П. Вистенгоф

Москва, как феникс из пепла, воскресающая после целого ряда катастроф и злоключений, разражавшихся над нею, представляет чуть ли не единственный в этом отношении город в мире.

В течение трех десятков лет после пронесшегося над нею урагана 1812 года город усиленно развивался, как в смысле территории и населения, так равным образом и в промышленном отношении.

В 1840 году в Москве уже 35 тысяч жителей, 12 000 домов, около 400 церквей и монастырей, а между прочим, после пожара 1812 года в Москве «остались без перемен только несколько правительственных зданий, и количество полицейских будок, которых как до пожара, так и после было 360; количество рынков, рядов и больших учреждений осталось то же; увеличилось количество каменных казенных домов с 387 на 402 и частных с 2180 до 3261»[1] .

Разрушенные здания и жилища энергично отстраивались вновь. В 1819 году уже лишь более 300 частных домов «стояли не только не отстроенными, но даже не огороженными заборами, а мостовые перед ними – в хаотическом беспорядке»[2] . Впрочем, некоторые из них не были застроены до начала семидесятых годов прошлого столетия. Далее всех были видны руины на Тверской в домах Гурьева, теперь Сазикова, и на Пречистенке в доме Всеволожского, теперь – Военного ведомства[3] .

Быстрота, с которой воскресала спаленная пожаром Москва, как бы свидетельствует о жизнеспособности ее и лишний раз подчеркивает отношение к ней всех русских: она именно и есть то море, в котором «сливаются ручьи всех чувств и стремлений русского народа – может быть, бессознательно, но все же мощно и неудержимо».

«Благодаря этому, после пожара 1812 года и до наших дней, – пишет Вистенгоф, – с каждым годом наружный вид Москвы украшается быстрою постройкою огромных, красивых домов, принадлежавших казне и частным лицам.

Тротуары на многих улицах сделаны из асфальта или дикого камня и не представляют тех затруднений для пешеходов, как это было несколько лет назад; площади везде чисты и украшены фонтанами».

Вообще же дома в Москве строились в один, два и до четырех этажей; последних было очень немного; излюбленная стройка москвичей того времени – в два этажа.

Улицы, во всем разнообразии построек, все же «не имеют никакого особенного отличия друг от друга», и «огромные дома перемешаны часто с небольшими домиками».

«Если это противно принятому плану новейших городов, – замечает современник, – не менее того в Москве, это разнообразие имеет свою хорошую сторону. Вы видите палаты вельможи подле мирной хижины ремесленника, которые не мешают друг другу, у каждого своя архитектура, свой масштаб жизни; ходя по Москве, вы не идете между двумя рядами каменных стен, где затворены одни расчеты и страсти, но встречаете жизнь в каждом домике отдельно.

Холмы, на которых расположена Москва, доставляют удовольствие наблюдателю, раскидывая перед ним чудесные картины; часто, идучи по какой-нибудь кривой извилистой улице, вы вдруг видите себя на вершине горы, под вами расстилается огромный город с его бесчисленными башнями, церквами и высокими колокольнями».

Странно, своеобразно застраивалась Москва. Без определенного плана: где кто сел, там и строился.

И строилась, не признавая никаких правил архитектуры, никаких – в громадном большинства случаев – запросов эстетики.

Белинский [4] следующим образом объясняет эту московскую своеобразность: «Вследствие неизбежного вторжения в Москву европеизма, с одной стороны, и в целости сохранившегося элемента старинной неподвижности, с другой стороны, она вышла каким-то причудливым городом, в котором пестреют и мечутся в глаза перемешанные черты европеизма и азиатизма. Раскинулась и растянулась она на огромное пространство [5]: кажется, куда огромный город. А походите по ней, – и вы увидите, что ее обширности много способствуют длинные, предлинные заборы. Огромных зданий в ней нет; самые большие дома не то, чтобы малы, да и не то, чтобы велики; архитектурным достоинством они не щеголяют. В их архитектуру явно вмешался гений древнего Московского царства, который остался верен своему стремлению к семейному удобству.

Стоит час походить по кривым и косым улицам Москвы, – и вы тотчас же заметите, что это город патриархальной семейственности: дома стоят особняком, почти при каждом есть довольно обширный двор, поросший травою и окруженный службами».

Самый бедный москвич, если он женат, не может обойтись без погреба, и при найме квартиры более заботится о погребе, где будут храниться его съестные припасы, нежели о комнатах, где он будет жить. Нередко у самого бедного москвича, если он женат, любимейшая мечта целой его жизни – когда- нибудь перестать шататься по квартирам и зажить своим домком. И вот, с горем пополам, призвав на помощь родное «авось», он покупает или нанимает на известное число лет пустопорожнее место в каком-нибудь захолустье и лет пять, а иногда и десять строит домишко о трех окнах, покупая материалы то в долг, то по случаю, изворачиваясь так и сяк. И наконец наступает вожделенный день переезда в собственный дом; домишко плох, да зато свой, и притом с двором – стало быть, можно и кур водить, и теленка есть где пасти; но главное, при домишке есть погреб – чего же более?

Таких домишек в Москве сороковых годов было неисчислимое множество, немало их и теперь; они-то и способствуют ее обширности и особенно ее своеобразию.

Эти домишки, по словам Белинского, попадались сплошь да рядом даже на лучших улицах Москвы, между лучшими домами, так же как хорошие (т.е. каменные в два и три этажа) попадались в самых отдаленных и плохих улицах между такими домишками.

В этом отношении Москва представляет из себя нечто единственное в своем роде, и не только в России, но и в Европе вы не найдете похожего на нее, хотя бы только с внешней стороны, города.

И недаром из Европы приезжают любоваться к нам не Петербургом, а именно Москвой.

Главной улицы в Москве нет и никогда не было.

Есть лишь улицы более оживленные, артерии уличной жизни или – по выражению Вистенгофа, «народной деятельности».

Среди них особенно выдающимися в сороковые годы прошлого столетия считались: Тверская – потому, что на ней находился дом московского военного генерал-губернатора; Кузнецкий мост – потому, что это место модных лавок и «косметиков», а также и встречи представителей тогдашнего beau monde’а, где, по замечанию Грибоедова, можно купить слишком многое; Ильинка – потому, что на ней Гостиный двор и Биржа, а следовательно, центр торгово-промышленной жизни.

Вот как описывает Тверскую Белинский: это «кривая и узкая, по горе тянущаяся улица, с небольшою площадкой с одной стороны»; «самый огромный и самый красивый дом» в другой столице являлся бы «весьма скромным со стороны огромности и изящества домом»; «один дом выбежал на несколько шагов на улицу, как будто для того, чтобы посмотреть, что делается на ней, а другой отбежал на несколько шагов назад, как будто из спеси или из скромности, – смотря по наружности; между двумя довольно большими каменными домами скромно и уютно поместился ветхий деревянный домишко и, прислонившись боковыми стенами, стоймя к стенам соседних домов, – кажется, не нарадуется тому, что они не дают ему упасть и, сверх того, защищают его от холода и дождя; подле великолепного модного магазина лепится себе крохотная табачная лавочка, или грязная харчевня, или таковая же пивная». И чувствуется, что «в странном гротеске этой улицы есть своя красота».

Лучшие гостиницы для приезжающих, магазины, кондитерская лавки помещались на Тверской.

Упоминая о множестве красиво отстроенных домов, сооруженных на этой улице, современник не мог не упомянуть о доме военного генерал-губернатора, который в свое время составлял предмет удивления всех, не исключая и приезжих, видавших виды, иностранцев.

На Кузнецком мосту вновь водворились изгнанные во время Отечественной войны иностранцы и вовсю стали торговать модным товаром до драгоценных «косметиков» включительно. Уцелев от пожара, Кузнецкий мост не мог предоставить места для новых построек, но все же на нем вновь выстроена галерея князя Голицына, приютившая под своими сводами ряд лавок и магазинов.

На нем «все то же, за исключением деревянных домишек»; дома каменные с модными магазинами до того миниатюрны, что не свыкшемуся с Москвой жителю другого крупного города, вроде Петербурга, поневоле являлась мысль, «не попал ли он, – Новый Гулливер – в царство Лиллипутов».

С утра до поздней ночи Кузнецкий мост тех времен был запружен экипажами и пешеходами. Это все – «преимущественно один очень чисто одетый народ, потому что московский простолюдин, не имея надобности ни в чем, что продается на Кузнецком мосту, проходит его разве по крайней необходимости».

А продавалось там очень многое – во всяком случае, не меньше, чем теперь.

Лучшее украшение Москвы – круг опоясывающих ее бульваров – вызывал удивление ее посетителей. Обозреватель, «то спускаясь под гору, то подымаясь в гору, видел со всех сторон амфитеатры крыш, перемешанных с зеленью садов: будь при этом вместо церквей минареты, он счел бы себя перенесенным в какой-нибудь восточный город, о котором читал в Шехеразаде.

И, – по заверению Белинского, – это зрелище понравилось бы ему, и он по крайней мере в продолжение весны и лета охотно не стал бы искать столицы и города там, где, в замен этого, есть также живописные ландшафты…»

Многие улицы в Москве состояли преимущественно из «господских домов». Таковы были Тверская, Арбатская, Поварская, Никитская, обе линии по сторонам Тверского и Никитского бульваров.

Вследствие незначительного количества высоких домов с целого ряда холмов, на которых построена Москва, можно было любоваться прекрасными видами, особенно же редкое зрелище открывалось с Воробьевых гор, откуда Москва видна как на ладони.

Вот, как Вистенгоф описывает впечатление, производимое на зрителя, обозревающего вид всей Москвы с Воробьевых гор.

«Москвичи привыкли уже к этим картинам; но для человека, который видит их в первый раз или редко, они доставляют невыразимое наслаждение: взор ваш теряется в громаде огромных зданий, перемешанных с маленькими домиками, над которыми попеременно возвышаются золотые главы соборов и монастырей и высокие шпицы древних московских башен, этих безмолвных свидетелей вековых событий, пронесшихся над славным городом, который, не раз разрушенный коварным мечом врагов, но охраняемый десницею Провидения, всегда с новым блеском восставал из своего пепла и наконец, опустошенный страшным пожаром славного 1812 года, преданный огню и истреблению собственною рукою своих граждан, не хотевших, чтобы любовался им гордый завоеватель, снова роскошно цветет теперь довольный, прекрасный, обновленный щедротами Александра и украшенный Державного волею благопромыслительного Николая?» [6]

Картина уличной жизни в сороковых годах представляется нам в следующем виде.

С наступлением раннего утра в Москве, когда она еще спит глубоким сном, медленно тянутся по улицам возы с дровами; подмосковные мужики везут на рынки овощи и молоко, и первая деятельность проявляется в «калашнях», откуда отправляют на больших, длинных лотках, в симметрическом порядке укладенные калачи и булки; спустя немного времени, появляются на улицах кухарки, потом повара с кульками, понемногу выползают калиберные извозчики, а зимой сонные ваньки, которые нарочно выезжают для поваров; дворники, лениво потягиваясь, выходят с метлами и тачками мести мостовую, водовозы на клячах тянутся к фонтанам, нищие пробираются к заутрени, кучера ведут лошадей в кузни, обычный пьяница направляет путь в кабак; девушка в салопе[1] ^{1} возвращается с ночлега из гостей, овощной купец отворяет лавку и выставляет в дверях кадки с морковью и репой; выбегают мастеровые мальчики с посылками от хозяев, хожалый ^{2} навещает будки. В 8 часов отворяются магазины, выносятся дверные огромные вывески, юристы и стряпчие едут к секретарям поговорить на дому, купец в тележке спешит в ряды, гувернеры везут детей в пансионы, студенты тянутся в университет, мальчики с сумками, дурачась, бегут в училища, доктора едут по больным, приказные чиновники идут к должности, почтальоны разносят письма, капельдинеры отправляются извещать актеров о репетициях, тянутся театральные кареты, месячные извозчики в экипажах спешат на места, и дрожки выезжают к биржам; помещики едут в Опекунский совет и другие присутственные места.

На улицах Москвы появляется множество хорошеньких женщин, которые, не имея гроша в ридикюле, отправляются в город, в надежде и на кредит купца, и на случайную встречу с обязательным знакомым, который из вежливости иногда платит за покупку.

В конце 12-го часа московская мостовая начинает стонать от больших экипажей, несутся парные фаэтоны, пролетки, дрожки, коляски, двуместные и четырехместные кареты; сенаторы едут в Сенат, щеголь и щеголиха едут с целью и без цели на Кузнецкий мост, праздный московский юноша, который почти живет в фаэтоне, рыскает по улицам без всякой надобности, высший и средний круги делают визиты, промотавшийся денди спешит к аферисту для сделок, военные в отпуску и женихи, рисуясь, показываются и перегоняют кареты, где мелькают шляпки.

Наконец в 4-м часу эта живая пестрая толпа умолкает понемногу, и деятельность города засыпает во время обеда; тогда изредка встретите вы на улице пешехода, который идет разве по необходимости, или в знойный летний день лениво пробежит мимо вас дворная собака, свеся на сторону свой язык, или порой как стрела промчится по пустой улице карета московского фешенебля, который всегда и везде опаздывает.

В 7 часов вечера деятельность города оживает снова, и столица является уже более праздная, нежели утром; толпы гуляющих наполняют московские сады и бульвары, дворянство со всех концов города несется в Петровский парк и на дачи, пешеходы и экипажи всякого рода спешат к большому Петровскому театру; множество экипажей сосредоточивается на Дмитровке, на которой линией лежат клубы. Зимою, едва только начинается разъезд у Большого театра, как со всех концов Москвы тянется в несколько рядов бесконечная цепь карет к подъезду Дворянского собрания или на Поварскую, Арбат и Пречистенку, где московские гранды дают балы на славу.

К полуночи деятельность города утихает, но, спустя два часа, она, как пламя угасающего пожара, вспыхивает вновь на короткое время; тут продолжаются разъезды из Собрания и с балов; в это время, избегая штрафа, возвращается нехотя домой всегдашний посетитель клуба; несколько позже тянется длинный ряд бочек, которые перегоняет усталый игрок, дремлющий в своей покойной карете; наконец и эта последняя вспышка деятельности утихает; слышны только протяжные звуки благовеста к заутрени и крики петухов, приветствующих московское утро, начинающееся тою же картиною, которую вы видели в начале главы.

Но в самое то время, когда большой город живет такою светскою, разнообразною жизнью, другая его половина, отделенная лишь небольшою рекою, представляет совершенную противоположность его шумной и разгульной жизни. Житель Замоскворечья (разумеется, исключая некоторых домов, где живут дворяне) уже встает, когда на Арбате и Пречистенке только что ложатся спать, и ложится спать тогда, как по другую сторону реки только что начинается вечер. Там жизнь деятельная и общественная – здесь жизнь частная, спокойная, которая вся заключается в одном маленьком домике и его семейном быте; в длинных, пересекающихся между собою переулках вы не видите почти никакого движения, и редко прогремит там щегольская карета, на которую почти всегда высовываются из окон.

Описав кратко наружную деятельность Москвы, нельзя не упомянуть, что многие ошибочно говорят и пишут, будто Москва не представляет той деятельной жизни, какую встречаем в других европейских городах; Вистенгоф утвердительно говорит, что это несправедливо; невозможно, чтобы 350 ООО человек делового, промышленного и праздного народа, где перемешаны богатые и бедные, ленивые и трудолюбивые, умные и глупые, хитрые и простачки, жили без необходимой для каждого из них деятельности, но эта деятельность не представляется столь резко и в таком объеме, в каком она действительно существует, по следующим причинам: 1) непомерная, сравнительно с населением, обширность города, который, так сказать, разбросан на холмах, множество кривых улиц и переулков скрывают общую деятельность; 2) в Москве, относительно к народонаселению, очень мало пешеходов в сравнении с другими большими городами, следовательно: езда в экипаже, будучи сама по себе быстрее ходьбы, есть главная причина, что вы редко встречаете на московских улицах сгустившиеся толпы народа; 3) самые места, на которых сосредоточивается в Москве общая деятельность, имеют множество прилегающих к себе улиц и находятся не в одном месте. Например: почему в Петербурге так многолюден Невский проспект? Потому что он и является местом для гулянья, он и неизбежный путь чиновника в свое министерство и всякого, кому есть надобность в какое бы то ни было присутственное место; на нем Гостиный двор, галантерейные лавки, магазины и гостиницы, он почти неизбежный путь на набережную и к пароходам; тогда как в Москве к Гостиному двору прилегает множество особенных улиц, к Кузнецкому мосту и того более, к губернским присутственным местам, кроме улиц, ведут Кремлевский сад и бульвары около стены Китай-города. Следовательно, вся толпа деятельного народонаселения сбирается на различные точки своего действия совершенно различными путями, и потому, разделяясь на части, естественно, не представляет взгляду того общего, живого движения народной деятельности, какое существует на самом деле.

Москва – сердце России – была когда-то центром духовной и религиозной жизни. Поэтому нигде нет такого грандиозного количества церквей и монастырей. Нигде торжественные церковные праздники не сопровождаются такою пышностью и великолепием, как в Москве, в которой красуются в небесах церковные купола и так стройно раздается церковный звон колоколов, где почиют почитаемые православными мощи праведников, где находятся огромный собор духовенства и такое множество жителей, исповедующих одну веру.

«Надобно быть очевидцем, – говорит Вистенгоф, – чтобы удостовериться, какое чудное, неизъяснимо-высокое впечатление на душу делают крестные ходы в Москве, совершаемые в установленные праздники.

Станьте на Красной площади, на которую смотрит Кремль с своих гордых башен; вы увидите, как предшествуемое жандармами, усердное наше купечество выносит из Спасских ворот большие местные образа и чудотворные иконы – эти архистратиги Москвы, к которым всегда с верою прибегают ее жители, моля о защите от тяжкого глада, недуга и меча неприятельского. За ними видите вы полки духовенства, облеченные в золотые ризы, а в конце шествия – знаменитого архипастыря, осененного хоругвями, сопровождаемого стройными кликами огромного синодального хора; прибавьте к этому: пеструю, разнообразную толпу народа, свято хранящего веру своих предков, который, как море, выступившее из берегов, покрывает собою всю обширную площадь и в благоговейном смирении с обнаженными главами провожает святое шествие; раздается радостный звон колоколов во всех церквах, заглушаемый по временам торжественным гулом большого колокола на Иване Великом.

Я видел иностранцев, которых религия слишком различествовала от нашей, но при виде одного из таких ходов они молились и плакали от умиления, а после долго от души благодарили меня за то, что я уговорил их идти со мной в ход, доставил им такое высокое наслаждение. Так великое, святое познается человеком уже по одному природному пробуждению души, если она только не развратна», – восторженно заявляет Вистенгоф.

Московские жители прослыли гостеприимством, откровенностью, услужливостью, добротой; они легко знакомятся, щедры и вообще любят рассеянный и просторный образ жизни, – такова общая характеристика, данная современником.

Дворянство разделяет Вистенгоф на высшее и среднее. С того времени, как Петербург сделался постоянным местопребыванием Двора, аристократы постепенно стали переселяться в Петербург, куда их призывали государственная служба и светские удовольствия, но число их зато пополнилось мнимыми аристократами.

«Вот почему аристократия в Москве сороковых годов разделяется: на настоящую и мнимую. Настоящую аристократию составляют высшие государственные сановники с их семействами и не служащее дворяне, которые посредством отличного образования, древней знаменитости своего рода и огромного состояния, так сказать, слились в одно общество с первыми».

Настоящее аристократы ведут образ жизни тот же самый, какой ведут подобные им люди в других просвещенных городах Европы; если аристократ на службе, то большая половина времени посвящена занятиям, сопряженным с его должностью; если же он не служит, то, живя в Москве, весело проводит время в своем приятном и неприступном для других людей круге.

Женщины высшего общества отлично образованы, увлекательны своею любезностью и тонким познанием светской жизни, многие из них дипломатки, с особенным удовольствием читают о парламентских прениях в Лондоне и речи французских пэров и министров; получают множество иностранных газет, журналов, а преимущественно любят французскую литературу; пожилые и немного поотсталые предпочитают легкое русское чтение и преферансы.

Девицы получают блестящее воспитание и служат украшением московских обществ. Они также читают лучшие произведения русских и иностранных писателей и следят за современным просвещением как в России, так и других государствах.

В своем семейном кругу они занимаются рисованием, музыкою и пением; по благородному стремлению облегчать участь бедных они устраивают в пользу их базары, где продают свои рукоделья или учреждают благородные концерты, которые украшают своими часто блестящими талантами.

Иногда, в порыве человеколюбия, и самому почтенному аристократу приходит блажь притвориться меломаном; он улаживает концерт аматеров ^{3}, хватается за виолончель, контрабас или какой-нибудь другой инструмент и садится на переднем плане; но тут он часто украшает оркестр не талантом, а собственно своею важною, аристократическою физиономиею и благородным стремлением помочь несчастным.

Московский вельможа всегда большой хлебосол, совсем не горд в обществе, щедр, ласков и чрезвычайно внимателен ко всем посещающим его дом. Из любви к просвещению он делает чертоги свои доступными для образованных литераторов, ученых и известнейших артистов. Часто доступ в общество аристократа не представляет большого затруднения для молодого человека самого небогатого состояния, если он только превосходно образован.

Впрочем, во время зимних балов стоит только порядочному молодому человеку быть представленным в один из домов высшего общества, и если он там, как говорится, не ударил лицом в грязь, в особенности же если не будет изъявлять никаких притязаний на руку дочери хозяина, то его будут приглашать всюду, не заботясь, как иногда бывает, о том: из каких он и что у него.

Молодые люди – не многие остаются в Москве, они большею частию спешат на службу в Петербург, их влечет надежда на блистательное поприще по военной и дипломатической части.

Мнимые аристократы – это не что иное, как отломок среднего круга дворян, отставший от сего последнего и не приставший к высшему кругу; мнимую аристократию иногда составляют: некоторые семейства дворян не совсем значительных, но удачно при разных благоприятных обстоятельствах достигших на службе до порядочного чина и составивших себе порядочное благоприобретенное имение; люди, не достигшие до большого чина, но имеющие, как говорят, средний изрядный чинок и занимающие такие места, что часто бывают необходимы самим аристократам; люди, находящиеся в отставке с самым крошечным чином, имеющие при значительном количестве душ еще значительнейшее количество долгов и одаренные от природы счастливою способностью воображать, что все, что ни есть лучшего и высокого на свете, это все они.

Мнимые аристократы несравненно более горды, чем настоящие: у них честолюбие играет главную роль, и, чтобы удовлетворить ему, они, что называется, лезут вон из кожи.

Они дают зимою блистательные балы, устраивают катанья и пикники, а летом праздники на дачах; смотрят с видом покровительства на всех, даже на тех, которые его не ищут, делают добро для того только, чтоб им удивлялись и завидовали.

В обществе режут глаз их принужденность и натяжка, в доме как мебель, так хозяин и гости не на своих местах.

Дамы и девушки – жеманны, горды, иные притворно не произносят буквы р (грассируют), делают какие-то странные, сладострастно-томные глазки, неискусно притворяются близорукими, восхищаются произведениями французской литературы, не понимая хорошенько не только французской литературы, но даже не зная правильно своего природного языка; толкуют о заграничной жизни, зная ее очень плохо, по наслышке, гонят все русское, не хвалят Москву, где живут спокон века, все, что не они, – то худо, тогда как худое всего скорее может быть там, где они.

Старухи обыкновенно играют в карты и злословят.

Беда милой, образованной девушке, которая им чем-нибудь не угодит или которой по уму и красоте общество оказывает более внимания, чем их племянницам и дочкам, часто несносным своими пошлыми выходками и избитыми фразами парижских гостиных; горе жениху, на которого они взъедятся, они непременно расстроят свадьбу; от них все новости и сплетни; они желчны и сердиты от того, что чувствуют свою ничтожность в обществе, и со всеми этими качествами часто удивительно как богомольны.

Молодые люди этого круга большею частью фаты ^{4} , самые злейшие, безалаберные европейцы, необузданные, бессовестные львы, каких только видел свет Божий от Адама до нашего времени. Главная их цель: блистать в обществе своею не всегда занимательною наружностью, сомнительною любезностью, модным фраком, в котором всегда стараются перехитрить существующую моду для того, чтоб быть более заметными. Они-то имеют «странное поползновение к отращиванию незаконных усов и бороды, а иногда каких-то песиков». Говорят и судят обо всем, часто ни в чем не имея никакого толку и понятия, добиваются, чтобы, ничего не делая, попасть в камер-юнкеры или схватить крестик, всегда показывают вид, что им все надоело и они все видели, между тем как они ничего не видали, а занимают их сущие пустяки – именно то, чтоб ими занимались.

Иные из них нестерпимые педанты, пишут даже стихи и пробираются в литераторы; в этом-то классе людей являются: никем непонятые поэты, люди, которых не сумели оценить на поприще гражданской службы, расстроившиеся спекулянты, рано промотавшееся моты, несчастно-влюбленные, глупые от рождения. Некоторые из них, окружив себя громадами книг в кабинетах, занимаются следующими предметами: старинным вопросом о начале всех начал, определением, утратилась ли какая-нибудь часть вечности от существования ее в природе, что вероятнее: и immermarende nichts или immer marende ailes, есть ли возможность превращения всего в ничто, добродетель и зло суть ли только одни условия или они нам предписаны законом естественным, есть ли возможность чтоб не существовало прошедшее, может ли существовать мысль отдельно от тела и т.п., от чего кружится голова, портится мозг, теряется рассудок; или, углубляясь в пружины политики иностранных держав, они, не зная истории своего отечества, следят без всякой нужды и цели за тем, что сделали доброго Кабрера ^{5} и китайцы с англичанами; занимаются разысканием законов, которыми управлялись допотопные государства, исследованием состояния шелковых фабрик во время царствования Семирамиды или генеалогиею всех китайских мандаринов ^{6} .

Средний круг – самый обширнейший; он имел от себя множество отростков и самых мельчайших подразделений, едва заметных без особенного пристального наблюдения; самое же замечательное подразделение заключается в езде по городу четверкою или парой.

Здесь нет той натяжки и принужденности, как в мнимых аристократах; гостеприимство и радушие хозяина часто неподдельны, нет напыщенности и гордости, делающих общество несносным; здесь главную роль играло маленькое простительное женское кокетство.

Молодые люди – служащие или в отставке, а из военных, причисленные к армейским полкам и живущие в Москве по отпускам.

В каждой гостиной среднего круга вы найдете рояль или фортепьяно, разное женское рукоделье и книги.

Девушки играют и поют, смотря по тому, к какому отростку принадлежала их гостиная. В одной разыгрывают вариации Моцарта и Россини, в другой повторяют мотивы из опер: «Роберта», «Цампы», «Фенеллы», «Капулетти и Монтекки» и т.д., в иных гостиных музыка ограничивается наигрыванием разного рода вальсов и качучи, или весьма невинно поется: «Ах, подруженьки, как грустно, целый век жить взаперти», кончаемое обыкновенно: «Уж как веет ветерок»; а в иных дошли еще только до романсов: «Талисмана», «Голосистого соловья» и удалой «Тройки».

Дамы и девушки среднего общества также занимаются чтением французских романов, но они предпочитают русские книги. Они очень любят повести, печатаемые в «Библиотеке для чтения», стихи Пушкина, сочинения Марлинского и Лермонтова, некоторые московские романы: «Ледяной дом», «Милославский», «Никлас медвежья лапа» и другие.

Молодые люди, не получающие от родителей лишних денег, стремятся сблизиться с аристократическими юношами. Зимою последние усердно ищут случая, чтобы попасть к какому-нибудь вельможе на бал, о котором в Москве начинают поговаривать за неделю. Если юноша достигает своего желания, то немедленно сообщает о том знакомым и старается, чтоб ему завидовали; наконец настает вожделенный день – и он едет на бал. Но что же? Он встречает там общество ему незнакомое, хозяин хотя и протянул ему ласково руку, но это было так рассеянно, что вельможа не заметил ни его пестрых чулок, ни натянутых ловко на руки перчаток, ни даже щегольской булавочки.

Молодой человек, часто развязный в своем круге, наперерыв делающий комплименты дамам – и их, можно сказать, любимец, – на этом балу чувствует в себе какую-то неловкость; женщины ему кажутся гордыми и неприступными; он наводит на них лорнет свой, а они не смотрят; он им выставит то ногу в клетчатом чулке, то протянет руку в чистой, узкой перчатке, но его все не примечают.

Наконец он идет в гостиную, охорашивается там и входит снова в залу; опять все то же невнимание.

Эта страсть пробираться в высшее общество и подделываться под жизнь богатых и знатных людей имеет влияние более, нежели может показаться сначала, на всю жизнь многих молодых людей. Человек невысокого происхождения, без больших средств, по мнению благомыслящей части общества сороковых годов, должен службою протаптывать себе дорогу в обществе и не раз испытать горькое чувство обиды.

И сколько молодых людей испытало не раз самые страдальческие терзания самолюбия, когда, подъехав к богато освещенному крыльцу вельможи на флегматичном ваньке, они с досадою торопливо вылезали из неуклюжих саней, в которых как-то назло, всегда застрянут калоши, а в самое это время въезжала на двор карета щеголя, и форейтор-забияка кричал во все горло неповоротливому извозчику: «отъезжай прочь, погонялка, раздавлю»; или когда, приехав на бал, они возились в тесной, заваленной шубами и лакеями передней, где швейцар лениво снимал с них теплые сапоги, а они отряхали со своей шляпы хлопья снега, приводя в порядок взбуровленную вьюгой прическу; между тем счастливый богач, гордо сбросив плащ своему усатому гайдуку, влетал спокойный и веселый в залу. Если всмотреться внимательно в лица людей на балу, то можно тотчас угадать, кто из них приехал туда в карете, кто в санях с завивною пристяжкою и кто на погонялке.

Девушки, «по своему нежному полу», не имели, конечно, той свободы, как мужчины, и потому они посещали то общество, куда их везли родители; но в них зато преобладало другое желание, впрочем, позволительное желание: выйти поскорее замуж и выйти повыгоднее. Выгоды эти состояли, по разумению дочек: чтоб жених нравился и был богат или хоть по крайней мере чтоб нравился; по разумению матушек: чтоб он был непротивен, да богат; по разумению злых теток, бабок и опекунов: чтоб был хоть и противен, но только богат, да не просил бы приданого. Каждое из этих лиц прибегает к тем мерам, которые оно по своему соображению найдет необходимыми, чтобы пристроить свою дочку, племянницу или внучку – иногда ребенка, едва вышедшего из пансиона, которая еще ничего и не понимает, а иногда такую взрослую, что уж, с позволения сказать, понимает все.

Часто случаются препечальные свадьбы; причиною тому: взаимные ошибки; женихи наезжают в Москву со всех концов России, здесь и статские и военные, сухопутные и морские, всякие женихи, какие вам угодно.

Все они думают, что в Москве богатые невесты нипочем, что они здесь спеют, как на грядах ягоды, и что 400 душ чистого имения взять за московскою невестою – сущая безделица. Матушки также в свою очередь думают: «Моя дочь красавица, я ее отдам без приданого, мне надобно еще Ванюшу содержать в кирасирах»; а у иной если нет Ванюши, и рада бы что дать за дочерью, но все заложено и перезаложено, а батюшка изволит забавляться по вечерам в клубе, – тут иногда не до приданого.

Что же тут делают? Обыкновенно живут как можно роскошнее, сверх своего состояния; дают вечера, обеды и балы, иногда даже большие балы. Случалось, впрочем, что вечера не приносили большого убытка хозяину, а, напротив, доставляли ему выгоды; на этих вечерах гостей обыкновенно потчевали теплою водою с сахаром, имеющею признаки чая, домашним лимонадом и аршадом; ужинать подавали в 6-м часу, до которого оставались самые терпеливые из поручиков и студентов, а на деньги, вырученные во время этих вечеров за карты, шили людям верхнее платье и сапоги.

А что же делали женихи? Они также часто щеголяли с заложенными имениями, до поры до времени разыгрывали из себя богачей, наконец, влюблялись и сватались. Они рассуждали: «Вот постой, возьму приданое и поеду на жениной шее»; а там в свою очередь, обещая, что «даем столько-то и еще подмосковную после свадьбы, с лесами и различными угодьями», – думают: «ну женишься, сам богат, на своих подождешь»; наконец уладили свадьбу: смотришь, муж за женою взял только одни тряпки да несколько серег; деревня ее в залоге, и в неурожаи надо еще кормить крестьян, да платить проценты; а у мужа, своего, – просто ни кола ни двора. Пройдет год, жена живет в заложенной деревне, муж бьет баклуши в Москве, или жена франтит, черт знает на какие деньги, в Москве, а муж убрался на Кавказ с горя резаться с черкесами.

Если бывали, так сказать, обстоятельные браки, это когда человек, занимающий довольно значительное место, отдавал свою дочку за степенного человека, никогда не метившего в аристократы, который, смотришь, и начнет понемногу возвышаться: вдруг дадут должность, там другую, а наконец и крестик; явятся хорошенькие лошадки, каретка, хорошо убранный домик, – живут себе припеваючи.

Красавицы часто про степенных женихов говорили, что будто они дряни, или mauvais genre, а они-то самые лучшие женихи на белом свете, – замечает Вистенгоф, столь наглядно описавший матримониальные тенденции, пробуждаемые в его современниках Москвою.

Московское купечество и по сей день составляет особенный класс людей в городе, хотя резкие грани стерты временем и культурой.

Образование его уже в сороковые годы приметным образом подвинулось вперед; но оно еще оставалось совершенно неподвижным между раскольниками, которых в Москве, со включением мещан, считалось тогда около 12 000 человек.

По Вистенгофу, три рода купцов в Москве: один носит бороду, другой ее бреет, а третий только подстригает.

Высшая степень образования в купце подразумевается тогда, когда он бреет бороду; низшая – когда он ее носит, да еще занимается ею и гордится, оказывая явное негодование обритым; подстригающие составляют переход от последних к первым.

Само собою разумеется, что часто борода бывает так умна и знает так хорошо коммерческие обороты, что проведет десять обритых подбородков.

Купцы, носящие бороды, ходят обыкновенно в так называемом русском платье; но некоторые из них, решившись одеться по-немецки, все еще никак не могут расстаться с бородою.

Эти люди представляют разительную бесхарактерность в своей одежде; например: они при густой, окладистой бороде, носят на курчавой голове маленькую с козырьком фуражку, короткий двубортный сюртук и длинные сапоги сверх исподнего платья. На это одеяние в непогоду надевается с большим воротником синяя шинель, иногда маленькая альмавива ^{7} или самый коротенький плащ.

В сороковые годы большая часть купцов разрешает своим детям уничтожение бороды. Между купеческими детьми есть и такие, которые, уничтожив ее или не дав разрастись на себе русской купеческой бороде, имеют уже поползновение к отращению коротенькой бороды иностранной, называя ее алажен-франсе. Замечательно, что купцы, имеющие русские бороды, смеются более других над иностранными бородками; иные даже их ненавидят и сильно преследуют на детях.

Однажды купец, давая наставление сыну, говорил: «Ты у меня не шали и не блажи, я тебе дам мотать; ты у меня или носи бороду, или обрей ее совсем, а эту стрикулисную бородку я у тебя выщиплю да прокляну, а денег не дам тебе ни гроша, хоть репку пой». Вот как рассуждали отцы купеческие. При таких взглядах едва ли у кого хватало смелости подражать европейцам.

Московские купцы богомольны, держат строго посты и живут большею частью скромно в своих семействах.

Они очень любят хорошие барыши от торговли, чай, пиво, меды, при оказии шампанское, а преимущественно лошадей и дородных своих жен.

Жены не щадят белил и румян для того, чтобы приправить личико; они любят, уважают и боятся мужей своих, большею частью сидят дома, занимаются хозяйством, а в свободное от занятий время забавляются грызением орехов, кушаньем разного рода вареньев, мармелада, моченых яблок с брусникою, употреблением разных домашних наливочек, пива и производят чрезвычайно обильное распивание чаев. Они большею частью дамы полновесные, с лицами круглыми, бело-синими; у них руки толстые, ноги жирные, губы пухлые, зубы черные. Жена ходит по-русскому в платке, когда муж с бородою, и в чепце или шляпке, когда муж бороду бреет, или даже и тогда, когда он ее только подстригает.

Дочек учат русской грамоте, иных даже французскому наречию и приседать – что значит танцевать. Есть купеческие дочки премиленькие собою и во многих семействах французский язык и танцы уже в сороковые годы сделались необходимостью.

Купеческие сыновья отличаются своим повиновением родителям, но заметно, что бреющие бороду и говорящие по- французски имеют более других наклонность к мотовству, праздношатанию и разным шалостям. Многие из них стремятся в дворяне и для того вступают в военную службу или, поступая в университет, идут потом по гражданской части.

Купеческие дети очень скромных, но зажиточных родителей, иногда отличаются своим неистовством на московских загородных гуляньях, где в кругу гуляк, с бокалами шампанского они присушиваются к диким песням московских цыган; к ним присоединяются дети мелких торговцев, иногда сидельцы, и часто барыши, приобретенные в течение нескольких месяцев, уничтожаются при одной жестокой попойке.

Купец, торгующий в рядах, редко видит свое семейство. Он там почти целый день; обедает обыкновенно на Ильинке в Троицком, Угольном и т.п., является домой уже вечером, ужинает рано и, сотворив молитву, ложится спать. В воскресенье или праздничный день все семейство в четырехместной коляске, запряженной парою больших, дородных лошадей, отправляется к обедне, потом обедает, а в вечерне едет куда- нибудь в рощу, опять в той же коляске, в которой в это время уложены: самовар, чайные чашки, водка, разные вина и порядочный запас сытного русского ужина, копченая ветчина, разного рода колбасы, большая кулебяка, добрая нога телятины и сладкий пирог.

Купец на гулянье с семьею тих, как рыба, и кроток, как мокрая курица; покупает детям апельсины, грецкие орехи и вяземские пряники, наконец, покушают еще в последний раз и едут домой. Если купец провел весело время и погулял, то он приказывает кучеру к коляске приткнуть березки и дорогою вместе с супругою попевает песенки, а если за городом не было большой интермедии ^{8} , то возвращается домой, хоть и с березками, но без песен.

Осенью и зимою купец в воскресенье и бенефисы везет свое семейство в театр и берет, смотря по состоянию, бельэтаж или другие ложи высшего разряда. При выборе пьесы он заботится, чтоб это была какая-нибудь ужасная, пользительная трагедия или другая какая-нибудь штука, только понятливая и разговорная, в коей бы можно было видеть руководство к различным курьезным чувствиям.

Он не любит опер, потому что за музыкою не разбирает слов арии;

«и что тут глядеть, – говорит он, – поют словно не по-русски, да при том и натуры тут не предвидится, поет, умирая, в любви ответа просит и письмецо читает, а все поет; такая дичь и сумбурщина». Он также не любит балетов, потому что: «в них ахтеры словно немые и до многого в их сентенцих не доберешься, да при том-с, ведь и скандал велик; не годится, больно не годится для дочек глядеть, как иной-то выше головы ноги таращит или как иная, словно оводом вертится и как бесенок ногами виляет, так что того и гляди посрамит себя окаянная и великую конфузию всем причинить может» [1] .

Но несмотря на такие размышления, есть немного опер и балетов, посещаемых купцами охотно по их великолепной обстановке. Купец день именин своих и жены, если только живет с нею ладно, дает закуски, обеды, а иногда и роскошные балы; на балах музыка обыкновенно бывает с литаврам; за ужином играют русские песни, а в то время, когда пьют здоровье, бьют туши.

«На прошедшей неделе, Степан Исаич, помнится мне, были мы в представлении. Превосходно-с было, пространный балет давали; Санковская-с, это обстоятельная художественная ахтриса. Вот изволите ли видеть, она лишь у Турка в плену сидит и тот приказывает ей пред собою плясать; вот она начинает плясать, чтоб его задобрить, и долго пред ним отлично своими ногами артикул мечет; то вот так и согнется в дугу, думаешь, так совсем упадет и грянется о землю, ан не тут- то было; вдруг как вскочит да станет на один мизинчик правой ноги, а левую-то деликатно приподнимет да и начнет ею трясти, а потом дрягать с удивительным акуратесом, а после возьмет да как завертится… все шибче, шибче, наконец, ну просто, словно кубарь, и вдруг, смотришь, – остановилась, сложила себе руки на груди и глядит на всех, да еще ухмыляется и хохочет, как будто ни в чем не бывало; а за то народ-то, народ… уж он ей и хлопает, и топает, и кричит фора, фора, то есть по-нашему хорошо, дескать, много довольны. Право, что за диковинная вещь, канальство! Кажись, такая маленькая, еще молоденькая, а как она до такой галантерейности проникла. А на днях еще видели оперное пение, так чудо и сколько превратностей, вы не поверите: ну просто чудо-юдо! Представляют, как мертвецы оживут да и начнут плясать по ночам; но только что расплясались, вдруг глядь, ан черти-то их цап-царап, и они опять в аду». Само собою разумеется, что при таких понятиях о театральном представлении рассказывающий имеет бороду, которую он при сем случае и поглаживает.

Во все время бала гости сохраняют какую-то чинную важность; молодые танцуют, пожилые играют в мушку, пикет и бостон. Пожилые дамы и нетанцующие сидят около десерта, расставленного на столах в гостиных и уничтожают его с прилежанием, большею частию молча или при разговорах отрывистых, утвердительных и отрицательных знаках своих головок, сияющих в это время жемчугами и бриллиантами. За ужином гости, обыкновенно понуждаемые радушным хозяином, пьют много, очень много за его здоровье; тут важность и принужденность исчезают, и уже разъезжаются домой не как с бала, а как с простой попойки, а иные даже вынужденными остаются ночевать.

Иногда бывает, в особенности на свадебных пирах, что при возглашении здоровья гости за ужином перебьют всю посуду, а сами пойдут вприсядку; но это нисколько не ставится им в конфузию, напротив, вменяется в доброжелательство к хозяину и означает, что они довольны угощением. Свадьбы совершаются большею частию по выбору родителей, которые руководствуются в этом случае расчетами по торговле, и молодая купеческая дочка в Москве редко осмеливается мечтать о своем суженом, если он ей не назначен волею родителя.

Вы видели купца в его семействе, в театре и на прогулке, теперь ступайте за ним в Ряды и Гостиный двор. Там все его чувства занимает одна мысль: продать товар лицом и взять за него столько прибыли, сколько это будет возможно. Я часто любил шататься по Рядам без цели, от скуки, – признается Вистенгоф, – купцы, бывало, так привыкли, что я ничего не покупал, а только ротозейничал, что мне никто не кричал: пожалуйте-с, почтеннейший господин, что покупаете-с? Но зато я любовался, как они досаждали своим криком другим. Впрочем, я не соглашусь, чтоб подобное обыкновение приглашать было совершенно не нужное, если бы оно не делалось прямо в ухо, иногда даже как будто с намерением надоедать.

Часто придешь в город и во множестве покупок забудешь необходимую вещь, но вдруг услышишь номенклатуру предметов: булавки, шпильки, иголки, помада, духи, вакса, сахар, чай, обстоятельные лакейские шинели, фундаментальные шляпы, солидные браслеты, нарядные сапоги, сентиментальные колечки, помочи (подтяжки), перчатки, восхитительная кисея, презентабельные ленты, субтильные хомуты, интересное пике, немецкие платки, бор де суа (шелковые чулки), бархат венецианский, разные авантажные галантерейные вещи, сыр голландский, мыло казанское и в заключение: пожалуйте-с, почтенный, у нас покупали. Смотришь, иногда в поименованных предметах попадется вещь, о которой совсем забыл, но которая необходима. Эти приглашения, повторяю, были бы очень терпимы, если бы производились не таким часто раздирающим душу, пронзительным голосом.

Я замечал, что нигде не кричат с таким диким самоотверженьем, как в шляпном ряду, там прохожего иногда тащат насильно в лавку. Всех скромнее – в ножевой линии; тут хотя и закликают, но человечески; потому что купцы часто засматриваются на хорошеньких женщин, беспрестанно роющихся и отыскивающих что-нибудь в маленьких шкапчиках [1] .

В то время, когда в Рядах происходят описанные мною объявления продающихся товаров (эти объявления часто заглушаются криком еще более неистовым), вдруг неожиданно пролетит мимо вас, как угорелый, верзила с большим лотком на голове и отрывисто прокричит что-то во все горло. Я сколько ни бился, никак не мог разобрать, что эти люди кричат, – а какой товар покрыт сальною тряпкою, то отгадать не было никакой возможности. Наконец я решился становить одного из верзил; «что ты продаешь?» – спросил я его; он что-то прокричал скорее обыкновенного и побежал своею дорогою; от купцов уже узнал я, что это – ноги бараньи или свежая баранина, разносимая для их завтрака. Но кроме крика купцов, если что делает путешествие по Рядам несносным, это шалости мальчиков, находящихся при лавках, которые беспрестанно возятся средь дороги, так что того гляди, собьют вас с ног, и множество нищих, решительно мешающих рассчитываться; сверх того удивительное неудобство для ходьбы представляет худо вымощенный пол в самых Рядах, где камни часто бывают разделены большими ямами, так что если немного зазеваешься, то легко можно свихнуть себе ногу; темнота, существующая во всех внутренних Рядах, почти лишает возможности различать цвета, в особенности когда купец умышленно старается вам заслонить свет для того, чтоб в тени товар его, как и многие вещи на свете, имел больше эффекта.

Порядочный купец вас не обочтет, не обмеряет и не обманет ценою; беспорядочный же – только развесьте уши, так обкарнает и продаст такой сентиментальный товар, что вы и дома не скажетесь.

Проторговавшийся каким-нибудь случаем купец убежищем для всего рассеяния от тяжелых горестей здешней жизни, обыкновенно избирает Марьину рощу, где он уже с неистовством предается музыке, пению и поглощению разного рода дешевых горячительных напитков.

[1] Вот что рассказывает купец о балете своему шурину, который приехал в Москву по делам из Симбирска и остановился у него погостить.

[2] Купцы, продавая им товары, берут барыши, а между тем строят куры ^{9} , иногда даже справляются о местожительстве хорошеньких покупательниц, говоря в таком случае с приятною улыбочкою и приподнятием шляпы: «сделайте ваше одолжение, осмелюсь сделать вопрос, милостивая государыня, где изволить жить ваша особа?» «На что же вам?» – спрашивает часто обрадованная милостивая государыня. «С делайте ваше одолжение-с, за особенное удовольствие себе сосчитаем с почтением товар на дом доставить, сделайте ваше одолжение-с!» Иногда особы, к которым обращены бывают эти речи, знают, что купец преполезный член общества есть, и не скрывают своих квартир; часто покупка тесемочек доставляет самые приятные и прочные знакомства.

С ноября месяца до самого Великого поста в высшем и среднем круге московского дворянства давались вечера и балы. Балы у аристократов иногда бывали так роскошны и великолепны, что могут без всякого пристрастия назваться европейскими; в это время радушный хозяин изобретает все возможные средства, чтоб доставить удовольствие гостям: блестящие залы, горящие тысячами огней, стройный оркестр, очаровательные наряды женщин, так привлекательно и прозрачно одевающие прелести наших красавиц; их большие черные глаза, миленькие, маленькие ножки, наконец конфекты и прочее приличное угощение, а в заключение вкусный ужин. Ну, право чудо, и кажется, что может быть лучше, приятнее бала?.. Но как жаль, что лета, в которые он нам так нравится, слишком непродолжительны, и в нынешнее время молодой человек не успеет оглянуться, как уже все ему надоело; ему едва минуло 25 лет, а он не только не танцует, но зевает на балу. Нынче молодые люди почти не говорят с женщинами без особенных целей; наши красавицы щеголихи принуждены вертеться и любезничать с мальчиками, между тем как пережившие за 25 лет стоят важно и наводят на них свои лорнеты.

Мне кажется, не женщины, но мужчины причиною, что в больших обществах существует до сего времени, так сказать, какая-то натяжка и в гостях нет общего желания повеселиться и быть любезным, что необходимо для того, чтоб было оживлено общество. У нас на балу пока не заиграла музыка и не начались танцы, немногие из мужчин позволяют себе подходить к дамам и разговаривать с ними, и я не понимаю, неужели мужчины ждут времени, когда женщины сами начнут заискивать их разговора? Помилуйте, тогда нам останется одно только: приседать перед ними.

Сказавши несколько слов о частных балах в Москве, Вистенгоф переходит к общественным и маскарадам.

Общественные балы бывают зимою в Благородном, Купеческом собраниях и Немецком клубе; в них также продолжаются до самого Великого поста маскарады. Сверх того, даются танцевальные вечера некоторыми танцмейстерами. На этих вечерах обыкновенно танцуют одни дети, и несколько балов дает почтенный и любимый всеми поставщик Уогель, который, уча теперь танцевать детей высшего общества, когда-то учил тому же их бабушек и дедов.

Благородное собрание обыкновенно открывается 20 ноября или блестящим балом 6 декабря, в день тезоименитства императора, и закрывается денным балом в субботу на Масленой неделе: тут вы можете видеть всех московских красавиц и невест в полном блеске их настоящей красоты, при дневном свете и лучах уже весеннего солнца.

Конечно, случается, что на денном бале вы многих не узнаете, если встречали их только вечером. Часто девушка, которой цвет лица казался так привлекательным при благоприятном свете люстр и иных огней, покажется вам бледной и желтой чрезмерно; что же делать? Зато сколько встретите вы тут красавиц таких, которые не побоятся явиться на бал днем и тогда, когда бы светило не одно, а три солнца, и сколько лиц найдете в субботу столько же увлекательных, прекрасных, какими вы привыкли встречать их в продолжение целой зимы.

Маскарады Благородного собрания разнообразны и даже очаровательны. Съезд на них бывает в 11 часов вечера, иногда и позже. Огромная зала горит яркими огнями, которые, отражаясь, играют на ее светлых мраморных колоннах; на хорах стройный оркестр гремит польский, тот долгий, восхитительный польский, когда мимо вас таинственные маски мелькают, как мягкие тени, мистифицируя всеми возможными способами; подойдет черное домино, миленькая ручка, маленькая ножка, сверкающие глаза, как два чистые алмаза, блестят из под маски; она скажет вам несколько слов и исчезнет в толпе, заставя вас задуматься, вспомнить былое, иногда приятное, иногда слишком горестное; вы спешите за ней, но толпа зевак, наблюдателей в черных фраках, с двойными и одинокими лорнетами, уже отделила вас от нее и, быть может, навсегда.

Вот спускается по ступеньке в залу широкое атласное домино, совершенно закутывающее собою стан высокой женщины; но и сквозь это домино проглядывают прекрасные роскошные формы, стройная, величественная талия; маска остановилась на ступеньках и гордо обвела своим лорнетом всю залу. Это молодая аристократка, она с другой своей приятельницей, при ней никогда не замечаемою вами…

Вот посмотрите… молодой человек благородной наружности! голова его причесана просто, и с первого взгляда видно, что он на это занятие не употребляет целых часов и не думает, что подбирание волоска к волоску красит мужчину. Он скучен; он любит истинно прекрасно образованную молодую девушку, но она бедна и не знатного происхождения, а молодой человек богат и старинного княжеского происхождения; его загрызет вся родня, если он вздумает не только жениться на этой девушке, но даже много говорить и танцевать с ней в обществе.

Как бы умственною чертою бывает разделена зала собрания в отношении ее народонаселения во время маскарада. В левом углу залы обыкновенно собирается высшее общество; тут вы всегда встретите благородные, бледные гордые и привлекательные лица наших аристократок, с их важною осанкою, гибкою талиею, с их убийственно-равнодушными взглядами для тех, кого они не хотят заметить; около них толпятся, увиваются наши московские львы, европейцы, адъютанты и гвардейцы, молодые денди, недавно надевшие галстуки, а между тем имеющие уже сильное покушение на отращение бороды и усов, люди, явившиеся в свою очередь сменить на бал тридцатилетних юношей, прошаркавших уже более 20 лет по паркету, уже истративших множество пустых и страдальческих вздохов и великое количество лайковых перчаток, оставивших часто для жизни только одну жалкую пустоту в кармане и сердце.

Перейдем теперь на правую сторону зала, ближе к оркестру: здесь поражает вас пестрота дамских и мужских нарядов; здесь вы видите веселые, довольные собою лица и фраки темномалинового цвета, украшенные металлическими пуговицами, цветные жилеты и панталоны, разнородные галстуки с отчаянными узлами, удивительные бакенбарды; желтые, голубые, пунцовые, зеленые, полосатые, клетчатые платья, громадные чепцы и токи, свежие, здоровые, круглые, румяные лица, плоские, вздернутые кверху носы, маленькие ножки и толстые, пухлые ноги, от которых лопаются атласные башмаки, большие, непропорциональные, даже непозволительные груди.

На этой стороне дамы и кавалеры большею частью особенного устройства; здесь собрано почти все то, что набегает зимою в Москву из губерний; оно перемешано с женами докторов и чиновников, занимающих положительные, выгодные и не то, чтобы значительные, но состоящие в 8-м, 7-м классах места.

Тут большею частью суетятся студенты, армейские офицеры и танцующие чиновники из разных присутственных мест; все они также с лорнетами, которые, впрочем, прячут при появлении своих начальников. Посмотрите, как неловко делает соло заседатель суда какого-то, в больших сапогах на толстой подошве: он боится, что того и гляди к кадрили подойдет начальник и увидит его преспокойно танцующего, тогда как сегодня же утром он его исправно погонял за какое-то дело. Его визави составляет также чиновник – одетый порядочно, в чистых, хотя и широких, перчатках; тот сконфузился и вдруг перестал даже строить комплименты своей даме оттого, что недалеко от себя увидел какого-то почтенного старичка, которому он сегодня оказал довольно важную услугу в своем присутственном месте.

Если вы здесь без всякой цели и хотите одного рассеяния, оставайтесь на правой стороне залы и вы тут более увидите веселых и счастливых людей; до них еще не дошли, из левого угла залы, мысли и взгляды на вещи; у них строгости не исполинские, желания маленькие – не колоссальные, следовательно, имеющие на счастье их жизни одно только маленькое, крошечное влияние.

Общество, составляющее балы и маскарады Купеческого собрания, почти одно и то же, которое описано мною вкратце на правой стороне залы Благородного собрания; но тут оно перемешано между купеческими семействами, встречающимися с средним кругом дворянства единственно только в своем собрании.

Если бы это соединение было чаще, то образование купеческих деток, в особенности дочерей, пошло бы гораздо быстрее. Купеческие дочки на балу и маскараде обыкновенно очень молчаливы; замужние – почти неприступны для разговора, позволяя, однако ж, приглашать себя в молчании двигаться под музыку. Здесь вы увидите богатые наряды во всем блеске их безвкусия. Часто головки молоденьких купеческих дочек горят бриллиантами и привлекают лакомые взоры военных и статских женихов, нередко нарочно посещающих Купеческое собрате для того, чтоб высмотреть суженую. В купеческих семействах вы встретите очень миленькие лица, но не удивляйтесь, если иногда на приглашение танцевать вам ответят: «нет-с, не хочу, дайте простыть».

Здесь когда жарко, то прохлаждают себя не веером, а платочками; мужчины лишены шляп, военные даже оружия. Пожилые купчихи на балу добровольно лишают себя языка и движутся, довольствуясь одним приятным наблюдением, взорами за своими деточками, подбегающими к ним после каждой кадрили. Маменьки обыкновенно балуют их конфектами, привозимыми с собою в больших носовых платках. Вистенгоф рассказывает, что он раз даже видел, как одна кормила свою дочку пастилою, привезенною из дому в платке. «Аленушка, сядь!» – сказала ей матушка. «И, маменька! Я нисколько еще не уморилась, не люблю сидеть», – и, схватя в рот огромный кусок пастилы, завертелась в вальсе с подлетевшим к ней каким-то мужчиною с большими бакенбардами, в мундире с петлицами, со шпорами, но без эполет.

Маскарады Немецкого клуба посещаются преимущественно семействами немцев, иностранцами других наций, принадлежащими к ремесленному классу, семействами мелких учителей, актерами, актрисами. В этих маскарадах существует разгульная, непринужденная веселость; здесь на туалет нет большой взыскательности, и молоденькие немочки, а иногда и старушки преспокойно подрыгивают контр-дансы в простых беленьких платьицах, часто без всяких украшений. Между ними попадаются и русские дамы в амазонках, бержерках и наряженные кормилицами; эти дамы снимают свои маски уже тогда, когда старшины клуба порядочно наужинаются и ко входу их сделаются несколько благосклоннее, а до того времени им угрожает злобное немецкое Heraus (вон!).

Мужчины среднего круга также посещают маскарады клуба, чтоб поволочиться за немочками и за этими русскими дамами, которые так боятся непоужинавших немцев. Они нередко также подвергаются грозному Heraus за свои шалости; смотря по роду преступления, их иногда выводят с музыкой. Немцы величайшим для себя оскорблением считают, когда русские шалуны, вмешавшись в их танцы, начинают делать разные фарсы и антраша ^{12} .

Русские обыкновенно выбирают для таких проделок замечательно безобразных дам, составляют между собою кадриль из кривых, горбатых, слишком долговязых или слишком коротеньких немок; толпа сейчас окружает эти карикатурные кадрили и немецкие старшины ждут, как вороны крови, случая, чтобы уничтожить дерзких возмутителей их спокойных пирушек. Они обыкновенно, завидев кадрили такого рода, называют их «ein Skandal», и горе дерзновенному, распространившему свои антраша за границы приличия и немецкого терпения; если он не знает ни одного полновесного немца, который бы за него вступился, то изгнание его неизбежно. Маскарады Немецкого клуба под Новый год и в субботу на масленой, которые начинаются почти тотчас после дневного бала в Благородном собрании, бывают так многолюдны, что в них съезжается посетителей до 9000 человек.

Для этих огромных маскарадов, а равно для маскарадов, даваемых в пользу бедных французов и немцев, Благородное собрание уступает свои красивые залы; они соединяются посредством лестниц с залами Немецкого клуба, находящимися в одном и том же доме, и наполняются посетителями. В это время играет несколько оркестров вокальной и инструментальной музыки и поют песенники. В малой зале Благородного собрания собирается три раза ужинный стол, и в это время одних ужинающих бывает до 4000 человек.

С наступлением второй недели Великого поста в Москве начинаются концерты; они даются в зале Благородного собрания, в зале Немецкого и Купеческого клубов, а также в театрах артистами, состоящими при Императорском Московском театре, и многими другими, приезжающими в Москву на время. Но как здесь очень мало истинных любителей музыки, то концерты довольно лениво посещаются теми же людьми, которых вы видели в маскарадах и которые приезжают для того только, чтоб, как говорится, людей посмотреть и себя показать.

В Москве, с наступлением весны, в Вербную субботу начинается первое гулянье. Оно бывает в экипажах по главным московским улицам, прилегающим к Кремлю, и вокруг самого Кремля. Тут в первый раз появляются весенние моды наших щеголей и щеголих; при благоприятной погоде бывает большое стечение народа, и в то время, когда тянутся бесконечные цепи новых прекрасных экипажей, тротуары и средины улиц наполнены толпами народа; простолюдины перемешаны с дворянством и купцами, проходят в Кремль и на Красную площадь, где обыкновенно бывает центр гулянья. Тут цепи карет тянутся иногда в 6 рядов; между ними рисуются верхами московские молодые денди. На этом гулянье в первый раз встречаются новые лица юношей, одетых уже щеголями, тогда как прошедшим летом они считались еще детьми. Гулянье продолжается до сумерек, и спустя четверть часа после разъезда шумные, веселые площади и улицы представляют одну смирную пустыню.

С самого этого вечера начинается Страстная неделя; в городе водворяется благоговейная тишина, вы слышите только одни унылые звоны колоколов с их таинственно-печальными откликами, призывающими православных жителей к молитве. Но наступает Великая суббота, и снова мелочные, необходимые и прихотливые заботы людей проявляются во всей своей силе. Кареты несутся линиею к магазинам на Тверскую и Кузнецкий мост, другие спешат в Ряды и Гостиный двор; на многих улицах давка, почти нет возможности ходить от тесноты.

В Охотном ряду расставлены куличи, пасхи и красные яйца; туда стекаются хозяйки, дворецкие, повара и кухарки. Кто бежит и несет ногу копченой ветчины; кто тащится, едва передвигаясь под тяжестью нагруженных кульков, из которых торчит и нос испуганного петуха и печальное рыло поросенка, производящего по улицам пронзительный визг, как бы от предчувствия, что ему не миновать беды. Простолюдины несут обвернутые в бумагу шляпы; молодые девушки с картончиками бегут со своими дешевыми покупками, занимающими их более, чем богатого драгоценности; кто несет корыто, кто глиняный горшок и медный шандал – словом, всякий занят одним собою. И для чего вся эта суета? Для того, что каждому хочется, встретив праздник Светлого Христова Воскресения, повеселиться и показаться между людьми своего общества. Но вот наступает этот Великий праздник!

В то время когда знатные и богатые гранят московскую мостовую, делая между собою свои странные визиты, не заставая друг друга дома, простой народ веселыми толпами, в праздничных одеждах, при неумолкаемом звоне колоколов, валит под качели, устроенные на Новинском валу.

Это гулянье живо выражает собою высокое торжество Великой недели, в продолжение которой все возрасты, все сословия, без различия чинов, все разряды кроткого, добродушного народа веселятся вместе с богатыми и вельможами, не мешая один другому. Утром, кругом гулянья, возят в каретах маленьких детей; между каретами пролетают стрелой молодые московские щеголи в дрожках, так сказать, показываясь в это время перед публикою, а около двух часов утра съезжается лучшее общество и ходит пешком по прекрасной широкой тропинке, огороженной перилами, отделяющими ее с одной стороны от экипажей, а с другой от балаганов, на которых шумят, смешат народ замысловатые паяцы и фокусники; около них толпятся тысячи людей, смеются над их шутками, удивляются их хитрости, зевают, глазеют и скалят зубы по-праздничному.

Тут вы видите и непромокаемых и несгораемых; там один принимает яды, а в другого стреляют из 10 ружей, и он невредим; в одном балагане штукарь ^{13} показывает дьявольское наваждение на веревке, а в другом дают театральное представление собаки и зайцы. Посреди всего этого чудного, дивного стоит маленькая будочка на складном стуле; к верхушке ее прикреплена березовая палочка, на палочке вместо флага развевается замасленный красный носовой платок, в будочке есть два стеклышка; позади нее стоит отставной солдат и показывает разные оптические виды мальчикам и деревенскому мужику, которые с любопытством толпятся около его райка ^{14} и, защищая рукою один глаз от солнца, прищуря другой, смотрят серьезно в маленькие стеклышки. Солдат делает этой публике некоторые пояснения; он всегда говорит как-то носом, протяжно и однообразно. «Вот посмотри и гляди город Аршава: русские поляков убивают, себе город покоряют. Вот смотри и гляди город Аривань: вот князь Иван Федорович выезжает и войска созывает; посмотри, вон турки валятся как чурки, русские стоят невредимо! Вот смотри и гляди город С.-Петербург и Петропавловская крепость; из крепости пушки палят, в казематах преступники сидят, сидят и пищат, а корабли к Питеру летят! А вот город Москва бьет с носка: король прусский в нее въезжает, а русский народ ему шапки снимает… Ах, хороша штучка, да последняя».

Между тем наступает 4 часа; лучшее общество уезжает обедать, а в самое это время начинается вечернее гулянье. Цепи экипажей несутся под Новинское; сперва купцы, немного позже дворянство, и уже экипажное гулянье продолжается до заката солнца. Молодые люди, как птички на жердочках, сидят на перилах, бурлят, критикуют, лорнируют хорошеньких москвитянок, подходят к экипажам, и если красавица занимает щеголя, то, облокотясь важно на ручку каретной дверцы, жи – вописно закинув на плечо полу своего модного плаща, он провожает карету и расточает свои французские комплименты иногда с величайшими грамматическими и сердечными ошибками.

Наконец наступает и май, и открывается первое загородное гуляние в Сокольниках, потом Семик, – в этот день бывает многолюдное гулянье в Марьиной роще. Им оканчиваются большие, годовые гульбища, и лучшее общество начинает редеть, потому что многие уезжают в деревни и на дачи; но зато в это время частные гуляния оживают все вместе, во всем их разгуле и разнообразии, по всем концам огромного города. Знаменитый Бардин начинает обыкновенно травить за Рогожскою заставою своего лютого медведя Ахана, которого он не может затравить в течение 20 лет; открываются на близлежащих дачах и в городских садах: парижские тиволи, венские и берлинские пратеры и различные элизиумы, где бывают разные удивительные метаморфозы, великолепные катастрофы, олимпийские цирки, гишпанские пантомимы, геркулесовые упражнения, китайские пляски, индийские игры, путешествие доктора Фауста и его помощника Плутона в ад, прогулки Бахуса на бочке и разные, неслыханные живописные табло, освещенные бенгальскими огнями. На этих гуляньях портнихи, швеи, цветочницы, купцы и приказные составляют большую часть публики; в нескольких местах прекрасного сада играет полковая и инструментальная музыка, поют русские песельники и цыгане, на воде катаются в лодках и пускают фейерверки. Кавалеры бывают очень любезны с дамами, которых они угощают в палатках до поздней ночи, освещенной всегда каким- нибудь бриллиантовым транспарантом, а веселятся иногда до того, что, как сами говорят, уж ничего в волнах не видно.

Одни афиши, печатаемые объявления о таких гуляньях непременно возбудят любопытство, и я знаю людей в Петербурге, нетерпеливо ожидающих «Московских ведомостей», чтоб только хоть полюбоваться на эти афиши.

Между тем по воскресеньям на даче Немецкого клуба бывают балы, поют цыгане и дают представления разные приезжающие фокусники и артисты.

Лучшее же общество, остающееся на лето в городе, соединяется по пятницам в Сокольницкой роще и по праздникам в огромном воксале Петровского парка, где бывают маскарады, танцевальные вечера, лотереи, а в царские дни – великолепная иллюминация. Тут вы увидите московских невест и красавиц, с их привлекательными нарядами и изысканной небрежностью загородных прогулок; московских львов и денди, с их перехитренными модными фраками и сюртуками, с воткнутыми в глаза черепаховыми лорнетами; людей с печальными, важными, довольными или вечно улыбающимися лицами, дородных и тощих, действительных молодцов и безобразных, воображающих себя красавцами, и множество таких людей мужского и женского пола, которых вы, встречая ежедневно, никогда не узнаете, потому что ни лица их, ни одежда не заключают в себе ничего необыкновенного и такого, на чем могло бы остановиться ваше внимание.

Кроме исчисленных мною мест для прогулки, вы встретите ежедневно гуляющих на бульварах, особенно на Тверском, Пресненских прудах и в Кремлевском саду, где в положенные дни играет музыка, а в день коронования императора в Кремлевском саду бывает блестящая иллюминация. Летом бывают также конские скачки, на устроенном для того беге, куда собирается множество жителей всякого звания. Если хотите уединенных загородных прогулок с своим семейством, поезжайте по окрестностям Москвы: они очаровательны. Я назову вам лучшие из них: Царицыно, Кунцево, Кусково, Воробьевы горы, Кузьминки, Останкино, Коломенское, Петровско-Разумовское, Архангельское и множество других. Зимние же гулянья заключаются в утренней прогулке, ясными днями, по Кремлевскому саду и на Тверском бульваре, где собирается лучшее общество, а также бывают катанья по набережной Москвы- реки и на Новинском валу.

Говоря о гуляньях, я не могу не упомянуть об оригиналах, которых вы можете встретить в Москве. Если бы одно из этих лиц поселилось жить в губернском городе, то там бы просто признали бы его за сумасшедшего и бегали бы на него смотреть, а здесь оно теряется во множестве, и только один глаз наблюдателя может удивляться странному препровождению времени этих оригинальных людей. Они обыкновенно бывают средних лет, среднего роста; физиономия их почти вечно улыбается без всякой причины; они не служат и не занимаются хозяйством; что же они делают? спросите вы; это верно литераторы? Вы ошиблись! Они никогда ничего не читали и не читают. Это игроки? Они в руки не брали карт.

Но в чем же они проводят время? Они провожают! Вот достаточное определение их занятий в течение целой жизни. Вы можете, всегда наверное, встретить их на Тверском бульваре и в Кремлевском саду, зимою ль, в суровую ль осень, в полдень или глубокую полночь – все равно вы их там найдете, смиренно посиживающих на лавочках или слоняющихся из одного конца аллеи в другой. В то время когда один из этих господ сидит на лавочке, пройдет мимо пригоженькая дама, а иногда просто какая-нибудь горничная девушка в нанковом капоте и с узлом в руках, волокита встает с места и в почтительном отдалении следит незнакомку; она с бульвара, он за ней, она на Тверскую, на Покровку, он за ней и, таким образом, иногда очутится где-нибудь в Лефортове. Тут девушка входит в комнатку маленького домика, барыня иногда подходит к порядочному дому; волокита наблюдает с восхищением, как звезда-путеводительница его скрывается в свои чертоги. Он смотрит, как дама в хорошеньком башлычке ловко припрыгнула на крылечко и ускользнула от него, подобно бабочке, или как горничная девушка беспечно захлопнула за собою калитку; волокита улыбается в самодовольствии. Как хороша! – говорит он сам себе вполголоса и возвращается на прежнее место, как будто сделав дело. Если же какая-нибудь шалунья во время его преследования два раза оглянулась, сделала глазки, улыбнулась, волокита счастлив в душе! Вы люди темные, не поймете этого счастья, не постигнете того восторга, с каким он будет рассказывать свое путешествие приятелю, в свою очередь ожидающему проводить из Кремлевского сада на Возиху или под Донскую. Ему все равно, даль не ужасает крепких ног его, давно привыкших машинально следить за ножками в хорошеньких ботинках и за страшными ногами в грязных шерстяных чулках. Никакие бури и непогоды не могут помешать этим улыбающимся людям быть на обыкновенном месте их прогулки, от которого их могут отвлечь разве только провожание и смерть.

Фомин понедельник – это ярмарка-гулянье, забавное изобретение русских купцов, которым заблагорассудилось условиться в день св. Фомы немножко поднадуть московских жителей, сбыв за порядочную цену гнилые и вышедшие из моды товары. Несмотря на то что всякий понимает эту совсем не глупую выдумку промышленности, слова дешевые товары заставляют толпу народа всякого звания отправляться с раннего утра в Ряды. Вы удивитесь, с каким восхищением спешат на покупку дешевых товаров московская модная красавица в своей блестящей карете и попадья в своем огромном чепце, чопорная купчиха, скромная портниха и горничная девушка, жена приказного и кухарка, пожилой помещик со своею семьею и молодой франт без семейства. Взглянув на эту толпу, вы подумаете, что прекрасные товары отдаются даром, и как же обманетесь, когда увидите, что в это время продаются дюжинами гнилые перчатки, вышедшие из употребления материи и ситцы, разрозненные браслетки и остатки или кусочки лент.

Правда, что с вас берут недорого; но берут деньги за то, что без Фомина понедельника пришлось бы бросить в подвалы и предать на съедение крысам. Почти всякий, говорю, постигает эту хитрую проделку, но как добрые москвичи любят веселиться не на шутку, то они рады случаю соединиться вместе, потолкаться и посмеяться. Тут вы увидите барынь, почти дерущихся между собою за полтора аршина лент; как забавна купчиха, уцепившаяся за вышедший из моды красный платок, платя за него втридорога со щедростью, свойственною одним мотам; но всех забавнее безденежный франт, алчущий ценностью красоты своей сторговаться с хорошенькой швеей на живой товар – сердце.

Для людей, нечистых на руку, эта давка в Гостином ряду – настоящий сенокос: бывает, что иной, торгуя лоскут канифаса, нещадно тащит порядочный кусок материи под шинель и развешивает его там на нарочно пришитых, острых крючках; чиновница-аферистка будто в рассеянии вместе с носовым платком сует в свой огромный ридикюль огромную деревяшку с мотком лент, а между тем какой-нибудь шалун, пользуясь всеобщим смятением, сшивает на живую нитку ветхий капот старой кухарки с богатым бурнусом московской красавицы, а другой, шатаясь без всякой цели, не торгуя и не покупая ничего, ограничивается одним приятным удовольствием только щупать дешевые товары. Тут вы услышите крики, визги, споры, объяснения в любви, проклятие ада и даже отчаянное – караул. Но все это живо, пестро, разнообразно; это веселый муравейник людей, в котором, если бы не было страшной суматохи, не было бы никакого очарования. В Фомин понедельник усталые купцы уже не кричат и не зовут к себе покупателей, стоят выпуча глаза и меряют аршинами почти машинально; часто дают сдачу тому, кто не платил денег и отказывают в сдаче тем, кому она следует; крики усиливаются, но странная торговля кипит, и вот наступает вечер, толпа расходится по домам, остаются одни изнеможенные купцы, которые торопливо запирают свои лавки, делают приветливые друг другу поклоны, как бы меняясь поздравлениями с выручками, потом, помолясь на Спасские ворота, расходятся восвояси.

Москва – город, где живут доблестные сановники, трудящиеся для общего блага России, литераторы и ученые, разливающие свет просвещения во все концы огромного государства, фабриканты и капиталисты, имеющие влияние на ход торговли и промышленности даже вне России; этот город служит также убежищем множества людей праздных и ленивых, сделавших продолжительный кейф из своей жизни, измеряющейся одними обедами и ужинами. Они наполняют собою московские гулянья, театры и балы, слоняются часто без всякой цели из конца в конец огромного города, франтят и волочатся; это те самые люди, которых вы, только что выйдете из дома, непременно встретите на улице; каждый день их жизни столько же разнообразен своею праздностью, сколько однообразен стук маятника на стенных часах или почерк приказного, переписывающего деловые бумаги. Между ними есть бедные и богатые, умные и простаки, образованные и невежды; они равно преданы лени – их главной цели в жизни, и, смотря по средствам, каждый из них распределяет свои наслаждения. Они обыкновенно пробуждаются от своего приятного сна в полдень, а иногда покоятся даже до двух часов на мягкой постели. Потом встают, порядочное время занимаются подчищением ноготков, фабрят усы, завивают волосы, подстригают бороду, свищут и вообще, заботятся прилежно о наружном устройстве и приведении в порядок своей головки; наконец, одевшись, садятся в экипаж и едут. Куда? Этого часто они сами не знают; такие люди обыкновенно садятся в фаэтон и, подумавши несколько минут, говорят кучеру: пошел из ворот направо, потом налево, пошел прямо, перегони вон эту карету, стой! Стой! Тут господин выскакивает из фаэтона, чтоб поговорить несколько минут со своей знакомой, идущей по тротуару в хорошенькой шляпке, надетой на затылке, и кисейном платье, под которым жестоко-накрахмаленная юбка производит шум по улице; сказавши с этой знакомой несколько слов, господин опять прыгает в фаэтон и приказывает ехать в Ножевую линию, где шатается без цели, или несется на Кузнецкий мост; при деньгах покупает там разные ненужные безделки, а при безденежьи толчется около магазинов и смотрит на выставленные на окнах картинки. Но вот скоро 4 часа; он опять садится в экипаж и приказывает везти себя обедать к Будье, Шевалье или в один из клубов, где после обеда, если играет, забавляется в картишки, а если не играет, то опять едет кататься по городу: попадает на Тверской бульвар, в Кремлевский сад, заезжает в кондитерские лавки, отправляется к знакомой певице или танцовщице, которая часто бывает ему кума и которую он иногда называет своею кумою, тогда как она ему совсем не кума; то мчится он стрелою в своем фаэтоне по Басманной, то вдруг очутится у Крымского брода, а в 8-м часу является в театре.

Он не смотрит на пьесу, а обыкновенно или надоедает своим разговором соседу, или осматривает в большую зрительную трубу со вниманием астронома, наблюдающего течение планет небесных, все ярусы лож, выказывая в это время публике свои чистые перчатки. Желая иногда показать, что имеет во всем счастливые успехи, он притворяется, что покровительствует какой-нибудь актрисе, которая даже иногда его не знает, и, обходя ряд кресел, упрашивает знакомых похлопать, говоря: «пожалуйста же поддержите мою-то кумушку!». Уж полно кума ли она вам, отвечают ему часто с двусмысленною улыбкой, а мнимый кум охорашивается с довольным видом, улыбается и уверяет, желая поселить сомнение: «право, кума, ей-Богу кума!». Во время дивертисмента и вообще перед окончанием спектакля праздный прежде всех встает со своего места и выходит из театра, показывая, будто куда-то спешит, а оставляя театр, едет на бал, на который всегда старается опоздать, или отправляется опять в клуб, где, обильно ужиная со знакомыми, обыкновенно что-нибудь им лжет и хвастает. Возвратясь домой уже после полуночи, он ложится в постель, берет сигару, какую-нибудь французскую книгу и, прочтя несколько строк, засыпает.

Такая жизнь ведется ежедневно праздным при деньгах; при ненавистном же безденежьи и в особенности при вопиющих долгах (dettes criantes) он обыкновенно целый день сидит дома и произносит: челаэк трубку! Но как почти всегда бедный старается жить на счет богатого, то и составился особый род спекуляторов – игроки.

В Москве отделение праздных людей, играющих в карты, двух родов: играющие для удовольствия и играющие для продовольствия. Людям, играющим для удовольствия, игра служит часто ближайшим средством расточить и потерять деньги; людям, играющим для продовольствия, игра составляет благодетельную цель: сделать себе деньги. Вот дипломатическое правило, на котором основаны все расчеты игрока-спекулятора.

Игрок-спекулятор всегда отлично одет по последней моде, рука его украшена дорогими кольцами, он держит помесячно ямской экипаж, его квартира прекрасно меблирована, он хлебосол у себя дома, в особенности если ему надобно перед кем-нибудь блеснуть; его вы увидите щеголем на улице, благородным наблюдателем в театре и на балу, он услужлив, ласков и приветлив со всеми; с ним также в глаза все ласковы, а что говорят о нем заочно, ему до того нет никакого дела; он помнит пословицу, что брань на вороту не виснет, и если иногда при нем говорят не совсем для него приятное, игрок-спекулятор никогда на это не сердится, он ничего не принимает на свой счет и редко за дерзость требует удовлетворения. Сердиться на людей он считает глупостью, а страсть к мести откидывает как самую невыгодную, предпочитая ей страсть к приобретению – страсть милую и приятную, доставляющую ему все удобства частной и общественной жизни, и так благодетельно потешающую лень, главную виновницу этого блистательного поприща, на котором он находится. Не думайте, однако ж, чтобы игрок-спекулятор, готовый разорить отца семейства, отнять хладнокровно последнее состояние, даже выиграть шинель у своего знакомого, иногда приятеля, был человек совершенно бессовестный; вы ошибаетесь: это сын случая! Когда вы против него играете, он готов взять у вас все на свете, но игра закончилась, и часто игрок-спекулятор – самый приятный, самый бескорыстный человек в мире. Он исправно платит своему извозчику и за квартиру, его также в свою очередь обманывают портной и сапожник, которые работают на него нередко в долг, берут страшные деньги; ресторатор представляет ему свои огромные, часто сомнительные счета, при деньгах всегда честно оплачиваемые игроком; он скорее другого поможет бедному, часто его самого разоряет актриса. Игрок-спекулятор смотрит на игру как на отрасль торговли; чем более процентов приносит торговля, чем сильнее риск в игре, тем он, по его мнению, достоин более уважения. Неудачи в игре он относит к случаю точно так же, как эта неудача может случиться в самом обдуманном предприятии; он утешает вас следующим поучением: вы нагрузите товаром корабли, отправите их в Индию и будете ожидать значительных выгод от своей торговли; но буря разобьет корабли ваши, ваш товар погибнет – и вы разорены; вы ставите большой куш на фигуру, когда играете в палки, если фигура придет к вам, ваше предприятие было счастливо, если же она выиграет противнику, то представьте, что корабли с вашим товаром не дошли до Индии и погибли от бури. Считая добросовестным делом посредством игры, которая должна бы служить только забавою, жить на счет ближнего, отдающего иногда последнее, игрок оправдывается чудною своею философиею, рассуждая: что содержатель гостиницы не знает и не хочет знать, на какие деньги роскошно обедает у него мот, платя, быть может, последнюю копейку, что никакой торговец не обязан справляться, не разорительны ли для его покупателя делаемые у него покупки; что человек, которому суждено здесь разориться, если не проиграет, то пропьет или промотает каким-нибудь другим образом; сверх того, играющий имеет одно с ним намерение выиграть, следовательно: игрок не виноват, что иногда случай более благоприятствует ему, чем его противнику. Иногда игрок в самое короткое время приобретает значительный капитал; тогда он резко переменяется, и тот, кто знал его в черном теле, не узнает в богатстве. Ему приходит мысль быть аристократом и аффектировать в обществе; он ездит в щегольской карете, делается меценатом московских театральных артисток и артистов, сорит деньгами, дает балы и обеды, говорит о своей поездке за границу, толкует о музыке, не имея о ней никакого понятия; он делается известным лицом в городе, даже все знают его любовницу, которая показывается и в абонированной ложе в театре, и щеголяет экипажем на гуляньи.

В Москве три императорских театра: Большой и Малый, находящиеся на Петровской площади, и летний, построенный в Петровском парке. На Большом дают оперы, балеты и трагедии; на Малом – комедии, водевили и небольшие оперы, на нем также играют французские актеры. На театре в Петровском парке в летнее время представляют одни комедии, водевили и иногда маленькие оперы. Вообще театры в Москве имеют очень мало посетителей; причины не посещения их публикой, конечно, не могут быть ни от кого сокрытыми; они заключаются: во-первых, иногда в слишком недостаточной игре артистов; во-вторых, в скудном выборе и плохой обстановке пьес, давным-давно уже наскучивших публике; в-третьих, в не усвоившейся еще в публике потребности частого посещения театра. Высшее общество почти никогда его не посещает, разве изредка является оно во французском; среднее бывает неохотно, потому что всем хочется быть в бельэтаже, а там довольно дорого, да и всем поместиться в бельэтаже невозможно; купцы являются в театр обыкновенно по праздникам, смотрят трагедии: «Коварство и любовь», «Разбойники» и «Скопина-Шуйского»; приказные говорят, давайте нам Щепкина, Живокини, Никифорова, которые так часто выводят на сцену их собственные особы. Абонемент и партер требуют новых опер и балетов; они не хотят знать, откуда взять для них и денег и талантов. Московские актеры все вообще предобрые люди; многие из них большие гастрономы, некоторые превосходно играют на бильярде и в преферансы. Все они более или менее убеждены, что в игре их На сцене есть теплота! В настоящее время московский балет украшается несравненной Санковскою, которая в столь короткое время приобрела громкую, единодушно отданную ей славу в публике. Одного ее имени на афише достаточно, чтоб театр был полон от партера до райка (галерки); но она родилась в Москве, воспитанница русской театральной школы и очень мала ростом – вот причины, достаточные для людей капризных, чтоб утверждать, что Санковская не отличный талант и что публика часто увлекается ею напрасно, тогда как публика – самый беспристрастный судья; она не друг по сватовству, по кумовству или хлебосольству, и если увлекается артистом единодушно, этого довольно для его славы. Иные приняли улыбку и милую непринужденность Санковской, столь нравящиеся публике, за излишнюю уверенность в самой себе. Даже, если б это и так было, то что же тут худого? Я думаю, всякий талант, знающий себе цену, должен сохранять эту уверенность, необходимую для точного выполнения своего искусства, и неужели лучше видеть танцовщицу, которая, делая неуклюжим образом пируэт, нисколько не пленяет вашего воображения, а представляет из себя одну несчастную, вертящуюся куклу, приметно боясь растянуться перед вами на спине и, кончая свои «па», вместо улыбки строит какие-то неприятные гримасы? Множество людей, видевших Талиони в Париже и Петербурге, отдавая ей полное преимущество, говорят, что после нее можно всегда с удовольствием смотреть Санковскую и восхищаться ее талантом. Словом, если вы приезжий человек и охотник до театра, ходите всегда смотреть московский балет: я уверен, вы останетесь довольны; советую также бывать в театре, когда играют немногие оперы, например: «Аскольдова могила», «Велизарий», «Цампа»; тут вы увидите и театр, наполненный посетителями, игру некоторых артистов, которая доставит вам удовольствие. Эти строчки почти заставляют меня отказаться от мысли, что одна из причин редкого посещения театра москвичами – еще не усвоившаяся потребность его для публики. Отчего же, когда идут балеты «Дева Дуная», «Сильфида», «Разбойник» или оперы, о которых я упомянул, театр всегда снизу до райка бывает наполнен посетителями?

Пьесы играют уже давно, и, верно, всякий москвич, видел их несколько раз. Это оттого, что они поставлены отчетливо, а игра артистов доставляет удовольствие публике, многие просвещенные люди уже замечали, что если бы репертуар театра состоял из пьес гораздо менее числом, но поставленных с большим тщанием, если бы не давались на московском театре беспрестанно: «Дезертир», «Филатка» и «Милошка», то «Скопин-Шуйский», то «Иголкин, купец Новгородский», который даже не смотрят приезжие новгородские купцы, – тогда бы публика постепенно привыкла к театру и он бы стал ее любимым удовольствием, как это сделалось в других просвещенных городах [1] . Несмотря на скудный выбор пьес, часто дурную их обстановку, несмотря на недостаточную игру артистов, в Москве есть люди, которых вы наверно можете каждодневно найти в театре; их обыкновенно видите в первых рядах кресел. Между ними есть старые и молодые с ленточками в петлицах и без ленточек, в чистых перчатках и замасленных, иногда совсем без перчаток. Это театральные клакеры, или театральные горла, нынешние меломаны, любители мимики, всегдашние женихи, праздные, волокиты за актрисами, почти никогда не достигающие своих целей, франты, ищущие случая где-нибудь показать свое новое платье. Быть каждый вечер в театре, хоть бы на несколько минут, сделалось для них необходимою потребностью души и тела; они командуют не только райком, но и задними рядами кресел; по их мановению делаются рукоплескания и вызовы артисток, по их также мановению плохая игра часто сопровождается змеиным шипением; это ареопаги московского театра. Они производят решительные приговоры на таланты и оркестрировку больших опер; их уважают, даже боятся многие актрисы и танцовщицы не с большими дарованиями и во время своих бенефисов всегда привозят к ним на дом билеты с атласными афишами. Театральному ареопагу театр приходится в год не очень дешево, но что же это значит человеку, бросающему деньги, не жалея, на всякие мелочи. Ареопаги театральные вознаграждаются за это особенным вниманием капельдинеров, подающих им при входе огромные зрительные трубки; кресла их всегда свободны, гордо идут они на свои места во время начавшегося уже представления и нередко в виду всей публики заставляют какого-нибудь пехотного офицера очистить для себя кресло, в которое тот уселся из заднего ряда вопреки совету капельдинера. Они сидят между людьми порядочными; артисты во время игры им потихоньку кланяются, артистки посылают также миленькие улыбочки; танцовщицы, сделавши отчаянный пируэт и приседая перед зрителями, строят им особенные глазки, замечательная публика иногда все это видит, самолюбие ареопага удовлетворено, а чего не дадут люди, чтобы удовлетворить своему самолюбию? Следовательно, можно ли ареопагам жалеть своих расходов на театры! Когда играют в Большом театре, то во время антрактов в коридорах верхних лож происходят шумные и хохотливые прогулки посетителей и посетительниц, занимающих те ложи. Часто дамы, если не сопровождаются кавалерами, встречая знакомых мужчин (приходящих из кресел нарочно потолкаться в этих коридорах), пристают к ним и просят поподчивать яблоками или виноградом. Тут бывают иногда маленькие объяснения в любви, вознаграждаемые изъявлением согласия, чтоб проводили из театра домой или угостили ужином у Печкина.

[1] Московский театр оживает, когда приезжают на время в Москву известнейшие артисты Императорского С.-Петербургского театра; в это время весь огромный театр бывает наполнен посетителями, и тут открывается ясно, что москвичи идут в него охотно, если артисты стоят внимания публики.

Если кто обратит внимание, тот легко увидит, как беспрерывно умножаются в Москве магазины; как самая ничтожная лавочка быстро, с каждым годом, приходит в лучший порядок; то явится красивая вывеска, то светлые стекла, наконец, самая внутренняя отделка начинает мало-помалу принимать вид роскоши. В лавочке, где за пять лет перед сим проглядывали в окнах для приманки покупателей четвертки жуковского табаку (см. прим. 13 на с. 309), глиняные трубки и серные спички, вы увидите теперь пирамидами расставленные фарфоровые баночки с помадою, щегольские склянки с духами, богатые палочки, узорные помочи, фуляры, галстуки и прочие безделки, которые своей чистотой и отпилкою кидаются вам в глаза, приказывают купить себя без всякой надобности. Вот ясное доказательство, что народная деятельность города с каждым годом увеличивается, а с нею, видимо, увеличиваются и потребности жизни. С умножением в Москве магазинов они отнюдь не приходят в упадок, напротив, совершенствуются с каждым годом, следовательно, имеют покупателей.

Сожалея, однако ж, должен я признаться, что большая часть лучших процветающих магазинов, так сказать, приучивших к себе покупателей, принадлежит иностранцам. Причин тому множество; из них главнейшие: 1) весьма редко найдете вы лавку иностранца, в которой бы вам можно было торговаться; товары продаются по назначенной цене, следовательно, вы обеспечены, что не передадите лишнего против своего товарища за одну и ту же вещь; 2) самая наружность и внутренняя чистота лавки, образцовое обхождение хозяина, а в особенности хозяюшки приманивают покупателя, в чем преимущество должно отдать иностранцам; 3) выбор места много значит. Например: немец и француз спешат поселиться в центре города – на Тверской или Кузнецком мосту, а русский охотно скребется на Покровку, за Москву-реку, в Лефортово, где ближе вода или живет его теща, но зато где жители не так роскошны, и куда нескоро попадет человек, легко бросающий деньги. Иностранец, предпринимая торговлю, отрекается от всех удобств жизни, если они мешают его предприятию и с самоотвержением, с самонадеянностью спешит на свой промысел; он заложит душу, но блеснет с первого раза, бросится вам в глаза, чего уже довольно для публики. Благодетельными распоряжениями знаменитого московского градоначальника устройство цехов постепенно приходит в должный порядок, но, говоря справедливо, нельзя не сказать, что лучшие цеховые мастера еще до сего времени иностранцы. Есть русская пословица: по платью встречают, по уму провожают; возьмем в пример портного: это важное существо в отношении к человеку, рассматриваемому в частной своей жизни. Портной может из вас сделать bon genre и mauvais genre по своему капризу; он может сотворить из вас счастливого любовника, льва общества; он же, злодей, может сделать, что вы будете шутом у своего начальника, уродливы в глазах друга; через него вы можете быть просто чучело, вас разлюбит любовница, от вас откажется невеста, вам не даст проходу злая надсмешница!

Итак, этот-то класс цеховых, преимущественно отстал в Москве между русскими от иностранцев. Если вы в Москве приезжий человек и вам надобно сшить себе платье, то, умоляю вас именем человечества, не закажите его на Покровке, за Москвой-рекой, в Лефортове, в Грузинах; вы погибнете, падете как ключ ко дну; вам сошьют платье по моде, никогда не существовавшей, вы будете одеты хуже, чем приехавший из провинции. Спешите на Тверскую или Кузнецкий мост, адресуйтесь к Занфтлебену, к Самиасу, Рено, Отто, Мюллеру, Тепферу, Люке, если вы военный, то к русским – Плещееву и Розанову; они люди сострадательные и со вкусом, при том вам сделают платье к сроку, возьмут, быть может, немного дороже, но помните пословицу: дорого, да мило! Знаете ли, что очень часто как одежда рекомендует человека, так точно вывеска рекомендует мастера; бегите, как чумы, магазинов со страшными вывесками, на которых нарисованы франты в страшных аттитюдах, с надписями: новейший портной иностранец из Керезберга и т.п. Ищите благородных, простых ножниц; они украсят вашу юность, скроют телесные недостатки, если вы их имеете, сделают, что на вас будут останавливаться взоры прекрасного пола! Хотите ли сапоги, заказанные летом, получить к Рождеству, спешите к русскому сапожнику; не смотрите, что у него на вывеске исполинского размера сапог с надписью: награжден за отличие; он вас зато наградит большими мозолями и сделает, что ваши ноги, действительно, будут отличаться своим безобразием в обществе. Если желаете иметь хорошо обутую ногу, идите на Кузнецкий мост к Брюно, Пиронету, на Дмитровку к Такке; какой бы вы ни были пешеход, три пары их сапог на год будет достаточно.

Не покупайте шляпы у кого-нибудь без разбора, она вам натрет лоб, оставя красную полосу на целую неделю; она так тяжела, как глиняный горшок, и портится от дождя; ступайте за шляпою к Тимо, Вандрагу, Юнкеру, Зауэру и Шолету. Не покупайте белья и манишек в табачных лавках; спешите на Кузнецкий мост, там найдете вы все нужное у Вандрага, Люна, Шолета, Монигетти и других. Заказывайте мебель у Фреймана на Арбате, Цинна и Пика на Петровском бульваре, отнюдь не в лавках у Каменного моста или на Сретенке, выключая мебели самой простой. Если желаете купить экипаж, адресуйтесь в Каретном ряду к Маркову, Мякишеву, на Покровке к Арбатскому; не заказывайте, что называется сладить экипаж мелким кузнецам, которые занимаются ковкой лошадей; он рассыпется вдребезги о булыжную мостовую Москвы. Вот вам краткое наставление человека беспристрастного, который долго жил в Москве и все, что здесь пишет, или видел сам, или испытал на опыте.

Двадцать лет назад в Москве было не более 10 кондитерских лавок; теперь, если включить разные лавки с надписями: превосходное кондитерское сахарное производство, или лавки с вывесками, на которых изображен рог изобилия, сыплющий конфекты, их можно насчитать до ста. Лучшие из них: бывшая Педотги, в la renommйe, Худле, Перо и Люке; последняя роскошна и даже великолепна. В настоящее время также прибавилось много гостиниц, имеющих спокойные, удобные и даже, можно сказать, барские помещения. В некоторых московских гостиницах ничто так не беспокоит постояльцев, как гитара коридорщика, который если не храчит, то постоянно наигрывает на ней: вальс-казак, барыню или романс «Чижик, чижик, где ты был?», как будто спрашивая своею песнею у постояльца: откуда это вы изволили пожаловать к нам в столицу? Иногда же целый день и целую ночь мучит он вас импровизациею на своей рассохшей гитаре, делая такие странные и дикие аккорды, что вы поневоле скажете: чтоб, хоть треснуть тебе, окаянный! Известнейшие гостиницы находятся на Тверской, в Охотном ряду и на Кузнецком мосту, как-то: «Дрезден», «Европа», «Лейпциг», «Лондон», Шевалдышева, Лейба, Шевалье, Будье, бывшая Яра и Печкина. Есть номера от 2 и до 50 рублей в день. Гостиницы Будье и Шевалье посещаются исключительно людьми высшего тона; здесь обыкновенно обедают московские львы, столичные франты и русские парижане; в этих гостиницах, особенно у Шевалье, вы не услышите ни одного русского слова; карты обеда, ужина и вин предлагаются только на одном французском языке. Тут, можно сказать, все не русское: пороги так миниатюрны, что полный обед едва ли в состоянии насытить москвича, еще не приучившего свой здоровый желудок к французской кухне; здесь вы не допроситесь ни кислых щей, ни черного хлеба, а когда подают водку, которую так любят употребить в Москве перед обедом для аппетита и сварения желудка, то рюмочки ставят величиною с наперсток. Цены на все вещи, сравнительно с прочими гостиницами, предорогие; но за все это вы обедаете в роскошно убранных комнатах, на богатом сервизе, в лучшем обществе, слышите и видите, как русские корчат иностранцев, кушают вкусные блюда, отпускаемый вам самою хозяйкою француженкою, да еще прехорошенькою, которую можете даже видеть в замочную щелку, в то время когда она распоряжается в буфете. Трактиры и ресторации рассыпаны во всех концах города, но лучшие из них сосредоточены около присутственных мест, Кремлевского сада и на Ильинке, где находится знаменитый Троицкий трактир, посещаемый всеми сословиями города и имеющий всегда огромное число посетителей. Во время Великого поста люди высшего общества не стыдятся приезжать сюда обедать, потому что здесь вы найдете лучшую рыбу, свежую икру и все, что только можете вздумать роскошного для постного русского стола. Здесь также за парами чаев постоянно собираются московские купцы и решают часто свои торговые обороты на многие тысячи, ударяя, как говорится, по рукам и спрыскивая свои сделки, как они выражаются, настоящим, т.е. шампанским. Здесь приказных угощают просители; иногородние помещики, изнуренные покупками в городе и в присутственных местах, заходят сюда отдохнуть и позавтракать. За Троицким следует Московский трактир, находящейся против присутственных мест, известный также множеством посетителей и превосходной машиной, которая беспрестанно играет разные новомодные штуки.

Тут половые имеют какую-то особенную расторопность и услужливость; закуски к водке подают столько, что при безденежьи можно, выпивши несколько рюмок, утолить голод одною закускою и быть, понимаете, так сказать, навеселе, не тратя много денег; притом с постоянных посетителей ничего не берется за табак. Это настоящее, любимое местопребывание всех приказных чиновников; сверх того, в Московский трактир обыкновенно ходят обедать праздные, которые не так зажиточны; иностранцы, еще не приискавшие себе в Москве центра; стряпчие, члены земской полиции, приезжающие из уездов по делам службы, купцы и студенты. Здесь получаются все русские журналы и предлагаются для чтения похождения Чичикова. Вечера в Московском трактире отличаются своей веселостью: машина или какие-нибудь странствующие музыканты играют без угомону, посетители ужинают и балагурят до появления Отелло! Но это не Отелло Шекспира, а Московский; так называется человек, обязанный в полночь класть все под замки и тушить свечи в трактире. В Москве есть класс людей, которых можно назвать меломано-гастрономы; они привыкли кушать непременно под музыку, и когда в Московском машина от своей деятельной жизни занемогает, поправляет расстроенное на службе здоровье у Бругера, то в это время многие постоянные посетители, именно меломано-гастрономы, рассыпаются по другим трактирам.

Из рода женщин некоторые занимаются портным мастерством, многие из них носят название швей, золотошвей, цветочниц, корсетниц, иные занимаются пяльцами, приискиванием себе мест экономки, компаньонки, а иные, ничего не имея, ничего не делают, но все они живут и не умирают с голоду в столице. Это дочери мельчайших приказных, вдовы, жены, отсутствующие от мужей, вольноотпущенные, мещанки, солдатки, питомки и горничные девушки с прокормежными видами. Всех их можно разделить на следующее роды: она живет сама по себе и она гостит, у нее есть салоп и у нее нет салопа, у нее есть кухарка и у нее нет кухарки. Иногда молодая, неопытная девушка, брошенная судьбою в огромный город, без родных и друзей, без надзора и пристанища, терпит большую нужду и бывает оставлена совершенно на волю случая. Какая-нибудь дальняя тетка, у которой она живет из милости, нисколько не заботится о ней, а цветочница слаба уже от природы, не долго защищается от порыва бурных страстей и крошечных страстишек, нередко бросаясь в их пучину, и ее так же легко, как маленькую щепку, уносит бурный дождевой поток.

Часто в несколько дней бедственная участь ее изменяется, и она достигает возможности сшить себе салоп. Вам покажется удивительным, что салоп играет тут такую важную роль, но надобно наблюдать, чтобы увериться, с каким безотчетным стремлением хлопочет описываемая мною женщина сшить бурнус к Светлому празднику или теплый салоп к Рождеству; тут ее понуждает и необходимость одеяния, и свойственное каждой женщине кокетство, и желание блеснуть перед своей сестрой.

Для салопа она готова забыть дружбу, отречься от отца и матери, поссориться с подругою, находить милым постылого, погубить свою душу; для нее салоп то же, что для нежного любовника первый страстный поцелуй его невесты, что для вечного Титулярного Советника не из дворян вожделенный чин Коллежского Асессора! Когда вы идете по улице или едете важно в своей покойной карете и встретите молодую девушку в новом щегольском салопе, прошу вас, не забрызгайте его; вспомните, сколько он стоил горючих слез и огорчений, сколько ночей провела она без сна, мечтая о том, что теперь составляет все ее богатство! Когда девушка приоденется, тут является у нее мысль быть независимой хозяйкой, променять ситцевое платье на шелковое и завестись кухаркой, которую она обыкновенно приводит с площади. Кухарка, положим, вещь весьма обыкновенная для вас, но для девушки в салопе она великое дело! Она будет называть ее барыней, станет величать сударыней, начнет крахмалить ее юбки, переносить маленькие капризы, которые непременно явятся при этой роскоши. Всегда, ничего не делая сама, она получит право бранить за лень свою Василису и посылать ее повелительно к своему кредитному с универсальным эпитетом: «Милый друк! пришли мне дених, я очинно низдорова». Когда маленькое хозяйство обзаведено и милый друг не отказывает в присылке денег на записки, тогда начинает мелькать мысль о роскоши; она меломанша: у ней гитара, сперва без квинты, потом со всем аккордом, потом старинные клавикорды в три октавы с половиною, наконец, фортепиано, которое купила красавица на рынке у Сухаревой башни.

Василиса начинает благоговеть перед роскошною жизнью своей барышни; ее уважение к ней с каждым днем возрастает, а капризы барышни с каждым днем увеличиваются: квартира ей тесна, внизу жить и холодно и сыро, мебель беспокойна, дрожки извозчика тряски. При улыбке судьбы цветочница скоро достигает исполнения своих желании: у нее порядочная квартира с двумя необходимыми для нее входами, гостит подруга для компании, куплены турецкий диван и полуторная постель уже в лавках у Каменного моста; в ее гостиной стоит новенький комод, окрашенный под красное дерево; в нем сохраняются: лучшая часть гардероба, деньжонки, различные послания знакомых, стишки, румяна, записочки кредитного; на комоде стоят фарфоровые чайные чашки с позолотою, алебастровые бюсты: Пушкина, Наполеона и попугая, а иногда кошки с кивающею головкою. На стенах висят картины: портрет самой хозяйки в утреннем дезабийе (раздетый, неодетый) и с приятною улыбочкою, писанный масляными красками на полотне; пред ним силуэт какого-то мужчины, вырезанный из черной бумаги, а по бокам в бумажных рамочках четыре времени года, да еще купленный в квасном ряду: какая-то женщина со слишком открытыми формами, надевающая чулок, с надписью внизу: le matin (утро), и другая, также в нескромном неглиже, сидящая с мужчиною под деревом, с подписью: Voila comme vous n 'avez arrangй! (вот вы неодеты). Гардероб красавицы значительно усилен: у нее шляпка с перьями, мармотка с цветами; она является в театре уже в креслах и смотрит в зажиленную у своего друга зрительную трубочку; она едет на гулянье не для того, чтобы гулять, а чтоб кататься в запряжке Саварского и из франтовской коляски щурить глазки; закрывается зонтиком от разных своих знакомых, притворяется, будто не слышит нескромных приветствий шумной молодежи, гордо смотрит на прежних своих подруг, которым еще не улыбнулась фортуна; ей мигают и цеховой московский волокита, и богатый купеческий сынок, давая знать пантомимою, что – мол, приедем с гулянья и привезем гостинца. Честолюбивые замыслы цветочницы в блестящее время ее жизни не ограничиваются одним желанием посещать гулянья и театры; она хочет пофрантить на балу. В таком предположении посылает она с Василисою к своему душеньке послание следующего содержания: «Ваша благодия и ангел мой Сашурочко! доставьте нам Кассатурчик с Дашей приятность патансовать ноньчи в Нимецком Ююпи, а от туда заезжай к нам душка, биледы ни забудь и деник. Твоя погроп N.N.». Получа ответ от посланной, что приказали кланяться и приказали, дескать, сказать, чтоб были готовы, дым коромыслом становился в маленьком доме; барышня при деньгах летит на лихаче-извозчике на Кузнецкий мост к мадам Шарпантье и берет там самый дорогой и безвкусный костюм, а при тяжком безденежье, но при дородности тела, она надевает сарафан кормилицы; при поджарой же худобе ограничивается сочинением наскоро простой амазонки: она тайно похищает шляпу своего хозяина, а старую свою зеленую тряпку превращает в вуаль; помадится мусатовскою помадою Rose и с самодовольствием, обрезав подбородок белой маски, оставляя рот для ужина, пришивает к ней черные шнурки. Тысячи раз перед своим неверным psychй она примеряет костюм и, схватя в кулаки клины своей юбки, прыгает перед зеркалом в странных атгитюдах, спрашивая, какова она, у своей льстивой Василисы, которая от усталости уж словами не хвалит, а только одобрительно головой кивает. Где же этого рода особы выучились танцевать? спросите вы. На это я скажу вам, что свойственная русскому народу переимчивость в них заметна в высшей степени, а иногда им помогают на дому своими советами: театральные статисты, гезеля из аптек, купцы и мелкие чиновники. Конечно, из этого вы постигнете о грациозности их танцев; но что же, кому какое дело: они довольны собою, пускай их танцуют на здоровье!

Описываемые мною дамы днем хоть и лениво, но обыкновенно занимаются своим мастерством, или, как они часто говорят, рукомеслом; делают цветы, шляпки, корсеты, чистят блонды, шьют платье, белье, под вечерок же непременно гуляют на Тверском бульваре или в Кремлевском саду. Красавица во время прогулки, желая иногда показать публике, что она степенная особа, имеет обыкновение беспрестанно поправлять свою мантилию, или тюлевой шарф, будто бы для того, чтобы скрыть от слишком вольных взглядов молодежи свои часто роскошные формы; но в самое это время она умышленно, с большим искусством открывает свою полную, белоснежную грудь. С особенным удовольствием идет она против ветра, так живописно волнующего ее широкую блузу, и при малейшем сомнении в мокроте дорожки она очень грациозно приподнимает свое платье, выказывая руло и хорошенькую ножку, обутую в башмачок из лавки Королева. Если же случайно ленточка от башмачка ее развяжется, что, впрочем, случается довольно часто, тогда она ставит свою хорошенькую ножку на зеленую лавочку, интересно завязывает ленточку, с похвальною женскою стыдливостью открывая в это время свои эластические подвязки и те любопытные части ножек, которые скрывает это глупо-строгое длинное женское платье.

Желая как можно больше походить на барышню или даму благородного общества, цветочница приказывает иногда во время своей прогулки провожать себя Василисе или лакею в треугольной шляпе, которого она нанимает для этого по часам, заставляя его следовать за собою, как можно ближе, и оказывать ей всевозможное лакейское внимание, какое обыкновенно благовоспитанный лакей оказывает своей барыне.

Но часто этот лакей ведет себя не хорошо: он всегда почти бывает порядочно кутнувший; идя за госпожой, обыкновенно грызет орехи, то слишком отстает от нее, то беспрестанно наступает ей на хвост, а иногда, когда ему очень надоест слоняться из одного конца аллеи в другой, то он преспокойно оставляет свою барыню и отдыхает на лавочке. Цветочницы, желая быть еще более интересными, имеют обыкновение хватать где попало у своих знакомых, часто даже без спроса родителей, маленьких детей, для украшения которых они постоянно держат у себя красиво вышитые шнурками казимировые ридикюли; и этих бедных малюток они таскают с собой на гуляньях, до совершенного изнеможения, стараясь, впрочем, наружно показывать нежные попечения матери, утирая батист-декосовым платочком пот с измученного их лица. Часто упрямый ребенок кричит и рвется домой, просясь к настоящей своей матери, но попечительница его, увлеченная житейскими удовольствиями, не внимает ему, задабривает его миндальными печениями, купленными в кофейной, и возвращается домой уже при поздней лунной ночи в сопровождении вежливого кавалера. Корсетницы, цветочницы и золотошвеи почти все знакомы между собою, но знакомства их непрочны и непродолжительны; часто самый ничтожный случай бывает достаточною причиною к непримиримой вражде.

Они обыкновенно ссорятся, иногда дерутся: из ревности, зависти, а часто для страшной, вечной неприязни достаточно, чтоб одна у другой знакомой заносила шелковые перчатки, зажилила носовой платок, сманила кухарку или перебила квартиру. Но недолго наслаждается жизнью прихотливая цветочница! Часто она бывает, с позволения сказать, самая необстоятельная женщина в мире; занимаясь более франтовством, чем мастерством, она допускает свой магазин до совершенного упадка, и приходит время, что ей никто уже ничего не заказывает.

Красота ее вянет с каждым днем от бестолковой жизни, исполненной треволнений; пройдет несколько лет, и она сама не узнает себя: прекрасные формы лица опустились, сверкающие глаза поблекли, она или безобразно похудеет, или потолстеет неделикатно и предосудительно распухнет; милый друг охладеет, начнет несказываться дома. Тогда цветочница обыкновенно пойдет закладывать разные вещички, фортепиано, наконец, свой любимый салоп и все это пропадет за бесценок у неумолимой процентщицы. Иногда цветочница решается еще раз обратиться к своему другу; она пишет: «милый попка! Вальдемарр! я поразстроилася сдаровьем и нахожуся на лекарствии, приезжай ка мне, а коли не можешь то пришли за мной карету, а коли карету не можешь, то пришли дених, остаюсь твоя злаполучная по гроп N.N.». Но охлажденный друг кидает записку в печку и говорит: нет, погожу! Тогда падение красавицы бывает быстрее ее возвышения; она берет опять маленькую сырую квартиру в каком-нибудь глухом переулке у попа; переезжает на хлебы к своей приятельнице, но уживается недолго; при драках и ссорах они расходятся. Наконец цветочница уничтожает свою вывеску и уже всем подругам ее делается известно, что она прогорела! Прежде полновластная хозяйка, теперь она не в силах держать при себе Василису, которая пьет, огрызается, да еще требует от нее беспрестанно чаю и жалования; она ее сгоняет, а сама переселяется в каморку на Трубу. Спустя несколько времени она – пьяная баба в лохмотьях, не посещающая хорошего общества, и обращается к неприличным званию своему поступкам…

Часто, ходя по Москве, встречаешь странные экипажи, как-то: брыки, тарантасы XVII столетия, огромные полинялые кареты на высоких рессорах и возки вроде курятников; в этих-то ковчегах вваливаются в Москву иногородние помещики, обыкновенно появляющиеся в столицу по первому зимнему пути для залога и перезалога своих имений, для взноса процентов, для отдачи в ученье детей и людей, для приискания мамзелей и гувернеров, для закупки вина в деревню у Дюлу и Колосова, для окопирования себя и взрослых своих дочек и для вывоза их, как они выражаются, в большой свет. Вот причины, заставляющие их в таком множестве наводнять столицу и по которым Москву можно уподобить нескольким провинциальным городам из разных концов России, сколоченным вместе; вот причины, по которым при трескучем 30- градусном морозе Москвы часто поражают ваше внимание страшные енотовые и медвежьи шубы, горохового и светлосерого цветов, защищающие от холода наших столбовых. Тут вы встречаете на безрессорных запятках странной кареты удивительные гербовые ливреи и ветхие треугольные шляпы, надетые поперек дороги на плешивые затылки старых и грязных лакеев; в окнах кофеен видите круглые, свежие, румяные лица красавиц внутренних губерний, перед которыми природные московские щеголихи гордятся своею интересною бледностью, называя их здоровый цвет лица couleur mauvais genre; между тем как эти хорошенькие гостьи здоровы совсем не от того, что они mauvais genre, но от того, что в тихой семейной жизни, под попечительным крылом родителей пеликанов, занимающихся шестипольным хозяйством, солодовнями и винокурнями, до них не коснулось еще заразительное дыхание страстей, и детские мечты их еще не взбуровлены ни страшными грезами, ни чтением соблазнительных романов, ни слишком вольным волокитством московских европейцев, которые, говоря часто неопытной девушке пошлые глупости, выбранные из безнравственных повестей, иногда увлекают ее, сбивают с толку, приучают верить, что он и она самые несчастные страдальцы в этом мире, тогда как и тень несчастья еще не коснулась их; от того, что деревенская девушка не проводит бессонных ночей на балу и не злится без памяти, когда ей откажут в обновке или не повезут в театр, что часто делает московская европейка. Удивительное затруднение находят в Москве приезжие семейные помещики в приискании себе помесячно квартир с мебелью; хозяева обыкновенно прижимают их, и они часто платят страшные деньги в сравнении с постоянными жителями столицы; но как бы то ни было, прожив несколько дней в гостиницах Шора, Шевалдышева, Лейба, иные победнее и порасчетливее – на подворьях за Москвой- рекой, они наконец устанавливаются и, таким образом, окончив свою вояжировку, принимаются за жуировку. Делают визиты знакомым, отправляются в Ряды, на Кузнецкий мост, покупают, мотают иногда нехотя, чтоб не отставать от столичных; рыскают по конторам, толкутся в Опекунском совете, в Гражданской палате, смотрят зверей, оптические путешествия по комнатам, посещают театр, и наконец, побывав на хорах российского Благородного собрания и высмотрев там одеяние московских красавиц, они после тщательных совещаний в своей семье решаются наконец вывезти дочек.

Войдя в залу Благородного собрания, несмотря на все попечения нежных родителей и мадамов Кузнецкого моста, вы всегда узнаете провинциалок по необыкновенной пестроте наряда, по какой-то принужденности в манерах, по безобразно сшитому фраку или по странному, давно минувших дней мундиру почетного батюшки, который «толпится» около своей дочки, в то время когда она танцует контрдансы с московским студентом.

Московская девушка в Благородном собрании, в маскараде или на балу считает, что она у себя дома; ей знакомо все общество, она развязна и непринужденна, а о своем туалете заботится столько, сколько требует женское кокетство. Но прибывшее дитя Юга смотрит на вечер в Благородном собрании в Москве как на что-то чудное, высокое; об этом вечере она мечтала несколько лет, и вы не поверите, что, спускаясь по ступенькам в залу, она дрожит, колени ее подгибаются. Ей кажется, что все глаза устремлены на нее одну, что всякий угадывает ее мысли, подстерегает каждое движение. Если она мила собой, то еще получает некоторую бодрость, свойственную всем хорошеньким; но если просто незаметная блондинка, с неопределенным цветом глаз и лица, если она чувствует преимущества других нац собою, то очарование ее бывает скоро разрушено. Она видит ясно, как ловкий гвардеец спешит поймать улыбку московской красавицы, которая ему приветливо махнула веером, и как он пробираясь в тесноте, мимо приезжей из провинции, неосторожно мнет ее цветы и гирлянды, купленные иногда с такими упреками расчетливой маменькой.

Но вот гремит на хорах живой вальс: московская львица, легкая как пух, перелетает от одного юноши к другому; то вихрем несется она с ловким гвардейским кирасиром, в огромных ботфортах, то небрежно облокачивается на плечо моло – денького камер-юнкера, у которого весь мундир облит золотом, между тем как к уездной барышне, охорашиваясь, пробирается пехотный офицер или какой-нибудь чиновник в пестром жилете, протягивает руку в широкой и вычищенной хлебом перчатке. Она идет с ним вальсировать, но этот чиновник танцует плохо, не описывая в своем флегматическом вальсе обставленного злыми наблюдателями круга, неловко проводит он по нему только хорду и, не добравшись до места, кончает свой тур, сбитый почти с ног локтем бойкого кавалериста, который в это время пронесся мимо него стрелой.

Уездная девушка постигает преимущество девиц, имеющих большое знакомство от постоянной жизни в городе, от обедов и балов их родителей, видит, как оно убито одними мнимыми преимуществами и возвращается домой, мало довольная собою.

Но как бы то ни было, она видела Благородное собрание, слышала плохую оперу; возвратясь в свой родной уголок, она там будет львицею; там в свою очередь она блеснет перед дочерью исправника и городничего. Эти-то мечты немного убаюкивают ее обиженное самолюбие, придают душе твердость переносить тяжкую участь непримеченной в огромном столичном обществе.

При наступлении Великого поста помещики, окончив маленькие дела свои, побывавшие везде, где только требовали и нужды и любопытство, осмотревши Грановитую палату и большой Ивановский колокол, кондитерскую лавку Люке и магазины Майкова и Доброхотова, посетивши клубы, ученых блох, многие панорамы, диорамы, косморамы; насмотревшись на опыты черной магии, кормленая змия и на разные метаморфозы, которыми Москва постоянно изобилует, они уезжают восвояси, кряхтя от издержек, зевая от пустоты, оставшейся на сердце. Но не всегда эта пустота остается в сердцах их молоденьких дочек, и кто знает, быть может, как часто уездная красавица вертится в постели и тихонько плачет по ночам о том, что она навеки разлучена с хорошеньким студентом или с каким- нибудь армейским поручиком, который танцевал с нею зимой и, рассказывая о трудностях своей службы, межцу прочим, делал глазки и иногда строил удивительные «куры».

Господствующей язык в Москве русский; но в высшем обществе говорят по-французски, преимущественно правильным французским языком, а необычайная страсть подражать во всем людям высшего полета, существующая между людьми среднего круга, заставляет их в своем обществе выражаться иногда каким-то странным французским языком. В пышных квартирах московского вельможи и в скромной квартире с перегородской семейного чиновника, живущего в казенном доме; на балу у сенатора и у богача купца, торгующего табаком, на свадьбе у камергера и у армейского поручика в казармах – во всех этих обществах вы услышите нынче французский язык.

Нигде страшная разница разговорного французского языка в московских обществах не проявлялась так резко, как на больших званых обедах и вечерах; как любопытен и какою пищею для злого насмешника служил часто московский юноша, одетый по последней моде, когда он случайно залетит в гостиную аристократа, где образованная, милая дочь хозяина, желая поддержать нового, неведомого никем пришлеца, и спасти от тяжкого невнимания других, закидает его самыми милыми приветствиями, обыкновенными, но умными вопросами, давая ему возможность говорить; а этот пришлец не понял почти ни слова из ее бойкой французской речи и отвечает наудачу; oui да поп или же-не-се-па; а потом, пускаясь понемногу в даль, пойдет объясняться о погоде и о последнем вторнике в Благородном собрании, говоря ошибку на ошибке!

Он в это время тирански-тиранит милую девушку, которая при детской веселости, свойственной ее летам, при иронических взглядах своих приятельниц, должна удерживаться от смеха, видя перед собою существо нелепое, жалкое, желающее быть не тем, что оно есть, говорящее одни пошлые, зазубренные фразы. Словом, в Москве по-французски если не говорят, то по крайней мере сильно порываются говорить актеры и актрисы, лекаря, модистки, гарнизонные офицеры, приказные и квартальные надзиратели; но разговоры их ограничиваются одними еще несвязными периодами, коротенькими вопросами и ответами.

«Однако ж, если распространение французского языка пойдет несколько лет в такой градации, как это делается теперь, то со временем кто-нибудь напишет, что господствующий язык в Москве французский и отчасти русский».

Светлейший градоначальник устройство полиции довел до совершенства, – как сообщает Вистенгоф. Наружная деятельность ее нигде так не проявлялась, как на публичных гульбищах и пожарах.

Увидав полицию на больших гуляниях, казалось, что она рассеяна на них только для парада, потому что заведены строгий порядок и неминуемое взыскание с кучеров за малейшее нарушение распоряжений полиции, обвешавшихся всегда заблаговременно внятными объявлениями; и «от того в Москве экипажное гулянье, разбросанное на нескольких верстах, идет всегда в таком порядке, как будто бы ему делалась репетиция». Все полицейские чиновники вежливы, услужливы; при малейшей в них надобности обывателя спешат немедленно оказывать всякое со своей стороны содействие. Такие качества и послужили причиною, что современная полиция пользуется от жителей тем уважением, «какое свойственно этой большой отрасли внутреннего благосостояния столицы».

Во время пожара пожарная команда, находившаяся в Москве «в удивительном устройстве, поражала современников быстротою своих действий и тем самоотвержением, какое показывают заслуженный начальник и простой солдат». Пожарный с удивительным, свойственным русскому бескорыстием, воспламеняемый примером своих старших, спасает ваше имущество и лезет за вас в огонь, не требуя никакой благодарности; ему одобрительный привет начальника: спасибо братцы! – вознаграждает все опасности. Несмотря на огромное пространство столицы, с первым появлением пожарного сигнала на Московском депо несколько частей, сообразно сделанным распоряжениям, уже находятся на пожаре, как будто они его предвидели. При звоне колокола, употреблявшемся только в случае тревоги, днем ли то или в глубокую полночь, пожарные в совершенной тишине бежали, сохраняя перенумерованный между собою порядок, отворяли конюшни, запрягали не более как в 3 минуты, тем же затверженным порядком лошадей и вихрем неслись на пожар. Ревность каждой части – прежде всех прискакать на место, заслуживала себе похвалу и благодарность всех жителей города Москвы.

Столица роскошно освещалась во время ночи с 1 сентября по 1 апреля не только по большим улицам, но даже по самым малым переулкам, и те из фельетонистов, которые писали нам, что «в Москве нет возможности ездить по ночам за темнотою», писали «совершенную несправедливость».

Если, катаясь по Москве, заехать в Грузины и Садовую, то в маленьких, неопрятных домах можно видеть расположенные таборы цыган. Они среди шумного, образованного города ведут ту же дикую, буйную жизнь степей; обманы лошадьми, гаданья, музыка и песни – вот их занятия.

Любопытно видеть, когда ночью молодежь, преимущественно из купцов, подъехавши в нескольких экипажах к маленькому домику, начинала стучать в калитку. В то же мгновение огоньки метеорами начинали блестеть в окнах, и смуглая, курчавая голова цыгана выглядывала из калитки. На слова кучеров: встречай, господа приехали! – цыган с хитрою, довольною улыбкою отворял ворота и, величая всех поименно, произносил иногда имена наудачу, желая тем показать свое внимание к посетителям. В комнатах уже слышите аккорды гитары; с живостью цыганки набрасывают на себя капоты, блузы и пестрые платки; под печкою цыган ищет свои сапоги; в одном углу разбуженный цыганенок, вскочив, спешит поднять своих собратов, а в другом – старая цыганка, прикрыв люльку, собирает изломанные стулья для хора, и в пять минут весь табор поет, стройный, веселый, живой, как будто никогда не предавался скромному отдохновению тихой ночи.

Разгульные песни цыган можно назвать смешением стихий; это дождь, ветер, пыль и огонь – все вместе! Сверкающие глаза смуглых цыганок, их полуоткрытые, часто роскошные формы, энергичные движения всех членов удалого цыгана, который поет, пляшет, управляет хором, улыбается посетителям, прихлебывает вино, бренчит на гитаре и, беснуясь, кричит во все горло: сага баба, ай люли! – усиливали впечатление. Ничто так не располагало москвича того времени к оргии, как их буйные напевы, если горе лежит камнем на сердце, но это сердце еще не совсем охладело к впечатлениям жизни, то свободная песнь цыган рассеет хоть на минуту тоску.

По средам и воскресеньям на Конной площади цыган являлся совершенно другим, чем в таборе. Мысль, как бы сбыть хромоногую лошадь, или, по-цыгански: лангалу, занимала весь организм его; он как угорелый кидался к каждому и нагло предлагал свою лживую услугу. При словах покупщика: ты мне не нужен, у меня есть знакомый, – он, не зная о ком говорят, с досадою отвечал: «барын, вы по все-конна не найдете токого мошенника, а вот бросьте хафку, дам лошадку съезду не будет!» – и если покупатель с ним связывался, то нельзя было позавидовать ему: он непременно попадал впросак. Цыган нисколько не смутится, если после несчастной покупки покупатель тотчас увидит, что приобрел себе старую лангалу; он последнему прехладнокровно отвечает: «а серий ее знает; это рыба настоящая, кто в нее влезет, не хотите ли другую лошадку, уже за эту ответствую». Таково истинно цыганское утешение в неудаче!

Цыган в лесу с гитарою и со своим табором вежлив и искателен; летом главное их пребывание находилось в Марьиной роще; там с утра до вечера бродили они с постоянными просьбами: цыганки требуют, чтоб им купили апельсинчиков, а цыганы предлагают угостить чайком; часто какого-нибудь купца они насильно тащили слушать их песни, а в это время старая цыганка, обхватя его руками и ругая всю свою свиту, говорила купцу, будто принимая в нем участие: «да брось ты что-нибудь им, собакам, отвяжись от них».

Горе волоките, бросившему свои замыслы на приобретение расположения цыганки; при всем своем разгуле они сохраняют какое-то странное отчуждение от тех, кто не принадлежит к их племени, и цыганка, развратная среди своего табора, целомудренна и неприступна для чужого. Бывали примеры, что прихотливые люди, большею частью купеческие детки, тратили огромные деньги, чтобы приобрести цыганскую любовь; но табор, пожирая их деньги, готов был пожрать и ту, которая осмелилась бы склониться на требования неопытного юноши; дело обыкновенно кончалось тем, что волокиту порядочно «смазывали»; он оставался без цыганской любви и без русских денег.

Извозчика на улицах Москвы можно было встретить на всяком шагу. Извозчик того времени непременно поневоле должен был быть большим наблюдателем нравов, а необходимость приноравливаться ежедневно к новым характерам какого-нибудь десятка людей сделала нечувствительно из него сметливого и тонкого человека. Странна жизнь, тяжело ремесло этого извозчика, пропускаемого ежедневно проходившими без всякого внимания, между тем как он почти для каждого более или менее необходим.

Выехав с постоялого двора, приклеенный к своим дрожкам, он смотрит на все стороны огромного города, не зная, где приведется ему на своем разбитом рысаке гранить московскую мостовую; вдруг очутился он под Донским или в Лефортове, на Зацепе или на Воробьевых горах. То везет угрюмого сутягу, не говорящего с ним ни слова, толстого, как бочку, и шибко вредящего его рессорам; то катается с забубенным кутилою, требующим от его клячи лихой езды; то везет капризную старуху, досадующую на то, что дрожки толкают ее по ухабам, то едет с пьяным шишиморою ^{15} , который ни за что ни про что сильно беспокоит его под бока и дает подзатыльник за то только, что он не предостерег от падения его шляпу, находившуюся набекрене.

В начале своего поприща, когда извозчик назывался ванькой, ездоками его были большею частью кухарки, экономки, приказные – не франты, а ездоки по необходимости, иногда наши мужички, которых он возил в крещенские морозы, проводя за гривенник длинную диогональ по городу; изредка нанимал его какой-нибудь франт, выходивший прогуляться пешком и случайно встречавший надобность быть скорее дома; но франт садился в его сани с видимым презрением, которое ванька давно привык сносить от своих и от своего брата извозчика. Бывало, наскочит лихач да отломает своею здоровою оглоблею некрепкий задок его саней и еще разругает, как обыкновенно ругаются извозчики; бывало лошаденка его ни с того, ни с другого начнет дурить и загородит дорогу в каком-нибудь тесном месте, а тут несется карета, которая того и гляди уничтожит и бедного Ивана и его родимого коня; или нападет будочник ^{16} и начнет тузить за то, что стал неловко – видишь, очень близко к тротуару; также случалось, что наймет его какой-нибудь негодяй, гоняет целый день по городу и, приехавши в Ряды или в какой-нибудь казенный дом со сквозными воротами, оставляет, не заплатя денег. Словом, много горя надо было – как и теперь – перенести в жизни ваньке- извозчику!

Но вот он работает свою трудную работу уже десяток лет, скопил кой-какие деньжонки, уладил понемногу запряжку и наконец делается лихачом. У него окладистая борода, он толстеет от пива, у него бархатная малиновая или голубая шапка, кучерской армяк, перетянутый ловко богатым кушаком, сани ореховые с медвежьей полостью и лапками, а летом пролетки; он сам теперь гордится перед ванькою, ухом не ведет при угрозах будочника, да и сам будочник как-то заискивает его приятного знакомства. Он катает теперь франтовски одетых барышень, возит московского щеголя и купеческого сынка, часто услуживает им, справляя их маленькие комиссии, и получает нередко по рублю серебром на водку; или ездит с каким-нибудь отчаянным гусаром, недавно произведенным в офицеры, который, приказывая пристегнуть пристяжку, велит носиться адом по улицам. В это время извозчик, надеясь на защиту седока, перед которым вытягиваются в струнку идущие по улице солдаты, а часовые делают на караул, не боится даже и квартального комиссара, он всегда старается обогнать его на дороге, думая про себя, что, дескать, знай наших камынинских! Конечно, жизнь его теперь лучше прежней, но все равно должность его имеет свои тягости; часто щеголь во время трескучего мороза запропастится в каком-нибудь глухом переулке, где ему очень тепло, а извозчику прикажет стоять на углу целую ночь; или иногда на каком-нибудь публичном балу, когда гусар выплясывает мазурки весь в испарине, у бедного извозчика костенеют руки от страшного холода, и он сидит, как истукан, ожидая ежеминутно крика: эй, Прошка, подавай! Словом, посмотришь, как странно созданы люди: с удовольствием одного сопряжено непременно иго или вред другого! Наконец лихой извозчик начинает стареть, рысак его совсем разбит ногами, а денег нет, потому что лихачи-извозчики живут роскошно, пропивая очень много на чаях и вине. Он бросает свое заведение и идет в работники; ему дают опять плохую запряжку, и вот опять однообразная колея его жизни: приклеенный к передку саней или дрожек, без всякой отдаленной цели, жизнь в непроизвольном движении вместе со своею лошадью и экипажем, составившим как бы одно с ним существование; без собственной воли и надежды на пешеходную прогулку. Одетый в вечно синем армяке, с медною на спине дощечкою, свидетельствующею о номере, под которым известна в думе его особа, покорный капризу часто наикапризнейших седоков, вознаграждаемый отмораживанием членов и нередко напрасными побоями буянов, идет он своим терновым путем к сырой могиле – единственному месту, куда не он, а уже его повезут люди. На всех площадях и почти на каждом большом перекрестке устроены в Москве биржи для извозчиков; тут вы найдете калиберные дрожки, обыкновенные рессорные и пролетки, запряженные одною лошадью. Если кто имеет надобность в паре или четверке, тот должен посылать на постоялые дворы, где живут извозчики. Средняя цена извозчика на день: простые дрожки 5 руб., пролетки 10 руб., фаэтон парою 10 руб., коляска и карета четверкою 15 руб. ассигнациями. В Москве были извозчики, которые содержат огромные заведения, славятся красотою экипажей и богатыми конями; они отпускают свои экипажи на свадебные церемонии, равно на места поденно и помесячно, но берут страшные деньги; обыкновенный же ямской фаэтон с парою лошадей стоит в месяц 300 руб. ассигнациями. Так как при огромности города почти всякому беспрестанно встречается надобность в езде, то по дороговизне извозчиков большая часть обывателей, мало-мальски имеющих способы, заводят своих лошадей. Московский извозчик удивительно как расторопен, хитер и услужлив, если ожидает, что ему прибавят или дадут на водку, он – большая помощь приезжим при отыскивании домов и глухих переулков. Зимою появляется в Москве до 12000 извозчиков; у них плохие запряжки, но зато они не дорожатся и очень удобны для бедных людей. При найме лошадей помесячно, если не оградить себя различными условиями с хозяином, то приходилось терять всякое терпение; например: вы подрядите порядочный фаэтон, а зимою – хорошие сани с парою лошадей и кучером прилично одетым. Первые дни вы все это будете иметь в исправности, спустя же несколько времени увидите, что левую дышловую лошадь вам запрягли без хвоста и без гривы, тощую, как скелет, или такую, на каких прежде возили актрис; она на целую четверть или выше, или ниже правой лошади. Зачем такая гадкая лошадь? – спрашиваете вы; вам кучер отвечает: хорошую заковали, но что завтра будет непременно другая; и действительно, завтра дают другую, переменяя не дурную, но хорошую, которая оставалась, и колесницу вашу уже тащут два полумертвых автомата; а где же другая порядочная лошадь? – спрашиваете вы; она с этою не годится, отвечает кучер, оченно, сударь, велика, да и в дышле плохо ходит, забивается. Потом извозчик докладываете вам, что у вашей коляски лопнула рессора, и хозяин его присылает такой тряский рыдван, в котором, поездив несколько дней, вы разломаете себе все кости. Зимою у кучера вместо порядочной шапки явится вдруг такой ужасный колпак, такого странного полинялого цвета, что первобытного его колера вы никак не отгадаете. Где же твоя шапка? – кучер отвечает: украли! Но вы этому не верьте; коляска, поряженная вами, не сломалась, шапки никто не крал и лошадь не хромает: все это ездит с другим седоком, от которого также отнимется, если он даст денег вперед или хозяин увидит, что барин беспечен и на чем бы ему ни ехать, ему и горя мало. Бывает, что молодые люди, по каким-нибудь неблагоприятным случаям, ездят с ямщиком в долг, и он имеет в них маленькое «сумление»; тогда ямщик просто ужасен: он объявляет, что корма вздорожали и требует двойной цены; запрягает уже просто без церемонии не лошадей, а каких-то кошек, кучер в это время бывает одет в лохмотья, сохраняемые, кажется, нарочно для тех, кто ездит в долг; коляска обыкновенно с одного бока зеленая, а с другого желтая, сукно внутри похоже на одеяло, сшитое из разных лоскутов. Что же делает барин? Не привыкши ходить пешком, он посердится, разругает ругательски ямщика и садится с горем пополам в свою скудную колесницу терпения! Такого рода ездоки обогащают извозчиков, они при получении денег обыкновенно с ними честно расплачиваются; забывая все их немилосердные прижимки, но иногда и надувают. Бывает, утром приедет к барину его красивый фаэтон, а оставшийся слуга объявляет, что господин его в ночи изволили уехать в деревню; тут часто и поминай, как звали!

Бесчисленное множество разносчиков всякого рода наполняют московские улицы; одни из них, разодетые в синих халатах, продают дорогой товар, другие – в серых халатах, торгуют товаром средней цены; наконец, мальчики и бабы разносят самые дешевые лакомства. При появлении осени московский разносчик обыкновенно предлагает свежие яйца; затем они кричат: апельсины, лимоны, кондитерские печенья, арбузы моздокские хорошие и дыни-кантолупки, игрушки детские, яблоки моченые и сливы соленые, шпанские вишни, сахарное мороженое, всевозможные ягоды, пряники, коврижки, спаржа, огурцы и редька паровая, алебастровые фигурки, калужское тесто, куры и молодые цыплята, медовый мак, патока с имбирем, горох, бобы, груши и яблоки сушеные на палочках, гречневики, с маслом гороховый кисель, белуга и осетрина малосольная, свежая икра, живая рыба, живые раки, соты медовые, клюквенный квас и молодецкое: «по ягоду, по клюкву!». Это особенный род разносчиков, они обыкновенно бывают стариками и продают ягоду в лукошках, накладывая из них в чашечки, и помазывая наложенную порцию медом. Продажа всегда сопровождается следующею песнею:

Разносчик-спекулятор обыкновенно одевает шапку набок и старается смешить публику, которая собирается около него из мальчишек, проходящих по улице, мужиков и баб; он часто преуспевает в своей проделке, и если бывает забавен, то с ним почти не торгуются и дешевый товар его продается славно, принося на обращающийся в торговле капитал процентов гораздо более, чем выигрывают в косметиках и на галантерейных товарах. Московские улицы оглашаются еще криком других людей, которые не продают, но покупают все, что вам угодно, только бы оно было старое и дешевое; часто вы встретите их на больших улицах и услышите: старые голенища продать, нет ли бутылок, штофов, всякого старья, тряпья и старого заячьего меха продать? Кажется, московские собаки имеют о людях этого рода самое дурное мнение и нередко принимают их за воров, потому что бросаются на них с величайшим остервенением, чего никогда не делают при виде других разносчиков.

От взора наблюдателя не может ускользнуть множество мальчиков, встречаемых на всех московских улицах; это дети крепостных людей, отданные в ученье помещиками к различным мастеровым, дети церковнослужителей и мещан, школьники уездных и приходских училищ. Летом, даже на многих больших улицах, они играют в бабки, а на тумбах тротуара держат пари с мальчиком разносчиком, ломая об лоток пряники на условленные части, или на этих же тумбах упражняются в гимнастическом искусстве и подражают акробатам. В ясную, но ветреную погоду пускают змеи, а при дожде запружают воду в канавах или, прогоняя ее палочками, пускают в неизвестный путь свои бумажные кораблики; часто пристают к прохожим, особенно женщинам, дергая их за платки. С наступлением осени, в морозное утро, гоняют на площадях и бульварах кубари ^{17} , а зимою играют в снежки или, сгребая снег с тротуара, катаются на привязанных к подошвам железных коньках, делая таким образом скользкую полосу. Иногда неосмотрительный пешеход, поскользнувшись, падает со всех ног, а мальчишки забавляются его падением и делают ему разные насмешки. Мальчик на посылке обыкновенно старается поместиться на запятках проезжающего экипажа, и часто щеголь, в своем красивом фаэтоне желая блеснуть мимо окон обожаемой им особы, бывает как-то смешон своей самодовольною физиономиею, когда шалун в ризах нищеты, сгорбясь, торчит на запятках его роскошного экипажа. Если экипаж едет тихо, то притиснувшийся на запятках, встречая товарищей, часто предлагает разделить с ним удовольствие попутной езды, и нередко встречаются фаэтоны, у которых на запятках бывает по три незваных попутчика. Когда кучер или господин случайно приметят шалунов, то мальчики с быстротою серны соскакивают на землю и, делая от досады на неудачу разные гримасы, обыкновенно бранят господина «стрикулистом». Вообще московский мальчик своеволен, лукав, задорен между товарищами и почти всегда имеет страсть к голубям; смотря на их проказы, нельзя не пожалеть, что эти, по-видимому, ничтожные дурачества имеют большое влияние на их будущий характер, приучая в первой молодости к своевольству и позорной лени.

В Москве, где живут широко, почти в каждом доме бывает потребность в наемных людях. Несмотря что мы живем в такое время, когда почти всякий сжимается в комок, как еж, в столице есть дома, где нанимаются люди единственно для посылок с вопросом: о добром здоровье, о спокойно проведенной ночи, о том, поедете ли вы в театр или на Кузнецкий мост и какое намерены одеть сегодня платье. Страсть посылать существует между прекрасным полом до такой степени, что красавица, проснувшись и не получив подобных посланий от своих приятельниц, часто бывает скучна; по этой-то причине в Москве при множестве крепостных людей порядочный семьянин почти всегда имеет надобность в наемных людях и по этому-то случаю толпы людей с прокормежными видами наполняют столицу. Нельзя не догадаться, как бывает испорчена нравственность этих людей, частью от праздной и ленивой жизни их при месте, а преимущественно при приискании его, когда какой-нибудь отосланный от своего барина человек, получа паспорт, слоняясь, ищет себе место. В это время харчевни и кабаки ему – денное убежище, ночью же бренное тело его отдыхает в темных подвалах, где эти люди получают ночлег за ничтожную плату у проживающих там разных мелочных промышленников. Страсть посещать разные грязные убежища Бахуса до того укореняется в них, что какая- нибудь московская красавица, посылая un billet doeux к своей кузине, никак не воображает, что письмецо из ее миленьких ручеек побывает в кабаке прежде, чем дойдет до роскошного будуара, и часто сальное пятно грубой закуски безобразит изящность милого послания. Когда вы станете нанимать в услужение человека, и если на вопрос, пьешь ли ты вино, будущий вассал ваш, охорашиваясь, ответит: «пить пьем, а пьяного не увидите», – бегите от него, как от чумного, потому что вы его действительно не увидите; он будет пить в кабаке, а протрезвляться в полиции. Если будете наблюдать за образом мыслей и поведением людей, находящихся в услужении в разных домах, то увидите резкие противоположности в лакее московского магната с лакеем какого-нибудь мелкого помещика, страшную разницу между кучером сенатора и кучером протоколиста. Люди, соображаясь со званием и преимуществом господ своих, играют между собою также свои роли; лакей магната едва удостаивает наклоном головы лакея мелкого чиновника, а кучер секретаря с особенным уважением смотрит на кучера сенатора и часто гордится, если удостоится его почетного знакомства. Лакеи стараются подражать привычкам своих господ, например, они, встречаясь между собою, также жмут друг другу руки и спрашивают о здоровье; получая ответ: слава Богу, – они обыкновенно говорят, что, слава Богу – лучше всего. Это равняется нашим форменным приветствиям, делаемым на французском языке; на вопрос же, где вы вчера были-с? люди отвечают: в сенате, в клубе, в театре, в собрании и т.п.; смотря по тому, где было угодно побывать вашей особе и где поэтому вздумалось вам оставить в передней ваше средство.

Войдя в переднюю незнакомого вам богатого человека или вельможи, вы всегда можете смекнуть, приветлив или горд хозяин. Когда хозяин приветлив, добр и справедливый человек по службе, то, если вы и не носите на себе отпечатка богатства и чинов, люди встанут при вашем появлении и вежливо скажут, когда вы можете видеть их барина. Если же, войдя в переднюю, увидите, что один из людей храпит на ларе, другие двое играют преспокойно в шашки, не обращая на вас внимания, а четвертый лежит на спине, задравши кверху ноги, нисколько не думая снять с вас шинели, говорите смело, что хозяин этой передней дерет часто голову перед теми, кто его ниже, и сгибается в три погибели перед тем, кто его повыше; что бедняка он не обласкает, и если вы ищете покровительства, то прием его, при раздражительности ваших нервов, будет иногда вам очень горек. Если войдете просителем в переднюю небольшого должностного человека и увидете, что слуга вас принял вежливо, пошел обыкновенным образом доложить барину, можете надеяться, что чиновник этот выслушает ваше правое дело и сделает, что должно, по закону. Если же в этой передней встретит вас человек неопрятно-пасмурный, хладнокровно дующий в самоварную трубу, в то время когда вы с ним говорите, или такой чересчур вежливый, что побежит, сломя голову, извещать о вас барина, а провожая, станет просить на чай за то, что доложил, знайте, что этот чиновник, хоть и предобрый и прелюбезный, но уже иногда чересчур любит благодарность.

Проходя мимо какого-нибудь барского дома в Москве, по людям вы всегда узнаете, когда барин уехал в гости или ненадолго в деревню; тогда обыкновенно у крыльца праздный человек бренчит на гитаре или балалайке, горничная девушка в черном переднике с кармашками и сеточкою на голове грызет орешки и смеется над комплиментами другого лакея-меломана, который, делая ей глазки, поет с присвистом под музыку своего товарища какую-то смешную и не совсем скромную песню. Вечером мальчики, одетые казачками, возятся у ворот, таская друг друга за волосы; на дворе большие лакеи и кучер в поддевке стоят кучкою и скалят зубы или играют в орлянку; поваренки ездят верхом друг на друге, девушки, одетые с большим старанием, резвятся в горелки, пищат и хохочут, как обыкновенно хохочут горничные, не от чего-либо смешного, а от радости, что господа уехали.

В каждом сословии есть непременно свой любимый предмет для разговора: приказный толкует о делах даже и тогда, когда ему в глаза лезут мальчики; армейский капитан строит комплименты барышне, а сам так и норовит сказать что-нибудь о своем полковнике; отъявленный франт умеет всякий разговор окончить суждением о каком-нибудь модном фраке или плаще; игрок, довольно молчаливый в обществе, всегда красноречив, когда говорит об игре; праздный волокита ни о чем больше не бредит, как о своих часто сомнительных победах; помещик толкует об урожае; мнимый аристократ – о политике, брюзгливая старуха всегда сплетничает, запоздалая невеста всех злословит, доктор с женою толкует о практике; мелкий писатель порет дичь (нелепость, вздор, чепуху) о литературе, стараясь обратить разговор на свое пустое сочинение; дамы и девушки всех возможных кругов, смотря по обстоятельствам, говорят о политике и о науке, о театре и о бале, о музыке и о погоде, о башмаках и о мужчинах, нередко об их носах и даже панталонах – словом, в обществе бывает редкость, когда столкнутся несколько человек и примут общее, нелицемерное участие в разговоре, потому что каждого и каждую занимают совершенно разные предметы; но общество господских людей лишено этого неудобства: у них у всех один общий, любимый разговор о своих господах.

Когда люди между собою знакомятся, то они не тратят время по-пустому в беседах о погоде, напротив, спешат узнать друг от друга, хороши или худы у них господа. По разумению московского лакея, барин его бывает добрым господином, когда он, видя усердную службу, любит своего слугу, награждает за верность и не преследует за какую-нибудь маленькую вину, как существо, которое будто не должно иметь никаких слабостей; когда он его колотит по скулам за всякую безделицу от того только, что возвратился сердитым из клуба, где продулся в пух, или поссорился с актрисою, у которой неожиданно застал незнакомых ему гостей. Горничная любит своего барина, когда он не таскает ее за косы, не ломает ей гребенок и не бьет понапрасну за то только, что девушка красивее своей госпожи и барин иногда за нею шибко приволакивает. Она обыкновенно называет барыню ангелом, когда удачно справляет ее маленькие комиссии и имеет общие с нею секреты от барина. Человек говорит худо о своем господине, когда помещик не понимает верной службы, и что бы слуга ни сделал доброго, он все смотрит на него как на Хамово семя, когда барин плохо кормит лакея и только что не говорит: ты хоть воруй кур у соседа, а не смей просить у меня харчей и обуви. Слуга особенно ругает такого барина, который под веселый час шутит слишком фимильярно с человеком, а потом вдруг задаст ему такую таску без всякой причины; иногда же человек не любит барина за то, что он ему не позволяет воровать, наряжаться в господское платье, ходить в кабак и в распивочную лавку, где часто собирается очень приятное общество для московского слуги.

Горничная обыкновенно называет свою барыню ехидною, когда та придирается к ней за всякие пустяки, не пускает гулять в праздники, злится, что у девушки хорошенькая талия, слишком полная грудь, и запрещает носить такую прическу, которая нравится горничной, когда злая барыня из одного каприза не выдает ее замуж за лакея-меломана и когда коварная помещица, разлучая нежно любящие сердца, между тем беспрестанно подсматривает за ними и чуть заметит какие-нибудь шуры-муры, то как раз меломана упечет в солдаты, а девушку острижет и отдаст замуж за деревенского мужика. Чем лакей образованнее, тем сильнее ненавидит ливрею, объявляющую всем и каждому, что он не что иное, как человек. Он обыкновенно старается занять такую должность, которая бы давала возможность ходить без галунов; нередко лакей чуть не плачет, когда по фантазии московского щеголя ему приходится носить какие-нибудь малиновые панталоны с золотою лампасою; в это время он обыкновенно подвергается насмешкам горничных и задорных мальчиков, которые его при всяком удобном случае называют холуем.

В Охотном ряду есть трактир, куда по ранним утрам стекаются толпы поваров и господских людей разного рода. Причина тому следующая: всякий мясник или продавец овощей спешит задобрить управителя или повара, покупающих у него провизию, и для этого, в особенности при расплате, считает непременною обязанностью их порядочно угостить; в этот же трактир уходят обыкновенно лакеи с шубами своих господ в то время, когда они блистают в театре или в зале Благородного собрания. Тут иногда, при обильном распивании чаев, поглощении блинов, рассказывают люди друг другу о домашней жизни богатых и бедных своих господ и, как говорится, порядочно их судачат; много открывается здесь тайн из частной жизни праздного, дельца, ученого, игрока, красавицы, безобразной, вельможи, маленького человека, и поневоле подивишься безрассудству людей, часто вверяющих случаю честь и спокойствие своего семейства, полагаясь на скромность болтливой горничной или неуклюжего лакея, думая, что маленькие тайны их умирают вместе с их маленькими преступлениями.

В Москве, где зоркое око правительства блюдет неусыпно за сохранением прав личности и собственности каждого гражданина, вы редко слышите о важных преступлениях. Убийство здесь почти неслыханно, грабежи редки и почти невозможны; но как при таком огромном населении Москвы трудно, чтоб не было людей порочных, то из числа всех преступлений всего чаще представляются воровство и пьянство. Главные побудительные причины воровства – страсть к приобретению и нужда, пьяница ремесленник сперва пропивает свои деньги, потом одежду и, наконец, ворует.

Нельзя не упомянуть, с каким рвением полиция открывает преступника, и почти нет примера, чтоб воровство, какое бы то ни было, большое или малое, осталось необнаруженным; деятельность и бдительность полиции в этом случае неимоверны; мелкие исполнители ее власти имеют какое-то чутье к поличному, и вор не успеет еще спрятать и сбыть похищенного, как уже оно бывает отнято у него рукой правосудия. Сколько, с одной стороны, воровство преследуется, столько, с другой, порок изощряется в выдумках на незаконное приобретение. Мелкие воры, или так называемые карманники, составляют в Москве между собою так называемую компанию и помогают друг другу по знакомству, единственно из-за одолжения, не требуя части из добычи, но только равномерной услуги при случае. Таким образом, очень часто где-нибудь на перекрестке или на площади, притворяясь пьяными, они заводят между собою ссору, а иногда маленькую драку; в пять минут их окружает толпа праздных зевак и, пока ожидают прибытия городового, ссорящиеся помирятся и разойдутся. Между тем любопытные прозевали, кто носовой платок, кто табакерку, а иногда часы и кошелек. Бывает, что мошенник, пойманный и уличенный в воровстве, успевает скрыться от наказания при помощи своих товарищей, которые обыкновенно в это время в виду народа бьют вора и, постепенно окружив его, отнимают таким образом у толпы; потом, показывая себя ожесточенными мстителями воровства, они принимают на себя обязанность отвести вора в будку и, отойдя с ним на несколько шагов, дают ему свободу. Вообще, воровство производится карманниками в тесноте; часто капюшон щеголя, отрезанный наскоро негодяем, продается на толкучем рынке и идет на фуражки; шаль богомольной купчихи лишается своего лучшего украшения – углового букета, который мошенник за бесценок уступает знакомой купчихе или отдает даром в полпивной красавице в кубовом платочке. Иногда при неудаче в воровстве мошенники поднимаются на хитрость; они сочиняют фальшивую тревогу, крича жалобным, разрывающим душу голосом: батюшки, держите, держите, обокрали, ограбили! Со слезами уверяет иной, что у него похитили платок с завязанными в нем деньгами, которые он приобрел в кровавом поту для уплаты податей или оброка.

Притворяющийся падает в ноги и вынуждает часто оказывать ему пособие; отойдя же несколько шагов, радостно смеется он над легковерным благотворителем, делит деньги с товарищами и скрывается в харчевню, где обыкновенно их все пропивает. Вообще пьянство и остальные пороки существуют более между людьми, живущими на фабриках и между мастеровыми, слабо управляемыми своими хозяевами. Эта жизнь бывает источником появления между ними разных болезней.

Климат в Москве умеренный. Зимние морозы достигают до 30°, но продолжаются недолго; редко летние жары превышают 28°, осень преимущественно бывает сухая и здоровая, весна – почти всегда непостоянна, но редко сопряжена с какими-нибудь поветриями и болезнями. Грозы в течение лета не свирепствуют, среднее число их в году 11. Почти всегда благорастворенный воздух, исключая несколько удушливых дней во время лета, причиною весьма малой смертности в Москве; среднее число умирающих в день – 15 человек. Главные, господствующие болезни в Москве: горячка, чахотка, апоплексия, паралич, подагра, водяная, сухотка, цынготная, зубная, насморк, глазная, кашель, обыкновенные простудные припадки, ревматизм, коклюш, золотуха, геморрой, скарлатина, корь, оспа, лишаи, ломота и сифилитическая. Болезни развиваются преимущественно в низшем классе, между ремесленниками и фабричными; распространению их способствуют безнравственность, неопрятность и часто невозможность лечиться за недостатком средств; к тому же невежды, скрывая первоначальное появление недуга от нерадения, дают ему развиться в высшей степени, предаваясь обычной неумеренности в питье и пище. Когда же они достигают до совершенного изнеможения, то по невежеству не прибегают к докторам, а лечатся у каких-то баб, мужиков и отставных фельдшеров, которые, так сказать, замазывают наружные признаки болезни, давая ей полный разгул в больном теле; спустя некоторое время она и открывается в нем еще с большею силою; тогда только больные обращаются к совету доктора, но в это время часто исцеление уже невозможно. Впрочем, люди, не имеющие права лечить медицинскими средствами, строго преследуются медицинскою полицией, а хозяевам и содержателям фабрик строго внушается иметь неослабный надзор за поведением и опрятностью фабричных, как за двумя главными источниками их здоровья.

Яне буду распространяться здесь о доблестных сановниках, оказывающих великие пользы науке и страждущему человечеству. Зачем хвалить мужей добра и славы; кому неизвестно, что каждый день жизни их знаменуется благотворением ближнему. Они среди трудных забот своих в больницах, призирающих убогих страдальцев, и в смрадной хижине умирающего бедняка спешат подать благодетельную руку помощи несчастному и отдалить это страшное для человека расставание души с телом; они облегчают тяжкие страдания вдовицы и изувеченного воина, первые приближаются к зараженному язвами и дыханием губительной эпидемии. Своими глазами видели мы этих знаменитых сановников, с самоотвержением спешивших на помощь к гибнувшим собратам, смело ратоборствовали они против грозного недуга, исторгая из объятий смерти отца семейства, оставлявшего по себе безутешных людей, и врачуя тело больного, врачевали и его душу, удерживая неимущего от отчаяния и ропота своими священными благотворениями. Быв сами нежными отцами семейств, они забывали все, что им было так дорого на свете и, увлеченные сладостью благотворения, неустрашимо выходили на бой со смертью, не требуя ни мзды, ни благодарности, потому что в благородной душе их было лучшее для них воздаяние – добро, ими сделанное, и радостное чувство его сознания. Но перейдемте от людей необыкновенных – добродетельных, богатых не мелочною, торговою славою, а великою, светлою славою христианина-благотворителя, к людям обыкновенным, каких большая часть нас грешных, явившихся на короткое время погулять по Божьему миру полюбоваться его звездным небом, посмотреть на птиц, летающих по воздуху, покушать и употребить в свою пользу различных животных и, наконец, познакомиться с подобными себе, с теми, которых мы застали уже здесь, явившимися для того только, чтоб принять нас и угостить, и с теми, которые пришли сюда после нас единственно за тем, чтоб в свою очередь проводить по-приятельски домой, на нашу скромную, не совсем просторную, но спокойную квартиру, куда кто-нибудь из нас каждый день отправляется нехотя; где мы живем уже дружно, не ссоримся, не плачем, не кричим, как это часто делаем здесь совершенно по-пустому, а, разрушаясь в ничтожество, гордо лежим на своих холодных постелях, без желаний, без страстей, уже не гоняясь, как угорелые, за обманчивыми призраками счастья. Перейдемте, говорю, к мельчайшим лекарям, которых слава еще не начиналась и, может быть, никогда не начнется; к людям, составляющим одну неприметную песчинку Божьего создания, получившим в удел одну скромную неизвестность; к людям, которые, предохраняя нас от смерти, наконец умрут и сами, не оставя по себе следа существования, как не оставляет по себе никакого следа струя в канаве, проведенная во время проливного дождя палочкою праздного мальчика. Знаете ли, что теперешний вольнопрактикующий лекарь в Москве и тот, которого вы знавали лет двадцать пять назад, большая разница; старинный лекарь, тогда вас посещавший, одевался часто слишком некрасиво. Он ходил в узких, предосудительно коротких панталонах без ремешков; только слава, что на нем сидел фрак, застегнутый небрежно на одну пуговицу, но этот фрак был поношение всем фракам; у него была старая пуховая шляпа с обломанными краями, совсем без ворса, а зимою какой-то страшный картуз с большими ушами, голова не причесана, шея его обматывалась белою, поношенною косынкою с грубовышитыми уголками, на которых бывали искусственные и самородные дырочки; серебряные часы его походили на луковицу. Подходя к больному, он нередко без всякой церемонии брал его за обе скулы так, что тот невольно высовывал язык; щупая пульс, иногда так сильно жал руку пациента, что с больным делалось дурно; при малейшей сомнительности болезни он делал важную мину и говорил: гм, да, опасно! – не боясь нисколько огорчить больного. Прописывал такие гадости, в таких аллопатических приемах, что от его лекарства буровились все кишки; он гладил живот вам, щупал прочие части тела и потом без всяких околичностей лез с необмытыми руками в ваш рот, а прощаясь и получая за визит, обыкновенно раскланивался, приговаривая: Бог милостив, вот я вас почищу и все пройдет.

Но вместе с быстро развившимся просвещением не тот уже стал теперь и самый мелкий лекарь в Москве; он танцует в Благородном собрании, волочится за хорошенькими пациенточками, играет по большой игре в клубе; у него фрак сшит по последней моде; он является к больному с благородною, веселою физиономиею, в золотых очках, щегольских перчатках, развлекает больного и прибаутками и анекдотами; он внимателен к нему и предусмотрителен, как нежный отец, заботящийся о своем детище, говорит с удивительною вежливостью: откройте рот, покажите ваш язычок или язычочек, прищурьте глазки, протяните ножку, позвольте мне посмотреть вот эту раночку, в которую иногда можно вложить целый кулак; щупает пульс осторожно двумя пальцами, как будто боясь измять вашу руку, прописывает превкусные лекарства в хорошенькой коробочке и золотой оберточке. У вас смерть на носу, а он вам говорит, что это ничего, завтра же будете молодцом, и успокаивает вас иногда одною холодною водою. Прощаясь, он не протягивает руки, а бежит из комнаты, забывая, что ему надобно получить за визит, заставляет догонять себя даже в передней. Когда больной умрет, то нынешний врач не прячется от своего субъекта, а как человек с чистой совестью горько плачет о нем вместе с его семейством.

Он барин у себя дома: у его подъезда колокольчик, квартира прекрасно меблирована, в его кабинете анатомические препараты и дорогие галантерейные вещи, подаренные в знак вечной памяти; он сидит в халате на соболях и читает медицинские журналы, следя современные успехи гомеопатии, гидропатии и литературы, иногда сам пишет стихами и прозою – словом, он чудесный человек в обществе и золотой жених. Московский лекарь, имеющий большую практику, обыкновенно ездит в фаэтоне, запряженном парою лошадей, или в маленькой каретке и, сидя в экипаже, почти всегда читает какую-нибудь книгу; лекарь без практики обыкновенно путешествует по городу на плохом извозчике или по образцу пешего хождения. Предрассудки так сильны, что в Москве множество людей ни за что не доверят себя лечить самому искуснейшему врачу, если он приедет к ним без крестов на ваньке; даже есть и такие, которые сомневаются в искусстве доктора, если он не носит золотых очков, и надобно согласиться, что врачу стоит много труда и терпения, чтобы приобресть себе единодушную славу в своенравной публике. Оканчивая эту статью, я могу с удовольствием, беспристрастно сказать, что все вообще московские врачи всегда отличались и отличаются состраданием к ближнему. Видя беспрестанно перед собою примеры достойных наставников, уже стяжавших себе громкую славу не в одной Москве, они по первому призыву спешат оказать пособие неимущему, и не было случая, чтобы в Москве врач отказался навестить бесприютного сироту-горемыку, прибегнувшего к его помощи.

И. Т. Кокорев

Имя это ничего не говорит современному читателю. Это – один из тех «забытых писателей», о которых знают только специалисты-литературоведы. Между тем Кокорев заслуживает того, чтобы его вернуть из забвенья.

Талантливый бытописатель Москвы сороковых годов, он создал целый ряд интересных очерков из жизни городской бедноты, мелких ремесленников, мастеровых. Очерки Кокорева в свое время пользовались вниманием читателей и критики. О них с похвалой отзывались П.В.Анненков, А.В.Дружинин, И.С. Тургенев; Аполлон Григорьев называл их «ярко-талантливыми». «От рано умершего Кокорева, – писал Добролюбов [1] , – ждали серьезного, глубоко задуманного и строго выполненного произведения из нашей городской жизни, которую он знал в мельчайших подробностях и которой умел сочувствовать… Он не издали, не в качестве дилетанта народности, не в часы досуга, не для художественного наслаждения наблюдал и воображал жизнь бедняков, с горем и часто с грехом пополам добывающих кусок хлеба. Он сам жил среди них, страдал с ними, был с ними связан кровно и неразрывно».

Литературный очерк в наши дни пользуется всеобщим вниманием. Творчество очеркиста Кокорева дает ценный материал для изучения этого литературного жанра. Жизнь тех социальных пластов, которые изображал Кокорев, была позднее с большей полнотой представлена в очерках и рассказах беллетристов-народников, «художников-социологов», как определяет их Г.В. Плеханов. Не обладавший публицистическим пафосом народников, Кокорев в какой-то мере является их предшественником.

Но очерки Кокорева интересны не только в историко-литературном отношении. Они ценны как бытовые страницы, рисующие Москву сороковых годов и притом тех слоев ее, которые в то время только начинали привлекать внимание писателей.

Жизнь и творчество Кокорева – по выражению Добролюбова – «грустная история гибели таланта». Не вышедший на широкую литературную дорогу, он был забыт очень скоро после смерти своей даже ближайшими друзьями. Один из них, В. Дементьев, редактор посмертного издания его очерков, собирался написать подробную биографию рано умершего писателя, но обещания своего так и не исполнил, ограничившись краткими воспоминаниями. Грустную историю жизни и творчества московского очеркиста приходится воссоздавать по клочкам: биографические сведения о нем скудны и отрывочны.

Иван Тимофеевич Кокорев родился в 1826 г. в Москве, в семье бедного крепостного-отпущенника, приписанного к мещанскому сословию. Мать писателя служила кухаркой, один из братьев был извозчиком. Первоначальное образование Кокорев получил в уездном училище. Учитель обратил внимание на отличные способности Кокорева и ходатайствовал о принятии его в гимназию, куда в эпоху Николая I принимались только дворяне, а податные сословия допускались в исключительных случаях. По законам того времени мещанам, принадлежащим к податному сословию, доступ в гимназию был затруднен необходимостью представлять увольнительное свидетельство от мещанского общества с гарантией, что общество принимает на себя за увольняемого платеж податей и отправление рекрутской повинности. Нужно думать, что бедняк Кокорев мог с большим трудом, только благодаря хлопотам своего учителя, получить это свидетельство, раскрывшее перед ним двери 2-й Московской гимназии [2] .

Прекрасно учился Кокорев и в гимназии. Не ограничиваясь требованиями казенной учебы, он много читал и, как говорит Дементьев, отличался от сверстников своих широтой познаний. Вероятно, еще в гимназии он стал пробовать свои силы в «изящной словесности» и, как всякий юноша, влюбленный в литературу, начал со стихотворных опытов. Может быть, поэтому-то как начинающего стихотворца кто-то рекомендовал его сиятельной поэтессе графине Е.П. Ростопчиной; графиня отдавала ему переписывать свои стихи и хвалила его грамматические познания.

Но окончить гимназию Кокореву не пришлось; он вышел из пятого класса, так как московское мещанское общество отказало ему в выдаче увольнительного свидетельства, которое требовалось при переходе в следующий класс [3] . С шестнадцати лет недоучившийся бедняк гимназист начал зарабатывать себе кусок хлеба литературным трудом; он писал мелкие статьи и заметки для журнала «Живописное Обозрение», занимался «правкой» литературного материала.

Вероятно, бедный сын мещанина, вступив на литературную дорогу, вынужден был искать покровительства знатных меценатов.

Горечью живых воспоминаний полон следующий отрывок из очерка Кокорева, рисующий посещение «вельможного покровителя литературы» начинающим поэтом:

«С трепещущим, полным надежд сердцем, поднялся он по великолепной лестнице в огромную приемную и робко занял место в длинном ряду просителей. Скоро распахнулись двери кабинета, и вельможа двинулся в путь, где предстояло ему сделать много добра или худа. С тревожным чувством заметил Миша, что он не в духе, расстроен.

– Вам что угодно? – спросил меценат, дошед наконец до него.

– Ваше превосходительство назначили мне явиться…

– Зачем?

Молча подал ему юноша “Бессмертие души”, плод двух бессонных ночей. Бегло взглянул вельможа на мелко исписанную, точно бисером, тетрадь и, как громом, вдруг поразил поэта вопросом:

– А читали ль вы Клопштока?

Смущенный Миша не знал, что отвечать на такой нежданный экзамен.

– Какой же вы поэт, если не читали Клопштока?- заметил меценат.

– Я полагал, что, чувствуя призвание… – смиренно было начал Миша; но покровитель быстро прервал его новым замечанием:

– Да кто же вас призывал? – и, молвив это, двинулся далее» [4] .

Но юноша чувствовал свое призвание. Ни холодная черственность меценатов, ни совершенно ничтожные гонорары за черную работу литературного поденщика не могли заставить Кокорева свернуть с избранного им пути. От мелких статеек и заметок он стал переходить к бытовым очеркам. Круг его литературных знакомств расширился, он печатался уже в толстом журнале, в «Москвитянине», редактор-издатель которого, известный историк и публицист М.П. Погодин, обратил внимание на талантливого молодого сотрудника. С 1846 г. Кокорев стал работать в редакции «Москвитянина» в качестве секретаря.

Старик Погодин сам был сыном крепостного, сам он «вышел в люди и приобрел положение собственным трудом и упорством, но, конечно, не без искательств перед сильными мира». Был он сентиментален и в то же время необыкновенно практичен. Скупостью отличался непомерной. Кокорев за свое секретарство в редакции получал от него гроши – 15 рублей серебром, а работой был завален: на нем лежали обязанности по выпуску журнала, связь с типографией, корректура, правка статей, составление библиографических заметок и всякой мелочи для «Смеси» – отдела, в те годы необходимого в журналах. Кокорев постоянно нуждался. Его неизданные письма к Погодину полны просьбами о деньгах, о ничтожных суммах в пять- десять рублей; нередко у него не было сапог, и он униженно извинялся, что не мог поэтому быть в редакции или в типографии [5] .

В три томика очерков и рассказов Кокорева, изданных после его смерти, включены и его мелкие журнальные статьи, которые он в течение нескольких лет поставлял для «Москвитянина» и за которые получал нищенское вознаграждение. Эти статейки, написанные по заказу, отличаются, как заметил Добролюбов, «какой-то несвойственной Кокореву размашистостью, неловким умничаньем и претензиями». «Боже мой! чего тут нет? – восклицает Добролюбов, – до чего была доведена эта свежая поэтическая натура, на что растрачивался этот оригинальный талант!» Тут «Искусство наживать деньги способом простым, приятным и доступным всякому, соч. знаменитого банкира Ротшильда», и «Девицы Ленорман Хиромантия, способ узнавать и предсказывать будущность, гадание по картам», и «Стряпуха, или Опытная кухарка» и другие произведения «кухонной литературы» (выражение Кокорева), и «Магазин всех увеселений, или Полный, подробнейший оракул и чародей славных астрономов и мудрецов», и «Бабушка-ворожея», и «Сокровенные тайны женского туалета», и «О комнатных домашних собачках», и «Новый способ истребления клопов, тараканов, мух и разных гадов, блох и мышей», и множество пустых водевилей, бездарных романов, стихов… А в отделе «Смесь» надо было острить и, забавляя читателей, рассказывать о «химической воде г-на Лоба», об «операторе для рогоносцев», о «воззвании к крысоистребителям», о поздравительных стишках трактирных и клубных швейцаров, о новом танце «мужик-полька», о мази от выпадения волос, о «значении розы» и пр. и пр.

«Какой талант, какая поэзия может сохраниться в человеке, принужденном убиваться над такими предметами? – спрашивает Добролюбов. Грустно перебирать эти заметки в собрании сочинений Кокорева. Грустно за него и горько на тех, кто его довел до таких занятий. Они не мало повредили развитию его таланта».

Говоря о грустной судьбе писателя, загубившего свой талант несвойственной ему работой на заказчиков-издателей, Добролюбов приводит слова талантливого художника, выведенного Кокоревым же в рассказе «Сибирка»: «Правду сказать, не хвастая, – если бы не городская работа, где пиши одно и то же, по известной мерке, да клади побольше ярких красок, чтобы недаром платить деньги, как толкуют покупщики; если бы не это вечное малярство да не нужда, которая часто заставляет работать на скорую руку, с грехом пополам, – можно бы написать не хуже людей, хоть в академию».

Кокореву же в силу вечной нужды постоянно приводилось заниматься главным образом этим «малярством», работой «на скорую руку». Посылая (в 1848 г.) одну из своих статей Погодину, он писал ему: «Статья – товар, я – мастеровой, которому во что бы то ни стало надобно сбыть ее».

Можно только удивляться, что, работая как мастеровой, Кокорев все же находил возможность работать и как художник и писал «не хуже людей».

Социальные корни бытовых, реалистических очерков Кокорева из народной жизни – в его положении разночинца.

«Он описывал народную жизнь, – говорит, развивая мысль Добролюбова, Венгеров, – не по наслышке, не как просвещенный наблюдатель. Он сам был непосредственный сын народа, сам на своей шкуре испытывал горе, треволнения, мелкие радости той жизни, которую выставлял в своих бесхитростных рассказцах. Оттого они так полны множества бытовых черт, которых нет у писателей, стоявших несравненно выше его по чисто художественной силе» [5a] .

Это органическое народничество во многом спасало Кокорева от влияния идей «официальной народности», глашатаем которой был «Москвитянин» Погодина и Шевырева с их «квасным патриотизмом», противопоставлением Востока с его смиренномудрием «гнилому Западу», полным оправданием всего строя крепостнической России. «Коренными русскими чувствами», противопоставляемыми Западу, Шевырев считал: «чувство религиозное», «чувство государственного единства» и «сознание нашей народности». «Официальное представление о народности, – говорит Плеханов, – сочувственно разделявшееся большинством тогдашнего правящего класса, было представлением о народной массе, которая, отличаясь здоровьем и крепостью, – что очень полезно при ее полной лишений жизни, в то же время радует своих благодетелей терпением, кротостью, а главное – покорностью» [6] . Классовое сознание разночинца определяло тематику очерков Кокорева, реализм его письма, глубокое чувство грусти и теплый, мягкий юмор, с которым изображал он московских мастеровых и ремесленников, разносчиков, «ванек» и лихачей, ловких половых-ярославцев, старых крепостных слуг, мелких чиновников, тесный и бедный круг мещанской жизни с его печалями и скромными радостями.

Однако воздействие «официальной народности» ощутительно в бесхитростных очерках и рассказах Кокорева. И в его героях, и в его лирических отступлениях слишком много покорности судьбе, кротости и терпения; идиллически-сентиментальный тон, в котором он иногда ведет свое повествование о жизни «работящих бедняков», проникнутых убеждением, что «нельзя бога гневить», «будь доволен малым», – в прямой зависимости от официальной народности. Добролюбов, с глубоким сочувствием относившийся к творчеству Кокорева, отметил отсутствие в нем протеста против социальной несправедливости. «Рассказы его, – писал критик, – не протест против общественной неправды, не плод мстительного раздражения; в них нет желания отравить вам несколько минут изображением житейской неправды и незаслуженных страданий. Напротив, в произведениях Кокорева есть даже какая-то попытка примирения, в них слышится тон не допроса и суда, а скорее задушевной грустной исповеди за себя и за своих братьев. Но исповедь эта наводит на вас тоскливые думы, и их не рассеивает даже оптимизм автора…»

Близость к старой редакции «Москвитянина» сказывается иногда в языке и в стиле очерков Кокорева. «Москвитянин» отвергал у либеральных писателей даже знание русского языка. В «Памятном листке», который на протяжении двух лет печатал в «Москвитянине» некий учитель Покровский, петербургские либеральные журналисты уличались в незнании русского языка и грамматики. «Этот, – по выражению Венгерова, – достойный преемник Шишкова» набрасывался на петербургских либералов за употребление таких слов, как скандальный, реставрация, комбинация и пр.; по мнению «учителя» следовало вместо «культура» говорить «возделывание», вместо «мотивировать» – «основать действие на самой природе» [7] .

Этот консерватизм в языке, царивший в «Москвитянине», отразился и на Кокореве. Он составлял список иностранных слов, которые следует заменить словами русскими (аборигены – исконные жители, апломб – увескость, Архимедов винт – червяк, баррикады – завалы, депо – склад, пейзаж – краевид, портрет – поличие, подобень и т.п.) [8] ; в стиле сотрудника «Москвитянина» он иронизировал над словами: цивилизация, аттестация, рекомендация и т.п. (см. очерк «Публикации и вывесни»), «как будто, – писал о нем Дружинин, – жалеет о старине, когда еще не существовало промышленности, когда и без публикации язык доводил до Киева, когда были кумушки вестовщицы» [9] .

Повторяя рассуждения «Москвитянина» о чистоте русской речи, Кокорев, конечно, не сознавал всей их консервативности, не чувствовал того, что филология «Москвитянина» является вьюажением его пеакпионной идеологии, впажпебной по существу не иностранным словам, а «новым веяниям». Но разночинец, еще не осознавший и не почувствовавший необходимости протеста против изображаемой им «житейской неправды», не мог осознать эту «неправду» и в классово чуждой ему идеологии реакционного «Москвитянина». В этом, конечно, нельзя винить Кокорева, который точно так же, как и Погодин, по определению Плеханова, «представлял собою тот период в развитии наших образованных разночинцев, когда они совсем еще не имели веры в народную самодеятельность» [10] .

К счастью, рассуждения во вкусе Погодина и Шевырева не заполонили очерков Кокорева. Наблюдательность бытописателя-реалиста, бесхитростная простота, с которой он рисует быт и нравы московских ремесленников и мещан, отделяют его имя, как выразился Добролюбов, «от имен обычных вкладчиков “Москвитянина”, вместе с именами Островского, Писемского, Потехина».

Из этих имен – к ним необходимо добавить критика Аполлона Григорьева, поэта Л.A. Мея, этнографов П.И. Якушкина и С.В. Максимова, беллетриста Е.Э. Дрнянского и др. – составился в конце сороковых годов дружный кружок писателей, недавно выступивших в литературе. Был близок к этому кружку и Кокорев. Молодые писатели, «как планеты, кружащиеся вокруг своего солнца» [11] , группировались вокруг Островского. Отличительным признаком кружка была, по выражению А. Григорьева, «обновленная вера в грунт, почву, народ». Не связанные традициями славянофильства и западничества писатели, составлявшие «кружок Островского», «вырабатывали свое мировоззрение, сосредоточив свое исключительное внимание на народе, его песнях, преданиях, обрядах и пр. Тут они искали нового понимания основ народной жизни, а также вдохновения и материалов для своих художественных произведений» [12] . Однако, порвав с идеологией западников и славянофилов, отойдя от дворянских, помещичьих тем и обратившись к изображению иных социальных слоев (крестьянства, купечества, мещанства), писатели «кружка Островского» тем не менее имели нечто общее, что связывало их с «Москвитянином» Погодина, это – наивный патриотизм, любовь ко всему народному, ко всем проявлениям русской народной жизни. Достоевский назвал их «почвенниками». На основе русизма, глубокого пристрастия ко всему национальному литературная молодежь и сблизилась со стариком Погодиным. В 1851 г. кружок Островского в качестве «молодой редакции» вступил в «Москвитянин», оттеснив его прежних сотрудников, «допотопных стариков», как называл их Гоголь.

Нужно заметить, что старый и опытный журналист, каким был Погодин, привлек литературную молодежь в свой журнал не только из-за идейных соображений. Расчеты материальные в этом сближении играли не последнюю роль. Как издатель Погодин отлично понимал, что для материального успеха журнала необходимо влить «новые силы в одряхлевшую редакцию», привлечь молодых писателей, выступавших с новым словом. «Адски скупой» Погодин сумел извлечь немалые выгоды от сотрудничества с «молодой редакцией»: число подписчиков на журнал возрастало, но литературные гонорары, которые выплачивал прижимистый издатель, были самые ничтожные. Тем не менее «молодая редакция», полная горячей любви ко всему народному, дружно приступила к работе. Свежий весенний ветер зашелестел страницами старого, безнадежно реакционного «Москвитянина». Островский развертывал в своих комедиях широкие полотна из жизни купеческого Замоскворечья, Потехин, Стахович рисовали картины крестьянской жизни, Мельников-Печерский – быт раскольников. «Молодая редакция» радушно принимала в свою среду всех, кто любил народную жизнь, мог «доказать свои услуги какой-либо из отраслей народного искусства, той или иной – безразлично». К кружку примыкали беллетрист Писемский, писатель-этнограф И.И. Железнов, актеры: Пров Садовский, П.Ф. Горбунов, С.В. Васильев, художник П.М. Боклевский, скульптор Н.А. Рамазанов, композиторы и музыканты А.И. Дюбюк и Н.Г. Рубинштейн и, наконец, просто талантливые «русаки» – веселые и остроумные купцы, пересыпавшие свою речь прибаутками, певцы народных песен и «необыкновенные гитаристы». «Молодой, смелый, пьяный, но честный и блестящий дарованиями кружок» – так характеризовал его позднее в своих воспоминаниях Аполлон Григорьев, бывший вместе с Островским идейным руководителем и вдохновителем молодой редакции «Москвитянина». В этой атмосфере горячей любви ко всему народному и создавались лучшие очерки Кокорева.

Коренной москвич, бедняк-разночинец, гроши зарабатывавший литературной поденщиной, жил в замкнутом и тесном кругу столичной бедноты. «Этот круг, – пишет его биограф [13] , – был мучением и пищею его таланта». В своих скитаниях по московским улицам Кокорев любовно наблюдал труженическую, ремесленную жизнь бедноты, мелкого мещанства. Он любил вести разговоры с разносчиками, ремесленниками, этими представителями «мелкой промышленности», с людьми неопределенного положения, толкавшимися по базарам, с бойкими половыми-ярославцами, извозчиками, с дворниками и прочим людом, совсем не чиновным и не знатным; он входил во все подробности их трудовой жизни, на базарах вслушивался в живой говор, ловил речь образную и меткую, запоминал щедро рассыпаемые «крылатые слова» и свои наблюдения заносил в записную книжку. Из этих наблюдений и вырастали его очерки, которые со временем должны были составить задуманную им книгу о Москве. В набросках планов этой книги уличная народная жизнь, быт бедноты занимает главное место. Москва дворянская, львы на воротах, помещики, балы, театры – только фон, на котором должны были развернуться картины, как тогда говорили, «простонародной жизни». Кокорев порою готов был грустить над уходящей стариною, вытесняемой промышленным «железным» веком, и записывал: «Здания много вызывают воспоминаний, преданий, но грустно вспомнить их, видя искажения переделкою: вельможные палаты – в торговые лавки…» Но это между прочим, главное – другое: улицы, народ. В свои планы Кокорев заносил:

«Зима. Наступление. Обозы на колесах. Гололедица. 2 перемены в день. Снег – солнце нашей природы. Игра в снежки. Помещики. Фонари. Съезды. Сезон. – Пошли морозы. Ваньки исправляются (прежнее бедственное положение); похлопывают рукавицами. Пошли обозы. Заковываются льды. Коньки на Чистых прудах. Горы (montagnes а la russe). Жаровни перед лавками. Игра в коровки. Сбитень. Обледенелая борода. Снежные очки. Улицы топить (т.е. раскладывать костры)… Звездное небо, снег хрустит, мелькают огни в далекой синеве, песня извозчика… – Поденщики. Кулачные бои. Святочные вопросы, как зовут, гаданье, ряженые. Елка в Охотном ряду: «У нас даром некуда девать, а господа деньги дают…»

«Святая. Звон. Яйца. Пасхи. Куличи. Телята. Гулянья. Христосование богача с нищим. Качели в предместьях. Бульвары сухи. Прогулка. Красная горка. Песни невест. 1 мая. Богомолки. Пололки. Барки. Купанье на Москве-реке… Выезд из Москвы. Переделки домов. Плотники, каменщики, мостовщики. Окна замазаны (мелом), затворены ворота…»

«Хороводы по домам, шарманка, волынка. Обезьяны… У господских ворот лакеи с балалайкою, гармонею…» [14]

Эти беглые и схематические наброски должны были развернуться в ряд красочных картин, зазвучать живой речью и составить целостную книгу о Москве. В бумагах Кокорева был найден перечень очерков и повестей, которые, вероятно, и должны были составить задуманную им книгу. Перечень этот следует привести полностью:

«Свадьба в Москве. Путешествие по трактирам. Слово и дело. Московские улицы зимою, весною, летом и осенью. Петушиный бой. – Трутень и талан. – Марьина роща (повесть). – Барышня. – Магазин, лавка и шкаф. – Прощеный день, птичка. – Очерки Замоскворечья. – Наборщик. – Светлые дни в Москве. Вербная суббота.- Ночь в Кремле. – Казовая промышленность. – Победная голова. – Буцочник. – Сиротинка. – Слуга всем.- Разносчик. – Аннушка. – Егорушка. – Наташа (рассказ). – Маленький человек. – Загородные гулянья (окрестности Москвы: Петровский парк, Архангельское. – Радуница, 1 мая, Троицын день, Кунцево, Кузьминки, Бутырки).- Травля и бои. – Монастыри (во время крестных ходов). – Гостиный двор. – Гостиницы и подворья. – Кладбища».

По одному перечню этих заглавии можно судить о том широком замысле, который Кокорев намеревался осуществить: в ряде очерков, рассказов и повестей представить все многообразие московской жизни. В одном из набросков он записал: «Город – книга: в ней можно добавлять страницы, но нельзя ни одной вырвать. Почтение к старине».

Кокорев умер, не успев осуществить свой замысел. Его очерки и рассказы – разрозненные страницы задуманной им книги о Москве. И если нет в них исчерпывающей широкой картины всего круговорота московской жизни, какую он хотел представить, то в целом ряде отдельных реалистических картин, жанровых сцен, типичных портретов, этнографически точно и вместе с тем художественно изображены люди и быт тех социальных пластов, с которыми он, бедняк-разночинец, был связан крепкими нитями. «Его рассказы и очерки, – как писал о нем Добролюбов, – выливались из души лирическим потоком… О каждом бедном ваньке, о кулаке, мастеровом он рассказывал с таким кротким и теплым чувством, как будто говорил о своем родном брате». Эта теплота чувства и робкая всепрощающая улыбка, с которой Кокорев рассказывал о трудовой жизни бедняков, ни разу не прорвались в нем законным чувством гневного протеста против их горькой участи. «Ни отчаянного стона, ни могучего проклятия, ли желчной, кроваво-оскорбляющей иронии – ни разу не вылетело из этого нежного, терпеливого сердца… Покорно склонился он перед своей судьбой и искание лучшего только и выразилось у него в этой скорбной – иногда и фальшивой, но всегда берущей за сердце – песне о жалкой бедности». То почтение к старине, о котором Кокорев упоминает в одном из своих набросков, заставляло его покорно склоняться не только перед стариной Москвы с ее легендами, преданиями и песнями, но и перед патриархальностью косного быта, учившего покорности судьбе: ты маленький человек – будь доволен малым.

Лучшим и наиболее зрелым из того, что написано Кокоревым, является его повесть «Саввушка». Он сам называл ее «задушевным своим произведением».

Эта грустная, согретая мягким юмором история жизни московского портного-бедняка, как верно заметил П.В. Анненков, вполне выражает Кокорева, «не успевшего сделать всего, что он мог сделать» [15] . Эта повесть, в сущности, широкоразвернутый «физиологический» очерк из жизни московских ремесленников сороковых годов. Быт и нравы московской окраины, маленьких мещанских домиков, населенных беднотой, картины уличной жизни, народных гуляний и кабаков изображены и нем рукою бесхитростного художника. «Не будь повесть испорчена некоторой сентиментальностью, – писал Ап. Григорьев, – сохрани в ней автор более ровности тона и колорита, но дай в ней места некоторым утрированным положениям, она принадлежала бы к числу замечательнейших явлений литературы 1852 г.» [16] Но сентиментальность, идиллия, которую как недостаток отметил критик, была основным свойством скромного и покорного перед судьбою Кокорева. «Идиллия у него, – как хорошо сказал Анненков, – есть дело сердца, и он сам верит в нее» [17] . Повесть о жизни Саввушки была последним произведением Кокорева, его последней «песней о бедности».

Напряженный, скудно оплачиваемый труд литературного поденщика истощал его силы, убивал здоровье. «Люди промышленные пользовались его страстью к литературе и крайностью положения», – так писал, явно намекая на скаредность Погодина, один из московских литераторов [18] . Чтобы обеспечить существование больного старика отца, матери и неудачника брата, Кокорев должен был работать не покладая рук и «работал чаще по заказу, чем по вдохновению», а между тем жил с семьей в лютой бедности. Он никогда не жаловался на свой горький жребий, но по исконному русскому обычаю горе свое заливал вином [19] .

В июне 1853 г. Кокорев заболел тифом. Его свезли в Екатерининскую больницу. Слабый, истощенный организм его не мог бороться с болезнью. В воскресенье 14 июня в 8 часов вечера он умер. Умирая, в предсмертном бреду, говорил о неправильном взгляде литературы на жизнь (цит. статья Дементьева).

Теща М.П. Погодина, который в это время был за границей, выдала на похороны бескорыстного сотрудника «Москвитянина» восемнадцать рублей.

Похоронили И.Т. Кокорева на Лазаревском кладбище, так элегически описанном им в «Саввушке».

Заметка в три строки в «Московских Ведомостях» (1853, № 72), краткий некролог да беглые воспоминания В. Дементьева в «Москвитянине» – вот и все, чем откликнулся литературный мир на смерть Кокорева.

М.П. Погодин, узнавший из берлинских газет о смерти своего сотрудника, в письме в контору «Москвитянина» писал: «Несчастный! Что с ним случилось? Напишите мне подробно о его кончине. Велите отцу принести к вам все его бумаги и скажите ему, что по приезде я постараюсь устроить его положение» [20] .

Были ли доставлены рукописи Погодину, неизвестно. Три части очерков и рассказов И.Т. Кокорева были изданы в 1858 г. в Москве не Погодиным, а сотрудником «Москвитянина», другом умершего писателя, В.А. Дементьевым. Впрочем, какое-то касательство к этому изданию имел и Погодин, в письмах к которому Дементьев оправдывается в том, что «Кокорева оригиналы все были в совершенном порядке и не у меня, а в типографии. Наборщики еще мне говорили, что оригинал затерян у них». На запрос Погодина о портрете Кокорева Дементьев отвечал, что портрета нет, но что было снято факсимиле, и в свою очередь спрашивал: не затерялось ли где и не забыли ли об нем [21] ?

В посмертное издание Кокорева вошло только то, что было им напечатано при жизни. Из неизданных рукописей издатель привел только несколько набросков, планов и программ задуманных Кокоревым очерков и рассказов из московской жизни. Может быть, он считал этот материал малоинтересным и поскупился на его опубликование, но, может быть, часть рукописей Кокорева и была им затеряна; по письмам Дементьева к Погодину видно, что был он человек безалаберный, даже год смерти своего друга в предисловии он указал неверно – 1854, вместо 1853.

Три бедно изданные томика Кокорева не надолго воскресили память о забытом писателе. Н.А. Добролюбов с горячим сочувствием отозвался о них и об их авторе в «Современнике» (1859 г., март), а затем автор «Саввушки» снова был надолго и прочно забыт.

В книге, предлагаемой вниманию читателя, даны избранные очерки и рассказы Кокорева, наиболее ярко выражающие его дарование и объединенные одной, преобладавшей в его творчестве темой: жизнь московской трудящейся бедноты.

В примечаниях (в конце текста) нами даны пояснения отдельных слов и выражений, устаревших и вышедших из обращения, а также разъяснены разного рода намеки и понятия, связанные с бытом сороковых годов. Все примечания в тексте очерков, за исключением переводов иностранных слов и выражений, принадлежат Кокореву.

Ну, гнедко, пора и ко дворам! Вон и лавочки запирают. Сколько ни стой, ничего не выстоишь. Вишь, какую бог послал погодку и сверху, и снизу. А хоть бы плохой седок навернулся: съездить на пятачок, так и будет ровно три четвертака. Что ж, и за это надо благодарить бога! Вчера выездил и больше, до целкового почесть не хватало, да деньгам- то поклонился; надо же быть такому греху. Кажись, на что лучше седока: двугривенный в час и езда не дальняя, и на водку тебе будет, коли хорошо поедешь. – Уж заслужу, сударь, говорю я, прокачу вашу милость то есть так, что хоть бы на лаковых санках не стыдно. – Ладно. Едем мы. Посадил я его на Плющихе, окружили мы Арбат, Тверскую, Петровку. – «Стой здесь». – Слушаю-с. – «Тебе следует за три часа, так ли?» – Сами изволите знать, говорю я, не обидьте нашего брата. – «А водку пьешь?» – Грешный, говорю, человек, употребляю. – «Ну, сейчас вышлю деньги, и водки тебе вынесут». – А сам и шмыг в трактир. Жду; эдак и с час уже и прошло, а я все стою да жду. Кой прах! уж не запамятовал ли барин про меня. Дай наведаюсь. Вхожу – глядь туда – сюда – нет моего седока. – «Что тебе, погонялка?» – спрашивают половые. – Да что, мол, вот так и так, братцы. – «Ну, говорят зубоскалы, здесь такого и не сидело: прозевал ты, ворона, ясного сокола: барин-то твой, видно, жулик, улизнул задним ходом на другую улицу». Что тут делать? Подумал, подумал, плюнул да и поехал. Подавись ты, разбойник, моей трудовой копейкой; коли много тебе надо, не разбогатеешь, чтоб тебе ни дна, ни покрышки, а уж когда-нибудь наскочишь. – «Простофиля ты, толкует Серега: настоящего седока сейчас видно по ухватке». – Да, подико-сь, влезь ему в душу. На лбу, что ли, у него написано, какой он есть человек: барский ли барин, заправский ли, или просто шишимора? Одет важнительно, с усами, шуба какая, часы, и говорит как следует барину… Эх, житье, житье ты разбедовое!.. Ну, гнедко, двигайся, овсеца прибавлю…»

Так беседует сам с собою злополучный ванька ^{18} (он же «бесколодный» и «ночник»), колеся Москву, рыская по улицам и закоулкам, радушно предлагая свои услуги встречному и поперечному, терпеливо вынося насмешливые ответы многих прохожих: «куда тебе, не довезешь!». А сказать правду, вовсе незаслуженно терпит он такое презрение. Конечно, лошаденка у него взята из-под сохи, сани – самодельщина, сбруя на половину из веревок, кафтанишка плохой, шапка с нахлобучкой; сам он мешок такой, редко дорос до казенной меры ^{19} ; сидит увальнем, скорчившись в три погибели; едет нога за ногу, трух-трух, беспрестанно понуждая нерьяного своего коня и словом, и делом, вожжами и кнутом; среди улицы, ввиду всей честной, зевающей публики, к невыразимому стыду своего седока, вдруг остановится поправлять шлею или убеждать гнедка, чтобы не артачился и не забывал своей обязанности; случится где ехать в гору, ванька, жалея своего кормильца, слезет с саней, и хоть раскричись седок, пойдет пеший, вожжи в руках, пока минуется трудный путь… Все это так известно и преизвестно москвичам; но обращали ли они должное внимание на добрые качества бедного возницы? Нет, тысячу раз нет! Пусть же свидетельствуют за него сами факты.

Ранним утром, когда половине человечества – самый сладкий сон, а другой – забот полная охапка, – кто в эту пору появляется на помощь людям, созданным на правах пешего хождения по свету, и ускоряет ход их дел? – Ванька. А в глубокую полночь, у театров, у клубов и прочих приютов веселья, среди карет, колясок, саней с медвежьей полостью, кто предлагает свои дешевые услуги скромным весельчакам, у которых весь экипаж, как говорят они, заключается в калошах, кто развозит их по ночлегам? – Ванька. А в слякоть, в метель, у кого находит успокоение усталый, продрогший пешеход, вызванный на улицу безотступною нуждою? – У ваньки. Поздним вечером кто шажком плетется по малолюдной улице, по глухому переулку, как будто чуя, что здесь, в одном доме, справляется вечеринка, запоздалые гости собираются домой, опасаясь, однако, и вечерней поры, и дальней дороги, и не знают, где найти извозчика? Кто точно из-под земли вырастает в ту решительную минуту, когда радушный хозяин сбирается уже сам провожать гостей? – Ванька. Усаживает он многолюдную семью в сани, семилетнего сынка берет к себе на руки и едет не спеша, потому что тише едешь, дальше будешь, – дорогого разутешат ребенка, позволяя ему править лошадью, и по добру, по здорову, без всяких приключений, достигает до места. А сколько таких пешеходов, которым нужна не скорая езда, а спокойствие, да возможность притащиться куда-нибудь не «на своих на двоих»; сколько еще более таких, которые обязаны нагружать себя кульками и узлами пуда в полтора весом; немало, наконец, и тех людей, для которых прокатиться на извозчике – удовольствие, позволяемое себе лишь в торжественных случаях, когда в кармане шевелится лишняя копейка. Для них всегда и везде готов ванька, и от них уже редко слышатся сетования на медленную езду. Обе стороны совершенно довольны друг другом и во изъявление взаимного сочувствия заводят между собою разговор, большею частию о чем-нибудь о житейском: седок расспрашивает про деревенские обстоятельства, про семейный быт ваньки; а этот последний допытывается, для чего строят «чугунку», и смирно ли сидит француз. Словом, за пятачок тут для обоих соединяется, по правилу Горация, приятное с полезным.

Не таков извозчик-лихач. Не кочует он по улицам порожняком, не выезжает на промысел ни свет, ни заря, не морит себя, стоя до полуночи из-за гривенника. Улицы кипят народом, ванька уже успел упарить лошаденку и пробирается в укромное местечко задать ей корму; а лихач только что в эту пору выезжает на биржу. Утром он посиживал в трактире, распивая чай в складчину с товарищами и растабаривая о вчерашних похождениях; потом холил коня, снаряжался сам – времени прошло и немало. Впрочем, дело не терпит почти никакого ущерба от этого замедления, потому что седоки лихача показываются не ранее полудня. Приехал он на биржу, перекрестился, раскланялся на все четыре стороны, стал и будет стоять, не зазывая без разбора всякого прохожего, не гоняясь за дешевым наемщиком, за ездою менее рубля. Седоки навертываются к нему редко да метко, и один стоит десятерых.

Вон идет барин: по осанке видно, что ноги его созданы не для ходьбы, и за делом ли, за бездельем вышел он, а следует ему взять извозчика. И лишь едва кивнул он головой – мигом встрепенулась биржа, лихачи шапки долой и обступили желанного. – «Куда, ваше благородие?» – «Со мной, батюшка, с старым извозчиком, я и допрежде возил вашу милость…» – «Возьмите, сударь, рысистую». – «На иноходце прокачу, ваше сиятельство!» – «С первым, барин, со мной, с кем рядились…» – «Возьмите меня, сударь, заслужу… у меня и сани с полостью…» Оглушенный залпом этих возгласов соперничества, наемщик может зато на выбор выбирать, что более ему по вкусу – окладистую ли бороду, казистые ли сани, или ретивого коня. Выбрал, сторговался – извольте садиться. Ну, Петруха, гляди в оба, не в один, не осрамись, валяй, качай – даст барин на чай… «Эх, голубка!» – крикнет лихач, дернет вожжами, чмокнет – и пошел. Только его и видели, пока разминался горячий рысак. Вот она, русская езда. «Дымом дымится дорога» (Н.В. Гоголь); не едешь, а летишь; дух замирает в груди, а чувствуешь себя как-то бодрее, могучее, сознаешь свое превосходство над всем, что идет и стоит кругом, мелькая в глазах быстрее стрелы. «Поди, поди, держи правей-та! что разинул рот, извозчик?» – кричит лихач, и послушный повелительному голосу смиренно жмется к сторонке ванька, поспешно перебегает дорогу пешеход или изумленный останавливается на половине пути; а лихач все мчится, обгоняет и пару и четверню, даст на минутку вздохнуть разгоряченному коню, вдруг гикнет и опять погонит быстрее прежнего. А как он сидит, как правит, как мастерски избегает столкновений со встречными экипажами, как повелительно приказывает остановиться едущему вереницей обозу! Что за расторопность в отыскании сбивчивых переулков, что за уменье угодить седоку и окольным, но верным путем подобраться к его карману! – «Это тебе, братец, на чай», – молвит удовлетворенный донельзя барин при расплате. – «Много довольны вашей милостью», – скажет с поклоном лихач, тряхнет кудрями и поедет «протирать глаза» вырученным деньгам, распивать порцию чаю, если только, к счастью его кармана, не попадается на пути новый седок.

Вообще лихач хотя не пьяница и не мот, а денежкам у него не вод; особенно если он живет не в работниках, сам по себе, и большой и меньшой весь тут. Впрочем, к чести его надо сказать, что подушные редко стоят за ним, и в деревню он также посылает подмогу по силе, по мочи. Откладывать же из заработков копейку на черный день не в его характере; а если и заведется она каким-нибудь чудом, мало ли на что можно употребить ее. Хороша у лихача и суконная шапка: а еще лучше купить плисовую с мишурным галуном; ковер мог бы, наверно, прослужить еще год-два; а мы сменим его новым, на зло Терехе, который хвастается своей узорочной попоною; чем, кажись, не сани – лаковые, с резьбою, с камышовым плетеным задком, а все не мешает приделать к ним бронзовые головки: будет показистее; полушубок как следует быть полушубку, и под синим кафтаном не видать, романовский ли он, или простой: а лихач постарается украсить его лисьей выпушкой – знай, дескать, наших! И пускай бы только подобные улучшения соблазняли лихача: нет; нередко и сшибается он. А отчего? Седок нападет такой, что пей, ешь с ним, что твоей душе угодно; вином, и не простяком, а настойкой да шипучим хоть залейся: пой только дорогой ухарские песни, катай во всю ивановскую, да показывай кое-какие столичные диковинки. Ух! гаркает лихач, кружась по улицам с таким молодчиком, потом запруживается и сам, оживляя воспоминания песни, что распевал с седоком:

Ванька, напротив, враг всякой роскоши. Удивишь, что ли, кого этими вычурами? Дома-то, небось, нужда и через вороты уж перелезла. Он временный жилец в Москве и приехал в нее не проживать, а наживать деньгу и прихотничать ему не из чего. Недешево обойдется ему знакомство с дистанциею огромного размера, не в один месяц намосквичится он, и пока продолжается курс этого образования, не одни раз попадет он впросак. То седок, не расплатясь, ускользнет проходным двором или городскими рядами; то по незнанию настоящей ближайшей дороги ванька сделает версту крюку; то иной наемщик воспользуется этим незнанием и, наняв его, например, просто на Тверскую протянет до Триумфальных ворот, или с Арбата вплоть до Смоленского рынка. А легко ли запомнить сотни названий урочищ, приходов, переулков, в которых запутается и старожил? Словом, на первых порах ванька сам не свой и плутает точно в лесу ^{20} .

«Извозчик! Что возьмешь ко всем воротам?» – «Да кое же это место, батюшка?» – спрашивает ванька, теряясь в недоумениях о неслыханном названии: Тверские ворота он знает, к Покровским барыньку вчера возил, у Красных земляк живет, Никольские есть – а все- то где. – «Да вы натолкуйте, где ехать?» – молвит он, приготовляясь слушать объяснение дороги. – «А вот, отвечает наемщик, сперва ступай ты на Арбат, с Арбата на Арбатец, отсюда в переулок Безыменный, из Безыменного в Безумный, здесь своротишь в Пустую улицу, потом повернешь в Золотую [1] , а тут и пойдет прямая дорога ковсем воротам. Понял, что ли?» Поймет ванька, что посмеиваются над ним, ругнет зубоскала прямиковым словом; а между тем время-то ушло, глядишь, среди баляс и седока упустил. Случается также, что нанимают ваньку взад и вперед, с условием заехать в одно место на минуту; в простоте деревенского сердца он и порядится по цене, сообразной времени: а на деле выйдет, что прождет он добрый час, прибавки не получит ни гроша, – и тогда смекнет, что значит московская минутка. Да мало ли каким проделкам подвергается он в первое зимовье свое в Москве! Надобно же чем-нибудь наверстывать недостаток опытности, непредвидимые упущения, а чем же более, как не трудом да усердием? Лихач и смотреть не хочет на рублевого седока, а ванька не прочь ехать и за гривну меди; московского хвата разве калачом выманишь со двора в непогоду, а деревенский труженик тут-то и выручает.

Чуждый прихотей не по карману, ванька выгадывает супротив лихача и в других отношениях. Постоялый двор в предместьях столицы выбирает такой, где бы он не стеснялся необходимостью брать сено с овсом у дворника и где бы плата за харчи не была накладна для его кармана. Биржевых расходов он не знает; да и на что ему колода? Лошадь не дворянка, поест и из торбы; а стоять можно на любом углу; разумеется, коли у лавочки – подчистишь кой-когда мостовую, а если близ будки – ну поздравишь кавалера в праздник. На особенно бойких для стоянья местах, например около трактиров, у рынков, на перекрестках, ваньки составляют между собою тесную корпорацию, и извозчик, не принадлежащий к их обществу, не смей становиться здесь под опасением различных гонений со стороны всех членов товарищества. Но и товарищи в ладах между собою только до первой кости. Дружелюбно растабарывают они, собравшись в кучку и похлопывая рукавицами, – высчитывают, кто на сколько съездил, кого возил; хороших прибылей решаются задать себе пирушку – кличут блинника. Вдруг… все врассыпную, каждый благим матом к своим саням, – хлыст по лошади, и поскакали, что есть духу, в одну сторону. Что же такое случилось? Гром разве ударил над нами? Нет, не гром, а на углу показался седок. Прервана поучительная беседа, забыты узы родства и дружбы, и ваньки наперебой летят к цели. Явись в эту минуту отец родной, загорись в двух шагах дом, проходи целая армия с музыкой – ванька ничего не слышит и не видит, кроме седока. И чего не делают, чего не говорят соперники, чтобы залучить к себе желанного. Но счастливцем бывает, разумеется, только один, а прочие опять возвращаются к своему пристанищу – «сидеть у моря да ждать погоды».

Крепко хлопочет ванька, зато и не может пожаловаться на судьбу, вознаграждающую его хлопоты. Конечно, пробьется он зиму не в тепле и холе, но всегда сыт, хотя без разносолов; приехал с грошем, а поедет не с одним десятком рублей; и лошаденка откормится. Вот и на следующий год, чуть только запорхает снежок да пойдут морозы-морозовичи, едет он в гости к кормилице-Белокаменной, иногда и парнишку везет с собою на подмогу. Глядя на него, отправляется и сосед извозничать, и другой, и третий, и ваньки с каждым годом прибывают в Москве, – и живут они до поры до времени точно сказочные Иванушки-дурачки, в загоне у своих братьев-извозчиков, да в милости у судьбы. Потребностям московских пешеходов удовлетворяют почти одиннадцать тысяч живейных извозчиков ^{21} : из этого числа не более трех тысяч постоянно живут здесь, а прочие – все ваньки.

Лихач равнодушно смотрит на это увеличение одинаковых с ним промышленников, потому что не боится никакого соперничества. Но большинство обыкновенных живейных извозчиков, которые составляют средину между лихачами и ваньками, бывают средственные и плохие, летом ездят на калибере-трясучке ^{22} , а зимою на санках средней руки, – они питают самое враждебное чувство к пришельцам, называют их «голодными воронами» и бранят на чем свет стоит, что сбивают эти «погонялки» настоящую цену.

Сколько-то лет тому назад пошло гонение на калиберные дрожки: «Это не экипаж, – кричали цивилизаторы,- а пытка; он постыдный остаток варварства, он трясет все существо человека не хуже лихорадки»… Извозчики вняли справедливым жалобам и завели пролетки [2] .

После этого дознали они, что чужеземные наблюдатели, удостаивающие приехать взглянуть на Россию, обратили на них, собственно на них, особое внимание: записали в своих путевых впечатлениях и droschki и iswostcbik ^{23} ; объявили всей Европе, что последние – люди ужасного вида, носят огромные бороды и снежные очки для предохранения от мороза; происходят по прямой линии от татар; хлопают руками (т.е. рукавицами) так, что слышится звук, подобный ружейному выстрелу, и вдобавок ко всем этим диковинкам распивают шампанское по 15 франков бутылка! Извозчикам все эти слухи, как с гуся вода, – пусть тешатся немцы.

Наконец в недавнем времени пошли разъезжать по Москве так называемые городские линейки и кареты ^{24} . Извозчики недоверчиво поглядели на неожиданных соперников их промыслу, подумали и решили, что новая машина не пойдет. Словом, все напасти извозчики переносили равнодушно или великодушно. Одни ваньки как бельмо на глазу у них, и вторжение этих «сынов природы» выводит их из себя. Поэтому назвать простого живейного извозчика-москвича ванькою – значит нанести страшную обиду его амбиции и задеть его репутацию. А ваньку – «как хочешь зови, лишь хлебом корми»; он себе на уме и не спроста поет:

[1] Арбатец лежит на Крутицах, Безыменных переулков два – в Грузинах и на Балкане; Безумный – на Трубе; Пустая улица – в Рогожской, а Золотая – на Бутырках.

[2] Но когда бывает доволен человек? В последнее время стали слышаться жалобы и на пролетки. «Не предохраняют они от простуды»,- вопиют неженки, которым мало резиновых калош, вязаных шарфов, непромокаемых макинтошей, зонтиков и прочих защит для защиты от нашей осени. Сострадательные извозчики приняли к сведению и это обстоятельство, и вопрос о заведении крытых пролеток обсуживается лихачами.

В царстве, где солнце не знает заката, земли столько, что будь в нем народу вдвое, втрое более, чем есть теперь, переходи в него сколько хочет Европа, – для всех станет места ^{25} . Но и при этом раздолье у нас в иных местах тесно, то есть, впрочем, только для нашей охоты до простора, а вершковому немцу как раз было бы по мерке. Да вдобавок и земля-то иногда не мать родная, а хуже мачехи, не дает никаких угодьев. Что тут делать, как быть? Перешел бы на другое место, разумеется, если есть на то закон; да легко сказать – покинь свою сторону! Здесь я родился, здесь привел бы бог и кости в землю сложить, на том же погосте, где лежат мои кровные; здесь я вырос, знаю почитай всю округу, как свои пять пальцев; везде у меня есть люди близкие, свои – кто сват, кто названый брат, кто просто дружище… А там, на чуже, ну что я буду? От одного берега не отстану, к другому не пристану. Засядешь как курица на насесте. Мне еще мила своя изба. Бог не без милости; авось промаячился и на старом, насиженном гнезде. Я не без рук, здоровья и сил не занимать стать. Коли здесь нет работы, поищем ее; земля не клином сошлась.

– Слушай, батюшка! благослови меня идти на чужую сторону, в Москву али в Питер, на заработки; там много нашего брата живет, а я из твоей воли не выйду нигде. На подмогу тебе остается брат, Ванюшка мой подрастает; да и я, по силе, по мочи, стану присылать, что заработаю. Отпусти, родной.

– С богом, сынок; на дурное не благословлю, а на хорошее сам бог велит. Да смотри: Питер бока повытер, а в Москве толсто звонят, да тонко едят, говаривали старики: так ты глаз-то не распускай, не сшибись как-нибудь.

И пошел мужичок, примерно, к нам в Белокаменную, пошел с одной котомкой да с тою смышленостью и уменьем приноравливаться всюду, куда ни поверни, – этими двумя способностями, которым мы сами в себе не надивимся. Таким гостям всегда есть место в Москве. Владимирец принялся за плотничество, в офени ^{26} или в кулаки пошел, а то «по ягоду, по клюкву» стал распевать; ярославец сделался каменщиком, разносчиком, сидельцем в гостином дворе и, наконец, трактирщиком; ростовец поступил на огороды; тверитянин с рязанцем явились как простые чернорабочие, поденщики [1] ; туляк принес с собой ремесло коновала, а костромич и галичанин – бондарное мастерство или кровельное со стекольным; корчевец начал точать сапоги; подмосковный – искусник на все руки: и в извозе ездить, и с лотком на голове ходить; коломенец, сверх того, печет калачи и на барки нанимается; можаец с звенигородцем – летом мостовщики, а зимою ледовозы, пильщики, дровоколы. Из широких степных губерний, где человеку только что в пору управиться с благодатною землею, к нам не ходит никто. С недавних пор стали похаживать белорусские крестьяне, да они большею частью работают на чугунке [2] , так поэтому и нейдет им быть в счету московских пришельцев [3] .

Но ни в Москве, ни в Петербурге нет гостей многочисленнее ярославцев, и никто так сразу не бросается в глаза, как они. Не подумайте, однако, чтобы их выказывало высокое о, на которое усердно напирает ярославец у себя дома; нет, благодаря своей переимчивости он, живя в Питере, сумеет объясниться и с чухною [эстонцы и финны до революции 1917 г.] и с немцем; а свести понемногу, как пообживется, свое родное о на московское а ему уж не трудно. Отличие его совсем не то.

Взгляните на этого парня: кудрерусый, кровь с молоком, смотрит таким молодцом, что хоть бы сейчас поздравить его гвардейцем; повернется, пройдет – все суставы говорят; скажет слово – рублем подарит; а одет – точно как будто про него сложена песня: «По мосту, мосту, по калиновому» – и кафтан синего сукна, и кушак алый, и красная александрийская рубашка, и шелковый платок на шее, а другой в кармане, и шляпа поярковая ^{27} набекрень, и сапоги козловые со скрипом. Так бы и обнял подобного представителя славянской красоты! Это и есть ярославец белотельный, потомок тех самых людей, которые три пуда мыла извели, заботясь смыть родимое пятнышко.

Да вот вопрос: откуда же взялась у него, конечно, не молодцеватая выправка, с которою он, знать, родился, – а та щеголевая одежда, что далеко не по карману и обычаю крестьянскому? А вот откуда. Между всеми столичными пришельцами и с огнем не найдешь никого смышленее ярославца. Примется он, положим, за розничную торговлю с единственным рублем в кармане, поторгует месяц, много два, серым товаром, а потом у него заведутся и деньжонки и кредит, и пойдет он разнашивать «пельсины, лимоны хороши, коврижки сахарны, игрушки детски, семгу малосольну, икру паюсну, арбузы моздокские, виноград астраханский» – товар все благородный, от которого и барыш не копеечный. Наймется ли ярославец в сидельцы, и тут он умеет зашибить копейку, не пренебрегая, впрочем, выгодами своего хозяина. А что за ловкость у него в обращении с покупателями, что за уменье всучить вещь, которая или не показалась вам, или нужна не к спеху, но к которой вы попробовали прицениться! Что за вид простосердечия в божбах и истины в уверениях насчет доброты товара! Какое мастерство в знании, с кого можно взять лишнее, кому следует уступить, с кем необходимо поторговаться до упаду! Как раз применяется к нему поговорка: «ласковое телятко две матки сосет». Прошу не считать этих похвал преувеличенными: ярославец мне не сродни, взяток я с него не брал и говорю чистую правду. Не угодно ли сравнить его с любым разносчиком, вот хоть с этим яблочником, которого по ухватке сейчас видно, что не ярославской породы.

– Почем за десяток?- спрашиваете вы у мешковатого продавца.

Он объявляет цену, вы торгуетесь, он подается упрямо, как медведь, цедит слова сквозь зубы, чуть-чуть не грубит; настоящий мужичина.

– Пропадай ты и с яблоками! – говорите вы в заключение, не поладив с разносчиком.

– Сами, барин, дорого оченно покупали, – отвечает он в свое оправдание, которого, разумеется, вы и знать не хотите, желая вопреки пословице купить дешево и мило. Этими качествами всегда готов услужить ярославец.

Подходит к нему покупатель мало-мальски почище одетый, он и шапку долой, и благородием повеличает, если не довольно ходячего «сударя». Запросит он бессовестно, но зато можете торговаться с ним сколько душе угодно. У него на все есть резоны.

– Сами изволите видеть, какой товар. Дадите дороже, такого не купите. Во рту тает словно ананас, хоть бы королю на стол. Закутайте, сударь, опробуйте, и денег не возьму, коли не одобрите.

– Хороши, да дороги….

– Поверьте честному слову, один грош на десяток наживаю. Как перед богом, сударь, торговля такая стала, хоть в деревню ступай… А уж каких яблок отберу я для вашей милости, что ни на есть самых лучших. Только лишь для почина, не за продажею дело стало.

Неловко не купить у такого славного парня. А «почин, который дороже денег», и уважение к вашей милости продолжаются у ярославца целый день; под исход же товара он начнет продавать «для вечера». И благодаря своей догадливости он всякий день возвращается домой с порожним лотком, между тем как нерасторопный его сотоварищ, который виноват лишь тем, что природа отказала ему в даре слова и лисичьей натуре, приходит на ночлег усталый, нагруженный – только не деньгами, а нераспроданным товаром.

Тайна превосходства ярославца заключается главнейше в том, что он вполне смекнул торговую аксиому: «отнюдь не должно упускать покупателя, если навернулся он». Поэтому он чрезвычайно учтив и низкопоклонен не с одними «сударями», но со всяким, даже со своим братом, серокафтанником. Он кланяется не кафтану, а карману. Одного он чествует «купцом» (преимущественно дородных покупателей), другого «почтеннейшим», третьего «добрым молодцем»; покупательницы у него кто «умница», кто «красавица» и уж никак не ниже «тетеньки». Политичный человек наш ярославец!

Нередко выручает его и прибаутка. Послушайте присказки блинника, звонко выкрикивающего свой товар:

И народ окружает весельчака предпочтительно перед другими разносчиками, потому что для рабочего человека случай посмеяться от души стоит в ину пору рюмки водки; клюква и патока любезны ему не столько сами по себе, как потому, что всегда сопровождаются песнями и прибаутками.

Не гневайтесь, читатель, что я осмеливаюсь занимать ваше внимание таким ничтожным человеком, как блинник, который и сам, чувствуя свое незавидное положение, не дерзает показываться в порядочном уличном обществе. Не знаю, случится ли вам когда услыхать, что в старинные годы один ярославец, начавший свое торговое поприще с блинным лотком, передал наследникам до полумиллиона рублей капитала, а другой, торговавший сперва яблоками-мякушками, добился под конец своей жизни до трехсот тысяч годового дохода; для меня же эти два факта служат лучшим оправданием и дают законное право продолжать беседу о ярославцах.

Конечно, не всякому так прытко повезет судьба: кому какая линия. Уж если на роду написано тебе ходить день-деньской с лотком, гранить мостовую, распевать что есть мочи, грех ежечасно брать на душу кривой божбой, то и в гроб пойдешь с этим. Но и тут не следует бога гневить: большому кораблю большое и плавание и простор совсем другой требуется, а ты маленький человек и должен мотать себе на ус поговорку: «Всяк сверчок знай свой шесток». Ведь тоже живешь, по милости создателя, не хуже людей: сыт и без разносолов, без соусов; чай в складчину с товарищами пьешь почесть всякий день; и рюмку нашему брату позволительно хватить в праздник, лишь бы дела она не портила; на гуляньях на всех бываешь даром; на ночлег придешь не куда-нибудь в нехорошее место, а на свою фатеру; сочтешь торговлю, смекнешь барыш, да и за ужин, – а стряпает тебе кухарка, на то и нанимаем ее всею артелью. Денежка про черный день тоже не переводится у тебя; оброк с подушными платишь как следует, да кроме того, домой, в семью, рублей с полсотни перешлешь. Все слава богу!.. Эх, братцы-землячки! подхватывай дружно:

Распрекрасная сторонка

Ты, наш город Ярославль!..

Хорошая песня, да некогда слушать ее. До сих пор мы только в половину познакомились с ярославцем, видели его лишь на улицах; взглянем же теперь на блистательнейшую сторону его деятельности – на ярославца-трактирщика.

Половой. Гравюра из журнала «Иллюстрация», 1845 г.

Здесь прежде всего поражает следующий замечательный факт: между разносчиками встретите многих и не с ярославской стороны, но трактирщики все оттуда. Трактирщик не ярославец – явление странное, существо подозрительное. И не в одной Москве, а в целой России с незапамятных времен белотельцы присвоили себе эту монополию. Где есть заведение для распиванья чаю, там непременно найдутся и ярославцы, и, наоборот, куда бы ни занесло их желанье заработать деньгу, везде норовят они завести хоть растеряцыю, коли не трактир. Не диво, что при таком сочувствии к чаю в Ярославской губернии найдется множество семейств, в которых от подростка до старика с бородою – все трактирщики; не диво, что иной ярославец три четверти жизни своей проведет в трактире: мальчугой он поступит в заведение, сперва на кухню для присмотра за кубом за чисткою посуды, и в это время ходит чрезвычайным замарашкой в ущерб своему лицу белому; потом, за выслугу лет, за расторопность, переводится в залу, где приучается к исполнению многосложных обязанностей полового, бегает на посылках и, наконец, после пятилетнего или более искуса делается полным молодцом; возмужалый, он нередко повышается в звание буфетчика, а на закате дней отправляет важную службу приказчика – и часто все в одном трактире. Зато уж каким мастером своего дела становится он и как кипит это дело у него в руках! Разносчик часто из корыстных видов умасливает покупателя, озабочиваясь сбытом своего товара; напротив, побуждения трактирщика к услуге гостю гораздо благороднее. В заведении на все существует определенная цена, запросов нет, всякий приходит с непременным желанием подкрепить чем-нибудь свои силы; следовательно, половому остается линия оправдать доверие, оказанное его заведению гостем, прислужить вам – если не всегда верою и правдою, то по крайней мере усердно и ловко. Если гость почетный, ярославец ведет его чуть-чуть не под руки на избранное место; «что прикажете, чего изволите слушаю-с, сударь» – не сходят у него с языка при выслушании распоряжений посетителя. Воля ваша исполняется в мгновение ока, и ярославец отходит на почтительное расстоянш или спешит встречать новых гостей, готовый, однако, живол явиться на первый ваш призыв. И надобно иметь такие же зоркие глаза и слухменые уши, как у него, чтобы среди говор; посетителей, звона чашек и нередко звуков музыкальной машины ^{28} , отличить призывный стук или повелительное – челаээк, произносимое известного рода гостями; надо обладать его ловкостью, достойной учителя гимнастики, чтоб сновать со скоростью семи верст в час и взад вперед, то по зале, то к буфету, то на кухню, сновать среди беспрестанно входящих и выходящих гостей и не задеть ни за кого. Ярославец, когда он несет на отлете грузный поднос в одной руке и пару чайников в другой, несет, едва касаясь ногами до пола, так что не шелохнется ни одна чашка, – потом, когда бросает (ставит – тяжелое для него слово) этот поднос на стол и заставляет вас бояться за целость чашек, – он в эти минуты достоин кисти Теньера…

Впрочем, доскональная причина чрезвычайного усердия ярославского полового, если раскусить его хорошенько, окажется не так бескорыстной, как показалось с первого разу, при сравнении его с разносчиком. Предположим, что вы почитатель народности, рады всякому случаю ознакомиться с подробностями быта простолюдинов: очень естественно, что, приятно изумленные ловкостью мужичка, взятого от сохи, но который понатерся до того, что заткнет за пояс любого официанта, вы не проминуете потолковать с ним. Расспросите, откуда он, чей, женат ли и проч.; слово за словом, дойдете и до вопроса: «как идут дела?».

– Да что, сударь, – ответит ярославец, – дела как сажа бела. Жалованье небольшое, туда-сюда все изойдет, еле-еле натянешь концы с концами: оброк надобно заплатить, в деревню что-нибудь послать, на сапогах да на рубашках сколько проносишь – сами изволите знать, что с нас чистота спрашивается. Сказать правду, живешь в этой должности больше по одной привычке. Не что как в городе, у Бубнова, у Морозова, у Печкина ^{29} , – там нашему брату житье разлюли. Хозяева солидные, двадцать лет у одного прослужишь, и за услугу он всегда тебя наградит; на волю скольких откупают. Жалованье вдвое супротив здешнего, а дохода втрое супротив жалованья. Народ ходит все первый сорт, на чай дают по малости полтинник; городские купцы ситцами, материями дарят служителей. Вот это житье, и умирать не надобно… А здесь голо-голо да посинело. Какие гости ходят? Трое три пары спрашивают, чайников шесть воды выдуют, да еще норовят своего сахара принести, чтоб и четвертому было что пить. Все голь перекатная, мастеровщинка или выжиги-торговцы – кто пыль в проходном ряду продает, кто колониальные товары – капусту да свеклу развозит. Тут взятки гладки; на масленице разве на пряник что-нибудь из глотки вырвешь. Только слава лишь одна, что заведение стоит на бою: а рынок как есть рынок. Хорошие господа, примерно как вы, оченно редко ходят. Вот, сударь, к слову пришлось: на чай бы, если милость будет, ярославцам пожаловали; напились бы мы за ваше здоровье…

Расщедритесь, посетитель, примите во внимание покорную просьбу полового: право, не раскаятесь. Ведь он не протранжирит пожалованных денег, а запишет их в дележную книжку и употребит на дело; чай хозяйский и без того он пьет два раза в день. Сухая ложка рот дерет, а как смажете ее, то встречать и провожать вас станут с поклонами и прислуживать будут вдвое усерднее, и трубку Жукова ^{30} подадут даром и Пчелку ^{31} на дне моря отыщут, и сливок принесут с пенками; мало того: если вас посетит безденежье, благодарный ярославец поручится за вашу добросовестность перед хозяином, примет трактирный долг на себя. И хотя при этом он часто делается жертвою обмана, но деликатность его в отношении к хорошему гостю все-таки не прекращается.

Число ярославцев, временно живущих в Москве, можно определить приблизительно: трактирных заведений в ней считается более 300; следовательно, полагая кругом по десяти человек служителей на каждое, выйдет слишком три тысячи одних трактирщиков; да, наверно, столько же наберется разносчиков и лавочников. Эти шесть тысяч человек составляют здесь промышленную колонию, и как ни привольна жизнь в столице, а все дома лучше. И ярославец как можно чаще навещает свою родину – разносчик каждогодно, а трактирщик, смотря по обстоятельствам, через два-три года. Приезжают они домой в рабочую пору и сгоряча, в охотку, работают на славу; привозят с собою и гостинцев, и денег, и разные прихоти цивилизованного быта, к которым приучились в Москве; поживут себе как гости да и возвращаются опять наживать копейку. И наживают они ее до седых волос, а все кажется мало, и все не знают они, когда пойдут на окончательный отдых в дедовскую избу, да станут, полеживая на теплых полатях, вспоминать старину и учить внуков, как следует вести себя в матушке- Москве…

Впрочем, не одни ярославцы, все мы, даром что временные жильцы на сем свете, а хлопочем и волнуемся до самой гробовой доски, не ведая и не предвидя, когда начнем приготовляться к отъезду на вечную квартиру.

[1] Первый нередко и торгует; например, все мороженики – тверитяне.

[2] То есть на железной дороге.

[3] О фабриках и заводах я тоже не говорю: на них рабочие приходят еще подростками.

Две промышленности ведутся в Белокаменной: одна – блестящая, казовая [показная], занимающая сотни тысяч рук, двигающая сотнями миллионов рублей; другая, не в обиду ей сказать, грошевая; одна одевает и убирает почти всю Россию, шлет свои изделия к «стенам недвижного Китая» и в «пламенную Колхиду»; знают о ней и степной хивинец и красноголовый (кизиль-баши) персиянин; другая идет лишь для домашнего обихода, известна одним коренным жителям столицы.

Что же это за промышленность? – спросите вы; какие у нее заводы и фабрики, как велик круг ее действий? Да такой, что простым глазом и не рассмотрите, если не вооружитесь наблюдательностью. Я говорю, однако, не о ремесле каком-нибудь, хотя в известных размерах оно и зовется у нас кустарным; нет, речь идет про ту промышленность, которая, от роду не учась ничему, берется почти за все, у которой нет ни фабрик, ни заводов, что, впрочем, не мешает ей быть необходимым чернорабочим для многих из них, которая, наконец, существуя везде, нигде не оставляет прочных, явных следов своего бытия, не подлежит никакому контролю, не упоминается ни в одной статистике. Сознаюсь, что это определение так же неясно, как неуловимо существование мелкой промышленности, но другого, по крайней мере краткого, я не умею сделать и для разъяснения предмета считаю необходимым войти в подробности.

Известно, что богатство, счастье и другие редкости в человеческой жизни суть понятия условные. Не трогая многое множество людей полновесных, которым простительно охать и жаловаться на тяжелые времена, потому что они не в состоянии играть по рублю серебром пуан ^{32} , как, например, почтеннейший NN, не входя в разбирательство их сетований, возьмем хоть тот класс, который снискивает себе хлеб в поте лица, сословие ремесленников. Нелегко достается им трудовая копейка, часто говорят они, что перебиваются со дня на день, едва сводят концы с концами; но и их положению завидует не одна тысяча деятелей мелкой промышленности, и они богачи в сравнении с этими бездольными тружениками. Как ни будь малоприбыльно мастерство, а все-таки оно прокормит того, у кого в руках; это сознавала и древность, во времена которой на Востоке велся обычай обучать даже владетельных особ какому-нибудь ремеслу, – это сознают и сами мастеровые, надеясь на свои силы вдвое более, чем нужно бы. Но мало ли людей, которые учатся лишь у одной нужды, рады бы работать, да не знают никакого мастерства, хотели бы торговать чем-нибудь, да нет у них ни родового, ни благоприобретенного имущества; есть, правда, невещественный капитал, называемый трудом, да некуда девать его. А между тем ведь надобно жить, и нередко с обязанностью поддерживать жизнь других. И вот такие-то бедняги, сознавая, что питаться Христовым именем, когда есть силы, и грешно, и стыдно, принуждены мыкать свой труд то туда, то сюда; принуждены пуститься в мелкую промышленность, где, если судьба не вынесет их на иную дорогу, они каждый день будут отбивать нужду от своего изголовья, пока не успокоятся там, где нет более забот и печалей…

Происхождение действователей мелкой промышленности очень обыкновенно. Вольноотпущенные, которые имели прежде свои занятия в многочисленной дворне какого-нибудь вельможи старого века, – занятия, сделавшиеся никуда не пригодными на свободе, при современной скромной жизни; потом люди, которых продолжительное безместье обезнадежило вконец; вдовы, оставшиеся с несколькими детьми на руках и, следовательно, лишенные возможности идти в услужение; иногда мещанин, которого разные таланы [успехи] совратили с истинного пути; рядом с ним артист, играющий на каком-то неизвестном инструменте; реже всех отставной солдат, почему-либо не нашедший себе приличного места, – вот почти и все. Разумеется, и здесь нет правила без исключений, и здесь из девяти – десятый не попадет в водоворот мелкой промышленности. Зато уж кто попал в него, только успевай повертываться, если не хочешь поссориться с желудком; берись за все, что ни случится, являйся всюду, где можно пустить в оборот свою сметливость, трудись без устали и хлопочи до упаду.

Вот хоть бы летом: кто сторожит первое созревание земляники, отыскивает самые ранние грибы для стола лакомок, с рассветом идет в заповедную Останкинскую рощу и, промерив ее целый день, несет дюжину березовиков к прихотнику, у которого шевелятся лишние деньги кармане, – кто? – мелкая промышленность. Или, месяцами двумя ранее, когда земля только что скинет с себя снежный покров и зазеленеет муравою, кто собирает молодую крапиву, снить, щавель, кто снабжает тогда московские рынки этими новинками? – все мелкая промышленность.

Вообще, весна да лето – самая прибыльная пора для ее деятельности. Как птица, она ничего не сеет, но при чрезвычайной неутомимости успевает кое-что пожать. Кроме ягод и грибов, мелкая промышленность в это время собирает травы, коренья, березовые почки для аптек и травных лавок; рвет дубовые листья для соления огурцов; добывает муравьиные яйца для соловьев; удит рыбу, ловит птичек; в Троицын день вяжет букеты цветов, а на подходе к осени заготовляет травяные венички для чищения платья. Да всего, что делает она, пользуясь правом собирать дань с окрестностей Москвы, и не перечтешь. Должно, однако, заметить, что цивилизация лишила ее двух постоянных отраслей летнего дохода: до изобретения фосфорных спичек мелкая промышленность собирала в лесах трут, запасалась кремнями, делала нехитрые серные спички и снабжала этими товарами по крайней мере половину столичных хозяек.

Зато уж одного занятия мелкой промышленности, составляющего цвет ее действий, не отобьет у нее никакая цивилизация, потому что занятие это касается предмета первой важности для москвичей – чаепития. В этом случае низкий поклон ей, потому что она делает дела, достойные удивления, и здесь не страшно для нее никакое постороннее соперничество.

В праздник, в знойный полдень, когда истома одолевает и ум и тело, пойдите в какое-нибудь из московских предместий: здесь вы наверно встретите не одну группу вроде следующей: пожилая женщина несет объемистый самовар, мужчина – в одной руке ведро, в другой кулек с углями; двое детей тоже идут не порожняком: у кого бутылка с молоком, узелок с чашками, у кого скамеечка или домашний запас пищи. И без моего объяснения вы догадаетесь, что это мелкая промышленность, целой семьей идущая на заработок. Идет она куда- нибудь за город, на гулянье или на кладбище, располагает там на удобном месте свой скарб, запасается водой и спешит греть самовар для ожидаемых посетителей. Но как и у нее не обходится без состязания, на гулянье является не один самовар, – то каждый наперерыв старается залучить к себе гостей. Мужчина решительно не умеет исполнять этой важной части самоварной торговли, и гостей зазывает всегда нежный голосок девочки или приветливая речь самой матери. Наконец явились желанные. Просим милости, господа, садитесь, где заблагорассудится (на что лучше, как не здесь, на зеленой мураве, под тенью развесистой березы); кушайте, сколько душе угодно (особенно если чай и сахар у вас свой, а не владетелей самовара); пейте не спеша, с прохлаждением: за лишний час ведь и вы не постоите за прибавочкой против договорной платы какого- нибудь гривенника; наслаждайтесь невинным сельским удовольствие под отдаленные напевы голосистого хоровода, под рассказы хозяина, который, как присяжный служивый, не проминует обстоятельно доложить вашему благородию, в каких походах и баталиях был он…

Торговля самоварами (техническое выражение) начинается с первого московского гулянья, в Сокольниках, и продолжается вплоть до самой осени, с наибольшим успехом в Марьиной роще. С чайною машиною (как называют немцы наше изобретение) мелкая промышленность, по пословице, нередко идет «за семь верст киселя есть» и является приятным сюрпризом для любителей чаю там, где ее нельзя было и ожидать, например, в Перовой роще, в Петровско-Разумовском. На гуляньях же она торгует иногда (в виде мальчиков) домашним квасом, выручая десять копеек на одну; является с знаменитым райком ^{33} , заключающим в себе столько чудес и еще более самородных русских прибауток. К сожалению, последний промысел приходит более и более в упадок, и многие остроты раешников сохраняются лишь в преданиях.

При речи о райках очень естественно рождается вопрос, почему же мелкая промышленность не возьмется за разные фиглярства, не вступит в компанию с штукарями, не выдумает каких-нибудь представлений? Ответ будет решительный и ясный. «Это дело тальянцев и немцев: они облизъяну выдумали, блох обучили плясать, лошадь часы узнавать, собак муштруют, свинок морских словно невидаль какую показывают, шарманкой да волынкой кормятся»; а русский человек, как ни беспечен, совестится быть дармоедом, приобретать хлеб подобными средствами, считает недостойным себя пуститься в комедианство. Пошутить, сделаться на время паяцем он (почти всегда из мастеровых) не прочь: только уж всякое слово будет у него с закорючкой, и, простоплетный с виду, он станет казать кукиш хоть из кармана, если нельзя показать прямо. Но это полузанятие идет у него между делом: в свободное время почему ж не позабавить почтенную публику, потешиться самому да и деньгу притом зашибить; а назавтра, в будни, просим прощенья, по улицам не станем ходить, сядем за работу [1] .

Но воротимся к нашей промышленности. Если у кого из ее членов находится столько же оборотливости, сколько есть у ярославцев, тот с рублем, много с двумя, пускается в коммерцию, которая преимущественно процветает также летом. На этом поприще женщины действуют с большим успехом, чем мужчины. Горох стручковый и моченый, бобы, копеечные пряники, разные ягоды, продаваемые не на вес, а помадными банками, кусочки арбуза, вареные яблоки, воткнутые на лучинки, и яблочный квас – таковы главные товары их. Не подражая обыкновенным разносчикам, торговки мелкой промышленности не расхаживают со своими товарами по улицам, не выкрикивают их достоинств: для торговли у них есть избранные места, на какой-нибудь бойкой улице, где они усаживаются на целый день, лоток ставят на столбик тротуара, а сами преспокойно вяжут чулок в ожидании покупателей, большею частью детей, которые несколько раз на дню подбегают к этому магазину соблазнительных лакомств, всегда продающихся по таксе, без запроса. Иные действователи мелкой промышленности выгодно торгуют яствами – то драченою, то студнем, то пирожками; иногда даже забираются с ними в те места, где на десять копеек можно иметь обед из трех блюд – в обжорный ряд ^{35} или на дворянскую кухню, и они берут значительный перевес над постоянными торговцами свежестью своих припасов и опрятностью посуды [2] .

Да, летом наша промышленность не может пожаловаться на жизнь. Кроме разнообразных занятий, у нее являются и другие подспорья для собственного существования: то пойдет она на бойню и там даром получит или требуху, или сычуг, а иногда и целого гусака; то, с позволения огородников, на копаных уже грядах нароет свеклы, картофелю, другими овощами запасается тайком; то принесет вязанку хвороста из Сокольников или другой какой рощи. Грибы и разные лесные произрастания у нее тоже свои, не купленые.

Но скоро проходит благодатное время. Холодная, дождливая осень как раз въедет на двор, а за нею следом катит и зима с морозом-морозовичем. Средств жизни становится меньше, а забот больше. Горемычная пора для мелкой промышленности. Счастье, если в семье кого-нибудь из членов ее нет детей мал- мала-меныие, а все одни подростки, если отец человек находчивый, а мать еще в силах делать что-либо, кроме присмотра за своим небольшим хозяйством: тогда нужда не слишком близко подступает к ним. Конечно, и малютки могут достать копейку, собирая кости, стекла, тряпки для старьевщиков, да ведь на сапогах, хоть надевают они их только по праздникам, износят больше; другое дело – взрослая дочь: она может шить что-нибудь, на свадьбу к богатому соседу пойдет и за песни рублей десяток получит; мать берется стирать белье, мотать бумагу для фабрик, ходит домовничать к зажиточным людям; глава семейства трет табак, чинит сапожное старье, делает картонные домики для чижиков и обучает непонятливую птичку подымать ведерку с водой; мастерит немудреные игрушки, преимущественно тележки и качели из теста; ловит черных тараканов для соловьиных охотников; стряпает ваксу; к Вербной субботе разукрашивает цветными лоскутками простую вербу; к Святой неделе разрисовывает ножичком яйца. Словом, так ли, сяк ли, а промаячится мелкая промышленность бедственные полгода. А там ей опять сполгоря.

Если вы захотите взглянуть на нее поближе, в ее жилище, можете сделать это с совершенно спокойным духом, не приготовляя себя ни к каким потрясающим сердце картинам, ни к каким тайнам. У нас, слава богу, не Париж, а тайн и в заводе нет. Вам придется лишь предпринять путешествие в отдаленные части Москвы, где летом жить так же привольно, как на даче, а осенью можно выкупаться в грязи; вам придется входить в домики самой скромной, чтобы не сказать плачевной, наружности; на дворе этих домиков вы встретите разные принадлежности сельской жизни – стадо гусей, корову, в темных сенях наткнетесь на какой-нибудь хлам, в покоях, может быть, запутаетесь в лабиринте перегородок, и только. Если семья мелкой промышленности занимает каморку, если в ней есть кто- нибудь из женского пола, то в жилище труженической бедности вы найдете не только опрятность, но даже некоторую роскошь: наследственное божье милосердие, нередко в серебряных ризах, как святыня, сохранившаяся в семействе бедняка, несмотря на все треволнения жизни; стенные часы с кукушкою, которая беспорочно служит уже под десять лет; ярко вычищенный самовар, блестящий на самом видном месте; шкаф со стеклами, в котором красуются все ценные мелочи, какие только есть у семьи; наконец, белые занавески у окон, оттененные горшком ветвистой ерани. Порядок удивительно как скрывает темные пятна нищеты, а бережливость дает мелкой промышленности средства позволять себе иногда кое-какие удобства и в жизни. Редкий день пройдет без чаю; в праздник непременно являются пироги или какое-нибудь сверхштатное кушанье; но, с другой стороны, в этот же день последний гривенник употребляется на покупку деревянного масла для лампады перед иконами, на свечку в божьей церкви, – и ни один нищий не отойдет от окна человека немногим богаче его без посильного подаяния…

Такова мелкая промышленность в Москве. Может быть, вы заметите, что картина ее не полна, что о некоторых действователях я даже не упомянул: на это у меня были уважительные причины. Я хотел изобразить только тех людей, которых «нужда научает и калачи есть». У кого есть одно постоянное занятие, ремесло ли, торговля ли, кто, как говорится, век свекует в одном гнезде – те не входили в мою раму, ибо об них следует говорить наряду с крупною промышленностью.

Правда, что, кроме той и другой, на свете существует еще одна промышленность, которую я назову темною, потому что она живет и действует в темноте, прячется от добрых людей, словно летучая мышь; и не бойся я оскорбить ваш вкус, мы познакомились бы и с нею. Пошли бы, пожалуй, в дома, где, точно в Ноевом ковчеге, смешано самое разнообразное народонаселение; очутились бы в квартирах, которые отдаются внайм не по углам и комнатам, а где всякий жилец платит за право занимать известное место на нарах или на полу, и где иногда одна комната разделена на два этажа; потом прислушались бы мы к речам здешних обитателей, называющих друг друга физиками, механиками, границами, а в презрительном смысле – жуликами семикопеечными, мазуриками; узнали бы, что значит лафа, стрема, что такое петух, что за вещь бабки и как кусается шмель…[3] Но… мне уже совестно и за эти подробности. Мало ли есть занятий, о которых знают все, но не говорят вслух, по крайней мере в порядочном обществе.

Однако все-таки могло случиться, что я «не дописал» чего- нибудь: так это сделалось не с умыслом, а по незнанию. Давно живу я в Москве, вырос в ней; но велика она, родная, и не скоро узнаешь ее вдоль и поперек.

Что вам угодно? – Охотничье ружье, которое бьет наверняка в пятидесяти шагах, черкесский кинжал, отличную легавую собаку, свирепую мордашку, сметливого водолаза, умную овчарку? – Пожалуйте в Охотный ряд в Сборное воскресенье и получите желаемое. Или, может быть, недостает у вас яхгдташа, пороховницы, болотных сапогов, нет ножа для прикалывания зайцев, крючка для уды, капкана на разбойника-волка? – Идите в Охотный ряд и там найдете все это. – Но не мудрено, что ошибаюсь я, предполагая в вас охотника, sportsman’a. – Так нет ли у вас какой-нибудь почтенной тетушки, для которой шинц с ноготок, шерсть с локоток, курносый дюне, плясунья – levrette [1] , говорливый попугай, кривляка-обязьяна – самые приятные на свете подарки? Или не найдется ли в кругу близких вам меленького Вани, крохотки Саши, которым давно обещаны ученый чиж с парою козырных голубей или сладкопевчая канарейка в награду за прилежание?

За всем этим извольте отправляться в Охотный ряд. Впрочем, очень естественно, что и здесь я мог дать промах и что ничего подобного не требуется вам. Нет? – Так доможил ли вы, не желаете ли обзавестись дворовой птицей или теми визгливыми животными, к которым чувствовал сердечное расположение господина Скотинин? – Или, может быть, вы гастроном и давно собираетесь сами откормить, по всем правилам науки кушать пулярку [кладеная (стриженая) и откормленная курица] да индейку; давно чувствуете аппетит на овсянок и воробьев для паштета, на жирных свиристелей для соуса, на величавого павлина для жаркого в древнем вкусе? – Наконец не производите ли вы анатомических, химических, физиологических и всяких исследований над животными, сбираясь перенести их потом на человека? Не надобно ли вам для этого смиренных кроликов, зайцев, дворных собак, этих отличных субъектов для опытов над переливанием крови? Не заводите ли вы у себя для домашнего обихода музея естественной истории, не требуется ли вам для наполнения его что-нибудь из отечественной фауны, например: степенный еж-ежевич, вертунья-белка, сибирский кот, сонливые хомяк с сурком, философ-крот, лиса-ивановна, злой барсук, волчонок с медвежонком, глупый лесовик, мошенник-коршун, трудолюбивый дятел, премудрая сова, болтунья-сорока? Угодно, что ли? – Так пожалуйте в Охотный ряд. Вы отрицательно качаете головой, смеетесь над моим непрошенным усердием, над моими предложениями, из которых ни одно не приходится вам по нраву… да что же вы за человек? Так-таки и нет у вас ни к чему ни охоты, ни любопытства, нет никакой страсти, и отшельником живете вы на белом свете, и сердце у вас ледяное, и кровь рыбья?.. Не может быть! Что-нибудь да в состоянии же расшевелить вас и кроме ремиза в преферанс, когда туз, дама сам-пят на руках, или тому подобных важных случаев! – Сказать, однако, правду, мне все равно: я человек уживчивый, привык применяться ко всяким обстоятельствам: по мне, в божьем мире все хорошо; на все можно смотреть с сочувствием, не будучи ни Демокритом, ни Гераклитом, без слез и без смеха; но будь вы другого, пожалуй, погрессивного мнения, – и я потяну на вашу сторону, лишь только сопутствуйте мне в прогулке в Охотный ряд. Пойдемте хоть для того, чтобы, глядя на шум, хлопотню и суету людскую – и все из-за мелочей, из-за пустяков, – иметь право глубокомысленно произносить: «и это жизнь, и это люди». Да, прав Лермонтов: «жизнь – глупая шутка!». Право так. Давайте разочаровываться. И английский сплин, и наше русское «Мне моркотно [тошно, дурно на душе] молоденьке» имеют свою выгодную сторону…

Но вот что значит сбиться с дороги: из Охотного ряда, куда собрались идти, мы забрели в чащуру переливанья из пустого в порожнее. Марш назад! Вот вам сапоги-самоходы – раз-два- три, и мы опять у цели нашего путешествия.

Сажен за сто уже слышатся шум, гам, визг, чиликанье, голосистое кукареку, важное кряканье утки – словом, самая разноголосая музыка, в которой есть все звуки и недостает одного согласия. Ежеминутно раздается повелительное: «поди, поди, – берегись!» Народ снует и взад и вперед. Толпы приливают то в ту, то в другую сторону; один покупает, а десятеро глазеют. Блины горячие, сбитень-кипяток ^{37} , сайки крупичаты, баранки белы, гречневики поджаристы, с маслом гороховый кисель, мак жареный медовой – шныряют во все стороны и насыщают алчущих. За углом, втихомолку, мальчишки затевают орлянку, этот уличный банк, или взапуски ломают копеечные пряники. Раек тешит толпу слушателей самодельными остротами. Но мимо все это…

Мы в птичьем царстве. Начинается оно голубями. И каких тут нет! Чистые, турманы красные и черные, козырные, двухохлые, махровые, тульские, гордые, трубастые, деликатные, огнистые, египетские дутыши, сизяки – чинно посиживают в клетушках, ожидая покупателей. Далее тянется длинный ряд саней с птицами певчими. На каждых санях торчит по дереву, на каждом отростке дерева висит по несколько клеток, и в каждой клетке сидит по несколько птичек. Известно, в неволе что за песни, и чиликают себе бедняжки, попрыгивая с жердочки на жердочку да вспоминая – кто вольную волю, кто милую подругу. А если бы запели они все – что ваша итальянская опера! Колокольчиком зальется овсянка, сорок колен начнет выводить остроглазая синичка, бойко защебечет шалун-чижик, десять ладов перепробует сметливый скворушка, словно дверь заскрипит малиновый щур, молодецким посвистом свиснет подорожник, искусно передразнит барана болотный барашек, лучше турецкого барабана задолбит дятел, бубенчиками и мелкой дробью рассыплется красавица-канарейка, защелкает, засвистит, зальется и всех заглушит своей сладкой песенкой душа-соловушко… Даже и молчаливый снегирь, которому бог не дал добропорядочного голоса, и он не ударил бы в грязь лицом перед почтеннейшими зрителями: фокусы бы разные стал показывать, потому что, несмотря на свою степенную наружность и красный мундир, он большой штукарь. А то нет: чирк, чирк, чирк, тью, тью, тью – только и есть.

Как же велика цена талантам, скрытым под спудом? Да как раз по карману тому возрасту, который еще сам, словно птичка, живет на свете без печалей и забот и располагает лишь теми деньгами, что пожалуют papa с maman, тятенька с маменькой или добрая бабуся. На один гривенник можно купить чижа с синичкой, а на другой – клетку и корму для них. Канарейки и соловьи ценятся гораздо дороже; только хороших птиц продавцы редко выносят сюда: среди шумного, разнообразного чиликанья не мудрено сбиться с голосу и самому лучшему певуну; где один другому слова выговорить не даст, там красноречие не у места. А если вам угодно крылатую примадонну или певца с бархатным голоском, извольте, представим первый сорт. Только уж не жалейте золотой казны, не думайте удовлетворить свое желание каким-нибудь десятком рублей. Пойдемте к охотнику: не один он здесь, но я поведу вас к первостатейному; а чтоб знали вы, с кем будете иметь дело, расскажу главные черты его жизни.

Ему с лишком шестьдесят лет. Половину их он провел в доме вельможного барина екатерининских времен, страстного охотника, и был у него сперва простым псарем, а потом доезжачим ^{38} . Живо помнит старик молодые свои годы и увлекательно рассказывает о великолепных охотничьих поездах того времени, когда, бывало:

По смерти барина он получил отпускную, но зато остался почти без куска хлеба и долго не знал, куда приклонить одинокую голову. Пойдет то к тому, то к другому господину, у которых были псовые охоты, никому не надобно его услуг, свои люди есть. Делать нечего, побрел бывший доезжачий в Москву. В Белокаменной, известное дело, разве только безрукому не найдется работы. Стал Степан Михайлов промышлять стрельбою дичи и хоть с грехом пополам, а кормился кое-как. Да на беду, поехал он раз «позабавиться» с дилетантами охоты, и один из них, у которого рука вернее управляла бильярдным кием, чем ружьем, как-то удосужился всадить ему ползаряда дроби в правое плечо. Долго прохворал бедный егерь, а как выздоровел, пришлось отказаться от своего промысла. Чем же жить? Ремесла он никакого не знал; давай опять кормиться охотой, только другого рода. Прежде он стрелял птиц, теперь начал ловить их, разводить, покупать, продавать. И мало-помалу новое занятие обращается у него в страсть, которая, усиливаясь с каждым годом, становится, наконец, необходимою ему как воздух, не потому только, что доставляет средства для пропитания, но и потому, что в ней единственная отрада его жизни, она одна наполняет собою его существование, одна согревает зачерствелое среди бед житейских сердце и разнообразит быт старого холостяка. Голуби, чижи, синицы, канарейки, соловьи – вот его семейство, его неизменные друзья и приятели. Сколько радости, когда канарейка выведет маленьких птенчиков или стае его голубей удастся заманить редкостного чужака! А когда после долгого молчанья дорого купленный соловей вдруг подаст голос, да еще с такой трелью, что сейчас узнаешь в нем мастера своего дела, – чуть не пляшет от восторга Степан Михайлович. Зато немало хлопот и горя бывает ему со своими любимцами. То типун сядет у подающего большие надежды певца, то затоскует соловей и начнет обмирать, то неизвестно каким путем прокрадется в голубятню злодейка-кошка и похитит пару голубей, да каких! В подобной беде Степан Михайлович утешает себя, курныкая любимую свою песенку: «Чижик, чижик, где ты был, – за горами воду пил…», или заманит к себе Петю со двора и примется рассказывать ему докучную сказку о том, как воробей, мужик в сером кафтане, хотел жениться на синичке, барыне в синем платье.

И слава своего рода выпала на долю страстного охотника. Его знает вся Москва. Сколько раз в газетах было публиковано про него ^{39} . Живет он на Бутырках, а к нему едут от Серпуховской заставы, чтоб узнать его мнение о какой-нибудь дорогой птице; или зачастую охотники-любители, особенно купцы, приглашают его в трактир, где вывешен соловей, чтоб решить, какие тоны выкрикивает предмет их спора. Степан Михайлович выпьет две-три чашки (хмельного он не употребляет, с тех пор как стал водить голубей, которые не жалуют пьяных), внимательно и не один раз прислушается к раскатам соловья, подумает и решит дело. И весело глядеть, как он, дряхлый, едва передвигающий ноги, воодушевится в подобную минуту, помолодеет десятком лет, – с каким жаром излагает свое мнение, каким юношеским блеском загораются его полупотухшие глаза, какой силой убеждения проникается и крепнет его дребезжащий голос!..

И птиц ни у кого не найдете лучше. Примерно взять махровых голубей. Смотрите-ка сюда: вот пара и вот пара; эта стоит много-много полтора целковых, а за эту, что Степана Михайловича, мало дать и двадцати. А отчего? У одной хохлы торчат как мочалки, а у другой перышко подобрано к перышку, волосок к волоску, словно листья розана; а мохры-то на ногах – на редкость: почти в два вершка длиной. Вот как! Канарейки у Степана Михайловича поют «россыпями, овсянками, разными бубенчиками, колокольчиком, бриллиантовыми и флейтовыми дудками»; соловьи «натурального учения, криковые, кричат дробью простой и рассыпной, на разные манеры: куликом, вороном, кликотом, светлыми и водяными дудками, раскатом, тревогою, стукотней, свистом, кукушечьим перелетом…» [2] .

Разумеется, что не дешево стоит такой мудреный соловей, и за сто целковых разве только по знакомству уступит его нам Степан Михайлович; за канарейку придется заплатить тоже не много меньше…

По этим значительным ценам не следует, однако, заключать, чтобы зашиб себе копейку владелец дорогого товара. Не из корысти торгует он, а по страсти, по охоте, которая, как говорит пословица, пуще неволи. Дорого он продает, но не дешево и сам покупает. Скажите ему, что вот, дескать, «Степан Михайлович, продается соловей, какого доселе и видом было не видать, и слыхом не слыхать! Просто редкость. Да по деньгам ли тебе? Двести целковых – не шутка!» – Что же. Хоть разорится Степан Михайлович, распродаст все до нитки, под жидовские проценты займет, себя заложит – а купит. Знай наших! С другой стороны, торгует он по убеждению, что промысел его укореняет «добрые нравы». Это как? – спросите вы, решительно не понимая, что за связь таится между птицеводством и человеческими добродетелями. «Да так, – простодушно возразит Степан Михайлович, – мало ли к чему пристращается человек? Сказано, что мягок, как воск. Иной чересчур познакомится с чаркой, другой повадится картежничать, у кого амуры разные на уме, кто из кожи лезет, чтоб на фуфу удивить крещеный мир. А что толку-то! Грех да суета одна. И насчет охоты тоже. Охота охоте розь. Не что как псовая, ал и вот рысаки – знатная штука, да не всякому подручно оно. А птичка, то есть средственная, по карману и бедному человеку. И на содержание себе требует она сущие пустяки: горсточка корму да капелька водицы – вот и весь ее паек. И уход за нею небольшой: вымел клетку, песочком посыпал, воткнул зеленую веточку – больше ничего и не надо ей. А зато будет она распевать тебе день и ночь, разгонит хоть какую скуку и кручину, прослужит беспорочно пять иль более лет, и худого ты никогда от нее не увидишь: она не зверь какой, не бесчестный попугай, а божье созданье, и нет у ней в сердечке даже помыслов на зло…»

Не могу знать, согласны ли вы с речью охотника, а уж по лицу вашему вижу, что раздумали покупать у него дорогую пищу. Туго развязывается ваш кошелек; делать нечего, извините, что задержал я вас, – и пойдемте дальше. Наше почтение, Степан Михайлович!

Дальше, рядом с царством птиц, идет область собак и разных зверей, каких именно – я уже имел честь докладывать вам. И здесь расставлены сани, а у саней привязаны собаки; и здесь раздается всеоглушающий гам на разные тоны – начиная от звяканья болонки до басистого рева меделянской собаки; и здесь расхаживает множество охотников, любителей псов, только все они люди специальные: один взял на свою часть борзых с гончими, другой собак для травли, а вот у этого и из-за пазухи, и из карманов, и на руках торчат миниатюрные шпицы да моськи.

Я думаю, нам нечего смотреть, как происходит купля и продажа разношерстных, как оцениваются и рассматриваются их достоинства: сцена Ноздрева со щенком повторяется при этом беспрестанно. Но вот исключение.

Выведена на продажу дворняжка; четвертак – красная цена ей. Ничем не провинилась она перед своим господином, стерегла двор и денно, и нощно, издалека различала своего от чужого и, вероятно, спокойно бы дожила до глубокой старости в одной конуре, если б не судьба. Хозяйка ее овдовела; убогий домишко, единственное наследство после мужа, продала. Приходится нанимать чужой угол: где же поместиться в нем с разным скарбом и хламом, которым был простор лишь в своем доме. И сбывает она с рук и кадочки, и бочонки, и ухваты, продает и семью кур с петухом, и верного сторожа. Маленький сын ее держит на веревочке черношерстную Орелку, которая, как будто предчувствуя разлуку, печально глядит на него и изредка помахивает хвостом. Покупщик скоро нашелся.

– Смотри же, дядюшка, – говорит мальчик, сдавая ему свою любимицу и чуть не плача, – корми Орелку; она у меня такая знатная… Орелка ты моя, золотая, съешь хоть на дорогу- то кусочек, – промолвливает он, бросая ей калача.

И бредет, понурив голову, бескорыстный друг человека за новым своим хозяином, готовясь служить ему с таким же усердием, с каким служил прежнему. А все-таки нет-нет да и оглянется на мальчика, который далеко провожает глазами своего сотоварища в играх…

Но довольно. Нам остается осмотреть еще другую половину Охотного ряда. Идемте же скорей: уже обед на дворе. На перепутье нам встретится мелкая промышленность со своими изделиями и промыслами: домиками для чижиков, незавидными игрушками, удочками, неразрывными силками, черными тараканами, муравьиными яйцами [3] и тому подобным.

Но что это? Что я слышу? Старая моя знакомая выучилась барышничать. О времена, о нравы!

– Это, сударь, я вам доложу, не простая какая-нибудь уда, – говорит плутоватый действователь мелкой промышленности своему покупателю, – это-с редкость-с. Вы что глядите? палка не чиста? да ведь рыбе-с не целоваться с нею. Вы вот где посмотрите – вот-с: каков волос-то, не здешний-с!

– Откуда же, из Америки, что ли?

– Не из Америки, а арабский-с.

– Как так?

– Да от арабской лошади-с, вот что-с. Уж его какая хотите щука не перекусит-с; пять фунтов смело вытягивайте им-с. А крючок-то видите-с?

– Вижу. Что, и крючок не здешний?

– А как бы вы думали? Я не облыжно говорю: у меня брат в Туле оружейником… нас всех пятеро-с… так он мне присылает-с… Я не барышник какой, чтоб мне обманывать вашу милость… Такие крючки только и есть в одном Петербурге-с.

«Ну, любезный, – сказал бы я ему, – заговариваешь ты зубы не хуже цыгана».

На другой половине Охотного ряда, собственно на Охотной площади, тоже два царства, птичье и звериное, с тою лишь разницею, что представители их служат человеку на пользу, а не на одно удовольствие, – куры, гуси, индейки, утки, свиньи, бараны, телята, – можете представить, и не слыхав, что за приятная музыка. Громче всех вопят поросята, предвидя насильственную смерть, потому что им пришлось лежать рядом с замороженными своими собратьями… Охотников здесь немного; большею частью одни доможилы. Движение сосредоточивается преимущественно вокруг кошелок с курами. Тут есть и павловские с белыми и черными хохлами, и крупные гилдянские, и красавицы шпанские, и ноские украинские, и цыцарки, золотые и серебряные. Из самых отдаленных частей Москвы идут сюда заботливые хозяйки купить курочек, которые нанесут им яиц к Светлому дню [Пасхе]. Правда, что в Москве можно купить хоть миллион яиц, простых и крашеных; да свои все как-то приятнее, знаешь, что свежие, безобманные, не болтуны; а главное, куда ж девать крошки со стола, если не водить кур? И выбирает хозяюшка доморощенную курочку, которая уж растится, и не сегодня, так завтра занесется. Охотники-мужчины зарятся на петухов, боевых и заводских, и жарко спорят, кому отдать преимущество – крепкой ли груди русского, огромным ли шпорам аглицкого, или увертливости гилдянского. Но с ними познакомимся мы в другой раз. А теперь, смекаю я, устали вы, мой снисходительный спутник: ходьба возбудила ваш аппетит, и помышляете вы о домашнем крове. С богом! Останусь я одни и до конца выполню взятую на себя обязанность – познакомить вас с Сборным воскресеньем.

Особенности московской жизни проявляются в этот день и не в одном Охотном ряду. Близка весна, а вместе с нею не одним только деревьям открывается надежда зажить новою жизнью. Комнатные живописцы, пробедствовавшие всю зиму [4] , гурьбою собираются на так называемый монетный двор ^{40} и запивают магарычи со взятых на весну работ. У Варварских ворот тысячи плотников, владимирских и рязанских, ударяют по рукам с подрядчиками, делятся на артели и скоро принимаются за топор. Немало сходится тут же и пильщиков, которых нанимают на весну хозяева окрестных рощей. Далее, на Бабьем городке, в Тверской-Ямской, в Свирлове, в предместьях и в глухих переулках затеваются кулачные бои – разумеется, не то, что в старину, когда охота показать свою удаль оканчивалась нередко свороченными салазками или переломленной рукой; а так, просто для одной потехи, соберутся десятка два уличных мальчишек да подростков фабричных. Далее, на Переведеновке, на Черпогрязке, под Вязками, на Смоленском рынке, начинаются другого рода бои, в английском вкусе, бои петушиные ^{41} . За Рогожскою заставою, в амфитеатре, только не римском, происходит в первый раз «удивительная медвежья травля ^{42} ; для удовольствия публики травится свирепейший медведь аглицкими мордашками и меделянскими собаками, напуском по охоте»…

Наконец и это вы знаете без меня, в Сборное же воскресенье открывается музыкальный сезон – длинный ряд концертов, которыми угощают на разные знаменитости, приезжие и доморощенные, ноющие и играющие на всевозможных инструментах, даже на рожке и барабане.

Кажется, все.

Нет, позвольте еще минуту. Только расстались мы с вами, случилось замечательное происшествие. Купил некто, неизвестно для какой потребы, пару павлинов. Едва стали пересаживать их из одной кошелки в другую, павлин, которому не пришлось это по сердцу, вдруг порх из рук своего хозяина и сел на крышу. Неразделившиеся владетели его – туда-сюда, и так и сяк – нет, нельзя никак достать павлина, и с места даже не спугнешь его. Уселся и сидит себе, словно поджидает мила друга, что осталась в злой неволе. И не чует он, что собирается над ним гроза неминучая, что попал он из огня в полымя, и не видит он, что обсели его кругом галки да вороны; принялись они каркать по-своему, как будто собрались суд судить над красавцем. Кра-кра-кра, и бросился черноперый народ долбить и щипать нарядного гостя, с особенным ожесточением нападая на его радужно-изумрудный цвет. Притча о вороне в павлиньих перьях разыгралась в лицах; но здесь страдало не самозванство, а истинное достоинство. Нападения на павлина становились с каждой минутой ожесточеннее, ворон и всякой сволочи прибавлялось более и более; даже воробьи прилетели насмешливо почиликать над бедным страдальцем: а он сидел как вкопанный, повесив голову, не защищался и не думал даже лететь. Лишь изредка, когда сильный удар какой-нибудь ожесточенной вороны вырывал у него перо с корнем, подымал он голову и печально посматривал на зевак, толпою собравшихся глядеть на птичью драму, как будто желая сказать им: «Люди добрые, виноват ли я, что у меня такая светлая одежда!» К вечеру павлин забит был до полусмерти, и дальнейшая судьба его осталась покрытою мраком неизвестности.

Теперь, я думаю, все, и ставлю заключительную точку.

В 1808 году один почтенный и очень неглупый человек, но который в жизнь свою не выдумал пороху, да и занимался вовсе не изобретениями, потому что торговал панским товаром в Ножевой линии Гостиного двора,- этот почтенный человек задал себе следующий вопрос: «Исстари ведется пословица: дорого да мило, дешево да гнило – пословица справедливая, но для нашего брата, торговца, не всегда-то выгодная. Народ-то нынче стал мудрен, до всякой тонкости доходит: не прежние времена. Покупателю подавай товар первый сорт, а бери, что ему хочется, чтоб было, дескать, дешево и хорошо, – а чуть маленький изъян, так и неси убыток, и мое почтение – наживешь себе барыш на шею. Дешево и хорошо: чего не выдумают, право… ведь все мы человеки, все тоже есть хотим… А что, если бы и вправду уладить это, то есть таким манером, известное дело, себе не в обиду и покупателю в удовольствие, чтоб не обегал твоей лавки? А? Как бы стать на эту точку?..» Долго ли, коротко ли думал почтенный человек над решением этой задачи, неизвестно; но, видно, не придумал ничего, потому что продолжал торговать по-прежнему, придерживаясь поговорок, что «у денег глаз нет», что «запрос в карман не лезет», а «на ловца и зверь бежит…»

В один «прекрасный» вечер, отторговавшись, почтенный человек вздумал вместо прогулки пройти до дому пешком и отправился не на откормленном рысаке, с парнем вместо кучера, как обыкновенно, а на своих на двоих. Известно, что ходьба у одних возбуждает аппетит, у других расшевеливает мысли. Почтенный человек, кушавший очень исправно, не нуждался в искусственном возбуждении аппетита и принадлежал к числу мыслящих пешеходов. И думал он, идучи путем-дорогою, думал, разумеется, о том, о сем, а больше о делах.

«Торговля идет тихо, товару распущено в долг много, получка тугая, а самого тянут со всех сторон. Вот и праздник на дворе, надобно подводить счеты, поверять годовой приход с расходом: барышам-то, пожалуй, и поклонишься в пояс. А тут еще затеял я постройку, да и Машу пора пристроить к месту…» И пораздумался почтенный человек до того, что и забыл почти, где он – на улице или в лавке, подвигается к дому или перекидывает косточками на счетах и пересматривает непротестованные векселя…

Вдруг на повороте в одну улицу подступил к нему, точно из земли вырос, разносчик с лотком. «Купите, сударь остатки: дешево отдам для вечера», – проговорил торговец, снимая шапку перед почтенным человеком. Но этот последний, слишком занятый своими думами, не обратил никакого внимания на его учтивый зазыв и продолжал путь. Разносчик тоже не отставал, продолжая предлагать товар и уверяя, что отдаст его почти даром. «Да отвяжись ты от меня!» – сердито крикнул почтенный человек, раздосадованный этой навязчивостью. Но разносчик твердил свое: «Возьмите, сударь, ей-богу останетесь довольны, истинно хочу заслужить вашей чести. Товар-то какой – объеденье, не изюм, а уступаю за полцены, дешевле пареной репы. Остаток, велико право-слово. Возьмите, сударь, ведь я и допрежде продавал вашей милости в городе». И как будто в подтверждение своих слов разносчик снова снял шапку.

«Ну, что пристал?» – спросил почтенный человек голосом помягче прежнего. «Остаточек купите, господин честной, – дешевизь-то какая!» – отвечал разносчик, вынимая из-за кушака безмен и приготовляясь вешать товар. Слово ли дешевизна, или вежливая настойчивость разносчика подействовали на почетного человека, только он остановился и сказал: «Ну показывай, что у тебя». – «Изюм, сударь, настоящий кувшинный, цареградский; извольте-ка взглянуть на свет: что твой янтарь, а во вкусе истинная манность». И с этими словами разносчик поднес лоток к самому лицу почтенного человека, прибавив: «Извольте откушать, сударь». Почтенный человек, по привычке, свойственной коммерческим людям, попробовал изюм и нашел, что разносчик немного увеличил похвалы ему; спросил о цене и с удовольствием услышал, что она умеренна.

«Ну, делать нечего, малый ты хороший, отвесь мне два фунта», – сказал он, выторговав еще несколько копеек. «Помилуйте, сударь, что вы: возьмите весь остаток. Уступлю еще, коли вашей милости обидно. Эх, не за продажею дело стало!» – «Да тут, я думаю, фунтов пять будет?» – «Семь с осьмухою; извольте, сию минуту перевешаю для вашей чести».

И, не дожидаясь согласия почтенного человека, разносчик свесил весь изюм и начал укладывать его в бумагу. «Стой, стой, что ты. Семь фунтов – какой же это остаток! Нет, брат, не надо», – сказал почтенный человек и двинулся было в путь.

Но разносчик смекнул, что в такую пору, вечером, другого покупателя не найти, что, стало быть, необходимо всучить товар почтенному человеку, благо попался. «Сударь, что вы, позвольте, – заговорил он голосом убеждения и жалобы, – какого же вам еще остатка? Слишком полпуда таскал на лотке; то распродал, а это вот осталось: остаток, как и должно быть остатку. Возьмите, сударь: и самим годится к чаю, и деткам полакомиться. Сами изволите видеть, какой товар – на редкость, а отдаю себе в убыток, как перед богом сказать, хоть не дожить мне до завтрашнего утра. То есть дешево и сердито… »

Почтенный человек точно встрепенулся при последнем убеждении разносчика и ударил себя по лбу, как будто пораженный неожиданною мыслью. Но это продолжалось одно мгновение. «Экой ты плутягин какой, – сказал он самым дружелюбным тоном, потрепав продавца по плечу, – счастье твое, наживай деньги», – тотчас же заплатил за семифунтовой остаток изюма и кликнул извозчика.

Но как, по-видимому, ни был доволен почтенный человек своею выгодною покупкою, он все-таки не переставал думать, и посиживая в санках: думы эти виднелись в его озабоченном лице и даже отчасти высказывались вслух. К сожалению, нелюбознательный извозчик заметил только, что часто повторялись слова: «остатки, дешевые остатки, дешево и сердито, знатная штука!..» Но что бы могли значить эти отрывочные выражения?

По приезде домой и по выпитии определенного числа чашек чаю почтенный человек выразил свои торговые заботы тем, что расспросил старшего молодца из лавки, аккуратно ли он отмеривает и отрезает мелкие покупки от кусков материи, и сделал при этом несколько практических замечаний о выгодах и невыгодах деревянного аршина сравнительно с железным, повторив в заключение слышанные извозчиком слова: «дешевые остатки – понимаешь, – дешево и сердито? Важнительная будет штука!» Потом почтенный человек прикидывал что-то на счетах и лег спать в самом прекрасном расположении духа.

Это было незадолго перед Святой неделей; а на первых же днях праздника почтенный человек объявил о продаже остатков (таких-то и таких товаров) по самым дешевым ценам.

Итак, вы видите, что важное коммерческое открытие, подобно всем великим открытиям в области ума человеческого, начиная от Архимедова до Дагеррова ^{43} , произошло совершенно случайно. Не думай почтенный человек о возможности продавать дешево и сердито, не попадись ему разносчик с остатками, не случись это перед праздником – не было бы и дешевых остатков, не существовал бы в торговом мире и Фомин понедельник ^{44} .

Так говорит достоверное предание, ходящее между московскими старожилами, которые помнят еще, что почтенного человека, открывшего существование дешевых остатков, звали Михаилом Федоровичем.

Разумеется, что объявление почтенного человека (он же и Михайло Федорович) удивило не только торговцев Ножевой линии, но и всех рядовичей ^{45} . Зато и результат этого объявления был поразительный. Новизна, соблазнительные слова: «по самым дешевым ценам», ясная погода, стоявшая в то время, близость времени года, когда вместе с обновленною природою прекрасный пол убирает себя цветущими нарядами, – все это благоприятствовало успеху дешевых остатков. И первые три дня Фоминой недели в лавке почтенного человека прохода не было от покупательниц, и он, весело поглаживая бородку, едва успевал получать деньги…

– Ну, Михайло Федорович, – говорили почтенному человеку рядовичи, – выкинул ты штуку. Что, я чай, тысяч на десяток поторговал?

– Хе-хе-хе… куда нам, батюшка, мы люди маленькие. Так, фортуна немножко послужила. Да-с. А барыши известные: себе в убыток, лишь бы сбыть товар. А вот-с, дело-то к вечеру и запираться пора, – не угодно ли-с чайку три парочки распить в Троицком ^{46} ? Остаточков-с, лянсинцу ^{47} спросим…

И, говоря это, почтенный человек улыбался двусмысленно, так что иной туз Ножевой линии, вдвое богаче его и капиталом, и кредитом, внутренно давал себе слово как-нибудь при случае поддеть сметливого торговца. А почтенный человек радовался хорошему барышу и еще больше тому, что успел сбыть много никуда не годной залежи.

С этого достопамятного года пошла в ход пословица: «остатки сладки», и особенно успели воспользоваться ею разносчики.

На следующий год о дешевых остатках объявили несколько купцов, и в числе их имевшие в то время большой вес по торговле мануфактурными товарами – Локтев и Майков. Торговали хорошо.

Дальнейшая история Фомина понедельника – не скажем, по примеру многих историков, – покрыта мраком неизвестности, но все-таки мало известна, почти до наступления второй четверти XIX века. В эти годы мы находим торговлю дешевыми остатками уже в полном процветании, обратившуюся почти в коренной обычай. Примеру Ножевой линии последовали и прочие ряды с мануфактурными товарами, и Ильинка, и Никольская, и Новая площадь.

Далее за эпохою процветания наступает период кризиса. Фомину понедельнику грозит опасность, не столько его существованию, сколько (что еще хуже) его репутации. Мужчины- скептики начинают распускать про него самые неблагонамеренные слухи: говорят, будто на дешевых остатках нельзя купить ничего порядочного, будто торговцы пользуются этим временем для сбыта всякой залежи и дряни, что будто бы они, то есть торговцы, нарочно «делают остатки», готовят их к Фоминой неделе, режут залежалые штуки материй, что, наконец, прекрасный пол показывает себя неизвинительно легкомысленным, поддаваясь этому обману. Изволите видеть: все эти злые слухи распускались вследствие политико-экономических расчетов, для предотвращения мотовства и вредной роскоши, как выражались суровые мужчины, когда по просьбе милых сердцу им приходилось выдавать деньги на дешевые остатки. Это бы еще ничего, дамы тотчас поняли, откуда дует ветер; но худо было то, что между дешевыми остатками действительно оказывался страшный изъян, и на одну счастливую покупку можно было насчитать по крайней мере десяток неудачных. Ситец, купленный за полцены, оказывался линючим; шелковая материя кустарной работы Богородского уезда, но взятая за настоящую французскую, была с пробоинами и пятнами; миленькие розовые ленты, по пятачку за аршин, рыжели от первых лучей летнего солнца; нарядные атласные башмачки, приобретенные за три гривенника, лопались при первой попытке надеть их на ногу…

В таком положении находились дела торговли дешевыми остатками несколько лет. Она расширила круг своей деятельности, потому что многие ‘торговцы стали начинать ее с четверга Святой недели и продолжать во всю Фомину; многие вздумали продавать по дешевым ценам остатки и мужских товаров, и были мужчины, которые шли на эту приманку. Но при всем том репутация Фомина понедельника висела чуть-чуть не на волоске.

Неужели же торговле остатками, столько лет наряжавшей красавиц, подарившей состояние не одному купцу, неужели ей должно было пасть и пасть с бесславным именем после былой громкой известности, и оправдать своим падением поговорку: дешево, дескать, да гнило?.. Нет, не такая участь суждена была ей; на помощь к ее незавидному положению явилась цивилизация в лице смышленейших своих представителей. Магазины Кузнецкого моста и Тверской, где вместо «нашего- почтения-хозяина», приказчика с галантерейным обхождением и парней, наметанных на торговлю, – где вместо этих столь обыкновенных принадлежностей Гостиного двора встречаете или кокетливо-остроглазую dame de comptoir, или monsieur commis [1] , который смотрит почти джентльменом и распоряжается завитыми garзon ’amui [2] , – магазины, где вы дышите воздухом настоящей Франции, окружены ее изделиями, ее представителями, слышите чистейший парижский говор, – магазины приняли участие в судьбе торговли дешевыми остатками. Правда, еще прежде они решались иногда продавать «au grand rabais pour la cessation de commerce» [3] ; но эта огромная уступка состояла в том, что франк считался немного дешевле целкового. Касательно же Фомина понедельника они со свойственною им проницательностью живо смекнули, что если в Московии завелся какой обычай, то его и во сто лет не выживешь, особенно если он полюбился московитам; что, следовательно, дешевые остатки, какая бы худая слава ни шла про них, будут жить да поживать: а когда они будут жить, почему же не поживиться около них и нам? Мутная вода… Таким образом, идея, впервые блеснувшая в голове русского человека, неоспоримая его собственность и им же осуществленная, эта идея все-таки должна была пройти через мысленное горнило стародавних наших учителей и явиться на свет в исправленном виде, уже под их клеймом. Клеймо это заключалось в таксе, prix-fixe [4] . Магазины пустили ее в ход на Фомин понедельник, загремели публикациями, стали объявлять, что продают не одни остатки, а целые богатейшие «ассортименты» товаров по «неслыханно дешевым ценам», прибавили кое-что о благонамеренности, об образованности, которой главное депо в Париже, – и, конечно, не остались в накладе… Русский человек понял тогда, что он в самом деле умен одним только «задним умом» (а шишка изобретательности, по Галлю, сидит не на затылке) и что, видно, долго еще не выдумать ему ничего путного без помощи иноземцев. Чтобы поправить свой промах, и он поспешил объявить, что будет торговать не одними остатками, а вообще дешевыми товарами без запросу (огромная уступка с его стороны!), а потом выучился таксе и подбавил галантерейности в обхождении с покупателями. Оба эти обстоятельства, особенно первое, сильно подняли кредит Фомина понедельника, и торговля остатками снова пошла в гору…

В настоящее время она процветает, сколько можно процветать в этот век, жаждущий золота и не удовлетворяемый мудрою, хотя и не златою, срединою. Она процветает и идет вперед, увлекая приманкою барышей самых солидных торговцев и выгодами покупки самых расчетливых людей. Мало того: появились дешевые остатки не одних мануфактурных товаров, но и всевозможных изделий, начиная от фарфоровой посуды до стеариновых свеч. Даже русская литература должна была испытать на себе влияние Фомина понедельника, и один ловкий книгопродавец вздумал торговать литературными остатками! Мало того: Фомин понедельник переехал (еще не по железной дороге) в Петербург, а потом проявился и в других краях России – во Владимире, в Ярославле, в Казани, даже в Тифлисе; и кто знает, какую роль суждено играть ему в будущем? Быть может, он сделается всеевропейским, мировым, из-за принципов его торгующее сословие разделится на партии… Но это пока в сторону. Обратимся лучше к подробнейшему рассмотрению, или, как говорят иные, к рациональному анализированию, торговли дешевыми товарами. Еще перед праздником торговля дешевыми товарами начинает обнаруживаться в публикациях, в приготовлениях торговцев и в решимости некоторых покупательниц отложить свои обновы до Фоминой недели. На второй и третий дни Святой, когда гостинодворцы приходят в город не для торговли, а только чтобы похристосоваться и поздравить друг друга с праздником, – в эти дни уже слышны одушевленные толки о надеждах на предстоящий «сенокос» и общее желание, чтобы погода не повредила ему. Один надеется поправить плохую предпраздничную продажу, другой – выручиться для уплаты по срочному векселю; у кого на уме не одни барыши, а вместе и возможность сбыть залежавшийся товар; у кого расчеты, в случае хорошей прибыли, перейти из шкафчика ^{48} в лавку, начать торговать в более обширных размерах.

На следующие дни Ножевая линия, Панской, Суровский, Епанешный и другие ряды принимают участие в торговле дешевыми товарами, вооружаются ножницами, аршином и кроят остатки разной меры и различных достоинств. Люстрин, гроде-берлин, поплин, глясе, шине, муаре, термалама, гулишамама и проч. и проч. – словом, все эти материи и не материи, из названий которых можно составить целый лексикон и достоинства которых дано постигнуть только прекрасному полу, все они режутся ножницами, обращаются в остатки и, полусвернутые, живописно складываются по полкам, по прилавку, так, чтобы бросаться в глаза милым покупательницам и покупателям и прельщать их своею казистостью.

«Шкафчики», окаймляющие ряды, заботятся со своей стороны о кройке лент, рюшу, о сортировке перчаток, гребенок и тому подобного. Подражают ли этим примерам, то есть кроят ли остатки, магазины, – достоверных сведений не имеется; говорят, будто бы и они… но, во-первых, не всякому слуху должно верить, а во-вторых, если они и действительно не безгрешны в сочинении остатков, то ведь, поверьте, господа, это делается единственно для удовольствия, для пользы почтеннейшей публики, и вы не доверяйте, пожалуйста, даже собственным глазам, если при взгляде на разрезанные части одного и того же куска они наведут мысль вашу на соображение, что кусок этот обращен в остатки с целью сделать менее заметными покрывающие его пятна…

В таких приготовлениях к желанному дню скоро проходит праздник. Наконец наступает дорогой Фомин понедельник. Какая-то тишина и торжественность заметны в рядах, торгующих дешевыми товарами. На лице у всех, начиная от хозяина до парнишки, написано ожидание; все в эту минуту хотели бы сделаться метеорологами, чтобы угадывать, какова-то будет погода. Но погода, слава богу, обещает, кажется, быть самою благоприятною; солнышко не только что светит, но даже пригревает порядком, на небе ни облачка; улицы сухи, как летом. «Славно», – думает торговый люд, потирая руки и приготовляясь к встрече дорогих гостей.

Гости-покупатели не заставляют долго ждать себя: они с таким же нетерпением рассчитывали на Фомин понедельник, – и едва настало утро, как уже спешат к запасам тех сокровищ, дороже которых в жизни едва ли что есть для них. С осьми часов уже начинает показываться в Гостином дворе прекрасный пол. И не думайте, чтоб это были обитательницы каких-нибудь Хамовников, Бутырок, Рогожской иль Таганки или других отдаленных частей Москвы, которые встают с солнышком и бережливы на время и которые поэтому могли прийти пораньше, чтобы и домой воротиться в пору: нет, все эти dames и demoiselles, живущие от города так близко, что рукой подать, все они страстные любительницы дешевых товаров и с похвальным соревнованием поспешили явиться первые, как будто боясь, что часом позже и дешевые товары подорожают, и выбирать им уже будет не из чего. Вон, видны у подъездов к рядам даже несколько экипажей: эти зачем? Ведь госпожи, разъезжающие в них, живут не на правах пешего хождения, – могли бы, кажется, всегда поспеть вовремя на дешевые товары. Как зачем? вот странный вопрос! да чем же мы хуже людей! Мы еще с вечера приказывали, чтобы экипаж был готов к шести часам утра; мы изменили вседневным своим привычкам и встали в то время, когда еще спят наши люди; мы целый час ждали, пока отопрут лавки!»… О, mesdames, какое у вас великодушное сердце!..

Впрочем, с другой стороны, эта заботливость оправдывается тем, что ранним утром торговые сердца еще не успели зачерстветь под влиянием ни на миг не прерывающейся продажи, что в эту пору они как-то податливее на уступку для починных покупателей, как-то особенно расположены к любезностям и готовы перерыть всю лавку для хорошенького личика. Притом с каждой минутой более и более является покупательниц; прилив публики становится до того велик, что в рядах, где ранние посетительницы совершали очень приятную прогулку, переходя из лавки в лавку, там уже вовсе не так просторно, и к полудню становится даже тесно. Кажется, все, что есть в Москве молодого и прекрасного, или что имеет притязании на молодость и красоту, или старается обзавестись ими искусственным образом, – все это стремится с радостным волнением сердца, разубранное и разукрашенное точно на какой праздник. Все цветы, какие только в состоянии придумать воображение человека, все они являются здесь во всевозможных оттенках, пестрея друг перед другом и ослепляя глаза своим блеском.

Гостиный двор ожил, и никогда нельзя видеть его так населенным, нарядным, как в Фомин понедельник, никогда не мелькает в нем столько шляпок, не раздается таких певучих голосков, никогда не бывает такой толпы. Но берегитесь попасть в эту толпу, потому что хотя она и состоит из прекрасного пола, но также не чужда элементов, составляющих всякую толпу, и дамские плечи и локти в случае нужды постоят за себя. Особенно это заметно в Модной линии или при переходах из одного ряда в другой: тут нередко раздаются очень негармонические звуки, что-то в роде писка, слышатся слова: «невежда! мужичка! да как ты смеешь! я дама! посторонись! ишь стала как бочка!» – и тому подобное. Слова эти, конечно, немножко странно слышать из каких-нибудь прекрасных губок, созданных вовсе не для этого: но ведь и то надо принять во внимание, что если мы, мудрая половина рода человеческого, позволяем себе иногда действовать в толпе вовсе не мудрым образом, то почему же тем, кого еще почтенные философы древности сравнивали с детьми, почему же и им в таком случае не посердиться немножко и не выразить своей досады энергическим образом, забыв на минутку и грацию и скромность?.. Впрочем, это их дело, между собой чинят они суд и расправу, и мужчинам не след мешаться в дамские междоусобия.

К счастью, и мужчин-то здесь (кроме торговцев) очень немного, и редко среди пестреющей яркими цветами толпы бросится в глаза какая-нибудь шинель или пальто. То, наверно, нежный супруг сопутствует своей дражайшей половине, прокладывая ей дорогу и заботливо охраняя ее от толчков; или попечительный отец провожает своих дочек, потому что они, милые создания, еще неопытны в житейских делах и легко могут быть обмануты торговцами; иногда какой-нибудь вежливый братец или кузен является прислужником своей chиre, Nadine, Barbe или обеих вместе, имея в виду благородную цель – занимать их своею беседою и не допускать до них предложения услуг какого-нибудь любезного, незваного кавалера, у которого в глазах написана известная фраза: «позвольте вас проводить». Этих кавалеров, монтеров, онагров и даже полульвов Замоскворечья, с лорнеткой в глазу, является на Фомин понедельник несколько дюжин, и они слоняются по рядам с утра до вечера, пользуясь правом заглядывать под шляпки, говорить вслух любезности и даже иногда предлагать свои услуги…

Но моншеры и К° нам незнакомы. Мы пришли на дешевые товары – будем же любоваться тою одушевленною жизнью, какою наэлектризовали они сердца всех и, чтобы избежать столкновения с прекрасным полом, займем обсервационный пост, вот здесь на углу Ножевой линии, у дверей бумажной лавки, в которую теперь, наверно, никто не заглянет и хозяин которой, философически поглядывая на общую суетливость, досадует, что Фомин понедельник мешает ему предаться обычному, любимому занятию – поиграть с соседом в шашки…

Шляпка, раз, две, три… нет, так и счет потеряешь. Салоп, мантилья, накидка, опять салоп, бурнус, визитка… нет, и этого не сочтешь. Хорошенькое личико… чудные глаза… стройный стан… удивительная ножка… так считать, кажется, легче, но от этого счета кружится голова.

Будем же только всматриваться в особенно замечательные явления.

Нельзя не обратить внимания на эту грациозную парочку: как мило, взявшись рука под руку, они идут, разговаривая между собою, кажется, по-французски (должно быть, очень образованные барышни); какая привлекательная улыбка оживляет их личики; как кокетливо наброшены на их плечи шелковые pardessus [5] ! Берегитесь, мужские сердца, и забудьте, что не далее, как за полчаса тому, эти самые очаровательные создания, попав в водоворот толпы и претерпев сильный толчок от какой-то полубарыни, наградили ее очень неласковым словом: «cochon!» [6] , произнесенным совершенно не тем бархатным голоском, каким говорят они между собою теперь…

Помилуйте, сударыня, вы совсем не бережете себя: вас толкают со всех сторон, вы двигаетесь из стороны в сторону, смотря по напору толпы, с вас капают крупные капли пота, вы едва дышите, что при вашей корпуленции, которой позавидовала бы иная купчиха, нисколько не удивительно, – зачем же вы, вероятно предвидев это, решились идти на дешевые товары или, если уже вы жить без них не можете, зачем не выбрали другого, более удобного времени, например, конца Фоминой? – «Милостивый государь, – величественно произносит дородная барыня, – я мать семейства!» – Ах, в самом деле, извините: за вами, как птенцы, следуют три взрослые девицы, скромно потупив глаза. Они очень интересны, хотя очень худы и бледны: вероятно, они мало кушают, предпочитая питаться французскими романами в российских переводах… Правда, сударыня, чувства материнской нежности делают вам большую честь, вы исполняете свою обязанность с редким самоотвержением; но признайтесь, по совести, что, сбираясь со своими милыми дочками на дешевые товары, вы имели сильное желание купить себе лиловых лент на чепчик, который так идет к вашему лицу?..

А вам, madame, надобно бы решительно запретить ездить на дешевые товары: мало ли каждый год накупите вы себе обнов ко всякому празднику, мало ли свезете денег к Лебур, в парижский магазин, к Дарзансу ^{49} ! Да и на что вам дешевые товары? Для вас не существует слова дорого; вы всегда можете тратить деньги, не заботясь об их ценности, об источнике их происхождения. Зачем же вы пожаловали сюда? – «Ах, боже мой! как же не быть на дешевых товарах: это смешно! Отсюда я заеду к Рошфору, а потом, может быть, загляну в “Русские изделия” – говорят, вышли премилые новые узоры… Как же мне не ехать – все идут, это приятно».

Причина вполне основательная, и затем – je vous salue, madame [7] .

Девушка в каком-то полусалопчике, в ситцевом платьице, с накинутою на голове косынкою, хорошенькая, потому что с виду ей не более 18 лет, быстрым шагом пробирается между снующею взад и вперед толпою. Лиза это или Маша – не знаю, право; но готов биться об заклад, что это горничная, которая выпросилась у своих господ на часок-другой, чтобы побывать на дешевых товарах и истратить подаренный ей о празднике целковый. И будьте уверены, что она истратит его с толком и накупит себе столько туалетных принадлежностей, что достанет ей на несколько месяцев. Не теряй же, умненькая девушка, времени, обегай поскорее все шкафчики, заключающие в себе предметы твоих желаний, и воротись домой с раскрасневшимися щечками, запыхавшись, но веселая и счастливая своими приобретениями, которые, конечно, ты поспешишь показать всем и каждому, расскажешь, как много было народу на дешевых товарах, какой славный салоп видела ты на одной барыне и пр. и пр. Все это расскажешь ты; только не говори никому, как один господин остановил было тебя, уверял, что ты настоящая парижская гризетка ^{50} и что в тебе много шику. Забудь это навсегда: ты русская девушка и никогда не будешь (да и не дай бог быть!) ни гризеткой, ни шиком…

Проходит, по-видимому, супружеская чета. «Сказал, что не могу, моя милая, – протяжно говорит муж, человек небольшого роста, с серьезным выражением лица, – шутка ли 25 целковых за такой вздор!» – «А, стало быть, для тебя и мое здоровье, и мое спокойствие – вздор!» – возражает супруга, дама очень недурная собою, но в чертах лица которой выражается сильная воля. «Ты пристыдил меня, мой друг, – продолжает она, немного успокоившись, – как я сторговала вещь, она ко мне очень идет! Велела завернуть, а ты вдруг: “дорого, дорого!” – и вон из лавки. На что это похоже?» – «Да ты посуди, мой друг, 25 рублей серебром, прости господи! за дрянь, можно сказать, за тряпку! Уж если хочешь, купи себе что-нибудь солидное, ну хоть материи на платье». – «Мало у меня платьев! Как же я буду без мантильи? И Кисельские все купили себе по мантилье, а у Синеусовой так еще кружевная. Ты не любишь меня, Поль!» (Грудь любящей супруги заколыхалась при этих словах.) – «Да, милая Феничка, будь рассудительна: ведь 25 целковых станет на расходы почти на неделю!» – «Поль, я откажусь на месяц от всех прихотей… ну хочешь, целый месяц не буду пить кофе… Поль!» Не мог же серьезный супруг устоять против такого доказательства любви и с тяжелым вздохом повернул к лавке, из которой вышел за несколько минут перед тем.

– Что, видел, моншер? – восторженно говорит одно пальто другому, – каков бюст-то, а? Просто античный, братец! – «Да, хороша», – равнодушно произносит другое пальто, занятое, кажется, более наблюдениями над белою шляпкою, остановившеюся у шкафчика, чем интересами своего товарища. – «А заметил, как она взглянула на меня? просто как обожгла!» – еще восторженнее говорит первое пальто, делая жесты руками и головой. – «Нет, брат, не на такого напала, ни за что не отстану, непременно узнаю, где она живет. Пойдем, моншер! Видишь, она вошла в ту лавку». И первое пальто потащило своего товарища, который нехотя должен был покинуть свои наблюдения над белою шляпкою.

– Вас, бабушка, зачем бог принес сюда? Разве на старости лет щеголять вздумали? – «Э, родной мой, грех какой выдумал», – дребезжащим голосом отвечает старушка лет этак под семьдесят, одетая в старый демикотоновый салоп». – Так что же, дочкам обновки покупаете? – «Нету у меня дочек, родной ты мой: была одна и замуж вышла за хорошего человека, да веку бог не дал, царство ей небесное! А вот после нее-то остался сынок, мой, стало быть, внучек, годков этак семи будет, Петей звать, – уж и грамоте учится, – так я вот и пришла купить ему остаточек ситчику на рубашку; к празднику-то за хлопотами не сшила ему никакой обновки, – пусть порадуется хоть теперь, да оно и дешевле». – Добрая же ты бабушка, и дай бог тебе дожить до того времени, когда Петя сам в состоянии будет утешать твою старость и покупать тебе обновки к празднику!..

Теперь для разнообразия впечатлений позволим себе перенестись на ковре-самолете в одну из самых укромных улиц Москвы. В одном из домиков (домов и особенно разделений на этажи здесь нет), в одном из домиков этой улицы, на квартире, состоящей из комнатки и нанимаемой за два целковых в месяц, на хозяйских дровах, живет семья: старушка-мать и ее две дочери. Старушка уже и не помнит, сколько ей лет, и доживает свои последние дни, почти не слезая с печки; дочери – обе девушки; одна давно уже отказалась от надежды выйти когда-нибудь замуж, другая только что вступила в восемнадцатую весну своей жизни. Девушки кормят своими трудами мать и себя и известны в околотке как искусные белошвейки. Прилежно работали они перед праздником, и редкую ночь не виднелся в их комнатке огонь почти до самого света; зато и выработали немало – заплатили за квартиру, разочлись с башмачником, справили, как следует, праздник, и еще кое-что осталось от заработанных денег. Наступил Фомин понедельник. Сердце 18-летней девушки вспомнило о дешевых товарах. «Сестрица, – вопросительно говорит она старшей сестре, – сходимте в город». – «Да ты ступай, Наташа, одна, – отвечает сестра, – и не хочется, и работу дошить надобно». – «Да как же я пойду одна?» – нерешительно возражает Наташа, привыкшая выходить из дому не иначе, как вместе с сестрою. «Что ж такое! – замечает сестра, – ведь теперь не вечер. Ничего, ступай. Кстати же, тебе надобно купить косыночку, да если попадется возьми и мне, только потемнее. Ну, еще что-нибудь купишь».

Наташа поколебалась было несколько минут, но потом, видя, что сестра никак не хочет сопутствовать ей, решилась идти одна. При первом шаге на улицу ей стало как-то неловко, казалось, будто прохожие посматривают на нее подозрительно, точно спрашивая: «что это значит, что она идет одна, без сестры?». Но дальше, с каждым шагом, робость ее исчезала и обратилась почти в самоуверенность, когда, достигнув улиц, ближайших к городу, Наташа увидела, что много девушек идут одни, без сестриц и без маменек. Следуя советам сестры – купить косыночку в магазине, где хотя и подороже, зато не обманут, Наташа отправилась на Кузнецкий мост. Вот и магазин, с вывеской почти в две сажени, с огромными окнами, из которых глядят куски материй, шали, блонды, кружева; десятка два щегольских экипажей стоят подле него, и не пройдет и пяти минут, чтобы не подъехала к дверям его еще карета или коляска, и из экипажа выпорхнет такая великолепная барыня, что ее нельзя иначе счесть, как за княгиню иль за графиню… Робко стало Наташе, непривыкшей к такому блеску и знакомой только с обстановкой купеческих домов средней руки. Еще больше смутилась она, вступив в огромные комнаты магазина, блестевшие зеркалами, лакированными прилавками, золочеными диванами, развешанными и сваленными в кипы кусками ярких материй. А как же разряженные приказчики стоят за прилавками, какие блестящие покупательницы подходят к этим прилавкам!.. «Впрочем, – подумала Наташа, – ведь я пришла со своими деньгами, что же мне стыдиться?» – и сколько можно развязнее подошла к одному прилавку, за которым красовался в барашки завитой garзon. «Покажите мне косыночку», – краснея проговорила Наташа. Garзon шмыгнул под прилавок, вытащил оттуда целую кучу косынок всевозможных цветов и, не говоря ни слова, разложил их перед покупательницею, богатство которой он мог оценить с первого взгляда.

«Вот эта мне нравится», – говорит Наташа, пересмотрев коллекцию платков и выбрав один по своему вкусу. – «Полтора рубля», – лаконически отвечает garson, складывая невыбранные платки. – «А дешевле нельзя?» – краснея спрашивает Наташа. – «Здесь не торгуются», – величественно отвечает garson. Делать нечего, Наташа развязывает уголок платка, где заключается все ее богатство, и кладет на прилавок рубль серебром. – «Еще пятьдесят копеек», – небрежно произносит garзon, обращаясь к новоподошедшей покупательнице. – «Да я дала вам целковый, – смело возражает Наташа, – так еще с вас следует сдачи». – «У нас цена на серебро», – с насмешливою улыбкою говорит garson и приготовляется свернуть выбранный платок. Горько и досадно становится Наташе, тем больше, что в эту минуту к прилавку подошла какая-то покупательница, которая быстрым взглядом и инквизиторски смерила бедную девушку с ног до головы. Рада бы Наташа приобрести сторгованную косыночку, тем более что у нее такой миленький цвет, – да ведь полтора целковых – это почти все ее трудовое богатство, и не одну только косыночку рассчитывала она купить на эту сумму. Слезы навертываются на ее хорошеньких глазках, вызванные неудовлетворенным желанием и затронутым самолюбием: но что же делать, Наташа! иди-ка лучше в город, где тебя и примут поучтивее, и продадут подешевле.

Вот шкафчик: видишь, ни одной покупательницы нет около него, и ты бесцеремонно можешь торговаться, сколько душе угодно. «Есть у вас косыночки?» – тревожным голосом спрашивает Наташа, подходя к шкафчику, около которого стоит торговец с франтовской бородкой и с самой галантерейной наружностью. «Есть, сударыня, самые лучшие, заграничные, первый сорт, пожалуйте», – любезно говорит торговец, приподымая шляпу и стараясь сделать самую вежливую улыбку. Наташа смотрит косынки и находит, что они в самом деле очень милы, ничуть не хуже магазинных, спрашивает о цене и с удовольствием слышит, что она равняется немного более третьей части того, что запросил с нее галантерейный garзon.

Не торгуясь о цене косыночки, Наташа решается пороскошничать, выбирает еще косынку для сестры и спрашивает тюлю на чепчик. Тюль очень хорош и чрезвычайно дешев. «Дайте мне еще камышу для платья», – говорит она, восхищенная дешевизною своих покупок. – «Вам для корсету-с? Не желательно ли будет взять китового усу? – вкрадчиво замечает хозяин шкафчика, – и прочнее, и деликатнее». В самом деле китовый ус продается очень недорого, и Наташа решается приобрести его, и затем развязывает узелок платка, где заключается ее денежная касса.

«Еще чего не желаете ли, сударыня?» – самым вежливым тоном говорит торговец, получая деньги.- «Да я, право, не знаю… больше мне ничего не нужно. Ведь у вас нет помады?» – «Самая лучшая-с: жасмин, резеда, виоле, розе – какую прикажете-с?» – Наташа берет резеду.

«Шпилек, булавок, иголок, гребенок, тесьмы, рюшу, коленкору – не угодно ли?» – умильно спрашивает торговец. Наташа вспоминает, что в самом деле ей надобно шпилек, и берет их пачку. Начинается расчет. «Рубль семьдесят пять копеек за косынку, рубль десять-с за другую, семьдесят-с копеек за ус… итого-с, – говорит торговец, бойко пробежав на счетах и оценив все покупки Наташи, – и того-с семь рублей десять копеек-с». Наташе опять становится как-то неловко, потому что вся ее наличная сумма заключается только в двух рублях серебром. «Десять копеек вам почтения», – продолжает торговец, откладывая счеты в сторону. Наташа вынимает из заветного узелка деньги и готова бы поцеловать доброго купца за его вежливость. – «Просим быть навсегда знакомыми, сударыня», – говорит он, отвешивая несколько поклонов и готовый предложить свое почтение новой покупательнице.

Наташа чрезвычайно рада, что накупила столько обнов, и уходит в полном убеждении, что магазины существуют только для богатых людей и что к ним приступу нет.

Порадуемся ее приобретениям, полюбуемся ее веселыми глазками, когда она будет показывать свои покупки сестре, и пожелаем, чтобы они магически подействовали на того доброго молодца, что живет с Наташею в одном доме и уже давно очень не равнодушен к ней, и чтобы хотя на следующий год на Красную горку вышла она за него замуж.

А хороша ли Наташа? – спросите вы, потому что, может быть, не заметили ее, когда она проскользнула перед нашим обсервационным пунктом. Разумеется, хороша, потому что я не посмел бы занимать вашего внимания девушками, которым природа доводится не родной матерью, а мачехою… Но, кажется, история покупок Наташи заняла нас уже слишком много.

Посмотрите – пустеют ряды, и реже и реже мелькают личики, на которые стоит посмотреть. В иных лавках уже начинаются счеты дневной выручки, и иные торговцы уже отправляются компанией пить магарычи (состоящие, конечно, из известного числа пар чаю, между которыми вроде самозванца появится иногда какая-нибудь бутылка с засмоленным горлышком). Я думаю, что и нам пора ко дворам, но по дороге заглянем в магазины. Первый встречный (не говоря уже о Наташе) расскажет нам, что здесь давеча не было проходу от покупателей, что и здесь торговали отлично. С помощью воображения мы легко можем представить себе разницу между торговлею магазинов и Гостиного двора. Разница эта заключается для нас не столько в сумме, вырученной ими за дешевые товары, сколько в покупателях, адресовавшихся в то или другое место. Очень понятно, что посетители магазинов, любуясь своей покупкой, скажут: «сest charmant» [8] , а купившие в Гостином дворе с неменьшим восторгом, произнесут: «Какой миленький ситчик!» Словом, все будут довольны дешевыми товарами.

Бывают, впрочем, и недовольные дешевыми остатками, что очень понятно: на всех не угодишь. Но я знаю, что особенно недовольна одна госпожа – звать ее Аксинья Ивановна. Посудите сами: она покупает себе в год целковых на пятьдесят разного рода обнов и никогда не пропустит Фомина понедельника; только покупает она не одна, а всегда при посредстве своего искреннего друга, называемого Агафьей Ивановной. Эта Агафья Ивановна – дока по части покупки дамских нарядов, и не родился еще тот торговец, которому бы она позволила провести себя. К несчастью, на Фомин понедельник она почувствовала себя немного нездоровой, и Аксинья Ивановна принуждена была отправиться на дешевые товары одна. Цель ее желаний заключалась в приобретении ситцу на платье. Долго ходила она по лавкам, не находя нигде товару по своему вкусу, и только после двухчасового путешествия в какой-то полутемной лавке нашла желаемое. Купец был очень вежлив и продал ей ситец чрезвычайно дешево. Аксинья Ивановна, с радости, не слыша ног под собой, поспешила показать обновку Агафье Ивановне; та как глубокий знаток по этой части понюхала его, потом потерла в руках и объявила, что ситец линючий. Аксинья Ивановна позеленела при этом замечании и предложила сделать пробу – замыли лоскуток новокупленного ситцу, и голубые цветы его посерели, а розовые порыжели. Несчастная Аксинья Ивановна сказала, что подаст жалобу на обманщика, а ее искренний друг прибавил, что подобные случаи свидетельствуют о всеобщем развращении нравов и, следовательно, о скором светопреставлении…

Это, сколько мне известно, самая разительная и печальная история по поводу Фомина понедельника.

Без всякого сомнения, что довольнее всех торговцы. Но если бы кто вздумал спросить их о ходе «дешевой» торговли, то, конечно бы, услышал известное, общепринятое выражение: «не шибко-с, помаленьку-с». Предложи кому-нибудь из этих господ в подарок Калифорнию со всеми ее золотыми россыпями, вы думаете, он останется доволен – как бы не так! «Уж если милость ваша будет, – скажет он, поглаживая бородку, – так осчастливьте и Австралией – пишут, что там золото-то очень хорошо»…

Но мы, беспристрастные зрители Фомина понедельника, рассматривая его с экономической точки зрения и не пускаясь в дальние умозаключения, можем вывести следующие результаты: магазинов, торгующих дешевыми товарами, наберется в Москве до 150, лавок и шкафчиков, содействующих этой же цели, около 1200 [9] . Положим, что каждое из этих общеполезных мест продаст товаров, круглым числом, на 300 рублей серебром (сумма чрезвычайно умеренная, если принять во внимание, что иной магазин торгует в Фомин понедельник не менее, как на десять тысяч рублей): в итоге мы получим красноречивую цифру – с лишком полмиллиона рублей серебром, которая основательно докажет нам значение Фомина понедельника в торговом мире и заставит почтить слезою признательности память того, кто первый пустил в ход дешевые остатки…

Вследствие таких уважительных результатов, надеюсь, что каждый благомыслящий человек пожелает Фомину понедельнику долгого и долгого процветания; а мне со своей стороны позвольте пожелать, чтобы мысль, основавшая Фомин понедельник, проникла во весь мир, чтобы все на свете было дешево (конечно, не в виде остатков), все, что служит к поддержанию и украшению нашего бренного тела; и было бы дорого, ценилось бы на денежный счет все, что составляет нашу задушевную жизнь, или, как говорит старинная песня, чтобы правда была дорога, чтобы солнца светлей сияла она…

Пофилософствуй – ум вскружится! может сказать читатель, прибавив, что подобные умствования вовсе не идут к Фомину понедельнику. Это правда, и мне остается только сказать, что по поводу Фомина понедельника я чем богат, тем и рад, дешевыми товарами не торгую, – а если благосклонный читатель, пробежав мой «Фомин понедельник», скажет: «дешево и сердито», – то я премного буду благодарен за его снисходительность.

Если вы прислушивались к разноголосным крикам московских разносчиков, то, конечно, заметили, что у каждого рода продавца свой особый неизменный напев: раскатисто выхваляется «подснежная, манежная клюква», а скороговоркой кричится «свежая говядина»; большая разница между объявлением о продаже «вареной патоки с имбирем» и «арбузов моздокских, винограда астраханского»; это, впрочем, сейчас бросается в уши. Так, нет сомнения, что среди разносчичьей разноголосицы случалось вам слышать один напев, всегда важный, немножко печальный, но раздирающий любые уши, точно призывный крик муэдзина: «Нет ли старого меху, платья, бутылок, штофов, старых сапогов, нет ли продать?» Так распевает человек неопределенных лет, одетый тоже неопределенно, с мешком под мышкою, иногда за плечами, в который он сваливает свой товар, свою куплю, потому что человек этот – не разносчик, а скупщик, род комиссионера между продавцами первой руки и покупателями второй. Что за люди те и другие – сейчас увидим.

Старьевщик, говоря его словами, знает – где раки зимуют. Нет ему торговли, нет и наживы на богатых улицах, жильцы которых слишком горды, чтобы вступить в сношения с ним. Он идет в захолустья, в переулки, где живут люди не щекотливые, знакомые с нуждою и горем не по слуху, которым ничуть не стыдно показать свои обноски. Тут что ни шаг, то добыча. Старьевщик редко глазеет на уличные окна как обыкновенный разносчик, зная, что тут казовая сторона жильцов, а на те, что с надворья, глядит зорко, особливо если дом незнакомый. Для его опытного взгляда какое-нибудь ничтожное обстоятельство – уже ясная указка, а не будь ничего, так и распевать не для чего, разве только для освежения горла, по привычке, чтобы знали, что входил на двор не шерамыга [плут, вор], а торговый человек. Где есть продавцы, там на призывный голос старьевщика разом являются они. Мальчишка в затрапезном халате, босоногая девочка, старуха в полулохмотьях – вот обычные его знакомцы; всякое старье, негодный хлам – их товар.

– Что дашь, дядюшка, за это? – спрашивает мальчишка, показывая старьевщику растоптанные опорки, сапоги, «прослужившие на одних подметках семи царям», и штук пять полуобитых помадных банок.

– Что просишь, золото или серебро? – отвечает купец, коли проявится у него охота раздабаривать.

– За двугривенный отдам, дядя! Голенищи, видишь, какие здоровенные!

– По полушке за банку, гривна за старье, две деньги накину на пряник: двенадцать копеек берешь?

– Скоро состроишь каменный дом, как будешь наживать по стольку; пятиалтынный, и то по знакомству можно взять.

– Три пятака взял?

Продавец с негодованием вырывает свой товар и хочет идти домой.

– Слышь, знать быть тебе с обновкой: мальчуга ты хороший, возьми пятак серебра и поди с богом.

Торг колеблется еще несколько мгновений, наконец, слаживается, когда новенькая монетка побеждает твердость мальчика. С другими продавцами торг идет, изменяясь, смотря по достоинствам вещи и характеру продавца, но редко не достигает цели, то есть продажи вынесенных вещей. Со стороны старьевщика не заметите ни малейшего унижения (он знает, что еще делает услугу бедняку, освобождая его от хлама), не услышите никакой божбы; нет у него речи ни о барыше, ни об убытке: спокойный, как судьба, он не имеет ни к кому лицеприятия; даже прекрасный пол, перед которым, как известно, не утерпит ни одно торговое сердце, чтобы не полюбезничать, даже он не в состоянии найти в нем какую-либо слабую сторону…

Лишь изредка выходит старьевщик из своего равнодушия в обращении с продавцами, делает им крошечную уступку. Дом знакомый: ни разу не случалось выходить из него, не нагрузив доброй половины мешка, а теперь, как назло, хоть и два раза известил торговец о своем приходе, не показалось ни души.

«Не приходится идти ни с чем домой; верно заработались больно, – думает старьевщик, – дай наведаюсь сам». – И он отворяет дверь в мастерскую, останавливается на пороге и говорит:

– Бог в помощь, молодцы-графчики. Не завалилось ли где какой дряни?

Ответ редко бывает отрицательный, особенно если кто из артели нуждается в складчинных деньгах на чай или на русское веселье [1] , – тогда и нужное делается не нужным, и последний полушубок переходит в мешок старьевщика. «До зимы еще далеко, да, признаться, этот уж наскучил, поневоле купишь новый», – рассчитывает продавец.

Обход двух-трех переулков наполняет мешок, и старьевщик возвращается домой. Если он не нанимается у какого-нибудь торговца старьем, то сортирует свой товар, тщательно шарит в карманах купленных обносков, хотя знает, что легче сделать деньги, чем найти их здесь: но неровен случай. Под вечер нередко приходят к нему комиссионеры-мальчишки, кто с битым стеклом или со старым железом, кто с тряпьем или с костями – на все эти вещи определенная такса [2] , но за лучшие старьевщик всегда прибавит на пряники – награда, возбуждающая чрезвычайное соревнование между лакомками.

Но как ни велика деятельность и как ни многосторонни обороты старьевщика, он в свою очередь тоже комиссионер разных людей, у которых или карман потолще его, или которым не сподручно самим закупать из первых рук кое-какие предметы, необходимые им. Старье сапожное и платяное покупается разными мастеровыми, переделывается заново или обращается первое в поднаряды [подбой, подкладку], последнее в приклад [подкладку, аксессуары]; прочие товары гуртом сбываются заводчикам.

Таков быт старьевщика. День за днем, год за годом проходит его жизнь в трудах не слишком легких, потому что он не должен знать устали или бояться непогоды. Из чего же биться, зачем не переменить это занятие на более выгодное? «Да за тем, – ответит труженик, – что всякая птичка привыкла кормиться своим носком; жизнь прожить – не поле перейти: увидишь и хорошего и худого; бог не без милости». Прошу еще о нескольких минутах внимания к старьевщику.

Если читатель коренной москвич, то наверное знает, что в Белокаменной есть уголок, который с незапамятных времен, неизвестно почему, называется Балконом ^{52} , оправдывая такое громкое имя разве лишь тем, что осенью он так же непроходим, как Балканские горы. В этой укромной стороне дома под стать улиц, значит, квартиры в них недорогие, есть и каморки и углы, где по деньгам жить людям, у которых все богатство в усиленном труде. Тому много лет (сколько заподлинно лет, читатель, вероятно, не полюбопытствует знать) и я жил на Балкане. В доме, где семейство мое нанимало квартиру, в числе разнородных жильцов был и старьевщик. Все, от малого до большого, звали его дядюшка Игнат, считая лишним прибавлять к этому его отчество, и казалось, что он всегда будет дядюшкою, потому что лета не оказывали на него никакого действия, он все был в одной поре, ни старел, ни молодел. Даже платье дяди Игната не знало износу, и хоть крепко поистерлось, а служило ему с неизменным усердием не хуже нового.

Старьевщик был человек крепкий, старинного покроя, умел беречь денежку, не употреблял ни чаю, ни табаку и вообще не жаловал никаких прихотей. «Не пригодно нам баловаться да нежить свой мамон, – говаривал он, – мы люди маленькие, воспитаны серо». Он так часто повторял эти слова, что, наконец, уже никто не стал удивляться, что у дяди Игната «середа и пятница со двора нейдут», и разве лишь в годовой праздник купит он себе у головщика [3] на гривну вареной говядины или легкого. «По добыче и житье», – замечали однодомцы. В самом деле откуда возьмутся деньги, когда день-деньской ходишь из-за какой-нибудь полтины, а ведь надобно прожить, заплатить за квартиру, внести подати за себя и за мальчишку (с дядей Игнатом жил племянник). И так слыл старьевщик за человека, у которого грош с копейкой никогда не сталкиваются. Но это не мешало ему делать одолжение для всех и каждого в доме, конечно, не деньгами, а тем, что под нужду нередко дороже денег. Понадобился кому гвоздик, лоскуток сукна, старые башмаки вместо галош во время грязи, – где взять их, как не у старьевщика, и от дяди Игната не бывало никогда отказа. «Для дружка последняя сережка из ушка», – промолвливал бывало он, удовлетворяя просьбу. Зато уж всякий хлам у жильцов должен был сваливаться в кладовую старьевщика. Нас, мальчишек, снабжал он бабками и кубарями, за что мы оплачивали ему сбором костей и всего, что случалось найти на дворе. Я, сверх того, доставлял дяде Игнату все произведения моего пера, то есть, говоря попросту, упражнения в каллиграфии, старые тетрадки арифметических задач и т.п., и пользовался за это особенным расположением его.

Но все эти повадки существовали лишь для нас, а племянника старьевщик держал в черном теле не потому, чтобы не любил его, а «чтобы не избаловался парнишка и сызмаленьку привыкал к нужде». Ему только по праздникам позволялось поиграть с нами, а в будни – то ступай по дворам собирать выброшенный хлам, то помогай дяде сортировать товар, то тащи мешки в лавку – словом, Ваня не знал ни минуты отдыха; пища у дяди Игната, как я сказал, была антониевская; но не любил он, чтобы кто-либо из жильцов лакомил племянника куском пирога или другим чем повкуснее его серых щей, в которых одна Капустина погоняла другую.

– Что за разносолы, с нашим ли рылом соваться в калачный ряд? Избалуете вы у меня мальчишку, сделаете неженкой. Надо, чтоб из него вышел человек, а не лизоблюд! – зачитает, бывало, старьевщик, как увидит, что его Ванюшка уписывает что-нибудь, так что «за ушами пищит».

– Да как же, дядя Игнат, не полакомить ребенка. Небось сам был маленький, тешили тебя! – заметят ему.

– Как же, расставь шире карман-то! Соска с жеванным сухарем – вот тебе и пирог… Да зато ведь проживаешь двойной век, коли бог грехами потерпит. Простуда, какая ни на есть болезнь – все пятится от тебя задом.

Этим обыкновенно кончались все поблажки, и разве украдкой удавалось Ване попробовать наших детских гостинцев.

О нравственном воспитании племянника старьевщик заботился немного поболее, чем о физическом. Грамоте и на счетах учил его сам, но иногда, доверяя моим сведениям и званию гимназиста, просил растолковать «что-нибудь из наук, особенно цыфирь». Понятливость ребенка развивалась разговорами вроде следующих:

– А какое это, Ванюша, дерево? – спрашивает дядя Игнат, показывая обломок стула.

– Да спереди словно крашеная береза, – отвечает ученик.

– Ан врешь: это дерево стояростовое.

– Какое, дядя?

– Стояростовое. Ну а это? – показывается ратовище метлы.

– Рублем прост буду, это береза.

– Болтаешь, дурак: и это стояростовое.

– Что ты, дядя? Ведь то совсем не такое… – замечает Ваня в недоумении.

– Глупый! всякое дерево стояростовое оттого, что стоя растет. А скажи-ка, Ванюшка, отчего собака лает?

– Да я почем знаю! Так уж бог создал.

– Бог-то бог, да и человек должен знать: лает она оттого, что не байт. Зверь ли, птица ли какая, все они бессловесные, а кричат по-своему и понимают друг дружку.

Только и удержалось у меня из воспоминаний детства о старьевщике. Потом прошло много лет, и я его потерял из виду, даже из памяти. Нередко встречались со мною товарищи его по ремеслу, раза два я даже совершал с ними коммерческие сделки; но дядя Игнат канул как будто на дно моря. Однажды понадобилось мне сделать кое-какие дополнения в своем наряде. Немало в Москве магазинов с готовым платьем, да не всякому они по карману, и, когда приходится беспрестанно применять к жизни деление, поневоле станешь покупать, по присловью, дешево и сердито. Итак, я отправился на Площадь [4] . Только что продрался сквозь густую толпу народа, запрудившую ее из конца в конец, как тотчас же сделался добычею сидельцев, из которых каждый старался перекричать соседа и затащить к себе покупателя. Смелее других действовал языком и руками парень в мою пору, и я не знаю сам, как очутился в его лавке. Спросил, что требовалось, раз пять переменил вещь, пока добрался до порядочной, и, наконец, справился о цене. Запрос был такой бессовестный, что я бросил товар на прилавок и поворотился к лестнице.

– Куда же, сударь? – закричал, по-видимому, сам хозяин, – иль не по нраву пришлась покупка?

– Да вы запрашиваете вчетверо: так нельзя сторговаться.

– Э, батюшка, запрос в карман не лезет! Пожалуйте-ка, авось столкуемся с вами; а ты, Ваня, не зевай, видишь, покупатели!

Парень, втащивший меня, занялся с новопришедшими, а я в первые десять слов сладился с хозяином. Стал рассчитываться, гляжу, точно где-то видал это сухое лицо, быстрые серые глаза, клинообразную бородку цвета ржавого железа, – а где, никак не припомню. Торговец скорее моего разрешил это недоумение, назвав меня по имени: это был дядя Игнат!

– Ведь я знал вас еще вот каким, – заметил он, – а теперь так выросли, что и в очках не узнаешь.

– Да я думаю, и пора вырасти; вас, Игнатий Емельянович, тоже не думал встретить здесь. Кажется, живете слава богу?

– Нечего гневить всевышнего; вот скоро десять лет, как плачу купеческий капитал.

Пошли расспросы.

– Ничего, сударь, потерпите, – сказал мне бывший старьевщик, – бог терпел и нам велел. Лишь не занимайтесь никаким художеством, так все будет ладно. Закона нет, чтоб все были богаты, да ведь и бедняков тоже не сеют. Сам человек пробивай себе дорогу… Ничего, сударь…

– Да полноте величать меня.

– По привычке, сударь; ничего. А помните Ванюшку-то? Выровнялся такой, что выше меня. Женить собираюсь.

Я посмотрел на прежнего товарища своих игр; по наметанности он был типом торговцев, по росту и силе – настоящий русак. В это время он нападал на какую-то бабу, торговавшую холодник:

– Износу не будет; забудешь, умница, когда купила. Ты примеряй только… вот так… Честь имею поздравить с обновой…

И небойкая покупательница, оглушенная похвалами, уверенная в доброте товара, спешила расплатиться за обнову.

С этого времени взгляд мой на старьевщиков, бывший дотоле чисто историческим, проникнулся философией, и никогда не могу я слышать без особого чувства их заунывного припева: «Нет ли старого меху продать?».

Правда, что «выражается сильно российский народ! И если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит оно его с собой и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света, и как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое поприще – ничто не поможет: каркнет само за себя прозвище во все свое воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица» [1] . Да, влепил русский человек сразу, как «паспорт на вечную носку», меткое слово одному из своих земляков, с которым пришла мне охота познакомить вас, – испокон века не отбоярится горемыка от бедственной своей клички. А за что, про что она дана ему? История молчит, предание тоже; примемся за собственные наблюдения.

Пойдемте для почина на Болото ^{54} , главный и единственный хлебный рынок в Москве, на который зимою каждый божий день длинной вереницей тянутся обозы из всех окрестных губерний. Любопытного тут мало: ряды нагруженных подвод, степные мужики в огромных меховых шапках, управляющие в волчьих шубах, десятка три покупателей, разносчики с сайками, которые горячи и при двадцати градусах мороза, или со сбитнем, благодетельным сбитнем, отводящим душу и оттаивающим замерзлые бороды, – вот и все. Торговля идет скромным образом, без рыночных зазывов и расхваливаний товара: можно подумать, что здесь земледельческая выставка, а не движение капитала по крайней мере на полсотни тысяч рублей в день. Причина та, что торг оптовый, продавцы – люди деревенские, не охочие на слова, когда надобно делать дело, и товар-то их самый степенный: ведь родную рожь или гречу- мать не закрасишь, словно какие-нибудь ягоды, не насыплешь сверху отборного зерна: какая уродилась, такую и показываем. С немногих слов и дело слаживается. Потрудитесь прислушаться:

– По рукам, что ли, по рублю с четвертью за пуд? – спрашивает покупщик, оценив доброту хлеба.

Уличный книгопродавец

– Чудак барин! Назвал меня тряпичником литературы.

Горячий седок

– Ну, разиня, погоняй. Какие деньги? Я тебе накладу в шею денег-то. Вези в часть.

Шарманщик и уличная певица «Возми в ручку пестолетку, Прострели ты грудь мою!» Бедная, но благородная вдова

– Бедной вдове… с крошками сиротами…

Старый старьевщик

– Вот енотовая шуба, сотенная, а ведь за красненькую досталась.

Чувствительная нянюшка

Во пиру была, во беседушке, Я не мед пила, сладку водочку.

Сладчайший кучер

– Спойте, Дормедонт Петрович, – воскликнули девушки.

– С нашим удовольствием. А вы что дадите-с, хе-хе?..

Бедный, но доблестный воин

– Мосье! Эн су!., бедному, но благородному офицеру.

Рыцарь выше соблазна

– Не соблазняй, друг, ибо сей враг силен, а человек очинно уже слаб – не соблазняй милый!..

Кухарка-сударка

– Уж такой несообразный; ничем его не урезонишь!

Гонимый судьбою за правду

– Принужден вещи продавать… за бесценок… вот прекрасная золотая булавка!., крайность!.. Не угодно-ли купить?

Нищий

Мужлан!хлеба сует, а нет, чтобы денег дать. Эка невидаль его хлеб!

Тетка Лукерья, торговка

– Живем, слава Богу, хлеб жуем, а без водочки и чайку тоже не сидим.

Ванька с «холодным» седоком

– Постоял бедняга в ожидании денег, наконец почесал голову, плюнул, сел на козлы своих саней и поплелся по улице.

Торговка модница

Прокутилась барыня – наряды продает… вещи хорошие, истрепались маненько… Не надо-ли чего?

Нищенка

Нежная мать чужого ребенка

– Маловато больно. У соседа мука была не в пример хуже, нашей, а взял по рублю по тридцати… – отвечает хозяин, пожимаясь.

– Давеча и я бы дал, а теперь навезли столько, что и половины не раскупят; цена-то и поспала. Ведь застоитесь, прождете до завтра…

Завтра – бедовое слово и не для крестьянина. Так рассудите же, каково ему при лишних расходах расставаться с последней кровной полтиной, платить в Москве за все втридорога. Поэтому, кому бы ни была поручена продажа хлеба, управляющему или крестьянину, он продается почти всегда без переночовки в Москве. Померекали еще немного торгующиеся, побожились – один, что дешево продает, другой, что покупает чуть-чуть не в убыток, – и ударили по рукам. Подводы поворотили оглобли.

– Ваша милость не из кулаков ^{55} ли? – спрашивает набольший мужик у покупщика.

– А хоть пес, лишь бы яйцо нес: слыхал ты эту пословицу? – отвечает тот. – Небось расплачусь не хуже кого другого.

– Вестимо, кормилец. Да чтоб не было какого мытарства. Онамедни, как приезжали к Николину дню с первым обозом, попался такой шишимора, что и господи упаси; уж он водил, водил нас… совсем из сил выбились. Так чтобы опять… того… И упряжки, родной, не сделаешь. Наше дело крестьянское, – промолвливает мужичок и по привычке просовывает руку под шапку, чтобы почесать затылок, что, как известно, выражает у него раздумье…

Покупщик, однако, заверяет правым словом, что мытарства не будет никакого, весь хлеб придется ссыпать в одно место, а если и свернуть куда в сторону, так по дороге, рукой подать до заставы. Набольший отдает приказ Ванюхе, который намосковичился и знает дорогу, ехать вперед, и обоз трогается.

Следовательно, разыскиваемый нами кулак – капиталист, а торговля хлебом – его занятие, или, как говорят ныне, профессия; следовательно, русский человек несправедливо заклеймил его не очень лестным прозвищем, несправедливо, потому что не отдал должной чести труду и деньгам, этим двум рычагам, которыми можно решить задачу Архимеда – сдвинуть земной шар с места. На первый взгляд, конечно, покажется так; но ведь, вы знаете, мы скептики во всем; посмотрим еще, и тогда уже произнесем приговор. Надеюсь, что вправе я перенести вас на место, где остановился кулак с своею покупкою. Вот он у одной лавки, раскланивается с хозяином ее:

– Наше наиглубочайшее почтение Петру Терентьичу! Все ли в добром здоровье, батюшка?

– Помаленьку, Кузьмич. Что, привез?

– Как же, сударь, извольте взглянуть, наверно, не охаете. Товар, я вам доложу, первеющий сорт.

– Знаю, знаю. Ну… раз, два, три… четырнадцать возов. А мне требуется только десять; так, брат, я тебе и наказывал. За то спасибо, а остальные девай куда хочешь.

– Истинно хотел услужить вам, Петр Тереньтьич! Возьмите, право, останетесь довольны: на всем Болоте не было такой муки. Места не пролежит, а без барыша не уйдет.

Но, увы! Купечество наше крепко, не соблазняется отдаленными выгодами и берет скорее синицу в руки, чем соглашается ждать журавля в небе. Торговец отвечает решительно:

– Нет, любезный, что сказал, то и сделаю. Деньги нужны. Развязывайте, ребята!

Счастье кулака, если за тремя парами чаш, которые всегда распиваются в подобных случаях, купец поддастся, наконец, на его просьбы и умасливания, возьмет лишние возы, а то иначе…

– Ну, братцы, – говорит оторопелый кулак мужикам, когда мука ссыпана, – надобно маленько еще проехать; здесь не рука.

И пойдет он навязывать не в час купленный товар то знакомым, то незнакомым торговцам, сунет кому воз, кому два; а как не задастся дело, махнет иной раз, например, из-за Москвы-реки ко Кресту [2] , до которого, на худой конец, будет семь верст. Сколько мужики накладут ему добрых слов за эти мытарства – и на воз не повьешь. Не ранее как к вечеру освободится он от своей обузы.

Что же выручил кулак за эти хлопоты, за всю беготню, за низкие поклоны и усердные упрашивания? Да много-много по полтине с воза, а с иного и по гривеннику. Половину этой выручки он в тот же день прочайничает, проест, а другая уйдет завтра, до новой покупки, потому что нельзя же стоять на холоду целое утро от самой зари и не погреться.

Бывают с кулаком случаи еще хуже. Иной раз, когда нет заказов, рискнет он сам купить небольшой обоз; купить, разумеется, не на чистые деньги (имей он их, так не был бы кулаком), а даст задаток, какой-нибудь целковый. Но куда сбывать куплю и кому везти товар? Слышал он на днях, что одному лавочнику, где-то на краю Москвы, требуется хлеб. Везет, и что же? Мука спрашивается, да только не ржаная, а пшеничная… Везет в другое, в третье место, везде наудачу; но где только что вчера запаслись товаром, а где лишь сегодня сделали заказ другому кулаку. День зимний не велик, глядь – на дворе уж вечер; обозчики сильно ропщут. Что делает кулак при таком бездолье? – отступается от задатка, равнодушно выслушивает брань мужиков, тратит последний гривенник на чай и по пословице «утро вечера мудренее» идет ждать следующего дня, который должен или выручить, или опять выучить его.

Уважая все эти причины, боясь несостоятельности кулака, многие обозы, как клад, не даются ему. А по чему же отличить кулака от настоящего торговца, особенно человеку малоопытному? Конечно, не по одежде, а по тому, что между русским купечеством еще не перевелись люди старинного покроя, которые, с миллионом в кармане, одеваются как деревенские старосты; речь и ухватки кулака исполнены наметанности, бойкости; но зато в них вовсе нет сановитости, чувства собственного достоинства (или своего кошелька) – этих качеств, отличающих настоящее купечество, по которым тотчас узнаешь человека с независимым состоянием.

Теперь вы знаете положение кулака: комиссионер, или сводчик, и довольно горемычный. Отчего он сделался им, сказано будет ниже, а пока объясним странную, по-видимому, причину, почему торговцы платят за комиссию, когда они сами без больших хлопот могли бы купить тот же товар и за ту же цену. Ведется это потому, что всякое дело мастера боится, а без обиды любому мучнику можно сказать, что он не купит товара супротив кулака и по цене, и доброте. Мало того, что глаз и рука кулака привыкли быстро различать достоинства всякого хлеба, он, не доверяя многолетней своей опытности, иногда носит с собою, за пазухой, маленькие вески, на которых прикидывает сомнительное зерно; мало того, что, зная цену всякому хлебу, торгуясь как жид, он из соблюдения выгод своего заказчика посулит иной раз пару бирок (то есть целковиков) продавцу, лишь бы уступил хоть по грошу с пуда, и продавец без зазрения совести, но тайком от обозчиков соглашается на эту стачку на том основании, что своя рубашка к телу ближе.

Итак, зимой кулак является комиссионером при торговле хлебом. А в прочие времена года, когда нет обозов, чем он занимается, каким промыслом живет? Да так же кулачит чем- нибудь, хотя, без привычки, другая-то работа ему не по сердцу; а в ину пору, глядя на его беззаботное ничегонеделанье, можно подумать, что он соображает последствия английских законов о хлебе для нашей торговли. Но ни ему, ни нам не до шуток: бейся как рыба об лед, а продышать все-таки надобно до поры, до времени. И дышит кулак, как сказал я, чем придется. То сводит двух хлеботорговцев, из которых один нуждается в деньгах и рад с убытком переменять на них товар, а другой при богатстве наличными не прочь купить дешево; то отправляется близ Святой недели к заставе сторожить возы с телятами, дает задаток за один, за два, везет к мяснику и получает известный процент за труды; то делается поставщиком дров к какому-нибудь беспечному холостяку; то покупает хлебную контрабанду; то, наконец, пускается в торговлю сеном, ниспадает до унизительного барышничества. Да мало ли чем можно просуществовать в большом городе человеку тертому!

Впрочем, по торговле сеном есть особенные, специальные кулаки-барышники, занимающие середину между теми и другими, а поэтому составляющие явление столь же непонятное в мире торговом, как амфибия или двуполые животные в зоологическом. О них необходимо сказать несколько слов, чтобы не обиделись невниманием к их промыслу.

Кажется, коммерческой способности кулака и делать бы нечего по сенной части: ан нет, работы вволю, да притом круглый год. Купить воз сена и перепродать его с барышом, разумеется, дело нехитрое, о которое не стоит и рук марать; но продать, например, 25 пудов за 30 – это казисто, есть чем похвастать, и для кармана прибыльно. Правда дороже всего, а погрешил бы я против нее, утаив способы, какими совершается эта диковинная продажа.

Покупывали ли вы сено? Да или нет, а наверно знаете, что продается оно на вес, и на всякой сенной площади есть весы. За вешанье надобно заплатить самую крошечную сумму, но или весы заняты, и очереди ждет намало возов попрежде вашего, или по очень извинительной экономии, полагаясь на свой глазомер, вы думаете выгадать несколько пудов, купив на авось, без веса. По той или другой причине сено куплено кругом, сено сухое, душистое, поёмное; а воз-то какой, в ворота не проходит. Когда свалят его на сеновал, полюбуйтесь своей покупкой и угадайте, отчего сена стало как будто меньше? Не от того, что лежит оно в куче, а от того, что исполинский воз, как пузырь, в середке был пустой. На эту штуку, довольно общеизвестную, частенько пускаются и подмосковные мужики: «Обмана тут нет никакого, – толкует православный люд, – гляди да и вешай, на то от казны и весы поставлены, а наше дело мужицкое». Операцию надуванья воза мужик производит дома, а кулак-барышник перенавивает сено где-нибудь в укромном уголке, например, на знакомом постоялом дворе.

Второй способ отзывается отъявленным мошенничеством. Вот он. Изящная вдова или какая-нибудь черноокая птичка, которые очень мило разъезжают по магазинам, но сочтут за ужасный стыд, за компрометирование своей репутации покупать самим что-нибудь необходимое для хозяйства; артист с поэтической душой, но с бестолковым рассудком, сорящий деньгами, как импровизатор стихами; кутила сомнительного происхождения и живущий сомнительными средствами – все они покупают сено не сами, а поручают эту «черную» работу слугам. Не знаю, существуют ли теперь остатки тех старинных служителей, которые рады были за своих господ идти в огонь и в воду, составляли с ними, как велось это в нашей старой Руси, одно семейство, маленьких нянчили на руках, с подростками шли на службу государю, у семьянинов делались чем угодно – один служил за семерых, – не знаю, есть ли теперь такие слуги и где они?.. В наше скороспелое время редкий не сочтет безгрешным воспользоваться барскою оплошностью, а следовательно, и барскою казною; прямо он не украдет, а благонамеренно, «под видом благочестия», как выражается сам, случая не пропустит. И вот посылают такого слугу, своего или наемного, одна история, покупать сено; посылают с полною благонадежностью на его честность и знание дела. Знание, действительно, не подлежит никакому сомнению, потому что покупает он не в первый раз и знает не одного кулака-барышника. Завидев земляка (все плуты земляки между собою), последний почуял добычу; живо шепнул несколько слов обозчикам, с которыми калякал до того времени, и бросился навстречу к гостю желанному. Приветливо раскланиваются они друг с другом и идут пить чай, а перед чаем пропускают по маленькой единственно для того, чтоб удобнее было толковать о деле.

– Сколько же вам требуется, Василий Савельич? – спрашивает кулак-барышник, осушив пятую чашку, – а сено, батюшка, я вам скажу, первый сорт, душистое такое, что хоть заместо чаю пей; услужу благоприятелю.

– Да мы теперь держим четверню, – отвечает покупщик, – так, по крайности, надо десять возов.

– Прибавьте парочку, так и будет раз в раз весь обоз. А уж сено-то, сено какое, важнеющее.

Верный слуга возражает, что готов бы взять и двадцать возов, да барин на днях продулся в картишки, так в деньгах и будет запятая. Но соблазнительная настойка недаром стоит на столе.

– Повторите-ка, почтенный Василий Савельич, – промолвливает брадатый дипломат в синем кафтане, наливая рюмку; а потом «без троицы дом не строится, душа мера», за второю рюмкою последует третья, так что под конец распиванья чаю повеселевший покупщик соглашается взять все возы.

– Барин и поворчит немного, да ведь брань на вороту не виснет, – говорит он в заключение.

– Вестимо, батюшка, – поддакивает кулак. Для успокоения своей совести покупатель, по-видимому, внимательно осматривает сено, выдернет клок то из того, то из другого воза, понюхает, помнет, отыщет одну толстую былинку и из-за нее примется порочить товар; но все обойдется благополучно. Сладятся в цене, взвесят сено и опять пойдут запивать магарычи.

– До сколько же накинуть? – спрашивает кулак у своего собеседника, – по три пуда не мало?

– Идет! Смекните-ка, сколько выйдет всего, а я пропущу рюмочку, давеча поперхнулся сеном, – молвит сговорчивый покупатель.

Кулак застучал на счетах, смекнул итог; а вы, читатель, смекнули ль загадку, поняли ль слово накинуть? Накинуть, то есть идеальное выдать за реальное, из 30 пудов сделать 33, 360 обратить в 396; да сверх того, как водится, и лишний грош на пуд не испортит дела. Ну а барин, очень понятно, не пойдет справляться о цене, не станет перевешивать: до того ли ему, когда он или гуманно следит за прогрессом века, или соображает причины вчерашних ремизов… Барыши этой полюбовной сделки честно раскладываются на две части, и на прощанье кулак-барышник покорно просит верного служителя и напредки не оставить его своим знакомством.

Но, повторяю, истый кулак согласится скорее перетерпеть нужду, чем пуститься в подобные плутни, а пускается в них какой-нибудь злополучный межеумок, которому поприскучило идти путем, где надобно брать одною чистою сметливостью да расторопностью. Выберемся же из этой чащуры обманов на ровную дорогу, пойдем опять за настоящим, беспримесным кулаком. Но встретится ли он нам на поприще, достойном его способностей? Непременно, и еще не на одном.

Вы знаете, что куда ни попадет цыган, везде он барышничает – сам лошадьми, подруга его пока молода улыбками и песнями, а старуха ворожбой. В Москве он не изменил племенному своему обычаю и сысстари на славу барышничает лошадьми. Смотрел, смотрел русский человек на цыганскую изворотливость, на привольное житье этих нахлебников нашей лени или разбитой жизни и очень основательно возговорил про себя такое слово: «Да чем же хуже я этих черномазых? Живут себе как бары, нашего брата и в грош не ставят; а ты вертишься, как бес перед заутреней, живешь порой с квасом, порой с водой, словно на роду написана такая участь. Попытка не пытка; была не была, попробую и я: дед был коновалом, и я маракую малую толику». Сказано, сделано. Ленивы мы, а если что вберем в голову, и колом не выбьешь из нее. Будь у нового нашего знакомца деньжонки, он, может быть, пустился бы в барышничество; но у него в карманах-то грош с грошом не столкнется. Поневоле сделаешься кулаком. И вот он торг, два и три безвыходно на Конной ^{56}, приглядывается к лошадям, прислушивается к речам цыганским, всматривается в покупателей; ученье его растет не по часам, а по минутам; знание его подымается, как тесто на опаре, – и на четвертый, много на пятый торг, он идет уже с твердым намерением самому покулачить лошадьми. Для пущей важности на поясе его красуются немудреные хирургические инструменты коновала. Похаживает себе новичок-кулак по Конной, да высматривает работы.

Она не замедлит явиться. Заметил кулак, что один продавец уж перешептывался с цыганом: значит, в лошади есть порок; и точно, всем бы взяла и статью, и грудью – да запалена немного, и на задней ноге растет шишка. Наш дебютант прямо к ней и по праву своего доморощенного знахарства заводит речь с продавцом:

– Добрая лошадь, почтенный, да маленько того… – И, не договаривая, он значительно махает рукой.

– А что?

– Да сам знаешь. А как цена-то?

– Аль купить хочешь? – насмешливо замечает продавец.

– Купить не куплю, а продать продам. Лучше дай нажить своему брату, чем этому поганому нехристю. Они и без того хлеб едят. А продам, то есть так, что в нос ему бросится! Идет, что ль, земляк?

Незваный земляк недоверчиво поглядывает то на кулака, то на неоспоримые доказательства его короткого знакомства с лошадьми; но бойкие заметки самозванца-коновала кладут конец всякой нерешительности. Новые знакомцы условливаются между собою, что, если лошадь будет продана за столько- то, кулак получает определенную награду за труд; а если не сумеет взять больше назначенного барином, пусть пеняет на себя. Ладно. Один за одним начинают навертываться покупщики, но все или такие, что укажут в лошадях записному барышнику, или выжиги, которые норовят купить подешевле да получше. С ними не стоит и тратить слов. А вот эту птицу сейчас видно по полету: барин заправский, дородный, не стрекулистишка какой-нибудь, выступает осанисто, речь ведет важную. «Может статься, у него ума палата, да на всякого мудреца довольно простоты», – размышляет кулак.

– Вот, ваше графское сиятельство, изволили бы посмотреть лошадку, – говорит он, подходя к величавому барину и снимая шапку, – всего шесть годков, а почти три вершка. Кажись, продают от нужды. Извольте взглянуть, ваше графское сиятельство! Увидите сами, не мужицкое дело учить вашу милость.

Как бы ни была глупа лесть, а все-таки приятно щекочет она людское ухо: назови кулак «графское сиятельство» просто барином, добыча, может быть, ускользнула бы, обиделась непрошеною назойливостью, а то идет на удочку, клюет приманку, которую продолжает надбавлять кулак.

– Конь не чета тому, что изволили торговать давеча, – говорит он, – не посмел я беспокоить вашу милость, а с большими пороками та лошадь: и пашистая, и моклак сшибен, да чуть ли не с норовом. А у этой, сами изволите видеть, грудь-то какая, крестец загляденье, что твоя печь – выспаться можно, бабка словно сталь, на копытах ни рубчика, вся с досугом. Эх, ваше высокородие, не упускайте из рук: на все пригодна, под верх, коли изволите вздумать проехаться, и во всякую упряжь: доброезжая лошадь. А порок, нечего таить, кажись, есть: горяча больно, да пока смолоду, а через годок и остепенится.

У всякого охотника соображение делается восприимчивым, как у поэта, когда заговорят о предмете его страсти. Воодушевленный, он видит в нем такие достоинства, каких никогда и не бывало. Следовательно, похвальная речь кулака пошла недаром: но надобно заметить, что он говорит ее вполголоса, и со стороны никак нельзя подумать, что он заодно с продавцом, который стоит себе как пень и погладывает исподлобья то на барина, то на его вожатая.

Его высокородие с глубоким видом знатока осматривает лошадь, считает зубы, гладит копыта: не к чему прицепиться. А без придирки нельзя: что за знаток, если не отыщет в чем- либо недостатков! «Ба, как же я тотчас не заметил этого», – говорит он про себя и обращается к кулаку, который из учтивости стоит поодаль:

– Да она запалена, братец: посмотри, как дышит.

– От натуги, ваше превосходительство. Я докладывал вашему здоровью, что лошадь горячая; вели сюда, небось, как на цепях. Народ глупый, не привык обращаться с конем! Сами изволите знать, что за все надо браться умеючи; у вашей чести, гляди, свой завод, лошади тысячные, да и то…

Другой комплимент и комплимент меткий: если меня считают богачом, могу ли я, будь во мне хоть капля размашистой родной натуры, не оправдать этого мнения? Решено! Не посрамлю духа русского, покупаю лошадь!

Но заранее наученный кулаком продавец запрашивает такую бессовестную цену, чуть-чуть не в полутора против настоящей, что хоть запрос в карман не лезет, а барин с досадой отходит прочь.

Кулак, пустив крупное слово продавцу, в сильном негодовании следует за покупателем.

– Мошенники, ваше высокородие! Видят, что барин не таковский какой, не шиш-голь, и рады ободрать. Хорошая вещь, да не стоит этой цены. Рублей двести можно дать.

Покупщик смотрит еще нескольких лошадей, но во всякой не отходящий от него кулак умеет найти какой-нибудь недостаток, а между тем каждый раз напоминает о коне с досугом, так что измученный, раздосадованный барин кончит тем, что воротится к кулаковой лошади и купит ее.

Радостный от первой удачи, кулак усердно поздравляет свою добычу с покупкою и за приветствие вроде следующего: «Дай бог, чтобы пришла ко двору, к добру привела добро», получает целковик, а потом назло ватаге барышников идет распивать магарычи с продавца да кладет в карман уговорную плату за первый свой дебют.

Впрочем, не всегда же дурных лошадей всучивает кулак, и, если кто не смыслит по конной части, право, лучше положиться на его совесть, чем на цыганскую, заплатить пощедрее, и он удружит, выберет, что надобно.

Есть, наконец, еще промысел, в котором кулак выручает копейку исключительно одною сметливостью. Добрый десяток лет, как завелись у нас конторы транспортов, через которые можете отправлять в любой край России какую угодно кладь; но что было делать до учреждения их, когда настояла такая надобность. «Нанимать подводы да посылать с нарочным или ждать оказии», – скажете вы. Нет, стоило только ударить челом кулаку, и по вашему прошенью, по кулакову веленью, посылка ваша исправно достигала до места своего назначения. Если услышите от какой-нибудь ярославской, владимирской или калужской крестьянки, что муж ее живет в Москве, в кулаках, знайте, что эта отрасль того корня, который потребности завели у нас исстари. Такой кулак обитает большею частью в Ямской слободе, и здесь обращается главный круг его действий.

– Кладь, что ль, какая, барин? – спрашивает он, когда кто придет в Ямскую отыскивать извозчиков.

– В Казань, пудов под сто будет.

– Что ж, доставим хоть двести. По полтинничку, без лишнего.

Разумеется, поторговавшись, вы поладите на полутора рублях.

Но какой же барыш кулаку ехать бог весть куда, а оттуда возвращаться иной раз порожняком? – спросит незнакомый с этим родом отправки. Да в том-то и сила, что кулак поедет не сам, а сдаст кладь извозчику, иногда попутному, иногда нет, но во всяком случае известному, потому что он дорожит вашими вещами, как своими собственными, зная, что от целости их зависят его доброе имя и будущий кусок хлеба. И кто бы ни поехал, Ванюха или Петруха, а кладь будет доставлена исправно. С вас кулак взял по полтора рубля с пуда, а извозчику даст копейками десятью менее, да, кроме магарычей, возьмет с него за комиссию примерно по рублю с дуги, то есть с каждой подводы, отправленной с кладью. Все это справедливая награда за его неугомонные хлопоты, потому что он сплошь и рядом по целым дням ищет клади, рыскает по Гостиному двору, по разным подворьям, по своей слободе.

Кончена речь о кулаке, а все-таки не разъяснила она причины его зазорного прозвища. Без всяких прибавлений передам заметку, какую слышал в споре одного мужичка с нашим комиссионером: «Бодлива корова, да рог бог не дал; велик кулак, да плечо узко». Итак, все есть у кулака, да на счет кармана-то… маленько того…

Не хотелось бы мне ставить на одну доску с типом смышлености, с кулаком, крайнее проявление ее, барышника, который, как всякая крайность, вышел неказистым выродком; но этого требует истина нелицеприятная; родственность их, как говорится, факт неоспоримый; они должны быть вместе, тем более что зачастую, как мы видели, и кулак смахивает на барышника.

Не скрою, что я не очень жалую барышника и, чтобы, говоря о нем, сохранить всевозможное беспристрастие, повествовать sine ira et studio [3] постараюсь сказать как можно меньше.

Что такое барыш, откуда взялось это слово и кто такой барышник, известно всем и каждому. Все мы более или менее барышники, потому что кто же не любит поживиться на счет ближнего, и многие ли из нас решатся на бескорыстный подвиг, не имея в виду хотя отдаленной награды, или, попросту, барыша. Но в таком случае этому слову пришлось бы дать слишком обширное, мировое значение, какого оно не заслуживает и какого я ни за что не дам ему, потому что у самого есть пушок.

Настоящий барышник, по промыслу, всегда отъявленный плут и обманет кого угодно, отца родного: грех, за который, по его словам, лишь «три пятницы молока не хлебать»; кулак хитрит позволенными средствами, барышник просто плутует. Покупает ли он, например, хлеб, он непременно обмеряет мужика, лишь зазевайся тот или дай ему волю насыпать меру своим способом; продаст ли лошадь, бьюсь об заклад, что будь она с кучею пороков, сбудет ее за доброезжую: как ботаник, заставляющий химическими средствами усиленно расцветать растение, так точно он из клячи сделает ретивую, из старой молодую – словом, заткнет за пояс любого цыгана.

И долго, и скучно рассказывать про все плутни барышника, описывать его бесконечно разнообразные промыслы; ограничусь немногими заметками.

На углу бойких улиц, прилегающих к городу ^{57} , вы, вероятно, видали людей с какими-то неопределенными товарами под мышкой, одетых всегда дурно, с лицом, красноречиво говорящим, что люди эти усердные любители самопляса [4] ; вероятно, замечали не раз, что они зорко смотрят по сторонам на всех проходящих, бесцеремонно останавливают каких-то молодцов с двусмысленною наружностью, останавливают словами не совсем понятными для вас, начинают толковать, но о чем – разобрать нельзя, потому что едва лишь заговорит с прохожим один, товарищи его мигом окружат собеседников и посыплют бойкими словами. Докладываю вам, что это барышники, или обер-барышники, как величают они себя. Они купят какую угодно вещь: и платье, и ружье, и часы, и зонтик; но уж и покупают! Если продавец просит за вещь, положим, десять рублей, ему подают для почина два двугривенных, потом полтинник, – и так далее, прибавляя гривну за гривною, мучая свою жертву в продолжение получаса, барышники добьются до того, что купят вещь за четверть цены, а пожалуй, и меньше. Если продавец настойчив или нетерпелив и с досадою вырвет свой товар из рук бесстыдных наглецов, они не морщатся, а выместить – выместят, и продажа не минует их рук. Сделается это следующим образом: что давал один барышник, то дает и другой или надбавляет сущие пустяки. Все они торгуют так дружно, что продавец бежит на Площадь ^{58} ; но тамошние барышники, такие же продувные выжиги, чуют, что «птицу уж пощипали», и дают еще меньше; он возвращается к прежним барышникам, но и здесь сбавляют старую цену, и, волею или неволею, он должен взять все-таки меньше, чем мог получить полчаса тому назад.

Но главный и любимый промысел угловых барышников – покупка хапаных, т.е. краденых вещей, от чего не откажутся и их товарищи. Воровские они заметят сразу. Купят вещь почти задарма; ну да ведь и продавцу пришлась она не дорого. Купленая вещь переделывается, перешивается, перекрашивается, переплавляется и, пройдя в барышнической лаборатории через несколько процессов, выходит оттуда такою, что ее не узнает и настоящий хозяин.

Главное поприще действий большей части барышников – Площадь, а по воскресеньям толкучие рынки у Сухаревой башни и на Смоленском. Ни один из них не торгует определенным товаром, а покупает и продает, что ни попадется; ему все рука, он во всем знает толк, во всем старый воробей. Впрочем, женщины-барышницы – торговки, которые нисколько не уступают мужчинам ни в бойкости, ни в наглости, и решительно должны быть отчислены от прекрасного пола, – они держатся преимущественно дамских нарядов и всякого тряпья; руководимые чувством деликатности, барышники редко отбивают у них покупки по этой части, разве вещь-то попадется уж слишком задорная.

В понятиях барышников о торговой честности есть любопытная черта. Купил вещь один из них, но ведь и другие не прочь бы от выгодной купли; следовательно, справедливость требует вознаградить их за великодушную уступку. Вознаграждение является в виде так называемой вязки (род магарыча ^{59} ), называемой сообразно ценности покупки и ожидаемой прибыли от нее; вязка, по согласию, или пропивается, или делится между соучастниками торга.

Случайно или по страсти, con amore, или для упражнения своих способностей барышник нередко занимается в продолжение некоторого времени одною продажею: торгует драгоценностями, благородными металлами, самоцветными камнями. Не улыбайтесь: я не шучу. У такого барышника, как у бродячего ювелира, лавка вся на руках: кольца, перстни, цепочки, ключики к часам и тому подобное: не видно, а наберется всего-навсего по крайней мере… гривенника на три. За эту сумму барышник выручит не менее пяти рублей, а при счастьи и десять, то есть от пятисот до тысячи процентов барыша! Что скажете на это? Попросите объяснить такой неслыханный коммерческий оборот? Извольте.

Стоит барышник на большой улице, стоит у сторонки с видом возможно скромным и робким, словно сблудившая кошка. Видит он, что идет «простоплетный олух», смиренный степняк, какой-нибудь дворовый человек, который глаз не соберет, озирая московские диковинки. План нападения обдумывается барышником в мгновение ока, и через две минуты крепость спускает флаг.

– Купите, сударь, – говорит барышник, атакуя свою добычу и показывая из рукава, как будто тайком от прохожих, золотое кольцо, – купите, продаю за бесценок, от нужды. Червонного золота, вот и клеймо. Ей-богу, от одной нужды. Купите, сударь.

Действительно, кольцо горит как жар, и видны на нем какие-то царапинки, выдаваемые продавцом за пробное клеймо.

«Проведу я московского плута, – думает деревенский хитрец, взяв в руки кольцо, – вещичка хорошенькая, жене ли подарить иль самому пощеголять. А врет, что от нужды: вишь, смотрит каким бездельником, пьяная рожа, на добрых людей боится взглянуть: стилясил где-нибудь. Да не на такого напал! Отдаст задаром».

И точно, барышник объявляет цену кольцу такую малую, что за эти деньги не купишь порядочного серебряного. Но как ни дешева контрабанда, а покупщику хочется приобрести ее еще дешевле. Что за чудо? К чрезвычайному удовольствию его, барышник поддается, уступает, спешит сбыть вещь, точно вор какой. Куплено золотое кольцо, много-много за четвертак, и новый владелец его заранее поздравляет себя с удивлением, какое произведет в деревне красота и дешевизна покупки.

Чаще, чем кем другим, перстни и кольца покупаются у барышника простодушными сельскими красавицами. Последний двугривенный, подаренный мужем, московским фабричным, чтоб потешила себя орехами иль купила лоскут кумача на сарафан, издерживает легковерная красавица на приобретение драгоценности, которой позавидуют и Танюша, и Маша, выпялившие ей все глаза своими бронзовыми серьгами…

Кажется, нет нужды объяснять, что товар барышника лишь только лежал подле золота, а сделан из смиренной меди.

«Нехорошо доставать себе хлеб такими средствами», – строго заметите вы. Правда, читатель, правда, и русский люд думает то же самое. Например, на площади торгует немало отставных солдат, кто чем, торгуют, разумеется, из барыша; но попробуйте назвать служивого барышником, он крепко обидится.

– Кормлюсь, барин, честным промыслом, торгую, – ответит кавалер, – а барышничать нам не пригодно. Начальство строго наблюдает, чтоб не порочили мы своих мундиров, не делали какой фальши. Я под турку ходил, а за Аршаву Егорьем жалован: так стать ли мне лезть в эту беспардонную республику!

Но пора покончить с ними: перо мое покоя просит, да и язык неохотно говорит о том, чего не любит душа. В заключение позовем, однако, барышника другой клички, хлыновца [5] . Он не спесив и, пожалуй, без зова явится к вам в дом. Не глядите, что он смотрит ротозеем и одет очень серо.

– Дров, дров кому не надо ли? – кричит мужичок, разъезжая по улицам с возом иль двумя в базарный день, но в такой час, когда торг уже кончился и покупателей на рынке нет никого. Не задалось ему продать, не домой же везти: дома-то, может статься, жена, дети ждут хлеба. Жалость смотреть на него и на лошадей: сам еле-еле кричит, а кони едва передвигают ноги. Как не купить, хотя из сострадания или из филантропии!

– Явите божескую милость, – плачевным голосом говорит дровяник своему покупщику, – возьмите, господин честной, выручите из напасти! Дрова рощинские, дюжие, а продаю почесть даром.

В самом деле, такого воза не купишь на рынке за ту цену, что просит бедняга; значит, взять у него дрова будет дело доброе и для собственного кармана не бесполезное. Но потом оказывается, что дешевое наводит на дорогое: подобно вздутому сену, о чем уже говорил я, дров, как сложат их, сделается гораздо меньше, чем было на возу, потому что и укладены-то они были мастерски, и дровни у хлыновца хитрые, с высокими передами и крутыми боками.

Почтенный хлыновец, как коренной барышник, промышляет не одними дровами. У него найдется все, и это все досталось ему по случаю так дешево, что дешевизна вводит впросак многих расчетливых людей, которые хотят на обухе рожь молотить, да зерна не сронить. У хлыновца бывают и сено, и молоко, и белый камень, и холст. Всякий товар он умеет увеличить в объеме, только иногда чересчур бессовестно. Наполнит, например, масляный бочонок наполовину водой, а наполовину сверху маслом и продаст за дельный; или зимою, когда Москва потребляет огромное количество мороженой живности, сбудет тощую индейку за оплывшую жиром, потому что догадается прилепить к ней, где следует, несколько кусков сала. Во многих случаях, особенно плутуя дровами, не очень искусно притворяется пьяным или разыгрывает «казанского сироту» [6] .

Едва не забыл, что за мной в долгу родословная моих героев. Она не длинна. Пародируя известный стих о поэтах и ораторах ^{61} , можно сказать, что кулаки и барышники не родятся, а образуются в школе жизни. Кулак всегда из породы тех мужиков, которые «летом ходят за сохой, а зимой ездят в извозе», смышленый ярославец, владимирец, порой и москвич. Только хлебопашество ему не далось, и еще сызмаленьку начал он пускаться в разные коммерческие обороты; а как подрос, и отправили его родители в Москву: «пусть, дескать, мальчуган торгует маком жареным или рязанью, коли бог открыл такой талант».

Но талант впрок не пошел, потому что к одному прибавился другой, какого не дай бог никому иметь, – талант не морщась выпивать стакан говоруна (то есть водки). А куда как нейдет знакомиться с чаркой торговому человеку, да и всякому, кто рожден не для того только, чтоб рыскать по свету и бить баклуши! Хлопотал, хлопотал деревенский выскочка, принимался торговать то тем, то сем – нет ни в чем удачи. Земляки его полезли в гору, из разносчиков поделались лавочниками, записались в купцы, нажили состояние; один он, точно оплеванный, все с лотком на голове, все трется круг серого товара. И вот он пытает счастья на другой дороге, делается кулаком. В новом быту чарки идут у него своим чередом, а свободы и воли еще больше. Деньгам по-прежнему не вод, но он не тужит об них, утешая себя при невзгодах жизни таким присловьем: «дал бы бог здоровья, а то все – плевое дело». Не подражая степенному старьевщику, который держится поговорки, что с мира по нитке – голому рубашка, кулак живет, мало думая о завтра, живет «не в год, а в рот». Только у того кулака, который промышляет отправкою клади, сбивается иногда сотни две-три рублей, потому что пришел он в Москву уже взрослый, да и ведет себя покрепче других своих однопрозванцев.

Барышник бедственнее кулака перебивается с гроша на копейку; но происхождение его, нередко теряющееся, впрочем, «во мраке неизвестности», гораздо почетнее. Он большею частью московский мещанин, или граждатик, как чествует сам себя. Многого навидался он на своем веку и едал хлеб не то что из семи, а разве из семидесяти печей. Все барышники когда-то знали лучшую участь, да не умели пользоваться ею. Этот, например, принадлежал к переводящемуся ныне поколению батюшкиных сынков; прокутил в свою жизнь столько денег и здоровья, что стало бы их на два века; не знал другого напитка, кроме вина шипучего, и других забав, кроме катанья на ухарском извозчике или гульбы в цыганском таборе. Этот лет десять тому был приказчиком в богатом магазине, получал славное жалованье, считался львом и достойным представителем щеголей Ножевой линии и вдруг свихнулся, занялся каким-то художеством. Теперь они живут грязно… Кто узнает в этом истертом, вечно нетрезвом лице Гришу, когда-то красу всего Панского ряда?.. Кто подумает, что в эти полулохмотья одет человек, бывший когда-то обладателем десятков тысяч рублей, закуривавший трубку ассигнациями?.. Презрительно глядит барышник на веселье молодежи нашего времени, которая торчит у него как бельмо на глазу. Так ли велось у него?.. Ручьи шимпанеи пускал, по сотняге рублен цыганкам за песню выбрасывал… «Эх-ма, хуже паровых огурцов, точно грошовые немцы!» – промолвит он с досадою, наткнувшись на какого- нибудь расчетливого гуляку, и замурчит:

Уж как веет ветерок

Из трактира в погребок…

Как видите, барышник – философ, правда, немножко циник. Но ведь нужда и горе хоть кого делают философом, только не умозрительным, а практическим [7] .

[1] Гоголь. Мертвые души.

[2] Улица за Сухаревою башнею.

[3] Без гнева и без пристрастия.

[4] Фигурное название сивухи.

[5] Дали ему такое прозвище потому, что село Хлыново (в Тульской губернии) в старину славилось плутнями своих жителей. Они-то обули корову в сапоги, чтобы не было следов вора.

[6] Прозвище, без сомнения, историческое. Известно, как много честил покровитель Казани безземельных царьков татарских, которые в распорядке местничества разом стали выше всех древних, боярских княжеских родов ^{60} .

[7] Выскакивают барышники и из тех сидельцев, которые, по выражению гоголева городничего, еще не зная «Отче наш», уже умеют плутовать. Подрастут и задумают «выпустить хозяина в трубу», а глядишь, и попадутся сами в яму, которую копали другому.

Что такое публикация и вывеска – известно всем и каждому. Кому принадлежит честь изобретения их – грекам или римлянам, когда последовало это изобретение, во времена ли глубокой древности или под ведомством истории? – не место здесь и недосуг пускаться в разыскания. Для нас, русского люда, достоверно лишь то, что обе эти принадлежности развитой общественной жизни выдуманы не на берегах Волги, Днепра и Дона; публикация прикатила к нам вместе с первым кораблем, в одном и том же тюке, где заключались: цивилизация, аттестация, рекомендация, амбиция, градация, генерация, вариация, грация, репутация, нотация, экскузация, профанация, мистификация, традиции, эрудиция, композиция, кондиция, конкуренция, сентенция, протекция и многое множество всяких -аций, -анций, -инций и -енций, содействующих обогащению отечественного языка; вывеска же приехала с зимним обозом натяжеле. Публикация породила у нас в известном слое общества поведенцию и надуванцию (ars naduvandi [1] , по выражению одного остряка), но еще продолжает ходить за море для усовершенствования; а вывеска обрусела, как немецкий булочник. Вот все, что можно и позволительно сказать об их истории и чего, кажется, достаточно для приступа к современному быту той и другой.

Была пора, когда слухом земля полнилась, язык доводил до Киева и г-жа Простакова верила, что извозчики лучше всякой географии знают дорогу; прежде по горло было дела кумушкам-вестовщицам и тем добрым людям, которые готовы пять раз на дню пообедать, лишь бы услужить через это ближнему… То ли ныне? Слухи под опалою скептицизма, языку не дают более веры, г-жи Простаковой с огнем не найдешь, удел кумушек – сватовство, а добрым людям, переименованным в порядочные (comme il faut), осталось на долю составлять партии виста… Человек сам стал машиною и требует, чтобы все шло у него, как заведенные часы, и никто не мешался бы не в свое дело. Встретилась ему какая надобность – продать, купить, заложить все, что только продается, покупается и закладывается, – он публикует, и дело в шляпе. Машина приготовит перья и бумагу, машина напишет публикацию, машина напечатает ее, машина разнесет во все концы вселенной, кликнет клич, – и будь желаемое хоть на дне морском, а явится оно перед чудодеем, как лист перед травою, по щучьему веленью, по его прошенью, вызванное могучею силою публикации. Рычаг, двигающий эту машину, не нужно называть: его слышат глухие и видят слепцы; его зовут «презренным», а он сам презирает всех, потому что он и есть та точка опоры, которую искал Архимед, чтобы сдвинуть земной шар с места; и поэтому владетель полновесного груза смело плывет на всех парусах по широкому морю, а у кого оказывается недовес в балласт, тот садится на мель, удит рыбу в мутной воде или мечтает да пишет стихи… Но

Пофилософствуй – ум вскружится!

Лучше вот целая кипа публикаций всякого рода, вида и цвета. Посмотрим: «Продается дом на веселом и бойком месте. Требуется лакей трезвого поведения, знающий поварскую должность, а в случае нужды – кучерскую. Иностранец ищет компаньона из русских с капиталом. Сбежала собака, приметами хвост и уши рубленые… Приведена шестерня караковых лошадей, из коих одна известного завода: отец Юпитер, мать мисс Пенелопа…» ^{62}

Ну, для нас это не интересно. Мимо. Пусть читают те, кому о сем ведать надлежит. Далее. Мадам такая-то извещает как о событии чрезвычайной важности, что модистка, которую она ожидала, приехала на днях из Парижа и принесла с собою большой ассортимент уборов а la то, а la это и а la ни то, ни се. Гастрономический (попросту съестной) магазин уведомляет о первом транспорте свежих фленсбургских устриц доброты доселе здесь невиданной, так что «оные даже пищат». Содержатель зубного кабинета публикует о получении из Америки «партии лучших искусственных зубов, превосходящих натуральные как в отношении прочности, белизны, так и удобства к жеванию и произношению». Рядом с этой публикацией какой- то добрый человек всенародно объявляет, что у него вставные зубы, которые он приобрел у одного зубоврача в столице, где «обретаются все блага жизни». Ну эти известия не мешает принять к сведению.

А ведь в самом деле не ошибся добрый человек, сказав, что все блага имеются в столице. Вот кипа публикаций о разных увеселениях: каких здесь нет, и чем не потешает человек человека! Миновав обыкновенные театры, концерты и тому подобное, – потому что здесь не умеют писать порядочных публикаций, – далее видим: Олимп; Олимпический цирк; удивительные эквилибро-механико-гимнастико-конные представления; бриллиантовые фейерверки с великолепным табло; Венеру, проезжающую на огненной колеснице в гости к Плутону; медвежью травлю; концерты на барабанах и кошачьи (первые представляют сражение при Ватерлоо, последние играют польку-мазурку); воздушные полеты; картины живые и туманные; зверей и людей в натуре и из воску; панорамы, диорамы, косморамы; механико-оптико-магические фокус – покусы; египетское волшебство; геркулесов, адонисов, тирольцев, американцев – все это в великолепно-пышных программах, «не щадящее трудов и издержек, ласкающее себя надеждою заслужить благосклонность почтеннейшей публики», возвещаемое в разных чудовищных публикациях (annonce- monstre) вершковыми буквами, украшенное нередко политипажами времен царя-Гороха, – все это в состоянии наполнить пустоту обычной жизни людей, которые няньчаются со своим временем ^{63} . Но только что готовишься запеть:

На радость жизнь нам боги дали…

вдруг… улыбка замирает на губах, шутка улетает недоговоренная, лицо вытягивается, волосы топорщатся, дрожь пробегает по леденеющему телу… Из-за сборища игр и смехов, как тень в Гамлете, как гроб на пирах древних египтян, мрачно выглядывает следующая публикация: «фабрика надгробных памятников… Рекомендуются почтеннейшей публике надгробные монументы в новейшем вкусе, с ручательством за прочность оных и за красивую отделку. Образцы можно видеть на всех кладбищах…» О ужас, ужас, ужас!.. И так должно умереть, а сперва сесть написать завещание: «Вот здесь, когда меня не будет… поставьте памятник новейшего фасона, сделанный на такой-то фабрике…» Умереть по милости этого зловещего memento mon [2] , которое своим появлением отравило радостную минуту и грозит торчать, судя по двум почти годам, беспрестанно в глазах, нагнать тоску, истомить душу, уморить, пока не догадаешься умереть сам, не сделаешься потребителем изделий фабрики или заблаговременно не закажешь себе монумента в новейшем вкусе! Умереть во цвете лет, не дочитав всех публикаций, не посмотрев ни одной вывески!

Так назло, не хочу же, не стану умирать, не поддамся никакой фабрике, хоть распубликуйся она: у меня в руках – «Истинный способ быть богатым, веселым, счастливым, здоровым и долговечным»; несомненная польза этого сокровища доказывается третьим изданием. Куплю его – и буду застрахован от всех бед и напастей, в том числе и от фабрики надгробных памятников. Мало того, обзаведусь всем, что может содействовать успешному осуществлению драгоценного «Способа». Разумеется, что потребуется прежде всего: «Копите злато, злато до конца…» Вот «Искусство наживать деньги», соч. Ротшильда, денежного царя, а такой сочинитель уж верно не обманет. Стоит всего три гривенника. Хорошо; куплю я «Искусство», разбогатею, заживу пан-паном, все будет покорно моей воле, – и вдруг влюблюсь, потому что против молнии прекрасных глаз бессилен всякий «Способ»; влюблюсь и не буду любим взаимно; золото мое и сердце отвергнут, над вздохом улыбнутся, клятвам не поверят. Лишусь я сна и пищи, исхудаю, как скелет, и снова буду близок к надгробной фабрике. Что делать тогда?.. О добрая публикация! опять выручаешь ты несчастливца, и с сладостным трепетом сердца читаются следующие строки: «Нет более несчастья в любви, или Истинный и вернейший ключ к женскому сердцу, искусство нравиться женщинам, основанное на изучении женской натуры и примененное к духу нашего века». Книга петербургского изделия, цена полтинник, а с пересылкою во все города Российской империи три четвертака. Покупаю этот алмаз любви, и, как говорили в старину, самая неприступная крепость женского сердца спускает передо мною флаг. Будущей супруге своей вместо свадебной корзинки дарю: «Искусство быть всегда любимою своим мужем», «Секреты дамского туалета», «Лучшее приданое для молодых девиц, желающих быть счастливыми в супружестве»; сам запасаюсь «Супружескою грамматикою, посредством которой каждый муж может довести свою жену до той степени, чтоб она была ниже травы, тише воды», – и женюсь в полной уверенности, что буду наслаждаться супружеским счастьем, благодаря и вспоминая бумагопрядильную литературу ^{64} .

Но не всякий выберет себе такую блистательную долю. Иной пожелает довольствоваться скромною умеренностью, провести свой век тихо, не беспокоя никого и не мешаясь ни во что. Хорошо. Да будет по его желанию. Год за годом, и вот придет к нему старость-нерадость и приведет с собою ватагу немощей. Лечиться скучно, расстаться с жизнью жаль. Что же делать в таком случае? Стоит только купить «Домашнего врача» (если лечебник Енгалычева ^{65} уже потерял свой давний авторитет), посоветоваться с «Новейшим и вернейшим способом лечить все болезни смесью французской водки с солью» – и здоровье восстановится заново в самом прочном виде. Это универсальные средства против всех болезней; а специальных и не оберешься: «Нет более геморроя», «Лечение от запоя и пьянства», «Трактат о болезнях волос», «Симпатическое средство против сердечных болезней»… да всех и не сочтешь. Словом, перечитывая публикации, не надивишься, как скоро бумагопрядильная литература вникла во все подробности страждущего человечества, озаботилась о малейших его нуждах и во многом перещеголяла заморскую свою учительницу. Случится кому выжить из ума, ошалеть – купи «Искусство сохранять память и приобретать, ее потерявши, не обман, а истину», – и ума прибудет палата; бегает какой-нибудь современный человек от долгов, пусть купит «Искусство не платить их», и кредиторы завоют; один бережливый человек желает сократить свои расходы, немаловажную статью в которых составляют счета сапожника: пусть он пожертвует двугривенным на «Секрет носить сапоги и всякую обувь, не изнашивая», – и сапожный цех обанкротится; выдумает он, то есть этот бережливый человек, лично, своею особою, заменить кухарку – к его услугам «Русская поваренная книга, составленная обществом хозяек, под дирекциею знаменитого Яра ^{66} »; захочет он обойтись без цирюльника – вот «Способ бриться без бритвы, мыла и воды»; придет кому охота посмеяться над готовым остроумием – извольте разориться на «Зубоскала», «Анекдоты всех веков и народов», «Приятного и веселого собеседника» и хохочите до упаду.

Бумагопрядильная литература доставляет «Надежных управляющих, которые удесятеряют доходы с имений»; выращивает крыловскую спаржу; преподает «курс светских приличий»; сводит мозоли и бородавки; истребляет клопов и разных насекомых; изобретает новые печи, требующие вдвое менее дров; приготовляет блистательную ваксу, лучшую горчицу; отбивает хлеб у Боско ^{67} , обнародывая его фокусы; делает солод без сушильни, сахар без заводов; топит сало без котлов; гадает на картах, кофе и бобах, – делает все, что угодно публике, только себя не дает провести на бобах. Лишь бы придумано было заманчивое заглавие ее изделиям да написана ловкая публикация – и хлопотать более не о чем: земля русская велика и обильна, прокормит не одну тысячу дармоедов…

Мастерица бумагопрядильная литература составлять публикации; но и другие промышленности мало уступают ей в благородном стремлении завлекать публику. Послушайте:

«Не нужно более сальных свеч. Их могут теперь заменить такие-то…»

«NN et С°, портные (Marchands-tailleurs) из Парижа. Большой ассортимент готового платья. Заказы, исполняемые в 24 часа (не на живую ли нитку?). Экспедиции (!!!) во все губернии. Они ангажируют публику не оставить их своим вниманием…»

«Смерть клопам, тараканам и прочим нарушителям спокойствия мирного крова человека. Нижеподписавшийся ручается своею честью…»

«Правда красильного искусства. Nec plus ultra [3] совершенства: старые платья, без распарывания, чистятся и красятся заново в 24 часа…»

«Где вы обедаете, мой почтеннейший, что отростили себе такую благостыню?» – спрашивает господин-спичка у господина, весьма упитанного жизненною полнотою (как видно на политипаже, помещенном в заголовке объявления от одной гостиницы, под которым напечатан этот разговор). – «Постоянно там-то. Чистота, аккуратность, ловкость прислуги, умеренность цен, гастрономический шик на всех блюдах – вот девиз этого заведения, единственного в своем роде…» Впрочем, русский человек иногда пересолит, занесет такую небылицу в лицах, что сейчас скажешь ему: «нет, брат, не наторел ты еще в надувательской системе». Зато залетные к нам гости, для которых Московия – обетованная страна, кипящая рублями и простофилями (bonhomme), – они тогда только попадают впросак, если какой-нибудь злой дух натолкнет их на мысль перевести свое широковещательное annonce [4] по-русски. Но на родном их диалекте, на этом конфетном языке, на котором чем больше слов, тем меньше дела, здесь все шито да крыто. Немец занимается по большей части чернорабочими ремеслами, где дело говорит само за себя; притом солидная наружность и многозначительные: ja, ja, so, so – подымают его по крайней мере на десять процентов. Публикации здесь редко требуются; и француз жить без них не может, и дело у него не будет клеиться, и сам он затрется в толпе грошовых промышленников. Великолепная обстановка, бросающая пыль в глаза, размашистое, высокопарное объявление – вот что подымает его в гору, вот на чем выезжает он, первый в свете краснобай и непременно артист какой-нибудь профессии – хоть ножниц или шипцов.

«Messieurs et mesdames, – говорит он поучительным тоном, как с кафедры, обращаясь к нам, северным варварам, – до сих пор волосочесальное искусство в России находилось на самой низкой степени, нисколько не соответствующей прогрессу других частей цивилизации. Им занимались большею частью ремесленники, не чувствовавшие в себе никакого призвания к этому артистическому занятию. Надобно родиться куафером. Посвятив всю жизнь свою шевелюре, я нарочно покинул Париж, где находился членом одного из знаменитейших волосочесальных заведений, переплыл моря и явился в эту столицу, с пламенным желанием принять на себя попечение о ваших головах и головках. Могу смело сказать, что я обладаю всеми сокровеннейшими тайнами куаферии и успехи мои по этой части не оставляют желать ничего более. Кому неизвестно, что прикосновение артистического гребня решает участь головки, дебютирующей в свете, а мастерски приколотый цветок или грациозный локон определяет число побед на бале. Для человека хорошего тона прическа то же, что оружие для воина. С этой целью я открыл роскошно комфортабельный зал для стрижки и завивки волос, в котором находятся особые апартаменты для дам. Здесь имеется все, что может удовлетворить самому прихотливому вкусу: большой запас настоящих французских волос, превосходный ассортимент готовых кос, париков, накладок, буклей, бандо, торсад, лучшие парфюмерии, косметики, феноменальная вода, окрашивающая волосы в одну минуту, и проч. – словом, все, что принадлежит до моего искусства. Надеюсь, что публика», и т.д. Надейтесь, г-н профессор гребенки, надейтесь; а мы на домашнем совете вздумаем думу крепкую: куда же девалась шелковая коса души-красной девицы, перевитая лентами, пересыпанная жемчугом? кто обрезал кудри русые добра-молодца? – подумаем, вздохнем да и пойдем стричься под приезжую гребенку а la что-нибудь, пожалуй хоть а la Russe, если скажут нам, что Париж удостоил издать такую моду.

Стоит еще заметить в публикациях различные прилагательные, какими сопровождается слово продажа: продают за отъездом, за излишеством, по ненадобности, по обстоятельствам, по нужде… Сметливые покупщики соображают по этим эпитетам план приступа и ход дела: нужда человеку, воспользуйся ею, прижми его и несколькими удачными покупками составь себе славу умного человека. Впрочем, и продавцы не всегда промах, и слова: обстоятельства, нужда, отъезд – нередко одна приманка, на которую идет крупная рыба. Вообще, известное выражение «дешево и сердито» искушает не одного добропорядочного человека, и, пользуясь этим невинным желанием, многие магазины назначают, кроме громкой Фоминой недели, еще несколько недель в году для продажи «по самым дешевым ценам»; иные вдруг объявят, что спешат распродать ассортимент таких-то товаров «с необыкновенною, неслыханною уступкою», да и публикуют это добрый год, к удовольствию расчетливых покупателей и к пользе своего кармана. А один книгопродавец, которому досадно было видеть, как хватают барыши Ножевая линия с Панским рядом в Фомину неделю, объявил, что у него продаются литературные остатки!!!

Но не все же одни пуфы (по-русски надуванья) встречаются в публикациях. Много в них вызывающего не одну насмешку; есть в них и горе, и тайны, скрытые под формою букв; говорят они и мысли, лишь надо читать их

С толком, с чувством, с расстановкой.

«Одинокий пожилой человек ищет места управителя в надежде заслужить себе вечный приют усердием и честностью. Спросить там-то. Тут же продается канарейка, которая дерется на руке и поет». И вот представляется бедная комнатка-уголок в глухом переулке, в старом деревянном домике; убранство ее – ветхий стол, давно приговоренный к сожжению, стул без задка да матрас с чемоданом вместо подушки. Здесь, на хлебах у какой-то вдовы, приютился в ожидании места объявитель. Издалека притащился он в надежде основаться и дожить свой век в столице. Ни родных, ни знакомых – нет у него никого в огромном городе; был, правда, один сослуживец-однокашник, да он живет теперь в таких палатах, что и подойти страшно; верзила-швейцар стоит у дверей, докладывает по выбору, а на пришельца и не взглянул. Потолкался кое-куда будущий управитель – везде один ответ: «подождите». Ждет он и месяц, и два, и полгода, перебиваясь со дня на день последними крохами; наконец, и крохи под исход, и продавать более нечего; разве единственный заслуженный фрак. Хозяйка отдыха не дает: «когда же, батюшка, разбогатеешь ты деньжонками? Сама, вдова горькая, бьюсь как рыба об лед». – «Дай напечатаю в газетах, авось будет толк, навернется, может быть, какой приезжий помещик», – думает бедняга и отдает трудовой четвертак за скромную публикацию. Но если кому и нужен управляющий, кто поедет в такую даль? А когда и завернет случайно наемщик, не сойдутся: не учился, дескать, рациональному хозяйству, осанки управительской не имеет, смирен больно, не сумеет прикрикнуть как должно, распечь кого следует… И опять тягостные дни бесплодного ожиданья, опять пуще прежнего пристает хозяйка, грозит жаловаться… «Делать нечего, продам Анночку», – решается бездольный управитель; а Анночка – канарейка, вскормленная и обученная им в счастливые годы. Привез он с собою желтобокую певунью и век бы не расстался с нею, – да нужда, авось дадут на редкость рублей двадцать… Новая публикация, новое мучительное ожидание. Кого-то бог пошлет – покупщика или наемщика? «Ну, Анночка, прыгни, голубочка, на руку, запой в последний раз бриллиантовой флейтой с раскатами… Ох, нет, ни за что не расстануся с тобой!»

«Гувернантка, знающая языки французский, немецкий и музыку, желает поступить к малолетним детям в самую дальнюю губернию». Почему же в самую дальнюю, в глушь, в Саратов, в Оренбург? Почему не здесь, в столице, или в ближней губернии? Не высказывается ли тут желание унести далеко от суетной, шумной жизни, от любопытных взоров, от людских пересудов следы душевного горя, неизлечимой сердечной раны – и среди новых впечатлений, однообразного, скромного быта заглушить в себе грустные воспоминания? Кто знает! Чужая душа, что лес, темна.

«Проездом от Арбатских ворот под Девичье потерян старинный кинжал с простой деревянной рукояткой; доставивший его по адресу получит такую-то награду». Это что значит? Потерял антикварий, возивший показывать другому любителю старины свое приобретение, стоившее ему немалых хлопот; поднял потерю уличный мальчишка и, рассмотрев, что ножик крепкий, усердно отточил его на камне и определил исправлять какую-то домашнюю службу. Мигом разнесла публикация весть о дорогой для древнолюбителя потере; но, увы! мальчишка не читает газет и ценит свою находку не на вес золота, которое мог бы получить от хозяина вещи, а дешевле обыкновенного ножа, потому что у этого последнего ручка- то костяная… А между тем бедный антикварий не знает себе спокойного часа; чуть стукнули в дверь – кто? не кинжал ли принесли? Займется делом – мысли бегут за мечтами, в строках мерещится узорчатая рукоятка с надписью, объяснение которой доставило ему столько удовольствий; забудется сном – сердце не на месте и тревожная дума пробуждает ежеминутно.

Потеря другого рода – и другая сторона медали. «На маскараде в Большом театре обронено золотое кольцо, с медальоном из волос, на котором вырезаны, литеры Н.И.18…» Здесь как гадать? Действительно ли волею злой судьбы потерян сердечный сувенир, или какое-нибудь остроглазое домино похитило его с согласия владельца за ужином tкte-а- tкte? Сожалеет ли потерявший об утрате, или с приятным чувством воспоминает о милой болтовне, которой предшествовало похищение кольца, и только для формы, для успокоения особы, с которой связало его кольцо лет пять тому, публикует во всеобщее известие о сомнительной потере? За неимением фактов решить трудно.

«Отставной унтер-офицер желает быть дядькой или смотрителем за домом; он же может быть камердинером, дворецким и поваром; знает мастерства: сапожное, башмачное и портное». Нет никакого сомнения, это суворовский чудо-богатырь. Бил он турок и поляков, в Париже пировал, под Варшавою стоял, а теперь, уволенный вчистую, не хочет да и не может жить без дела: со скуки пропадешь. Нет нужды, что на плечах он носит за шестьдесят: любого двадцатилетнего парня заткнет за пояс. Прошел он сквозь огонь и воду, едал хлеб не из семи печей, – так ему всякая должность знакома, как свои пять пальцев, ничего из рук не вывалится. И малюток он будет няньчить, и за подростками присматривать, и взрослым прислуживать, и кушанье какое угодно состряпает, и платье заново поставит. Не упускайте же такого клада, благо сам в руки дается; а ты, храбрец-кавалер, здравствуй на многие лета!

«Душеприказчики покойного NN (по слухам – миллионера) сим вызывают, по неизвестности местопребывания, единственного его наследника (такого-то), в установленный законом срок, для вступления во владение завещанными ему благоприобретенными капиталами покойного». Итак оказывается, что богатые дядюшки существуют не в одних романах. Где- то и как застанет счастливца нежданная весть? Может быть, под железным гнетом обстоятельств, в долгу как в шелку; может быть, у него не найдется и рубля, чтобы угостить первого, кто, как живой водою, вспрыснет его этим известием, - у него, который через сутки, отуманенный волшебным превращением, не будет знать, что делать со своим богатством!

Но ведь это одни мечты, работа воображения, – заметит иной положительный человек. Спорить не буду; а если угодно вам положительности, потрудитесь прочесть заключительную нашу публикацию: «Отдаются под верные залоги от 30 до 50 тысяч рублей серебр.». Кажется, увесистее нельзя и требовать, даром что напечатано неказисто. Скорее же, скорее все, владеющие верными залогами, садитесь – не на ковер-самолет, изгнанный из употребления, а на паровоз – и спешите по адресу, пока не упредили вас.

Паровоз – эмблема нашего парового века ^{68} , требующего, чтобы всякий мало-мальски разумный человек хоть бы рысцою да бежал и успевал за его семимильными шагами под опасением, в случае обыкновенной ходьбы, прослыть отсталым от века; паровоз, и ты попал в публикацию: «Магазин под знаком паровоза». Что ж это такое? Да ничего более, как вывеска, изображающая паровоз, который мчит на себе колесную мазь, чернила, лошадиные лекарства да бритвы с ремнями, потому что эти предметы, вероятно выражающие дух века, продаются в означенном магазине.

Следовательно, вывеска – это указатель, способствующий к отысканию какого-либо предмета, и название свое получила от того, что вывешивается. Это ясно и не требует никаких филологических изысканий. Публикация – указатель временный, вывеска – постоянный. В древности всякий, занимавшийся какою-нибудь промышленностью, вывешивал признак, по которому легко было бы найти его без расспросов. С распространением образованности обычай этот, по многим причинам, оказался неудобным, слово заменило дело, и возникла новая отрасль живописи – вывескописание ^{69} . Впрочем, следы древнего обычая сохранились местами еще и доныне; обручник вывешивает над своею лавочкою-мастерскою связку обручей; местопребывание стекольщика означается неказистой рамкой из разноцветных стекол, иногда с изображением долота; лавку шорника указывает висящий на дверях хомут или дуга; на притолке у дышащего паром окна калачника торчат «крупичаты- горячи». Но скоро-скоро эти незатейливые приметы уступят место вывескам, и скоро все будет вывеска…

Постепенное усовершенствование этих последних можно видеть и в настоящее время; но скромные остатки старины как- то совестятся стоять рядом с надутыми произведениями современности, и почтенная, изъеденная временем наружность их боится сравнения с блестящей золотом и разными узорочьями, видной на всю улицу.

«Ваеннай и пратикулярнай парътной Iванъ Федаравъ» – прячется подальше от «Marchand-Tailleur de Paris» [5] ; «Авошенная лафка» живет в захолустье от «Магазина колониальных товаров»; «Перукмахер и фершельных дел мастер, он же отворяет жильную, баночную и пиявочную кровь», изобразивший важнейшие моменты своей деятельности на вывеске, украшенной кавалером с дамою, не смеет приютиться радом с великолепным «Salon pour la coupe de cheveux» [6] . «Въхот взаведения растеряцыю» устроен на почтительном расстоянии от «Hфtel de Dresde»; смиренная домашняя вывеска – лоскуток бумаги, возвещающий, что «Всем доме одаетца каморка», краснеет, глядя через улицу на затейливую дощечку с надписью: «Chambres garnies а louer» [7] …

Антикварию городской жизни любопытно будет заняться исследованием стародавних вывесок; «блюстителю русского языка» может прийти охота побалагурить насчет их ссоры с грамматикою, но нам решительно некогда: животрепещущая современность раскидывается перед нами такой великолепной картиной, поражает столькими диковинами, что нет никакой возможности устоять против ее обольщений.

Кузнецкий мост, Тверская, Никольская, Ильинка – какое зрелище пред очи представляете вы? Домище на домине, дверь на двери, окно на окне, и все это, от низу до верху, усеяно вывесками, покрыто ими как обоями. Вывеска цепляется за вывеску, одна теснит другую; гигантский вызолоченный сапог горделиво высится над двухаршинным кренделем; окорок ветчины красуется против телескопа; ключ в полпуда весом присоединился бок-о-бок с исполинскими ножницами, седлом, сделанным по мерке Бовы-королевича, и перчаткою, в которую влезет дюжина рук; виноградная гроздь красноречиво довершает эффект «Торговли российских и иностранных вин, рому и водок».

Это вывески натуральные, обязательно представляющие предметы; а вот богатая коллекция вывесок-картин: узкоглазые жители Срединного царства красуются на дверях чайного магазина; чернокожие индийцы грациозно покуривают сигары при входе в продажу табаку, а над ними длинноусый турок, поджав ноги, тянет наслаждение кейфа из огромного кальяна; пышные платья и восхитительные наколки обозначают местопребывание парижской модистки; процесс бритья и пускания крови представляет разительный адрес цирюльни; различные группы изящно костюмированных кавалеров образуют из себя фамилию знаменитости портного дела; ряд бутылок, из которых бьет фонтан пенистого напитка с подписью: «эко пиво!» приглашает к себе жаждущих прохлады; Везувий в полном разгаре извержения коптит колбасы; конфеты и разные сласти сыплются из рога изобилия в руки малюток, а летящая слава трубит известность кондитерской; ярославец на отлете несет поднос с чайным прибором; любители гимнастики упражняют свои силы в катании шаров по зеленому полю… Но что ж тут удивительного? Товар лицом продается, а публика, хоть и почтенная особа, однако любит разные приманки. Все это тешит взор, а сердца ничуть не шевелит: надписи, надписи – вот отчего оно бьется сильнее обыкновенного. Какой прогресс, какое быстрое развитие, какая скороспелость!.. Смотришь – и не верится, начнешь думать – и мысли врозь от радости. Русский дух насолил не одному порядочному человеку, а здесь его и видом не видать, и слыхом не слыхать, и Баба-яга может разъезжать безбоязненно по все четыре стороны, Париж, настоящий Париж, то есть, разумеется, самый заманчивый уголок его в футляре и за стеклом, чтобы наш северный мороз не пошутил с залетным гостем… A la mode du jour, au pauvre diable, а la coquкte, а la renommйe, а la confiance, а la locomotive, au Rocher de Cancale, а la ville de Paris, а la ville de Lyon, а la ville de Moscou [8] …

Позвольте: как же это Москва попала в Моску, и из златоглавой первопрестольной столицы-матушки сделалась виллой? Да так! Век приказал, а кто смеет спорить с веком: поневоле нарядишься в маскарад…

Мало ли чего не знала и о чем не воображала добрая старушка прежде! Были у нее, например, просто лавки да ряды, что ломились под товарами; прошло немного, немало лет – и магазины затерли лавки чуть не в грязь; минуло еще годков десять – приехали депо ^{70} и теперь, куда ни погляди, везде депо: у хлебника депо печенья, у табачника главное депо сигар, у помадчика депо благовонных товаров, здесь депо пиявок, там депо дамских кос… Потом пожаловали пассажи, галереи, маленькие базары и а la, которые, по-видимому, имеют волшебную силу притягивать к себе русские кошельки и опорожнять их а la так или сяк.

Прежде, например, один русский человек, портной по профессии, Иван по имени, Иванов по отчеству, вздумал написать на своей вывеске, что он «из немцев», вздумал единственно потому, что немцам на Руси шибко везло, – написал и сел у моря ждать погоды. Куда! не тут-то было: земляки подняли такую тревогу, такой хохот, что чуть не сжили бедняка со свету. А потом, лет через двадцать, появились frures Kousmin, frures Pantelejeff, Wolkof pure et fils, Williamson Koubasoff (в паспорте значится: Василий Васильев из Коломны), Егор обратился в Жоржа, Федор в Теодора, – и ни чего, все с рук сошло, и теперь еще сходит, потому что «нам без немцев нет спасенья», и смесь французского с нижегородским долго еще будет теснить смиренный русский язык… Прежде, например, Москва в простоте сердца верила, что запрос в карман не лезет, и что если изба красна углами, то и лавка хороша не зеркальными окнами, не лаковыми шкафами, не в барашки завитым commis [9] и не вертлявою dame du coraptoir [10] . Вдруг подул ветер с полуночи, и все перекувыркнулось вверх ногами, и русский человек, особенно бородка, сделался таким плутом, что без обману и часу не проживет, и торговаться стало стыдно, mauyais ton [11] , и в лавках наступили холод с темнотою, и сидельцы разжалованы были в неучи. Prix-courant, pris-fixe [12] – как магнит, потянули к себе покупателей, и добрые люди, не морщась, приплачивали по пятидесяти процентов и за комфорт магазина, и за галантерейное обхождение comrais, и за улыбочки конторщицы: дорого, дескать, да мило. Счет всегда круглый, рубли да рубли en argent, и удивительно как округляет карман. К счастью, снова проглянуло солнышко и разогнало туман, застлавший было всем глаза. Перекрестился русский человек, нанял целый дом, разубрал его как следует, битком набил товарами собственных своих трудов, обозначил скромной надписью Русские изделия, заторговал на славу. Десятки тысяч рублей оборачиваются здесь ежедневно, сотни тысяч переходят из рук в руки в других местах, где дело делается по-русски, не в затейливом магазине, а просто в лавке, в полутемной палатке, не обозначенной даже и вывескою. И если покупателю нужны не bijoux, не parfumerie с galanterie и не bonbon'ы [13] да разные вздоры, он может смело, с полным доверием к старинному «праву-слову», обратиться к земляку, помня, однако, что на грех мудреца нет, и в семье не без урода.

«Но вкус, – слышатся возражения, – вкус: кто даст нам его? Ведь мы и с заграницею торгуем одними сырыми, грубыми произведениями: салом, кожами, пенькою!» О вкусах никто и не спорит, господа. Законодательство по этой части, издание мод, острот, любезностей, болтовни и всяких вздоров пусть и остается, по праву давности, за великой нацией. Например, касательно одежды – пусть они одевают нас, лишь бы в лапти не обули; пусть чистят наши перчатки, лишь бы вовсе нас не обчистили; касательно волос – пускай привозят сюда французские, лишь бы наши при нас остались; касательно болтовни – пускай тешатся сколько душе угодно, только бы не нам пришлось платить за чужие грехи, и прочее, и так далее.

«Впрочем, это дело уже решенное, и отставные учителя наши давно пользуются своими преимуществами безданно, беспошлинно. Вон – длинный ряд вывесок, возвещающих место жительства разных артистов по части гребенки, иголки, шила и ножниц: это все знаменитости. Такой-то, одна фамилия, без всяких атрибутов ремесла, – и фамилия эта гремит. Мало, того: если Пьер был знаменит, то и Жан, называя себя его successeur [14], пользуется такою же известностью; если основатель магазина нажил своей профессией дом, то его преемник питает надежду нажить два…

Может быть, надоело глазеть на мертвые вывески, – так смотрите на живые, на ходячие: не одна Москва – весь свет полон ими…

Нет, не поется, даже по-тредьяковски, и стих не строится в ряд и меру. Лучше, без затей, сказать так: «Наше вам почтение, Матрена Карповна, Акулина Антипьевна, Афросинья Панкратьевна, – все имена, никогда не удостаиваемые чести принадлежать какой-нибудь романической героине; имена, которые с давнего времени носят особы хотя из прекрасного пола, но считаемые в нем зауряд… Поклон тебе, правая рука, усердная помощница всякой доброй хозяйки! Привет тебе, блюстительница домашнего благочиния, то есть порядка и чистоты, повелительница очага со всеми его принадлежностями, звезда и жемчужина экономии, надежда обеда, радость неприхотливого желудка, подпора и питателыница бренного тела!.. Не смущайся этой речью, слабой данью твоим заслугам, не красней, не закрывайся фартуком: спокойно, как всегда, следуй своему призванию, исполняй свою профессию, делай дело. А нам между тем позволь побеседовать с тобой о твоем житье-бытье. Ладно ли?»

– Ничего. Да некогда мне растабарывать с вами: пожалуй, щи перекипят.

– Не перекипят, мы посмотрим. Сделай одолжение, всего- то пару слов перемолвить

– Да вы не с подвохом ли с каким?

– Вот еще что выдумала! Как тебе не стыдно: точно деревенская какая, необразованная, будто не умеешь различать людей с людьми?

– Так-то так, с виду вы как должно, и обращение у вас политичное: да поди узнай, что у вас на душе?

– Одно удовольствие познакомиться с тобою. Давно ли ты на этом месте?

– Да вот скоро год доходит.

– И хорошее место попалось?

– Э, захотели вы!.. Жалованье красная цена шесть рублей, да за шестерых и делай: ты и лакей, и горничная, и прачка, и кухарка. Еще куры не вставали, а ты уж будь на ногах, принеси дров, воды, на рынок надобно идти, а придешь с рынка – сапоги барину вычистишь, одежду пересмотришь, умыться подашь; а тут самовар наставляй, а тут печку пора топить, в лавочку раз десять сбегай, комнаты прибери, в иной день стирка, глаженье; тут на стол велят накрывать, беги опять в лавочку – то, сё, пятое: до обеда-то так тебя умает, что и кусок в горло не пойдет. Просто повалишься, как сноп. Ведь все на ногах, на минуту присесту нет…

– Да, это трудно.

– Уж так трудно, что и господи! День-деньской отдыху себе не знаешь. Еще хорошо, что заведенья-то большого нет, а то смоталась бы совсем. Да и то в праздник кипишь как в смоле. Туда же – голо, голо, а луковка во щах. Пиры, банкеты разные заводят…

– А кто твои хозяева?

– Господа, да не настоящие. Так себе – из благородных. Сам-то служит в новоституте да по домам ездит уроки задавать. Достатка большого нет. Только что концы с концами сводят… А добрые люди, грех сказать худое слово, и не капризные, и не гордые. Этак, года с два тому, жила я у одного барина, Сливошниковым прозывался: так тот, бывало, никогда не назовет тебя крещеным именем, знай орет: «Эй, человек, братец!» – Какой же, говорю, сударь, я человек?- «Кто же ты?» – Известно, говорю, кто, совсем другого сложения. – «Ну, – говорит, – когда ты не человек, так у меня вот какое заведенье: слушай!» – и засвистит бывало, бессовестный этакой! – Ну уж после такого сраму, говорю я, пожалуйте расчет. Взяла да отошла, а три гривенника так-таки ужилил, не отдал!.. А здесь нельзя пожаловаться: Акулина да Акулина либо Ивановна. А сама барыня точно из милости просит тебя сделать что-нибудь: «Пожалуйста, – говорит, – милая, послушай, – говорит, – Акулинушка!..» Хорошие люди. Жалованье хоть и не большое, а на плату поискать таких. Чай идет всегда отсыпной, не спивки, пью сколько душе угодно; пришел кто в гости – запрету нет, станови самовар, барыня и чаю пожалует. Здесь сама себе я госпожа. Искупила что на рынке или в лавочке, отдала отчет – и ладно; не станут скиляжничать, допытываться до последней денежки, – знают, что не попользуюсь ни единым грошем: душа мне надобна. А в другом месте живешь, так горничная на тебя ябедничает, нянька в уши хозяевам нашептывает, лакей или кучер что сплутовали, а на тебе спрашивается. Такое-то дело. Здесь, по крайности, живешь в тесноте да не в обиде. Одно лишь забольно: насчет подарков очень скудно. Год-годской живши, только и награжденья получила, что линючий платчишка к Святой. Заговаривала не раз, что у хороших хозяев так не водится, да мои-то иль в домек не возьмут, или подняться-то им не из чего.

– А разве у других хозяев по многу дарят?

– У хороших-то? Как и водится. – Жила у купца Митюшина, по восьми рублей на месяц получала, кушанье шло с одного стола с хозяевами; а дом-то какой – полная чаша, все готовое: мука, и крупа, и солонина, и капуста; в погреб-то, бывало, войдешь, сердце радуется. Так вот-с, жила я у этого купца, у Авдея Матвеича. Бывало, окроме годовых праздников, и в свои именины, и в женины, и в твои – всякий раз дарит тебе: то ситцу на платье, то платок прохоровский либо шелковую косынку. Житье было такое, что просто малина. И не рассталась бы с этим местом, да грех один случился…

– Напраслина, верно, какая-нибудь?

Но Акулина Ивановна, не отвечая, оборачивается к печке и начинает поправлять дрова.

– Гм!.. Стало быть, у купцов хорошо жить?

– Ну, это как случится. Всякие бывают. Иной попадется такой жидомор, что алтышничает хуже всякого кащея. Какой у кого карактер. Коли сам хорош, так иногда сама-то перец горошчатый, либо семь хозяев в одной семье… У немцев тоже жить оченно хорошо; только строгости большие: уж этак что- нибудь… мало-мальски… чуть заметят, сейчас и пашпорт в руки; штрафами допекают. Разбейся посуда, пропади простыня – все тебе на счет. «Это, – говорят, – твой виноват, что не смотрел». Насчет постов тоже нехорошо: перемирай почти на одном сухом хлебе. Ведь у них круглый год скоромное, и за грех не считают…

– Вот в Петербурге, говорят, вашей сестре житье отличное?

– В Питере-то? Слыхали мы про него. Знаем тамошних белоручек: чепешницы, чухна бестолковая, а туда же кофию просит, танцами занимается. Видела я здесь одну питерскую-то. Стоит на вольном месте, словно барыня какая, на нас и смотреть не хочет. Приходит нанимать кухарку какой-то купец – прямо к ней (с рожи-то она как и путная), спрашивает у нее. «У меня,- говорит,- любезная, хлебы дома пекут, а если случится стирка, так и принанимаем». А она ему залепетала что-то, да и сует в руку свой тестат. «Я, – говорит, – жила у хороших господ, черной работой не занималась». Уморушки, да и только.

«А если так, – говорит ей купец, – так прощенья просим, мадам; выходит, не ты мне, а я твоей милости должен служить». Взял да и нанял из наших. Так-то-с, сударь вы мой. Видали мы этих тестатчиц. Для близиру – оно так, а на деле пустяк.

– Напрасно так думаешь. Аттестат – ведь это порука и за уменье, и за поведенье.

– Так оно и есть! Еще за поведенье! Извольте-ка выслушать; есть у меня товарка, Агафьей зовут; женщина работящая, а уж в летах, этак с залишечком сорок. Вот была она без места. Прослышали мы, что вызывают в газетах ученую повариху, понимаете, чтобы за повара отвечала.

Хорошо, что ж, и это можно, и за повара ответим, а ученье известно какое: не в пансионах воспитывались. Ступай, говорю, Агафья: может статься, и выйдет толк. Приходит она к этому барину. Холостой он, собою такой видный. Посмотрел на нее, усмехнулся. «Нет, – говорит, – ты мне не годишься». – «Помилуйте, – говорит, – сударь, я и соусы разные, и пирожное всякое могу состряпать». – «Нет, – говорит, – мне надобно…»

Но в эту минуту что-то гневно забурлило в печи, уголья зашипели, пламя вмиг вспыхнуло ярче, кухарка взглянула и ахнула; любезные ее щи так и хлестали через края горшка.

– Ах, чтоб вас!.. – с негодованием крикнула она, и этим словом кончилась беседа. Смущенный гость спешил уйти, и напрасны были его извинения в невольно причиненной досаде Акулине Ивановне.

Он ушел, но в воображении его не переставал носиться образ кухарки, ее лицо, ее наряд, ее быт… Одна картина сменялась другой…

Вот кухня – что-то вроде комнаты, более или менее закопченной, так что иногда трудно решить, из какого материала построена она [1] . В кухне печь, простая русская, складенная из кирпичей, не хитро, но удачно приноровленная к своему назначению, – печь с печкою, иногда даже с полатями. Далее глазам представляются две-три полки, на которых стройно расставлена разная кухонная посуда; потом следуют: самовар, блистающий на почетном месте; стол почтенных лет, но всегда вымытый на загляденье, и около него скамья, вероятно для противоположности, более или менее серого цвета; рукомойник, семья ухватов и кое-какой домашний скарб довершают принадлежности кухни. Тут и постель кухарки, и имущество ее, заключающееся в небольшом сундуке; тут красуется и двухвершковое зеркальце, обклеенное бумагою, и рядом с ним налеплена какая-нибудь «греческая героиня Бобелина» или картинка с помадной банки; тут и лук растет на окне, а иногда судьба занесет и ерань; здесь и чайник с отбитым рыльцем, окруженный двумя-тремя чашками, в соседстве с какою-то зеленою стеклянною посудой, выглядывает с полки; здесь и жирный Васька посиживает на окне, греясь против солнышка или созерцательно рассматривая ближайшую природу, особенно стаи ворон, которых привлекает что-то лежащее на дворе, как раз против окна. Вот и сама обитательница этого приютного уголка. Что она делает? – «Стряпает, разумеется». Да, стряпает; но это слово не выражает всего круга ее многообразной деятельности, хотя он и ограничивается небольшим пространством – от кухни до погреба или до кладовой, из лавочки на рынок или с рынка в лавочку; хотя центр его все-таки ни больше, ни меньше, как кухня. Но ведь на кухарке лежит весь порядок дома; она незаметный, но крепкий столб, поддерживающий его благосостояние. Она виновата, зачем вздорожала говядина, а сливки оказались кислыми, зачем лавочник дал мало угольев или обчел на одну копейку; с нее спрашивается, почему горшок прожил не два века или как смела шаловливая кошка сделать неосторожный прыжок и разбить фаянсовую тарелку; ее требуют к ответу, отчего суп пересолен, а жаркое не дошло; на нее гневаются, что печь изводит много дров, а в комнатах сыро и холодно; ей выговаривают, величая «деревенщиною глупой», зачем она сказала правду, когда приказано было объявлять всем посетителям, что господ нет дома, а она в простоте сердца на вопрос одного гостя: дома ли барин? – радушно отвечала: «пожалуйте-с у себя, трубку изволят курить»…

Вот ранним утром спешно идет она на рынок с кульком под мышкой, с кувшином в руке. «Тетенька, умница, пожалуйте сюда!» – кричат ей лавочники, разносчики, молочники, а иной плут так еще и шапку снимет. Но она не поддается на учтивые приветствия, не верит божбам и правому слову продавцов, а торгуется донельзя, рассчитывая и выгадывая всякую копейку. Как внимательно рассматривает она доброту припасов, как заботливо считает по пальцам сдачу; скольких иногда убеждений стоит ей склонить несговорчивого продавца на уступку; сколько возов обойдет она, покупая, например, картофель, и то прицениваясь, то прислушиваясь к купле других, пока, наконец, решит свой выбор! А тут еще зелени разной требуется, корицы, перцу, кофею, сосисок; барин велел взять четверку жукова табаку: «у нас, – говорит, – в лавочке семь копеек лишних берут»; барыня наказывала забежать в аптеку за гофманскими каплями; а яблоки-то к пирожному совсем было из ума вон. Легко ли упомнить все – и грошовую, и рублевую покупку, легко ли, потому что у кухарки нет ни реестров, ни записок: одна голова обязана отвечать и за неграмотность, и за непонятливость. Неудивительно, стало быть, что, возвращаясь с рынка, она не раз пересмотрит сдачу или зайдет к знакомому лавочнику, с просьбою проверить итог ее расходов.

Вот она дома, отдала отчет, принимается за стряпню. Приказали борщ сварить и жаркое изготовить, а говядины всего пять фунтов на четверых. Как ее делить. Надо, чтоб все вышло хорошо – и борщ вкусен, и жаркое сочно, и чтоб всего было довольно, а то неравно навернется лишний человек, недостанет чего – тебя же обвинят; расчесть, скажут, ничего не умеешь. И в глубокой думе, изощряя свою опытность, мерекает она, на сколько частей резать небольшой кусок говядины, чтоб сделать оба кушанья в плепорцию. А тут Васька, мяуча и мурлыкая, ластится около ног, просит обычной своей подачки. Нельзя не дать и Ваське: брошен ему добрый кусок; съел, просит еще. На – и еще, не сыт Васька, не отходит от стола, а говядины убавилось чуть ли не на осьмушку фунта. Не дать жаль – кот-то славный такой, а дать… «Ну, вот тебе еще кусок, кстати жила попалась, да уж больше и не проси!» Опять – мяу! мяу! «Ах ты, обжора этакая!» И любимец получает справедливый толчок, после которого отправляется философствовать на окно.

Наконец кухарка устроилась совсем: печь затоплена, дрова разгорелись, горшки закипают – и дело кипит. Слава богу. Вдруг…

– Ульяна! а Ульяна! иди сюда скорее, – раздается звонкий голос хозяйки через отворенную дверь.

– Сейчас, сударыня. (Ах, чтоб тебе пусто было…)

– Да иди же скорее! Боже мой, какая ты неповоротливая!

– Нельзя же, сударыня, зря бросить дело.

– Ну, разговорилась! Вымой ручищи-то.

Это значит, что барыня изволит одеваться и нуждается в помощи своей единственной прислуги.

Во время застегиванья платья, для чего кухарка употребляет неимоверные усилия, барыня вступает с нею в «задушевный» (если угодно, интимный) разговор, выходящий из пределов кухни.

– Стало быть, Василий Григорьич был-таки на порядках?

– Уж так на порядках, сударыня, что всю посуду перебил. Жене говорит: «Жить с тобою не хочу, ступай вон!» До Ивана Петровича дело доходило.

– Ну, это у них всегда так бывает. Поссорятся да помирятся. А что свояченица его?

– Варвара Кузьминишна-то? С прибылью скоро будет, с прибылью, сударыня. Соскучилась, ждавши…

– Гм!..- и барыня предовольно улыбается.

– А правда, что Верочка Козлицына выходит замуж?

– Как же сударыня, я не облыжно докладываю вам. И образом благословили. Через неделю быть свадьбе.

В эту минуту платье у барыни начинает почему-то застегиваться туго.

– Жених-то, нечего сказать, молодчина собой, и достаток, говорят, есть. Кондитеров нанимал на сговор, музыка, танцы были, – продолжает кухарка свое донесение.

У барыни лопается крючок.

– Дай бог им совет да любовь: парочка славная! – радушно говорит кухарка.

– Какая ты неловкая, Ульяна! – сердито вскрикивает барыня, вдруг рванувшись из рук своей собеседницы и пожертвовав одним крючком своей досаде.

Но виновата, разумеется, не Ульяна, не ее неловкость, а известие, что Верочка Козлицына выходит замуж, делает хорошую партию, – партию, когда барыня знавала ее еще вот какой девчонкой и чуть не за уши драла!.. Барыня вовсе не злая женщина, и досада ее легко объясняется чувством, свойственным не одной тысяче порядочных людей: «как, дескать, распоряжается судьба: чем такой-то лучше меня, а на него сыплются все земные блага, экипаж один чего стоит, – а я изволь покатываться на извозчике!».

Кончено многосложное одеванье барыни, кухарка освобождена от должности горничной и опять суетится около печки, наверстывая потерянное время.

Спрашивается, откуда же, из какого богатого рудника почерпает кухарка современные новости, не помещаемые ни в одной газете и между тем благодаря языку облетающие известное пространство с быстротою телеграфа, – новости, которые составляют насущную потребность для нее, занимают соседей и служат приятным развлечением для хозяйки; откуда? Я не знаю – спросите у нее. Известно только, что население любого околотка по месту жительства кухарки все на счету у нее, и если она знает соседскую курицу, то как же не знать ей самого соседа, как не разведать, поправился ли Иван Григорьевич и ладно ли живет с мужем Аграфена Ивановна, и все такое прочее… Потом, когда сойдутся в лавке или встретятся на рынке Ульяна с Акул иной, да подойдет к ним еще Маланья, о чем же им и говорить, как не о хозяйских делах. «У наших вот то и то»… «А у моих вот какая напасть случилась»… И пойдут, и пойдут. «Голубушки, – скажет сторонний человек, вслушавшись в их любопытную беседу, – ведь это значит сор из избы выносить». – «Как выносить! – возразят говоруньи, – нешто мы сплетницы какие, разве мы славим по Москве? Так, к слову пришлось, дело соседское, а не что-нибудь этакое. Понимаете?»

Постараемся смекнуть…

Кончена стряпня, прибрана кухня, вымыта посуда, поспел борщ, и жаркое впору подавать на стол. Да господа что-то не рассудили обедать дома, в гости пошли. «Диковина, право, – говорит кухарка сама с собою, – нынче к себе бы гостей надо ждать, – давеча дрова стрекотали и Васька замывал вот с этой стороны, – я так и думала: быть гостям, ан нет. Поди ты, случай какой! Ну, да и то сказать: хлопот меньше. Хоть отдохну маленько».

И с этим намерением кухарка опускается на свою постель. Проходит несколько минут. Но что теперь за сон! Разве самоварчик поставить? Хорошо бы этак пропустить чашечку-другую, да воды нет, а в лавочку идти не хочется. Ну, так и быть… «Охо-хо, – кухарка зевает. – Грехи наши тяжкие. Все в суете да в маете, живешь не как человек, и лба некогда перекрестить». (Следует продолжительное молчанье, и думы о суете житейской сменяются мимолетными воспоминаниями о недавнем путешествии на рынок, о свежих новостях, слышанных в лавочке, и тому подобном.) Наконец это состояние полусна наскучивает кухарке, слышит она, что на дворе раздаются чьи- то голоса, с улицы доносятся крики разносчиков, стук экипажей, солнце весело глядит в окно кухни, на хозяйских часах пробило два: кухарка решается. «Что это взаправду я разлежалась, – говорит она, – не целый же день ходить такою неряхой. Хоть умоюсь да платье переменю: ведь нынче праздник».

Сказано, сделано. Мы не будем входить в подробности туалета кухарки и раскрывать тайны ее наряда. Довольно сказать, что, употребив на свою особу несколько ковшей воды, прибегнув к помощи чего-то, бережно спрятанного в двухвершковое зеркальце, кухарка изменяется совершенно. Точно сказочный Иванушка-дурачок, который, бывало, влезет в одно ухо Сивки-бурки-вещей каурки дурнем и неряхой и выйдет из другого молодец-молодцом, – так и кухарка, снарядившись, молодеет на десять лет, прибавляет себе красы столько, что и узнать ее нельзя. Та ли эта Акулина, которая давеча, раскрасневшись от жару, со следами хлопот около печки на лице и на руках, с засученными по локоть рукавами, в затасканном фартуке суетилась за стряпней? Та ли эта Акулина, которая, накинув на плечо старую кацавейку, бежала утром на рынок и потом, вовсе неграциозно склонившись на бок, несла из лавочки ведро воды и кулек с угольями? Нет, она переродилась, лицо ее побелело, на щеках появился румянец первого сорта, на голове кокетливо повязана шелковая косынка, из-под которой еще кокетливее выказываются косички волос, лоснящиеся, как стекло; новое ситцевое платье резко бросается в глаза яркостью цветов и пестротою узоров; на плечах, сверх платка, обнимающего шею, накинута удивительная красная или голубая шаль, такого ослепительного цвета, какой только может произвесть искусство Купавинских фабрикантов, шаль, которую и можно встретить единственно на кухарках; а что за башмаки у Акулины Ивановны: козловые, со скрипом, который слышен издалека, деланы на заказ, заплачены три четвертака и просторны до того, что надевай хоть три пары чулок, а в них еще найдется место для ножки какой-нибудь барышни, вскормленной на булочках и сливках… Такие башмаки и шьются только для одной Акулины Ивановны с подругами и составляют предмет тайной зависти для многих подмосковных «умниц», которые щеголяют в котах [род теплой обуви] с красною оторочкой и с медными подковками.

Кухарка охорашивается еще раз перед зеркальцем, приглаживает косички, берет в руки вчетверо сложенный белый миткалевый платок и стоит несколько минут, полная сознания собственных прелестей, любуясь ими, а еще больше ослепительным своим нарядом, и в маленьком раздумье, что ей теперь делать. Ведь она уж не просто кухарка, а подымай выше, не целый век возилась с горшками да с ухватами, а также видела добрых людей и от них не отстала; и летами еще не перестарок какой-нибудь: всего-то…

Но лета кухарки более или менее покрыты для зрителя мраком неизвестности, и наше дело сторона.

Вот принарядилась Акулина Ивановна и сама знает, что стала не хуже других, да все-таки чего-то недостает ей для полноты счастья. А чего бы именно? Полюбоваться ею некому, ласковое слово сказать, что вот, дескать, точно принцесса какая, Миликтриса Кирбитьевна, а не Акулина Ивановна… Сидишь в четырех стенах, и живой души нет кругом тебя. Одна- одинешенька. Ты да Васька только и живете в кухне; да что Васька – кошка, как есть кошка, и понятия никакого не имеет…

Но пока эти думы носились в воображении кухарки, ее любимец Васька, все время нежившийся на окне против солнышка, вспомнил ли он вследствие требований желудка, что в эту пору обыкновенно накрывают на стол, с которого ему всегда сходит подачка, или среди сонных грез какой-то тайный голос шепнул ему, что кухарка имеет не слишком выгодное мнение о его понятливости, – неизвестно по какой из этих двух причин, только Васька встал, живописно сгорбился, потянулся лапками, замурлыкал и сел, любопытно устремив глаза на разряженную свою хозяйку. Что он любовался ею, созерцал красную шаль и казистое платье, – это было видно из его взглядов и свидетельствовало о развитом в нем чувстве изящного. К сожалению, Акулине Ивановне некогда было обратить внимание на эту кошачью любезность и вознаградить за нее Ваську куском говядины или хотя погладить по голове. Недоумения ее кончились, она решилась поступить точно так же, как поступала всегда в подобных случаях: если нельзя идти со двора, то очень можно побывать на дворе; нельзя оставить дом, но выйти из кухни никто не мешает. Дело в том, что необходимо «людей посмотреть, себя показать».

И вот она на крыльце. Яркость ее наряда спорит с блеском лучей солнца; башмаки скрипят на славу; кончики головной косынки распущены необыкновенно ловко. Но на дворе нет никого. Верно, все обедают или отдыхают после обеда. Нет ни Маланьи, кухарки, что живет в верхнем этаже, у старика-француза, и умеет говорить по-немецкому; ни Прасковьи, которая няньчает детей у Петра Ивановича и за что-то каждый день ссорится со своей дородной барыней; не видать и Аксиньи, которая недавно сшила себе салоп; нет и повара Ивана, что нанимается у Чувашиных во флигеле и всякий раз обсчитывает своего барина, даром, что тот – сам пальца в рот не клади; и кучер Матвей, верно, завалился где-нибудь на сеннике… Нет никого! В другом доме хоть бы за ворота вышла, немножко развлекла бы тоску-скуку, а здесь нельзя: проезжая улица, скажут, что, мол, за вывеска такая стоит. Надо же и амбицию знать.

Скучно!.. Что ни думай, что ни делай – скучно. Нечем себя рассеять. Хоть бы орешками позабавиться, да орехов-то нет. Да и что орехи: ведь это на гулянье их очень приятно грызть, а одной-то и всласть не пойдет… Скучно… Да что же это такое? «С горя хлеба не лишиться, со печали жизни не решиться», и кухарка, усевшись на крыльце и приложив ладонь к щеке, вдруг затягивает:

Отлетает мой соколик Из очей моих из глаз…

Недолго, однако, тянется одиночество кухарки; в награду за песню и за перенесенную скуку судьба посылает ей кого- нибудь для компании. Обыкновенно прежде всех является кучер, питающий большое сочувствие к особе кухарки и преимущественно к ее заунывной песне, распеваемой самым пронзительным голосом.

Заснул он было сном богатырским, да мухи помешали сладкому отдыху, и далеко разносившийся голос песни окончательно решил спор между желанием потянуться еще полчасика и удовольствием покалякать с хорошим человеком. «Сон не уйдет, а тут приятство и все этакое может случиться: ишь ты, как закатывает Акулина», – основательно подумал кучер, задетый кухаркиною песнею за самую чувствительную струну своего сердца и любви к вокальной музыке. Надел он плисовое полукафтанье, набил крепчайшею махоркой трубку, закурил ее и медленными шагами отправился на призывный голос.

Кухарка продолжала заливаться все звончее; одиночество и скука довели ее до патетического одушевления…

– А, наше вам! С праздником, – молвил кучер, слегка приподнимая картуз.

– Также и вас. Садитесь на чем стоите, – отвечала Акулина Ивановна, захохотала своей остроте и потом продолжала петь:

Уж ты злодей, варвар ты, разбойник, Прострелил ты пистолетом грудь мою…

Кучер остался очень доволен и чувствительными словами песни, и наружностью кухарки. Песня хорошая, не мужицкая какая-нибудь, и сам он частенько поет ее тоненьким голоском, посиживая на козлах и дожидаясь господ. Акулина тоже баба славная: и с поведеньем, и с политикой. Собой… что ж, и собой ничего. Шаль-то какую надела – ахти мне! Да шаль-то что – шаль ничего, сама по себе; а ты, вот, приди к ней о празднике, как пироги пекут: ведь какую середку откромсает тебе: «На, – говорит Матвей, – продовольствуйся, у нас этого всегда остается», – да еще и чаем напоит. Известно, не то, чтоб не видали мы этого, а ласка, приятство, уважение – вот что дорого… Словом, кучер остался очень доволен и, пуская струйки зловонного дыма, собирался сказать какую-нибудь любезность.

Акулина Ивановна со своей стороны была очень тоже довольна и приходом Матвея, и его нарядом. Не могла она не заметить, что на нем красная александрийская рубашка с иголочки, плисовое полукафтанье без рукавов (для легкости) и новые сапоги с голенищами чуть не выше колен; серьга, продетая в левое ухо Матвея, и павлинье перо, торчавшее на картузе, тоже приятно останавливали ее внимание. Про наружность и говорить нечего: кучер, как следует быть кучеру. Не могла она притом не вспомнить, что Матвей очень хороший человек, не такой, как другие озорники бывают. Случится досуг, он и дров тебе принесет, и сапоги барину вычистит; ну и на счет всего прочего… Стало быть, и кухарка была очень довольна кучером, но сказать ему какую-нибудь любезность не была расположена, вполне понимая, по свойственной всему прекрасному полу тактике, что все выгоды разговора на ее стороне. И так, думая и ожидая любезничанья, она не переставала наполнять воздух раздирательными звуками своей песни.

Кучер между тем надумался, что следует сказать голосистой Акулине Ивановне.

– Ишь ты какие штуки откалываешь! Ах, чтоб тебе!..

И, сказав это, он шлепнул кухарку по плечу, что, по его мнению, означало очень большую любезность.

Кухарка не отвечала ничего, но довольно больно ударила своего кавалера по руке, вероятно полагая, что и это любезность с ее стороны. Кучер, по-видимому, был тоже этого мнения, потому что на лице его показалась самодовольно-радостная улыбка, и он располагался отпустить еще какую-нибудь «штучку».

Конечно, со стороны могли бы заметить, что подобные выходки неприличны, что с прекрасным полом следует обращаться совсем иначе, соблюдать учтивость, политику вести. Но что же на кучере и взыскивать! Лакеи, например, или другие должностные лица, занимающиеся службою в барских комнатах, они в этом отношении не могут подвергнуться ни малейшему упреку: и обхождение у них галантерейное, и комплименты всякие есть, и красноречия пропасть. Но ведь им и есть где заняться и наслушаться хороших речей, – они обращаются в сфере высшего света. Ну а круг кучерской деятельности известно какой…

– Ваших, знать, дома нет? – спросил кучер после нескольких минут молчания, в которые, по-видимому, ему не удалось придумать никакой любезности.

– Ушли в гости. А ваши?

– Дома. Да мне что: я свое дело справил, так мне сполагоря.

Кухарка перестает петь и грациозно обмахивает свое лицо миткалевым платком. Кучер молодцевато поправляет картуз, подпирает одной рукой в бок и значительным тоном произносит такие многозначительные слова:

– А что, Акулина Ивановна, разве хватить нам куражного? Как вы располагаетесь? Жара такая, что мочи нет.

– Чего это вы?

– Да так, по маленькой, по шкальчику. Я мигом слетаю.

– Благодарим покорно. Мы уже пообедали.

– Что ж за важность, что пообедали. Лишь бы во здравие пошло. Это не что-нибудь другое. Я сам, признаться, перехватил кусочек, да для кампанства завсегда приятно выпить. А одному что-то не куражно, петиту совсем нет.

– Нет, не хочется, в душу не пойдет.

– Ну, орешками позабавиться?

– Орехи ничего, это можно.

За такую, уже настоящую, несомненную любезность кухарка дарит щедрого кучера взглядом, описать который нет никакой возможности. Приносятся орехи, начинается щелканье, являются новые собеседники – и Маланья, и Прасковья, и все хорошие люди, кто только есть в доме, которые любят компанство. Заводится самый одушевленный разговор, пересыпается из пустого в порожнее, обсуживаются поступки хозяев, безапелляционно решается, кто добрый и кто нехороший человек, кому давно на тот свет пора, и кому дай бог много лет здравствовать… Все это любопытно и поучительно. Но вот, наконец, удостоивает беседу своим посещением и повар, тот самый, который ухитряется каждый день обсчитывать своего барина. Он одевается франтом, курит папироски, водит знакомство с княжескими поварами и прочею лакейскою знатью и сам знает себе цену.

– Банжур, гутморген, мамзель Лизет, – говорит он, обращаясь к смазливой горничной, прелести которой затронули франтовское сердце. – Салфет вашей милости, красота вашей чести.

– Мерси-с, – отвечает образованная горничная, улыбаясь не менее образованному своему поклоннику.

Он отпускает еще какую-нибудь любезность, в минуту становится душою общества, затмевает всех мужчин (если таковые имеются налицо) и приводит в восторг весь прекрасный пол, начиная от смазливой горничной до Акулины Ивановны включительно. Если обстоятельства благоприятны, заводится хоровод, и веселье тянется до той поры, пока служебные обязанности не позовут участников компании восвояси или пока не настанет ночь…

Акулина Ивановна ложится спать с самыми приятными ощущениями, и, вероятно, ей грезятся очень хорошие сновидения.

Еще довольнее судьбою, еще счастливее бывает она, когда отпросится у своих хозяев «со двора». Это случается не каждый месяц, потому что путешествие кухарки «со двора» редко продолжается менее дня. Во-первых, она идет (разумеется, разряженная впух) по какому-нибудь делу; потом ей надобно навестить двух или трех знакомок, куму, а иногда и кума; наконец, если день праздничный, необходимо побывать на гулянье (особенным предпочтением кухарки пользуются Марьина роща ^{71} и Новинское). У знакомок и у кумы кухарка напьется чайку и не откажется от чего-нибудь другого, более основательно действующего на сердце и на голову. На гулянье она покачается на качелях, распевая песни, погрызет орешков, посмотрит на добрых людей, на комедии и иногда сведет очень приятное знакомство. Домой вернется она поздненько, немножко навеселе, и в это время благоразумная хозяйка не должна делать ей никаких замечаний касательно продолжительного отсутствия или «растрепанных чувств» (выражение кухарки). Иначе эта последняя тут же потребует расчета или чересчур выйдет из пределов должного уважения к особе хозяйки.