпринимать любые действия по своему усмотрению, в зависимости от обстоятельств.

— А теперь, господа, — приказал он, — попрошу вас выйти из полицейского управления первыми… Я пойду в одну сторону, мои агенты — в другую… А через двадцать минут встретимся возле дома Шторица. Таковы правила конспирации. Договорились?

— Договорились! — по-военному отчеканил капитан Харалан.

Выйдя вдвоем из городской ратуши, мы спустились к набережной Баттиани.

На меня лицо Отто Шторица тоже произвело сильное впечатление. Сказалось ли настроение? Или же таковым было влияние окружающей обстановки? Но здесь, в этой старинной, давно необитаемой гостиной, ученый показался мне фантастическим существом.

Мощная голова, кустистая шевелюра, огромный лоб, пылающие словно угли глаза… Взгляд его следовал за тобой повсюду и даже губы как будто чуть-чуть подрагивали… От этого портрет казался живым… Еще немного, и Отто Шториц выйдет из рамы и зарычит:

«Вы кто такие? Что вам здесь надо? Как вы смели нарушить мой покой?»

Окно в гостиной, хотя и закрытое ставнями, пропускало свет. Не было необходимости открывать его. В полумраке портрет приобретал еще большую загадочность.

Начальника полиции поразило сходство отца и сына Шторицев:

— Боже мой! Это же одно лицо! Те же глаза, лоб, такая же посадка головы на широких плечах… И это дьявольское выражение! Так и хочется расколдовать их обоих, изгнать злого духа из одного и другого!..

— Да, — согласился я, — сходство поразительное!..

Капитан Харалан застыл перед портретом, будто живой

Отто Шториц приковал его к месту.

— Пойдемте же, капитан! — Я потянул его за рукав.

Мы прошли из гостиной в соседнюю комнату, по другую сторону коридора. Это оказался рабочий кабинет, в большом беспорядке. Полки из светлого дерева забиты массой книг, в большинстве своем непереплетенных — труды по математике, физике, химии… В углу разнообразные предметы: инструменты, аппараты, машины, колбы, портативная печь, несколько реторт[135] и дистиллятор[136], образцы металлов, причем некоторые из них я, инженер по образованию, затруднился бы определить.

В центре комнаты на заваленном бумагами столе — три или четыре тома полного собрания сочинений самого Отто Шторица. И рукопись. Полистав ее, я установил, что подписанная знаменитым именем работа посвящена изучению природы света.

Все бумаги, книги и рукопись полиция забрала с собой и опечатала.

Обыск в кабинете не дал желанных результатов, способных пролить свет на недавние события. Мы уже собирались выйти, когда месье Штепарк увидел синий флакон странной формы на каминной полке. Он протянул руку, чтобы взять его и получше разглядеть. Но пузырек, стоявший на самом краю, неожиданно упал и разбился в тот самый миг, когда полицейский дотронулся до него.

Оттуда вылилась желтоватая, быстро испаряющаяся жидкость с необычным запахом, правда весьма слабым, едва уловимым.

— Черт возьми! — осерчал месье Штепарк. — До чего некстати разбился этот пузырек!

— В нем наверняка была какая-то смесь, придуманная Отто Шторицем, — предположил я.

— Его сын должен знать химическую формулу этого вещества и при желании сможет его восстановить, — убежденно заявил начальник полиции. И, направляясь к двери, скомандовал: — А теперь на первый этаж!

Двум агентам приказано было оставаться в коридоре.

В глубине, напротив кухни, располагалась лестничная клетка с деревянными перилами. Старые ступеньки скрипели под ногами.

На площадку первого этажа выходили две смежные комнаты, двери их не были заперты на ключ. Достаточным оказалось повернуть медные рукоятки, и двери открылись.

Первая комната, расположенная над гостиной, служила спальней Вильгельму Шторицу. Нехитрую меблировку составляли железная кровать, ночной столик, дубовый комод, умывальник на медных ножках, кушетка, обитое плотным бархатом кресло и пара стульев… Ни занавесок на окнах, ни покрывала на постели — самая что ни на есть спартанская обстановка. Никаких бумаг — ни на каминной полке, ни на круглом столике в углу. Постель в этот утренний час была еще не заправлена, но трудно было с уверенностью сказать, спал ли кто-нибудь на кровати нынешней ночью.

Подойдя к умывальнику, месье Штепарк обратил наше внимание на мыльные пузырьки, плававшие на поверхности воды в тазу.

— Если предположить, что после умывания прошло более двадцати четырех часов, то пузырьки должны были бы уже раствориться. Отсюда я заключаю, что наш герой совершал свой туалет сегодня утром, перед тем как выйти из дому, — поставил диагноз детектив.

— Так что, возможно, он скоро вернется, — повторил я свое предположение, — если только не заметит ваших агентов у входа в дом.

— Если он заметит агентов, то и они увидят его. Правда, я сомневаюсь, чтобы он легко дался в руки.

Вдруг явственно послышался скрип половиц. Показалось, кто-то тяжело ходит в соседней комнате, как раз над рабочим кабинетом Шторица.

Капитан Харалан опередил начальника полиции, молниеносно рванул дверь подозрительной комнаты. Увы! Нас ждало разочарование: комната была пуста. Возможно, кто-то ходил по чердаку. Нам не удалось это проверить.

Меблировка второй комнаты выглядела еще более скудно: полотняная подвесная койка;[137] плоский, свалявшийся от старости матрас; грубые серые простыни; шерстяное одеяло; два разнокалиберных стула; кувшин для воды и керамическая миска на камине; кое-какая одежонка, висевшая на плечиках; ларь, точнее дубовый сундук, служивший одновременно комодом и шкафом; в нем месье Штепарк обнаружил изрядное количество белья. В очаге не было ни крупицы золы.

По-видимому, в этой комнате жил старый слуга Герман. По донесению филеров, начальнику полиции было известно, что если окно первой спальни иногда открывалось для проветривания, то во второй, также выходившей во двор, оно всегда оставалось закрытым. Вещественным подтверждением этому служили оконные шпингалеты, едва проворачивавшиеся в своих гнездах и изъеденные ржавчиной оковки ставен.

И вторая комната пустовала. Мало надежды оставалось на чердак, бельведер и погреб, расположенный под кухней. Скорее всего, обитатели покинули свою берлогу, чтобы больше сюда не возвращаться.

— Не допускаете ли вы, — спросил я детектива, — что Вильгельм Шториц мог быть извещен о предстоящем обыске?

— Ни в коем случае, месье Видаль! Если только он не прятался в моем кабинете или в резиденции его превосходительства! А это совершенно исключено.

— Быть может, они заметили нас, когда мы шли по бульвару Текей?

— Допустим! Но как им удалось незамеченными выбраться из дому? 1

— С задней стороны, через поля…

— Они не успели бы перелезть через садовую ограду, ведь она очень высока, а с другой стороны — фортификационный[138]ров, его так просто не преодолеть.

Мнение сыщика сводилось к тому, что Вильгельм Шториц и Герман покинули дом до нашего прихода.

Мы вышли из второй комнаты через дверь, ведущую на площадку. Едва начали подниматься наверх, как на лестничном марше, соединявшем первый этаж с цокольным, раздался звук, как если бы кто-то поднимался или спускался по лестнице быстрым шагом, не заботясь об осторожности. И почти сразу услышали стук падения, сопровождаемый криком.

Наклонившись над перилами, мы увидели, что один из шпиков, оставленных на посту в коридоре, поднимался с полу, растирая поясницу и охая.

— Что стряслось, Людвиг? — крикнул ему месье Штепарк.

Тот объяснил, что стоял на второй ступеньке лестницы, когда его внимание привлек шум, который и нас заинтриговал. Обернувшись, чтобы выяснить причину шума, он внезапно опрокинулся на спину, серьезно повредив поясницу, как если бы кто-то потянул его за ноги. Он божился, уверяя, что ему помогли упасть. Верить в это не хотелось, поскольку агент на цокольном этаже был один-одинешенек — его коллега нес вахту у главного выхода во двор. Но, с другой стороны, мы уже видели слишком много невероятного!

Через минуту мы уже осматривали чердак, который освещался через узкие верхние оконца. И легко убедились, что он был совершенно пуст.

В центре чердака крутая приставная лестница вела к бельведеру. Туда можно было попасть через люк, его крышка откидывалась с помощью противовеса.

— Между прочим, люк открыт, — шепнул я месье Штепарку, поставившему ногу на первую перекладину лестницы.

— Действительно, месье Видаль! И оттуда сильно дует. Вот откуда шум, который мы слышали. Сегодня очень ветрено, и флюгер скрипит на крыше.

— Однако мне кажется, это были все-таки шаги…

— Но здесь никого нет…

— А наверху?

— В этой поднебесной собачьей конуре?

Капитан Харалан в разговор не вступал. Он ограничился кратким: «Пошли!» — и указал на бельведер.

Детектив первым преодолел крутой подъем, придерживаясь за толстую веревку, свисавшую до самого пола, некое подобие перил.

Капитан Харалан, а затем и я поднялись следом. Помещение бельведера напоминало квадратную клетку, примерно восемь на восемь футов и высотой около двенадцати.

Здесь было сумрачно, невзирая на окна между опорными стойками, врезанными в балки двускатной крыши. Плотные занавески задерживали дневной свет. Стоило их поднять, — потоки солнца хлынули через стекла.

С четырех сторон бельведера взгляд охватывал весь город. Обзор был более широкий, чем с террасы особняка Родерихов, но все же меньший, чем с высоты собора Сент-Михай или башни крепости.

Вдали за бульваром я снова увидел Дунай. Город простирался к югу. Его панорамный[139] силуэт[140] определяли самые высокие точки — шпиль кафедрального собора, каланча городской ратуши, башня на холме Вольканг… А вокруг — необозримые просторы пушты с цепочкой далеких гор на горизонте.

Как вы догадались, и в бельведере никого не оказалось, как и во всем доме. Обыск не дал никаких результатов. Тайна дома Шторица так и осталась нераскрытой.

Поначалу я думал, что бельведер служил хозяину для астрономических наблюдений и здесь должны находиться приборы для изучения неба. Но я ошибся. Кроме стола и кресла, в клетушке ничего не было.

На столе лежали несколько листков бумаги и тот самый номер газеты, из которой я узнал о грядущей годовщине смерти Отто Шторица.

Несомненно, именно здесь отдыхал Шториц-сын, выходя из рабочего кабинета, а точнее — из лаборатории. В любом случае он прочел газетную публикацию, отмеченную, по-видимому, собственноручно жирным красным крестом.

Внезапно раздался крик Харалана, в нем слились воедино удивление и ярость.

На полке, прикрепленной к одной из стоек, капитан заметил картонную коробку и поспешил открыть ее.

Что же он там обнаружил?

Свадебный венок сестры, похищенный накануне!

Это уже была улика.

Мы спустились по лестнице, в последний раз безрезультатно заглянув во все комнаты.

Выходящую на крыльцо дверь и калитку заперли на ключ и опечатали. Дом остался таким же заброшенным и пустынным, каким и был. На всякий случай по приказу начальника полиции двое шпиков остались возле дома для наблюдения.

Распрощавшись с месье Штепарком, который попросил держать в секрете результаты обыска, мы с капитаном Хараланом вернулись в особняк Родерихов.

Мой спутник никак не мог успокоиться. Он отчаянно жестикулировал и в разговоре употреблял крепкие выражения. Напрасно я старался умерить его пыл. Я надеялся, что Вильгельм Шториц, узнав об обыске, навсегда уедет из города и на этом неприятная история закончится, а потом и забудется.

— Дорогой Харалан, ваше состояние извинительно. Нельзя оставлять безнаказанными оскорбления. Однако не забывайте, что месье Штепарк просил хранить тайну. Одно ваше неосторожное слово или действие может все погубить! — внушал я разгневанному юноше.

— А отец? А Марк? — вопрошал он. — Ведь они захотят узнать о результатах обыска!..

— Конечно, но мы скажем, что не нашли Вильгельма Шторица и его, должно быть, уже нет в городе… Кстати, мне это представляется вполне вероятным.

— И вы не сообщите о найденном венке?!

— Нужно, чтобы они узнали об этом, но вот вашей матери и сестре ничего говорить не стоит. К чему их волновать?! Можно сказать, что венок вы нашли в саду, и отдать его Мире.

Капитан Харалан неохотно согласился с моими доводами. На том и порешили. Думаю, месье Штепарк не откажется отдать нам венок.

Мне не терпелось увидеть брата, чтобы поговорить с ним. Но еще более не терпелось скорее сыграть свадьбу и покончить со Шторицем и его дьявольщиной.

Слуга провел нас прямо к доктору. Месье Родерих и Марк кинулись с расспросами.

Представь себе, дорогой читатель, негодование, с которым они выслушали рассказ об обыске дома на бульваре Текей. Брат вышел из себя! Как и Харалану, ему хотелось немедленно расправиться с ненавистным Вильгельмом Шторицем. Напрасно я пытался убедить Марка, что оскорбитель наверняка покинул Рагз.

— Так я найду его в Шпремберге! — продолжал горячиться юноша.

С большим трудом мне удалось успокоить взволнованного брата. Спасибо доктору, он вмешался в разговор:

— Дорогой мой мальчик! Послушайтесь вашего брата. Подождите, пока уляжется эта история, столь тягостная для всех нас.

Больно было глядеть на расстроенного юношу, обхватившего руками поникшую голову. Это было само страдание! Ах, скорее бы пролетели эти несколько дней до свадьбы! Пусть Мира Родерих станет наконец Мирой Видаль, и пусть закончится этот кошмар!

Доктор решил повидаться с губернатором Рагза. Вильгельм Шториц — иностранец. И его превосходительство охотно примет решение о его высылке. Необходимо помешать повторению подобных фактов, поскольку невозможно дать им удовлетворительное объяснение. Нельзя же, действительно, допустить, что Вильгельм Шториц и в самом деле обладает сверхъестественной силой! Но лучше пусть он будет подальше от Рагза!

Я предупредил мужчин, что ни мадам Родерих, ни Мира не должны знать ни об обыске, ни о других действиях полиции для их же душевного спокойствия.

А венок Марк якобы случайно нашел в саду Родерихов. Это означало, что кража — чья-то дурная шутка, и если виновника найдут, то воздадут ему по заслугам.

В тот же день я посетил городскую ратушу и попросил венок у месье Штепарка. Он отдал его мне без лишних слов.

Вечером мы все собрались в гостиной. Марк отлучился ненадолго и вернулся со словами:

— Мира! Любимая моя! Поглядите, что я вам принес!

— Мой венок! — обрадовалась девушка, бросившись к жениху на шею.

— Да, милая, — рассказывал Марк, — там… в саду… Я нашел его в кустах…

— Как! Каким образом он там очутился? — допытывалась мадам Родерих.

— Как? — переспросил доктор. — Злой шутник затесался среди гостей. Не будем больше думать об этой глупой истории!

— Спасибо, спасибо, милый Марк! — со слезами на глазах твердила Мира, прижимая венок к губам.

В последующие дни ничего не произошло. Город возвращался к привычному спокойствию. Тайный обыск в доме на бульваре Текей не стал добычей сплетен. Следовало терпеливо или нетерпеливо, кому как угодно, ждать дня, когда состоится венчание Марка и Миры.

Все свободное время я бродил в окрестностях Рагза. Иногда в сопровождении капитана Харалана. Ноги несли нас на бульвар Текей. Таинственный дом притягивал к себе. И всякий раз мы убеждались, что он пуст. Двое шпиков торчали на своем посту. Если бы Вильгельм Шториц появился, его бы тут же немедленно арестовали.

Двадцать девятого мая меня пригласил месье Штепарк и сообщил, что годовщину смерти Отто Шторица отметили в Шпремберге двадцать пятого мая. Церемония привлекла массу народа, и не только жителей Шпремберга, но и тысячи любопытных из соседних городов, даже из Берлина. Кладбище не могло вместить всех желающих. Возникла давка. Несколько человек пострадали и на следующий день нашли вечный покой на кладбище, куда так стремились накануне.

Отто Шториц и после смерти оставался живой легендой. Суеверные зеваки ожидали чуда. Фантастические события должны были совершиться именно в эту годовщину. Как минимум, ученого пруссака жаждали узреть восставшим из могилы, как библейского Лазаря[141]. Никто бы не удивился, если бы ход мирового порядка каким-нибудь странным образом нарушился: Земля стала бы вращаться с востока на запад, реки бы потекли вспять, солнце бы светило ночью, а луна — днем, и прочее и прочее…

Слухи будоражили толпу. Тем не менее ничего не произошло. Надгробный камень остался лежать на прежнем месте. Мертвец не вышел из могилы. Земля продолжала вертеться по законам, установленным от сотворения мира.

Сын Отто Шторица присутствовал на торжественной церемонии.

Значит, его действительно не было в Рагзе. И я надеялся, что он не вернется.

Я поторопился сообщить эту новость Марку и Харалану.

Однако губернатор, несмотря на то, что шум от минувших событий заметно поутих, не переставал интересоваться этим делом. Хотя взбудоражившие город чудеса, не имея сколь-нибудь убедительного объяснения, и могли быть проделками ловкого фокусника, но они внесли смятение в умы горожан, и следовало бы пресечь попытки их повторения.

Живая и непосредственная реакция его превосходительства на известие, полученное от начальника полиции, неудивительна. Он прекрасно относился к семейству Родерихов, и его, конечно, возмутили угрозы и действия Вильгельма Шторица в отношении почтенной фамилии.

Губернатор решил строго наказать чужака. Ведь ко всему прочему имела место и кража, то ли совершенная самим Шторицем, то ли с участием еще одного злоумышленника. Немца следовало арестовать! Место негодяя — в тюремных стенах!

Тридцатого мая состоялась следующая беседа его превосходительства с месье Штепарком:

— Так вы не узнали ничего нового, что могло пролить свет на эту темную историю?

— Ничего, господин губернатор!

— Есть основания полагать, что Вильгельм Шториц намерен вернуться в Рагз?

— Никаких, ваше превосходительство.

— Ведется ли наблюдение за домом Шторица?

— Днем и ночью.

— Я счел необходимым написать в Будапешт по поводу этого дела, — продолжал губернатор, — поскольку оно получило резонанс[142], быть может, более значительный, чем того заслуживает, и мне предложили принять меры, чтобы положить этому конец.

— Поскольку появление Шторица в Рагзе не предполагается, — отвечал начальник полиции, — то нечего опасаться его, тем более из достоверного источника известно, что двадцать пятого мая он находился в Шпремберге.

— Хорошо, месье Штепарк, но он может попытаться снова приехать в наш город. И такую попытку следует предотвратить.

— Это несложно, господин губернатор![143] Достаточно постановления о его высылке как нежелательного иностранца…

— Постановления, — прервал губернатор, — которое запретит ему пребывание не только в Рагзе, но и во всей Австро-Венгрии…

— Как только оно будет у меня на руках, господин губернатор, я немедленно ознакомлю с ним все наши пограничные посты.

Постановление тут же было написано. Въезд на территорию королевства Вильгельму Шторицу был запрещен.

Эти меры успокоили всех нас. Но тайна этого дела осталась непроницаемой, из-за этого немыслимо трудно было вообразить все сложности, которые оно в себе заключало.

В шесть часов, по заведенному обычаю, я уже сидел за семейным столом. Мадам Родерих показалась мне бодрее, чем накануне, почти преодолевшей свою депрессию. Марк был вполне счастлив возле невесты. Даже Харалан притих, может быть, был чуть-чуть мрачноват.

Я решил сделать невозможное, расшевелить этот маленький кружок, заставить позабыть неприятности, рассеять последнее облачко тягостного воспоминания. Мне помогла Мира, сиявшая в этот вечер теплом и радостью. Она уселась за клавесин и запела старинные венгерские песни, как бы желая стереть из памяти отвратительную «Песню ненависти», прозвучавшую в этой гостиной.

Расставаясь, она ласково улыбнулась мне:

— Так не забудьте же, месье Анри, завтра…

— А что будет завтра, мадемуазель? — прикинулся я непонимающим, целуя ручку юной чаровнице.

— Завтра — аудиенция у губернатора, получение «высокого соизволения», если употребить специальный термин…

— Ах, правда! Я совсем забыл! Это уже завтра?…

— И не забудьте, что вы — свидетель со стороны своего брата!

— Вы очень кстати напомнили мне, мадемуазель! Свидетель моего брата!.. Надо же!

— Я уже замечала не раз, вы бываете иногда весьма рассеянным…

— Каюсь, каюсь! Но завтра я таким не буду, голову даю на отсечение. Лишь бы только Марк не забыл!

— За него я спокойна! Итак, завтра в четыре…

— В четыре, мадемуазель Мира? А я-то думал, что в половине шестого… Хорошо, я буду без десяти четыре!

— Доброй ночи, месье Анри!

— Доброй ночи, мадемуазель Мира, доброй ночи!

Наутро жениху предстояли приятные хлопоты. Он казался спокойным, и я отпустил его одного. Ну а сам направился в городскую ратушу.

Меня немедленно провели к месье Штепарку, и я справился у него, нет ли какой-нибудь новой информации.

— Все по-старому, месье Видаль! — ответил он. — Можете быть уверены, наш герой не появился в Рагзе.

— Он все еще в Шпремберге?

— Я могу утверждать только то, что он был там четыре дня назад.

— Вы получили достоверное сообщение?

— Да, через служебную почту немецкой полиции, она подтверждает этот факт.

— Это меня успокаивает.

— А меня — нет, месье Видаль. Этот оборотень — вот уж сущий оборотень! — вряд ли решится когда-нибудь пересечь границу…

— Тем лучше, месье Штепарк!

— Тем лучше для вас, но я как полицейский предпочел бы схватить его за шиворот и засадить в тюрьму! Быть может, это удастся попозже…

— О, лучше попозже! После свадьбы! Тогда ловите его сколько вашей душе угодно!

Я откланялся, благодаря детектива.

К четырем часам пополудни все собрались в гостиной особняка Родерихов. Две кареты стояли на бульваре Текей — одна для Миры, ее родителей и для друга семьи, судьи Неймана; другая для Марка, капитана Харалана, лейтенанта Армгарда, одного из его приятелей, и для меня. Месье Нейман и капитан Харалан были свидетелями у невесты, лейтенант Армгард и я — у жениха.

Как объяснил мне капитан, сегодня не будет венчания, только церемония, в некотором роде подготовительная. После получения губернаторского разрешения завтра может состояться церемония бракосочетания в кафедральном соборе. Жених и невеста, получившие губернаторское разрешение и еще не обвенчанные, уже крепко связаны друг с другом и в случае непредвиденных обстоятельств, помешавших заключению церковного брака, остаются верными обету безбрачия.

В истории феодальной Франции легко отыскать следы похожего обычая, имевшего в своей основе нечто патерналистское[148], ибо вождь или сюзерен выступает в роли отца граждан. В Рагзе подобная традиция сохранилась до наших дней.

Юная невеста в свадебном наряде была очаровательна! Мадам Родерих выбрала туалет элегантный и скромный, но очень дорогой. Доктор и судья, как и мы с братом, оделись подобающим для светских приемов образом, а двое офицеров были в полной парадной форме.

На бульваре толпились любопытные, в основном женщины и девушки из простонародья, ожидавшие нашего выхода к экипажам. Свадьба всегда привлекает всеобщее внимание. Завтра в кафедральном соборе толпа, вероятно, будет значительно гуще, горожане продемонстрируют свое уважение семейству доктора Родериха.

Кареты одна за другой выехали из ворот особняка, завернули за угол бульвара, проследовали по набережной Баттиани, затем по улицам Князя Милоша и Ладислас и остановились у решетчатой ограды губернаторского дворца.

И здесь, на площади и во внутреннем дворе, толклись зеваки.

Через несколько минут мадемуазель Мира об руку с отцом, мадам Родерих об руку с месье Нейманом, следом за ними Марк, капитан Харалан, лейтенант Армгард и я заняли места в парадном зале, стены которого были обшиты дорогими деревянными панелями с тонкой резьбой. Свет проникал через огромные разноцветные витражи. В центре зала на большом столе красовались две роскошные корзины с цветами.

По праву родителей месье и мадам Родерих уселись по обе стороны от кресел, предназначенных для жениха и невесты. Позади них расположились четверо свидетелей — месье Нейман и Харалан слева, лейтенант Армгард и я — справа.

Церемониймейстер[149] объявил о выходе губернатора. Все присутствующие поднялись при его появлении.

Губернатор уселся на трон, затем спросил у родителей, согласны ли они на брак своей дочери с месье Марком Видалем. Получив утвердительный ответ, он обратился к жениху и невесте с традиционными вопросами:

— Марк Видаль, согласны ли вы взять в жены мадемуазель Миру Родерих?

— Согласен!

— Мира Родерих, согласны ли вы назвать своим мужем месье Марка Видаля?

— Согласна! — ответила девушка.

— Я, губернатор Рагза, — торжественно произнес его превосходительство, — на основании полномочий, предоставленных нам королевой-императрицей, и в соответствии с вековыми традициями Рагза, даем разрешение на брак Марка Видаля и Миры Родерих. Желаем и приказываем, чтобы означенный союз был торжественно освящен завтра, по всем установленным правилам, в кафедральном соборе нашего города.

Вся церемония не заняла много времени, но ее лаконичность не уменьшила торжественности события.

Все свершилось просто, естественно, даже прозаично. Ничто сногсшибательное не смутило и не потрясло собравшееся общество.

Невольное ожидание чего-то ужасного угнетало меня, но, слава Богу, все обошлось: не были вырваны перья из рук жениха и невесты, без помех скрепили акт своими подписями свидетели, ни один волосок не упал с головы невесты…

Значит, Вильгельма Шторица не было в Рагзе, ибо, будь он поблизости, то не преминул бы воспользоваться своей тайной силой.

А теперь, хотел бы этот негодяй или не хотел, но Мира Родерих станет женой Марка Видаля. Или не станет ничьей!

Скверные дни миновали, от печальных испытаний не осталось, кажется, ни следа. Лишь капитан Харалан, пожимая мою руку, сказал вполголоса:

— Не будем больше думать о мерзавце!

Программа праздничного дня была такова: без четверти десять — отъезд в кафедральный собор, где губернатор Рагза, представители властей и местной знати соберутся к прибытию молодых; презентация и поздравления; затем месса[150] с подписанием актов в ризнице[151] Сент-Михай; потом — завтрак на полсотни персон; а вечером — званый ужин и грандиозный бал. По городу разослали около двухсот пригласительных билетов.

В кареты садились в том же порядке, что и накануне. Первую заняли новобрачная, ее родители и месье Нейман. Вторую — Марк со своими свидетелями. В других экипажах поехали почетные гости.

В девять сорок пять свадебный кортеж[152] тронулся по набережной Баттиани. Достигнув Мадьярской площади, пересек ее и поднялся к аристократическому кварталу по крутой улице Князя Милоша.

Погода стояла великолепная, в чистом небе сияло солнце. Множество людей стекалось к собору. С восхищением и симпатией любопытные разглядывали красавицу невесту. И мой брат получил свою долю одобрения. Повсюду в окнах виднелись улыбающиеся лица, со всех сторон звучали приветствия.

— Ей-богу, я сохраню об этом городе самые приятные воспоминания!

Расслышав сказанные мною вполголоса слова, лейтенант Армгард торжественно воскликнул:

— В вашем лице, месье Видаль, венгры чтят Францию, которую очень любят! И радуются союзу, соединяющему француза с почтенным семейством Родерих!

С башен собора весело разливался колокольный перезвон. В десять часов куранты дозорной башни присоединили к нему свою мелодию.

В пять минут одиннадцатого наши кареты остановились у подножия широких ступеней перед центральным порталом. Доктор первым ступил на землю и предложил руку дочери. Месье Нейман галантно поддерживал мадам Родерих. Мы спрыгнули на землю и следом за Марком прошли через плотные ряды зрителей, выстроившихся вдоль паперти.

В этот момент зазвучал большой орган[153] собора, и под его величавые аккорды[154] мы вступили в церковь.

Марк и Мира направились к двум креслам, поставленным рядышком перед алтарем. За спинами жениха и невесты заняли предназначенные им места родители и свидетели.

Церковь оказалась уже битком набитой разнаряженными людьми. Это цвет Рагза — сам губернатор, чиновники магистрата, гарнизонные офицеры, бальи[155] и синдики[156], руководители администрации, друзья дома, крупные деятели промышленности и торговли… Дамы сверкали драгоценностями. Для них резервировали специальные места на скамьях, и там не оставалось ни одного свободного.

За кованой решеткой хоров, подлинным шедевром кузнечного ремесла тринадцатого века, толпилось множество любопытных. А те, кому не удалось пробраться поближе, устроились в большом нефе, где тоже не хватило стульев для всех.

В боковых и поперечных нефах также теснился народ, и даже на ступенях паперти стояли люди, для которых в церкви уже не было места.

Могло ли прийти на ум, что в кафедральном соборе, святом месте, разыграется дьявольский спектакль в духе нам известного, памятного вечера в особняке Родерихов? Конечно нет!

Толпа расступилась и дала дорогу священнику, дьякону, причетнику, церковным сторожам, детям из хоровой капеллы.

Священник остановился перед ступенями алтаря[157], поклонился и произнес первые фразы «Introit»[158], певчие затянули нараспев строфы «Confiteor».

Мира стояла на коленях на маленькой молельной подушечке, опустив голову в религиозном экстазе[159]. Марк не сводил с нее глаз.

Месса была отслужена со всей торжественностью, с какою католическая церковь окружала брачную церемонию. Человеческие голоса чередовались с мощными аккордами органа и церковным пением «Kyrie» и строф «Gloria in Excelsis», гулко звучавшими под высокими сводами.

Иногда возникал легкий шум: скрипнет сдвинутый стул, кто-то хлопнет нечаянно откидным сиденьем, мерно прошагают служки, следящие за тем, чтобы проход в центральном нефе оставался свободным во всю длину.

Обычно залы собора погружены в полумрак, чтобы душа верующего могла отрешиться от мирской суеты, ревностней отдаться религиозным мыслям и ощущениям. Через цветные витражи, изображающие библейские фигуры, через узкие стрельчатые окна в средневековом стиле и сквозь боковые витражи проникал рассеянный приглушенный дневной свет. Когда пасмурно, абсида, центральный и боковые нефы погружаются во мрак, и эту мистическую темноту золотят лишь мерцающие огоньки тонких восковых свечек в алтаре.

Сегодня же в первый летний день обращенные к востоку окна и розетка поперечного нефа пылали от ослепительного солнца. Снопы лучей сквозь оконные проемы абсиды падали на кафедру, укрепленную на одной из колонн нефа. От этого в церкви было светло и празднично, под стать совершавшемуся событию.

Прозвенел колокольчик. Присутствующие поднялись. Установилась полная тишина. Капеллан монотонным голосом начал читать Евангелие от Матфея[160].

Затем священник обратился с кратким словом к молодым. Седовласый старец проникновенно говорил о самых простых вещах, без которых невозможна достойная жизнь, невозможно семейное благополучие. Он воздал хвалу добродетельным традициям Родерихов, всегда готовых помочь страждущим. Говорил о великом даре милосердия… Он освятил брак и призвал небесное благословение для молодоженов.

С последними словами дьякон и причетник встали по обе стороны от священника, а тот повернулся к алтарю для молитвы дароприношения.

Я так подробно описываю ход свадебной мессы лишь потому, что все ее детали глубоко врезались в мою душу и никогда не сотрутся из памяти.

Потом с хоров раздался красивый мужской голос в сопровождении струнного квартета. Знаменитый венгерский тенор пел приветственный гимн.

Жених и невеста поднялись со своих кресел и встали перед алтарем. Причетник получил от них богатое пожертвование. Брачующиеся приложились губами к обрядовой круговой чаше. Затем рука об руку они вернулись на свои места. Мира в белоснежном наряде сияла дивной красотой; казалось, нимб окружал прелестную головку девственницы.

Сборщицы пожертвований в пользу бедных и больных с помощью церковных сторожей пробирались сквозь толпу. Стало шумно. Отодвигались стулья, шуршали платья, раздавались приглушенные голоса, звякали монеты, падая в кружки, которые носили по залу молодые нарядные девушки.

Наконец святой отец в сопровождении двух помощников направился к жениху и невесте. Шум прекратился.

— Марк Видаль, — произнес он слабым надтреснутым голосом, однако все его хорошо расслышали в наступившей тишине, — согласны ли вы взять в жены Миру Родерих?

— Согласен, — ответил мой брат.

— Мира Родерих, согласны ли вы взять в мужья Марка Видаля?

— Согласна, — промолвила девушка.

Священник освятил обручальные кольца, которые ему подал Марк. Только он собрался надеть одно из них на пальчик невесты, как неожиданно раздался нечеловеческий вопль, леденящий душу. В нем смешались ужас, ярость, звериная тоска…

Дьякон и причетник, шатаясь словно пьяные, стали валиться в разные стороны, как будто их растаскивала грубая неведомая сила. Святой отец с дрожащими губами, с искаженным лицом и совершенно безумным взглядом схватился с кем-то невидимым и, в конце концов обессилев, рухнул на колени. Марк и Мира как подкошенные упали навзничь на церковные плиты… обручальные кольца сорвались со своего места и полетели через весь неф, причем одно из них пребольно садануло меня по лицу.

Сотни людей, как и я, услышали резкий угрожающий голос, внушавший страх и отвращение, хорошо знакомый мне голос, который мог принадлежать только одному человеку — Вильгельму Шторицу:

— Горе жениху и невесте! Горе!

Проклятье, исходящее, казалось, из заоблачных сфер, повергло в ужас толпу. Под куполом собора раздались вопли и душераздирающие крики. Мира, уже поднимающаяся на ноги, вновь упала без чувств на руки перепуганного жениха.

Не следует забывать и о том ужасе, который внушил местным жителям скандал, разыгравшийся в святых стенах кафедрального собора.

Губернатор Рагза счел своей обязанностью позаботиться о поддержании порядка в городе и дал указание начальнику полиции принять необходимые меры. Следовало учитывать нарастающую панику, которая могла иметь непредсказуемые последствия. Возникла необходимость защитить дом на бульваре Текей от разъяренной толпы, готовой разнести дьявольское гнездо по кирпичикам.

Я готов был к серьезному обсуждению гипотезы[162], которую сначала категорически отверг. Догадка моя не лишена оснований: если человек обладал способностью становиться невидимым, то общественное спокойствие оказывалось под страшной угрозой. Поскольку Вильгельм Шториц находится в Рагзе и невидим, никто не может препятствовать его дальнейшим преступным действиям.

Важно выяснить, знает ли кто-нибудь еще, кроме немца, тайну открытия, которое, по-видимому, оставил ему в наследство отец? Пользуется ли слуга Герман плодами этого открытия наряду с хозяином? Нет ли у наших злодеев сообщников, владеющих страшным секретом? Если это так, ничто не может помешать негодяям проникать в чужие дома, когда им заблагорассудится, вмешиваться в жизнь обывателей, держать в страхе целый город… Под угрозой безопасность семейного очага. Очень неприятно, запершись у себя дома, подозревать постоянное присутствие соглядатаев.

И на улице не легче! Чувствовать, что кто-то невидимый преследует тебя и способен сотворить с тобой все что угодно. Какой изумительный способ совершать нападения и грабежи, творить насилие! Так просто! И нет никакой защиты у честных граждан. Все это, в конце концов, способно разрушить общественную жизнь.

Припомни, любезный читатель, эпизод на рыночной площади Коломан. Крестьянин уверял, что кто-то невидимый напал на него и сшиб на землю. Ему не поверили. А ведь бедняга говорил правду. Несомненно, он стал жертвой Вильгельма Шторица или, может быть, Германа. Теперь никто не гарантирован от подобной неприятности.

Вспомните и другие странные факты: сорванные с доски афиши в кафедральном соборе; шаги в комнатах во время обыска на бульваре Текей; неожиданно упавший и разбившийся синий флакон с неизвестной жидкостью… Наверняка и Вильгельм Шториц, и его слуга находились в доме во время обыска. После злополучного вечера в особняке Родерихов они не покинули город, как мы предполагали. Этим объясняются и мыльные пузырьки в рукомойнике, и горячие угли в кухонной печи… Это невидимки толкнули агента, дежурившего у лестницы. Свадебный венок, единственную найденную нами улику, Шториц не успел перепрятать, застигнутый врасплох нашим приходом.

Стали понятными и происшествия со мною на борту «Доротеи». Неприятный пассажир не сошел в Вуковаре. По одному ему известным причинам он невидимым плыл на габаре до Рагза.

Значит, заключил я свои соображения, он способен становиться невидимкой в одно мгновенье, появляться и исчезать, как сказочный чародей. Но если ему удается сделать невидимой и одежду, то предметы, до которых касаются его руки, не принимают этого свойства. Свидетели прекрасно видели клочки разорванного брачного контракта, летящий по воздуху свадебный венок, уносимые невидимкой обручальные кольца…

Во всяком случае, тут нет никакой магии[163], гипноза[164], заговоров, колдовства, словом, мистики… Очевидно, Вильгельм Шториц обладает веществом, которое, будучи проглоченным, оказывает необходимое действие… Не сомневаюсь, именно оно содержалось в разбитом флаконе. Состав этой смеси, ее формулу — вот что следовало узнать! И что скорее всего невозможно.

Я думаю, материальное тело Вильгельма Шторица, становясь невидимым, не теряет своей плотности. Значит, его можно осязать! Ведь он же не призрак! И если случай позволит, схватив за руку, за ногу, да за что угодно, его можно будет задержать. И удивительная способность не спасет мерзавца от тюрьмы.

Ситуация в городе оставалась тревожной, общественное спокойствие — нарушенным. Жизнь превратилась в ад. Люди не чувствовали себя в безопасности ни дома, ни на улице, ни ночью, ни днем… Малейший шум в комнате, скрип половицы, шевельнувшаяся от ветра оконная занавеска, писк комара над ухом — все пугало.

За обедом или ужином, за будничными хлопотами смущала мысль — а вдруг Вильгельм Шториц или некто из его банды находится рядом, подсматривает, подслушивает…

Как знать, может, немец после очередной гнусной проделки покинул Рагз и находится в Шпремберге? Но с другой стороны — и таково было мнение доктора, Харалана, а также губернатора и начальника полиции, — трудно было допустить, что Вильгельм Шториц покончил со своими достойными сожаления атаками. Свадьбу он сорвал, но, если Мира выздоровеет, оставит ли он ее в покое? Очень сомневаюсь!

Итак, точка в этом деле не поставлена. Основания для опасений не исчезли, стоит лишь реально представить возможности, которыми располагает негодяй. Хотя особняк Родерихов охраняется денно и нощно, но разве не сумеет он туда пробраться? И вытворять все что вздумается?

Честно говоря, я не видел выхода из создавшегося положения. Отъезд молодоженов ничего бы не изменил. Вильгельму Шторицу ничего не стоило стать третьим лишним в их карете. Да и самочувствие Миры не позволяло путешествовать.

Где же мог находиться наш незримый враг в данный момент? Нельзя ответить с уверенностью. Цепочка последовавших одно за другим событий свидетельствовала о том, что Вильгельм Шториц присутствовал среди горожан, с упорством маньяка терроризируя их.

Прошли два дня после ужасных событий в кафедральном соборе, а состояние бедняжки оставалось без изменений, она не поднималась с постели, пребывая между жизнью и смертью. Самое страшное заключалось в том, что она так и не пришла в себя, рассудок ее помутился. Надолго ли?

Четвертого июня все семейство, включая и нас с братом, собралось в галерее обсудить дальнейшую линию поведения. Сатанинский хохот нарушил нашу беседу. Капитан Харалан и Марк, охваченные яростью, мгновенно бросились к месту, откуда исходил звук. Но, не успев сделать и нескольких шагов, мой брат покачнулся и упал, сраженный внезапно блеснувшей молнией стального клинка. Харалан подхватил раненого на руки. Я бросился на помощь. И в этот самый момент зловещий голос — о, теперь этот голос был всем нам хорошо знаком! — с выражением несокрушимой воли произнес:

— Никогда Мира Родерих не станет женой Марка Видаля! Никогда!

Сильный порыв ветра качнул люстру, дверь в сад быстро отворилась и с грохотом захлопнулась. Наш безжалостный противник снова ускользнул от нас.

Марка уложили на диван. Рана, к счастью, оказалась не слишком серьезной. Лезвие кинжала скользнуло по левой лопатке сверху вниз; все обошлось крупным порезом и большой кровью. На сей раз убийца промахнулся.

Доктор сделал перевязку, и Марка отвезли в гостиницу «Темешвар». Ухаживая за раненым братом, я непрестанно думал о проблеме, которую предстояло разрешить любой ценой, чтобы не подвергать угрозе смерти людей, ставших мне родными.

Не успел я ничего еще придумать, последовали другие события, правда не столь драматичные, скорее странные, даже бессмысленные, и дали новую пищу для размышлений. В тот же вечер с площади Куршт и на рынке Коломан жители увидели необычайно яркий свет в окошке каланчи. Горящий факел опускался, поднимался, метался из стороны в сторону, как будто невидимка решил поджечь все сооружение.

Полицейские бросились к башне. Огонь погас. Однако, как и предполагал месье Штепарк, на месте никого не нашли. Дымящийся факел валялся на полу, распространяя вонь, искры летели на крышу, но поджигатель исчез: либо успел скрыться, либо, спрятавшись в невидимую личину, затаился.

Собравшаяся на площади толпа требовала кары негодяю.

Наутро новая выходка накалила страсти горожан, охваченных смятением.

Башенные часы только-только собрались отбить половину одиннадцатого, но вместо этого раздался траурный колокольный звон, нечто вроде похоронного набата.

Один человек явно бы не управился со сложной колокольной системой собора. Очевидно, Вильгельму Шторицу помогали соучастники, по крайней мере один — слуга Герман.

Охваченные паникой, обыватели толпами повалили на площадь Сент-Михай. Люди шли из самых отдаленных кварталов. И снова месье Штепарк и полицейские бросились к лестнице, ведущей на Северную башню, буквально взлетели по крутым ступеням, ворвались на колокольню, пронизанную светом. Онемевшие колокола еще слегка раскачивались, звонари уже испарились.

Боже мой! Неужели и Марка ждет безумие, как Миру! Зачем только Отто Шториц сделал проклятое открытие?! Зачем передал секрет наследнику, не отличающемуся добродетелями?!

С того дня, когда Вильгельм Шториц буянил на каланче, страх парализовал население и не отпускал. Все разговоры сводились к одному предмету. Нелепо было бы искать спасение от невидимок в церкви после происшествия в кафедральном соборе, когда и святые стены не защитили от дьявола. Против страха власти не находили средств.

Приведу один из примеров растерянности и смятения среди обывателей.

Двенадцатого утром я шел к начальнику полиции за очередной порцией новостей. Пройдя сотни две шагов по улице Князя Милоша в направлении собора Сент-Михай, я наткнулся на капитана Харалана. Мы поздоровались.

— Я иду к месье Штепарку. Не составите ли мне компанию, капитан?…

Молча он присоединился ко мне. У площади Куршт наше внимание привлекли громкие крики.

Шарабан без кучера, влекомый двумя лошадьми, мчался по улице на бешеной скорости. Прохожие разбегались врассыпную. Предоставленные самим себе животные неслись вскачь. У страха глаза велики! Обезумевшим прохожим почудилось, что сам Вильгельм Шториц, оборотень-невидимка, сидит на облучке. Отчаянные вопли неслись отовсюду:

— Это он! Дьявол! Держите его!

Капитан Харалан рванулся навстречу шарабану с явным намерением остановить его и поквитаться с невидимым возницей.

Народу было много. В упряжку полетели камни. Из магазина на углу улицы Князя Милоша раздались мушкетные[169]выстрелы.

Одна из лошадей упала, пораженная пулей в бедро.

Тут же на нее навалилась толпа, люди хватались за колеса, упряжь, оглобли, сотни рук тянулись, чтобы схватить и растерзать Вильгельма Шторица. Они ловили пустоту. По-видимому, незримый возница успел спрыгнуть с шарабана и раствориться в толпе еще до того, как экипаж опрокинулся.

Однако тревога оказалась напрасной. Вскоре появился хозяин лошадей, крестьянин, приехавший в город из пушты и остановившийся на рынке Коломан. Он зашел в трактир пропустить рюмочку, другую… Беспризорные лошади умчались. Крестьянин был в отчаянии, увидев раненое животное. Но рассвирепевшая толпа ничего не желала слушать. Бедняге пришел бы конец — его растерзали бы, но мы с Хараланом защитили его.

Мы продолжили свой путь.

Месье Штепарк уже знал о происшествии на улице Князя Милоша.

— Город совершенно очумел, — произнес он с грустью. — То ли еще будет!

Я задал обычный вопрос:

— Нет ли чего новенького?…

— Есть, — сообщил детектив. — Вильгельм Шториц сейчас в Шпремберге.

— В Шпремберге! — закричал капитан Харалан, обратившись ко мне. — Едем! Вы мне обещали!

Я растерялся, ибо ни секунды не сомневался в бесполезности поездки.

— Погодите, капитан, — вмешался месье Штепарк, — я с минуты на минуту жду подтверждения этой информации из Шпремберга.

Через полчаса дневальный подал начальнику полиции пакет, доставленный гонцом. Увы, новость не подтвердилась. Мало того, в Шпремберге полагали, что Шториц Рагза не покидал.

Прошло еще два дня. Мира по-прежнему лежала без памяти. Брат казался спокойнее. Я ждал случая поговорить с месье Родерихом об отъезде.

Четырнадцатое июня оказалось более тревожным, чем предыдущие дни. На сей раз власти ощутили неспособность удерживать толпу, распаленную до предела.

Около одиннадцати часов я прогуливался по набережной Баттиани. До моих ушей долетели выкрики:

— Он вернулся!.. Он вернулся!..

Кто он, было ясно. Двое-трое прохожих охотно откликнулись на мои расспросы.

— Только что видели дым над его крышей! — сообщил один.

— Его физиономия мелькнула в окнах бельведера, — заявил другой…

Желая проверить сказанное, я поспешил к бульвару Текей, сомневаясь, что Вильгельм Шториц позволил обнаружить себя.

Новость произвела эффект разорвавшейся бомбы. Тысячи людей плотным кольцом оцепили ненавистный дом, теснились на прилегающих улицах. Полицейские кордоны напрасно пытались сдержать напор прибывающей толпы. Мужчины и женщины требовали смерти негодяю.

Как могла полиция сладить с таким скоплением возмущенного народа, осаждавшего дом столь плотно, что, находись Шториц там, ему не удалось бы незаметно выбраться. Впрочем, если Вильгельма Шторица вправду заметили в окнах бельведера, значит, он был в своей материальной оболочке. Прежде чем он превратится в невидимку, его схватят, и на этот раз ему не уйти от возмездия.

Несмотря на противодействие полиции, толпа ворвалась в дом, круша все на своем пути. Двери и окна повыбивали, разломали и расшвыряли мебель по саду и по двору, разбили вдребезги лабораторную аппаратуру. В цокольном этаже заплясал огонь. Веселое пламя добралось до следующего, столбом взвилось над крышей, рассыпая вокруг золотые искры… Бельведер рухнул в пекло.

Но Вильгельма Шторица не удалось обнаружить.

Пожар вспыхнул в нескольких местах и методично пожирал то, что осталось от дома. Через час на месте усадьбы Шторица дымилось пепелище.

Может, оно и к лучшему, что граждане разорили особняк. Хоть это успокоит народ, и в Рагзе поверят, что преступник, хотя и невидимый, погиб в огне…

Вот первая фраза Вильгельма Шторица, которую мы отчетливо разобрали:

— Мы сможем там обосноваться завтра?…

— Завтра, — ответил невидимый участник беседы, скорее всего слуга Герман, — и никто не узнает, кто мы такие…

— Когда ты вернулся в Рагз?

— Нынче утром.

— Хорошо. А этот дом снят?

— На вымышленную фамилию.

— Ты уверен, что нас не опознают в…

Название города, произнесенное Вильгельмом Шторицем, к великому огорчению, не удалось разобрать. Но из подслушанного разговора следовало, что противник примет материальный облик в скором времени. Почему он так неосторожен? Я предположил, что поддерживать невидимость сверх какого-то срока, может быть, вредно для здоровья. Мне не представилось случая проверить эту гипотезу.

Голоса приблизились вновь. Герман завершал какую-то мысль следующей фразой:

— Полиция Рагза никогда не найдет нас под этими именами…

Полиция Рагза?… Значит, они собирались еще жить здесь?…

Потом звук шагов затих. Это позволило месье Штепарку сказать мне:

— Какой город? Какие имена?… Вот что надо будет узнать.

Я не успел ответить, как собеседники вернулись и остановились в нескольких шагах от нас. Спрашивал Герман:

— Эта поездка в Шпремберг была так необходима?

— Да, там находятся мои запасы. Да к тому же здесь мне нельзя появиться в своем обличье… А там…

— Собираетесь ли вы показаться во плоти?…

— Ну как этого избежать? Никто не станет платить, не видя берущего…

Так вот в чем дело! Шториц попал в ситуацию[171], когда невидимость переставала быть преимуществом. Ему нужны деньги, и, чтобы их раздобыть, он должен стать обыкновенным человеком.

Тем временем Шториц продолжал:

— Я не знаю, как поступить. Эти дурни разрушили мою лабораторию. У меня не осталось ни одного флакона номер два. К счастью, они не нашли тайника в саду, но он завален обломками. Помоги его расчистить.

— Рассчитывайте на меня, — с готовностью отозвался Герман.

— Приходи послезавтра к десяти утра.

— Почему не завтра?

— Завтра у меня другие дела. Я задумал одну штуку, от которой кое-кому не поздоровится! Я не уеду из Рагза, — в голосе Вильгельма Шторица звучали злоба и ярость, — пока сполна не отомщу этой семейке, пока Мира и этот французишка…

Из груди его вырвалось рычание. В этот момент он проходил совсем близко от нас. Достаточно было протянуть руку, чтобы схватить негодяя. Но наше внимание привлекли слова Германа:

— В Рагзе теперь знают о вашей способности превращаться в невидимку, только не знают, как вы это делаете.

— И никогда не узнают! — жестко произнес Вильгельм Шториц. — Нет, Рагзу рано прощаться со мной! Если эти идиоты сожгли мой дом, то неужели полагают, что в огне сгорели и мои секреты?… Дураки! Ну нет! Я еще отомщу. Я не оставлю камня на камне от проклятого города!

Едва прозвучала эта фраза, месье Штепарк, раздвигая с треском ветви, ринулся в направлении голосов. Через мгновение раздался его торжествующий крик:

— Месье Видаль, я поймал одного! Держите другого!

Однако его тут же отшвырнули, и, если бы я не поддержал его, он непременно бы упал на землю.

Я сообразил, что нас могут атаковать в очень невыгодных для нас условиях, ведь мы не видели нападающих. Но ничего не произошло. Иронический смех раздался с левой стороны, и мы услышали звук удаляющихся шагов.

— Эх, — досадовал месье Штепарк, — сорвалось! Но теперь мы знаем, что и невидимки дрожат за свою шкуру!

Негодяи ускользнули от нас, но детектив был даже доволен.

— Мы их непременно арестуем, — разлагольствовал он по пути. — Теперь-то нам известна ахиллесова пята[172] противника. Послезавтра Шториц явится на развалины своего дома. Мы не упустим шанс расправиться с ним.

Распрощавшись с месье Штепарком, я возвратился в особняк и, пока мадам Родерих и Марк не отходили от больной, уединился с доктором. Необходимо было сообщить ему обо всем, что произошло на острове Швендор нынешним вечером.

Я не упустил ни одной детали, включая оптимистические прогнозы начальника полиции. Правда, я не разделял его оптимизма.

Доктор пришел к заключению, что перед лицом новых угроз Вильгельма Шторица необходимость отъезда очевидна. Следовало тайно покинуть город, и чем скорее, тем лучше.

— Я предвижу единственное препятствие: сможет ли ваша дочь перенести дорожные тяготы?… Не слишком ли она слаба?

— Здоровье Миры не изменилось к худшему. Физическое состояние ее вполне удовлетворительно. Поражен только ее рассудок.

— Не переживайте так, он непременно вернется к ней со временем в другой стране, где ей нечего будет бояться, — убежденно заявил я несчастному отцу.

— Дай Бог, — вздохнул доктор. — Не отправится ли наш палач за нами? Вот что не дает мне покоя.

— Думаю, нет, если мы сохраним в секрете наш план.

— Секрет… — безнадежно пробормотал месье Родерих.

Удастся ли, в самом деле, сохранить тайну отъезда от Вильгельма Шторица. Кто мог поручиться, что в этот самый момент он не находится в кабинете и не подслушивает?

Вопрос с отъездом был окончательно решен. Мадам Родерих не возражала. И Марк одобрил этот план. Я не решился рассказать ему о приключении на острове Швендор, мне показалось это излишним. Но капитана Харалана я посвятил в происшедшее. Он также не возражал против замысла путешествия, только спросил:

— Вы, конечно, будете сопровождать брата?

— Могу ли я поступить иначе, ведь он нуждается в моей помощи, как, впрочем, ваша сестра нуждается в вашей…

— Я никуда не поеду, — безапелляционно заявил он.

— Как не поедете?…

— Я должен остаться в Рагзе, пока Шториц здесь. У меня предчувствие, что я прав.

Я не стал спорить:

— Пусть будет по-вашему, капитан!

— Дорогой Видаль, я рассчитываю на вас. Вы замените меня в семье, которая уже стала и вашей. Не так ли?

— Положитесь на меня, — ответил я упрямцу.

Без промедления я занялся подготовкой к отъезду. Первым делом раздобыл две весьма комфортабельные дорожные кареты. Затем посвятил в наши планы месье Штепарка, рассчитывая на его одобрение. И не ошибся.

— Сожалею, что весь город не может последовать вашему примеру, — озабоченно сказал он.

В особняк Родерихов я вернулся к семи вечера и удостоверился, что все готово к отъезду.

В восемь прибыли кареты. Одна для доктора и мадам Родерих с дочерью, другая — для нас с братом. Кареты поедут порознь, чтобы не привлекать особого внимания.

Первая стояла у главного входа. Вторая — перед калиткой в конце сада.

Месье Родерих и Марк поднялись в комнату Миры, чтобы перенести больную в приготовленную для нее постель.

Кровать Миры была пуста. Девушка бесследно исчезла!

Внезапно меня оттолкнула чья-то рука, кто-то невидимый горячо задышал в лицо.

Завязался настоящий рукопашный бой. Кто бы ни была эта невидимая тварь, она уже в наших руках. Мы заставим сказать, где Мира!

Месье Штепарк оказался прав, когда утверждал: если негодяй обладает способностью уничтожать свой зрительный образ, то его материальная сущность сохраняется и обладает физическими параметрами[175] реального тела.

Наконец нам удается крепко схватить мерзавца. Я зажал его руку, лейтенант Армгард — другую. Харалан неистово трясет невидимку за плечи и, как в лихорадке, возбужденно повторяет:

— Где Мира?… Где Мира?… Где Мира?…

Проклятый пруссак отчаянно сопротивляется. Он очень силен. В яростном исступлении он пытается высвободиться.

— Ты скажешь, где Мира?… — рычит капитан, выламывая руки невидимке.

Тот пыхтит, сопит… Наконец мы слышим:

— Никогда! Ни за что!

Судя по хриплому прерывистому голосу, по знакомому тембру, мы не ошиблись: в наших руках действительно Вильгельм Шториц, собственной персоной, правда невидимый!

Каким бы могучим ни был наш враг, но нас трое против одного. Сопротивление бесполезно! Вдруг лейтенанта Армгарда невидимая сила отбрасывает, и он падает на траву. Я чувствую, как меня хватают за ногу, и лечу кувырком, выпустив невидимую руку пленника. Капитан Харалан получает сокрушительный удар в лицо, пошатывается и в ответ ожесточенно лупит по воздуху.

Похоже, Герман пришел на помощь своему хозяину. Я вскакиваю на ноги. Оглушенный лейтенант распростерт на земле, я бросаюсь на помощь капитану. Напрасный труд! Мы держим в своих объятиях друг друга… Шториц удрал!

На опушке зеленого массива появляются люди. Одни проходят через ворота, другие штурмуют стены, третьи возникают из руин дома. Их сотни. Они идут плечо к плечу, тремя рядами. Первый ряд в форме рагзийской полиции, два других — в пехотной форме Военных Границ… В одно мгновенье образуется широкое плотное кольцо из человеческих тел, которое непрерывно сужается.

Теперь мне становятся понятными оптимистические слова месье Штепарка. Осведомленный о планах Шторица, он предпринял соответствующие меры, и виртуозность[176] исполнения вызывает восхищение. Ведь, пробираясь в сад, мы не заметили ни единого человека из многочисленного отряда!

Живое кольцо, в центре которого мы оказались, продолжает сжиматься. Теперь Шторицу не уйти! Он обречен! Его обязательно схватят.

Злодей прекрасно понимает сложившуюся ситуацию — рядом с нами раздается нечеловеческий рев. Когда окончательно пришедший в себя лейтенант Армгард пытается подняться, его саблю внезапно выхватывают из ножен. Невидимая рука угрожающе потрясает ею. Это рука Вильгельма Шторица. Он обезумел от гнева. Раз он не может улизнуть, так он убьет капитана Харалана!

По примеру своего ненавистника капитан тоже хватается за саблю. Начинается дуэль. Сабли многократно скрещиваются, высекая искры. Одну держит офицерская рука, другая сама собой летает в воздухе. Все происходит так быстро, что мы не успеваем вмешаться в молниеносную дуэль.

Вильгельм Шториц отлично умеет обращаться с холодным оружием. Капитан Харалан — не хуже. Он, не переходя в оборону, яростно атакует. И все же, парируя[177] выпад противника, получает легкое ранение в плечо. И стремительно наносит ответный удар. Трава на лужайке внезапно прилегает к земле. Раздается стон.

Совершенно очевидно, что не ветер примял траву, а невидимое человеческое тело, тело Вильгельма Шторица, насквозь пронзенное саблей. Брызнула ярко-красная кровь. И по мере того как уходила жизнь из невидимого тела, оно обретало реальные очертания и при последних смертельных конвульсиях[178] стало видимо целиком в мельчайших деталях. Капитан Харалан бросился к Вильгельму Шторицу:

— Мира? Где Мира, негодяй? Куда ты ее спрятал? Напрасно он кричал и теребил бездыханное тело своего лютого врага. На забрызганной кровью траве лежал труп с искаженным судорогой лицом, широко открытыми ненавидящими глазами, угрожающе сжатыми кулаками — труп зловещей персоны, носившей имя Вильгельма Шторица.

По указанию месье Штепарка остальные флаконы были немедленно уничтожены, пролившаяся из них влага быстро испарилась.

— Что теперь, месье Штепарк? — поинтересовался лейтенант Армгард.

— Я доставлю труп в ратушу, — заявил тот.

— У всех на виду? — удивился я.

— У всех на виду, — подтвердил детектив, — надо, чтобы весь город знал: с негодяем покончено!

— А потом его похоронят, — добавил Армгард.

— Лучше сжечь труп, а прах развеять по ветру. Так поступали с колдунами в средние века.

И месье Штепарк послал за носилками, а сам с большим отрядом полицейских выступил в поход, уводя с собою пленника, который при дневном свете оказался самым обыкновенным старикашкой.

Мы с лейтенантом Армгардом вернулись в особняк Родерихов.

Капитан Харалан пришел раньше нас и уже обо всем рассказал отцу. Мадам Родерих, ввиду ее крайней слабости, решили поберечь и ничего ей не говорить. Ведь гибель Вильгельма Шторица сводила к нулю шансы вернуть дочь.

Марк тоже еще ничего не знал. Его следовало подготовить к трагическому известию.

Услышав новость, брат разразился рыданиями, с уст его сорвались слова, полные укоризны и отчаяния:

— Зачем вы его убили?! Он умер! Он умер, так и не заговорив! Мира!.. Бедняжка моя!.. Я никогда тебя больше не увижу!..

Чем можно было утешить несчастного?

Я все-таки попытался:

— Надежда есть! Слуга Шторица, Герман, арестован и обязательно заговорит! Ему можно предложить денежное вознаграждение, а если это не поможет, у полиции есть особые меры воздействия на непокорных… Пытки развяжут язык… И Мира будет возвращена в семью, к мужу… Она обязательно выздоровеет!

Марк ничего не желал слушать, только твердил, что единственный человек, способный внести ясность в это дело, мертв. Нельзя было убивать Шторица, не вырвав у него тайну.

Я не знал, как успокоить брата. Внезапно нашу беседу прервал сильный шум с улицы. Мы подошли к окну, выходящему на угол бульвара и набережную Баттиани.

Что там еще? Уже ничто не могло нас удивить, даже если бы Вильгельм Шториц воскрес из мертвых!

Оказалось, четверо дюжих полицейских в сопровождении многочисленного эскорта[179] тащили на носилках мертвое тело. Итак, весь Рагз имел возможность воочию убедиться, что Вильгельм Шториц отдал Богу душу и, значит, мрачному периоду тревоги и страха настал конец.

Месье Штепарк захотел продемонстрировать мертвого преступника всему городу. Проследовав по набережной Баттиани, кортеж направился к рынку Коломан, затем — в наиболее оживленные кварталы, а уж после этого двинулся к ратуше.

«Все-таки не стоило проносить труп мимо особняка Родерихов», — с досадой подумал я.

Марк, подойдя к окошку, горестно застонал, увидев окровавленное тело, которому предпочел бы вернуть жизнь, даже ценой собственной.

Толпа неистовствовала! Живого Шторица, попадись он ей, она бы четвертовала. Мертвеца пощадила. Но, как и предполагал начальник полиции, народ возражал против того, чтобы умершего похоронили, как прочих смертных. Люди требовали публичного сожжения трупа, или утопить его в Дунае, который унес бы жалкие останки грозного злодея в бездну Черного моря.

Добрую четверть часа эти вопли и проклятия были слышны в особняке, потом все стихло.

Капитан Харалан заявил, что отправляется в городскую ратушу. Ему хотелось, чтобы Германа допросили немедленно. К нему присоединился лейтенант Армгард.

Я остался с братом. Боже мой! Как тяжко! Бедный юноша, еще совсем недавно счастливый жених, талантливый художник, любимец судьбы, был на грани помешательства. Возбуждение его нарастало. Одна-единственная идея обуяла беднягу: немедленно кинуться на розыски возлюбленной.

— Будешь сопровождать меня, Анри! — умолял он.

Я с трудом уговорил Марка дождаться возвращения капитана Харалана. Тот со своим приятелем появился только к четырем часам. Принесенные новости были неутешительны, хуже и представить трудно.

Допрос Германа не дал никаких результатов. Ему угрожали, просили его, умоляли, сулили золотые горы — все напрасно! Герман стоял на своем — хозяин не посвящал его в свои планы; о похищении слуга ничего не знал и помочь следствию не может, хоть режь на кусочки.

После трех часов интенсивного[180] допроса пришлось признать очевидное: Герман не врал! Мы теряли всякую надежду когда-либо увидеть Миру.

Каким печальным оказался для нас финал этого дня! Подавленные горем, мы сидели молча по углам гостиной. Смеркалось. Слуга принес зажженные лампы. Настенные часы принялись отбивать восемь ударов.

В этот момент распахнулась дверь в галерею. Наверное, ее открыл порыв налетевшего ветра из сада, потому что на пороге никого не было. Поразительно, что дверь сама же и закрылась…

И тогда — о нет, мне никогда не забыть этой сцены! — послышался голос… Не грубый и мерзкий — Шторица, а тихий и нежный, пронизанный радостью, голос нашей любимой потерянной девочки, голос дорогой Миры:

— Марк, и вы, месье Анри, и ты, Харалан, что вы здесь делаете?… Уже пора обедать, я просто умираю от голода!

Да, несомненно это была Мира. Она выздоровела… Девушка спустилась из своей комнаты, как раньше бывало. Но увы! То была невидимая Мира!

Никогда еще простые слова не производили столь ошеломляющего эффекта. Потрясенные, мы не смели пошевелиться, не решаясь заговорить, сделать шаг в ту сторону, откуда прозвучал голос.

Откуда она взялась? Ведь все двери оставались крепко запертыми, никто их не отворял…

Скорее всего — и объяснение загадки не заставило себя ждать — Мира все-таки спустилась из своей комнаты. Значит, в то время как мы считали ее похищенной Шторицем, она даже не поднималась с постели. Целые сутки пролежала в беспамятстве, невидимая. Никому и в голову не пришло искать ее там. Да почему же, в самом деле, никого не осенила такая простая мысль?!

Безусловно, Вильгельм Шториц не мог выкрасть девушку сразу. Он обязательно осуществил бы свой план, если бы сабельный удар капитана Харалана не лишил его навсегда такой возможности.

И вот Мира, к которой вернулся разум, вероятно под воздействием жидкости, которую злодей заставил ее проглотить, Мира, не ведающая о событиях, происшедших после ужасной сцены в кафедральном соборе, — эта Мира была с нами, не подозревающая, какой страшный сюрприз преподнесла ей жестокая судьба.

Марк наконец поднялся с места, разведя руки, намереваясь обнять любимую.

Девушка щебетала, как весенняя пташка:

— Да что с вами! Почему вы мне не отвечаете?… Вы не ожидали меня увидеть? Что здесь, в конце концов, происходит? Где мама? Она не заболела?…

Дверь снова отворилась, и на пороге появился доктор Родерих. Мира бросилась к нему.

— Папа, что случилось? Почему у моего мужа и брата такой странный вид?…

Доктор остолбенел. Он все понял.

Мира обнимала его и все время повторяла:

— Что стряслось?… Маме плохо? Где мама?

— Мама в порядке, дитя мое! — с усилием проговорил доктор. — Она сейчас спустится. Успокойся, детка, успокойся!..

В этот момент Марк нащупал руку девушки и потянул Миру за собой потихоньку, как слепую. Однако не она была слепой, а все мы, которые не могли ее видеть. Брат усадил ее рядышком, гладя по невидимым волосам, целуя невидимые руки.

Теперь она замолкла, испуганная впечатлением, которое произвела, еще не догадываясь о страшном. Марк дрожащим голосом повторял странные для нее слова:

— О Мира, моя дорогая Мира!.. Конечно же это ты… Я чувствую тебя рядом с собою!.. Умоляю тебя, моя любимая, не покидай меня больше!

— Милый Марк! Что с тобой? Ты пугаешь меня! И вы все пугаете меня!.. Папа, ответь в конце концов, что происходит? Какое несчастье случилось?

Марк ощутил, что девушка порывается встать, и мягко удержал ее.

— Нет, нет, дорогая! — успокоил он. — Ничего страшного не случилось. Говори же, говори, не умолкай надолго, радость моя! Я хочу слышать твой голос… Чувствовать, что это ты… моя жена… любимая, ненаглядная и восхитительная Мира…

Мы наблюдали эту сцену как завороженные, затаив дыхание.

Что делать? Единственный человек, который мог бы расколдовать Миру, мертв, и тайна его умерла вместе с ним.

Доброе и милое создание заботилось о том, чтобы не ощущалось никаких изменений в жизни семьи. Долгие часы они с Марком проводили наедине, она ободряла его, утешала, нашептывала сокровенные словечки, так хорошо знакомые всем влюбленным под луной. И еще уверяла молодого мужа, что в один прекрасный день ее несчастье кончится. Была ли и вправду у нее такая надежда?…

Чтобы не причинять боли близким, Мира больше не садилась со всеми за обеденный стол. Но после трапезы она непременно спускалась в гостиную и весело говорила:

— А вот и я, друзья мои!

И больше не расставалась с нами до позднего вечера, когда уходила в свою комнату, пожелав всем спокойной ночи.

Что и говорить, исчезновение Миры произвело в городе сенсацию, но ее появление (в моем словаре нет другого слова) наделало еще больше шуму. Со всех сторон поступали выражения самой искренней симпатии, и визиты в особняк участились.

Мира теперь отказывалась от пеших прогулок по улицам Рагза, избегая недоразумений, сопряженных с ее необычным состоянием. Она выезжала в закрытом экипаже в сопровождении кого-нибудь из домашних. Но чаще сидела в саду в окружении родных, которым была предана всей душой.

Все это время месье Штепарк и губернатор, при моем участии, допрашивали старого Германа. Но ничего полезного для перемены печальных обстоятельств извлечь из него не удалось.

Его уже не спрашивали о похищении мадемуазель Родерих. Допытывались, не знает ли он секрет покойного хозяина — формулу таинственного вещества из пузырька номер два.

Ах, как упрекали мы себя, что действовали неосмотрительно, обнаружив тайник Вильгельма Шторица! Не будь этой прискорбной спешки, мы бы с Мирой повторили то, что сделали для невидимого Германа. Один флакончик загадочной жидкости — и все наши тревоги закончились бы, как кошмарный сон.

Увы, невольное преступление месье Штепарка, которому я способствовал, не делало нам чести!

Словно во искупление вины, мы — каждый со своей стороны — ожесточенно вытрясали из Германа секрет, которым он, безусловно, не обладал. Да в самом деле, был ли хоть один шанс, чтобы малограмотному слуге доверили величайшее открытие сложной химической науки? Да и что невежа мог уразуметь, даже если бы и слышал что-нибудь?

Поскольку против Германа не было выдвинуто обвинений, подлежащих судебному разбирательству, высшие городские власти приняли решение освободить его.

Но судьбе угодно было распорядиться, чтобы бедняга не воспользовался запоздалым милосердием. Утром охранник нашел заключенного в камере мертвым. Экспертиза[181] установила причину смерти: закупорка сосудов.

Испарилась последняя, хотя и очень слабая надежда. Мы поняли, что тайна Вильгельма Шторица навсегда останется тайной.

В бумагах, захваченных во время обыска на бульваре Текей и хранившихся в городской ратуше, не было ничего, кроме туманных формул и рассуждений из области физики и химии, разобраться в которых было решительно невозможно. Вся эта ученая мишура[182] не поможет нам воссоздать дьявольский эликсир[183] Шторица.

Палач Миры вернул себе человеческий облик, лишь истекая кровью от смертельного ранения саблей Харалана. Наверное, и несчастную девушку мы сможем увидеть не раньше, чем на смертном одре.

Утром двадцать четвертого июня мой брат пришел ко мне. Выглядел он гораздо спокойнее, чем обычно.

— Дорогой Анри, я принял твердое решение. Надеюсь, ты его одобришь.

— Не сомневайся, — заверил я, — будь со мною откровенным. Я знаю, что ты разумный порядочный человек.

— Не только разумный, но и любящий, — вздохнул Марк. — Ты знаешь, Анри, Мира пока лишь наполовину моя жена. Для завершения нашей свадьбы не хватает религиозного освящения, ведь церемонию прервали до произнесения необходимых ритуальных[184] слов. Это создает ложную ситуацию, с которой я хочу покончить ради Миры, ради ее семьи. Мы должны обвенчаться.

Я крепко обнял своего брата:

— Понимаю, родной, и не вижу препятствий…

— Если священник и не увидит Миру, — передернул плечами Марк, — то, по крайней мере, услышит от нее, что она согласна назвать меня своим мужем. Не думаю, что это вызовет затруднение для церковных властей.

— Да нет же, милый, — поддержал я юношу, — я убежден, что не вызовет, и беру на себя все хлопоты.

Сначала я обратился к приходскому священнику, настоятелю кафедрального собора, который выполнял обряд венчания, так кощунственно прерванный хулиганом-невидимкой. Почтенный старец ответил, что ситуация уже предварительно изучалась, и архиепископ Рагза вынес благоприятное решение. Хотя невеста и невидима, но жива и здорова, следовательно, способна принять таинства брака. Можно назначать церемонию на ближайшие дни.

Выбрали второе июля.

Накануне Мира повторила мне то, что однажды уже говорила:

— Не забудьте, Анри, это состоится завтра!

Продолжение свадьбы, как и ее начало, проходило в кафедральном соборе Сент-Михай при тех же обстоятельствах, при тех же свидетелях, тех же друзьях и гостях, при том же стечении народа. Допускаю, что острое любопытство подогревало всеобщий интерес к этому необычному венчанию. Безусловно, призраки страха давали о себе знать, ведь прошло еще слишком немного времени… Вильгельм Шториц мертв. Его слуги Германа тоже нет на белом свете. Однако многие горожане беспокоились, не будет ли и эта церемония прервана каким-либо чародейством…

И вот снова жених и невеста перед алтарем. Присутствующие лишены возможности полюбоваться божественной красотой девушки — место невесты кажется пустым.

Но Марк держит невидимую руку Миры на весу и обращен к ней счастливым взволнованным лицом.

Позади молодых разместились прежние свидетели: судья Нейман, капитан Харалан, лейтенант Армгард и я; здесь же месье и мадам Родерихи. Коленопреклоненная бедная мать молит Всевышнего о чуде для своей дочери. Знатные люди города, друзья заполнили большой неф, по бокам несметное множество народу.

Раздается торжественный колокольный звон. На хорах стихают. Появляется настоятель и его свита. Начинается брачная церемония. Хрустальные голоса детской капеллы[185], как ангельское пение, звучат под куполом собора.

Во время процедуры дароприношения присутствующие видят Марка, бережно подводящего невидимую невесту к первой ступени алтаря и так же бережно отводящего ее на место после того, как пожертвование упало в копилку церковного служителя.

Завершив мессу, старый священник спрашивает:

— Мира Родерих, вы здесь?

— Да, я здесь, — звучит звонкий и чистый голос.

Затем обращается к Марку:

— Марк Видаль, согласны ли вы взять в жены присутствующую здесь Миру Родерих?

— Согласен, — отвечает Марк.

— Мира Родерих, согласны ли вы взять в мужья присутствующего здесь Марка Видаля?

— Согласна, — отвечает невеста, и голос ее хорошо слышен всем.

— Марк Видаль и Мира Родерих, — провозглашает святой отец, — объявляю вас соединенными таинствами брака!

После церемонии толпы любопытных спешат занять места по обочинам дороги, по которой проследуют молодожены. Не слышно обычного в таких случаях галдежа, все вытягивают шеи в надежде увидеть хоть что-нибудь. Никто не уступает своего места поближе к дороге, но и в первом ряду быть никому не хочется. С одной стороны, зевак подталкивает неуемное любопытство, с другой — сдерживает суеверный страх.

Молодожены, свидетели и ближайшие друзья, проходя как сквозь строй, между молчаливыми любопытными, направляются в ризницу. Там в книге записей молодые оставляют свои автографы.

Рука, отчетливо выводящая на бумаге имя Миры Видаль никому не видна, и никто никогда ее не увидит. Чуда не произошло!

Пускай же небо продлит это счастье на долгие годы. И пусть никого не постигнут беды, которые нам пришлось пережить. И последнее: пусть никогда не воскреснет зловещая тайна Вильгельма Шторица!