v.1.0 — OCR, создание fb2, вычитка — (Elena)
Махмуд Теймур — один из талантливейших египетских писателей старшего поколения. Родился он в 1894 году в семье Ахмеда Теймура-паши — аристократа по происхождению, вдумчивого и тонкого филолога по призванию. Любимым занятием Ахмеда Теймура было рыться в старинных фолиантах, и он сумел влюбить в книги своих сыновей — Мухаммеда, ставшего впоследствии известным драматургом, и Махмуда, прославившегося как выдающийся новеллист. Однако сыновья Ахмеда Теймура-паши обязаны ему не только тем, что он раскрыл перед ними прелесть общения с книгой. Большой знаток арабского фольклора, Теймур-паша приучил их не чуждаться простых людей, вслушиваться в народную речь, заимствовать от мудрости и фантазии народа то цветистое «словесное тканье», которое будит в каждом впечатлительном, восприимчивом слушателе, а особенно в душе ребенка, способность к сопереживанию, к сотворчеству.
Известный советский арабист академик И. Ю. Крачковский в своей работе «Над арабскими рукописями» описывает разговор с мальчиком — чистильщиком сапог, происшедший близ имения Ахмеда Теймура-паши, неподалеку от Каира. Хочется привести этот разговор полностью, ибо он с очевидностью выявляет истоки творчества Теймуров:
«Мальчуган с деловым видом осведомился о цели моего приезда и, услыхав имя Теймура-паши, как-то оживился.
— Знаю, знаю, он круглый год тут живет, все книги читает, а книги у него такие, что и в самом Каире нет; к нему даже шейхи из аль-Азхара приезжают. И детей его знаю: настоящие феллахи!
— Как так? — с изумлением спросил я.
— Ну, еще бы! Только приедут летом, — теперь они в городе учатся, — сейчас прибегут к моему деду, а он сторожем при деревенском «фурне», — знаешь, печи, где феллахи со всей деревни хлеб пекут, — и, если никого нет, все его сказки просят рассказывать. А когда женщины соберутся, тесто печь принесут, песни слушают, им нравится. Тихонько сидят; все к ним, как к своим детям, привыкли, свежей лепешкой угостят. А когда вечером паши мальчишки на гумне в мяч играть соберутся, они опять прибегут, с ними вместе носятся, кричат. Настоящие феллахи! — с какой-то гордостью безапелляционно закончил он»[1].
Именно реалистическое описание жизни египетских феллахов сразу же выдвинуло молодого Махмуда Теймура в первые ряды арабской литературы.
В двадцатых годах в литературе Египта складывалась школа современной реалистической новеллы. Представители этой школы, в основном молодые люди, получившие образование во Франции и Англии, были хорошо знакомы с произведениями западноевропейских и русских писателей и охотно усваивали положительный опыт зарубежных литератур, однако в своем творчестве они стремились использовать и традиции классической арабской литературы. Им был чужд пуризм литераторов-архаистов, главным образом из среды мусульманского духовенства, призывавших вернуться к прошлому, отказаться от достижений современной культуры.
Некоторое воздействие на развитие новеллы в Египте оказали писатели, эмигрировавшие из Сирии и Ливана и обосновавшиеся в Северной и Южной Америке. В 1939 году Махмуд Теймур писал: «Американская» школа, которую создали наши сирийские и ливанские братья в эмиграции, распространила свое влияние на египетскую литературу… Эта школа вышла за рамки традиции… она черпала вдохновение на Западе. Она создала новый стиль… свежая кровь потекла по жилам нашей консервативной литературы, в нее проникла новая жизнь. Писатели этой школы часто обращались к жанру рассказа, тогда как раньше этот жанр почти отсутствовал в нашей литературе»[2].
Среди молодых египетских новеллистов двадцатых годов видное место занимал Мухаммед Теймур. Характерно, что одному из сборников своих новелл он дал название «Что глаза видят». Это стремление отразить в своем творчестве «египетскую жизнь и египетскую душу», а также «создать оригинальную египетскую литературу», героями которой были бы египтяне со всеми их национальными чертами, повлияло на формирование писательского облика Махмуда Теймура, который считал себя продолжателем дела своего старшего брата, очень рано умершего.
Махмуд Теймур еще в детстве познакомился с западной литературой, прежде всего с французской. В начальный период творчества он находился под воздействием Мопассана, но постепенно в его произведениях все больше и больше ощущается влияние Чехова. Судя по автобиографии, Теймур был знаком не только с рассказами Чехова, но и с творчеством других русских писателей. «Русская новелла, — писал он, — отличается правдивостью и простотой; она как бы «фрагмент» души автора и его наблюдений, которые он излагает без усилий или искусственности. Когда читаешь одну из таких новелл, в ней не видно надуманного содержания с введением и заключением, а выступает только простая страница жизни; но за этой кажущейся простотой открываются страницы настоящей человеческой трагедии. Мы уверены, что сила рассказа основана не на событиях, внешне возбуждающих или впечатляющих, и не на вульгарных страстях, которые пытается взволновать слабый писатель, чтобы скрыть за этим свою слабость; настоящая сила рассказа основана на его прямоте и правдивости, на его выражении в высокой художественной форме»[3]. Из этого отрывка совершенно ясно, в каком направлении происходило воздействие русской литературы на творчество писателя. Еще более определенно Теймур высказался в этом смысле в статье, опубликованной в журнале «Современный Восток»: «Когда я начал знакомиться с мировой литературой и отбирать для чтения лучшие ее произведения, я узнал великого Чехова. Я полюбил его рассказы, которые стали для меня источником знаний и вдохновения. Впоследствии я приобщился ко всей западной литературе, но, как и прежде, оставался верным своей любви к этому гениальному новеллисту, благодаря которому я полюбил также Толстого, Тургенева, Достоевского, Горького и других великих писателей России. До сего дня я отдаю предпочтение высоко гуманной русской литературе, а Чехову отвожу особое место среди мастеров новеллы…
Я чувствую всем сердцем, что какие-то духовные нити связывают меня с литературой и искусством русских. Долго размышляя о причине этого, я понял: секрет заключается в том, что между русской и восточной душой имеется много общего, я бы сказал даже, что они одинаковы, как близнецы, ибо между ними есть большое сходство в средствах выражения, в чувствах, в эмоциях…»[4]
В начале двадцатых годов, когда появились первые рассказы Махмуда Теймура, в литературе Египта господствовал очерк. Новеллы Мухаммеда Теймура, братьев Убейд и Лашина также во многом напоминали очерк: в них отсутствовал глубокий психологический анализ, идея часто выражалась в публицистических отступлениях. Массовый читатель еще не был подготовлен к восприятию художественных особенностей нового жанра, и чтений коротких рассказов, как заметил однажды Теймур, долгое время считалось «забавой на досуге», а сами новеллы — «чем-то вроде анекдотов». Поэтому Махмуд Теймур в предисловиях к первым сборникам своих рассказов стремился популяризировать жанр новеллы, помочь читателю разобраться в ее идейном содержании, разъяснить, что рассказ создается не только для развлечения, хотя элемент развлекательности должен присутствовать в каждом рассказе.
Еще в ранний период творчества Теймур призывал писателей правдиво отображать жизнь. Он считал, что «чем ближе рассказ к жизни, тем сильнее его влияние, так как фантазия, воображение не могут дать человеку столько, сколько дают ему события повседневной жизни. Поэтому новеллист должен всегда ориентироваться на жизнь, на этот глубокий источник, полный прекрасного и отвратительного, сладкого и горького, справедливого и жестокого… Он должен почерпнуть из этого источника нужное ему и создать картину, в которой читатели увидели бы самих себя и поняли бы скрытый смысл событий»[5].
В рассказах «Шейх Сейид слабоумный», «Комедия смерти», «Сабиха», «Наджия» и других писатель проявляет глубокий интерес к судьбам своих современников — египетских крестьян, представителей мелкой и средней буржуазии. Для творчества Теймура характерна гуманистическая направленность. Он с сочувствием показывает полную лишений жизнь феллахов, с негодованием разоблачает притворную добродетельность шейхов, беспринципность и взяточничество чиновников, жестокость, стяжательство, карьеризм. Отрицательное отношение Теймура к буржуазной цивилизации особенно ярко проявилось в его городских рассказах, описывающих жизнь чиновников, торговцев и «золотой молодежи».
Автор критикует пороки общества иногда зло, саркастически, как, например, в «Комедии смерти», где напоказ выставлено бездушие слуг из богатого дома, которые на глазах умирающего товарища делят его наследство. Но чаще всего Теймур повествует о жизни с чуть грустной иронией («Шейх Джума», «Путешественник»).
Критический взгляд Махмуда Теймура проникает во многие уголки жизни. Однако, обличая пороки и недостатки общества, писатель оставляет в тени причины, порождающие нужду и невежество одних, праздность и никчемность других. Жизненные коллизии изображаются Теймуром, как правило, в морально-этическом плане.
В чем же Теймур видит выход из застойной, безрадостной жизни? На этот вопрос в творчестве писателя мы не находим ответа. В первом своем произведении «Шейх Джума» Махмуд Теймур с большой симпатией нарисовал портрет старого феллаха. По замыслу Теймура, шейх Джума является как бы воплощением «бессмертного народного духа», который не приемлет наносную западную цивилизацию и видит истинное счастье в патриархальной жизни на лоне природы. Шейх Джума не аскет, он не отказывается от жизненных благ, это «человек с широкими мечтами и необъятными надеждами», но все его надежды связаны с возвращением к прошлому, к жизни, где нет, по его выражению, «запутанной науки и нездоровой философии». Теймур любит шейха Джуму за его жизнерадостность, доброту, чистосердечие и непосредственность. Однако делать отсюда вывод о том, что в шейхе Джуме воплощен идеал Теймура, нет оснований, его образ нарисован с легким налетом печали и юмора; автор как бы сожалеет, что подобных шейху Джуме становится все меньше и меньше, и в то же время сознает, что шейх Джума, при всех его достоинствах, не может быть героем эпохи, когда городская цивилизация все больше и больше влияет на сельскую жизнь…
В ранних произведениях отношение автора к изображаемым персонажам активно: он любит, сочувствует, скорбит, ненавидит. Теймур склонен иронизировать даже над положительными персонажами, хотя ирония эта не может скрыть симпатии писателя к своему герою. В дальнейшем отношение автора к изображаемому становится все менее активным.
«Эпоха национального возрождения», как называют в Египте двадцатые годы XX века, окончилась с приходом к власти в 1930 году реакционного кабинета Сидки-паши. Диктатура Сидки-паши знаменовала собой отход крупной египетской буржуазии от принципов национально-освободительной борьбы. Это вызвало растерянность среди интеллигенции, в творчестве буржуазных писателей появляется неверие в возможность дальнейшего прогрессивного развития, пессимизм; модным становится принесенный с Запада лозунг «искусство для искусства». Элементы символизма проникают и в произведения тех писателей, которые начинали свой творческий путь как реалисты.
Поддался веянию времени и Махмуд Теймур. В этот период он нередко пишет далекие от жизни аллегорические произведения, действие которых происходит в Древнем Египте («Это случилось в давние времена», «Во мраке ночи» и др.). Здесь, видимо, в какой-то мере сказалось влияние вафдистов — крупнейшей буржуазной партии Египта двадцатых — тридцатых годов, стремившейся «египтизировать» культуру, в частности, литературу. Сторонники принципа «египтизации» пытались связать культуру современного Египта не столько с классической арабской культурой, сколько с культурой Древнего Египта.
В период второй мировой войны и в послевоенные годы многие египетские писатели старшего поколения эволюционировали вправо. Объясняется это, в частности, тем, что они так или иначе были связаны с правящими классами и хотя не всегда одобряли мероприятия реакционного правительства, однако не видели сил, которые могли бы противостоять реакции. Отсюда — стремление уйти от действительности, укрыться в «башне из слоновой кости», замкнуться в мирке интимных переживаний. Декадентские теории становились все более модными в среде буржуазных литераторов. Сильному воздействию этих теорий подвергалось и творчество Махмуда Теймура.
Эстетические позиции Теймура в сороковые — пятидесятые годы выглядят противоречивыми. Персонажи некоторых его произведений утрачивают реальность, типичность, становятся безликими; поступки героев не всегда логически обоснованы, психологически раскрыты. Эклектичность взглядов Теймура нашла отражение и в одном из крупных произведений этого периода — романе «Сальва в порывах ветра».
В сороковые годы Махмуд Теймур пишет символические произведения: «Дочь сатаны» (1944), «Клеопатра на базаре Хан-Халили» (1946). Однако в период увлечения декадансом и символикой Теймур создавал и реалистические вещи. Таков «Трамвай номер 2» (1944) — волнующий рассказ о жизни тружеников, где писатель показал изнуренного тяжкой работой, ожесточившегося, но в сущности доброго человека, мастерски раскрыл душевный мир простых людей.
Образование Республики в Египте (1952 г.) оказало огромное влияние на мировоззрение и творчество Махмуда Теймура. В свете прогрессивных преобразований в египетском обществе художник пытается заново осмыслить задачи литературы. Он освобождается от многих идей, сковывавших его творчество в сороковые годы. Если в 1947 году он заявлял, что «социальные доктрины и реформистские тенденции не должны оказывать влияния на творчество писателя», так как писатель в этом случае теряет необходимую ему свободу мышления, то в речи на третьем съезде арабских литераторов в 1957 году Теймур призывает собратьев по перу осознать себя активными участниками национально-освободительного движения.
Уже в первые месяцы существования Республики Теймур пишет рассказ «Демонстрация», в 1955 году — повесть «Революционеры», а в конце пятидесятых годов — повесть «Синие фонари», в которой затрагивает проблемы национально-освободительного движения. Обращение Махмуда Теймура — писателя со сложной творческой биографией — к социальной тематике является фактом, свидетельствующим о постепенном отказе Теймура от принципа невмешательства в жизнь.
Махмуд Теймур, бесспорно, оказал влияние на формирование жанра новеллы во многих арабских странах. Он основал школу реалистической арабской новеллы; эта школа, несмотря на то что глава ее не всегда придерживался намеченного им самим пути, продолжает развиваться в направлении реализма, впитывая в себя могучую животворящую силу — молодое поколение писателей-демократов. Когда Теймур начинал свою творческую деятельность, «арабская новелла делала первые неуверенные шаги. Теймур лелеял ее, как ребенка, и воспитал здоровой и крепкой». Такими словами один из арабских критиков охарактеризовал выдающуюся роль Махмуда Теймура в развитии современной арабской литературы.
Перевод М. Анисимова
У нас на родине, в Египте, синие фонари были некогда символом угнетения, мрака, символом оккупации[6].
И если случается, что такой же синий мрак окутывает жизненный путь человека, то мысль его мечется, чувства не находят выхода…
Но однажды, — это было в оккупированном англичанами Египте, — сквозь синий свет затемненных уличных фонарей прорвались первые проблески зари Свободы. Значит, рано или поздно, если только человек несет в себе свет, он сможет одолеть окружающий мрак, и никакие беды, никакие печальные обстоятельства не остановят его…
Зло иногда порождает добро…
Порой прозрачный ручей вытекает из болота, тлеющие угли вспыхивают ярким пламенем.
Вот в чем секрет синих фонарей, если только у них есть какой-то секрет…
События, о которых пойдет речь, произошли летом 1916 года. Читатель, наверно, улыбнется: кому интересна такая давность!
Эти события и в самом деле происходили давно, более сорока лет тому назад. Но они так запечатлелись в моей памяти, что иногда мне кажется, будто все это было лишь вчера.
То, о чем вы узнаете из этой повести, оставило неизгладимый след в моем сердце…
Александрия… июль 1916 года.
Великая война, — я имею в виду первую мировую войну, — шла уже почти два года. И ни один человек не мог предсказать, когда она кончится, кто окажется в ней победителем, а кто — побежденным.
Тоска вселилась в сердца людей. К тому времени подводная война достигла своего апогея. Не проходило дня, чтобы газеты не сообщали о потопленных кораблях. Александрию до отказа забили люди, которым был отрезан путь на заграничные курорты Востока и Запада.
А тут еще на город-порт, как саранча, обрушились солдаты английской оккупационной армии. Они разнились и цветом кожи, и обличием, объединяли же их одинаковая военная форма да знамя, под которым они сражались. Мы встречали этих вояк на улицах по утрам и по вечерам. Они расталкивали прохожих, свысока поглядывали на всех, надменные, самодовольные. Опустошали магазины, бесцеремонно теснили египтян в кафе, ресторанах и клубах, всюду занимали лучшие места, предоставляя нам негодовать и возмущаться.
Мы испытывали тяжелый гнет, мы задыхались от унижения. Мандат, навязанный нам оккупационными властями, позорная зависимость от иностранной державы ярмом висели на нашей шее. Мы роптали, не скрывая своего возмущения. И хотя вокруг нас жизнь кипела, мы, граждане своей страны, чувствовали одиночество, уныние и опустошенность. У себя на родине мы оказались чужими! Хозяином был иноземный солдат. Пришельцы держались спокойно и уверенно. Нам же, коренным жителям, оставалось лишь подлаживаться к ним. Чтобы подняться выше по общественной лестнице, завоевать уважение, нужно было первым долгом одеваться по-европейски и, пересиливая себя, говорить на чужом языке.
Я и сегодня помню слова мальчишки, который иногда чистил нам ботинки, когда мы сидели в своей кофейне. Как-то он с горькой усмешкой сказал: «Мне бы хоть разок побыть «хавагой»[7], а там можно и помереть!»
Мы собирались обычно по вечерам в кофейне на Набережной Восточной гавани. Почти никому из нас не было и двадцати лет.
Усевшись, как обычно, за крайний столик на тротуаре, мы пускались в обсуждение последних новостей. Обмен мнениями проходил живо, но с оглядкой и вполголоса, к тому же, конспирации ради, собеседники старались выражаться иносказательно и весьма туманно.
Несмотря на преследования, мы пытались оказать хоть какое-то сопротивление оккупантам и настойчиво призывали соотечественников бойкотировать их. Нужно сказать, что нам изрядно мешали люди колеблющиеся и малодушные, а также торговцы и все те, кого бойкот отнюдь не устраивал, так как немедленно сказался бы на содержимом их кошельков. Однако это нас не останавливало. Мы считали, что исполняем патриотический долг; нас не смущало то, что на первый взгляд большой пользы наша деятельность не приносила.
Своим предводителем мы избрали аль-Итра, который был самым старшим среди нас, и беспрекословно ему подчинялись. Он принадлежал к консервативной, весьма религиозной семье, был женат, имел детей и любил пофилософствовать. Говорил он хорошо, пересыпая речь стихами и образными сравнениями.
Все мы восхищались его красноречием и ценили его энтузиазм, однако, когда он пускался в нравоучения, невольно переставали его слушать и погружались в свои мысли, устремив взгляд на море. Вокруг нас царил полумрак. Набережную освещало лишь несколько синих фонарей, которые, как щит, заслоняли нас от вражеских подводных лодок и прочих опасностей, грозивших с моря.
При свете этих затемненных фонарей мы и наслаждались вечерним покоем и влажным дыханием моря, расположившись за столиком в облюбованной нами кофейне. Сквозь зевоту внимали мы поучениям нашего друга аль-Итра: «Будьте благочестивы и набожны! Вера дает опору в жизни. Храните ее и просите Аллаха указать вам правильный путь». Здесь он приводил слова поэта:
И еще:
Бейт[8] следовал за бейтом, а нами овладевала тоска — вывести нас из уныния, вернуть к жизни могла теперь лишь «она». Да, только «она»!.
Она возникала перед кофейней в синем полумраке, окутанная таинственностью, очарованием и соблазном. При ее появлении все взоры обращались к ней, и даже наш блестящий оратор умолкал.
Черная мулаа[9] подчеркивала стройность ее девической фигуры. Высокие каблучки сообщали походке особую грациозность.
В то время редко можно было встретить египтянку, расставшуюся с покрывалом, поэтому в каждой женщине, отважившейся на подобный шаг, нам чудилась какая-то особая пленительность.
Она шла, гордо подняв голову, не оборачиваясь, спокойно и уверенно, как идет газель по лесной чаще.
Лицо ее было прелестно. Она никого не удостаивала улыбки и только изредка тихонько улыбалась сама себе.
Она была женщиной легкого поведения, «ночной птичкой». И если по ее виду нельзя было этого сказать, то лишь потому, что держалась она весьма скромно и не выставляла свою красоту напоказ.
Мы провожали ее глазами, и еще долго после того, как она исчезала во мраке, пребывали в сладостном полузабытьи.
Очнувшись, мы снова слышали голос аль-Итра, говорившего, впрочем, без большой уверенности:
— С этим непотребством надо бороться — бороться в первую очередь, прежде чем с англичанами! Необходимо очистить страну от скверны!
Но мы пропускали его слова мимо ушей. Взоры наши были обращены к морю, и перед нами продолжал витать образ девушки в мулаа.
Она исчезала так же внезапно, как и появлялась, да и видели мы ее далеко не каждый день. Сидя с приятелями, я постоянно с нетерпением ждал ее и, если она не показывалась в обычное время, впадал в уныние и тревогу.
В тот вечер мои друзья опаздывали, и я сидел в кофейне один. Некоторое время я наблюдал за прохожими и, еще издалека увидев ее силуэт в синем свете фонарей, стал следить за ее приближением.
Мне казалось, что на меня повеяло ветерком, напоенным ароматами дивных цветов. Она пристально посмотрела на меня загадочными, томными глазами и приветливо улыбнулась. В следующее мгновение мрак поглотил ее, и сколько я ни напрягал зрение, разглядеть ее в ночной тьме не мог.
И вдруг будто какая-то сила толкнула меня. Подгоняемый страстью, я последовал за ней… Догнал… Видимо, она услышала, что я иду по пятам, но не обернулась и невозмутимо продолжала свой путь. Я шагал рядом, вдыхая аромат ее духов.
От смущения я лишился дара речи, чувствовал себя глупым мальчишкой и ненавидел себя за это.
Вдруг она тихо спросила:
— Где твои друзья?
— Задержались что-то.
— А ты не боишься, что они тебя засмеют?
— Нет.
— И хочешь пойти со мной?
— Если позволишь.
— Что ж, пойдем!
И она взяла меня за руку. От ее прикосновения у меня по телу побежала дрожь.
Мы свернули в какой-то глухой переулок. В непроглядной тьме угадывались фигуры одиноких прохожих, неслышно, словно тени, бредущих куда-то. Из окон одного из домов доносились хмельные голоса и бравурная музыка.
Мы направились к этому дому, но у двери столкнулись с английским офицером, который, как призрак, возник перед нами из темноты.
Он радостно приветствовал мою спутницу. Она поспешно отпустила мою руку и заговорила с ним по-английски. На губах ее играла нежная улыбка, голос звучал ласково.
— Прошу извинить, но сегодня я занята… — торопливо бросила она мне, взяла офицера под руку и исчезла с ним в дверях.
Я остолбенел от гнева. Что делать? Надо было вломиться в дом и вырвать ее из объятий этого нахала. Однако я не двигался с места…
Плюнув в сердцах и призывая страшные кары на головы английских офицеров, я направился к морю. Переулок отверг меня.
Я шел, бормоча проклятия. Подумать только, какую глупость я чуть было не совершил! Нет, ноги моей больше здесь не будет! Влажный морской ветер обвевал мое пылающее лицо, и я шагал ему навстречу вдоль набережной, не разбирая дороги, сам не зная, куда иду…
В конце концов я оказался в кофейне, где за столиком, как всегда, собрался наш кружок. Заняв место, я поспешил принять участие в общей беседе. Говорил я очень пылко, с энтузиазмом и, мстя за испытанное унижение, отчаянно поносил англичан. Я даже уговаривал друзей перейти от слов к делу.
В этот вечер я был так красноречив, что совершенно затмил нашего присяжного оратора аль-Итра.
Шли дни. Меня одолевали противоречивые чувства: я так жаждал увидеть девушку в мулаа и в то же время решил вырвать ее из сердца, вычеркнуть из памяти! За все время я ни разу не встретился с друзьями, как мне ни хотелось с ними посидеть и поговорить! Наконец я не выдержал и снова присоединился к ним, придумав что-то в оправдание своего отсутствия.
Как и прежде, темой нашего разговора были действия германских подводных лодок против союзных флотов. Все мы желали победы Германии над Великобританией и ее союзникам.
Однако аль-Итр рассуждал иначе:
— Поймите, друзья, поражение англичан ничего не изменит. Уйдут англичане, им на смену тотчас же явятся солдаты императора Вильгельма. Немцы не постесняются прибрать к рукам бывшие владения поверженного врага, и нами по-прежнему будут помыкать иноземцы…
Рафат мрачно посмотрел на него:
— Выходит, нашей стране всегда суждено оставаться под чьим-то сапогом? Но ведь это ужасно!
— Невыносимо… — проскрипел Мамун. — Я готов стать гражданином какой угодно другой страны, более достойной и уважаемой…
— И тебе не стыдно так говорить? — обрушился на него аль-Итр.
Мамун вспыхнул:
— Я хочу идти по жизни с высоко поднятой головой. Хочу, чтобы меня уважали, а нет, так поищу себе другую родину!
Голос аль-Итра задрожал от волнения:
— Ты, очевидно, забыл слова Мустафы Камиля[10]: «Если бы я не был египтянином, то хотел бы стать им!»
— Не понимаю я этой философии, — закричал Мамун. — И вообще я по горло сыт пустой болтовней!
Тогда заговорил я, пристально всматриваясь в глубь улицы, сверля взглядом окутавший ее синеватый мрак:
— Что бы там ни было, а поражение англичан в этой войне мы могли бы рассматривать как нашу победу, как первый шаг к освобождению.
— Хуже, чем сейчас, нам вряд ли может быть. Поэтому любая перемена явится для нас благом, — сказал Мамун, глядя куда-то в пространство.
И тут я увидел стройную фигурку в черной мулаа, едва различимую в ночном мраке. Сердце мое бешено забилось. Все мы притихли и, не отводя глаз, следили, как она легкой скользящей походкой идет мимо.
Она встретилась со мной взглядом, и я понял, что улыбка, игравшая на ее губах, предназначается мне одному. И лишь когда она исчезла, до моего сознания дошли слова аль-Итра:
— Вы вот считаете нашими врагами иностранцев. А среди соотечественников врагов не видите. А ведь сколько вреда приносит всякая нечисть, преспокойно живущая среди нас.
При этом он уставился на меня, словно давая понять, что мои чувства к девушке в мулаа для него не секрет:
— Что ты скажешь на это, господин Фахим?
В задумчивости я ответил:
— Ты прав, господин аль-Итр.
— То есть как прав? Что ты хочешь сказать?
Я устало пробормотал:
— То, что сказал…
— Ты это искренне?
— Вполне, — ответил я, зевая.
Два дня я воздерживался от посещения кофейни.
На третий день вечером, сам не знаю как, я оказался у того дома в подозрительном, темном переулке. Это произошло помимо моей волн. Словно какая-то неведомая сила привела меня туда.
Снова я слышал хмельные голоса и бравурную музыку. Снова видел человеческие тени, которые крадучись пробирались по переулку…
Я ждал. И вдруг прямо передо мной возникла фигурка в дорогой мулаа. Она!
Девушка молча взяла меня за руку и ввела в дом. Безмолвно я следовал за ней.
Мы поднимались по лестнице. Пьяные голоса и музыка звучали все громче, все отчетливее. Она крепче сжала мою руку, нежно привлекая к себе. Мы шли, тесно прижавшись друг к другу, охваченные страстью.
Вот и последний, третий этаж. Она открыла дверь ключом, провела меня через прихожую… Я шел как во сне; мне казалось, что все это грезится…
Мы очутились в уютной, чистой комнате. Было тихо. Музыка едва сюда долетала. Комната была погружена в синий полумрак: окна ее выходили на набережную и, включив яркий свет, можно было нарваться на серьезные неприятности.
Красавица сбросила с себя мулаа и осталась в каком-то воздушном одеянии; грудь и плечи ее были обнажены. Она весело улыбнулась:
— Вот и моя квартира. Нравится?
— Очень! Но еще больше мне нравится хозяйка.
Она рассмеялась. Затем, легко ступая, приблизилась ко мне и посмотрела мне в глаза. Мы молчали.
О, эти глаза! Изумительные глаза!
Они отнюдь не были черными, большими, бархатными, которые так любят воспевать поэты. Ее глаза были узкими и миндалевидными, и я затруднился бы назвать их цвет… И все же они были необычайно хороши. В них светилась усталая нежность, томность, они пьянили и завораживали.
Я не мог оторвать взгляда от них, я пил их прелесть и чувствовал, что схожу с ума от любви и желания.
Обняв девушку, я с жадностью прильнул к ее губам…
Я стал избегать встреч с друзьями, с каждым днем мне все труднее было с ними разговаривать. Я совсем потерял голову от любви, жил воспоминаниями о встречах и все чаще и чаще посещал девушку.
Однако посещения эти стоили недешево, а мое финансовое положение в то время было весьма плачевным. Я работал как каторжник, ограничивая себя в самом необходимом, и всеми правдами и неправдами добывал деньги. Но, переступив порог ее жилища, забывал о всех своих невзгодах. Там меня ждало блаженство.
Ее звали Наваим. Она была самолюбива. Грубоватая развязность и жадность — отличительные черты профессиональных проституток — не были свойственны ей, и это навело меня на мысль, что она из хорошей семьи.
Я никогда не сталкивался у нее с египтянами. Ее гостями были исключительно английские офицеры. Не скрою, встречи с ними причиняли мне жгучую боль. Но что я мог поделать? Только смотреть на них с ненавистью, больше ничего.
Спустя какое-то время я решил рассказать обо всем аль-Итру. Я надеялся, что он посоветует мне, как быть дальше, но он лишь посмеялся над моей любовью. Мало того, рассказал о ней всем членам нашего кружка. Я стал объектом злых насмешек, нередко вгонявших меня в краску. Как мог, я отшучивался и старался перевести разговор на другую тему.
Как-то вечером, когда я встал и, извинившись перед остальными, собрался уйти, аль-Итр тоже поднялся и последовал за мной. На улице он взял меня под руку.
Некоторое время мы шли молча. Затем он шутливо спросил:
— Куда держишь путь, о Фахим?
— Домой, о брат мой, — в тон ему ответил я.
— А ведь это неправда. Ты идешь к ней…
Я засмеялся:
— Ну и что же?
Он вдруг стал серьезен и важно изрек:
— Путь, на который ты вступил, чреват опасностями…
— Опасностями чревата вся жизнь наша, — все так же в тон ему ответил я, — а потому не стоит много о них думать и опасаться их. Лучше быть смелым и, пока молод, наслаждаться жизнью.
— То, что ты понимаешь под наслаждением, — на деле великий грех.
— Я не считаю грехом то, что дает мне счастье. — Схватив его руку, я крепко стиснул ее: — Ко мне пришла любовь, аль-Итр, настоящая любовь, великая любовь!
— Это нечистая любовь, Фахим! Берегись!
— Полно, аль-Итр! Брось меня запугивать!
— Я искренне хочу тебя предостеречь, клянусь Аллахом!
— Хватит с меня этих искренних предостережений.
— У меня не укладывается в голове, как ты, приличный молодой человек, член нашего кружка, мог вступить в связь с девицей, которая продает себя англичанам и живет на их подачки. Где твой патриотизм?
Я деланно рассмеялся:
— Значит, в принципе ты ничего не имеешь против связи с проституткой, лишь бы она не путалась с англичанами?
— Я презираю людей, которые пресмыкаются перед врагом. Мы должны бойкотировать не только англичан, но и тех, кто им угождает.
— Знаешь что? Оставь меня в покое.
Мы пошли дальше, не разговаривая. Но мне вдруг стало как-то не по себе. Я едва передвигал внезапно отяжелевшие ноги.
Наконец я остановился:
— Спокойной ночи, аль-Итр!
— Ты куда?
— Это мое дело.
— Ну, что ж, твое так твое! Я все же буду молить Аллаха, чтобы он тебя не оставил.
В расстроенных чувствах я сидел дома, запершись, и проклинал себя и красавицу Наваим.
Мысль о том, что она продается англичанам, начала тревожить меня задолго до разговора с аль-Итром. Продаваться врагам!.. Этого я не мог ей простить.
Но тут же я спрашивал себя: «А может быть, дело вовсе не в том, что они — англичане? Может, я негодую просто потому, что вынужден делить ее любовь с другими?..»
Несколько дней я не выходил из дому, ведя упорную борьбу с самим собой. И наконец принял решение: «Пойду к ней и поговорю по душам. Надо убедить ее раз и навсегда покончить с этим позорным занятием».
Твердо решив спасти падшую, я направился к ней. Но, едва увидев ее, тут же лишился дара речи и не смог вымолвить ни слова.
Она встретила меня с такой радостью, что все тщательно придуманные доводы и наставления мигом испарились у меня из головы. Ее глаза и теплота рук завораживали, лишали остатков воли.
Взявшись за руки, мы сели на софу.
— Я все думаю, — сказала она, — как это случилось, что я тебя полюбила еще до нашего знакомства? Ведь я видела тебя только при свете синих фонарей.
— Для меня это тоже загадка, — ответил я, не сводя с нее глаз, — я и сам полюбил тебя при свете этих же фонарей.
— Как странно, — шептала она, — любовь зарождается и крепнет во мраке, когда даже отчетливо не видишь любимого.
— Существуют невидимые силы, которые толкают мужчину и женщину друг к другу.
На ее лице появилось выражение любопытства:
— Какие силы?
Не задумываясь, я бухнул:
— Ну, например, внутренний магнетизм…
Глаза ее сделались большими от удивления:
— Что это еще за внутренний магнетизм?
Стремясь блеснуть эрудицией, я пустился в многословные объяснения:
— Внутренний магнетизм — особое и очень важное свойство человеческой души. Это способность передавать свои мысли на расстоянии. До сих пор это свойство мало изучено и его трудно объяснить. Видимо, оно и пробудило в нас с тобой влечение еще до того, как мы как следует разглядели друг друга. Мы почувствовали взаимную симпатию и интерес, и постепенно эти чувства перешли в страстную любовь.
Она наивно спросила:
— Значит, правду говорят, что любовь слепа?
— Слепым может быть глаз, но не разум.
Она задумалась, затем сжала мою руку:
— Как много ты знаешь! С тобой так интересно. Я столькому у тебя учусь. Как бы мне хотелось говорить с тобой обо всем, обо всем. Я все больше тобой восхищаюсь.
Наши губы слились в долгом страстном поцелуе.
Придя однажды вечером к Наваим, я столкнулся в дверях с английским офицером. Мы смерили друг друга взглядом, полным высокомерия и сознания собственного достоинства.
Я постучал. Увидев мое мрачное лицо, Наваим воскликнула:
— О, боже! Что случилось? Тебя кто-нибудь обидел?
— Мне тяжело встречать у тебя англичан. Я с трудом сдерживаюсь.
Взяв меня за подбородок, она спросила с задорной улыбкой:
— Но почему?
— Потому что я их ненавижу!
— И хочешь, чтобы и я их ненавидела?
— Вот именно!
Она отвела глаза:
— Они очень милы со мною, я от них вижу только хорошее.
Глаза мои сверкнули гневом:
— Неужели у тебя нет никаких чувств к своей стране? Где твой патриотизм?
Она помолчала, играя бантиком на платье:
— Патриотизм, мой друг, не даст мне хлеба.
— Значит, ты предпочитаешь зарабатывать хлеб, предавая родину?
Переходя в наступление, она бросила мне в лицо:
— Если считать предателем каждого, кто имеет дело с англичанами, придется навесить этот ярлык очень многим, и в первую очередь нашим правителям!
— Все, кто якшается с англичанами, — предатели, если даже они принадлежат к господам правителям!
Она зло рассмеялась:
— Слава богу, хоть не я одна предаю, как ты говоришь, родину. Всех, пожалуй, трудно будет перевешать.
Я возмущенно воскликнул:
— Повешения заслуживает каждый предатель! Много их или мало — не важно. Родина не простит тех, кто ее предает.
Она приблизилась ко мне, взяла за руку и нежно проворковала:
— Разве моя страна может причинить мне какое-нибудь зло?
Стараясь сохранить суровое выражение лица, я сказал:
— Да, может… очень даже может!
— Раз так… зачем тянуть? Вот мое горло. Задуши, и дело с концом.
Она взяла мою руку и поднесла к своей шее. Я отдернул руку:
— Пусти, пусти, глупая!
Но она придвинулась еще ближе и сказала с обворожительной улыбкой:
— Ничего ты со мной не сделаешь — не сможешь.
И, прижавшись пылающей щекой к моей щеке, прошептала страстно:
— Ты любишь меня, и я люблю тебя. Что нам до политики? Оставим ее политикам. А нас ждет любовь!
Она обняла меня и стала покрывать мое лицо поцелуями.
Мы уютно устроились с ней рядышком на софе, в углу комнаты. Устало положив голову мне на плечо, она сказала с болью в голосе:
— Как бы мне хотелось пожить со своей семьей спокойно и безбедно.
Я удивленно на нее посмотрел:
— С твоей семьей?!
— А ты думаешь, что я без роду, без племени? Что у меня нет семьи? Родители-то у меня должны быть.
— Какая же у тебя семья?
— Моя семья — это… старик отец.
— Отец?!
— Да, он болен и нуждается в моей помощи.
Жалость пронзила мое сердце, я погладил Наваим по руке:
— А не могла бы ты зарабатывать на жизнь как-нибудь иначе?
По-прежнему держа голову у меня на плече, она ответила:
— Я начала самостоятельную жизнь честным трудом. Но постепенно меня сделали такой, какой ты меня видишь. Это все вы — мужчины! Вы портите нас, толкаете на путь греха! Это вы подводите нас к краю бездны.
— Но не все же мужчины таковы, — пробормотал я.
— Все вы одинаковы!.. — задумчиво сказала она. — Я не встречала ни одного, который хотел бы помочь, ничего не требуя взамен… Каждый домогался одного и того же!..
— Ты не права. Есть один человек, который искренне хочет тебе помочь.
Наваим подняла голову:
— Как же ты думаешь мне помочь?
— Подыщу тебе достойное занятие.
Она усмехнулась:
— Достойное занятие не даст мне и моей семье того, в чем мы нуждаемся.
— Зато вы будете жить как честные, порядочные люди.
Она пристально посмотрела на меня:
— Чем бы я ни занялась, мужчины все равно будут преследовать меня и постараются столкнуть на прежнюю дорожку.
— Ты можешь выйти замуж.
— А кто захочет на мне жениться? Вот ты, например, согласишься взять в жены такую, как я? Ну-ка ответь мне, да только откровенно!
— Не вижу в этом ничего невозможного, — ответил я не совсем уверенно.
— Мне нужен муж, который тратил бы на меня деньги, не скупясь. Я привыкла жить в довольстве, ни в чем себе не отказывая. И знаю только один способ обеспечить такую жизнь.
Помолчав немного, она продолжала:
— Допустим, мы поженимся. Но разве ты в состоянии дать мне жизнь, к какой я привыкла?
— Я всего лишь студент. Доходы мои весьма скромны, однако обещаю приложить все старания, чтобы…
Она прервала меня:
— Хватит об этом! Пусть судьба сама решает, как ей с нами поступить…
На лице ее появилось горькое, страдальческое выражение, и она тяжело вздохнула.
— Я смогу дать тебе все, что ты хочешь!.. — взволнованно сказал я. — Тебе достаточно только сказать… Я готов на все: на воровство, даже на убийство, лишь бы ты имела все, что тебе нужно.
Обвив мою шею руками, она стала осыпать меня горячими поцелуями:
— Мой дорогой… Я не допущу, чтобы из любви ко мне ты стал вором или убийцей. Никогда не толкну тебя на преступление ради удовлетворения своих прихотей. Нет… Нет… Если бы ты знал, как ты мне дорог! Прошу тебя — живи для меня, будь здоров и невредим. Мы будем по-прежнему любить друг друга, и да не разлучит нас злая судьба!
Она смотрела на меня с нежностью:
— Как чудесны часы, которые мы проводим вдвоем. Не надо ничего менять, пусть все остается как есть. Я люблю тебя, Фахим… Ты веришь, что я тебя люблю? Сейчас ты в этом убедишься! В доказательство своей любви я больше не буду брать с тебя платы за посещения. Ты будешь моим возлюбленным. Слышишь? Отныне ты мой возлюбленный.
Смущенный и растерянный, я переспросил:
— Возлюбленный?
— Да. Я дам тебе ключ от этой квартиры. Ты сможешь приходить, когда захочешь, и проводить со мной время, ни за что не платя. Правда, тебе придется приносить кое-какие подарки вроде кофе, сахара, мыла. Мне это совсем не нужно, но так положено. Ты также должен покупать продукты и передавать их мне открыто, чтобы видели люди и прежде всего владелица дома. И плату за квартиру вручать ей будешь ты, хотя деньги на это буду давать тебе я. Надо делать вид, что платишь ты, что ты — хозяин.
Она подбежала к шкафу, открыла его и достала деньги. Затем вернулась ко мне и сунула мне в руку несколько бумажек.
— Сейчас как раз начало месяца. Иди, расплатись с хозяйкой. Она живет на первом этаже. С сегодняшнего дня ты мой возлюбленный. Согласен?
Я стоял с деньгами в руке и в замешательстве смотрел на них.
— Все, что я попрошу от тебя взамен, это — помнить часы, отведенные для моих гостей.
Меня затрясло, как в лихорадке. Я гневно спросил:
— Для каких это гостей? Для англичан?!
— Естественно.
— Конечно, что может быть естественней!
Она через силу засмеялась.
— Ну, пожалуйста, согласись! — просительным тоном сказала она, пытаясь умерить мое возмущение. — Клянусь тебе нашей любовью — мы будем счастливы и ничто не омрачит нашу совместную жизнь!
Деньги жгли мою руку, и я швырнул их ей.
— Спасибо за милость! Но оставь при себе свои нежные чувства!
Я кинулся вон из комнаты и с силой хлопнул дверью. Выбежав на набережную, жадно вдохнул влажный морской воздух.
— За что мне подобное унижение? Долго ли я буду его терпеть? Ведь это же позор! Довольно! Пора положить конец этой отвратительной игре.
Я брел по набережной, тяжело вздыхая, охваченный невеселыми мыслями. Свежий морской ветерок обдувал мое разгоряченное лицо, успокаивая нервы. Постепенно мне удалось взять себя в руки, и, дав себе клятву не переступать больше порога ее дома, я направился в кафе к своим приятелям. Там я стал рассказывать последние анекдоты, громко хохотал, чем привел их в немалое изумление…
Однако, вернувшись домой, я повалился на диван и горько заплакал…
Шли дни… Исполняя свою клятву, я, казалось, уже начал забывать дорогу к Наваим.
О том, что произошло, я рассказал в общих чертах аль-Итру и заверил его, что больше ноги моей не будет у нее в доме. Аль-Итр пожал мне руку и объявил, что мой патриотизм, мое благоразумие и добропорядочность достойны подражания.
Тогда я попросил его подыскать другое место для наших бесед: в кофейне на набережной я постоянно рисковал встретиться со своим «прошлым».
Аль-Итр обещал исполнить мою просьбу. К его мнению в кружке прислушивались, и он без особого труда убедил остальных перебраться из привычной уютной кофейни в небольшой клуб на площади аль-Маншия. Облюбовав себе уголок в одной из гостиных, мы снова принялись строить планы о том, как будем бойкотировать англичан.
Аль-Итр по-прежнему давал нам мудрые, расцвеченные поговорками и стихами советы, и мы по-прежнему слушали его, нетерпеливо поглядывая в окно, в тщетной надежде увидеть волшебный призрак, который возникал когда-то перед нами в синем полумраке. Но улица была пуста, и это угнетало нас, нагоняло тоску.
Наконец Рафат не выдержал:
— Чего ради мы торчим в этой дыре? Вернемся-ка лучше в кофейню, на набережную! Там хоть воздухом морским можно подышать.
Все взоры обратились ко мне. С деланным спокойствием я сказал:
— Возвращайтесь хоть сейчас. Не возражаю. Но я туда никогда не вернусь.
— На себя не надеешься? Боишься снова попасть в плен к этой красотке? Конечно, боишься! Эх ты — храбрец!
Запинаясь, я проговорил:
— Всякая грязь вызывает у меня отвращение.
— Не нахожу ничего предосудительного в том, что человек хочет оградить себя от соблазна, — заметил аль-Итр. — Я поддерживаю тебя, Фахим. Надеюсь, и остальные поддержат.
Его вмешательство подействовало, и клуб в аль-Маншия остался местом наших вечерних встреч.
И как же мне пришлось потом об этом пожалеть!
С каждым днем я все больше тосковал по околдовавшей меня красавице и грезил о встрече с ней.
И вот однажды, когда я брел по площади аль-Маншия, разглядывая от нечего делать витрины магазинов, мне показалось, что я ее вижу. Я замер на месте, напряженно всматриваясь. Сомнений не было — впереди шла Наваим.
Держа за руку мальчика лет восьми, она направлялась в фешенебельный магазин готового платья.
Сердце мое отчаянно билось. Весьма удивленный ее скромным видом, я пошел за ней следом, стараясь остаться незамеченным. Ни помады, ни украшений, ни всегдашней черной мулаа, так выгодно подчеркивавшей ее прелестную фигуру. Она была одета по-европейски, и ее можно было принять за итальянку — добродетельную супругу и мать.
Я наблюдал за ней издали. Все ее внимание было поглощено мальчиком: она о чем-то разговаривала с ним и ласково улыбалась его ответам. Они зашли в отдел детского платья, и там она купила ему костюмчик, показавшийся мне удивительно красивым и стоивший, очевидно, немало.
Со свертком в руках она вышла на улицу, подозвала извозчика и села с мальчиком в пролетку.
Не мешкая ни минуты, я тоже кликнул извозчика и приказал ему следовать за нею.
Мы поехали в сторону Каирского вокзала. Выехав на привокзальную площадь, она остановила извозчика перед внушительным на вид угловым домом. Получив деньги, извозчик уехал.
У дверей дома стоял смуглый парнишка. Увидев приехавших, он подбежал к ним, поздоровался, взял у Наваим сверток и понес его в левой руке, правой завладел мальчик, о чем-то оживленно ему рассказывавший.
Я топтался на месте, не зная, что предпринять. Через несколько минут смуглый парнишка вышел и уселся на пороге.
Я подошел и вежливо, заискивающе даже, поздоровался с ним. Между нами завязался дружеский разговор, чему немало способствовал щедрый бакшиш, который я не замедлил ему вручить.
Скоро я узнал, что разговариваю с сыном бавваба[11], что дом их трехэтажный и квартир в нем шесть. Ту красивую даму зовут Бахийя, живет она на втором этаже, в квартире налево. Вместе с ней живет ее отец, а мальчик, которого я видел с нею, — ее сын.
Я решил, что узнал достаточно, и расстался с парнишкой, чтобы не вызвать у него подозрений. Пройдя квартал до конца, я уже собирался повернуть назад, как вдруг в дверях маленькой лавчонки заметил знакомого. Совсем недавно он торговал сигаретами и сладостями неподалеку от моего дома, и я был его частым покупателем. Мы поздоровались, и он весьма радушно пригласил меня войти, предложил сесть и сам, болтая, уселся рядом. Разговор зашел о преимуществах торговли в этом квартале, и я спросил его о доме, где жила Бахийя. Заговорив о жильцах этого дома, он прежде всего упомянул ее. По его словам, она была женщина благородного происхождения, пользовалась прекрасной репутацией и была вполне обеспечена.
Так я узнал секрет Бахийи.
Узнал, что эта женщина ведет две, отнюдь не похожие одна на другую жизни.
Там, в одном из мрачных переулков Восточной гавани, в районе портовых трущоб, она известна как девица легкого поведения, по имени Наваим, здесь же, на привокзальной площади, она — всеми уважаемая госпожа Бахийя. У нее хорошая квартира, где она живет со стареньким отцом и сыном, которому ни в чем не отказывает.
Я стоял на углу, прислонившись спиною к стене дома, и пытался собраться с мыслями. «Кто же она на самом деле — эта «добродетельная грешница»? — напряженно думал я.
Внезапно я сорвался с места и бросился в дом. Ноги сами принесли меня к дверям ее квартиры, но тут я приостановился, думая, как мне начать разговор.
И вдруг меня словно что-то толкнуло. Я нажал кнопку звонка и почти сразу же услышал звук ее шагов — шагов, которые я знал так хорошо и мог безошибочно отличить от любых других. Я чуть было не кинулся прочь…
В это мгновение дверь отворилась — на пороге стояла Наваим. При виде меня она побледнела, глаза ее широко раскрылись. Несколько секунд она молча смотрела на меня, как бы не веря, что перед ней действительно я, затем выражение ее лица изменилось, стало напряженным и неприязненным, губы беззвучно зашевелились. Видимо боясь, как бы не услышали соседи, она прошептала тихо и зло:
— Ты зачем здесь? Немедленно уходи… Следить за мной вздумал? Еще раз явишься сюда, убью… Клянусь тебе, убью… А сейчас убирайся!
Видно было, что она вполне способна осуществить свою угрозу. В мгновение ока очаровательная женщина превратилась в мегеру. Дверь с треском захлопнулась перед моим носом. По дому раскатилось громкое эхо.
Я летел вниз, словно камень, пущенный под откос.
Только очутившись на улице, я замедлил шаг и, спотыкаясь, побрел домой. Меня мучили раскаяние и тоска.
Несколько последующих дней я провел, как в кошмаре. Я не мог разобраться в своих мыслях, снова и снова переживал случившееся.
Наваим и Бахийя! Такие разные, такие удивительные!
Неужели человек способен вести двойную жизнь? Возможно ли, чтобы в одном человеке уживались добродетель и порок, чистота и грязь, сдержанность и распутство?
Нет, я должен с нею встретиться, поговорить, узнать разгадку этой тайны.
Во мне проснулась гордость, я почувствовал себя смелым и дерзким. Неужели я ничего не могу сделать для этого несчастного заблудшего создания? Не могу избавить ее от душевной раздвоенности, путаницы и тревог, от позора и унижений? Я должен помочь ей вернуться к скромной, честной жизни. Если мне это удастся, я буду героем, человеком, одержавшим поистине великую победу.
Я решил, что наша встреча должна произойти на квартире обольстительной Наваим. Едва приняв это решение, я уже стоял у ее дверей и нажимал кнопку звонка.
Увидев меня, она попыталась захлопнуть дверь, но я но дал ей этого сделать и насильно проник в прихожую.
Глаза ее горели, казалось, она хочет меня испепелить.
— Что тебе надо? Отстанешь ты наконец?
Стараясь сдержаться, я спокойно сказал:
— Не волнуйся! Я пришел всего на несколько минут, чтобы извиниться за происшедшее. Я не хотел этого… Не думай, что я слежу за тобой, собираюсь тебя преследовать. Этого нет и не было у меня в мыслях, клянусь всем, самым для меня святым! Я совершенно случайно узнал твою тайну. И то, что узнал, наполнило мое сердце уважением к тебе. Не думай обо мне плохо… Я не подлец и не способен поставить под угрозу благополучие и спокойствие твоей семьи, потому что именно спокойствия и благополучия я желаю тебе больше всего на свете.
Понемногу гнев ее остыл, лицо стало печальным. Я приблизился к ней:
— Поверь, я пришел к тебе как друг, с самыми добрыми и искренними намерениями. Мне хочется с тобой поговорить. Удели мне несколько минут. Дай руку.
Внезапно она сама взяла меня за руку и направилась в спальню, но я решительно воспротивился:
— Нет, нет! Не надо этого. Сядем лучше здесь, в холле. Здесь удобнее.
Она бросила на меня удивленный взгляд, но послушалась. Мы сели на софу, и я стал нежно гладить ее руку.
— Зачем ты скрывала от меня все это? — нарушил я молчание.
— Я не могла иначе. Там мое убежище, там я забываю свой позор, грязь, окружающую меня. Там мой сын, единственное мое сокровище, ради которого я живу. Я хочу воспитать его честным, порядочным человеком. Ради его счастья я готова на все.
Она помолчала, затем продолжала срывающимся голосом, все более и более, волнуясь:
— Мой сын не должен знать унизительной нужды и лишений, Я хлебнула в жизни немало горя и буду оберегать от него сына, пока бьется мое сердце.
— Но ведь ты могла бы обеспечить счастливую жизнь сыну иным путем, — осторожно сказал я.
— Мы с тобой уже говорили на эту тему! — ответила она твердо. — Мне нужно очень много денег. Я хочу дать сыну лучшее воспитание и образование, хочу сделать из него достойного человека.
Она неотрывно смотрела в угол комнаты, — казалось, будто она видит там своего мальчика.
— Я даю ему все. Он должен быть красиво одет, есть только самые вкусные вещи, учиться в лучшей школе. Он должен жить так, как живут дети избранного общества.
Вдруг лицо ее озарила светлая улыбка, и она сказала с милой непосредственностью:
— Представляешь, ему еще нет и восьми, а он уже болтает по-английски, по-французски и по-итальянски! Мог бы выбранить меня сразу на трех языках! Если бы ты знал, какой это живой и ласковый ребенок! — И она засмеялась.
— Как бы мне хотелось познакомиться с ним поближе!
— Ты правду говоришь?
— Конечно, я очень люблю способных, смышленых детей.
Ее глаза заблестели:
— Я буду очень рада, если ты с ним познакомишься и подружишься. Увидишь, он даже лучше, чем я его описываю.
— Но где же я с ним встречусь?
Подумав секунду, она предложила:
— Хочешь, я приглашу тебя на чай?
— Туда?!
— Ну да, к нам домой на привокзальную площадь. Туда тебя приглашает Бахийя.
— Насколько я помню, Бахийя угрожала убить меня, если я появлюсь на пороге ее квартиры?
Она ласково погладила мою руку:
— Да покарает Аллах того, кто захочет причинить тебе зло.
— Правда?
— Правда! Итак, я приглашаю тебя в гости завтра к шести.
— Могу я спросить о причине такой удивительной перемены?
— Не знаю… скажу одно — я чувствую к тебе безграничное доверие.
— Благодарю! Постараюсь всегда быть достойным этого доверия, оно мне очень дорого!
— Я представлю тебя как своего жениха.
— Жениха?!
— Ну да. Ведь на ту квартиру ко мне может прийти только мой жених.
— Замечательно!..
— Запомни: я познакомилась с тобой в госпитале, где работаю сестрой. Много работаю, даже ночью. Что касается тебя, то ты проходишь практику в том же госпитале.
— Прекрасно! Значит, я…
— Пока еще не врач. Студент-выпускник.
— Великолепно!
— Итак, познакомились мы в госпитале. И влюбились друг в друга. Ты сделал мне предложение, и мы решили пожениться.
— Совсем как в романе!
— В доме Бахийи ты будешь юношей, воспитанным в старых традициях, весьма скромным, серьезным, может, даже застенчивым, как девушка.
— Я постараюсь как можно лучше сыграть свою новую роль.
— Может быть, тебе не по вкусу роль моего жениха?
— Что ты! Но это ведь только спектакль.
— Хотя бы и так…
— А не кажется ли тебе, что это самый настоящий обман?
Она метнула на меня сердитый взгляд:
— Ради бога, Фахим, не осложняй жизнь. Обойдись на этот раз без философских рассуждений.
Я засмеялся:
— Ты права, не надо ничего осложнять. Не сердись, я сделаю все так, как ты хочешь.
Но она не успокоилась.
— Обман?! — воскликнула она, вскочив. — О каком обмане говоришь ты, умник?
Пристально глядя мне в глаза, она сказала:
— Все мы обманщики, все! Или ты хочешь сказать, что сам никого никогда не обманывал? Ну-ка, скажи! Никогда не лгал, не лицемерил, не притворялся?
— Довольно! Довольно! Признаю́сь — я дьявол в образе человеческом.
Мы рассмеялись. Она прижалась ко мне:
— Ты мое счастье! Любовь моя! Сокровище!
Наши губы слились в страстном поцелуе. Вдруг раздался резкий звонок. Наваим вырвалась из моих объятий и бросилась к двери. На пороге стоял английский офицер. Она встретила его радостной улыбкой. Гордо подняв голову и бросив на офицера взгляд, исполненный презрения, я твердым шагом прошествовал к двери.
Не помню, как я сбежал с лестницы. Гнев и злоба буквально душили меня. «Нет, не пойду к ней на чай, — думал я, — не приму приглашение этой лицемерки. Больше она меня не увидит — ни здесь, ни там… Между нами все кончено… Навсегда».
Но на следующий день ровно в шесть я стоял у двери ее квартиры на привокзальной площади.
Из-за двери доносились звонкие мальчишеские голоса:
— Слава герою! Да здравствует майор Абдалла-бек — гроза англичан!
Сквозь шум слышался низкий хриплый голос:
— Да здравствует родина! Да здравствует свободный Египет! Долой мандат!
Ребята с энтузиазмом повторяли эти призывы.
В замешательстве стоял я перед дверью, не решаясь нажать кнопку звонка.
Но вот неожиданно дверь отворилась, и на площадку выскочил смуглый парнишка; он по-военному печатал шаг и лихо отдавал честь приятелям. Веселый и возбужденный, побежал он вниз по лестнице, прыгая через ступеньку. Это был мой знакомый — сын бавваба.
Заглянув в холл, я увидал там несколько мальчишек. На головах у них были цветные бумажные шлемы, в руках они держали обнаженные жестяные сабли и национальные флажки.
Появилась Бахийя. Она осторожно пробиралась между мальчиками и уговаривала:
— Потише, ребятки! Поиграли и хватит — вы ведь устали.
Шум и гам постепенно стихли.
Тут Бахийя заметила меня и, слегка смутившись, поспешила навстречу.
— Входи, пожалуйста! Прошу! — сказала она и жестом пригласила меня в холл. — У нас так шумно…
Мальчишки с любопытством уставились на меня, перешептываясь и подмигивая друг другу.
Я наклонился к Бахийе и тихонько сказал ей на ухо:
— Я помешаю им, может, мне прийти в другой раз?
Но она схватила меня за руку и ввела в гостиную:
— Нет, нет! Они уже наигрались. Это все товарищи моего Вафика. Подожди минутку! Я сейчас вернусь.
Она быстро вышла из комнаты. Дверь осталась приоткрытой, и я мог наблюдать за тем, что происходит в холле.
Перед мальчиками появился невысокий сухощавый старичок. Лицо у него было худое, с глубоко запавшим ртом. Он шел старческой походкой, опираясь на трость, стараясь держаться молодцевато, как командир на смотру полка.
Старичок был так мал и так худ, что почти не выделялся среди мальчишек. Все же мне удалось разглядеть, что одет он в поношенный черный фрак. Грудь его украшали самодельные раскрашенные ордена. Ребята запрыгали вокруг него, громко чего-то требуя.
— Построиться! — строго приказал старичок. — Порядок прежде всего!
Он выстроил ребят в шеренгу и каждому вручил кулек с конфетами.
Затем, став перед строем и изо всех сил стараясь держаться прямо, напрягая голос так, что вздулись жилы на его тонкой шее, он скомандовал:
— Песню!
Старичок принялся размахивать рукой и отбивать такт ногой, как дирижер полкового оркестра, а мальчики старательно выводили:
С последним словом этой патриотической песни старичок крикнул:
— Отдать честь!
Руки ребят взлетели к головным уборам. Последовала команда:
— Р-разойдись!
Мальчики снова загалдели, покидая холл и на ходу обсуждая свои дела.
В комнате остались лишь старичок и мальчик — по-видимому, Вафик.
В холл вошла Бахийя:
— Папа, сними фрак. Да и Вафику нужно умыться и сменить платье.
Старичок закивал, как послушное дитя:
— Сейчас, сейчас все сделаем.
Взяв мальчика за руку, он исчез с ним в коридоре.
— Извини, пожалуйста, за шумную встречу! Ничего не поделаешь! Дети есть дети! — сказала Бахийя, входя в гостиную.
— О каких извинениях может идти речь! И потом, я очень люблю детей!
— Правда, любишь?
— Конечно! У меня есть маленькие братья и сестры, и я часто с ними вожусь.
— Как я рада это слышать! А теперь пойдем. Чай готов.
— Спасибо.
Мы прошли в столовую. Увидев нарядный стол, уставленный тарелками с сандвичами, пирожками и всякими сладостями, я воскликнул:
— Да у тебя тут настоящий пир! Зачем это?
Она ласково улыбнулась:
— Иначе нельзя. Сегодня ко мне впервые пришел мой жених.
Ее слова были мне приятны.
— Это такая честь для меня! — сказал я.
— Честь?.. — переспросила она с усмешкой. — Такая ли уж?
— А разве не честь быть женихом такой прелестной девушки?
Она подавила вздох и тихо произнесла:
— Какое было бы счастье… если бы я действительно была девушкой…
Желая отвлечь ее от горьких мыслей, я сказал:
— Ты и есть девушка — чудесная Бахийя, а я твой жених. Кто может это отрицать?
— В первую очередь ты сам.
— Но разве в это мгновение мы с тобой не жених и невеста?
— К сожалению, даже это мгновение — иллюзия.
— И все-таки мы не должны упускать таких мгновений. Надо наслаждаться ими, ни о чем не думая. Может быть, мир обмана и иллюзий окажется добрее к нам, чем мир реальный.
— Это ты хорошо сказал! Даже на душе веселее стало! Когда ты говоришь, я чувствую себя школьницей, внимающей словам учителя.
— Я был бы счастлив и горд иметь такую способную ученицу.
Бахийя улыбнулась мне милой приветливой улыбкой, в которой как в зеркале отразилась ее чистая душа.
Затем она стала разливать чай и радушно потчевать меня пирожками и прочими лакомствами.
Некоторое время мы молча поглощали эти вкусные вещи и пили чай, поглядывая друг на друга и улыбаясь.
Но вот в комнату вошел седой старичок, ведя за руку мальчика. Оба они успели переодеться.
Бахийя встала и представила:
— Мой отец — Абдалла-бек.
— Майор Абдалла-бек, — поправил ее старичок.
Бахийя смущенно улыбнулась:
— Да, конечно… майор Абдалла-бек. Извини, пожалуйста, папа! — Затем она указала на меня: — Фахим-бек, точнее — доктор Фахим. Помнишь, я тебе о нем говорила?
Старик подошел ко мне и крепко пожал руку:
— Ваш визит — большая честь для нас, доктор Фахим! Дочь рассказывала о вас много хорошего.
Бахийя обернулась к мальчику:
— А это мой сын Вафик!
— Тут представления излишни, — перебил я ее.
Бахийя рассмеялась:
— Это почему же?
— Потому что он — точная копия своей мамы.
— Как приятно это слышать!
Я подошел к мальчику. Он смотрел на меня очаровательными материнскими глазами. Да, это ее глаза — тот же миндалевидный разрез, тот же обворожительный взгляд. Подняв ребенка, я поцеловал его в лоб. Затем вынул из кармана коробку с красками и протянул ему:
— Это тебе небольшой подарок.
Мальчик стал разглядывать коробочку, глаза его восторженно заблестели:
— Я очень люблю рисовать!
— Ну, вот и отлично!
— Теперь мы с тобой раскрасим кое-что из моих картинок, — сказал дед. — Батальные сцены и портреты национальных героев.
Мы снова заняли свои места за столом. Бахийя была очаровательна в роли хозяйки. Она угощала нас, заранее угадывая малейшее наше желание.
— Дочь еще не рассказала вам, каким образом я стал майором? — спросил меня Абдалла-бек.
Бахийя украдкой бросила на него недовольный взгляд, однако старик сделал вид, будто ничего не заметил…
— Доктор Фахим должен знать, как было дело.
И торопливо продолжал:
— Сам великий Араби-паша[12] присвоил мне это звание, он же собственноручно и прикрепил мне на грудь знак отличия.
Я с удивлением переводил глаза с отца на дочь:
— Да что вы! Как это замечательно!
Дочь смущенно потупилась, Абдалла-бек же с воодушевлением продолжал рассказывать:
— Я сражался в войсках Араби-паши, принимал участие в рукопашных схватках. Добровольцем вступил в партизанский отряд, который истребил массу английских солдат.
Здесь Вафик закричал:
— Дедушка заманил англичан в засаду и всех уничтожил. Мой дедушка — герой. Я люблю его больше всех на свете!
Мальчик бросился старику на шею и стал осыпать его поцелуями.
Дед сидел гордый, с сияющим лицом. Бахийя слушала его покорно, с каким-то усталым безразличием.
— Хотите посмотреть, как дедушка громил англичан? — обратился ко мне Вафик. — Хотите, мы вам покажем?
Не дожидаясь ответа, мальчик вскочил, и они с дедом принялись энергично двигать мебель, устраивая западню английским войскам.
В конце представления, разыгранного, разумеется, довольно примитивно, сидевший в засаде отряд партизан под командованием майора обрушился на врагов и уничтожил их.
Оба героя пришли в такой экстаз, что я начал опасаться за целость мебели, и только вмешательство Бахийи положило конец побоищу.
Дед и внук вернулись к столу. С них градом катился пот. Я горячо им аплодировал.
Но тут Бахийя наклонилась к отцу и что-то шепнула ему на ухо. Он сразу же поднялся и, взяв внука за руку, стал прощаться:
— Ребенок должен немного отдохнуть перед ужином. Я был очень, очень рад с вами познакомиться. Вы оказали нам честь своим посещением. Не забывайте нас, пожалуйста!
И оба вышли из столовой.
Помолчав немного, Бахийя вздохнула и, не поднимая глаз от чашки, проговорила:
— У меня на руках двое детей. Одному за восемьдесят, другому нет восьми.
— Ты это об отце?
— Как будто сам не видишь! Он же совсем ребенок. Спокойный и тихий, но слаб рассудком. Для него не существует разницы между фантазией и действительностью.
— Отец в самом деле участвовал в войне против англичан?
— Кто в ней не участвовал!
— А как он получил звание майора?
— Ну, в майоры-то он сам себя произвел. Начитался, верно, исторических книг и решил присвоить себе звание.
— Твой отец служил в армии?
— Он был преподавателем арабского языка, но история национально-освободительного движения его всегда интересовала, он зачитывался рассказами о подвигах разных героев. А теперь, став старым и немощным, вообще переселился в какой-то особый мир, созданный собственным воображением. Для него нет большей радости, чем собирать ребятишек и разыгрывать с ними всякие военные эпизоды, вроде того, что ты видел. Меня пугает, что сын увлекается этими дурацкими забавами.
— Почему же дурацкими? Мне эта сценка очень понравилась. Я считаю, что такие игры воспитывают в детях смелость и патриотизм.
— Все, что переходит границы, становится вредным. Меня огорчает, что по воле деда мой сын растет в мире вымысла и иллюзий. Я готовлю его к спокойной, размеренной жизни, основанной на усердном труде. Боюсь, что эти безрассудные забавы ни к чему хорошему не приведут.
Я возвратился домой, обуреваемый противоречивыми мыслями и чувствами.
Подойдя к открытому окну и вдыхая вечерний воздух, я стал восстанавливать в памяти все виденное в тот день. Я пытался постичь психологию проститутки-матери, женщины, ведущей двойную жизнь.
Как теперь у нас сложатся с ней отношения? Буду ли я скромным и добродетельным женихом госпожи Бахийи? Или махну на все рукой и останусь любовником красотки Наваим? Надо раз и навсегда решить этот вопрос.
Но сколько я ни думал, ничего решить так и не смог и в полном изнеможении повалился на постель.
День проходил за днем, однако смятение мое все усиливалось, тревога росла. Положение осложнялось тем, что я пылал к Наваим безумной страстью.
Как часто испытывал я желание прижать ее к своей груди и утолить поцелуями жажду любви.
Потом меня охватывали стыд и раскаяние, и я подолгу клял и казнил себя за то, что позволил воображению играть с собой подлые шутки.
Но однажды я не вытерпел и бросился в Восточную гавань — к Наваим. Она радостно меня встретила, и час, который мы провели в объятиях друг друга, был, пожалуй, самым прекрасным часом нашей любви. За все это время никто из нас ни словом не обмолвился о том чаепитии. И лишь когда я уже прощался, она шепнула мне на ухо: — А майор и его внук спрашивали о тебе. Ты им понравился.
— Очень рад! Они мне тоже.
— Им хотелось бы тебя увидеть…
— Значит, можно еще разок прийти к вам?
— Только в качестве жениха Бахийи. Но не забывай, что и вести себя придется соответственно.
Мы оба улыбнулись. И она тут же назначила мне время встречи.
Точно в указанный час я позвонил в дверь квартиры на привокзальной площади.
Мне открыл сам «майор» Абдалла-бек. Увидев меня, он обрадованно запел:
В тон ему я бодро ответил:
Он потащил меня за руку в гостиную и усадил там, повторяя:
— Добро пожаловать, добро пожаловать, доктор Фахим! Вы оказали нам большую честь.
Затем он смолк, и лицо его приняло серьезное, даже строгое выражение. Вперив в меня испытующий взор, он произнес важно и торжественно:
— Дочь сообщила мне о вашем намерении жениться на ней. Это хорошо, но прежде, чем дать свое согласие на брак, я считаю своим долгом спросить вас кое о чем. Я вовсе не ищу для своей дочери светоч добродетели, но хочу, чтобы избранник был достоин ее. Я задам вам ряд вопросов, на которые прошу ответить четко и определенно. Имейте в виду, что провести меня вам не удастся. Я — человек проницательный, да и жизненный опыт у меня немалый. Поэтому в ваших интересах быть откровенным и рассказать мне о своих намерениях, ничего не утаивая.
— Боже упаси! Клянусь вам, в моих намерениях нет ничего дурного!
Но он остановил меня:
— Не перебивайте! Вы должны говорить только правду, всю правду, ничего, кроме правды. Вы поняли, чего я хочу от вас?
— Отлично понял, господин майор!
Сев прямо и гордо, по-петушиному выпятив грудь, он принялся засыпать меня вопросами, как дотошный следователь — преступника. Вопросы эти страдали отсутствием логики и, разумеется, не свидетельствовали о большом уме и проницательности. Говорили они лишь о старческом слабоумии.
Отвечая, я как мог приукрашивал себя, стараясь произвести на старика благоприятное впечатление. Я приписывал себе качества, которые могли ему понравиться, и, наоборот, отрицал все, что могло вызвать его недовольство.
Наконец он встал, обнял меня и поцеловал:
— Я горжусь вами, доктор Фахим! Вы именно такой, каким я вас считал. Моя проницательность не подвела меня!
Теперь я обратился к нему:
— Позвольте и мне, в свою очередь, расспросить вас, отца моей невесты, о вашей жизни и общественном положении.
Хлопнув себя рукой по коленке, он воскликнул:
— Конечно, пожалуйста!
Но не успел я задать и первого вопроса, как он пустился расписывать свои подвиги.
Можно было подумать, что передо мной сидит не старый учитель, а народный певец, прославляющий под аккомпанемент ребаба[14] — подвиги Абу Зейда аль-Хилали и Аз-Зинати Халифа[15].
Едва он кончил свой рассказ, я встал, обнял его и поцеловал:
— Горжусь вами, господин майор! Вы бесстрашный герой!
Вошедшая в этот момент Бахийя рассмеялась:
— Что за удивительная гармония чувств!
— У меня нет возражений против вашей свадьбы, — сказал Абдалла-бек. — Доктор Фахим — прекрасный человек! — И, расчувствовавшись, он добавил: — Теперь вы можете поцеловать мою дочь как жених. Но только один поцелуй, не больше!
Медленно и почтительно подошел я к Бахийе, которая стыдливо опустила глаза и покраснела, и коснулся ее лба мимолетным чистым поцелуем.
Мы сидели в гостиной со стариком и Бахийей, и скоро разговор зашел о Вафике.
— Ну, как он? Очаровательный малыш!
— Ему что-то нездоровится. Он в детской, — ответила Бахийя.
— О чем же мы думаем? — вмешался дед. — У нас в доме врач, пусть он посмотрит больного.
— Конечно, посмотрю. С большим удовольствием, — поспешно сказал я.
Мы пошли в комнату мальчика. Он сидел в своей кроватке и вместе с сыном бавваба мастерил что-то из бумаги. Вафик бросился обнимать меня и целовать.
Я достал из кармана коробочку со сладостями и протянул ему:
— Это тебе разрешает доктор.
— Только смотри не объешься, — сказала Бахийя.
И добавила уже более строгим голосом:
— Попробуй сам и нас угости.
Мальчик послушно стал угощать всех сладостями.
Я посадил Вафика к себе на колено и, приложив ухо к его спине, сделал вид, что выслушиваю его. Затем ущипнул мальчика за щечку и отпустил его со словами:
— Уж очень мама балует тебя. Отсюда все твои болезни.
— Я того же мнения, — важно произнес дед.
— Ну, а теперь, — сказал я мальчику, — можешь играть со своим приятелем.
Но Вафик закричал:
— Нет, я хочу играть с дедушкой в засаду!
— Сегодня играть ты не будешь, — строго возразила мать, — ты ведь нездоров! Дедушка с Османом прекрасно справятся сами.
— Да, да! — радостно закричал мальчик. — Пусть дедушка с Османом представляют. Только надо, чтобы и доктор с ними играл! И ты, мама, тоже!
— Я? Как же это можно?
— А почему нет? — вмешался я. — Мы все будем представлять, а Вафик — смотреть.
— Да, да, — подхватил мальчик, — вы все будете представлять!
Он подпрыгнул и повис на шее у матери, целуя ее. Ей ничего не оставалось, как согласиться.
Дед куда-то исчез и вскоре принес все, что нужно было для игры.
Мы с Османом должны были изображать отряд англичан, которому Абдалла-бек готовил свою знаменитую засаду.
На головы мы надели бумажные шлемы, опоясались жестяными мечами, и представление под руководством Вафика началось.
Бахийя развеселилась и скоро вошла в роль, всячески стараясь доставить удовольствие сыну.
В конце концов англичане попали в западню. Майор с мечом в руке врезался в самую гущу неприятельских солдат; он рубил направо и налево, и комната сотрясалась от топота и криков. Осыпаемый ударами, я вынужден был просить пощады. Бахийя поспешила мне на выручку, остановила побоище и извлекла меня из-под обломков. Вид у меня был самый плачевный.
— Все! Бой окончен! Враг сложил оружие!
Раздались победные возгласы и аплодисменты.
Все мы, включая Бахийю, выстроились в шеренгу перед «майором» и запели:
Затем отдали славному герою честь и получили приказ разойтись.
Провожая меня, Бахийя извиняющимся тоном сказала:
— Замучили мы тебя сегодня!
— Что ты, я так счастлив, что мог доставить радость. Вафику и тебе! Да и очень приятно иногда вспомнить детство и подурачиться.
Она сжала мне руку:
— У тебя доброе сердце, Фахим!
— Я люблю тебя, очень люблю!
Лицо ее осветила радостная улыбка. Мы стояли, не отрывая друг от друга глаз, охваченные сильным чувством. Вдруг она наклонилась к моему уху и прошептала:
— Наваим ждет тебя послезавтра…
— Скорее бы настал этот день!
Отныне мое время делилось между визитами к легкомысленной красавице Наваим и к моей невесте Бахийе — воплощению чистоты и скромности.
Теперь и я жил двойной жизнью. Мне приходилось готовиться к каждой встрече, чтобы не сбиться с роли.
Сначала мне казалось странным, что я так легко свыкся со своим положением. Но потом я понял, что просто подчинился неизбежному. Меня уже больше не удивляло, что моя возлюбленная воплощает в себе двух совершенно непохожих друг на друга людей.
И я подумал, что каждый человек, помимо собственной воли, в зависимости от обстоятельств, может надевать то одну, то другую маску.
Став официальным любовником Наваим, я получил ключ от ее квартиры и право приходить к ней в «свои» часы, и тут уж я мог развлекаться вволю.
Я приносил ей кофе, сахар, мыло и в начале месяца вручал домовладелице плату за квартиру. Все это я делал в точном соответствии с указаниями Наваим, получая от нее на это деньги.
Наша связь была циничной до предела. Одержимые страстью, мы без стеснения предавались чувственным усладам. Вместе с тем я сознавал, что с каждым днем все больше привязываюсь к Наваим. Я жадными глотками пил из чаши любви, думая загасить огонь, пылавший у меня в груди, но нежность, которую я испытывал к ней, непрестанно росла.
Став официальным женихом Бахийи, я получил возможность проводить с ней долгие приятные часы, овеянные возвышенным целомудренным чувством.
Вафик полюбил меня, и я отвечал ему тем же. Наша дружба крепла день ото дня, и порой мне казалось, что я уже давно стал членом этой семьи. Мальчик называл меня «дядей доктором». Я играл с ним, рассказывал ему сказки, мы загадывали друг другу загадки, и его звонкий смех, искренний и заразительный, звучал для меня лучше всякой музыки.
Абдалла-бек был со мной очень приветлив, он всякий раз встречал меня стихотворными экспромтами, казавшимися ему верхом остроумия, и донимал бесконечными рассказами о своих подвигах. Тем не менее он всегда находил во мне внимательного слушателя, не устававшего восхищаться его героизмом.
Дед с внуком сделали меня непременным участником своих игр; очень скоро я усвоил эту роль и вместе с сынишкой бавваба довольно успешно изображал целый отряд англичан, которых неизменно ждал печальный конец.
Я сумел втянуть в игру и Бахийю. Она всегда сражалась на стороне сына, гордо, как и он, несла национальный флажок, с энтузиазмом распевала патриотические песни и выкрикивала лозунги вроде: «Да здравствует свободный Египет! Наша победа близка!»
Игра заканчивалась тем, что Бахийя, задыхаясь от смеха, сгребала сынишку в охапку, целовала его и падала в изнеможении на диван. Лицо ее горело румянцем, глаза сверкали от возбуждения.
Летние месяцы пролетели быстро. Каникулы с их развлечениями, свободой и беззаботностью подходили к концу.
Настало время возвращаться в Каир, где меня ждала привычная домашняя жизнь, университет, лекции и зубрежка.
Сердце мое разрывалось от любви к Наваим, но сделать ничего было нельзя — нам предстояла разлука.
Простился я и с Бахийей, моей «невестой», этим воплощением добродетели, простился и с ее сыном Вафиком, милым веселым мальчуганом, и с ее отцом, «майором» Абдаллой-беком, совершившим столько геройских подвигов в чудесном мире фантазии и мечты.
Кончилась курортная жизнь, кончилась и моя раздвоенность, но вместе с тем я утратил и безмятежность.
Мною овладело сильное беспокойство. Я не находил себе места, терзался, пока не принял твердого решения в ближайшее же время совсем переселиться в Александрию.
Я решил пробыть в Каире ровно столько, сколько потребуется, чтобы уладить все дела и подготовиться к переезду.
Но как только я попал в столицу и окунулся в привычную трудовую размеренную жизнь, моя решимость растаяла. Лишь изредка тешил я себя мыслью о том, что намерение свое обязательно осуществлю, и при том очень скоро.
Как-то за завтраком я просматривал утреннюю газету, и вдруг глаза, рассеянно пробегавшие колонку извещений о смерти, наткнулись на фотографию, которая Поразила меня как удар грома. Газета выпала из ставших вдруг ватными рук.
Овладев собой, я нагнулся, поднял газету и стал внимательно рассматривать фотографию, старательно изучая каждую черточку лица, надеясь на случайное сходство. Но нет, это был он, Вафик!
Эти удлиненные завораживающие глаза не могли принадлежать никому другому. Встретившись со мной взглядом, они подтвердили, что их обладатель ушел в иной мир.
Во мне как будто что-то оборвалось. Тоска змеей обвила сердце и сдавила его; мне казалось, что я вот-вот задохнусь.
Какое страшное горе! Какой удар для матери, безумно любившей его! За что судьба вздумала обрушить несчастье на эту милую семью!
Приветливый веселый мальчик, еще недавно такой энергичный и жизнерадостный… И эти печальные строчки… Неужели это возможно?!
Я кинулся на вокзал и с первым же поездом выехал в Александрию…
Время тянулось невыносимо медленно. Тяжелые мысли окончательно завладели мной.
Едва поезд подошел к перрону александрийского вокзала, я выскочил из вагона и бегом бросился через площадь, к так хорошо знакомому мне дому — дому, где жила Бахийя. Но когда я был ужо у самого подъезда, меня охватил страх, я замедлил шаги и круто повернул назад. Я бродил по площади, не в состоянии приблизиться к этой обители скорби.
Вдруг меня кто-то окликнул. Мне показалось, что я уже слышал этот голос. Я обернулся и увидел Османа; сына бавваба.
— Вы знаете? Вафика убили!.. Застрелили английские солдаты! — срывающимся голосом кричал мальчик. Похолодев от ужаса, я схватил Османа за плечи и принялся трясти:
— Застрелили? Ты врешь! При чем тут английские Солдаты?
— Да не вру я, не вру! Клянусь Аллахом! Они застрелили его!
Я стоял, ничего не соображая, тупо глядя на мальчика. Затем в замешательстве спросил:
— Когда это случилось?
— Недавно, всего несколько дней назад.
Я отвел его в сторону и стал расспрашивать.
Придав лицу значительное выражение и сделав паузу, как подобает настоящему рассказчику, он вдруг возбужденно заговорил, задыхаясь от волнения и глотая слова. Но из его сбивчивого рассказа я понял очень мало.
Осторожно отстранив Османа, я побрел мимо лавок к дому, ловя на ходу обрывки разговоров о гибели мальчика. Я пытался узнать о случившемся у бавваба того дома, где жила Бахийя.
Оказалось, что мальчик погиб десять дней тому назад, только цензура не разрешила сразу опубликовать сообщение о его смерти. А произошло вот что.
Дед Абдалла-бек устроил дома обычное представление. Однако новые участники игр — мальчишки из того же квартала, подружившиеся недавно с Вафиком, — были значительно старше и смелее его постоянных приятелей. Построившись в колонну, они вышли на улицу. Мать Вафика пыталась помешать этому, но безуспешно. На площади демонстрация привлекла всеобщее внимание. К ней стали примыкать прохожие. Впереди шел Вафик, неся египетское национальное знамя — символ независимости. Потом он взобрался на плечи рослого парня и под одобрительные крики стал размахивать знаменем. Энтузиазм демонстрантов с каждой минутой возрастал.
В это время на площади появился английский патруль. Солдаты открыли по демонстрации огонь. Одна пуля угодила в мальчика. Он упал, обливаясь кровью, и полотнище флага накрыло его. Обезумевшая от горя мать кинулась к сыну, подняла бездыханное тело и с причитаниями понесла его домой.
Когда дед узнал о случившемся, его рассудок окончательно помутился. Призывая кары небесные на головы убийц и клянясь отомстить им, он выбежал из квартиры, однако ноги его подкосились, и он скатился с лестницы, так и не успев осуществить своей угрозы — последней в жизни…
После того ужасного дня Бахийя бросила квартиру и скрылась, не найдя в себе сил остаться в доме, где она была так счастлива…
Несколько дней я провел в бесплодных поисках Бахийи.
Я даже отважился пойти на ее вторую квартиру, в подозрительном переулке Восточной гавани. Но хозяйка дома могла лишь сообщить, что Наваим куда-то уехала. В ее комнате жила теперь другая девушка.
Преодолев много трудностей, я все же узнал, что Наваим поселилась в квартале Мухаррам-бек, сняв там скромную квартирку в глубине переулка, подальше от людских глаз.
Охваченный жалостью и нежностью, я поспешил к ней. Я не знал, что скажу ей при встрече. Мне нужно было хотя бы ее увидеть.
И вот я стучу в дверь…
Послышались шаги, заставившие мое сердце учащенно забиться. Дверь отворилась. Передо мной стояла Бахийя в черном траурном платье. Меня поразило строгое выражение ее бледного, осунувшегося лица.
Увидев меня, она вздрогнула от неожиданности, потом перевела дух и прошептала:
— Фахим, это ты?!
— Я узнал о несчастье всего несколько дней назад. И сразу бросился разыскивать тебя. Я должен был тебя увидеть.
Она пропустила меня вперед, и я вошел в крохотную сырую комнату, где царил полумрак. Мы оба молчали. И молчание это было красноречивее слез и громких соболезнований.
Устремив взгляд куда-то вдаль, она заговорила едва слышным голосом:
— Просто не знаю, как это могло случиться… Никак не пойму: бодрствую я или мне снится кошмарный сон?
Закрыв руками лицо, она разрыдалась. От волнения я долго не находил слов.
До боли сжав руки, я наконец пробормотал:
— Успокойся! На все воля Аллаха! Надо покориться судьбе.
Она подняла залитое слезами лицо:
— Нет, я не могу смириться. Неужели это по воле Аллаха я так несчастна? Ведь он добр и никому не желает зла.
Я хотел взять ее руку, но она отстранилась и гневно воскликнула:
— Что мне делать? Я на все готова, на все! Укажи мне путь, и я пойду им, как бы труден он ни был! Ты ведь говоришь, что ненавидишь этих палачей! Проповедуешь патриотизм! Так научи меня, как им отомстить! Говори же, говори!
Я пытался ее успокоить:
— Умоляю тебя, не волнуйся! Давай все обсудим…
Но она продолжала так же гневно:
— Перестань твердить одно и то же! Как ты можешь требовать от меня спокойствия? Ведь ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо другой? Я была права — все вы болтуны. Вы храбры на словах, а когда приходит время действовать, сразу же в кусты… Нет, ты мне не поможешь. Я могу положиться только на себя, на одну себя!..
Захлебываясь от слез, она стала бить себя кулаком в грудь. В отчаянии я снова молил ее успокоиться, упрашивал выслушать меня, поверить в мое искреннее желание ей помочь.
Наконец, совершенно обессилев, она затихла.
— Спасибо, что пришел, — немного погодя сказала она надтреснутым голосом, — извини, что я на тебя накинулась.
— Какие тут могут быть извинения! Я сделаю для тебя все, что в моих силах. — Я нежно погладил ее руку: — А теперь… расскажи мне, как ты живешь?
— Собственно, рассказывать-то нечего. Как видишь, живу одна. Из дому почти не выхожу. Все одно и то же, изо дня в день. У меня нет завтра. А от прошлого осталась одна боль.
Она понурилась, и машинально теребя оборки платья, прошептала:
— Я теперь не Наваим. Она навсегда исчезла. Нет больше и Бахийи. Она тоже ушла из этого мира, вместе с теми, кто был дорог ее сердцу.
Она подняла голову и посмотрела на меня:
— Теперь меня зовут Ашджан[16].
— Ашджан?
— Да, я выбрала себе это имя. Оно больше подходит для моей теперешней жизни.
Мы молчали. В моей памяти одна за другой возникали картины из прошлого Наваим, из прошлого Бахийи. Рядом с обеими я неизменно видел себя. Так велико было чувство, связывавшее нас, что в воображении моем мы были неразделимы.
Затем мысли мои обратились к Ашджан, и я попытался представить себе ее теперешнюю жизнь. Ей, наверное, живется нелегко. Найдется ли в ее жизни место для меня?
Я думал об Ашджан, и мне представлялся тоненький, иссушенный зноем стебелек в голой бесплодной пустыне. Нужно было всего лишь несколько капель влаги, чтобы этот стебелек окреп, вытянулся и зацвел. Может быть, мое участие, мое искреннее желание помочь окажутся той влагой, которая оживит эту былинку?
Я посмотрел на Ашджан:
— Ты сказала, что все твои близкие покинули этот мир и у тебя никого не осталось. Но ты забыла об одном человеке, который считает себя членом твоей семьи. Единственное его желание — это помочь тебе, стать тебе опорой, верным другом, на которого ты могла бы положиться.
Она подняла влажные от слез глаза:
— Благодарю тебя, Фахим! Я очень ценю твою искренность и преданность. Но не забывай — я женщина падшая. Боюсь, ты ничего не сможешь для меня сделать.
— Я многое смогу сделать, если ты согласишься принять мою помощь!
— Что ты придумал?
— Я попытаюсь вырвать тебя из этой темницы и вернуть к свету, к жизни!
— Моя жизнь в воспоминаниях о сыне, никакой другой мне не надо.
— Именно в память о нем ты должна исполнить свой долг по отношению к себе и к окружающим. Чтобы память о твоем сыне сохранилась, ты должна вернуться к людям. Пусть тебе будет трудно, стисни зубы, не сдавайся! Ты выстоишь!
Помолчав немного, я твердо сказал:
— Ты должна сделать это ради Вафика. Память о нем не позволит тебе предаваться отчаянию.
— Можно задать тебе несколько вопросов? — обратился я к Ашджан.
— Задавай, пожалуйста.
— На какие средства ты живешь?
— У меня есть небольшие сбережения, этого хватает. Мне ведь сейчас не много нужно.
— А почему бы тебе не заняться каким-нибудь делом, которое приносило бы доход?
— Я ничего не умею. Да и сил нет.
— Ты как-то говорила мне, что хорошо шьешь и вяжешь. Почему бы тебе не попробовать применить эти знания? У тебя появилось бы занятие и кое-какой заработок.
— Ты хочешь, чтобы я зарабатывала вязаньем?
— Я хочу большего! Ты можешь открыть курсы и обучать девочек кройке, шитью и вязанию. При твоей помощи они могли бы овладеть ремеслом, которое давало бы им в будущем определенный заработок. Это было бы по-настоящему хорошим делом, твоей заслугой перед Аллахом.
Подумав немного, она тихо проговорила:
— Но у меня нет способностей к преподаванию, нет ни сил, ни терпения.
— Я готов работать вместе с тобой. Буду твоим помощником. Кто знает, может быть, нам повезет! Со временем курсы наши расширятся и мы создадим что-нибудь посолиднее.
— Ты строишь воздушные замки.
Но я, воодушевившись, продолжал:
— Знаешь, как мы назовем их? «Курсы шитья и вязанья имени Вафика».
Она с изумлением на меня посмотрела:
— Курсы имени Вафика?
— Да! И в центре главного зала повесим большой портрет Вафика, чтобы он был виден отовсюду.
Она не отводила от меня глаз, словно ожидая еще чего-то.
Я продолжал:
— Вот увидишь, наши курсы будут иметь успех. А мы с тобой отдадим все свои силы…
Я с увлечением стал описывать наши будущие курсы, говорил о том, как мы обставим комнаты, наладим работу, какие будем устраивать вечера. На этих вечерах ученицы смогут разыгрывать сценки из истории народного сопротивления, исполнять патриотические песни, зовущие к героическим поступкам и самопожертвованию.
Печаль, сквозившая в ее взоре, говорила о том, что мысли ее далеко, — она думала о сыне. Словно во сне Ашджан прошептала дрожащими губами:
— Героизм… народное сопротивление… засада… Вафик…
Затем медленно поднялась и вышла.
Вернулась она, держа в руках большой портрет сына в дорогой раме.
С нежностью вглядываясь в портрет, она спросила:
— Как ты думаешь, подойдет он для наших курсов?
Постепенно мои планы стали осуществляться. Ашджан переехала в другой дом в том же квартале, просторный и красивый. Тут же в доме было решено поместить и курсы.
Мы с увлечением готовились к открытию курсов: следили за тем, как переоборудовали помещение, приводили в порядок примыкавший к дому уютный садик, сажали цветы.
Ашджан работала с большим подъемом. Скорбное выражение постепенно исчезло с ее лица, и на нем снова появилась прежняя милая улыбка.
Закончив дневные дела, мы отправлялись гулять по окрестным полям, но и во время прогулки наш разговор постоянно вертелся вокруг курсов. Мы с увлечением обсуждали систему преподавания, планы работы, говорили о наших ученицах. Мне хотелось, чтобы будущее казалось Ашджан привлекательным и интересным. Ее готовность изменить жизнь, заняться полезным делом наполняла меня радостью.
Семена прекрасных качеств, заложенных в Ашджан, давали всходы. У нее появилась тяга к знаниям, в особенности ко всему, что было связано с героическим прошлым Египта. Она не хотела жить в мире фантазии, как ее отец. Ее интересовал реальный мир — мир исторических фактов и действительных событий.
Я делал все, чтобы помочь ей разобраться в этом прошлом. Для этого мне приходилось самому углубляться в книги по истории, что я и делал не без пользы для себя, а потом делился с ней прочитанным.
И все же изредка словно облачко набегало на ее лицо, и оно становилось печальным. Обычно после приступов печали она приходила в возбужденное состояние и, вспоминая о гибели сына, требовала решительных действий против подлых убийц, которые вторглись в нашу страну и безнаказанно проливают кровь невинных. Я крепко сжимал ее руку, давая понять, что полностью разделяю ее патриотические чувства.
Но однажды она гневно обрушилась на меня:
— Нет, ты мне скажи, что вы намерены предпринять? Или ты сам не знаешь? Чего же тогда ты распинался в любви к родине?
— А я ее действительно люблю и по-прежнему настроен патриотически.
— Но это — патриотизм на словах!
— Почему же? Я просто не афиширую своих планов!
— Понимаю, — сказала она с усмешкой. — Ты готовишь тайный переворот!
— О перевороте пока еще говорить рано. Кто высечет искру и раздует пламя восстания?! Народ обескровлен, подавлен огнем и мечом. Ты же сама видишь, как инертны и пассивны люди. Мы должны медленно, исподволь готовиться к восстанию, вести революционную агитацию.
— И вы это делаете?
— Да. Мы присматриваемся к людям, стараемся пробудить их сознание, энергию. Мы разъясняем им, каких прав они лишены, и в чем их долг. Наши курсы как раз и есть пример такой патриотической деятельности. Девочки научатся здесь шить и вязать, и в то же время мы будем воспитывать и просвещать их, разъяснять им, к чему мы стремимся, чего хотим для своей страны. Они вырастут сознательными гражданками, и их дети уже будут настоящими патриотами своей родины.
— Но я пока не вижу проку от вашей деятельности, — вызывающе сказала Ашджан. — Разве вы чего-нибудь добились?
— Если каждый патриот будет делать хоть то немногое, что делаем мы, наша страна придет к заветной цели.
— Но кто отомстит за кровь невинных? Ты говорил о восстании. Когда оно будет?
— Этот день не за горами. Пусть жертвы пока еще не отомщены, но мы верим — придет час расплаты с врагом.
— Такие речи подходят трусливому и косному старцу, — язвительно сказала она, — а не пылкому юноше, презирающему опасность.
Охваченный любовью, не сводя с нее восхищенного взгляда, я проговорил:
— Это ты, Ашджан, только ты заставила меня сойти с прежнего пути и стать умеренным и осторожным.
— Я?
— Да, ты! Пойми — любые необдуманные действия ничего нам не дадут, а твоя жизнь зря подвергнется опасности. Поверь, она мне дороже, чем моя собственная. Поэтому, прошу тебя, — будь осторожна и не рискуй собою без нужды!
Наклонившись, я поцеловал ее в лоб, вложив в этот поцелуй всю свою любовь и преданность.
Так уж, видно, устроен человек — сто́ит обстоятельствам измениться, стоит ему попасть в другую обстановку, и он вскоре меняется сам…
Все вокруг меня резко изменилось. Изменился и я. Но больше всего изменилась моя возлюбленная. Она стала совершенно неузнаваемой: в Ашджан ничего, абсолютно ничего не напоминало Наваим или Бахийю.
Как велика была разница между чувствами, переполнявшими меня вчера, и теми, что я испытывал сегодня!
Неукротимая страсть, охватывавшая меня при виде Наваим, лишавшая меня воли и разума, улеглась, уступила место спокойной неясности, состраданию, преданности, желанию защитить.
Из пылкого любовника я превратился в заботливого жениха, и мы вместе вили наше будущее гнездо. Во мне не осталось ничего от беспечного юноши, растрачивавшего время по кофейням и ресторанам, краснобая и пустомели.
Теперь у меня был план действий. Я поставил себе цель в жизни и твердо решил достичь ее.
«Курсы имени Вафика» были лишь началом, исходным рубежом. В моем воображении они были клеткой, таившей в себе немалый заряд жизненной энергии. Впоследствии она должна была распасться на множество новых клеток, которые имели бы свои особенности, но подчинялись единой цели — благу родины.
Открытие наших курсов должно было послужить толчком к основанию самых разнообразных предприятий, которые мы, пионеры, могли бы использовать для воспитания нового поколения, сильного духом и уверенного в грядущей победе.
Так, по крайней мере, думали мы с моей любимой Ашджан.
Прошло не так уж много времени, и наши курсы были почти готовы к приему первых учениц. Мы заказали специальные красочные извещения и разослали жителям нашего и соседних кварталов. И сразу же к нашему дому потянулись родители, желающие расспросить обо всем поподробнее и записать дочерей в число учениц.
Как-то мы с Ашджан работали в садике и, утомившись, присели отдохнуть на деревянную скамью. Мы молчали. Я думал о том, что надо бы наметить срок открытия курсов.
И вдруг Ашджан сказала:
— Через две недели день рождения Вафика. Как ты считаешь, не будет ли этот день подходящим для торжественного Открытия?
Я растерянно посмотрел на нее — выходит, оба мы думали об одном и том же.
— Прекрасная мысль! Этот день мы с тобой всегда будем свято чтить. Так и сделаем.
С удвоенной энергией принялись мы за работу, стремясь как можно быстрее закончить все приготовления. Особенно тщательно продумывали мы программу церемонии открытия. Решили, что она должна быть интересной и необычной. Побольше музыки, песен, игр и поменьше речей.
На следующий день Ашджан подошла ко мне взволнованная, с листком бумаги в руке. На нем были стихи. Гордо приподняв голову, она стала читать их, отчеканивая каждое слово:
Я слушал ее потрясенный:
— Как хорошо!
Откинув со лба прядь волос, она сказала:
— Мне хотелось бы переложить их на музыку иисполнить на нашем празднике. Пусть они станут нашим гимном.
— Конечно! А откуда эти стихи?
— Нашла в бумагах отца. Не знаю даже, кто их написал.
Мы взяли напрокат пианино, пригласили аккомпаниатора и стали разучивать с девочками хоровые песни и танцы.
После занятий Ашджан часто собирала учениц под портретом Вафика в большом зале. Она пела и играла с ними, шутила, ласково расспрашивала, как они живут. Отпуская девочек по домам, дарила каждой пакетик конфет, совсем как это делал ее отец.
Девочки быстро привязались к Ашджан. Они полюбили наши курсы, где неизменно встречали радушный прием, внимание и материнскую ласку.
И вот наступил долгожданный день.
Я встал очень рано и поспешил вниз.
Едва я переступил порог зала, где должно было состояться торжество, мне в глаза бросился национальный флаг. Им был задрапирован портрет Вафика, висевший в центре зала. Я понял, что именно это знамя держал в руках мальчик в момент своей смерти. Оно было изорвано и окроплено его кровью.
В дверях появилась Ашджан. Я бросился к ней:
— Дорогая, не надо выставлять напоказ это знамя.
— Почему не надо? — спросила она с вызовом.
— Могут произойти неприятности. Неужели ты сама не понимаешь?
— Какие неприятности?
— Не забывай: обстановка накалена. Если власти узнают, что́ это за знамя, они решат, что мы подстрекаем народ к бунту против Англии!
— Ну и что? Я ничего не боюсь. Пусть знамя осеняет портрет моего сына, как осеняло когда-то его самого… На этом знамени капли его чистой крови. Это все, что мне от него осталось…
Встав против портрета, она, словно в забытьи, вглядывалась в дорогие черты.
Стали прибывать приглашенные. Они приходили группами и в одиночку. Зал быстро заполнился, и торжество началось…
Первым выступил чтец Корана. Затем на сцену под аплодисменты публики поднялись девочки в нарядных платьях и запели наш гимн.
Не успели смолкнуть заключительные слова, как в зале разразилась настоящая овация. Кто-то подхватил мотив, и скоро все собравшиеся дружным хором исполняли впервые услышанную песню.
Я обратился к присутствующим с коротким приветствием и рассказал о целях наших курсов.
На сцене появилась танцевальная группа наших учениц. Они исполнили ритмический танец, вызвавший бурный восторг зрителей. И снова на сцене хор, и зал жадно ловит каждое слово патриотической песни…
Музыка и песни разносились по всему кварталу и привлекали внимание прохожих. Вскоре у наших дверей собралось много народу.
Я увидел, как несколько молодых людей энергично проталкиваются через толпу у двери, стараясь пробраться в зал, и наклонился к Ашджан:
— Надо поставить кого-нибудь у входа, чтобы не пропускали посторонних, иначе не избежать беспорядков!
— Я устроила этот вечер в память моего дорогого сына. И хочу, чтобы возможно больше людей узнало о его гибели. Я считаю, что это важно. Каждый, кто хочет войти и послушать, — мой желанный гость.
Не сводя глаз с портрета, она решительно поднялась на сцену, повернулась к публике и заговорила срывающимся от волнения голосом:
— Я счастлива, что вы собрались здесь. Сегодня — день рождения моего дорогого сына Вафика. Его убили подлые иноземцы, топчущие нашу землю. Этот невинный ребенок поплатился жизнью лишь за то, что нес в руках знамя, вот это знамя, которое осеняет его портрет. На знамени этом капли его чистой крови. Они взывают к вам — вступитесь за свою отчизну, не пожалейте своей крови ради ее свободы!
Из зрительного зала раздался громкий голос:
— Память о маленьком мученике сохранится в веках! Мы будем чтить его как национального героя. Вафик не умер, он жив, он с нами! Смерть палачам и тиранам! Да здравствует родина!
Кто-то ударил по клавишам, и девочки вместе с Ашджан запели:
Зал бешено аплодировал. Песню пришлось повторить. Теперь уже, пели все — дети и взрослые.
Кто-то выкрикнул патриотический лозунг. Послышались проклятия палачам.
Энтузиазм собравшихся все возрастал.
Вдруг с улицы донеслись шум и крики. Раздались выстрелы.
Это английский патруль спешил сюда, чтобы разогнать народ.
Началась паника.
Но тут Ашджан сорвала знамя с древка, накинула себе на плечи и, выпрямившись во весь рост, крикнула в зал: «Да здравствует родина!»
Ее окружила плотным кольцом группа молодых людей, они восторженно скандировали лозунги, призывающие к священной борьбе.
Ашджан подняли на плечи, и толпа устремилась к выходу. Людской поток увлек с собой на улицу и меня. Все мои попытки остановить демонстрацию, воспрепятствовать ей ни к чему не привели.
Дальше события развивались с головокружительной быстротой.
Забыв об опасности, я кричал вместе со всеми. Стрельба усилилась. Я старался пробиться к Ашджан, вокруг которой свистели пули.
Вдруг я увидел, что она прижала руку к груди и покачнулась. В следующее мгновение она соскользнула вниз, упала на мостовую, и флаг накрыл ее… Я бросился к ней, поднял на руки, стал искать рану… Вне себя от горя умолял сказать, что с ней…
Алая струйка текла из груди Ашджан на обагренное кровью ее сына знамя — святое знамя Отчизны…
Перевод А. Долининой
Я знаю шейха Джуму с самого детства — с той поры, когда дни мои были радостны и беспечны, а жизнь казалась простой, лишенной суровой мудрости. Мне кажется, шейх Джума не изменился с тех пор, как не изменилась и его речь. Я знаю его с тех времен, когда он рассказывал мне историю о государе нашем Сулеймане[17] — о том, что произошло у него со старым орлом, который жил тысячу тысяч лет. Он и теперь рассказывает мне эту историю с теми же подробностями, в тех же выражениях — и я вспоминаю прекрасное детство, эту пору чистоты и наивности. Я давно стал взрослым, и вырос мой ум; теперь, приезжая каждый год в деревню на отдых, я захожу к шейху Джуме просто поболтать и слушаю его сказки уже с некоторой иронией. А когда-то я сидел перед ним, не сводя глаз с его лица, исчерченного морщинами, ловил слова, слетавшие с его спокойных губ, — и это было как волшебство…
Прошли долгие годы, и все на земле изменилось… все, кроме шейха Джумы. На нем, как и прежде, красная чалма и рубаха с широкими рукавами, голова его наклонена немного вперед, на губах светлая улыбка. У него блестящие глаза, мясистый нос, густая с проседью борода, лоб, на котором теснятся морщины, смуглая кожа, отливающая краснотой — румянцем счастья, питающего его дух и тело. Да, он таков — человек с неспешной походкой, звонким приятным голосом, с безудержными и необъятными мечтами и надеждами. Он рано встает ото сна и идет к мечети, чтобы сотворить первую молитву еще до восхода солнца. Он проводит большую часть дня в молельне на берегу реки, совершая омовения, славя Аллаха и читая молитвы.
Я приходил к нему в эту молельню и садился рядом, а он рассказывал мне истории о святом аль-Бадави[18], который сражался с целым войском еще до рождения своего, и о пылающем угольке, который вылетел из геенны огненной и упал на нашу землю много тысяч лет назад. Аллах послал против этого уголька воду всех морей, чтоб погасить его и предотвратить несчастье, а уголек все разгорался, будто предупреждая людей о великом зле.
Я до сих пор не забыл этого молящего взгляда и этого скорбного лица, словно искавшего сочувствия.
— Если один уголек был такой, что не могли потушить его моря всего мира, — говорил он, — то каково же адское пламя, уготованное для неверных?
Иногда я приносил ему «Тысячу и одну ночь» и читал рассказ о Синдбаде или сказку о «Медном городе». Он слушал затаив дыхание, и умиротворенная улыбка расплывалась по его лицу. Когда я прочитывал ему какую-нибудь историю о Харуне ар-Рашиде[19], он неизменно говорил:
— Это царь из царей ислама. Он воевал и с джиннами и с людьми…
Когда же я декламировал что-нибудь из лирических стихов Омара ибн Абу Рабиа или Абу Нуваса, он отзывался так:
— Это стихи достойнейшего Абд ар-Рахима аль-Бураи[20], восхваляющие господа нашего.
Он слушал стихи, захваченный их плавностью и звучностью, восхищенный их внутренним смыслом, который, казалось ему, всегда сводился к восхвалению Аллаха, великого и славного. Он покачивал головой в такт и склонялся набок, когда в ушах его звенели слова, пленительные и чарующие.
Когда шейх Джума приезжал в Каир навестить могилы святых, он останавливался на ночлег у нас. Я часто требовал от него ответа на вопросы о таких вещах, в которых, как я знал, он был полным невеждой, а он отвечал на них с великой простотой и легкостью. Однажды вечером я спросил у него, указывая на электрическую лампочку:
— Взгляни, дядя Джума, на эту красивую лампу. С какой удивительной быстротой она загорается и гаснет! Разве это не убедительное доказательство ловкости европейцев?
Некоторое время он смотрел на лампочку, и его румяное морщинистое лицо оставалось неподвижным. Потом, после недолгого раздумья, произнес:
— Знай, сынок, эти тайны известны шайтанам и неизвестны верующим. А шайтаны открывают тайны свои лишь неверным. Для них — блага жизни земной, для нас — блага жизни вечной. Затем, воздев руки и подняв лицо к небу, воскликнул: — Хвала Аллаху за то, что он сделал нас верующими!
Во время своего пребывания в Каире шейх Джума обычно выходил из дому только для того, чтобы посетить мечеть и могилы святых или купить для своей жены мыла, кофе, сахару. Когда он входил в мечеть, люди спешили к нему со всех сторон, целовали его руки и толпились вокруг него, спрашивая его мнения по различным религиозным вопросам, и он отвечал им просто и живо.
Раньше шейх Джума был сторожем при амбаре на ферме — он охранял урожай от воров и пугал птиц, стуча о жестянку своей старой-престарой палкой. Рядом с небольшим деревцем набк[21] он соорудил себе шалаш из веток, который укрывал его зимой от дождей, а летом — от солнца. Там он спал долгим мирным сном, надеясь, что его амбар сохранит Аллах. Проснувшись уже под вечер, отправлялся к реке, усаживался на берегу, глядел на женщин, приходивших наполнить водой кувшины, и вел с ними разговоры.
Шейх Джума — человек благочестивый и смиренный, его сердце исполнено глубокой веры. Однако он не подвижник и не аскет, многие минуты жизни доставляют ему истинное удовольствие. Он радуется пению и звону бубна, наслаждается печальным голосом свирели. Иногда, в разгар пения и музыки, шейх Джума поднимается, опьяненный звуками, и в полном молчании танцует, и рука его поднимает палку над головой и покачивает ее вправо и влево.
У шейха Джумы в запасе множество историй о женщинах и о любви, которые никогда не надоедает слушать. Он часто поведывал мне и о своей любви, вспоминая времена молодости, когда в жилах у него текла горячая кровь, и страсть слышалась в каждом ударе сердца. Лицо его сияло при этих чудесных воспоминаниях, а глаза сверкали мечтой о юности и любви. С величайшей чистотой и простодушием крестьянина объяснял он мне безмолвный язык любви. А когда шейх Джума кончал свой рассказ, он глубоко вздыхал и тихая, ласковая улыбка озаряла его лицо; потом он произносил печально и грустно:
— О Аллах, пошли мне хороший конец!
Таков шейх Джума, человек из народа, философ, который с улыбкой живет на этой суровой и угрюмой земле, словно цветок в раскаленной пустыне, под порывами жгучего ядовитого ветра.
Таков шейх Джума — человек счастливый своей верой, довольный жизнью, наслаждающийся своими мечтами, человек, далекий от запутанной науки и нездоровой философии, человек, которому дано истинное счастье и который пользуется этим счастьем по-настоящему.
Перевод А. Долининой
Амм Митвалли — бродячий торговец; он продает суданские бобы, халву и другие сладости. Его знают все жители квартала аль-Хильмийя. В высокой белой чалме, в рубахе с широкими рукавами, со старой корзинкой за спиной, он появляется на улицах и выкрикивает с суданским акцентом свой товар, расхваливая его ребятишкам. Голос его слаб от старости.
Амм Митвалли вырос в Судане, сражался в войсках сторонников Махди[22] и был командиром отряда. Везде, где бы он ни появлялся, его почитали как святого. Он прожил всю свою жизнь один, не было у него ни жены, ни детей. Видимо, его никогда не влекло к женщинам. Он ютится в маленькой темной каморке, в переулке Абдаллах-бека. Здесь нет ничего, кроме старинного сундука и циновки, на которой лежат его ветхое одеяло и подушка. И, несмотря на крайнюю бедность, чистота окружает Амм Митвалли — ее отпечаток на всем, на каждой вещи.
По вечерам он возвращается домой, изнемогая от усталости. Свершив вечернюю молитву, Амм Митвалли зажигает тусклую масляную лампу, усаживается возле сундука, извлекает из него старинный меч, — все, что осталось от былой славы, — кладет меч на колени и погружается в долгие размышления, воскрешая в памяти прошлое. И когда всплывают в его уме воспоминания о Махди, он поднимает глаза и начинает молить Аллаха, чтобы тот приблизил день возвращения, день долгожданного возвращения Махди, который вознесет знамя веры и очистит землю от скверны. Потом он опускает глаза и трогает бороду, мокрую от слез, берет меч и целует его с великой страстью.
Охваченный боевым пылом, он вскакивает, размахивает мечом, как будто поражает невидимых врагов, и издает воинственные кличи, словно призывая правоверных на бой.
Но вот Амм Митвалли приходит в себя. Вместо поля битвы перед ним снова его каморка, пустая и темная. Не видно войска, не слышно криков поверженных и возгласов победителей. Над его головой в высокой белой чалме застыла глубокая тишина. И он вздыхает покорно и грустно и кладет меч на место, в сундук.
Затем он принимается за ужин, а покончив с ним, тихо ложится в постель и вскоре погружается в чудесный сон: и снится ему славное прошлое и будущее, озаренное возвращением Махди.
На рассвете Амм Митвалли поднимается и свершает утреннюю молитву, потом читает молитвенник аль-Джульшани и книгу «Путь к благу». А когда лучи солнца протискиваются в узкое окошко, он не торопясь встает, взваливает на спину корзинку и направляется в аль-Хильмийю, начиная свой ежедневный обход.
Амм Митвалли приехал в Каир лет пятнадцать назад, и за эти годы порядок его жизни не изменился. Рушились старые дома и вырастали новые, умирали люди и становились взрослыми дети, а Амм Митвалли так и не знал ни в Каире, ни в его окрестностях ничего, кроме тех улиц, по которым кружил каждый день.
В дороге он иногда останавливался передохнуть и закусить. Особенно облюбовал он два места, где отдыхал обычно дольше всего. Одно из них — небольшая мечеть в аль-Хильмийе. У дверей он съедал свой обед и долго славил Аллаха, потом входил в мечеть и, помолившись, укладывался спать. А другое — около дома Нур-ад-дин-бека в ас-Суюфийе. Здесь он появлялся всегда после вечерней молитвы. У входа во дворец собирались вокруг него привратники из соседних домов и слуги Нур-ад-дин-бека, и рассуждали они в тоске и скорби об исламе, о его минувшей славе и о бедствиях, которые постигли его. Тогда поднимался Амм Митвалли и с просветленным лицом, ровным и торжественным голосом возвещал о «грядущем прибытии». Говорил он увлекательно, с силой, чарующей сердца; и все вокруг, ликующие и смиренные, жадно внимали речам этого святого человека, повествующего о явлении Махди, об очищении земли от скверны, о возврате ислама к прежнему величию. В это время из ворот, опираясь на дорогую трость, выходил Нур-ад-дин-бек и, подойдя к Амм Митвалли, здоровался с ним, говорил ему несколько ласковых слов, щедро одарял его и, самодовольно покашливая, уходил, величественный и гордый.
Потом появлялся Ибрахим-бек, сын Нур-ад-дин-бека, юноша лет шестнадцати, большой шутник и болтун. Он подбегал к Амм Митвалли и кричал ему:
— Эй, Амм Митвалли, все рассказываешь о военных подвигах и о Махди?
— Да, рассказываю об этом и горжусь. Ведь я командовал тогда тысячей воинов!
Ибрахим хохотал во все горло. Затем он выпрямлялся, застегивался на все пуговицы, с напускной серьезностью поправлял феску и отдавал честь; после этого вынимал из кармана пиастр и протягивал его Амм Митвалли со словами:
— Дайте мне, пожалуйста, халвы и суданских бобов на целый пиастр, генерал!
Однажды Амм Митвалли пришел к дому Нур-ад-дин-бека и, как всегда, уселся у ворот. И начали сбегаться к нему ребятишки — покупатели его соблазнительного сладкого товара. А потом подошли и слуги, обступили его со всех сторон, образуя плотную стену. Тогда Амм Митвалли встал в свою обычную позу и начал пространно рассуждать о прошлом ислама, о его настоящем и будущем. И когда все стояли так, жадно вслушиваясь в его слова, обладающие магической силой, вдруг появился Ибрахим, крича во все горло:
— Эй, генерал!..
Проповедник умолк; люди гневно обернулись к болтуну, словно спрашивая: «Зачем ты нам помешал?» Но Ибрахим, не замечая их недовольных лиц, сказал:
— Отец хочет тебя видеть. Иди за мной!
Все были огорчены тем, что проповедь неожиданно прервалась. Амм Митвалли вышел из круга, взвалил на спину корзину и пошел неторопливой походкой к двери, кинув на своих преданных «учеников» прощальный взгляд, исполненный доброты, как будто оправдываясь перед ними. Он последовал за Ибрахим-беком в сад, и шли они долго, пока не добрались до входа в гостиную, где в большом кресле ожидал их Нур-ад-дин-бек.
Амм Митвалли приблизился и произнес приветствие. Нур-ад-дин-бек усадил его подле себя на пол и отпустил своего сына. Некоторое время длилось молчание, только Амм Митвалли тихо повторял хвалу Аллаху и его пророку. Наконец Нур-ад-дин-бек заговорил. После короткого предисловия он сказал Амм Митвалли, что почтенная госпожа, его матушка, часто слышала рассказы о нем и о его достоинствах. Она пожелала познакомиться с ним, послушать его благочестивые речи и замечательные истории об исламе. И сжалось от радости сердце Амм Митвалли, потому что он увидел, что известность его проникает через стены домов и достигает ушей затворниц.
Нур-ад-дин-бек встал и направился в гарем; Амм Митвалли последовал за ним. Они пересекли широкую галерею и прошли через дверь, ведущую в сад гарема, потом поднялись по ступеням затененной террасы и очутились в огромном зале, великолепие которого поразило Амм Митвалли и наполнило его сердце трепетом и почтением — даже во дворце Махди он не видел такого большого и такого роскошного зала. Хотя, по правде говоря, зал не был столь уж великолепен, как показалось восхищенному Амм Митвалли, беспощадная старость успела коснуться всего, что в нем было.
Когда Амм Митвалли стоял так, охваченный изумлением, до слуха его вдруг донесся слабый женский голос, приветствовавший его. Он обернулся и увидел госпожу, одетую во все темное, со сгорбленной спиной, морщинистой кожей и в золотых очках. Она сидела в большом кресле и курила. Рядом стояла служанка. Он склонился перед госпожой, поцеловал ее худую руку и пожелал ей долгой жизни и вечного благополучия. А когда окончилась церемония знакомства, Нур-ад-дин-бек оставил их и вышел.
Госпожа сказала Амм Митвалли, что рада его приходу и очень хочет послушать его. Он потупился и начал перебирать в памяти все рассказы и истории, какие знал, потом поднял голову и начал говорить просто и трогательно, покоряя сердце старой госпожи. Когда он окончил свой рассказ, госпожа осыпала его такими подарками, о каких он и не мечтал, и оказала ему всяческие почести, которые его смутили и сконфузили. Он вышел, а язык его все еще бормотал слова благодарности и верности госпоже и ее семье.
Едва Амм Митвалли появился в саду гарема, его окружила толпа служанок, теснившихся вокруг, — они жаждали его благословения, касались руками его рубахи, а некоторые просили, чтобы он продал им что-нибудь из своего товара. Обрадованный, он уселся на землю, раскрыл свою старую корзинку и начал торговать, пока не распродал все, что у него было. Тотчас же после этого он отправился в мечеть и помолился; сорок ракатов[23] свершил он, благодаря Аллаха за его щедрые дары.
С этого дня Амм Митвалли начал посещать дом Нур-ад-дин-бека, где его принимали приветливо и почтительно. На него сыпались обильные дары, и положение его менялось: он шел от бедности к достатку, от усталости — к покою, от слабости — к силе. Он пополнел, стал ходить прямо, говорил громко и звучно и поселился в хорошей комнате с новой мебелью. Изменилась и его пища, состоявшая раньше лишь из сыра, порея и редиски. Теперь он ел каждый день рис и зелень, а два раза в неделю — мясо. Чалма его стала длиннее, рукава рубахи — шире; он кутал плечи дешевой кашемировой шалью, носил блестящие красные сапоги и опоясывался красивым поясом с длинной бахромой. А потом потихоньку оставил торговлю, бросил утомительные хождения и по утрам наслаждался долгим, спокойным сном. Он начал раздавать бедным подарки и снискал себе славу заступника несчастных. Досуга теперь у него было больше, и он посещал мечеть, слушал проповеди и наставления, а потом доводил их до слуха госпожи, матушки Нур-ад-дин-бека.
Слава об Амм Митвалли прошла по всему кварталу, и люди с почтительным шепотом рассказывали друг другу о нем. И тогда исчез образ Амм Митвалли, продавца халвы и суданских бобов, человека бедного и слабого, — вместо него появился великий «дервиш», чудотворец, святой и праведник, посланный на землю, чтобы возвещать людям волю Аллаха.
Однажды, когда возле дома Нур-ад-дин-бека сидела толпа приверженцев Амм Митвалли, ожидавшая его появления, один из них прошептал на ухо своему соседу:
— А может быть, он и есть долгожданный Махди, посланный Аллахом, чтобы спасти ислам?
Эти слова разнеслись с быстротой молнии, и затрепетали все сердца, и потупились взоры, а тот, кто заговорил об этом, продолжал так:
— Я видел в его сундуке меч пророка. И едва коснулся его рукой, как мой сын был исцелен от смертельного недуга.
Все внимательно посмотрели на говорившего и настойчиво и жадно стали расспрашивать его о мече пророка, и о чуде, сотворенном «дервишем» Митвалли. Усилился шум, и теснее сомкнулся круг: подходили все новые группы людей, спрашивая, что случилось. И в этот момент вдалеке появился Амм Митвалли. Шум утих, и люди поспешили очистить ему дорогу. «Дервиш» приблизился неторопливой походкой, с достоинством истинного святого. Он улыбался встречающим его кроткой улыбкой, и на лице его лежала печать чистоты и набожности. И люди склонились перед ним, охваченные почтением и страхом. Они теснились вокруг него, целуя его руки и края одежды. И вышел тогда вперед человек, который касался меча пророка, и произнес:
— О господин наш!.. О спаситель моего сына! Мы узнали тебя, хоть ты и скрывался. Но отныне ты не спрячешь от нас свой благородный лик. Ты — раб Аллаха, посланный наставлять людей на верный путь… Ты — наместник пророка… Ты — долгожданный Махди!
Словно электрический ток пронизал Амм Митвалли. Потрясенный, он оперся на плечо говорившего, чтобы не упасть, и начал повторять тихим, прерывающимся голосом, как во сне:
— Я Махди… Я наместник пророка… Я тот, кого послал Аллах наставлять людей на верный путь…
Амм Митвалли охватило какое-то исступленно-восторженное состояние, близкое к экстазу. Он бросился на грудь к этому человеку, стал целовать его и плакать.
Но через минуту поднял голову, взглянул на толпу, склонившуюся перед ним, и дрожащим голосом обратился к ней:
— О дети мои! Аллах дал вам узнать, кто я! Но еще не настало время объявить это всему народу! Поистине день воскресения близок. Наступит час священной войны. Нужно только ждать!
И с этого дня Амм Митвалли не покидал своей комнаты. Он проводил время или в спокойствии, блуждая в долине сновидений и грез, или бурно — поражая врагов своим старинным мечом и отгоняя шайтанов криками, идущими из глубины сердца. А Нур-ад-дин-бек посылал к нему людей, которые носили ему еду и заботились о нем.
И прожил так Амм Митвалли несколько недель, пока не настигла его смерть во время одного из воинственных припадков. Его оплакивали все жители квартала, ему устроили торжественные похороны, а Нур-ад-дин-бек построил для него великолепную гробницу с высоким куполом.
И стала гробница Амм Митвалли Каабой для многих людей, и приходили они к ней искать исцеления для своих тел и душ…
Перевод А. Долининой
В один из воскресных дней в саду Группи[24], переполненном изысканной публикой, появился Фикри-бек. Его солидная круглая фигура катилась по саду, словно шар. Поворачивая во все стороны свое широко улыбающееся лицо с подслеповатыми глазками в поисках места, Фикри направился в угол сада, где обычно встречался с друзьями. Он уселся на скамейку, положил ногу на ногу и жадным взором принялся разглядывать дам сквозь очки с толстыми стеклами. Чтобы привлечь их внимание, он делал странные, неестественные движения, исполненные, по его мнению, грации и изящества. Некоторые дамы смеялись над ним и отворачивались, а другие вовсе не обращали на него внимания.
Поглощенный своими безуспешными попытками, Фикри вдруг услышал голос, произносящий приветствие. Он обернулся и увидел своего друга Камиля — тот усаживался на скамейку рядом с ним.
— Все на женщин глазеешь? — спросил Камиль. — Пожалей себя, братец! О Аллах, спаси нас от этого зла!
Фикри ответил улыбаясь:
— А тебе какое дело?
— Никакого. Просто тебя жаль.
Камиль — изящный юноша, приятной наружности; у него нет иных интересов, кроме костюмов и автомобилей, поэтому сам он и его машина всегда — последний крик моды.
Не успели приятели обменяться двумя словами, как вдали показался высокий, широкоплечий молодой человек. Он шел медленно, с достоинством, бросая на встречных взгляды, полные презрения.
— Мурад! — окликнул его Камиль.
Мурад приблизился к ним, молча кивнул и опустился на скамейку с видом важным и высокомерным. Камиль возбужденно обратился к приятелям:
— Угадайте, за сколько минут я доехал сюда от дома на своем новом «бьюике»?
Фикри, протиравший в это время стекла очков, ответил:
— За десять.
Камиль повернулся к Мураду. Тот презрительно скривил губы, проводил глазами колечко сигарного дыма и произнес с напускной медлительностью, нарочито растягивая слова:
— За пять.
— За три с половиной минуты — и ни секундой больше! — торжествующе воскликнул Камиль.
Некоторое время длилось молчание. Наконец Мурад, не сводя глаз с дыма своей сигары, проговорил:
— В таком случае твой автомобиль движется по запруженной улице со скоростью двадцать миль в час.
Камиль вынул из кармашка монокль, укрепил его в левом глазу и сказал:
— А по пустой — восемьдесят!
Фикри недоверчиво взглянул на него:
— И ты ездил с такой скоростью?
— Ездил тысячу раз — по улице Пирамид и в Новом городе. Со своими приятельницами-спортсменками. Они ничего не боятся!
Фикри решительно заявил:
— Это безумие! Сплошное безумие! Я не верю!
На это Камиль насмешливо ответил:
— Сплошное безумие — это когда человек губит себя, глазея на женщин, которые не обращают на него внимания, и воображает себя красивым, когда в нем красоты ни капли.
— Что ты хочешь этим сказать? — возмутился Фикри.
Камиль подмигнул Мураду, и оба разразились хохотом. Потом Камиль сказал:
— Наш друг Фикри явно не выдержал экзамена на красоту.
Тогда Фикри заговорил, пытаясь под внешним спокойствием скрыть свое раздражение:
— Видно, ты вообразил себя Дон-Жуаном нашего времени. Но если бы…
Однако Камиль прервал его уверенно и гордо:
— Конечно! А разве кто-нибудь это отрицает?
Фикри больше не мог владеть собой.
— Вранье!.. Сплошное вранье! — взорвался он. — Я первый это отрицаю!
Мурад окинул его быстрым взглядом, потом стряхнул пепел с сигары и резко произнес:
— Что это за тон, Фикри? Ты забыл, где ты и с кем разговариваешь?
А Камиль спокойно проговорил, обратившись к Фикри:
— У меня есть сто одно доказательство, что я и правда современный Дон-Жуан. Сию же минуту, здесь в саду, я могу познакомить тебя хоть с целым десятком красавиц. Я-то пользуюсь успехом, но видеть не могу, как женщины отворачиваются от тебя и смеются. А ты? Ну, скажи, ты можешь представить хоть одно доказательство?
Фикри смутился и заговорил путано, сбивчиво, ругая своего друга за безнравственность. Камиль отвечал самоуверенным тоном, и в ответах его звучала насмешка.
А Мурад глядел на них с пренебрежением и самодовольно посмеивался.
Фикри вернулся домой взволнованный, полный беспокойных мыслей. Войдя в комнату, он сразу же бросился к зеркалу и долго разглядывал свое отражение, размышляя о злой судьбе, которая неотступно преследовала его, когда дело касалось женщин. Ведь не так уж он безобразен и отвратителен! Правда, он не слишком щедро наделен красотой, но черты лица у него приятные, он общителен, остроумен. А то, что говорят его друзья, — вздор. Они просто ему завидуют. Боятся увидеть в нем соперника…
Он отошел от зеркала и начал ходить по комнате взад и вперед, потом велел маленькой служанке принести стакан холодной воды — молодой человек пылал, словно печь. Служанка подала ему воду, но Фикри тут же в гневе швырнул стакан ей в лицо.
— Что ты мне принесла? — заорал он. — Разве это холодная?
Девочка вышла, вытирая лицо и дрожа от страха. А Фикри все ходил по комнате и сердито ворчал. Потом бросился на кровать, закрыл глаза и погрузился в странные сновидения.
Прошло некоторое время, и между Фикри и его приятелями вновь воцарился мир.
Через пять дней они, как обычно, встретились в саду Группи. На этот раз у Фикри был самый радостный вид, но в то же время на лице его были заметны следы какого-то странного волнения, которое не укрылось от его друзей. А когда все трое покончили с заказанными напитками, Фикри встал и попросил товарищей проводить его до почты.
Здесь он извинился перед ними и подошел к окошечку. Через минуту вернулся с письмом в руках и осторожно, дрожащими руками распечатал конверт. Лицо его сияло, глаза блестели. Конверт был небесно-голубого цвета, маленький и изящный. Фикри вынул из него письмо, написанное на бумаге такого же небесно-голубого цвета, с позолоченными краями. От письма шел сильный аромат жасмина.
Чтобы подзадорить друга, Камиль сказал:
— Боже мой! Это письмо источает аромат любви! Похоже на то, что я скоро переменю о тебе мнение, дорогой Фикри!
Лицо Фикри засияло еще сильнее. А Мурад многозначительно улыбнулся:
— Это тайна, раскрыть которую мы не вправе.
Тогда Фикри сказал:
— Разве могу я скрыть что-нибудь от своих друзей?
— В таком случае скажи нам, герой, от кого это послание? — спросил Камиль и, не дожидаясь разрешения Фикри, потянулся к письму.
Но Фикри и не возражал. Наоборот, он охотно разрешил своему другу прочесть письмо.
— Ух ты! — воскликнул Камиль с удивлением. — Дочь покойного Мухафхафа-паши!..
Он схватил Фикри за руки и с силой пожал их, повторяя:
— Браво, Фикри, браво! Поздравляю от всего сердца! Пусть же мужчины будут мужчинами!
Приятели принялись шумно обсуждать это событие. А через некоторое время Фикри наклонился к своим приятелям и, понизив голос, сказал:
— Извините, мне придется вас покинуть…
Он подмигнул им, указывая на письмо, и, распрощавшись, ушел.
Но Фикри спешил не на любовное свидание, как предполагали его друзья, — нет, он отправился домой.
Войдя в свою комнату, он остановился перед зеркалом, и сердце его переполнилось радостью и торжеством. Потом он позвал маленькую служанку и попросил стакан воды. Она тут же принесла воду, с тревогой ожидая, что сейчас, как всегда, на нее посыплются затрещины и пинки. Но каково же было ее изумление, когда Фикри обошелся с ней ласково, улыбнулся и даже вынул из кармана монету и дал ей:
— Вот тебе бакшиш. Ты сегодня замечательно выполняешь мои приказы!
Он поболтал с девочкой и, наконец отпустив ее, сел к письменному столу с видом вдохновенного поэта. Вынул из ящика коробку бумаги небесно-голубого цвета с позолоченными краями, взял один листок и принялся писать медленно и старательно:
«Мой любимый, мой обожаемый Фикри! Перо мое не в силах описать радость, которую я испытала сегодня, встретившись с тобой в саду «Аль-Джезира». Я забыла обо всем, когда ты говорил мне нежные слова и смотрел на меня своими чарующими глазами. Минуты, проведенные с тобой, были лучшими в моей жизни, — именно тогда я поняла, как прекрасна любовь. Любовь — это сладостный плод жизни, сок ее, который можно пить вечно. Разреши мне надеяться, что я всегда буду видеть тебя, что я проведу всю свою жизнь в твоих объятиях.
Фикри надушил письмо, запечатал его, потом написал на конверте:
Каир. До востребования.
Уважаемому Ахмед-беку Фикри.
В ту ночь Фикри видел чудные сновидения. Впервые в жизни спал он так сладко!
Перевод А. Долининой
В комнату больного слуги Мустафы Хасана вошел врач, а за ним — евнух. В комнате было не убрано, сквозь окошко едва проникали бледные отсветы жарких солнечных лучей. Среди старой, искалеченной мебели самыми примечательными предметами были кровать из пальмового дерева, покрытая грязным, изорванным одеялом, и шкаф, по скромному виду которого нельзя было даже предположить, какие дорогие и редкостные вещи хранятся в нем.
Мустафа Хасан был невероятно скуп; он отказывал себе во всем и за долгие годы службы ухитрился скопить двести гиней золотом. Этими деньгами он дорожил больше жизни.
Врач пощупал пульс больного, обнажил его грудь, послушал, как он дышит и, понизив голос, сообщил евнуху, что Мустафа проживет не более двух часов. Не успел врач выйти из комнаты, как больной, охваченный жестоким приступом изнурительного кашля, открыл глаза.
Мустафа Хасан служил в доме покойного паши, хозяина дворца. Паша купил его еще восьмилетним мальчиком. Мустафа проявлял тогда все признаки понятливости и усердия, поэтому паша приказал воспитать и обучить его, а затем подготовить для управления имением. Но вскоре Мустафа доказал своему хозяину, что недостоин таких забот, — его обучение принесло только дурные плоды. И паша, лишив Мустафу пожалованной ему высокой должности, стал относиться к нему презрительно и небрежно. Когда умер старый привратник — дядюшка Марджан, Мустафе Хасану была поручена охрана дворцовых дверей. В этой должности он пребывал до смерти своего господина. Владелица дворца из жалости назначила Мустафе пенсию. Но через год он заболел воспалением легких. Болезнь изнурила его настолько, что на выздоровление не оставалось никакой надежды. И вот теперь смерть была совсем рядом.
Проводив врача до дверей, евнух отправился наверх, в комнату госпожи. Хозяйка дворца сидела на молитвенном коврике, читая суру «Я-син»[25], рядом с ней расположилась чтица Корана. Заслышав шаги евнуха, госпожа сдвинула на лоб золотые очки, обернулась к нему и спросила:
— Бешир-ага, что сказал доктор?
Бешир-ага был тучен и походил на бурдюк, доверху налитый маслом. Он ничего не ответил госпоже: пройдя по многочисленным лестницам дворца, он так запыхался, что не мог перевести дух.
Госпожа забеспокоилась и повторила свой вопрос. Но евнух только вытирал слезящиеся глаза, стараясь показать, как он опечален.
— Неужели Мустафа Хасан умер? — вскричала госпожа.
Теперь Бешир-ага уже отдышался и поспешил ответить:
— Он еще не умер, госпожа, но, к сожалению, находится при смерти.
Две слезы скатились по щекам госпожи. Она пробормотала тоном, исполненным покорности и смирения:
— Поистине все мы принадлежим Аллаху и к Аллаху возвратимся.
А чтица Корана хрипло проговорила:
— Прочтем же фатиху[26] за упокой души твоей, о Мустафа Хасан!
И все трое принялись за чтение фатихи.
Потом Бешир-ага вынул часы — они показывали десять — и сказал про себя: «Мустафа умрет в двенадцать часов, ровно в полдень».
Он вышел и направился к комнате умирающего, чтобы никого туда не пустить. Бешир-ага считал себя законным наследником Мустафы Хасана и полагал, что имеет право взять из его имущества все, что захочет.
Вскоре по дому распространилась весть, что больной умирает, и слуги со всех сторон сбежались к его комнате. Но Бешир-ага запер дверь и сидел перед ней с тяжеленной палкой в руках, устрашающе размахивая ею, когда кто-нибудь пытался приблизиться.
Слуги с нетерпением спрашивали Бешир-агу:
— Не умер еще Мустафа Хасан?
А Бешнр-ага отвечал им гордо и пренебрежительно:
— Испускает дух.
Убедившись, что путь в комнату закрыт, многие разошлись. Остальные продолжали разговаривать с евнухом.
Ребятишки побежали к окну комнаты и стали тесниться возле него: им так хотелось поглядеть, как умирает Мустафа Хасан. Один из них, который успел занять у окна лучшее место и никому не желал его уступать, закричал:
— О, милостивый Аллах! У него живот почти до самого потолка!
А другой, обругав кричавшего, который мешал ему смотреть, завопил:
— У него из глаз искры летят! Изо рта кровь течет! Огонь!.. Кровь!.. Огонь!.. Кровь!.. — и пустился бежать, выкрикивая эти слова и визжа от страха.
Остальные в испуге последовали за ним, выбежали на улицу и стали описывать прохожим ужасную картину смерти, как ее рисовало им воображение.
Бешир-ага вынул часы — они показывали одиннадцать — и пробормотал про себя: «Всего лишь час остается до свершения твоей судьбы, Мустафа Хасан! Ты перейдешь в вечный мир, а я возьму из твоего добра то, что мне понравится».
Затем он обратился к старшему слуге, дядюшке Мадбули, престарелому шейху благочестивого вида, и прошептал ему на ухо:
— Мустафа Хасан умрет через час. Что мы сделаем с его наследством? Лучше всего, пожалуй, разделить его между слугами…
Шейх вздрогнул от радости, но произнес с самым смиренным видом:
— Делай как знаешь, господин мой!
— Я дам тебе ботинки, три рубахи и одеяло.
— Да продлится жизнь твоя! Но неужели ты ничего не выберешь себе?
— Нет. А кошелек с деньгами я отдам госпоже.
Эти слова услышал сторож дворца. Он подошел к ним и сказал евнуху заискивающим тоном:
— Надеюсь, ты не забудешь меня, господин мой!
— Нет, я не забуду тебя, Осман. Я отдам тебе несколько пар новых сапог. Ведь покойный скупал самые дорогие красные сапоги!
Осман, обрадованный такой заботливостью, проговорил:
— Да одарит тебя Аллах добром и да ниспошлет тебе благословение, о господин мой! А кашемировая шаль тоже мне достанется?
— Конечно!
Осман с благодарностью поцеловал руку евнуха.
Подошел водонос Абд аль-Кави, который также услышал обрывки их разговора. Он громко запротестовал против тайной дележки:
— Я ведь оказывал покойному немало услуг! Неужели на мою долю не придется ничего из его наследства?
— Думаешь, я забыл о тебе? Экий наглец! — закричал в ответ Бешир-ага.
Абд аль-Кави обрадовался и сразу заговорил льстивым тоном:
— Да не лишит меня Аллах твоей благосклонности, о господин мой! Я ведь прошу только самых простых вещей: во-первых, черные крепкие ботинки, что принадлежали покойному паше; во-вторых, новую феску, которую Мустафа Хасан купил в прошлом году и не надевал ни разу; в-третьих, шелковый халат, купленный им к празднику, который он не трогал до сих пор, в-четвертых…
— А другим? — прикрикнул на него Мадбули. — Мы ведь хотим разделить наследство по справедливости! Слуг много. Что же останется шейху Абд аль-Хайи, чтецу молитв? А повару и мальчишке? А мусорщику Сейиду Митвалли? А…
Вдруг они услышали из комнаты слабый голос, который с трудом достигал их слуха, как будто шел из могилы. Все замолчали. Это их звал умирающий. Бешир-ага встал, холодный пот струился по его лбу.
— Приблизился час, о люди! Мустафа Хасан умирает. Войдем же! — сказал он.
Он открыл дверь и вошел, а слуги последовали за ним, теснясь позади. Они приблизились к больному и окружили кровать. Мустафа Хасан немного приподнял голову, схватил Бешир-агу за руку и спросил его умоляющим, дрожащим голосом:
— Что сказал доктор? Я слышал, как вы говорили о моем наследстве. Неужели все кончено?
Бешир-ага склонил голову и ничего не ответил. Лицо больного побледнело, дрожь прошла по всему его телу, а затем его охватил такой сильный приступ кашля, что он почти потерял сознание.
Слуги решили, что он умер, и молчали, охваченные почтением и страхом. Потом все взоры обратились на евнуха. Он понял, чего от него хотят, подошел к дядюшке Мадбули, шейху, и прошептал ему на ухо несколько слов. Тот повиновался приказу, приблизился к изголовью кровати и сунул руку под подушку, стараясь нащупать ключ от шкафа. Но в этот момент умирающий снова открыл глаза, и дядюшка Мадбули отдернул руку, сделав вид, что поправляет одеяло. Он наклонился над умирающим и сказал ему спокойно и мягко:
— Дай мне ключ, Мустафа, я выну тебе шерстяную рубаху и теплое одеяло. Я вижу, ты дрожишь от холода.
— Не нужно, дядюшка Мадбули, — пробормотал в ответ Мустафа Хасан. — Я хочу сохранить и рубаху и одеяло на будущее.
Потом он схватил дядюшку Мадбули за руку и нервно сжал ее. Лицо его сморщилось и стало похоже на лицо плачущего ребенка. Он заговорил, и голос его прерывался от слез:
— Ведь я не умру, дядюшка Мадбули!.. Не умру!.. Правда ведь?.. Я чувствую, мне лучше…
Он широко раскрыл глаза и попытался сесть.
— Я хочу встать и походить по комнате, — говорил он. — Я чувствую, новые силы влились в мое тело… Оставь меня, дядюшка Мадбули. Я не так слаб, как ты думаешь…
Но вдруг он стал задыхаться, его грудь то судорожно поднималась, то опускалась; голова упала на подушку, глаза выкатились, рот жалобно раскрылся, ловя воздух.
Потом дрожь прошла по его телу, струйка крови вытекла изо рта, и он замер.
Дядюшка Мадбули приблизился и накрыл тело мертвеца, а затем спокойно сунул руку под подушку, взял ключ и передал его Бешир-аге. Евнух тотчас же приказал вынести шкаф из комнаты. Слуги попробовали передвинуть его, но с большим трудом смогли дотащить только до дверей. Здесь шкаф выскользнул у них из рук, упал и развалился. Тогда кто-то решил воспользоваться удобным случаем и украдкой вытащить что-нибудь оттуда. Другие увидели это и протянули руки уже без стеснения, отбрасывая сломанные дверцы шкафа и хватая все, что можно было схватить.
Начался дикий грабеж. Люди толкали друг друга, ругались, дрались, в комнате стоял шум и крик. Бешир-ага испугался за кошелек, который рассчитывал приберечь для себя, и стал властно требовать, чтобы слуги прекратили грабеж. Но никто не подчинился его приказу. Жадность вытеснила из сердец людей все чувства, их уши словно перестали слышать, глаза ослепли; они уподобились голодным волкам, которые в глухую ночь дерутся из-за добычи.
Бешир-ага понял, что пора действовать — словами ничего не добьешься! Он засучил рукава и, яростно рыча, бросился в свалку.
Ага толкнул одного, дал пинка другому, кого-то боднул головой, кого-то укусил и, наконец, добрался до изломанного шкафа. Он упал на шкаф всем своим огромным телом, пытаясь скрыть его от глаз остальных, потом протянул руку туда, где, как он знал, лежит заветный кошелек, и вынул его без всякого труда.
После этого Бешир-ага поднялся, предоставив остальным делить наследство но мере своих возможностей, а сам поспешил к госпоже и с убитым видом сообщил ей о смерти слуги. Он попросил, чтобы госпожа соизволила выдать ему денег на устройство похорон.
Госпожа дала ему значительную сумму. Он взял деньги и тотчас же удалился в свою комнату, а там запер двери, раскрыл кошелек — самое ценное из сокровищ Мустафы Хасана — и высыпал себе на колени все содержимое. С жадностью и волнением пересчитывал он двести гиней, а когда кончил подсчет, радостно потер руки и бережно спрятал деньги в свой кошелек.
«Вот это получше, чем ты сам, Мустафа Хасан! — бормотал он себе под нос. — Получше, чем ты! Ты отказывал себе во всем, чтобы потом этим воспользовались другие…»
А слуги уже кончили дележ добычи, унесли награбленное и оставили умершего возле обломков опустевшего шкафа.
В тот же день, в четыре часа пополудни, состоялись похороны старого слуги Мустафы Хасана. Впереди двигалась процессия слепых шейхов, распевавших хриплыми голосами:
— Нет бога, кроме Аллаха!
За гробом шли слуги с евнухом Бешир-агой во главе. И на всех, за исключением евнуха, была новая одежда или новые сапоги, похищенные из имущества покойного. Каждый был доволен своей добычей, кроме водоноса Абд аль-Кави. Он сердито жаловался своему соседу:
— Я оказал покойному столько услуг, а не получил ничего ценного. Вот погляди, Осман-бербер — в шелковом халате, с дорогим кашемировым поясом. А чего стоят его феска и новые красные сапоги!.. А вот дядюшка Мадбули — смотри, какая у него красивая шерстяная рубаха! И это не считая нового одеяла и дюжины пар чулок!.. А что досталось мне?
— Что же тебе досталось, дядюшка Абд аль-Кави?
— Ничего, кроме этих огромных ботинок. Мустафа Хасан купил их на рынке за десять пиастров.
Но тут Бешир-ага повернулся, плюнул и грубо прикрикнул на водоноса:
— А ну, придержи язык, негодяй! Заткнись!
Перевод А. Долининой
Умм Лабиба вошла в комнату своей госпожи Икбаль-ханум и доложила, что явился извозчик и просит отдать причитающиеся ему деньги. Ханум нахмурилась и велела Умм Лабибе сказать извозчику, чтобы приходил после полудня. Служанка повиновалась. Но едва успела она передать ответ хозяйки, как пришедший разразился бранью и угрозами, грубо и настойчиво требуя денег.
Наконец он ушел и вернулся со своей коляской на стоянку, решив после полудня снова зайти и добиться уплаты во что бы то ни стало.
Несколько раз Уста Шихата возил Икбаль на далекие прогулки, но денег за это до сих пор не получил. Когда бы он ни приходил, его встречали обещаниями и отсрочками, а у него была большая семья и он терпел жестокую нужду.
Уста Шихате шел четвертый десяток. Был он человек веселый, несмотря на невзгоды, и люди часто слышали, как он, сидя на козлах и закинув ногу на ногу, напевает песенки про любовь. Когда мимо проходила красивая девушка, он заламывал свою старую, засаленную феску, раскачивал ногой, обутой в ботинок, из которого торчали пальцы, и с пылом и страстью принимался расточать любезности. А когда девушка проходила мимо, вздыхал в глубокой тоске и осыпал своих тощих лошаденок руганью и побоями.
Икбаль-ханум не придала никакого значения тому, что произошло. Она приблизилась к зеркалу и занялась туалетом, пытаясь скрыть приметы подкрадывающейся старости под слоем пудры. На лице ее уже начали появляться морщины, кожа покрылась пятнами. Ярко-рыжие, давно не крашенные волосы обрели у корней свой естественный цвет, и голова стала пегой, что выглядело пребезобразно. Окончив свой туалет, ханум со вздохом растянулась на длинной кушетке и принялась равнодушно листать альбом с рисунками.
Икбаль происходила из почтенной семьи и в юности являла собой образец скромности, чистоты и красоты. Судьба швырнула ее в руки мужа, игрока и пьяницы, который испортил ей жизнь и погубил ее душу. После его смерти она шла по начертанной им дороге и, погрязнув в пороке, с каждым днем опускалась все ниже в пропасть несчастий и бед.
После полудня извозчик вернулся и снова начал громко требовать денег, однако никто к нему не вышел. Тогда он оставил свою коляску под охраной какого-то мальчишки и изо всех сил принялся колотить в дверь, но она оказалась незапертой.
Икбаль все еще лежала на своей длинной кушетке, в прозрачной ночной рубашке, с распущенными волосами, во всей своей красе и, улыбаясь, прислушивалась к крикам извозчика.
Вошла служанка, но Икбаль не дала ей и рта раскрыть.
— Чего ты хочешь? — удивилась она. — У меня же нет денег! Отправь его, пусть придет в другой раз.
Но извозчик уже проник в прихожую и громко выражал свое недовольство.
Умм Лабиба, возмущенная такой дерзостью, бросилась к нему навстречу, пытаясь вывести его из прихожей. Они заспорили и стали браниться между собой. И вдруг на пороге появилась Икбаль-ханум. Она была все в той же прозрачной рубашке, с голыми руками и ногами. Совершенно спокойно Икбаль спросила:
— Что случилось, Умм Лабиба? Что за шум?
— Я хочу получить свои деньги? Вам не удастся их прикарманить! — закричал извозчик.
Икбаль улыбнулась:
— Мы хотим прикарманить твои деньги? Вот удивительно! У нас и в мыслях такого не было!
Только тут Уста Шихата заметил вызывающую красоту Икбаль. У него помутилось в глазах, гнев его сразу остыл.
— Извините, госпожа, но у меня ведь семья… — пробормотал он, глотая слюну и не отрывая глаз от ее тела, такого белого и нежного.
Видя, что извозчик потерял голову, Икбаль мягко проговорила:
— Неужели ты не веришь, Уста, что в моей сумочке сейчас совсем нет денег? Идем, я тебе покажу.
И она вошла в свою комнату. Уста Шихата последовал за нею. Занавеси в комнате были приспущены — здесь царил полумрак, пропитанный ароматом духов. Уста Шихатой овладело странное волнение, как будто его перенесли в какую-то волшебную страну, где все — тайна и мечта. Он устремил на Икбаль жадный взгляд, и она словно плыла перед ним, полуобнаженная, то приближаясь, то удаляясь в поисках своей сумочки. Уста Шихата вспомнил красавиц, которые катались со своими возлюбленными в его коляске, тех, кого он так долго и страстно желал. Он вечно тешил себя мечтой о них, но всегда возвращался домой с тоской и разочарованием…
Наконец Икбаль нашла сумочку, подошла к нему и совсем кротко произнесла, раскрывая ее:
— Вот видишь, в ней нет денег! Не придешь ли завтра? — И она бросила на него кокетливый взгляд.
Глаза извозчика засверкали, губы расплылись в странной улыбке. Он сказал:
— Я не могу отсюда уйти, ханум. Куда легче войти в баню, чем выйти![27]
Икбаль улыбнулась, остановилась перед ним и с минуту пристально глядела на него. Потом вдруг прижалась к нему и поцеловала в губы долгим поцелуем. Уста Шихате показалось, что весь мир завертелся вместе с ним. Он вздрогнул, как от электрического разряда. Никогда в жизни не ощущал он такого блаженства.
С тех пор Уста Шихата больше не являлся к Икбаль-ханум требовать своих денег.
Перевод А. Долининой
На полевой дороге показалась фигура шейха Сейида. Он шел медленно, задыхаясь под тяжестью своего огромного тела; одной рукой он загребал, как веслом, помогая себе при ходьбе, другой держал конец мешка, переброшенного за спину. В мешке были остатки пищи, которой его одаривали добрые люди. Грязная галябия[28] — единственная его одежда — вздувалась от резкого ветра, и тогда он казался еще огромнее. Иногда ветер приподымал рубаху, и из-под нее выглядывали растрескавшиеся, непомерно большие, как у слона, голени.
Шейх Сейид направлялся к арыку, который наполнялся водой от оросительного колеса; он спустился в том месте, где поят скот, и с жадностью начал лакать воду, как лакает животное, измученное жаждой.
Амм Хадар, садовник, который присматривал за быком, приводившим в движение колесо, подошел к шейху Сейиду, схватил его руку, поцеловал ее и потом сказал:
— Помолись за меня, шейх Сейид! Помолись за меня, чтоб Аллах сжалился надо мной и исцелил Умм Абд ас-Селям, мою бедную жену…
Шейх Сейид ответил ему невнятно и хрипло:
— Да будет проклят твой отец, и ты, и она!
Садовник улыбнулся и снова поцеловал руку шейха Сейида.
— Да услышит тебя господь наш! — сказал он и вернулся к своему быку, а шейх растянулся на берегу арыка и, положив руку под голову, уснул.
Когда-то, в давние времена, шейх Сейид был главой семьи, славился рассудительностью и добрым нравом. Все уважали ого и любили. Жил он вместе с братьями в полном достатке: они владели десятью федданами[29] земли, обрабатывали ее сообща и урожай делили поровну. Им принадлежал также дом отца; был он большой и просторный и вмещал всех братьев вместе с женами, детьми и скотом.
Так дожил Сейид, всеми уважаемый и почитаемый, до пятидесяти лет. Но однажды он возвращался домой верхом на осле, и случилось так, что осел споткнулся и сбросил его на землю. Сейид ударился головой о большой камень и остался лежать, истекая кровью. Его отнесли домой. Несколько недель он был без сознания, его трясла лихорадка. А когда зажила рана и прошла лихорадка, оказался Сейид Абу Аллам не таким, как прежде, — он стал инвалидом, потерял память и не был теперь пригоден ни для какой крестьянской работы. Братья перестали брать ого в поле. Все свое время он проводил во дворе, играя с детьми. Когда же болезнь затянулась, — а лечение стоило дорого, — стали братья раздумывать, как бы им избавиться от калеки и жить в свое удовольствие. В конце концов они решили прогнать его вместе с семьей и отобрать все имущество. Было у шейха Сейида многочисленное потомство, но ни у кого из них не хватило сил защитить свои права.
И ушла семья, изгнанная из дома, и потащили домашние за собой шейха Сейида, будто скотину или вещь какую-нибудь. Они поселились в маленьком полуразрушенном домике и зажили там горькой жизнью, кое-как добывая себе пропитание.
А шейх Сейид по-прежнему пребывал в спокойствии и безделье: не выходил из дому, проводя время с ребятишками, или просто спал у стены, не различая ни дня, ни ночи. Он потолстел, живот его обвис, всклокоченные волосы слиплись от грязи. Вид его стал отвратительным. Прежние черты — черты человека разумного и работящего, сильного и храброго — исчезли под этой дикой маской с блуждающими мутными глазами, — так скрывается яркий свет за грязным, пыльным стеклом.
Была у шейха Сейида слепая мать. Она приходила к сыну тайком, чтобы не знали остальные братья, и приносила ему подарки — еду или одежду, и при виде ее он весело кричал, как ребенок. Толком не понимая, кто она, шейх брал из ее рук гостинцы и одежду с наивной радостью. А мать сажала его огромное тело на свои слабые колени, прижимала его к груди с жалостью и нежностью, кормила сладостями и рассказывала ему сказки о гулях[30] и ловкаче Мухаммеде. И когда он засыпал, клала его голову к себе на колени и напевала ему неясные детские песенки.
Умерла жена шейха Сейида, оставив ему детей, не достигших еще разумного возраста. Тяжело было старухе матери видеть семью без кормильца и хозяина, и она ушла к своему сыну и разделила с его семьей тяготы жизни, всеми силами стараясь облегчить их участь.
Шло время, дети выросли, стали юношами и девушками. Жить было трудно, и сыновья разбрелись по свету искать счастья. А дочери сидели дома в ожидании замужества. Но замужество проходило мимо них, словно насмехаясь, и не протягивало им руки. Положение семьи ухудшалось день ото дня — ведь кормильцы-сыновья уехали. Начала старуха раздумывать, что делать дальше, и решила взять своего калеку сына и пойти по рынкам просить милостыню. Неужели слепая мать и ее несчастный сын-идиот не вызовут жалости и не заставят людей расщедриться?!
На другой день она вышла, таща за собой сына, — он упирался, не желая идти, — и привела его на рынок. Здесь они провели целый день, выпрашивая милостыню, и принесли домой немного еды и денег.
Они выходили так каждый день, и вскоре шейх Сейид привык бродить по деревне один, покидая мать в начале пути. Он ходил по лавкам и кофейням, разговаривая сам с собой, смеясь и ругаясь, делая рукой странные движения; потом возвращался к матери, и в мешке его всегда оказывалось что-нибудь съестное.
Однажды шейх Сейид вошел в лавку Абу Шуши, мясника, и быстро заговорил:
— Я уже давно говорил тебе, осел, что добра много… Вот один… два… три… ардебб[31] пшеницы в доме… Вода в канале спокойна… Один… два… три… Пусть господь наш проклянет твоих дедов, собачий сын!..
— Я собачий сын? За что ты меня так? Что я сделал?
— Сделал что-нибудь?.. Всегда! Добра много, парень, добра много…
Абу Шуша улыбнулся и положил кусок мяса в его мешок. Шейх Сейид вышел, смеясь и повторяя то, что говорил мяснику. А Абу Шуша сидел в лавке, опершись подбородком на руки и размышляя о том, что сказал этот сумасшедший. «Один, два, три, добра много… добра много…» Что это значит? А может, он имел в виду судебный процесс о земле? Ведь заседание как раз через три дня.
Прошло три дня, и Абу Шуша выиграл дело, тянувшееся уже долгие годы. На радостях устроил он богатый пир — настоящую свадьбу, раздавал милостыню направо и налево, а шейха Сейида осыпал всевозможными подарками.
Это было великой победой шейха Сейида. Люди передавали друг другу слухи о нем, и слава его разнеслась повсюду. Со всех сторон к нему устремились жаждущие узнать скрытое. Он говорил им что попало, но получалось удачно, и люди прислушивались к его бреду. Все боялись его, почитали и щедро одаривали.
Рафаат-эфенди, человек глупый и чванливый, был управляющим у помещицы, во владениях которой жил шейх Сейид. У Рафаата было две жены: первая, которой уже минуло сорок пять, жила с ним в усадьбе, а вторую, едва достигшую восемнадцати лет, он поселил подальше, в деревне. Рафаат-эфенди питал склонность к молодой жене, поэтому в сердце старой копилась злоба.
Однажды Рафаат-эфенди сидел на берегу канала возле усадьбы, под тенью большой смоковницы и завтракал в одиночестве; ему прислуживал мальчик. Эфенди ел, нахмурившись, распекал слугу за малейшую оплошность, ругая и блюда, и того, кто их приготовил. В это время к нему приблизился шейх Сейид в своей широкой рубахе, вздувшейся от ветра. Он шел, загребая одной рукой и задыхаясь. Усевшись поблизости от Рафаата-эфенди, Сейид уставился на еду и стал произносить какие-то слова, непонятные и путаные. Но Рафаат-эфенди не обратил на него ни малейшего внимания и продолжал завтракать, брюзжа себе под нос. Шейх Сейид придвинулся к нему и, протянув руку, что-то крикнул ему в лицо. Эфенди только взглянул на него исподлобья и выругался сквозь зубы. Терпение шейха Сейида лопнуло: он протянул руку, смеясь схватил кусок с блюда и начал жевать.
Рафаат-эфенди рассвирепел. Он вскочил и толкнул шейха Сейида, пытаясь повалить его на землю, но тот даже не сдвинулся с места. Думая, что управляющий шутит с ним, шейх Сейид протянул руку и слегка толкнул его. Управляющий опрокинулся на спину и покатился в грязь, заревев, как разъяренный бык. Вокруг собрались толпой обитатели усадьбы. Люди едва сдерживали смех, глядя, как управляющий барахтается в тине. Тем временем шейх Сейид устроился за столом на месте Рафаата-эфенди и жадно принялся за еду.
Управляющий поднялся, счищая с себя грязь; ругаясь и расточая проклятия и угрозы, он направился к дому. А шейх Сейид, покончив с едой, потянулся, зевнул и улегся на берегу канала, подложив руку под голову; вскоре он уснул, издавая беспокойный храп.
Раафат-эфенди вошел в дом, бормоча угрозы, и тотчас же оттуда послышались крики и треск ломающейся мебели; потом все затихло.
После вечернего призыва на молитву в доме управляющего снова раздались крики, вопли и плач, люди собрались вокруг дома. На пороге появился рябой, рыжебородый шейх Хамза, проповедник соборной мечети, и громко возгласил:
— О рабы Аллаха, умер человек жестокосердый! Поистине, все мы принадлежим Аллаху и к Аллаху все возвратимся!
Толпа зашумела, моля Аллаха о милости. И начал шейх Хамза объяснять людям «чудо» шейха Сейида, покаравшего смертью управляющего, который не пожелал соблюсти закона щедрости и доброты. Он долго и пространно говорил об этом и восхвалял Сейида, и прославлял его деяния, и приводил множество доказательств того, что шейх Сейид — великий святой из святых Аллаха, и во власти его карать тех, кто чинит зло, и осыпать благодеяниями творящих добро.
Этот случай произвел сильное впечатление на присутствующих, и они вновь стали с большим воодушевлением и глубочайшей убежденностью рассказывать повсюду о святом шейхе Сейиде.
У Шейха Сейида было несколько дочерей, давно достигших брачного возраста. Случилось однажды, что какой-то юноша из почтенной семьи увидел его старшую дочь, когда та наполняла кувшин водой из канала. Она понравилась ему, и он женился на ней. А было у него еще две жены, от которых он не имел потомства, хотя страстно желал детей. Не прошло и пяти месяцев со дня его новой свадьбы, как он был назначен старостой округа, а еще через четыре месяца дочь шейха родила ему двух мальчиков-близнецов. Он решил, что его неожиданное счастье — еще одно великое чудо, сотворенное шейхом Сейидом. Об этом происшествии стало известно повсюду, и самые уважаемые в деревне люди потянулись к жилищу шейха, прося себе в жены его дочерей.
И остались они с матерью вдвоем. Жилось им привольно. Мать не хотела покидать своей лачуги и отказалась переселиться вместе с сыном в дом мужа одной из внучек, — ведь здесь, в этой лачуге, она удостоилась милости Аллаха.
Теперь она выходила из дому только затем, чтобы наполнить кувшин водой или посидеть на пороге, подышать воздухом в мире и спокойствии. А шейх Сейид разгуливал с утра и возвращался лишь к вечеру, нагруженный подачками добрых людей. Он заходил в деревни, бродил по рынкам, ел что угодно, отдыхал, где хотел, и все его уважали и боялись.
Так прожил шейх Сейид со своей матерью целых семь лет…
Но безумие его постепенно становилось буйным и опасным.
Теперь он врывался на рынок как ураган, хватал и разбрасывал все, что попадалось ему под руку, рыскал по деревням, ловил и душил домашнюю птицу и часто бил людей без всякой причины.
Однажды он схватил шейха Хамзу, почтенного проповедника соборной мечети, и начал выщипывать волосы из его рыжей бороды, а потом дал ему такого пинка в живот, что чуть не лишил жизни.
Люди начали роптать. Они замечали, что вред от этого человека все растет. Они больше не могли чувствовать себя в безопасности. А тут еще шейх Хамза стал что-то нашептывать людям, и слово «шайтан» полетело из уст в уста.
Однажды люди увидали, что шейх Сейид бежит к каналу, а в руках у него двухлетний ребенок, и шейх кусает его зубами, словно дикий зверь, терзающий добычу. За шейхом Сейидом бросились несколько крестьян, требуя, чтобы он оставил ребенка. Но Сейид был погружен в свое занятие и не обращал на крики внимания. Он подбежал к оросительному колесу, и в мозгу его сверкнула страшная мысль. Он уже хотел было привести ее в исполнение, но отец ребенка догнал его и вырвал сына. Мать ребенка тут же очутилась рядом с мужем: в волнении и испуге схватила она мальчика и, причитая и плача, бросилась к дому, чтобы перевязать его раны. А отец в ярости обернулся к шейху Сейиду; он был не в силах сдержаться. И вот между ними закипел ужасный бой, окончившийся победой Хасана Селяма, отца ребенка, — он швырнул своего противника наземь, осыпая его ударами. Шейх Сейид поднялся с плачем и стонами и, еле двигаясь от боли, потащился к своему жилищу.
А Хасан Селям поспешил домой — узнать, что с сыном, и нашел его спокойно спящим на коленях у матери. Он уселся в углу и сидел там, перебирая в памяти все, что произошло. Время от времени он слышал в загоне мычанье буйволицы, которая требовала корма.
Его охватило странное оцепенение, в сердце закрался страх, ему мерещилась страшная участь управляющего из усадьбы, и он уже начал упрекать себя за то, что поспешил наказать врага. Он думал теперь, что следовало бы оставить шейха в покое, когда ребенок был спасен. Страх и тревога его все увеличивались: он был уверен, что не успеет пройти ночь, как с ним случится что-нибудь ужасное. Ему казалось, что дыхание его прерывается, в мозгу возникали тревожные видения: то представлял он себе шейха Сейида бормочущим колдовские заклинания, то видел дьявольские призраки; размахивая огромными дубинами, они плясали перед ним, и огненные языки высовывались у них изо рта… Он ощущал, как на него веет горячим дыханием, чувствовал удушье и, наконец, не выдержав, закричал, моля о помощи и разрывая на себе одежду:
— Избавьте меня от него!.. Спасите меня от шайтанов!.. Они хотят убить меня!.. Они здесь, здесь!
Жена с воплями бросилась к нему. Он уцепился за нее и стал показывать ей на воображаемых шайтанов, повторяя все те же слова. Женщина с криком выскочила из дому. К ней сбежалась толпа соседей, а она выла и била себя кулаками в грудь. Подошел Амм Мубарак, самый старый человек в этом квартале. Он спросил, что случилось, и она рассказала ему все. Амм Мубарак вздохнул и печально произнес:
— Поистине все мы принадлежим Аллаху, и все к Аллаху возвратимся.
Он вошел во двор, опираясь на свой длинный посох и, опустив голову, стал бормотать фатиху за упокой души Хасана Селяма.
Увидев его, Хасан подполз к нему и схватил его за руку:
— Я умираю, Амм Мубарак, я умираю!
И ответил ему Амм Мубарак, похлопывая его по голове:
— Не в силах человек отвратить решение Аллаха, о сын мой!
Хасан Селям начал плакать, в смертной тоске прижимаясь к Амм Мубараку, словно надеясь, что тот отведет от него ужасную смерть.
Амм Мубарак принялся читать над ним стихи из Корана, которые обычно читают по усопшим. Силы покинули Хасана Селяма; он бросился в ноги шейху и потерял сознание.
В этот момент во двор вошел Абу Хиджази и спросил:
— Что здесь происходит, люди?
Амм Мубарак тотчас же ответил ему:
— Хасан Селям… Да будешь ты жив, о Абу Хиджази!
Абу Хиджази подошел к Хасану и долго осматривал его, потом поднялся и уверенно сказал:
— Пустое! Он жив. Эй, люди, принесите кувшин с водой!
Жена Хасана прибежала с кувшином и передала его Абу Хиджази, и тот начал лить воду на лицо Хасана Селяма и растирать ему руки и ноги, пока Хасан не очнулся и не открыл глаза.
— Где я? — спросил он.
Абу Хиджази ответил ему со смехом:
— Ты у себя во дворе, Хасан. Соберись с силами, братец!..
По двору пронесся ликующий крик жены Хасана. Обрадовались люди его спасению, и всеобщая печаль сменилась бурным весельем.
— Надо выпить чего-нибудь, дочка, в честь благополучного воскрешения Хасана! — крикнул женщине Абу Хиджази. — Ну-ка разведи сахар и выжми лимон!
Амм Мубарак вышел разочарованный, что-то сердито бормоча.
После победы Хасана Селяма люди вздохнули свободно — шейх Сейид больше никому не был страшен. Теперь они проходили мимо его дома, ругаясь и выкрикивая угрозы. Слепая мать, опасаясь людского гнева, не стала никуда выпускать сына, а сама выходила потихоньку, чтобы принести ему поесть и попить, и запирала снаружи дверь.
Буря немного улеглась, но шейху Сейиду не нравилась жизнь затворника. Он пробовал открыть дверь и выйти, но отступал, потерпев неудачу, и плакал, и кричал, и бился головой об стену, разбиваясь в кровь.
Случилось однажды, что ему удалось выскользнуть из своей темницы. Он тотчас же бросился на рынок и начал грабить и разбрасывать все, что попадалось ему под руку. Люди окружили его, избили и прогнали с рынка. Он убежал, перепуганный, словно затравленный зверь, и хотел вернуться к себе, но его встретила толпа крестьян из ближней деревни — они гнали его до самого дома, швыряя в него камнями.
С этого дня стоило только шейху Сейиду показаться на людях, как его осыпали побоями. Мать изо всех сил старалась его уберечь и не выпускала на улицу. Целыми днями томился он в своей тюрьме, и вопли его наполняли весь дом.
Но теперь и перед его матерью закрылись все двери, ей всюду отказывали в помощи, и даже внучки отвернулись от нее. Она усаживалась перед домом и просила подаяния, по люди проходили мимо, стараясь держаться подальше, лишь молили Аллаха, чтобы он уберег их от чар злой колдуньи.
Отчаявшись, слепая перестала выходить из дому; она сидела со своим сыном в темном углу, терпеливо и покорно ожидая приговора Аллаха. Слабость ее увеличивалась с каждым днем; вскоре она уже не могла вставать и лежала на полу, едва прикрытая жалкими лохмотьями. Дыхание ее сделалось неровным, тело совсем высохло; ее незрячие глаза выкатились, словно ища в темноте что-нибудь съедобное. А шейх Сейид в беспокойстве метался по комнате и грыз кирпичи. Потом его охватывала усталость: он садился возле матери и плакал, а она ласкала и утешала его.
И все же шейху Сейиду удалось вырваться из своего заточения. Был полдень, палило солнце, в воздухе стоял расслабляющий зной, вокруг царила тишина. В деревне было безлюдно, все окна и двери были наглухо закрыты. В этот час шейх Сейид выскочил на улицу и заметался, как разъяренный зверь.
Вот открылась дверь одного из домов, оттуда вышла женщина, неся на голове блюдо с едой. Она направлялась к мужу в поле; за ней бежал маленький ребенок.
Шейх Сейид почувствовал запах еды. Он собрал все свои силы и бросился вслед за женщиной, спотыкался, падал на землю, снова вскакивал и бежал дальше, стараясь догнать ее.
Женщина увидела его и пришла в ужас; она схватила ребенка на руки, пытаясь бежать, но силы ей изменили. Шейх Сейид настиг ее и схватил. Она запуталась в своих юбках, выронила блюдо, и содержимое его вывалилось на землю. Женщина закричала, призывая на помощь, а шейх Сейид накинулся на еду, валявшуюся в пыли, и стал жадно набивать рот.
Словно буря, пронеслись над деревней женские вопли и лай собак. Страшная весть распространилась повсюду! шейх Сейид растерзал ребенка и ест его! Обезумев от ярости, люди бросились к месту происшествия. Они кинулись на Сейида и били его дубинами до тех пор, пока кто-то не закричал:
— Хватит, братцы! Хватит с него!
Тогда они отступили в сторону, вытирая пот рукавами. Один из крестьян нагнулся, ощупал шейха руками, удивленно пробормотал что-то и обернулся к остальным. Те подошли и тоже ощупали лежащего. Наступило тяжелое молчание.
Вышел шейх Хамза и прикрикнул на людей:
— Чего стоите как истуканы? А ну, бери его!
Он пошел впереди всех, расчищая дорогу, а люди засучили рукава на своих сильных руках и потащили шейха Сейида за ноги, словно издохшего быка. Ребятишки бежали за ними, приплясывая и крича. Наконец шейх Хамза остановился и сказал:
— Здесь!..
Вырыли большую, глубокую яму и бросили в нее труп; он упал на дно с глухим страшным шумом. Потом яму засыпали землей, и каждый вернулся к своему обычному делу, будто ничего не произошло.
Но едва улица опустела, на пороге лачуги появилась слепая старуха, дряхлая, слабая. Еле волоча свое тело, она ползла к тому месту, где было совершено преступление. Она ощупывала землю, пропитанную кровью, нюхала ее, перебирала пальцами, и все ее тело судорожно вздрагивало. И вдруг она вскричала, задыхаясь и ударяя себя по лицу:
— О сынок! Они убили тебя! Они убили тебя, сынок мой милый!..
И в беспредельном отчаянии она упала на землю, обливаясь слезами.
Прошли годы. Крестьяне выстроили шейху Сейиду гробницу, и стала она Каабой для паломников со всех концов земли.
Шли сюда люди, пораженные скорбью, и те, с кем приключилась какая-нибудь беда, искали здесь благословения и молили о помощи, уповая на милосердие шейха.
Перевод А. Долининой
На правом берегу канала аль-Халилийя, недалеко от местечка аль-Махарик, стоит мечеть. Она мала и скромна, но в ней всегда толпится народ. По пятницам люди особенно спешат сюда, они теснятся и топчутся внутри, окружают мечеть со всех сторон, молятся даже прямо на дороге — и все это лишь затем, чтобы насладиться великолепной проповедью благочестивого имама[32] шейха Наима, чтобы удостоиться чести помолиться вместе с ним.
Нет ничего удивительного в том, что слава имама так велика, — ведь он посвятил свою жизнь рабам Аллаха, обучению их основам веры! Когда он говорит, в каждой фразе его — стих из Корана, или хадис[33] пророка, или бессмертное мудрое изречение кого-нибудь из великих праведников. Он ходит, опустив глаза и перебирая четки, шепчет молитвы, тайно беседуя с самим богом. Его мир — это дом и мечеть, больше он нигде не бывает. Он всегда либо молится, преклонив колена, либо среди учеников своих разбрасывает, словно жемчуг, глубокомысленные поучения, полные святой веры.
По пятницам даже больные с самого раннего утра устремляются к мечети и, претерпев все трудности долгого пути, дерутся за место поближе к мимбару[34]. Они ждут, пока шейх Наим, окончив проповедь, спустится вниз, и ползут к нему, протягивая худые дрожащие руки, хватаются за края его джуббы[35], прижимаются к ней лицом и взывают к Аллаху, чтобы в этот благословенный час он откликнулся на их молитвы и исцелил их рукой святого праведника.
Внешность шейха Наима внушает уважение: она отмечена печатью истинной веры. У шейха круглое приятное лицо и солидная борода, в которой уже проглядывает седина. Его большие глаза излучают какую-то магнетическую силу, подчиняющую людей. Когда он в пятницу поднимается на мимбар, из уст его льются чарующие слова, а глаза сияют ослепительно ярким светом. Волшебство его слов то дарует внимающим мир и прохладу, то обжигает их пылающим огнем. В руке его деревянный меч; и когда он размахивает им, людям кажется, будто меч возмездия занесен над их головой. Высокая внушительная фигура шейха дрожит от волнения, и вся мечеть содрогается, как при землетрясении; люди стоят в молчании, опустив глаза, и если бы не легкое дыхание, слетающее с их губ, можно было бы подумать, что они заколдованы.
Но в обычное время шейх Наим кроток и робок, словно ягненок. Говорит он мягко, смотрит смиренно, движения его спокойны. Среди жителей местечка аль-Махарик он известен своим примерным благочестием еще с юности. Уже тогда считали, что он человек богобоязненный и даже юношеское легкомыслие не мешает ему выполнять религиозные обязанности достойнейшим образом. Люди полюбили его и сделали имамом мечети, когда ему было всего двадцать лет. И вот уже более тридцати лет исполняет он эту славную должность, самый стойкий в делах религии и самый непоколебимый в делах веры.
Так живет шейх Наим, довольный своей неприхотливой жизнью, с единственной женой — кроме нее, он не знает женщин. Шейх твердо убежден, что он из числа потомков пророка и что Аллах избрал его наставить жителей этой деревни и других деревень и городов на путь веры. Ему часто снятся удивительные сны: будто его окружают непорочные ангелы, а над головой трепещут большие зеленые знамена ислама. И давно уже он рассказывает — и по секрету и открыто, — что часто слышит тайный голос, звучащий в ночи, и приказывает ему этот голос вести людей путем праведным и помогать им. В страхе восстает он ото сна и тотчас же устремляется в мечеть, где молится Аллаху и славит его.
Часто можно видеть, как шейх ухаживает за больным, бодрствуя у его постели, или приносит одежду и пищу в дом бедняка, или помогает в поле бедному арендатору. Иногда он стонет от усталости, засыпает голодный, но сердце его переполнено безмерной радостью. Бывает, зима застает его врасплох, оказывается, что нет у него никакой одежды, кроме старой, ветхой джуббы. Но в глубине души своей он ощущает великое тепло.
Так живет этот человек, наяву и во сне охваченный странными фантазиями о своем высоком предназначении в этом мире и в будущем, о той славной миссии, для которой избрал его Аллах, — миссии, которую могут исполнить только истинные святые.
Однажды после пятничной молитвы шейх Наим вышел из мечети, как всегда склоненный над четками и погруженный в размышления.
Вдруг он услышал, что кто-то почтительно и смиренно зовет его по имени. Он обернулся и увидел полевого сторожа Абд ат-Тавваба, приближавшегося к нему неуверенными шагами. Шейх тепло и с сочувствием спросил его:
— Что случилось с тобой, сын мой?
Абд ат-Тавваб бросился к шейху, схватил его за рукав джуббы, покрывая ее поцелуями и орошая слезами.
— Не волнуйся, сын мой, — сказал имам. — Скажи мне, чего ты хочешь?
Сторож отвел его в укромное место и с жаром принялся рассказывать, как он развелся со своей женой тройным разводом[36], а теперь хочет ее вернуть.
— Есть лишь один способ, Абд ат-Тавваб. По закону нужно, чтобы на ней женился другой, и только после развода с ним она станет вновь дозволенной для тебя.
— А нет ли другого способа, святой имам?
— Таков закон, сын мой. Не мучай себя понапрасну.
Сторож в отчаянии понурил голову. Долго простоял он так, и вдруг на лице его появилось радостное выражение. Он поднял голову и уже без колебаний обратился к шейху:
— А не согласишься ли ты, господин мой, сделать ее дозволенной для меня? Ведь я тебе доверяю. Скажи, что ты согласен! — и бросил на шейха заискивающий, полный мольбы взгляд.
Эта просьба озадачила шейха Наима: он не знал, что ответить, и, чтобы скрыть смущение, вновь обратился к своим четкам. Абд ат-Тавваб несколько раз повторил вопрос, настойчиво упрашивая шейха помочь ему в беде.
Наконец имам ответил ему:
— Абд ат-Тавваб! Сегодня ночью я совершу истихаре[37] и испрошу благословения у Аллаха; если Аллах дозволит, то будет так, а если нет — то, значит, невозможно мне исполнить твою просьбу. До завтра, сын мой! Да пошлет нам Аллах успех в добром деле.
Абд ат-Тавваб поцеловал руку имама и пожелал, чтобы Аллах даровал ему успех. А шейх медленно направился и дому, опустив глаза, склонив голову и в глубине души своей славя Аллаха.
Шейх Наим провел прекрасную ночь; снились ему райские гурии с кристальными, светящимися телами — те, что обещаны нам в ином мире. Он поднялся на заре ликуя, совершил утреннюю молитву, потом — обряд истихаре и, быстро получив утвердительный ответ, возблагодарил за это Аллаха.
Утром явился к нему Абд ат-Тавваб, и имам рассказал ему о результате истихаре. Сторож обрадовался, тут же кинулся к своей разведенной жене и привел ее к имаму, чтобы тот заключил с ней брачный союз.
Важная церемония — церемония заключения брака и развода — была завершена наилучшим образом. Но жена Абд ат-Тавваба оставила в сердце шейха приятный след, и он почувствовал, как в глубине его души начало просыпаться что-то новое — сладостное и неизведанное доселе. Оно разливалось по всему его телу, подобно горячей волне.
Каждую ночь эта женщина снилась ему в образе ослепительно-белой гурии, шутила и заигрывала с ним. Он проводил ночь радостный и счастливый, а наутро, когда просыпался, чувствовал себя подавленным и все время испытывал какое-то тяжкое беспокойство: он не ведал, был ли этот сон одним из соблазнов проклятого шайтана или знаком великой мудрости, смысл которой от него пока скрыт. А днем, когда он ложился вздремнуть, в ушах звучал тайный голос: «Успокой сердце свое, о Наим! Соблазн шайтана далек от тебя!.. Следуй тем путем, который ты избрал: твори добро, пока ты в силах, — ведь Аллах вверил тебе верных рабов своих!»
Тогда он возносил хвалу и благодарность Аллаху, лицо его озарялось радостным светом, и проводил он свой день приятнейшим образом.
В местечке аль-Махарик и в окрестностях стало известно, что произошло у Абд ат-Тавваба с шейхом имама. И вот люди толпами стали стекаться в его дом. От чистого сердца, видя в этом благословение Аллаха, они предлагали ему своих жен, разведенных тройным разводом, чтобы, женившись на них, он вновь сделал их дозволенными для мужей. Шейх не отказывался ни от одного из этих бракосочетаний, соглашался на все с готовностью и благодарил Аллаха за его милость: теперь он уверовал в то, что исполняет лишь волю Аллаха, помогая его грешным рабам. Ведь делая жену вновь дозволенной для мужа, он соединяет семью после разлада, связывает брачные узы после разрыва!
Проходили дни и месяцы. Шейх Наим стал в местечке чем-то вроде племенного барана: не успевал он скрепить один брак, как его уже ожидал другой. Ночи шейха Наима превратились в сплошное блаженство. Теперь даже в облике его появилось нечто новое. Ходил он выпрямившись, как стройное дерево, и украдкой бросал взоры на красивых женщин. Он подстриг бороду — раньше никогда за ней не следил — и покрасил ее хной. С особенной старательностью закручивал он свою чалму и умащал себя благовониями. Он начал вставлять в разговор остроты, сопровождая их негромким приятным смехом. Его проповеднический пыл поулегся — теперь он во время проповеди понижал голос, говорил мягко, опустив глаза, а его меч спокойно лежал рядом: шейх больше не размахивал им с угрозой перед лицом верующих.
Однажды в дом имама явился молодой человек в феске и в пальто, с виду горожанин. Он тоже привел свою разведенную жену и хотел оставить ее у имама на несколько дней, чтобы она вновь стала дозволенной.
Шейх Наим сидел в тот час перед домом и болтал с женщинами, направлявшимися к каналу по воду. Молодой человек подошел, поцеловал руку шейха и сказал:
— Твой слуга Тихами, господин наш!
— Слушаю, эфенди, слушаю тебя. О чем просишь?
Тихами изложил шейху свою просьбу, и тот сразу же согласился.
Так Ситт аль-Кулль вошла в дом имама Наима, а ее бывший супруг вернулся в город ожидать положенного срока.
Ситт аль-Кулль была хороша собой, молода и кокетлива. Она провела в доме шейха несколько дней и заняла прочное место в его сердце. С каждым днем имам все сильнее привязывался к ней. Он даже перестал бывать в мечети, за исключением часов молитвы, стремясь как можно больше времени проводить с молодой женой. Каждое утро ходил он на рынок, покупал ей сласти и фрукты, приносил наряды и украшения, о чем, разумеется, заранее получал внушение от Аллаха. Шейх засыпал свою новую жену всем, чего она только желала. Ситт аль-Кулль видела, что он покорный муж, вроде дойной коровы, от которой можно получать блага без счета, — и дарила ему свою благосклонность. Каждый вечер она пела ему любовные песни, ударяя в бубен, или танцевала перед ним полуобнаженная, и ее ножные браслеты звенели соблазнительно и призывно. А он сидел, не отрывая от нее жадных глаз, и рот его раскрывался в чувственной улыбке, борода дрожала от волнения, а все тело раскачивалось из стороны в сторону в такт танцу. Когда же волнение его достигало предела, он поднимался, сбрасывал джуббу, разматывал чалму и, опоясавшись ею, сам начинал плясать, забывая в экстазе все на свете, кроме нее — кроме этой феи, похитившей его разум.
Тихами приехал в аль-Махарик и немедленно отправился в дом имама. При виде эфенди шейх помрачнел и велел ему прийти через несколько дней: женщина еще не пробыла здесь положенного срока. Тихами, недовольный, вернулся в город.
А на следующий день шейх Наим притворился, что болен и должен несколько дней отдохнуть. Он не пошел в мечеть — впервые с тех пор, как был избран имамом. Ни на минуту не расставался он со своей богиней, услаждая свой взор ее красотой и радуя сердце беседою с нею. Долго и страстно сжимал он ее в объятиях, словно желая своими сильными руками удержать ее, оградить от тех, кто хотел ее отнять; он покрывал ее руки горячими поцелуями, и слезы градом текли по его лицу.
А тайный голос шептал ему по ночам: «Не отпускай от себя Ситт аль-Кулль, о шейх Наим!.. Аллах даровал ее тебе, чтобы ты спас ее от когтей голодного льва. Она — супруга твоя, и ты — ее супруг!..»
Но Тихами явился снова и потребовал, чтобы имам исполнил обещание. Шейх очнулся от своих грез и резко заявил ему:
— Разве я не говорил тебе, чтобы ты не торопился?.. Аллах любит терпеливых, эфенди.
Но какого же терпения нужно еще имаму? Ведь со времени его женитьбы на Ситт аль-Кулль прошло уже более двух недель, а они договорились о нескольких днях! Тихами пришел в ярость, но был вынужден скрыть свои чувства. Он ушел, решив вернуться на будущей неделе.
Через неделю, в пятницу, соперники встретились на пороге мечети после молитвы, и шейх первый обратился к своему врагу:
— Ты опять пришел? Какая наглость!
Услышав эти слова, Тихами остолбенел от ужаса и некоторое время не мог вымолвить ни слова. Потом гнев обуял его, и, не в силах более сдерживаться, он закричал имаму:
— Это с чьей же стороны наглость? Я пришел требовать свою собственную жену! Я хочу, чтобы ты немедленно вернул ее мне!
Имам отступил на несколько шагов. Все с удивлением столпились вокруг них. И тут шейх почувствовал в себе невероятную силу. Он посмотрел на присутствующих; его широко раскрытые глаза излучали огонь, обжигавший сердце. Потом поднял голову, и лицо его запылало. Твердым взглядом, не отрываясь, смотрел он прямо на солнце и напрягал слух, стремясь уловить тайный голос, который взывал: «О Наим! Не упускай из рук Ситт аль-Кулль! Аллах даровал ее тебе, чтобы ты спас ее от когтей голодного льва!»
Наим встрепенулся — радостный, ликующий…
Поспешно вошел он в мечеть, поднялся на мимбар и закричал изо всех сил:
— О рабы Аллаха!.. О рабы Аллаха!
Люди потоком устремились в мечеть, окружили мимбар, жадно внимая зову имама, его прежнему громовому голосу. Воцарилась тишина. Содрогнулись покорные сердца феллахов.
— Верите вы в мое призвание или не верите? — завопил шейх.
И воскликнули все в один голос:
— Мы верим только тебе!.. Мы верим только тебе!..
— Господь мой, великий и славный, повелел мне спасти жену этого человека, охранить ее от зла! Разве я смею ослушаться повеления Аллаха?
— Нет!.. Нет!..
— Я посвятил себя благу верующих. Пусть я погибну, но не могу отступить от того, что возложено на меня Аллахом. Неужели вы не верите мне?
— Мы верим только тебе!
— Тогда прогоните этого наглеца! Прогоните злодея! Да постигнет его гнев Аллаха!
И не успел шейх кончить свою речь, как все бросились на Тихами, осыпая его пинками и ударами. Его выгнали далеко за пределы деревни и пригрозили убить, если он посмеет вернуться и оскорбить достоинство святого имама.
А шейх Наим вышел из мечети, гордо надувшись, словно индюк, и направился к дому, окруженный уважением своих верных последователей и сиянием славы.
Перевод А. Рашковской
Молодой феллах Абдассами сидел на камне у заброшенного амбара и смотрел на проселочную дорогу, которая пересекала земли Хасана-аги и шла дальше полями вплоть до железнодорожной станции. По обеим сторонам дороги тянулся ряд буковых деревьев с прямыми стволами.
Абдассами явно кого-то ожидал — он все время всматривался в мужчин с кетменями на плечах, женщин, плетущихся за своими ослами, мальчишек, гнавших скот.
Это был высокий, широкоплечий, мускулистый юноша с приятными чертами лица и чудесными карими глазами. В вырезе его безрукавки виднелась поросшая волосами грудь. Синяя галябия была туго перетянута в талии полотняным кушаком. Она была короче, чем обычно, и оставляла открытыми его колени и крепкие икры. Неожиданно Абдассами просиял, показав ровные белые зубы.
Он встал с камня и закричал:
— Сабиха, Сабиха! Эй, Сабиха!
Девушка обернулась. Она узнала Абдассами, устремившегося к ней навстречу. На губах Сабихи появилась улыбка, но она поспешила скрыть ее под черным покрывалом. Девушка шла за ослом, навьюченным двумя пустыми корзинами, и подгоняла его палкой. Поняв, чего от него хочет хозяйка, осел подпрыгивая побежал к дому.
Сабиха свернула с дороги на извилистую тропинку рядом с каналом, чтобы встретиться с Абдассами. Несмотря на природную сдержанность и умение владеть своими чувствами, она казалась взволнованной и упорно старалась закрыть покрывалом нижнюю часть лица.
Наконец они встретились и, не говоря ни слова, подошли к заброшенному амбару. За его стеной остановились. Абдассами смотрел на землю, раздумывая над тем, что сказать девушке. Лицо его стало печальным:
— Что-то не видно тебя у Хасана-аги. Не поладила с кем-нибудь? Или другая причина?
Покрывало упало с лица девушки, но она не подняла его, а молча стояла, машинально теребя платье.
Абдассами жадно смотрел на Сабиху. У нее были тонкие черты лица. Ясные красивые темные глаза, как бы подведенные сурьмой, казались грустными. Она была правдива, умна и умела быть твердой, если во что-нибудь верила. С Абдассами она познакомилась в доме Хасана-аги, у которого оба находились в услужении. Абдассами пользовался большим доверием хозяина. Молодые люди полюбили друг друга, и любовь их крепла, пока о ней не проведал кто-то из родственников девушки и не сообщил отцу. Но отец Сабихи не считал юношу достойным своей дочери. Он выбрал для нее сына старосты. В глазах феллахов староста был важным лицом, да и с богатством его следовало считаться. Отцу Сабихи льстило, что дочь его нравится сыну старосты и он не прочь на ней жениться.
Когда отец девушки узнал о любви Абдассами, в нем вспыхнула злоба и ненависть к молодому человеку. В этой любви он усмотрел оскорбление своей чести. И когда Абдассами пришел свататься к Сабихе, старик встретил его насмешками и угрозами.
Абдассами вернулся в дом своего хозяина, испытывая чувство стыда и обиды, одолеваемый отчаянием. Он скрыл от Сабихи свою неудачу, надеясь чем-нибудь угодить отцу девушки и добиться ее руки. К нему все хорошо относились: хозяин любил его за мягкость характера, энергию и добросовестность, другие уважали за прямоту и честность… Разве он не достоин Сабихи?
Сабиха продолжала молчать, Абдассами смотрел на нее взглядом, полным беспредельной любви. Наконец он снова спросил:
— Ты что, больна была? Когда вернешься к хозяину?
Сабиха заговорила, не отрывая глаз от земли. Лицо ее было печально:
— Я никогда не вернусь к Хасану-аге.
Глаза Абдассами как-то странно блеснули, голос задрожал:
— Никогда? Это невозможно.
— Отец так велел.
— Но почему?
— Он узнал о нашей любви.
— И хочет нас разлучить?
— Да.
— Невозможно!
— Как же невозможно, Абдассами, если… — Она умолкла, не закончив фразы:.
Он понял, о чем она подумала, и гневно, с болью в сердце сказал:
— Говори, Сабиха, не стесняйся. Ты стала невестой сына старосты. Но клянусь тебе… — его голос прервался, глаза налились кровью, — клянусь, пока я жив, этому браку не бывать!
Впервые Сабиха видела Абдассами в таком гневе, впервые слышала она, чтобы он говорил таким резким тоном. Испугавшись, она быстро отвела взгляд от юноши. Неужели это спокойный, серьезный Абдассами, известный своим мирным нравом, Абдассами, который за всю свою жизнь ни с кем не повздорил? Юноша весь дрожал и задыхался от волнения. Сабиха подождала, пока он успокоился, и тихонько заговорила:
— Чего ты хочешь от меня? — В голосе ее звучали доброта, ласка и покорность: — Что я должна сделать, Абдассами? Ослушаться отца? Разве я могу?
— Значит, ты меня больше не любишь, Сабиха?
Девушка умолкла и неожиданно разразилась слезами, Абдассами казалось, будто острый нож вонзился в его сердце. Он увлек Сабиху внутрь амбара и, усадив на солому, начал успокаивать:
— Не плачь, Сабиха, мне так тяжело видеть твои слезы. Я знаю, ты меня любишь. Но это сватовство… Я сделаю все, чтобы расстроить его. Поговорю с твоим отцом… Он должен согласиться…
— Как же он согласится? Ведь ты уже сватался, и он отказал. Думаешь, я не знаю?
Абдассами открыл рот, чтобы ответить, но смутился и не произнес ни звука. Глаза его снова заблестели:
— А если теперь у меня есть средство?
— Какое?
Он замолчал, видимо колеблясь. Потом оглянулся по сторонам и зашептал ей на ухо:
— У меня есть деньги. Я внесу калым. Вот мое средство.
Сабиха вытерла глаза концом рукава, лицо ее осветилось улыбкой. С волнением в голосе она спросила:
— У тебя есть деньги? Тридцать фунтов?
— Да, тридцать фунтов. Они здесь, в кармане. Хочешь поглядеть?
Он сунул руку в карман, вынул пачку денег и, дрожа, пересчитал:
— Это твои деньги, Сабиха. Это выкуп, который я скоро отдам твоему отцу. Возьми их!
Он настаивал, чтобы она взяла деньги и посмотрела на них. Но Сабиха не протянула руки. Ее улыбка вдруг погасла, она задумалась и через некоторое время спросила очень серьезно:
— Откуда у тебя эти деньги, Абдассами?
Он нахмурился и недовольно ответил:
— Тебе незачем знать, где я их взял. Достал — и ладно. Они мои, и я внесу за тебя выкуп.
Тогда Сабиха заговорила едва слышно, будто про себя:
— Ты не мог продать скот — у тебя его нет. Ты не мог занять денег у родственников — у тебя их нет. И Хасан-ага не так уж щедр, чтобы подарить тебе такую сумму.
Она склонилась к юноше и пристально посмотрела ему в глаза:
— Почему ты дрожишь? Неужели?.. — Истина внезапно открылась ей, и она воскликнула: — Это не твои деньги, Абдассами, и ты не смеешь ими распоряжаться! Это деньги Хасан-аги. Это те самые тридцать фунтов, что пропали у него на прошлой неделе.
Будто черная туча покрыла лицо Абдассами. Он сказал, запинаясь:
— Значит, я вор? Я… я?..
— Тогда откуда у тебя деньги?
Абдассами говорил что-то бессвязное и бессмысленное, вид его был ужасен.
Сабиха начала ласково его успокаивать:
— Не сердись, Абдассами. Я тебя люблю и желаю тебе добра. Верни деньги хозяину, и Аллах простит тебе грех. Так нужно, Абдассами. Ты ведь честный, добрый. Не пятнай свою честь. Обещай, что вернешь деньги, так, чтобы хозяин ничего не узнал.
Слезы текли у нее по щекам.
— Я никогда не верну этих денег хозяину. Теперь они мои, и я внесу калым, — твердил Абдассами.
Сабиха вновь разрыдалась:
— Я не приму выкуп крадеными деньгами. Аллах не благословит наш брак. Не приму… не приму…
Он наклонился к ней и страстно зашептал:
— Я не могу от тебя отказаться, Сабиха. Не могу допустить, чтобы ты досталась другому. Я украл деньги ради тебя. Украл их у Хасана-аги, моего господина и благодетеля. Но это не преступление. Я беден, а сын старосты богат. Каким же оружием бороться с ним? Я совершил недостойный поступок, но он будет оправдан, если я смогу на тебе жениться. Ты не представляешь, как я мучился, узнав, что тебя просватали. Я чуть разум не потерял. Всю ночь просидел в своей комнате, уставившись в одну точку. И вдруг меня осенило… Я вспомнил, что Хасан-ага два дня назад получил от арендаторов пятьдесят фунтов. Деньги эти и сейчас лежат в его шкафу. Я подумал… какие-нибудь тридцать фунтов… Они не уменьшат богатства Хасана-аги… Не грех, если я их возьму. У него в банке много денег, да еще проценты он получает. Для меня же в этих тридцати фунтах — все мое счастье. Я это сделал ради тебя, Сабиха. Прости меня. А вину перед Аллахом я искуплю молитвой. Это единственное преступление за всю мою жизнь.
Сабиха все еще плакала. Она почувствовала на своем лице горячее дыхание Абдассами, его губы коснулись ее щеки. Он сунул ей в руки деньги и зашептал:
— Я тебя люблю, Сабиха. Не могу без тебя жить! Ты моя душа, свет моих очей, кровь моего сердца! Это твои деньги, возьми их, трать как хочешь. Они твои.
И он запечатлел горячий поцелуй на щеке Сабихи. Но этот поцелуй показался ей укусом змеи, а краденые деньги словно обожгли руки. Она отодвинулась:
— Отойди, Абдассами, оставь меня… не то я позову на помощь.
Куда девалось спокойствие, сдержанность Абдассами? Перед ней стоял словно другой человек. Он слышал слова Сабихи, по не понимал их и наступал на девушку. Она хотела закричать, однако Абдассами крепко прижал ее к себе. Бессвязные слова с хрипом срывались с его уст.
Завязалась борьба. Сабиха, боясь, что Абдассами овладеет ею, стала звать на помощь, но Абдассами зажал ей рот рукой. Иногда ей удавалось оторвать его руку, и тогда из ее груди вырывались прерывистые слова:
— Оставь меня, ты мне не нужен! Уйди, я тебя ненавижу… ненавижу!
Он отвечал ей страстно:
— Ты не выйдешь ни за кого, кроме меня. Я тебя обожаю… Ты должна любить… меня… Только меня…
— Ненавижу тебя, презираю! Зверь!
Вдруг она издала страшный крик, отозвавшийся эхом во всех углах амбара. Абдассами испугался. Ему почудилось, что его окружают люди, полицейские тащат его в тюрьму, а Сабиху отдают сыну старосты. Он весь задрожал. Что-то неведомое поднялось со дна его души. Он бессознательно сдавил шею девушки одной рукой, а другой все крепче зажимал ей рот, чтобы она не кричала.
— Я не дам тебе выйти за сына старосты, — неистово повторял он. — Ничьей не будешь, только моей. Я люблю тебя, и ты не уйдешь.
Силы девушки иссякли. Абдассами оставил ее, и она тяжело рухнула на солому.
Несколько мгновений он стоял, глядя на Сабиху, не понимая еще того, что случилось. Но вдруг осознал происшедшее и с криком припал к телу девушки:
— Нет, нет! Это не я!
Потом горько зарыдал, посыпая лицо землей, царапая его ногтями.
Хасан-ага, задумчиво перебирая четки, медленно шел по дороге мимо заброшенного амбара, — он направлялся в мечеть к вечерней молитве. На нем, как всегда, была полинялая феска, закрывавшая уши, на плечах — черная джубба и старая шаль, на ногах — рваные сандалии. Внезапно тишину прорезал нечеловеческий крик. Хасан-ага остановился и, оторвавшись от четок, стал внимательно прислушиваться. Ужасный вопль повторился. Тогда Хасан-ага бросился к амбару. Подобно избитой, израненной собаке, оттуда выполз Абдассами. Он хрипло стонал. Хасан-ага удивленно, с тревогой в голосе спросил его:
— Что с тобой, Абдассами? Кто исцарапал твое лицо?
Громко и мучительно рыдая, Абдассами закричал:
— Сабиха умерла, господин мой, я убил ее. Войди, вот она мертвая. А вот твои деньги, это я… я их украл.
И он снова стал царапать ногтями лицо и посыпать землей голову, продолжая мучительно стенать. Хасан-ага оцепенел от ужаса. На куче соломы лежало распростертое тело, рядом валялись деньги. Он хотел войти, но испугался мертвой. Наконец, зажмурив глаза, пересиливая страх, вбежал в амбар и начал лихорадочно подбирать деньги. Потом выскочил и закричал:
— Эй, люди, сюда! Здесь вор! Здесь убийца!
Перевод Т. Городниковой
Шейх Аммар ас-Саадави завтракал с приятелем, шейхом Закария, в своем доме, в деревне Аш-Шамарих. Он сидел, понурив голову, взгляд его был печальным и тревожным. Казалось, мысли его витают где-то далеко. Иногда он машинально протягивал руку к тарелке, брал ломтик хлеба и клал его в рот.
В это время в комнату поспешно вошла старая служанка Умм Шалябия, наклонилась к Шейху Аммар ас-Саадави и что-то прошептала ему на ухо. Едва он услышал ее слова, как вздрогнул, глаза его налились кровью, он бросил на нее гневный взор и закричал:
— Вернулась Наджия? У меня нет дочери с таким именем! Уйди от меня, женщина, иначе я сломаю палку о твою голову!..
Он схватил трость и занес ее над служанкой. Испугавшись, та выбежала из комнаты.
Шейх ас-Саадави внимательно посмотрел на своего друга шейха Закария и сказал прерывающимся от волнения голосом!
— Десять лет назад я прогнал ее отсюда, как собаку. Она плакала и молила о прощении, но как я мог ее простить? Она запятнала мою честь вечным позором. Из-за нее я стал посмешищем во всей округе. До сих пор ни на кого не могу поднять глаз… Нет, я не был с ней жесток. Своим преступлением она заслужила смерть. Ей было шестнадцать лет, когда она опозорила своего отца. Она обманывала меня целый год. Жила в моем доме, рядом со мной, а я ничего не знал…
Закария начал успокаивать своего друга, и оба старика снова приступили к трапезе. Аммар ас-Саадави опустил голову и опять погрузился в глубокое молчание. Вскоре Закария встал и попрощался с хозяином. Ас-Саадави остался один. Он вспомнил далекое прошлое, когда его дочь Наджия была еще маленькой девочкой и он носил ее на плече, играл с ней… Вспомнил, как ходил с ней в поле и она вела за повод буйвола… Вспомнил, как на базаре, она сама выбирала себе сладости… Он видел ее смеющейся, порхающей вокруг него, словно кроткая голубка. Девочка с разбегу бросалась к нему, пряча головку у него на груди… А когда приходило время сна, он клал ее голову к себе на колени, напевал ей песенки и рассказывал сказки, как это обычно делает любящая мать.
Из глаз его полились слезы. Он протянул руку, взял Коран и попытался читать. Но его растерянный, взволнованный взгляд блуждал по сторонам.
На пороге показалась Умм Шалябия. Медленно и боязливо служанка приблизилась к шейху, но он не видел ее. Тогда она села возле него и начала молча гладить ему ноги. Заметив, что пришла Умм Шалябия, он тотчас же встал и гневно ей сказал:
— Не смей говорить мне о ней!..
Умм Шалябия цеплялась за его одежду и со слезами умоляла:
— Милосердие, о господин, милосердие! Разве есть что-нибудь прекраснее милосердия?
— Я не знаю, что такое милосердие!
Ас-Саадави весь дрожал, лицо его пылало. Умм Шалябия сказала:
— Она у меня… тебя ждет. Если бы она не боялась, то пришла бы сюда и ползала у твоих ног.
Шейх ас-Саадави с силой оттолкнул ее:
— Уйди!.. Прочь отсюда!
— Она хочет тебя видеть… Она умирает!
— Пусть отправляется в ад…
— Твоя дочь раскаивается и вернулась, чтобы умереть на твоих руках.
Охваченный гневом, шейх выбежал из дому. Он не знал, куда и зачем идет. Воздух был горячий, будто в пылающей печи. Старому шейху казалось, что он слышит какой-то неведомый голос, который настойчиво твердит: «Наджия пришла, Наджия!»
Слова повторялись в такт его шагам, словно сами ноги монотонно выстукивали эту фразу. Затем слова зазвучали громче; он слышал их и в цокоте копыт, и в шелесте листьев на деревьях. А когда знакомые спрашивали его о здоровье, ему снова слышались эти странные слова — они эхом отдавались в его сердце.
Аммар ас-Саадави брел словно ощупью. Он был страшен в своем гневе и в то же время казался жалким. Ему хотелось зайти в кофейню, немного отвлечься от этого голоса, но он раздумал и пошел быстрей, будто боялся опоздать к назначенному времени…
Вдруг он очнулся. Перед ним был знакомый дом. Он вздрогнул и остановился как вкопанный. Потом внезапно воскликнул:
— Где ты, Наджия?.. Где ты?
Шейх быстро вошел в дом и увидел на полу изможденное существо. Послышался слабый голос:
— Я здесь, отец.
Шейх Аммар бросился к дочери, слезы душили его:
— Наджия, моя любимая!.. Доченька моя!..
Оба горько заплакали…
Успокоившись, Аммар прижал к груди свою дочь, и Наджия почувствовала необычайное умиротворение. Боль вдруг исчезла; казалось, жизнь возвращается к ней. Она крепко прижалась к отцу, словно боялась вновь потерять его. Закрыв глаза, отец и дочь молчали. В этот миг их души слились воедино, и они забыли обо всем на свете. Будто и не было долгих лет разлуки, и по мановению волшебной палочки исчезли из памяти бесконечные дни позора и мук. Наконец шейх Аммар прошептал:
— Моя девочка… Мы пойдем вместе на базар, ты выберешь себе сладости… Возьмешь за повод буйвола, поведешь его куда захочешь.
Наджия откликнулась голосом слабым, как дуновение ветерка:
— Базар… сладости… буйвол…
Она вздрогнула и вытянулась. А старый шейх Аммар тихим голосом стал рассказывать сказку:
— Было ли, не было ли, о господа мои благородные… Жил-был один ловкий человек, но имени Мухаммед, и женщина, по имени Ситт аль-Хусун… Сказка моя будет приятной для слуха, если я упомяну имя пророка, да пребудет с ним молитва и мир…
Перед заходом солнца из дома Умм Шалябии вышла похоронная процессия и направилась к кладбищу необычной дорогой, скрываясь от посторонних взоров.
После вечерней молитвы шейх Аммар понурившись возвращался домой. Он шел медленно и повторял:
— Слава бессмертному творцу!..
На следующий день — в пятницу — около полудня шейх побрел к мечети, чтобы совершить молитву.
На возвышении стоял мулла и зычным голосом сыпал проклятия на головы тех, кто совершал прелюбодеяние. Люди внимали с благоговением.
Мулла клеймил заблудших гневными проклятиями и угрожал страшными муками, уготованными им в аду.
Шейх ас-Саадави, стоял в толпе, прислушивался к проповеди. Вдруг он выпрямился и воскликнул:
— Не тебе судить этих людей. Лишь Аллах им высший судья!
Все молящиеся посмотрели на него в замешательстве и хотели было заставить его умолкнуть, но шейх гневно продолжал:
— Я не хочу слышать о ней дурное. Все вы лицемерные собаки! А у нее было доброе, чистое сердце, и она умерла у меня на руках, покаявшись.
Он взбежал на возвышение и схватил муллу, намереваясь задушить его, но внезапно почувствовал, что силы его покидают.
Шейх упал на землю, в уголках его рта появилась пена.
Перевод А. Рашковской
Двадцать лет назад я жил в квартале Дарб Саада, старом квартале с узкими улицами и тесно сгрудившимися домами. Мне было девятнадцать лет, и я готовился к экзамену на аттестат зрелости. На досуге я часто сидел у ворот, разглядывая прохожих. Иногда перед моим домом появлялся шейх в простой одежде, с худым лицом и редкой, с проседью, бородой. Он шел медленно, опустив голову, наигрывая на свирели протяжные мелодии. Иной раз я останавливал его и просил еще что-нибудь сыграть. Его мелодии были пронизаны грустью и тоской. Когда он играл, свирель его, казалось, рыдала, словно хотела поведать какую-то тайну.
Несмотря на душевную чистоту и благочестие, написанные на его лице, он не совершал молитвенных обрядов и не ходил в мечеть. Никогда не говорил о том, что зовется прощением и милосердием. И если в его присутствии упоминали о боге, он покорно склонял голову и тихо бормотал какие-то слова.
Я чувствовал симпатию к этому человеку и однажды попытался узнать, что его мучает, но он не пожелал мне ничего рассказать, и я решил с ним об этом больше не заговаривать. Он был для меня загадкой, которую я не мог разрешить. Шли дни за днями, шейх появлялся раз в неделю, тогда я наслаждался его грустными мелодиями и спокойной беседой с ним. Иногда он становился особенно разговорчив и помимо его воли у него вырывались слова и фразы, которые помогли мне постепенно проникнуть в его тайну. Он пел мне много крестьянских песен, прославляющих любовь, женщину. Слово «поле» он произносил с каким-то особым чувством, глаза его при этом излучали странный блеск, грудь распрямлялась, ноздри вздрагивали, и он жадно вбирал в себя воздух, словно вдыхал аромат полей. За этим следовал глубокий вздох и длинная мелодия на свирели.
Однажды я неожиданно сказал ему:
— Клянусь, я разгадал твою тайну, шейх Афаллах.
Он вздрогнул.
— Ты феллах[38], ты из деревни.
Его взгляд выражал недоумение. Чуть поколебавшись, он сказал:
— А разве я это отрицаю?
— И ты страдаешь от любви, еще не угасшей в твоем сердце.
Он схватил меня за руку и до боли сжал ее:
— Замолчи, господин мой, замолчи!
— На твоей душе большой грех, и ты хочешь искупить его.
Он побледнел и пристально посмотрел на меня:
— Неужели ты узнал мою тайну?
Я старался втянуть его в разговор. И наконец он поведал мне свою историю:
— Мое настоящее имя Сурхан. Мой брат Мухаммед Аррух был муллой в деревне, где я вырос. В том году, о котором пойдет речь, ему было уже более сорока лет, а мне не минуло и семнадцати. Я считал его своим отцом и очень любил. И он любил меня, как сына. Благодаря ему я выучил наизусть Коран, познал основы религии. Я помогал ему служить в мечети. У шейха одной из суфийских сект я начал учиться игре на свирели; шейх был не совсем нормальным, но чудесно играл и пел суфийские песни. Когда я овладел его искусством, крестьяне по вечерам собирались у мечети, чтобы послушать мою игру.
Через год после смерти первой жены брат женился на пятнадцатилетней девушке, красивей которой я никогда не видал. Она была так привлекательна, что сразу меня очаровала. С первого взгляда любовь к ней овладела всем моим существом, сковала меня прочными цепями. Мне было стыдно перед самим собой, и я стыдился брата, считая свою внезапную любовь величайшей изменой тому доверию, которое он мне оказывал. Я хотел вырвать из груди своей это чувство любви, но не мог, и скрывал его глубоко в сердце, поверяя лишь свирели. Она стала единственным утешением в моем горе. Я старался не оставаться наедине с женой брата и избегал разговаривать с ней о чем-нибудь, кроме самого необходимого. Ночью я уходил далеко в поле, и в мелодиях, полных страсти и печали, изливал свою любовь.
Однажды, когда я, уединившись недалеко от дома, играл, почти наслаждаясь своими муками, меня вдруг охватило какое-то странное чувство. Подняв голову, я увидел Ганию, жену брата. Она сидела поодаль и с благоговением смотрела на меня. Я вздрогнул и встал:
— Ты давно здесь?
— Нет, несколько минут. Мне нравится, когда ты играешь… Я слушаю, и мне хочется плакать.
Я встал и хотел уйти, но она удержала меня за край галябии:
— Посиди со мной!
Я невольно воскликнул:
— Пусти!
Она удивленно на меня посмотрела и умолкла, затем прошептала со слезами на глазах:
— Почему ты ненавидишь меня? Всегда избегаешь?
Я чувствовал, как мое сердце разрывается на части, а голова пылает. В следующее мгновение я сжал Ганию в своих объятиях:
— Разве я могу тебя ненавидеть, Гания?
Я осыпал ее поцелуями и страстно говорил ей о своей любви. Опьяненная счастьем, она была мне покорна.
Вдруг далекие голоса пробудили нас от сладкого сна. На плотине показалась знакомая фигура; она медленно приближалась. Гания забеспокоилась и прошептала мне на ухо:
— Твой брат возвращается от арендаторов. Я побегу тропинкой и буду дома раньше его.
Она бежала, как преследуемая газель, а я смотрел на нее, пока мрак не поглотил это нежное видение. Затем я медленно побрел через плотину домой. Брат уже сидел за столом, ожидая моего прихода. Увидев меня, он шутливо начал браниться;
— Скверный мальчишка! Зачем ты заставляешь себя ждать? А ну садись с нами ужинать! Я расскажу тебе, как мне удалось сдать в аренду два феддана земли за такую цену, о которой я и не мечтал.
Вошла Гания, поставила перед нами хлеб и села в сторонке. Мы начали есть. Я был погружен в свои мысли и ничего не понимал из того, что рассказывал брат, хотя и делал вид, что внимательно его слушаю. Время от времени я поднимал глаза на Ганию — она сидела словно в оцепенении, опустив веки, и машинально ела. Лицо ее было бледно. Вдруг она посмотрела на меня. Наши взгляды встретились, и мне показалось, что мы приближаемся друг к другу и губы наши вот-вот сольются. В тот же момент раздался крик, от которого содрогнулись стены. Я очнулся. Гания плакала и повторяла:
— Не могу, не могу…
Испуганный брат бросился к жене и прижал ее к груди:
— Что случилось, Гания, что с тобой?
— Не могу есть. Мне дурно… спать…
— Идем, дорогая, отдохнешь.
Она встала и, опираясь на руку брата, направилась в свою комнату.
Я почувствовал, что теряю сознание. Вскоре вернулся брат и сказал:
— Бедняжка утомила себя работой по дому.
Я не мог смотреть ему в глаза. Мне казалось, что сейчас он бросится на меня и растерзает, как зверь. Я вскочил.
— Куда ты? — удивился он.
— В мечеть. Хочу совершить вечернюю молитву. Я скоро вернусь.
Выйдя из дому, я побежал к моему излюбленному убежищу, где недавно встретил Ганию. Бросившись на землю и горько рыдая, я приник к тому месту, где она сидела. Так я провел всю ночь. По временам я забывался, видел сны, мое тело сотрясала дрожь, и я просыпался. Призрак брата являлся мне во сне и наяву, он ходил вокруг меня, хотел меня убить, и я проклинал его самыми ужасными словами. На заре меня одолел сон, и проснулся я только в полдень. Открыв глаза, хотел подняться, но почувствовал боль и страшную слабость. Прислонясь к дереву, стал понемногу собираться с силами. На душе было тяжело, глубокое раскаяние терзало меня. Я побежал в мечеть. С излишним жаром просил я брата простить меня за опоздание. Я припал к его руке и сказал:
— Я люблю тебя, мой брат, клянусь тебе, люблю такой любовью, какой не питает и сын к отцу. Я хочу, чтобы ты всегда был доволен мною. Скажи, ты меня любишь?
Брат ответил мне:
— Что такое, Сурхан? Разве ты не видишь, как я тебя люблю? Ты мой сын, ты мне дороже сына.
Я посмотрел на него и понял — он говорит искренне.
Не в силах сдержать рыданий, я бросился целовать его руки. Видимо, со мной случился нервный припадок. Я упал на землю. Очнувшись, увидел, что лежу в углу мечети, а надо мной склонилось озабоченное лицо брата.
Прошла неделя. Я ел и спал в мечети и мало бывал дома, стараясь не видеть Гании и подавить в себе любовь к ней. Самым обычным тоном я произносил при брате имя его жены, но страшился взглянуть на нее. Когда мы случайно оставались вдвоем, мы оба молчали, опустив головы, и, если наши взгляды встречались, вздрагивали, будто пронзенные электрическим током.
Шли дни, но огонь любви пожирал меня. Спал я беспокойно, а часы бодрствования проводил в смутном полусне. Я путал даже слова молитвы. Сердце мое полно было самых противоречивых чувств: гнева и жалости, протеста и раскаяния, ненависти и любви.
Однажды после полуночи я покинул дом и бросился бежать. Я стонал, как раненый зверь: «Сейчас он с ней, она принадлежит ему, он наслаждается ею!»
Я шел, не ведая куда. Оказавшись у мечети, машинально вошел в дверь. Бросившись на землю, стал кусать руки и биться головой о стену, повторяя: «Он с ней. Она принадлежит ему…»
Вдруг чья-то рука опустилась на мое плечо. Я испуганно обернулся. Гания! В такой поздний час в мечети! Я обнял ее, страстно прижал к себе и заговорил словно в бреду:
— Ты моя, только моя. Никому тебя не отдам.
Я провел с ней час любви, и это был самый сладостный час в моей жизни… Клянусь тебе, со дня сотворения мира на земле не было человека, который испытал бы такое блаженство, как я! Оно стоит многих жизней.
Утомленные, мы уснули, обнявшись. Меня разбудил стук в дверь. Солнечный свет заливал помещение. Я услышал голос брата:
— Открой, Сурхан.
Я ответил, не думая:
— Сейчас.
В мечети было два окна с железными решетками. Гании негде было спрятаться, не было и лазейки, через которую она могла бы выйти. Я растерялся, но вдруг мне пришла в голову мысль, и я тихо сказал ей:
— Поднимись на крышу. Скорее.
Гания встала и быстро полезла на крышу. Я же подошел к двери, открыл ее и притворился сонным. Брат вошел, видно было, что он сердится:
— Почему ты спишь в мечети, Сурхан? Разве в нашем доме не хватает для тебя места?
— Я всю ночь до зари молился.
Брат молча сел и через мгновенье заговорил с тревогой в голосе:
— Я проснулся и не увидел рядом с собой Гании… Долго искал ее, но не нашел.
Я задрожал, но тут же подавил свою слабость и сказал:
— Наверно, она пошла к каналу… наполнить кувшин.
— Может быть…
Он проглотил слюну и что-то забормотал. Затем сказал:
— Давай помолимся.
Мы стали на молитву. Но разве можно молиться с нечистой совестью? Это была молитва дьяволу, а не богу.
Вскоре в мечети начали собираться люди. Я оказался в трудном положении. Наконец брат ушел. Тогда я незаметно взобрался на крышу. Надо было помочь Гании бежать. Каково же было мое удивление, когда на крыше ее не оказалось. Я метался как безумный в поисках Гании. Страшное предчувствие толкнуло меня к краю крыши. Взглянув на землю, я в ужасе вскрикнул. Через мгновение я был внизу, — не помню, как я спустился. Гания лежала у стены и тихо стонала. Я подбежал, охваченный нетерпением и тревогой, и приподнял ее. Она с трудом открыла глаза:
— Я разбилась, Сурхан…
Она кусала губы, пытаясь подавить стон.
Я обнял ее, успокаивая и ободряя. Она прошептала:
— Мои мучения невыносимы, я умру…
Почти теряя рассудок от горя, я осторожно понес ее к дому тетушки Абд аль-Джалиль. Это была верная женщина — она меня очень любила. Я ей почти все рассказал и попросил пойти к брату и передать ему выдуманную мною историю.
Женщина тотчас же направилась к нему. Ганию перенесли домой. Тетушка Абд аль-Джалиль рассказала моему брату, что Гания упала с крыши ее дома.
Прошло два дня. Гания испытывала невыносимые страдания. А я уходил в загон для скота, запирался там, в отчаянии бил себя по лицу и плакал:
— Я виноват во всем. Я должен умереть…
Но умерла Гания. Мы хоронили ее на деревенском кладбище. Я машинально делал все, что мне поручали. Меня словно охватило безумие — я не мог поверить, что ее больше нет в живых. Иногда на меня нападали приступы смеха, за ними следовали апатия и молчаливость. А потом я стал бродить по полям, скрываясь от людей в зарослях кукурузы и проливая горькие слезы. Наконец я успокоился и вернулся к своим обязанностям в мечети. Но вид мечети только увеличивал мое горе и муки. Всякий раз, ступая на ее порог, я вспоминал свой грех, и мне казалось, что я слышу, как падает Гания. Меня охватывала дрожь, я закрывал лицо руками и беззвучно плакал.
Я делал все возможное, чтобы отвлечь от себя подозрения брата, но мне было очень трудно сохранить тайну. Я не решался взглянуть на брата. Иногда мне чудилось, что он протягивает руку, чтобы задушить меня.
Шли дни, а тайна росла и тяжким грузом давила на мое сердце. Мне казалось, что оно вот-вот разорвется. Я испытывал мучения, с которыми не сравнятся муки ада.
Однажды ночью после молитвы я вышел погулять. Не знаю, как очутился у того места, где упала Гания. И тут я лицом к лицу столкнулся с братом. Что привело его туда в этот час? Мгновение мы молчали, и вдруг я закричал:
— Не приближайся ко мне, не приближайся!
И бросился бежать от него как безумный.
Это была моя последняя встреча с братом. С тех пор я веду жизнь изгнанника и брожу из города в город.
Шейх Афаллах умолк, по щекам его текли слезы. Взволнованный рассказом, я спросил:
— Почему ты не вернешься к благочестивой жизни и не попросишь прощения у Аллаха?
Он поднял глаза и сказал:
— Судьба ополчилась на меня. Но я ей не покорюсь!
Спокойным движением он вынул из-за пазухи свирель и начал наигрывать грустную и страстную мелодию. Опьяненный ею, в самозабвении отдавался он чувству затаенной боли.
Перевод В. Борисова
Был восьмой час вечера, когда трамвай номер два отошел от остановки. В вагон вошла девушка. Она выбрала место в углу и принялась жевать смолу, разглядывая немногочисленных пассажиров. Лицо у девушки не было закрыто покрывалом. Оно казалось усталым, и даже слой дешевых румян не мог скрыть его бледность.
Заметив пассажирку, кондуктор нахмурился и подошел к ней:
— Билет…
Словно не слыша голоса кондуктора, девушка медленно расправляла и снова собирала складки своей выцветшей мулаа, из-под которой выглядывало синее ветхое платье, украшенное полинявшими узорами…
— Билет!.. Ты что, оглохла? Билет! — В голосе кондуктора появились злые нотки.
Он стоял перед девушкой, гневно глядя на нее. А она улыбалась ему заискивающей и в то же время игривой улыбкой:
— Клянусь пророком, я выйду на следующей остановке.
— Это ты обещаешь каждый день… Клянусь Аллахом, если не сойдешь, выброшу тебя из вагона…
— Твое право… Погоди, я поищу мелочь. Может, найдется!
— Одним словом, или заплати, или сходи…
Глаза девушки быстро обежали пассажиров и остановились на сидевшем напротив юноше, одетом скромно, но прилично. В руках он держал учебник.
Она склонилась к нему и, не переставая жевать, попросила:
— Вы не дадите мне шесть меллимов, эфенди?[39]
Кондуктор заворчал:
— Какая наглость… приставать к пассажирам.
Она ответила, не оборачиваясь:
— А тебе какое дело? Эфенди рад одолжить мне на билет…
Юноша улыбнулся, чуть сдвинул феску на лоб и достал шесть меллимов. Девушка посмотрела на кондуктора и торжествующе засмеялась. Кокетливо положив руки на подлокотники сидения, она сказала юноше:
— Он сумасшедший!.. Клянусь пророком, сумасшедший…
Скоро между девушкой и юношей завязался разговор…
Прошло несколько дней. Трамвай номер два направлялся к Цитадели. Он пересек мост Аз-Замалика и углубился в квартал Булак. По обеим сторонам улицы тянулись лавки и кафе, приветствуя трамвай яркими огнями витрин. Было около семи часов вечера.
Едва вагон подошел к остановке Абу-ль-Аля, кондуктор выскочил и скрылся в толпе. Через несколько минут он вернулся с двумя пирогами, от которых поднимался пар. Пироги были начинены рисом и мясом. Один пирог он дал водителю, другой оставил себе…
Трамвай медленно продолжал свой путь. Водитель и кондуктор занялись пирогами, забыв о пассажирах. Лишь время от времени на остановках слышался резкий звук рожка.
Кондуктор одолел уже полпирога, когда им овладело беспокойство: как бы контролер не застал его за этим занятием. Продолжая жевать, он прошел в первый класс[40]. Он получал деньги, раздавал билеты, дул в рожок и резким голосом выкрикивал названия остановок. А запах горячего пирога с мясом и рисом опережал его, раздражая обоняние пассажиров.
Войдя во второй класс, кондуктор увидел знакомую полинявшую мулаа и синее платье с блеклыми узорами. Зубы его оскалились в улыбке. Девушка, по обыкновению, не обратила на него ни малейшего внимания. Ноздри ее вздрогнули — она с жадностью вдыхала запах горячего пирога.
Кондуктор, не успев прожевать кусок, хрипло выдавил:
— Билет…
Трамвай только что остановился на аль-Исаф. В вагон вошел феллах с мешком и направился в первый класс, но кондуктор презрительно взглянул на него и закричал:
— Эй, ты, сюда!.. Сюда!
Затем приблизился к пассажирке и решительным тоном приказал:
— А ну, выходи! Живо!
Ее глаза были прикованы к пирогу или, вернее сказать, к тому, что от него осталось… Как вкусна, должно быть, начинка и какое наслаждение испытывает этот человек, спокойно откусывая кусок пирога и, не торопясь, разжевывая его…
Голос кондуктора пробудил ее от грез:
— Ты что, не слышишь?.. Сходи!..
Девушка посмотрела на феллаха. Он сел напротив нее, вынул из кармана тряпку, развязал ее и стал пересчитывать монеты. Девушка улыбнулась феллаху, поклонилась и спросила:
— Во имя пророка, господин староста, который час?
Кондуктор грубо схватил девушку за худенькое плечо и закричал:
— Оставь пассажиров в покое, бессовестная!
Феллах приподнял голову от тряпки и удивленно спросил:
— Что такое?
— Во имя пророка, господин староста, который час?
Феллах зорко взглянул на девушку и стал завязывать платок длинным шнурком:
— Я не староста, и у меня нет часов… Отстань!..
Кондуктор потащил девушку к двери, приговаривая:
— Клянусь Аллахом, если не сойдешь, я вышвырну тебя из вагона!
А девушка повисла на поручнях и, улыбаясь кондуктору, старалась разжалобить его:
— Клянусь, я заплачу…
Трамвай пошел тише, приближаясь к станции, откуда отправляются пригородные поезда. Но кондуктор не стал ждать, когда вагон остановится, и вытолкнул девушку. Она с криком упала на мостовую.
Вокруг собрались любопытные, поднялся шум… Кто-то с облегчением произнес:
— Слава Аллаху, цела…
Девушка с трудом поднялась. Она опиралась на руку мужчины. Какой-то бродячий торговец крикнул кондуктору:
— И не стыдно показывать свою силу на девчонке?
А другой сказал:
— Надо пожаловаться на него полицейскому…
Мимо толпы прошла женщина. Важной поступью она направилась к трамваю. Увидев пострадавшую, злорадно прошипела:
— А-а, это ты? Так тебе и надо!
Девушка стояла, отряхивая пыль со своей мулаа. В движениях ее чувствовалась усталость, и, если бы мужчина не поддерживал ее, она бы снова упала. Заметив, что девушка едва держится на ногах, он участливо спросил:
— Что с тобой?
— Я с утра ничего не ела…
Трамвай отошел. Машинально жуя пирог, кондуктор смотрел на все происходившее и прислушивался к тому, о чем говорили люди. Услыхав, что девушка весь день ничего не ела, он поглядел на остатки пирога и перестал жевать.
После работы кондуктор направился на улицу Мухаммеда Али, затем свернул в переулок Аль-Мунасара и вошел в кафе, где постоянно проводил свой досуг. Сев за столик, потребовал кофе и кальян.
Он прихлебывал кофе, медленно затягивался дымом и напряженно думал: почему он был так жесток с девушкой? Не ушиблась ли она? А вдруг и вправду пожалуется?
Неожиданно перед ним возник образ молодой пассажирки. Она умоляюще смотрела на него и говорила: «Клянусь, я заплачу…» На губах его мелькнула улыбка… Он вспомнил, как она расправляет и собирает складки мулаа, мысленно увидел ее синее платье с поблекшими узорами, стройную, молодую фигурку и темные, словно подкрашенные сурьмой глаза…
Кто-то потряс его за плечо. Он обернулся и увидел своего приятеля, Фургуля. Тот уселся рядом и, как всегда, напустил на себя важный вид:
— Ну-ка, рассказывай, что это с тобой сегодня приключилось?
— А что?
— Говорят, ты поругался с какой-то уличной девкой.
— Э, пустое дело!
— Я слышал, ее подобрала Скорая помощь.
— Скорая помощь? Неужели?
— Девица получила по заслугам. Это факт. Здорово ты ее проучил…
Фургуль расхохотался и залился противным кашлем.
В это время в кафе вошли приятели Фургуля и Ханафи — так звали кондуктора — и потребовали домино.
Попойка закончилась около полуночи. С трудом волоча ноги, Ханафи побрел в свое жилище. Он шел и что-то сердито бормотал себе под нос. Ему не везло в домино, и он остался, желая отыграться, но вновь потерпел неудачу, и проигрыш его удвоился.
Кондуктор поднялся на второй этаж. Жилье его было мрачным, унылым и безрадостным. Он зажег керосиновую лампу и стал искать что-нибудь поесть. Желудок властно требовал пищи. В одном углу Ханафи наткнулся на котелок, снял крышку и понюхал, затем поглядел на холодную печурку, которая словно съежилась от бездействия… Сейчас он разожжет ее, как делает это каждый вечер, и будет долго ждать, пока разогреется пища… Он отбросил крышку котелка и пробормотал:
— Невкусно. Есть противно!
И принялся ругать старуху Умм Ибрагим, которая прислуживала ему за небольшую плату.
Ханафи снял свою форменную одежду, швырнул ее на стул, надел рубаху и бросился на постель… Он устало закрыл глаза, и сразу же на него нахлынули воспоминания. После смерти жены жизнь стала мучительной… Время от времени он вздыхал, но усталость взяла свое, и он перенесся в мир сновидений…
Ханафи проснулся, сел на край постели, потянулся и зевнул. На лице его появилась улыбка, сменившаяся веселым смехом… Он вспомнил только что виденный сладкий сон, и воображение его разыгралось.
Вскочив с постели, Ханафи заглянул в котелок. Казалось, прошло мгновение, а в печурке уже пылал огонь, и комната наполнилась запахом пищи. Поев, он долго вытирал усы, затем закурил, подошел к окну и, пуская дым колечками, стал смотреть на улицу… Взгляд его упал на противоположное окно. Ханафи вдруг представил себе, как молодая женщина, еще в ночной рубашке, прибирает комнату, как ставит на подоконник глиняный кувшин.
Ханафи отошел от окна, посмотрел на часы и стал поспешно одеваться.
У двери он столкнулся с Умм Ибрагим.
— Доброе утро, господин Ханафи, — поздоровалась старуха.
Он хмуро поглядел на нее:
— Дурное утро, Умм Ибрагим!
— Дурное? Спаси нас Аллах-хранитель!
— Конечно, дурное. Служба скверная и вообще все дрянь…
— Раньше я не слыхивала от тебя таких речей. Или случилось что?
— Ничего не случилось. На тебя сердит. Даже кувшин не можешь поставить на подоконник, чтобы вода остыла.
— А помнишь, как кувшин упал на голову эфенди? Так ведь с той поры ты сам запретил ставить его на подоконник.
— Вечно ты приписываешь мне то, чего я не говорил.
В этот момент Ханафи заметил на пиджаке оборванную пуговицу и проворчал:
— Не можешь даже за мной приглядеть… Черт знает что… В последний раз ты переступаешь порог моей комнаты… Слышишь?.. В последний раз!
Ханафи резко хлопнул дверью и побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Он разгневался не на шутку.
В этот день он принял смену на трамвае номер восемь.
Трамвай курсирует между аль-Атаба и Шабра. Вместе с ним движется и Ханафи — то он заходит в первый класс, то во второй, а иногда — в кабину вагоновожатого.
В руках у него деревянная доска, на ней билеты. Он стучит по доске обгрызенным карандашом и выкрикивает: «Билеты… Берите билеты…»
Трамвай бежит по предместью Шабра. Прислонившись к стенке вагона, Ханафи смотрит в окно; легкий ветерок доносит до него благоухание зеленеющих полей. Неожиданно приходит мысль: «Неужели ее и вправду увезла Скорая помощь?..»
Прошло несколько дней. Ханафи работал на разных маршрутах, затем вернулся на трамвай номер два.
Был десятый час вечера, когда Ханафи, рассчитываясь с очередным пассажиром, увидел выцветшую мулаа… Он почувствовал, как задрожали его руки.
Девушка тоже заметила кондуктора и побледнела. Вот он направился к ней. Что делать? Она бросилась к двери и уже готова была на ходу спрыгнуть на мостовую, но кондуктор схватил ее за мулаа и закричал:
— Ты что, с ума спятила? Погоди, пока трамвай остановится…
Девушка вернулась на свое место.
— Благодарю за любезность, — сказала она.
— Ничего на тебя не действует — ни грубость, ни вежливость, — вспылил Ханафи. — И чего ты привязалась к этому трамваю? Какие между нами счеты, что ты отравляешь мне жизнь?..
Кто-то из пассажиров вмешался в разговор и вспомнил, как девушка упала с трамвая и ее подобрала Скорая помощь. Он сказал кондуктору:
— Ты не имеешь права выбрасывать человека! Позвал бы полицию.
— Прекрасная мысль. Обращусь к полиции, и дело с концом.
И Ханафи продолжал выполнять свои обязанности. Продав билеты, он уселся на место; на лице его появилось задумчивое выражение.
Когда вагон, приближаясь к остановке, замедлил ход, в него неожиданно вскочил контролер. Ханафи спокойно направился к девушке, сунул ей в руку билет и, как ни в чем не бывало, прошел дальше…
Вот и Цитадель — конечная остановка. Трамвай повернул обратно. Но девушка не вышла из вагона. Она украдкой посматривала на кондуктора, как бы спрашивая себя: «Почему он не отправил меня в полицию?»
А Ханафи, продав билеты, ушел к себе и снова погрузился в размышления…
Вдруг девушка увидела, что кондуктор подходит к ней и улыбается. Она поспешила сказать:
— Я сойду на следующей…
Он стоял рядом с ней и молчал. Потом заговорил — тихо, будто сам с собой:
— Ты где живешь?
— Почему ты спрашиваешь? Хочешь сообщить полиции?
— Одна живешь? Или с семьей?
— Одна…
Ханафи выдал пассажирам билеты и снова подошел к девушке. На этот раз заговорила она:
— Трудная у тебя работа…
— Мы все время, с утра до поздней ночи, двигаемся. У всех у нас больные ноги.
— Да поможет вам Аллах…
— Так разве нельзя извинить человека, если он вдруг теряет терпение?
— Конечно…
— А когда доплетаешься наконец до дома, то не находишь там ни вкусной еды, ни мягкой постели.
— Где ты живешь?
— В аль-Манасара…
— С родными?
— Один… Ни жены у меня, ни детей.
Вошли новые пассажиры, и Ханафи отошел. В тот день у него было много работы. Долго ходил он по вагону. Руки его механически отрывали билеты, передавали их пассажирам и опускали деньги в сумку. Время от времени слышались звуки рожка, словно взывавшие к сочувствию. А может быть, то были его вздохи, вздохи смертельно уставшего человека… Глаза девушки неотступно следовали за кондуктором.
Едва трамвай подошел к остановке Абу-ль-Аля, Ханафи выскочил из вагона и вприпрыжку пустился к лавке. Через минуту он вернулся с пирогами, начиненными рисом и мясом. Проходя мимо девушки, протянул ей пирог.
Она удивленно на него взглянула, но он прошел дальше… Вдруг взгляды их встретились. Оба улыбнулись друг другу!
Смена Ханафи подошла к концу. Он сдал сумку с деньгами и пошел по улице Мухаммеда Али. Что-то заставило его оглянуться, и, когда он продолжал свой путь, на лице его сияла улыбка…
Войдя в свой квартал, Ханафи прислушался: за ним кто-то шел.
Проходя мимо знакомого кафе, он ускорил шаги, чтобы никто из друзей его не заметил.
Вскоре Ханафи оказался у своего дома… И в ожидании остановился у двери…
Перевод И. Соколовой
Это рассказ, который почти стерся в памяти.
События его произошли в маленькой деревушке, лежащей далеко за пределами цивилизации.
Землю обрабатывали здесь по старинке и управляли деревушкой согласно древним обычаям. Так и текла в ней жизнь: крестьяне довольствовались теми средствами пропитания, которые легко было добыть, и сполна получали свою долю спокойствия и благополучия.
Деревня жила мирно и безмятежно. Ее жители помогали друг другу; между ними установились родственные отношения и единодушие, не было здесь скрытой ненависти, не было раздоров, столь часто приводящих к разобщенности.
Во главе этой счастливой деревушки стоял староста — было ему уже за семьдесят. Он относился к крестьянам милосердно и сочувственно, словно к родным детям, однако управлял ими, как того требовали от него мудрость и благоразумие, — справедливо и беспристрастно. Несмотря на преклонный возраст, он был полон энергии и обладал острым умом. Работы крестьянской не чуждался, жил как феллах, и ни одеждой, ни образом жизни не выделялся среди односельчан. Люди любили шейха, покорно ему подчинялись и с почтением внимали его приказаниям.
В деревне не было других должностных лиц, и староста обходился без официальных помощников, во всем полагаясь лишь на самого себя. Не прибегал он и к книгам. Если нужны ему были совет или помощь, он приглашал к себе друзей, и они спешили к нему и помогали, как умели. Шейх неустанно заботился о благополучии деревни и часто повторял с достоинством:
— Все идет с благословения Аллаха.
Благословение это приносило свои плоды, распространяя вокруг мир и спокойствие, и за время службы этого угодного Аллаху старосты ничто не нарушало безмятежную жизнь деревни.
Но вот шейх почил. Известие о его кончине повергло сельчан в уныние и замешательство, и они искали облегчения своей великой печали в глубокой вере. Канули в вечность дни, которые можно было поминать только добром. Им вновь предстояло жить в этом изменчивом, неустойчивом мире, и никто не ведал, какая ему уготована участь.
Однажды утром в деревне появился молодой человек в европейском костюме. Он приблизился к феллахам горделивой походкой, скрестив руки, слегка подняв голову, словно стремясь подчеркнуть, что он отличается от этих людей своей ученостью и культурой. В руке юноши был хлыстик, которым он небрежно помахивал.
Вскоре этот человек объявил, что он новый начальник.
Вокруг пришельца собрались люди и с удивлением и любопытством разглядывали его. Еще совсем недавно они видели перед собой покойного старосту и ясно представляли себе, каким должен быть глава деревни, — седой старец в войлочной шляпе, накинутом на плечи крестьянском плаще, с сучковатой палкой в руках… Вправе ли безбородый юнец претендовать на эту должность?
Новый начальник защелкал хлыстом, возвращая людей к действительности, и поразил их словами!
— Где господин помощник?
Все смутились, стали переспрашивать друг друга… А начальник закричал резким голосом:
— Я спрашиваю: где помощник?
Поднялся гул. Все были в замешательстве. Затем из толпы выступил шейх с всклокоченной бородой и морщинистым лицом, на нем были крестьянский плащ и высокая чалма.
— У старосты не было помощника, — сказал он.
Едва эти слова коснулись слуха молодого человека, он прервал шейха:
— Что ты говоришь? Может ли быть деревня без помощника старосты?
Шейх ответил ему твердо:
— Никогда у нас не было человека, занимающего такую должность.
Начальник снова щелкнул хлыстом и прокричал:
— Тогда приведите ко мне амбарного стража!
Шейх опустил глаза под его взглядом и смущенно проговорил:
— И такого нет.
— Вы утверждаете, что у вас нет и амбарного стража?
— Поверь, мы не знаем о его существовании.
Лицо молодого человека побагровело, и он закричал гневно и возбужденно:
— А у кого ключи от амбара? Может быть, вы скажете, что у вас в деревне нет амбара и нет ключей?
Шейх посмотрел на него:
— Сын мой, не торопись. Есть у нас и амбар, и есть от него ключи. Они хранились у покойного старосты. Может быть, ты хочешь получить их? Они у меня.
— А ты… Кто ты такой?
— Я имам мечети.
Презрительно усмехаясь, молодой человек воскликнул:
— Поистине неисповедима воля Аллаха!.. Ключи от амбара в руках имама мечети… Подай их, о человек!
Имам удалился, чтобы принести ключи, а начальник, меряя землю шагами и бросая вокруг себя негодующие взгляды, бормотал:
— Анархия… Анархия… Кажется, мне придется перестроить эту деревню.
И опять закричал:
— Неужели здесь нет ответственного чиновника, от которого я мог бы узнать, что мне нужно? Может быть, и писаря нет?
Из толпы вышел тщедушный старичок, с трудом державшийся на ногах:
— Покойный иногда призывал меня написать для него некоторые счета…
Начальник прорычал с издевкой:
— Слава Аллаху! Наконец мы нашли того, о ком спрашивали.
Он исподлобья поглядел на старика, затем приказал ему:
— Ступай со мной в правление. Посмотрим бумаги.
Они вошли в большую, просторную комнату. Начальник огляделся, отыскивая глазами, куда бы сесть, но не увидел ничего, кроме расшатанной скамьи и полки, на которой лежали несколько листов бумаги и тетради, покрытые пылью. Он не решился сесть и продолжал стоять, перелистывая тетради и листки, пробегая их быстрым взглядом, затем с раздражением расшвырял их по сторонам.
Тем временем появился имам с большой связкой ключей. Он протянул ключи молодому человеку, и тот, едва взглянув на них, удивленно воскликнул:
— Деревянные? Да в какой век вы живете?
Он раздраженно зашагал по комнате, потом остановился перед старцами и, пристально глядя на них, проговорил:
— Эта деревня еще увидит чудеса. Из эпохи невежества и тьмы я перенесу ее в эпоху культуры и света.
Он стиснул лоб рукой и приказал:
— Подать мне шейха охраны!
Потирая руки, шейхи склонили головы… Когда молчание их затянулось, начальник, охваченный недоумением и удивленный до крайности, вскричал:
— Неужели вы осмелитесь сказать, что в деревне нет стражников? Нет охраны?
Поднялась чалма имама, затем показалось его морщинистое лицо, выражающее спокойствие верующего человека. Старец прошептал:
— Наш хранитель — Аллах.
Начальник яростно щелкнул хлыстом, с силой плюнул и вылетел из комнаты, как стрела, выпущенная из лука…
Несколько дней новый начальник не покидал своего дома, занятый составлением пространного отчета о состоянии деревни и о том, какие реформы следует провести, дабы спасти ее от анархии и разорения.
Он тщательно нанизывал одно слово на другое, стремясь, чтобы отчет выглядел как можно более убедительным. Этот важный документ пестрел такими выражениями, как «разграничение ответственности», «назначение соответствующих органов», «распределение власти», «укрепление пополнительной власти»…
В конце следовал вывод: первым долгом надлежит создать отряд стражников, который оказывал бы помощь исполнительной власти, карая тех, кто осмелится стать на пути реформ и культурных мероприятий.
Молодой человек послал свой отчет владельцу деревни в столицу и в ожидании ответа наслаждался отдыхом и покоем, подготавливая себя к осуществлению великого замысла, который он начертал в своем грандиозном отчете.
Целую неделю обдумывал начальник, как приступить к первой реформе, а именно — к созданию отряда стражников.
Больше всего заботил его выбор формы для стражников, — она должна была обеспечить им должное уважение односельчан и выделить их из числа обычных созданий Аллаха. Покончив с формой, он тут же начал производить смотр крепких парней, отбирая тех из них, кто выдерживал «психологические испытания» на остроту и гибкость ума, изобретательность, умение подчиняться приказу.
Отобрав парней, которые отвечали всем этим требованиям, он стал думать: кого из них назначить шейхом охраны.
Начальник полагался на свою проницательность — он постоянно гордился ею и считал ее безошибочной. Выбор его пал на крестьянина, который не был ни самым достойным, ни самым старшим, и лишь она — эта удивительная проницательность — разглядела в нем то, чего не замечали другие.
Начальник остановился перед шеренгой стражников, подозвал к себе счастливца и прокричал ему:
— Я выбрал тебя шейхом охраны. Так пойми же свою задачу как следует… Основа военной службы — повиновение и дисциплина, без всяких споров и обсуждений… Все обязаны знать свое дело и свой долг.
На следующий день шейх охраны явился на «плац», кичась своей шляпой, украшенной отличительным знаком его власти. В руке, словно копье победителя, он держал увесистую дубинку. Торжественно вышагивал он в своем просторном темно-коричневом мундире, а за ним важно шествовал отряд стражников с сияющими лицами, безмерно гордых своей новой формой…
На середине плаца стражников приветствовал староста. Помахивая хлыстом, он осмотрел их ряды, затем остановился. Лицо его было радостно возбуждено, глаза горели:
— Внимание!
Началась муштровка. Затопали ноги, замелькали руки, сгибаясь и вытягиваясь, задвигались тела, поднимаясь и опускаясь; в воздухе сгустилась пыль, словно после жестокого сражения.
Во время этой суматохи над плацем висел рев начальника, и эхо повторяло его повсюду:
— Направо кругом!
— Вперед марш!
— Шаг назад!
— По четыре стройся!
— Стой!
— Отдать честь!
На стенах и крышах ближних домов гнездились стайки мальчишек. Удивительное зрелище, которое предстало перед ребятами, ослепило их.
Начальник потренировал стражников, затем велел шейху охраны продолжать занятия. День подходил к концу, а шейх все еще усердствовал.
Лишь с заходом солнца отправился он домой, охрипший от непрерывных окриков и приказаний, обессиленный, едва разгибая колени после продолжительных приседаний и поворотов. Несмотря на усталость, он был доволен.
Его встретила жена, окружили сыновья. Они ощупывали его мундир, прыгали вокруг него, разглядывали шляпу с красным значком. А он рассказывал жене о своей новой должности и о том, что повиновение и дисциплина — основа военной службы. В своих жестах и интонациях шейх охраны стал подражать новому старосте. Он употреблял звучные фразы и внушительные слова, которые в тот день впервые коснулись его слуха: «по четыре стройся», «шаг назад», «отдать честь»… Не сводя глаз с шейха, семья в упоении внимала ему.
Когда же был принесен поднос с ужином и все собрались вокруг него на разостланных циновках, хозяин дома небрежно приказал, чтобы ему принесли стул, на котором он возвышался бы над поверхностью земли.
Занятия со стражниками поглощали все силы старосты: заканчивая один вид упражнений, он тут же принимался за другой.
Теперь он ходил по деревне и по полям только в сопровождении отряда стражников, которые шествовали впереди него или тащились сзади.
Что касается шейха охраны, то он получал указания своего начальника и старательно проводил их в жизнь. Когда занятия кончались и шейх направлялся домой, он чувствовал, что на него со всех сторон устремлены робкие, испуганные взгляды. А мальчишки, едва завидев его, обращались в бегство, освобождая ему дорогу.
Однажды он обучал свой отряд и был очень недоволен одним из стражников. Шейх обвинил его в нерадении и в грубости своей перешел всякие границы. Стражник был сильнее его и старше. Он набросился на него и нанес ему сильный удар в висок. Оба противника сцепились, началась потасовка.
Это известие дошло до старосты, он тотчас явился, разнял дерущихся и тут же издал приказ об увольнении стражника, так как тот нарушил основной пункт воинского устава, гласящего о беспрекословном послушании и дисциплине.
Приказ был приведен в исполнение. При всем строе начальник вызвал стражника и лишил его отличительного значка и форменной одежды — так вождь лишает провинившегося солдата знаков отличия и отнимает у него оружие. Обиженный стражник ушел, распаляя сердце свое злобой и ненавистью.
Глубокой ночью у пылающего костра собралось несколько стражников: греясь, они рассуждали о событиях дня.
— Шейх не имеет права бить нас по лицу.
— Но он говорит, что дисциплина — основа военной службы.
— Как бы то ни было, а никому не дозволено унижать создание Аллаха.
— Шейх и вправду стал забываться, — проговорил первый. — Буйствует, говорит грубости. Да и не годится он на эту должность. Мы куда сильнее и ловчее его.
— Староста скоро поймет, что обманулся в нем, — сказал кто-то.
А один стражник, редко высказывавший свое мнение, заметил:
— Денег шейх охраны получает вдвое больше нашего, а ведь он не больно утруждается службой. Лишь кричит да приказывает.
Тут все увидели на дороге силуэт и замолчали, стараясь разглядеть, кто это. Оказалось — изгнанный стражник. Его пригласили к костру. И долго еще слышался зловещий шепот, подобный шипению змеи.
Шли дни. Никто не осмеливался пожаловаться начальнику на несправедливость шейха охраны, но все это время деревня, казалось, жила под покровом какой-то тайны.
Стражники продолжали заниматься все так же энергично и настойчиво. Шейх ощущал силу своей власти, гордость и самомнение его возрастали. На подчиненных щедро сыпались пинки и пощечины. Шейх оскорблял их, возводил на них напраслину, предъявлял нелепые претензии, без причины увольнял. И староста всегда был шейху поддержкой и опорой.
В феллахах рос страх перед авторитетом шейха и его высоким положением. Люди заискивали перед ним, ходили к нему толпами, моля о заступничестве и других милостях.
Дом шейха стал гаванью, куда стекалось множество даров и подношений.
Однажды староста отчитал шейха за какую-то оплошность, но это не сделало его более сострадательным к подчиненным. Он по-прежнему был жесток с ними. Опьяненный властью и тщеславием, шейх забыл, что сам он орудие в руках начальника, забыл и про заповедь, гласившую, что дисциплина — основа военной службы.
Постепенно отношения между начальником и шейхом охраны испортились; слухи об их ссоре начали расползаться и оседать повсюду, как пыль.
Вскоре к начальнику стали поступать жалобы на несправедливость, — люди просили образумить тирана, сеющего зло в деревне…
Долго размышлял староста, как поступить с шейхом охраны, и пришел к твердому решению — предать этого человека дисциплинарному суду.
И суд состоялся. Важно восседал на своем месте начальник. Справа от него пристроился имам мечети, изнемогающий под тяжестью своей чалмы; слева — шейх, который записывал для покойного старосты счета, — такой малорослый и тощий, что едва был заметен.
Суд проходил в мрачной и ветхой комнате, потолок которой готов был каждую минуту обрушиться. Обвиняемый стоял перед судом в окружении свидетелей.
День клонился к вечеру, а суд все продолжал слушание дела. В комнате стояла духота — дыхание людей вытеснило свежий воздух, со лбов стекал пот.
Староста был сосредоточен, глаза его горели. Расстегнув рубашку и засучив рукава, он исполнял свои обязанности, следя за порядком заседания, с энтузиазмом отдавая различные приказания.
Наконец председатель суда счел нужным уединиться, чтобы вынести приговор. Он велел освободить помещение.
Через некоторое время всем было разрешено войти и выслушать постановление суда. Помещение вновь заполнилось; люди толпились в проходах, напрягая слух…
Едва заняв свое место, староста принялся читать по бумаге, которую держал в руке. Повторив несколько раз: «В виду того, что…» — он объявил свое окончательное решение: уволить шейха охраны, обязав его уплатить большой штраф.
В комнате поднялся шум. Одни кричали: «Да здравствует правосудие!», другие — «Долой ненавистного тирана!»
Тяжело ступая, нервно поигрывая плетью, начальник прошел сквозь людскую толпу и, довольный собою, отправился домой. Едва добравшись до своего кресла, он упал в него обессиленный.
Деревня не спала всю ночь, обсуждая, кто же будет назначен вместо уволенного шейха. Люди усаживались на мастабах[41] и жарко спорили. Каждый пытался выставить свою кандидатуру. Все понимали, что этот важный пост означает большую власть и сулит значительную выгоду.
Незаметно, группами и поодиночке, феллахи пробирались к дому начальника. Острожно проходили они в ворота.
До глубокой ночи в комнате начальника горел свет, и в окне взад и вперед двигалась его тень.
В свете раннего утра у дома начальника была видна толпа людей, ожидавших его появления. Они хотели узнать, к какому решению пришел он ночью, на кого пал выбор.
Едва заметив его приближение, они бросились к нему, надеясь услышать хоть намек о его решении.
Но он прошел мимо них с надменным видом, храня эту великую тайну. И лишь войдя в комнату, где накануне заседал суд, он объявил свою волю: шейхом охраны назначается уволенный стражник. Староста словно задался целью восстановить истину, проявить гуманность по отношению к стражнику, с которым столь незаконно обошелся прежний шейх. Пусть люди убедятся, что правление нового старосты зиждется на справедливости.
Едва начальник объявил о новом назначении, на лицах присутствующих появилось выражение изумления: никому из них и в голову не приходило, что выбор падет на уволенного, — у каждого была своя кандидатура, но этого человека никто не выдвигал…
Толпа глухо зароптала. Тогда начальник щелкнул хлыстом, и люди отступили, и спокойствие возвратилось к ним.
Новый шейх надел просторный мундир, пристроил на голове шляпу с красным значком и взял в руки большую дубинку…
Скоро на плацу вновь появился отряд стражников, и снова зазвучали магические слова:
— Направо кругом!
— Вперед марш!
— Стой!
— Отдать честь!
Закончив муштровку, новый шейх отправился домой, отвечая на приветствия всем, кто ему встречался. Едва подошел он к калитке, толпа крестьян с подарками и подношениями встретила его. Все спешили выразить ему свои поздравления и высказать просьбы…
Шли дни за днями, отравляя жизнь изгнанному шейху оскорблениями и преследованиями со стороны нового шейха. Его поддерживали те, кто таил против прежнего шейха злобу, помня, как тот притеснял их во времена своего могущества.
Положение нового шейха изменилось. В его доме неожиданно появилось благополучие. К нему узнали дорогу те, кто нуждался и искал защиты. У шейха появились сторонники и приверженцы.
Должность шейха охраны приобрела популярность. Эта должность привлекала блеском своей славы: к ней стремились сердца, с ней связывались честолюбивые помыслы, вокруг нее разгорались страсти.
Несколько раз деревня была напугана случаями воровства, истребления посевов, затопления полей, и в дом начальника стали поступать жалобы на нового шейха охраны. Ему приписывали ужасные пороки.
Долгие часы проводил начальник, внимательно рассматривая эти жалобы. Он дополнял их своими замечаниями, комментариями, сопоставлял факты, толковал их, стараясь добраться до истины.
Смута проснулась в сердце деревни. Люди стали относиться друг к другу с недоверием и страхом. Постепенно все возненавидели охранников и, строя друг другу козни, жестоко перессорились между собой.
Шейх охраны все это видел и, вспомнив судьбу своего предшественника, испугался печального исхода.
Он стал принимать меры предосторожности, пуская в ход любые средства: подкуп, интриги, натравливание друг на друга — только бы сохранить за собой высокий пост.
Староста чувствовал, что под пеплом разгорается пламя, и удвоил число стражников. Сам он появлялся на людях только с револьвером на боку, чтобы предотвратить предательское нападение.
При каждом удобном случае он уверял, что не пожалеет сил для установления порядка и спокойствия, ибо успешно управлять можно лишь под сенью мира и безопасности.
Однажды ночью, незадолго до рассвета, начальник проснулся в страхе: к нему вбежал взволнованный стражник, крича, что совершено нападение на дом нового шейха охраны и что след злоумышленников теряется у жилища уволенного шейха и его сообщников.
Едва стражник закончил, как послышался ужасный шум. Раздались вопли, рыдания, крики женщин…
Староста поспешил одеться и выбежал на улицу. Бунт он застал в самом разгаре.
Смело и отважно ринулся он в толчею, что-то приказывая, что-то запрещая, но никто его не слушал. Голос старосты растворился в крике и шуме.
Тогда он решил прибегнуть к оружию, однако не успел взяться за револьвер, как кто-то выбил его из рук.
Чувствуя, что толпа сжимает, сдавливает его, начальник снова попытался закричать, но крик застрял в горле. Он хотел обратиться к своим стражникам, но в свалке никого не различал.
Староста оказался в безвыходном положении. Он отступил назад, опасаясь неприятных последствий, и вдруг очутился в группе людей, ожесточенно колотивших друг друга палками. Частые удары посыпались на него, и он упал, весь избитый.
Занимался день. Утомленные и обессиленные стычкой, люди перевязывали раны.
Возле домов были разбросаны какие-то вещи, одежда, утварь. Среди обвалившихся стен, осторожно принюхиваясь, рыскали собаки…
А утром следующего дня можно было видеть имама мечети, который бродил по деревне, вымаливая у Аллаха спасение и испрашивая милости. Иногда он заходил в дома, навещая больных, утешая раненых, успокаивая взбунтовавшихся и прислушиваясь к благоразумным советам стариков.
Когда имам пришел в правление, его увидел шейх, который ведал документами и счетами. Он вручил имаму ключи от амбара — ту самую связку деревянных ключей — и проговорил:
— Оставь их у себя, господин наш, до тех пор пока не назначат к нам нового старосту…
Перевод Л. Степанова
Герой нашего рассказа больше прочих смертных похож на Будду… Я имею в виду ту самую статую, которая обычно привлекает любителей старины всякий раз, когда они посещают рынки и лавки в поисках редких вещей и антикварных предметов. Эти статуи бывают всевозможных размеров. Вы можете встретить изящные статуэтки величиной с ладонь и большие статуи в рост человека. Но какого бы размера ни был Будда, внешний его вид и черты лица всегда неизменны. Жирное дряблое тело, едва прикрытое лохмотьями, вздутый, выпирающий живот, шаровидная голова и пухлое лицо, на котором застыла улыбка, выражающая покой и равнодушие. Будда навеки замер в своей расслабленной позе, словно не в силах подняться… Да, этот человек настолько похож на статую, что, если бы вы увидели его неподвижно сидящим на развалинах дома, то, без сомнения, приняли бы за одну из статуй Будды, неизвестно какими судьбами попавшую сюда, в этот глухой угол.
В любое время года его можно найти в излюбленном месте, где вот уже много лет он неизменно проводит свои дни. Он сидит, скрестив ноги, и кажется, что складки на его животе внезапно окаменели. Так он и пребывает всегда в одной и той же позе, исполненной блаженного покоя. На губах его играет легкая улыбка, в глазах разлит мягкий свет. Такому человеку не страшны никакие превратности судьбы…
Когда он говорит, голос его едва слышен, впрочем, говорит он редко; если же что-нибудь и скажет, то непременно шепотом, а если засмеется, то беззвучно, и только складки на его животе равномерно колышутся в такт смеху.
Лишь очень немногим знакомо его прошлое. А ведь некогда был он главою большой семьи, имел сыновей и внуков; это был редкий семьянин, души не чаявший в детях: он любил их нежно, обожал, почти боготворил. Но наступил день, самый горький день в его жизни, когда ему пришлось проводить на кладбище последнего из своих близких: безжалостная смерть одного за другим унесла их всех. Он мужественно перенес страшный удар и к концу жизненных странствий нашел себе приют в этих развалинах.
Вскоре он сделался кумиром детворы квартала. Со свойственной им чуткостью ребята быстро ощутили его мягкость и доброту и приходили наслаждаться в его обществе весельем. Кто повиснет у него на плече, кто обнимет за шею, кто взберется на спину. Вдоволь поиграв и пошалив, каждый выбирал себе местечко рядом с ним и мирно засыпал, а старик ласково гладил детей, словно оберегая их от бед, как птица, заботливо простирающая крылья над головами птенцов.
Дети собирали тряпье и листья и приносили их «Будде», а он мастерил для них удивительные игрушки, доставлявшие им несказанную радость: осла с отвислыми ушами, верблюда с высоким горбом, корабль с трепещущими парусами, девушку в нарядном платье. Вскоре «Будда» стал получать много подарков от жителей квартала; особенно щедры были матери. Так он жил, обеспеченный хлебом насущным, и ничто не тревожило покоя его души. Но мудрый старик знал, что счастью неизменно сопутствует несчастье, радость всегда идет рука об руку с горем… И действительно, мало-помалу горьким проклятьем его жизни стал торговец вареными бобами, чья лавка помещалась рядом с его жилищем. Сухой и тощий торговец этот напоминал костлявую селедку. Стоял он большей частью у котла, где варились бобы, мрачный и злобный, словно злой дух, загнанный в бутылку. На его потном лице шевелились мохнатые брови, из-под низкого лба смотрели маленькие колючие глазки; он не переставая ворчал и бранился по всякому поводу.
Всем было ясно, что эти два человека — добрый «Будда» — любимец детей и неприветливый торговец бобами — никогда не поймут друг друга. Скрытая ненависть, словно невидимая стена, разделяла их. Да и разве могли они симпатизировать друг другу — вокруг «Будды» целыми днями резвились дети, торговец же терпеть не мог их звонких голосов и веселых шалостей, и даже вида их не выносил. Человек этот жил бобылем — не было у него ни жены, ни детей, ему была чужда любовь к близким, забота о слабых, нежность и дружба — все то, что согревает семью, как огонь очага — дом!..
Молодости присущи задор и смелость. Дети обычно стремятся одержать верх над теми, в ком чувствуют своего врага. Вот почему все ребята квартала преследовали насмешками торговца, и чем громче он бранил их, тем больше они ему досаждали.
От доброго старика ничего не ускользало. Он молча наблюдал за этой враждой и, выслушивая жалобы детей, загадочно улыбался, скрывая свои мысли и чувства. Если торговец обижал какого-нибудь мальчишку, тот, заливаясь слезами, бежал к «Будде», ища у него утешения… Торговец, проходя мимо развалин и видя детей, осаждающих «Будду», бросал на них злобные взгляды и в ярости сплевывал.
Ссоры между детьми и торговцем не прекращались. Они то и дело переходили в стычки, и однажды этот жестокий человек избил дубинкой веселого шалуна и проказника, признанного предводителя всех мальчишек. Кровь ручьем хлынула из головы бедняги, и он с плачем бросился к своему защитнику. «Будда» нежно любил этого мальчугана, в раннем детстве лишившегося родителей и такого же беспредельно одинокого, как он сам. Когда он увидел ярко-алую кровь, струившуюся по детскому личику, его собственное лицо подернулось суровым облаком гнева и печали. Губы у него задрожали, он заскрежетал зубами и окинул торговца, стоявшего в дверях лавки, испепеляющим взглядом. Потом приласкал ребенка и с величайшей осторожностью перевязал его раны.
Остаток дня «Будда» просидел с закрытыми глазами, но всякий, кто пристально всмотрелся бы в его лицо, заметил бы, что по нему пробегают судороги — так волны бороздят поверхность моря перед бурей. Ночью старик впервые за много лет покинул свое пристанище и пробыл в отсутствии больше часа. Затем бесшумно, медленным шагом возвратился к себе, с трудом волоча грузное тело. Видимо, он спешил достичь своего убежища до наступления рассвета. Едва он, прерывисто дыша, опустился на свое привычное место, тяжелый сон смежил ему веки. Вскоре на лице спящего появилась неизменная улыбка — символ блаженного покоя…
Лишь только взошло солнце, среди жителей квартала разнеслась страшная весть: ночью за лавкой, в своем жилище был убит торговец бобами! Поднялся шум, начались толки да пересуды. Люди толпились у дома торговца, вытягивая шеи и заглядывая в помещение, пытаясь понять, почему преступник не ограбил покойного, почему оставил нетронутыми его деньги и вещи. Вскоре явились блюстители порядка — полицейские в плащах с блестящими позументами. Они важно ступали по земле, в шагах их, казалось, слышалась угроза…
А в глубине развалин в своей неизменной расслабленной позе неподвижно сидит, скрестив ноги, старый «Будда». Вокруг него резвятся дети. На его пухлом лице застыла светлая улыбка, дышащая умиротворением и покоем.
Перевод К. Юнусова
Мои друзья Фарид и Аббас пригласили меня провести у них несколько дней на чудесной даче в Сиди Бишр[42]. В Каире стояла невыносимая жара, и я с большой радостью принял их предложение. Упаковав вещи, я отправился в Александрию.
Фарид и Аббас — братья, женатые на двух сестрах; живут они вместе согласно и дружно.
Когда поезд прибыл в Сиди Бишр, вся семья уже ожидала меня на перроне. Едва я выпрыгнул из вагона, на шею мне бросилась прелестная девчурка.
— И ты тоже, Туффаха, пришла меня встретить? — радостно воскликнул я.
Туффаха — дочь моего друга Фарида, ей семь лет. Мне не приходилось видеть ребенка, более забавного и живого.
Я поднял девочку на руки, поцеловал, потом вынул из кармана приготовленную для нее коробку с шоколадом и отдал ей.
— У меня есть для тебя еще кое-что, — сказал я, — разные сладости, игрушки.
— А где же они? — закричала Туффаха.
— Терпение, моя маленькая, терпение; все в моем чемодане, но ты их получишь не сразу… каждый день но подарку.
Она обняла меня, и мы стали болтать.
— Ну, а нам и ждать нечего, — услышал я слова Фарида, — у тебя все только для Туффахи.
Жены моих друзей Хайат и Амаль засмеялись. Я поспешил поздороваться с ними.
— Дорогие друзья, не взыщите, это действительно не очень вежливо, но поверьте…
— Мы знаем, что вы и Туффаха горячо любите друг друга, — прервала меня Амаль, — и что ради этой любви вы готовы забыть любого из нас!
Все громко рассмеялись, подхватив ее шутку и тем оправдывая мой промах.
Вдруг Аббас воскликнул:
— О Аллах, а где же твой чемодан, Шакир?
Я поискал глазами чемодан и вспомнил, что оставил его в вагоне. В это мгновение поезд двинулся по направлению к Сиди Габер. С тоской и отчаянием взглянул я на Туффаху. Но отец утешил ее:
— Не огорчайся, мы сейчас пошлем кого-нибудь за чемоданом Шакир-бека, и ты получишь все, что он тебе привез.
Он сделал знак слуге, тот вскочил в вагон, а я, обернувшись к друзьям, сказал:
— До чего память ослабела, один Аллах ведает! Забыть свой собственный чемодан! Скоро о моей рассеянности будут рассказывать анекдоты.
— А ты разве не знаешь, Шакир, что рассеянность — признак гениальности? — заметил Аббас.
Я удивленно взглянул на него.
— Совершенно верно, — подтвердил Фарид, — рассеянность — один из признаков гениальности!
Рассуждая о странностях человеческого характера, мы покинули вокзал, и сразу же я услыхал шум моря, ощутил его дыхание.
Нас ждал автомобиль. Мы сели и покатили вдоль прекрасной набережной.
Я облегченно вздохнул, услышав, как Амаль сказала:
— Сделайте одолжение, отстаньте вы от Шакир-бека и с вашей рассеянностью, и с вашей гениальностью.
А Хайат добавила:
— Поговорим лучше о сказочном, прекрасном море, о купаниях и казино!
Мы прибыли на дачу, и мне показали мою комнату. Вскоре доставили и чемодан. Я разобрал вещи и переоделся.
После обеда мы провели дивный вечер на террасе, играя в карты, слушая радио и рассказывая веселые истории.
Я уже несколько дней жил в этой чудесной семье, окруженный заботой, сердечностью и вниманием.
Выполняя обещание, данное Туффахе, я каждый день вручал ей какой-нибудь маленький подарок, и она всякий раз вознаграждала меня крепким поцелуем. Однако мне было грустно, что я не мог видеть ее чаще: она вместе с воспитательницей жила отдельно, подчиняясь особому распорядку в занятиях, прогулках и еде.
Проходили дни… Однажды, когда я сидел в своей комнате у окна и перелистывал английский роман, который читал, когда не был занят чем-нибудь другим, из книги выпал маленький листок бумаги. Я поднял его и стал разглядывать… О, неожиданность! То была записка, и в ней лишь одна фраза: «Люблю тебя и отдаю тебе всю свою душу!»
Долго рассматривал я эту записку, несколько раз перечитывал ее. Мной овладело глубочайшее изумление; она была написана изящным женским почерком… Листок мог быть вложен в книгу лишь сегодня.
Этот роман находился у меня со дня приезда, я то и дело принимался за его чтение. Книга постоянно лежала у меня в комнате, на диване; значит, женщина, написавшая записку, могла вложить ее в книгу, только находясь у меня в комнате. Это очевидно. Но кто же, кто эта женщина?! Посторонних у нас не было. Значит, эта женщина… живет здесь, в этом доме? Я затрепетал от волнения и, стараясь собраться с мыслями, возбужденно зашагал по комнате, потом остановился, с досадой смял бумажку и отшвырнул ее прочь. Выглянув из окна, я увидел в саду моих друзей с женами: они сидели под красным зонтом. Я закричал им:
— Дорогие друзья, позвольте вас уверить, что я не так глуп!
Они удивленно и вопросительно подняли на меня глаза.
— Ваш заговор провалился, — продолжал я, — проделка не удалась. Это все, что я хотел вам сказать!
— Да исцелит тебя Аллах! — засмеялся Аббас.
День прошел как обычно, я больше не упоминал о своей тайне. Когда друзья спрашивали меня о таинственном заговоре и причине моей досады, я смеялся и менял разговор; я считал, что со мной сыграли неудачную шутку, и решил больше не касаться этой темы, но все же не переставая думал о загадочной записке и не раз мысленно повторял ее слова. Стоило мне оказаться в обществе моих друзей и их жен, как я ловил себя на том, что пристально рассматриваю женщин, сравнивая их красоту.
На следующий день после обеда я отправился в свою комнату и, как обычно, прилег отдохнуть.
Проснувшись, я взялся за английский роман, но едва открыл его, как из книги выпал листок такого же размера, как и вчерашний. Я поспешил поднять его. Там было написано: «Люблю тебя и отдаю тебе всю свою душу». Почерк тот же.
Я вскочил с дивана, решив положить конец этим шуткам.
Проходя мимо зеркала, я замедлил шаги и на мгновение остановился, потом отодвинулся, снова подошел… На меня глядел молодой человек невысокого роста, худощавый, с приятной смуглотой. Волнистые волосы… глаза небольшие, но лучистые, сияющие — в них явно есть что-то привлекательное. Ну разве похожи они на кошачьи, как уверяют мои друзья? В общем, недурен, даже красив. Однако все это ничто, по сравнению с веселым нравом и остроумием…
Шум промчавшейся мимо машины вывел меня из задумчивости. Я направился к туалетному столику, надушился, переменил булавку в галстуке на более дорогую и подошел к окну. В саду под красным зонтом сидела в одиночестве Амаль, жена Аббаса. Заметив меня, она очаровательно улыбнулась, приглашая спуститься. Я поспешил к ней.
Едва я приблизился, как она воскликнула:
— Вот чудо! Что это за аромат? Ваше приближение можно почувствовать за двадцать метров!
— А запах хороший?
— Просто чудесный! Садитесь, поболтаем. Все уехали в город что-то покупать. А нас с вами бросили.
Я не без некоторой робости присел. Внезапно она спросила:
— Вы еще не кончили читать ваш роман?
— Мой роман?
— Ну да, этот английский роман; да вот он у вас в руке.
Книга действительно была со мной. Я и сам не заметил, как захватил ее.
— Нет, еще не кончил, — с трепетом ответил я.
— Вы не находите, что этот роман социальный?
— А вы разве читали его?
— Нет, только перелистала разок-другой.
— Перелистали? А где вы его нашли?
— В вашей комнате, конечно.
— Вы были в комнате в мое отсутствие?
— А вы разве не знаете, мой друг, — ответила она, нежно улыбаясь, — что в мои обязанности входит присматривать за слугами?.. Ну, так вы согласны, что роман социальный?
— Совершенно согласен.
— И в нем ничего не говорится о чувствах.
— Каких чувствах?
— Любовных, конечно.
Сердце мое замерло:
— А вам нравятся любовные романы?
— Очень!
Сплетая пальцы на затылке, она откинулась назад, волнуя и восхищая меня красотою и нежностью рук, изяществом позы.
Но тут явился слуга и позвал ее к телефону. Она встала и ушла, бросив на меня обольстительный взгляд, а я продолжал сидеть, смущенный, но бесконечно счастливый. Потом отправился бродить по саду, углубившись в свои мысли и пытаясь подавить в себе вспыхнувшую страсть.
Вечером после ужина мы пили в гостиной кофе и курили. Потом Аббас и Фарид вышли, за ними последовала Амаль, и я очутился наедине с ее сестрой Хайат. Я собирался выйти вслед за остальными, но Хайат подошла к пианино и начала играть; вежливость требовала, чтобы я остался. Мелодия была восхитительна, я слушал как зачарованный, наслаждаясь красотой музыки. Едва Хайат кончила, я рассыпался в восторженных похвалах. Она с благодарностью взглянула на меня и спросила:
— Вам понравилось?
— Я в восторге.
— А как вы думаете, кто это сочинил?
— Большой музыкант, несомненно.
— Большой музыкант?!
— Разумеется.
— А если я вам скажу, что это сочинила я?!
— Тогда, значит, мое предположение меня не обмануло!
Мы оба засмеялись. Тут она уронила шелковый платочек. Я поспешил поднять его. От него исходил нежный аромат, напоминавший запах фиалок. Он показался мне знакомым. Но откуда? Я поднес платок к носу и сказал:
— Какой замечательный запах!
— Это особый сорт духов. «Ночь любви».
Я попросил Хайат извинить меня, быстро вышел в столовую и, вынув из бумажника знакомый листок со словами: «Люблю тебя и отдаю тебе всю свою душу», вдохнул его аромат. Тот же запах! Я понюхал еще и еще раз. Удивительно!
Я вернулся в гостиную с таким ощущением, точно на глаза мои надета повязка.
— Вам понравился этот запах? — услышал я голос Хайат.
— Очень!
— Это последняя новинка известной французской фирмы Барну. Я выписала свой флакон прямо из Парижа. Я очень дорожу этими духами. Во всем Египте вы не найдете второго такого флакона!
— Поразительно!.. Значит, эти духи имеются только у вас, у вас одной?
— Конечно!
— Да, но… возможно ли подобное?..
— Что именно?
— Правда ли, что эти духи имеются только у вас? У вас одной!
Она внимательно посмотрела на меня, потом мило рассмеялась:
— Что с вами, Шакир-бек? Вы не такой, как всегда!
— Простите… Я чувствую, что с моей головой творится что-то неладное.
— Может быть, вы выпили слишком много виски?
— Нет… но… по-видимому, я много курил… Однако вернемся к духам, духам «Ночь любви»!
— Почему вас так заинтересовали эти духи? — Она снова рассмеялась.
— Да нет… Дело не в этом… Видите ли…
— Может быть, вы хотите и себе заказать такой же флакончик и прибавить его к вашему собранию редкостей?!
— К моему собранию редкостей?!
— Ну да, я ведь все видела, когда открывала шкаф с вашей одеждой.
— Вы открывали шкаф с моей одеждой?
— Извините! Но вы, конечно, знаете, что в нем хранится белье всего дома.
— Знаю.
— И следит за ним не кто иной, как я…
Услышав это, я задрожал. Значит, она тоже входила ко мне в комнату… Тогда… это поразительно… но…
Я взглянул на нее и встретился с ее зелеными лучистыми глазами. В них светились искушение и соблазн.
Я потупился и, не поднимая взора, твердо проговорил:
— В английском романе, который я читаю, мне попалось любопытное упоминание о переписке влюбленных!
Тут я набрался смелости и пристально, многозначительно взглянул на нее.
Она встала, вынула из коробки на столе папиросу, зажгла ее и улыбнулась.
— Что же это за любопытное упоминание?
— Вам интересно знать?
— Очень!
Она выпустила дым.
— Влюбленные вкладывали записочки в книги, которыми они обменивались, — ответил я, втайне торжествуя.
— Старый способ, но всегда надежный.
Вынув изо рта папиросу, она грациозно кивнула головой.
В моем сердце не оставалось больше места сомнениям. Этот взгляд, этот кивок были красноречивее любого доказательства. Я почувствовал, что сердце мое готово выскочить из груди… В эту минуту в комнату вошел Фарид, и я овладел собой. Вдруг Хайат заявила мужу:
— Шакир-бек восхищается моими новыми духами и желает со мной соперничать. Надеюсь, ты воспрепятствуешь ему, насколько это в твоих силах, и не дашь заказать в Париже такой же флакон!
Она засмеялась и вышла.
О Аллах! Как изумительна хитрость женщин! Есть ли существа лукавее!..
Всю ночь меня не оставляли волшебные сновидения. Я видел Хайат с ее таинственными любовными письмами, от которых исходил нежный аромат духов. Я был счастлив, открыв наконец тайну этой загадочной любви.
А наутро меня ошеломила поразительная новость: Амаль, оказывается, с разрешения своей сестры душилась ее духами!.. Опять все запуталось! Вновь моей душой овладело сомнение. Обе сестры употребляли духи, пахнувшие фиалками, обе входили ко мне в комнату в мое отсутствие, обе как будто состязались в кокетстве, обе соперничали, обольщая меня и желая поймать в свои сети.
День прошел, а загадка казалась по-прежнему неразрешимой. Растерянность и колебания мои возросли.
В течение нескольких дней тем же самым путем я получал записки, с удивительной методичностью вложенные между страниц английского романа; все такие же листочки бумаги, надушенные знакомыми духами марки Варну. На них мелким почерком было написано: «Люблю тебя и отдаю тебе всю свою душу!»
Я обнаружил в себе склонность к одиночеству. Ночью мне не спалось. Я сидел как зачарованный в своей комнате у окна, созерцая звезды. Мне грезилась «она». Вот она приближается неслышными шагами… Я напрягал слух, чтобы уловить шелест ее платья. Она идет ко мне, бросается в мои объятия… Она… Она… Но кто же она? Хайат или Амаль?.. Я не знал, кому из них отдать предпочтение: и та и другая блистали красотой. Но разве они обе не жены моих друзей?
Совесть во мне заговорила, она терзала и мучила меня, и я решился бежать… Уеду, завтра же, тайком ото всех… и сохраню честь семьи: я боялся за «нее»! Боялся, что, прощаясь, «она» может выдать свою тайну.
За завтраком я был молчалив и озабочен: я обдумывал формулировку письма, которое собирался перед отъездом оставить у себя в комнате. Мне хотелось, чтобы оно имело двоякий смысл: если его прочтут братья, они не должны найти в нем ничего, кроме прощального привета; если же прочтет «она», ей тотчас же станет ясен его смысл.
Друзья заметили мою рассеянность, но не стесняли меня расспросами. Они пытались меня развеселить, но, увидев, что я не склонен смеяться, оставили в покое.
После завтрака я поднялся в свою комнату, притворил окно, лег на диван и закрыл глаза, стараясь вернуть себе спокойствие и собраться с мыслями.
Все было готово, кроме письма. Лежа с закрытыми глазами, я обдумывал, как его написать.
Внезапно мне почудился шорох. Сердце мое замерло… Кто-то явно стоял за дверью… От волнения я не смог дохнуть. Я притворился спящим. Дверь потихоньку отворилась, и я услышал легкий шелест платья. Все ближе… Открываю глаза и вижу… Кого? Туффаху! Она берет английский роман и вкладывает в него листок бумаги.
— Что ты делаешь, Туффаха? — закричал я.
Девочка испуганно обернулась, потом покорно опустила головку и сказала:
— Клянусь великим Аллахом, я ничего не делаю!
Я взял книгу, вынул записку и сразу же почувствовал знакомый аромат духов. «Люблю тебя и отдаю тебе всю свою душу», — прочитал я.
О! Я готов был схватить девочку и выбросить ее из окна.
— Ты рассердился? — спросила она, обнимая меня.
— Нет, обрадовался! — ответил я, побагровев. Но, видя, что она вот-вот заплачет, посадил ее на колени и спросил:
— Тебя кто-нибудь научил так делать?
— Никто, клянусь Аллахом!
— Тогда, значит, ты сама писала записки и вкладывала их каждый день в книгу?
— Да. — Она кивнула головой и протянула мне свои пальцы, выпачканные чернилами.
— А для чего ты это делала? — снова спросил я.
— Потому что я люблю тебя, — ответила она, и глаза ее наполнились слезами.
Я внимательно посмотрел на нее:
— Ты так сильно меня любишь?
— Да, — подтвердила она спокойным, как обычно, тоном. — Я люблю тебя и отдаю тебе всю свою душу.
Я расхохотался и крепко обнял девочку:
— А у кого ты научилась этим словам?
— У моей учительницы арабского языка. Она часто повторяет их.
— Она говорит их тебе?
— Нет, не мне. Она меня не любит, и я ее тоже. Она всегда говорит эти слова в классе, не глядя на нас, потом глубоко вздыхает, пишет их на промокательной бумаге… и кладет в книгу учителю арифметики.
— А зачем ты скрывала это от меня?
— Наша учительница тоже скрывает свою тайну от учителя!
Я взял Туффаху на руки и достал для нее из шкафа плитку шоколада. Потом мы с ней подошли к окну, и я увидел Хайат и Амаль, гулявших в саду. Долго я стоял у окна, глядя на них, и молчал.
На следующее утро я собрал свои вещи, и поезд умчал меня в Каир.
Целую неделю я ни с кем не встречался… и не гляделся в зеркало!..
Перевод А. Метлова
Меня зовут Мансур Рафиу-д-Дин, вернее — устаз[43] Мансур Рафиу-д-Дин. Я журналист, точнее — потомственный журналист. Профессию эту я унаследовал от отца, отец — от моего деда, а тот — от моего прадеда. Журналистика вошла в плоть и кровь нашей семьи.
Из-под пера моего вышли нашумевшие статьи. Это могут засвидетельствовать мои друзья. Для профессии журналиста у меня все данные: и умение писать, и прочие способности. Только вот нет гонорара, который обеспечил бы мне и моей жене сносную жизнь.
Я работаю редактором в газете «Управляемые ракеты». Все отдают должное моим произведениям. И лишь главный редактор их совершенно не ценит. Он уверяет, что статьи мои лишены какой бы то ни было занимательности. Более того, считает, что я ретроград. Нисколько не церемонясь, он может во всеуслышание заявить, что идеи мои несовременны, а стиль груб, как неотесанный камень.
Сколько раз он обрушивался на меня:
— Неужели вы не можете дать что-нибудь новенькое, милостивый государь?.. Ну, подумайте, какие темы могли бы увлечь читателя! Освежите стиль, сделайте его более упругим…
Он хочет, чтобы я уподобился писакам-халтурщикам, каких немало среди моих коллег. Прошу прощения, коллеги, что вынужден наградить вас таким эпитетом — что поделаешь! Но вы быстро утешитесь, сто́ит вам принести редактору свою дешевую и лживую стряпню. Нет, я никогда не уподоблюсь вам. Я далек от той пропасти, в которую скатились вы. Я доволен собой — моя совесть чиста. Но, увы, нужда меня очень стесняет, а откровенно говоря — просто душит. Я с головой погряз в долгах.
— О, мое утраченное счастье! — без конца повторяет моя жена. — О, несбывшиеся надежды! О Рафиу-д-Дин, в черный день пошла я за тебя замуж!..
Причитания жены действуют мне на нервы, и я спешу ее утихомирить:
— Не печалься, о свет очей моих. Все уладится. Не век же быть беде. Терпение — ключ к счастью…
В ответ она награждает меня такими тумаками, что я едва удерживаюсь на ногах.
Я спешу запереться в своем кабинете и начинаю лихорадочно искать оригинальную тему, которая помогла бы мне наконец завоевать благосклонность главного редактора.
И темы не обходят меня стороной. Они роятся в голове, громоздятся, наползают друг на друга. Но ни одна не приходится мне по душе…
Со всех сторон меня окружают книги — это моя домашняя библиотека. Из них-то я и черпаю мысли и вдохновение, выражения и обороты речи. Как он величествен, этот шкаф! Ему нет цены — ведь он ровесник моему прадеду, главе и основателю нашего славного рода Рафиу-д-Дин. Гиганты мысли и интеллекта переполняют этот шкаф. Но моя жена! Она никак не хочет признать достоинства этого шкафа, постоянно изливает на него всяческую хулу; а стоит мне помянуть его добрым словом, тут же затыкает мне рот.
Я заметил, что каждый раз, когда дела наши особенно плохи, из шкафа убывают книги. Оказывается, моя невежественная, легкомысленная жена (да простит ее Аллах!) использует мою книжную сокровищницу для того, чтоб прокормиться. Она продает корифеев мысли за жалкие гроши и на эти деньги покупает съестное. А когда однажды я упрекнул ее, она разразилась криком:
— Уж не хочешь ли ты, ничтожество, чтобы я готовила тебе еду из собственного мяса! О презренный!
Творения ибн Малика и аль-Харири[44], по убеждению моей жены, равноценны тарелке варева. И, к величайшему стыду моему, должен признаться, что с некоторых пор я вынужден поглощать за обедом и ужином гениальнейших мыслителей.
…Запершись в комнате, я лихорадочно работаю. Часы бегут за часами. Я пишу начерно и набело, тут же снова переписываю начерно и набело, чтобы создать шедевр, венец творенья! Затем сломя голову мчусь в «Управляемые ракеты» и вручаю свое произведение главному редактору.
Он листает страницы рукописи. Прочитав несколько абзацев, кривит рот и презрительно фыркает:
— Окаменелые мысли, а слова — что булыжники. Неужели вы не способны принести наконец хоть одну статью, годную для печати? — Он сверлит меня взглядом. — Вы читали, что пишут ваши коллеги?
— Нет, не читал.
— А зря. С них надо брать пример, подражать им надо, если хотите добиться успеха.
— А вы не порекомендуете что-нибудь из написанного ими?
— Пожалуйста. Вот, например, великолепное руководство «Как зарезать тещу без боли». А это чудесная новинка «Папа с дочкой танцуют рок-н-ролл». Или другая волнующая вещь — «Губы из пластмассы — на любой вкус»… Видите, ваши собратья по перу идут в ногу с веком! А вы что предлагаете? «Мужчины — наставники женщин», «Самое ценное в человеке — сердце его и язык». А это что такое? «Различие между соединительной хамзой[45] и разделительной». Какая скучища! И откуда только, уважаемый, вы извлекаете подобные темы?
— Из книжного шкафа, фундамент которого заложил мой прадед.
— Ах, вот где корень зла! Да ищите лучше темы на базаре, на улице, в гуще людей, ищите необычное и интересное в самой жизни.
Я покинул «Управляемые ракеты», проклиная день и час, когда решил стать журналистом. Да, надо бросать эту профессию. Она не для нас, обиженных судьбой неудачников. Надо выбирать новую дорогу в жизни, искать другую работу. Я готов стать дворником, официантом, чистильщиком сапог, возжигать благовония на похоронах — делать что угодно, только не писать. С этого дня рука моя не прикоснется к перу. Стоит ли рекомендовать средство «как зарезать тещу без боли», когда ее надо убивать с болью, и притом с мучительной!
Устало и бесцельно брел я по улице, «влача тяжкое бремя поражения», как говорили великие филологи прошлого.
Вдруг в голову мне пришла блестящая мысль. Она ободрила меня, вселила надежду. Я немедленно направился в кофейню «Реактивный самолет» и устремился к столику, за которым обычно сидит Азуз. Он действительно оказался там, на этот раз — в компании чистильщика сапог, торговца четками и продавца бананов. Мой приятель, надо вам сказать, крут норовом. Он, как и всегда, о чем-то горячо спорил с присущим ему упрямством.
Увидев меня, Азуз обрадовался, потребовал еще кофе и наргиле и тут же вернулся к спору.
Заметив, что я молчу, он удивленно поглядел на мою мрачную физиономию:
— Что с тобой? Храни тебя Аллах от зла!
— Зло во всем, — ответил я, ковыряя землю носком ботинка.
— Да в чем дело? Объясни!
Тут я рассказал ему, почему решил навсегда отказаться от журналистики.
— Все кончено, к ней нет возврата, — решительно заявил я.
— Ты прав, — сказал он. — Я сам не питаю никакого доверия к тому, что называется журналистикой или редакторской работой. Журналисты, по-моему, похожи на ярмарочных клоунов или бродячих шутов. Ходят по канату и все время балансируют, чтобы не свалиться.
— Вот и избавь меня от этого каната, с которого так легко упасть! Затем-то я и пришел к тебе.
— Ты хочешь, чтобы я подыскал тебе другую работу?
— Никто этого не сделает лучше тебя. Не тебе ли подчиняются старосты всех кварталов?! Разве так уж трудно найти для меня подходящее место?
Долго чесал в затылке Азуз:
— Это и впрямь не трудно, если пожелает Аллах. Что же тебе предложить?
Я впился в него взглядом и слушал, стараясь не проронить ни слова.
— Как насчет работы в мясном заведении? Прекрасное дело…
— Мясник, плотник, кузнец! — воскликнул я. — Мне все равно! На любой труд согласен, лишь бы подальше от этой проклятой журналистики.
Он извлек из портфеля свою визитную карточку, начертал высокопарную рекомендацию и вручил ее мне со словами:
— Отправляйся к моему уважаемому другу мяснику Фахда. Покажешь карточку — сразу тебя возьмет. А я ему позвоню предварительно — подготовлю почву.
Я крепко пожал ему руку, глаза мои увлажнились.
Домой я шел полный радужных надежд.
— Ты спасена, радость очей моих, выход есть, — торжествующе вскричал я, едва завидев жену. — Мне повезло: поступаю на одно из крупнейших торговых предприятий.
— Что же это за предприятие?
Несколько мгновений я колебался, затем смело выпалил:
— Национальное предприятие по производству мяса, возглавляемое господином Фахда.
— Ты что, — набросилась на меня жена, — хочешь работать у мясника? Горе мне!
И она разразилась слезами.
— Ну что ты. Образумься, родная, — пробовал я успокоить ее. — Отныне мясо не будет сходить с нашего стола!
Утром я направился в «крупнейшее национальное предприятие». Оно встретило меня бараниной, телятиной и говядиной, развешанными у входа. На освежеванных тушах красовались лиловые штампы, как почетные ордена, полученные за героизм на поле боя. Тут же с величественным видом стояли мясники. Ловко орудуя ножами, они резали мясо на части и складывали его в кучи. Я представил себя в центре этой картины или еще того хуже — на бойне. По телу забегали мурашки.
Набравшись храбрости, я стал прокладывать себе путь среди груд мяса. В нос ударил тошнотворный запах.
В контору меня проводил мальчик в забрызганной кровью рубахе; в руках он держал длинный нож, напоминавший меч палача.
Контора помещалась позади бойни. Почти все ее пространство было заполнено телесами хозяина, фигура которого от непомерной тучности казалась квадратной. Рядом с ним находилась усыпанная мясными ошметками тумба, на которой стоял телефон. Бедняга! Хозяин оседлал его так, что тот готов был вот-вот испустить дух.
На меня хозяин не обратил ни малейшего внимания. Я стоял, а он все говорил и говорил. «Наверно, с приятелем беседует», — подумал я. Как фамильярен, говорит без всяких церемоний и стеснений. А какие шутки грубые! Тут хозяин разразился громоподобным хохотом, затем последовал смачный плевок, который шлепнулся, как бомба, на пол и обдал меня брызгами. Это означало, что разговор окончен.
На мгновение пристальный, изучающий взгляд хозяина остановился на мне. С застывшей улыбкой я вручил ему визитную карточку. Прочитав на ней имя Азуза, он радостно зарычал и указал мне на стул. Я сел. Он сосредоточенно крутил свои страшные, густо нафабренные усы. На хозяине был ярко-желтый европейский костюм. Сквозь расстегнутую рубашку виднелась волосатая грудь. Из кармана пиджака небрежно торчал белый с красными полосками шелковый платок — он издавал тяжелый аромат, который, смешавшись с запахом сырого мяса, был просто нестерпим.
Хозяин начал превозносить достоинства Азуза. Он уверял, что непременно исполнит его просьбу — надо только кое-что уточнить. Например, способен ли я выполнять работу секретаря и отвечать на телефонные звонки.
Не успел он договорить, как задребезжал телефон. Звонила женщина, обладавшая громким, резким голосом. Хозяин вступил с ней в перепалку, и у меня не осталось никаких сомнений, что это — его благоверная.
Он яростно бросил трубку на рычаг и закурил черную толстую сигару. Немного успокоившись, обратился ко мне:
— Да, я, безусловно, должен уточнить, можете ли вы отвечать на телефонные звонки. Это главное в вашей будущей работе.
Тут опять зазвонил телефон, и хозяин взял трубку.
До моего слуха донесся нежный голосок, полный ласки и легкого кокетства. Сердце хозяина дрогнуло; он весь преобразился и заснял от радости. Тело его обмякло, пальцы вкрадчиво заиграли толстой черной сигарой. Он вкладывал в разговор все искусство соблазнителя, обильно уснащая свою речь словечками и оборотами, почерпнутыми из современной бульварной литературы. При этом он так раскачивался в кресле, что я начал опасаться, как бы он не опрокинулся.
Игривый диалог невыносимо затягивался, а я страдал от удушающего запаха сырого мяса, смешанного с тяжелым благоуханием духов и черной сигары. Однако спустя некоторое время я с удивлением заметил, что беседа стала меня увлекать. Постепенно для меня становился ясным смысл игривых переговоров: хозяин приглашал свою подругу провести с ним вечер в каком-нибудь укромном уголке…
Он нежно водворил трубку на место. Затем сделал глубокую затяжку, медленно, со смаком выпустил дым и, обернувшись, продолжил прерванный разговор:
— Итак, вы убедились, что такое телефон. А смогли бы вы обращаться с этим аппаратом с соответствующим умом, умением и тактом?
— Не знаю, кто может сделать это лучше меня! — пылко вскричал я. — Да я просто создан для телефонных разговоров! Вот увидите. Я сумею вам угодить!
Хозяин выбросил изо рта густое кольцо дыма:
— Прекрасно! Прекрасно! Вот и договорились.
А телефон снова заголосил.
Мне стало ясно, что хозяином вновь завладела его благоверная. Шум нарастал волнами. Супруга требовала, чтобы муж пошел с ней вечером в театр комедии. Он упорно отказывался, то ссылаясь на дела, то нападая на комедийный жанр, который-де обходит стороной добродетель и не имеет ничего общего с высоким искусством.
Страсти разгорались. Наконец хозяин трахнул трубкой об аппарат, изрыгая потоки брани и проклятий, вряд ли имеющих отношение к добродетели и высокому искусству. После этого наша беседа вернулась в прежнее русло — хозяин продолжал выявлять мои способности.
Телефон же затрезвонил с новой силой.
И так все время. Битых два часа пробыл я в этой душегубке, вкушая ассорти из разговоров хозяина — то с женой, то с красотками, то с друзьями. Я имел возможность аккумулировать в своей голове уйму сведений, которые могли бы послужить материалом для очерка. С удивительной быстротой в моем воображении возникали лица, сценки, картины. Словно сатанинская сила вселилась в меня и подмывала скорее бежать прочь отсюда.
— В добрый час, милейший, — ворковал между тем хозяин, — распишитесь вот здесь. Сами видите, работенка приятная. Да и платим неплохо.
Взглянув в этот миг на его огромные усы, в которых застряли кусочки сырого мяса, я невольно отвел взор. К горлу подступила тошнота.
— У вас есть возражения, сударь?
Я пробормотал:
— Нет, совершенно… Как можно… Ведь это… это…
— Ну так в чем же дело?
Я пулей вылетел вон, стремительно пересек кровавую бойню и пустился наутек.
Вбежав в ближайшую кофейню, потребовал несколько чашек кофе и стопку бумаги.
Работа захватила меня целиком. Я писал, дав полную волю своей фантазии, не стесняясь в выборе выражений и оборотов, отбросив в сторону высокий стиль. Перо мое без всяких опасений смело изображало картины действительности. Я вживался в то, что видел и слышал в моем новом университете, ректором которого оказался мясник Фахда.
Как только очерк был закончен, я помчался в «Управляемые ракеты». Влетев в кабинет главного редактора, торжественно развернул перед ним свой труд и, задыхаясь от быстрого бега, сообщил:
— Вот моя новая статья.
Но он окатил меня знакомым презрительным взглядом.
— Прочитайте, пожалуйста, и скажите свое мнение, — умолял я.
Однако главный редактор был неумолим:
— Приходите завтра, тогда и скажу.
На другой день я снова направился в редакцию. Затаив дыхание, подошел к кабинету главного редактора. Едва завидев меня, он поднялся и радушно меня приветствовал:
— Ну, поздравляю, устаз. Почаще радуйте нас такими оригинальными находками! Я вас включил в редакторскую группу первого разряда. Отныне будете получать гонорар по высшей ставке.
Не веря своим ушам, я пробормотал:
— Да продлит Аллах ваши годы…
Тут главный редактор вручил мне свежую газету и указал на статью, напечатанную на видном месте:
— Вот она, ваша статья! Я изменил в ней лишь название. А вам придумал новое, более подходящее литературное имя — теперь будете им подписывать свои публикации.
Я взял газету и приступил к чтению.
«Мясник на бойне, или Муж «освежевывает» собственную жену на публичном танцевальном вечере. Блестящий пресс-репортаж писателя-юмориста устаза Фигляра».
…С этого дня вое изменилось в моей жизни: и жалованье, и образ мыслей, и литературный почерк — даже имя! Был Рафиу-д-Дином, стал устазом Фигляром!
Изменилось все!
Высохли слезы жены, умолкли ее вопли и причитания. Их сменил звонкий, радостный смех. Что же касается книжного шкафа, то я порвал с ним всякие отношения и повесил на него тяжелый замок. Расстался я и с аль-Мутанабби и с ибн Халдуном, и с аль-Джахизом[46], и с другими выдающимися умами. Да почиют они в книжном склепе своем! У меня нет больше необходимости прибегать к высокому авторитету этих гигантов мысли.
Отныне вечерами я лавирую между кофейнями, ресторанами и ночными клубами. Я танцую рок-н-ролл и вдохновляюсь в своем творчестве бедрами красавиц. Я охочусь среди столов питейных заведений за остротами и забавными выражениями, ловя их из уст шутников и их веселых подруг.
Хватит с меня тех злосчастных дней, когда я жил со скованным умом и отсталым мышлением, прозябая в безвестности.
Приветствую тебя, нынешний день! Теперь я иду в ногу с веком!
Перевод М. Анисимова
…Абу Наср — сказитель времен Аббасидов[47] вел рассказ.
…Мне доводилось бывать у Мухаммеда бен Ясара аль-Язиди — одного из полководцев Харуна ар-Рашида, когда этому прославленному воину уже перевалило за семьдесят. Жил он уединенно в замке, стоявшем на высоком берегу Тигра, неподалеку от Багдада. Я изредка навещал его, и всякий раз мы с наслаждением предавались воспоминаниям о днях владычества Харуна ар-Рашида, скончавшегося до того лет за двадцать.
Однажды под вечер направился я к эмиру и нашел его в саду: он возлежал на парчовых подушках в тени деревьев и встретил меня улыбкой:
— А я только что собирался посылать за тобой, Абу Наср!
— Благодарю тебя, эмир!
— Садись!
Я опустился на подушку с ним рядом.
Вокруг нас из разинутых пастей медных львов били прохладные струи фонтанов. Не отрывая взгляда от одного из этих львов, эмир сказал:
— Я хочу поведать тебе необыкновенную историю, которая произошла со мной, когда я был помоложе. Загадка той памятной ночи и сегодня остается неразгаданной…
Эмир поудобнее устроился на подушках и достал из-за пазухи маленькую деревянную шкатулку, украшенную восхитительным персидским орнаментом; от нее исходил чудесный аромат. Я стал разглядывать шкатулку, восторгаясь тонкой работой мастера.
— Эту изумительную вещицу я нашел сегодня в старом шкафу, и она пробудила воспоминания о давно минувших днях — воспоминания, милые моему сердцу, несмотря на то что многое из того, что произошло тогда, так и осталось покрытым тайной.
Раскрыв шкатулку, я с удивлением увидел на дне ее два камня: яхонт и изумруд, между ними лежало сердечко из слоновой кости. Я вопросительно посмотрел на эмира.
— Яхонт или изумруд? — спросил он.
— Не понимаю тебя, господин мой!
— Ну, так слушай. Сейчас я расскажу тебе историю этих камней.
Сумерки быстро сгущались.
Некоторое время эмир сидел молча, прикрыв глаза, в позе глубоко задумавшегося, усталого человека. Я уж решил было, что он задремал.
Но тут он тихо заговорил:
— В тот вечер, двадцать пять лет тому назад, утомленный официальными церемониями, я сидел так же, как сейчас, наслаждаясь уединением и покоем после шумного дня. Я только что возвратился тогда из похода на запад, одержав ряд побед над византийцами. Вдруг ко мне робко приблизился слуга.
— Что тебе, Абу Зухейр?
Не поднимая глаз, он сказал:
— Одна особа просит допустить ее к вашей милости…
Я недовольно взглянул на него:
— Разве я не сказал тебе, что сегодня больше не принимаю?!
— Это — красивая девушка знатного рода, мой повелитель, и она очень настойчиво просит ее принять!
— Девушка непременно хочет меня видеть?
Я опустил голову и задумался:
— Ладно, впусти. Но смотри: горе тебе, если она явилась с пустячным делом!
Передо мною предстала изящно и богато одетая девушка. Лицо ее было скрыто полупрозрачным шелковым покрывалом.
Приблизившись ко мне, она грациозно поклонилась:
— Привет тебе, о эмир!
— Здравствуй! Садись!
Девушка опустилась на подушку против меня. Благоухание, исходившее от нее, затмевало аромат цветов моего сада. Под шелковым покрывалом угадывались пленительные черты.
Я сделал знак Абу Зухейру:
— Оставь нас!
Слуга исчез. Девушка продолжала молчать.
— Может быть, теперь луна соблаговолит явить нам свой лик! — сказал я любезно.
Она откинула покрывало с лица; оно оказалось прекрасней луны.
— Подойди ко мне, красавица!
— Я — служанка принцессы Яхонт, господин мой! Она послала меня к тебе с особым поручением.
Пораженный, я пробормотал:
— Ты говоришь о персидской принцессе Яхонт?
— О ней, господин мой.
Несмотря на тайну, окружавшую принцессу, мы в Багдаде все же знали о ней кое-что. Все только и говорили о ее дивной красоте, о том, что она живет в сказочной роскоши. Не было человека, который не попытался бы приподнять завесу таинственности, окружавшей ее, но всякий, кто дерзал домогаться руки принцессы Яхонт, вскоре убеждался, что она для него так же недосягаема, как орел в поднебесье.
Я улыбнулся:
— Принцесса знала, кого избрать своей посланницей.
Девушка смущенно потупилась.
— Чем же я могу служить принцессе?
После небольшой паузы гостья сказала:
— Ты должен оказать ей честь своим посещением сегодня ночью…
Я пристально посмотрел на девушку, затем отвел взор и погрузился в размышления. Сколько времени и денег потратил я, добиваясь благосклонности принцессы, и сколько раз терпел неудачу! Что же теперь побудило ее искать со мною встречи? Ну сейчас-то я ее отвергну — пусть и ее гордыне будет нанесен удар!
Откинувшись поудобнее на подушках, я уже собрался в самых изысканных выражениях отклонить приглашение, как вдруг служанка встала, подошла ко мне и с глубоким поклоном произнесла:
— Принцесса просит тебя, господин мой, прибыть в воинских доспехах…
Как?! Мне еще указывают, в каком виде явиться?! Неужели принцесса думает, что я подчиняюсь ее капризу?
Я хотел достойно ответить девушке, но она, пленительно улыбнувшись, опередила меня:
— Мой господин! Не забудь надеть панцирь и шлем, а также возьми с собой меч с рукояткой из слоновой кости, украшенной яхонтами…
В следующий момент девушка исчезла в темноте густого сада.
Я долго не мог прийти в себя и все смотрел в изумлении на подушку, где только что сидела красавица служанка…
Потом вскочил и позвал Абу Зухейра. Когда он явился, я в гневе закричал:
— Сто ударов плетью за то, что ты пустил ко мне эту самозванку!
— Но, господин мой…
— Если б не твои седины, быть бы тебе сейчас без головы!
Я долго взволнованно ходил по саду, а Абу Зухейр смиренно стоял с поникшей головой.
Наконец я подошел к нему и приказал:
— Готовь мои доспехи! Да поживей! И не забудь меч с рукоятью из слоновой кости с яхонтами!
Абу Зухейр бросился исполнять приказ.
А я пошел за ним следом в дом, бормоча:
— Ну погоди же…
Мой челн рассекал волны Тигра. Воздух был чист и свеж, дул легкий ветерок. Плыть пришлось долго, так как дворец принцессы находился в дальнем предместье Багдада.
Я все думал о дерзком приглашении принцессы. Правильно ли я поступил, приняв его?
Мой взгляд упал на рукоять меча, выточенную из слоновой кости. В свете фонаря, висевшего надо мной, сверкнули яхонты. Дотронувшись до шлема на голове и панциря, прикрывавшего грудь, я радостно улыбнулся. Неужели недалек час, когда мы с соперником скрестим свои мечи?
Наконец вдали показался сверкающий огнями дворец. Он был удивительно красив! Лодка причалила. Спрыгнув на берег, я увидел, что ко мне приближаются девушка и двое мужчин.
— Позволь, господин мой, указать тебе дорогу! — сказала девушка, в которой я сразу узнал служанку принцессы, приходившую ко мне.
Я внимательно посмотрел на нее и на ее спутников — пышно одетых евнухов — и улыбнулся:
— До сих пор я еще никогда не позволял женщинам указывать мне дорогу. Ты думаешь, я заблужусь?
Она рассмеялась:
— Твое дело сражаться на поле битвы, господин, а здесь…
— Разве здесь не поле битвы?
В это мгновенье со стороны замка послышались звуки лютни и свирели, донеслось нежное пение. Повеяло ароматами цветов…
Служанка шла впереди меня с зажженным фонарем. Мы поднимались по пологому склону, заросшему густой травой. Казалось, под ногами расстилался пышный ковер. На душе у меня стало удивительно легко.
Мы пробирались сквозь заросли парка, проходили мимо фонтанов, по мостикам перебирались через ручьи, над которыми, словно распущенные косы, свисали ветви деревьев…
Уснувший парк, нежное пение, звуки лютни и свирели — все это навевало волшебное очарование. Меня охватила сладкая истома, и я сказал себе: «Видимо, меч здесь и правда не понадобится…»
Мы вошли во дворец. Перед нами открывалась анфилада просторных великолепных залов с расписными и покрытыми резьбой стенами, с мягкими диванами и дорогими коврами. Подобной роскоши я не встречал даже во дворцах халифов.
Чем дальше шли мы, тем яснее слышалось пение, и сердце мое все более смягчалось. Наконец мы вошли в залитый светом зал, где в кругу очаровательных певиц на некоем подобии трона восседала их госпожа. Я взглянул на нее — и больше уж не мог отвести глаз…
Заставил меня очнуться ее приветливый и нежный голос:
— Добро пожаловать, эмир Мухаммед бен Ясар, победитель византийцев, владыка западных земель, меч всемогущего Аллаха, карающий неверных!
Поклонившись, я в смятении пробормотал:
— Привет тебе, высокочтимая принцесса Яхонт, чудо красоты!
— Привет тебе, эмир! Подойди, сядь вот здесь!
Я приблизился к ней и сел рядом на подушку:
— Не опоздал ли я?
— О нет…
— Принцесса выбрала для своего дворца место подальше от Багдада.
— Я ненавижу города, люблю уединение, чистый воздух.
— И ты не бываешь в Багдаде?
— Бываю, но редко.
Некоторое время она молча рассматривала меня, затем улыбнулась:
— Я была в Багдаде сегодня утром…
— Сегодня утром?!
— Да! Мне хотелось посмотреть триумфальное шествие завоевателя. Сопровождаемый многочисленной свитой, он ехал на коне с белой звездой на лбу, а вокруг развевались знамена и сверкали на солнце копья…
Взглянув на мой меч, принцесса воскликнула:
— О, какой чудесный меч! Как хороши яхонты на рукояти из слоновой кости!
Она осторожно взяла у меня из рук меч и залюбовалась им. Вытащив клинок из ножен и восхищенно глядя на него, она спросила:
— Сколько голов снес этот меч?
— И не счесть, принцесса!
— Но он гладок, как щека девушки, клянусь Аллахом! Он так удивительно сочетает в себе красоту и жестокость! И не знаешь, что он сулит тебе — смерть или любовь!
Она поднесла клинок к губам и поцеловала.
Я сидел, как зачарованный, не в силах оторвать от нее взгляда.
Вдруг она порывисто вскочила:
— Подари мне его, эмир!
— Но, госпожа…
— Ты отказываешь в моей просьбе?
Я замялся:
— Полководец без меча — все равно что слепая красавица.
— Вот как? Разве ты и сейчас на поле битвы?
— Битвы бывают разные… Если…
Ее рука ласково коснулась моей щеки:
— Уж не собираешься ли ты напасть на нас? Мы ведь безоружны.
— Извини, принцесса!
Яхонт кокетливо засмеялась:
— Я возьму его, хочешь ты того или нет!
Она пошла в угол комнаты и осторожно повесила меч на стену. Затем вернулась ко мне и вкрадчивым голосом сказала:
— Ты будешь хорошо вознагражден, эмир!
Не успел я вымолвить и слова, как она крикнула:
— Ужин!
В зал ворвался рой пленительных служанок в ярких одеяниях. Одни несли сосуды с ароматной розовой водой для омовения, другие бросились накрывать стол, расставлять на нем блюда с яствами.
Я снял шлем и панцирь, окунул руки в розовую воду и приступил к трапезе. Вновь раздалось волшебное пение. Подали кувшины с превосходным вином. С наслаждением, не спеша, пил я из кубка, не отрывая глаз от принцессы. Она расспрашивала о моих ратных подвигах, и я подробно ей все рассказывал. Восторженно слушая меня, она требовала все новых и новых историй.
Наконец трапеза кончилась. От всего увиденного и услышанного я перестал понимать, то ли сплю, то ли бодрствую.
И тут принцесса шепнула мне на ухо:
— Ну как, ты рад, что приехал ко мне?
В голове у меня бродил хмель, и я пробормотал:
— Нет, видно, византийцы все же убили меня. Ведь ясно, что я в раю, уготованном героям.
Принцесса ласково улыбнулась.
Служанки убрали со стола, певицы неслышно выскользнули из зала.
Мы остались с принцессой вдвоем. Возлежа против меня на пышных подушках, она мечтательно проговорила:
— Ты еще не рассказывал мне о бое во рву.
— О бое во рву? Откуда ты знаешь об этом бое?
— Слухом земля полнится.
— Наверное, на этот раз земля полнится выдумками.
— Почему же?
— В том бою участвовали только я и двадцать вражеских воинов. Мой меч сразил их всех до единого. Кто же, кроме меня, может знать подробности?
По моему телу растекался огонь от выпитого вина.
Я встал и, постепенно воодушевляясь, стал изображать, как проходил этот памятный для меня бой.
Принцесса не сводила с меня глаз. Опершись щекой на руку, она жадно мне внимала.
Закончив рассказ, я опустился на подушку у ее ног. Она положила мою голову к себе на колени и стала гладить меня по лицу. Наши взоры встретились, и мы не могли оторвать глаз друг от друга. Я услышал ее голос:
— Как приятно видеть героя в момент его поражения!
Я встрепенулся:
— Поражения?
— Да! Поражения, которое некоторые считают победой, эмир! — лукаво сказала она.
Я сжал ее в объятиях. Ее лицо было близко, совсем близко. Губы мои трепетали, готовые сорвать волшебный поцелуй…
Но в это мгновение принцесса выскользнула из моих рук. Гордо сверкнув глазами, она прошептала:
— Нет, я не подарю тебе поцелуя!
Стерпеть такое унижение? Никогда! Скрестив руки на груди, я гневно сказал:
— И все же я получу его!
Догадавшись, что она собирается позвать на помощь, я кинулся к стене и сорвал свой меч. Затем, немного овладев собой, подошел к принцессе:
— Теперь зови своих телохранителей! Увидишь, какая их ждет судьба!
Она пристально посмотрела на меня, и на ее лице вновь заиграла обворожительная улыбка:
— Ну, зачем же так, эмир? Успокойся! Я вовсе не хочу, чтобы ты снова вступил в столь же трудный бой, как тогда, во рву. Ведь на этот раз тебе не победить.
Глядя на ослепительный клинок своего меча, я расхохотался.
— А если я потребую, чтобы ты покинул мой дворец?
— Нет, без поцелуя я не уйду!
— Уж не думаешь ли ты, эмир, что я соглашусь стать твоей наложницей?
— А уж не думаешь ли ты, принцесса, что я соглашусь быть при тебе шутом, которого сытно кормят и поят за его россказни?!
Мы молча смотрели друг другу в глаза. Но вот принцесса отвела взгляд и, капризно растягивая слова, проговорила:
— Какие же мы оба глупые!
— То же самое собирался сказать и я!
И мы залились неудержимым смехом…
В зал вбежала встревоженная служанка:
— Принцессе что-нибудь угодно?
— Да, Бустан! Погаси свечи и задерни занавеси!
— Зачем? — поспешно спросил я.
Она лукаво улыбнулась:
— Не разрешит ли мне победитель поставить ему одно условие?
— Какое же, моя госпожа?
Подойдя ко мне, она прошептала:
— Ты получишь поцелуй, но лишь в темноте!
— В темноте? Но…
Ее глаза вспыхнули, и срывающимся от негодования голосом она произнесла:
— Такова моя воля! Если не будет по-моему, между нами все кончено!
Я молча играл перевязью меча. Потом рассмеялся и сказал:
— Твое желание для меня закон, принцесса!
Но тут же перестал смеяться и схватил ее за руку:
— А если ты задумала что-либо недоброе?
— Что ты, эмир, не так уж я глупа.
Служанка сделала все, что ей было велено, — опустила тяжелые занавеси, погасила все свечи, кроме одной, и исчезла…
Я был поражен тем, как изменился вдруг вид зала. Мне показалось, что в одно мгновенье неведомые силы перенесли меня в мрачную пещеру злого колдуна. В колеблющемся пламени свечи по стенам плясали отвратительные тени…
Стараясь не глядеть по сторонам, я спросил:
— Не пора ли кончать эту комедию?
— Не спеши, эмир! — прозвучал в ответ нежный голосок.
Наконец погасла и последняя свеча. Кромешная тьма окутала нас, и лишь по дыханию принцессы, по ее легким движениям я догадывался, что она здесь, рядом.
И вдруг — о, чудо! — я увидел три светящиеся звездочки, словно вытатуированные на ее обнаженной груди.
Взяв меня за руки, она сказала:
— Знай — у каждого, кто принадлежит к роду Сасанидов[48], на груди такие звездочки.
Звездочки мерцали в темноте, неясно освещая небольшое — с детскую ладонь — пространство на ее груди. Все остальное тонуло во мраке… Я обнял ее за плечи и привлек к себе:
— Какая изумительная татуировка! Но главная ее прелесть в том, что она сделана на такой красивой груди.
Она осторожно отстранилась:
— Ты думаешь, это обычная татуировка — как у всех людей?
— А что же еще?
— Мы рождаемся с этими звездами, эмир! Это знак высокого происхождения.
— Удивительно! И много среди персов людей с таким знаком?
— Мне известны лишь двое.
— Ты и?..
— Моя сестра.
— У тебя есть сестра?
— Да, ее зовут Изумруд.
— Я никогда о ней не слышал.
Принцесса помолчала.
— Это моя сводная сестра, эмир!
— Сводная сестра? Но где она?
— Здесь, во дворце.
— Почему же она не показывается?
— Таково ее желание.
Принцесса усадила меня рядом с собой на подушки и спросила:
— Не хочешь ли утолить жажду вином?
Абу Наср продолжал свой рассказ.
…И умолк эмир Мухаммед бен Ясар аль-Язиди, откинувшись на подушки… Медные львы по-прежнему извергали прохладные струи воды, сверкавшие в лунном свете, подобно обнаженным мечам.
Молчание затянулось…
Сгорая от нетерпения, я спросил:
— Ну а дальше? Что же было дальше, о эмир?
На лице его появилась улыбка:
— Разве это не самый подходящий конец для моей истории, Абу Наср?
— А как же поцелуй, эмир?
Он потянулся и, закрыв глаза, мечтательно произнес:
— О, это была волшебная ночь, несмотря на непроглядный мрак и таинственность! В моей жизни не было ночи, чудеснее той. Но…
— Что «но», господин мой?
— Яхонт или Изумруд?
— Прошу тебя, о эмир, говори яснее!
— Выслушай меня, Абу Наср, — может быть, ты поможешь мне разгадать эту удивительную загадку.
Эмир Мухаммед бен Ясар аль-Язиди выпрямился и, поглаживая бороду, продолжил свой рассказ:
— Часы летели. Приближалось утро. Но вот принцесса, на нежной груди которой мерцали три звездочки, снова зажгла свечу. Слабый трепещущий огонек осветил ее лицо, и, увидев его, я подскочил, словно ужаленный змеей:
— Кто ты?
Она кокетливо улыбнулась, став от этого еще более безобразной.
— Твоя верная раба Изумруд!
— Ты — сестра принцессы Яхонт?
— Да, эмир!
— Зачем ты здесь?
— Я провела с тобой эту ночь, заняв место принцессы…
Дрожа от гнева, я сказал:
— Ты утверждаешь, несчастная, что провела со мною всю ночь? Ты лжешь!
Я кинулся к ней, но в этот момент передо мной появилась принцесса Яхонт:
— Так-то ты обращаешься с моей сестрой, эмир?!
Изумруд метнулась к сестре и стала с ней рядом, под ее защиту. Я не поверил своим глазам: у обеих были звездочки на груди! Обе были одинакового роста и сложения, их голоса звучали одинаково. Даже черты лица казались одинаковыми. И все же Яхонт была ослепительно красива, а Изумруд — безобразна.
Я растерянно переводил взгляд с одной сестры на другую, затем воскликнул:
— Нет, нет, этого не может быть!
Яхонт таинственно улыбнулась:
— Увы, это так, мой эмир!
Я пошарил вокруг, ища свой меч.
Принцесса догадалась о моем намерении и сказала все с той же загадочной улыбкой:
— Но ведь ты подарил его мне!
Вдруг комната озарилась светом свечей. Кто-то раздвинул занавеси, и я увидел, что меня окружают двадцать атлетически сложенных рабов с мечами в руках…
— Стоит ли, эмир, повторять здесь знаменитый бой во рву! — И принцесса сделала знак рабам. — Это твои телохранители, эмир. Они проводят тебя к лодке. Спокойной ночи!
Как безумный смотрел я ей вслед, пока она не скрылась из вида… Затем в сопровождении рабов направился к реке…
Едва только я переступил порог своего дома, как ко мне подошел слуга Абу Зухейр и почтительно подал шкатулку — ту самую, которую ты держишь в руках. В ней я нашел яхонт и изумруд, а между ними лежало сердечко из слоновой кости.
Я грозно посмотрел на слугу:
— Это подарок эмиру…
— От кого?
— Шкатулку принесла девушка, — дрожащим голосом сказал он, — та девушка, которая была у эмира перед ужином…
Договорить он не успел — я схватил его за горло…
Эмир Мухаммед бен Ясар аль-Язиди вытер благоухающим платком пот с лица и пробормотал:
— По сей день не могу разгадать эту загадку. Ну скажи, Абу Наср, с кем я провел ту ночь?
— Зачем попусту терзать себя сомнениями, господин мой?
— Что ты хочешь сказать, Абу Наср?
— Какое это имеет значение? Разве ты не сказал, что это была самая чудесная ночь в твоей жизни?!
— Да, это верно. Но зачем природе понадобилось такое фантастическое сочетание красоты и безобразия, Абу Наср?
Я улыбнулся. Улыбнулся и эмир. Затем хлопнул в ладоши:
— Эй, слуги! Ужинать!
Перевод М. Анисимова
Хотя меня и нельзя причислить к ярым поклонникам кино, я всегда с удовольствием принимал приглашение своего друга Абдель Керима посмотреть фильм в кинотеатре, который он построил недавно в квартале Аль-Калаа. Кинотеатр назывался «Будущее», и фильмы, которые в нем демонстрировались, подбирались с учетом запросов и вкусов молодежи.
Мой приятель был остроумным, занимательным собеседником. Улыбка никогда не покидала его лица, а его радушие, казалось, не знало границ.
Мы провели вдвоем немало чудесных вечеров в его ложе, глядя на экран и обсуждая достоинства и недостатки картины. Абдель Кериму хорошо известен мир кино, для него в этом мире нет тайн. Он благоговеет перед киноискусством и готов все сделать для его процветания. Он не только владелец кинотеатра. У него своя киностудия, где он снимает фильмы, отличающиеся обычно оригинальностью постановки.
И вдруг приглашения прекратились. В недоумении я решил позвонить своему другу. Услышав в телефонной трубке знакомый голос, я без лишних церемоний спросил:
— Что случилось, Абдель Керим? Или ты забыл меня?
— Извини, дорогой, извини…
— Я давно не получал твоих любезных приглашений. Должен признаться, что мне их не хватает.
— Мой кинотеатр к твоим услугам. Пожалуйста, приходи в любое время!
— Раз так, я приду сегодня же вечером!
— Добро пожаловать!
Когда мы встретились, я сразу почувствовал, что у него что-то стряслось. Куда девались его обычные жизнерадостность и радушие? Он явно был чем-то встревожен.
Абдель Керим не замедлил поведать мне причину своей озабоченности. Оказалось, что за последнее время кто-то несколько раз пытался поджечь кинотеатр. Это причинило ему некоторый денежный ущерб и отпугнуло часть зрителей.
Я искренне огорчился:
— Слушай, а может, это дело рук твоих конкурентов?
— Что ты! У меня нет конкурентов. Мой кинотеатр единственный в этом квартале, — кому бы он мог помешать? И вообще я не знаю никого, кто питал бы ко мне неприязненные чувства.
В правдивости слов моего друга можно было не сомневаться. Абдель Керим был человеком щедрым и великодушным. Вежливый, умный и глубоко порядочный, он пользовался уважением окружающих.
Мой друг подробно рассказал мне о поджогах. Злоумышленник, оказывается, всякий раз пытался осуществить свое намерение во время сеанса и, по-видимому, преследовал цель сорвать демонстрацию фильма, посеять панику среди зрителей и раз и навсегда отбить у них охоту к посещению кинотеатра.
Способ поджога был весьма примитивен, и, несмотря на то что угроза пожара была реальной, Абдель Корим не сомневался, что это просто мальчишеская проказа.
Заканчивая свой рассказ, мой друг сказал, что отрядил нескольких своих билетеров — из тех, что помоложе и попроворнее, — нести охрану кинотеатра. Находясь в разных концах зала, они должны были наблюдать во время сеанса за зрителями и постараться схватить поджигателя на месте преступления.
Мы с Абдель Керимом пошли в ложу и заняли свои места. Скоро начался сеанс и развертывавшееся на экране действие поглотило все наше внимание.
Вдруг из противоположного конца зрительного зала донеслись приглушенная брань и шум драки. Абдель Керим вскочил и бросился из ложи. Я — за ним. На лестнице мы столкнулись со служителем, бежавшим сообщить хозяину о поимке поджигателя. Абдель Керим приказал отвести его в кабинет администратора и продолжать показ фильма.
Войдя в кабинет, мы увидели нашего «злодея». Он стоял со скрученными за спиной руками, весь в синяках и ссадинах. Его охраняли трое билетеров.
Абдель Керим подошел к нему и, глядя в упор, спросил:
— Это ты несколько раз пытался поджечь кинотеатр?
— Да, я! — ответил тот наглым тоном.
Голова его была непокрыта, волосы растрепаны, борода всклокочена. Сквозь жалкие лохмотья джильбаба[49] проглядывало тощее тело. Казалось, он испытывает страшную жажду, и жажда эта иссушила его и превратила в ходячий скелет.
С минуту мой друг молча стоял перед этим человеком и смотрел на него, затем спросил:
— Но почему?
Человек поднял на него тусклые выцветшие глаза, в которых отражались ненависть и душевная боль, и сказал:
— Из мести…
— Какая месть? О чем ты говоришь? — с удивлением спросил Абдель Керим. — Я впервые тебя вижу!
— Но я-то тебя хорошо знаю! — возбужденно ответил тот. — Это ты разорил меня, пустил по миру мою жену и детей! Это ты меня погубил! Ты, ты, виновник всех моих бед!..
Посмотрев на меня, Абдель Керим воскликнул:
— Просто сумасшедший какой-то, ей-богу…
Внезапно возбуждение оборванца погасло, и голосом, в котором чувствовалась крайняя усталость, он пробормотал:
— Я в полном рассудке… Все, что я сказал, — чистая правда… — И уже совсем слабым голосом, добавил: — Твой кинотеатр разорил меня, сделал нищим. Из-за него я потерял возможность заниматься своим ремеслом…
— Что ты имеешь в виду? — с интересом спросил мой друг. — Скажи-ка толком!
Но тут незнакомец закатил глаза, его сухие потрескавшиеся губы судорожно сжались, в уголках искривленного гримасой рта показалась пена, и он повис на руках державших его людей…
Абдель Керим велел его развязать. Освобожденный от веревок человек опустился на пол, и голова его безжизненно упала на грудь.
— Я умираю с голоду… — прошептал он еле слышно.
Абдель Керим тихонько сказал что-то одному из билетеров. Тот бросился исполнять распоряжение. Виновник же всего этого переполоха лежал на полу в полуобморочном состоянии и только изредка бормотал что-то невразумительное.
Посланный скоро вернулся с порцией плова, завернутого в еще горячую лепешку.
Едва лишь ноздрей несчастного коснулся запах пищи, глаза его широко открылись. С жадным нетерпением протянул он руку, схватил лепешку, стал судорожно раздирать ее и, как голодный зверь, пожирать плов. В несколько мгновений он все уничтожил, не отрываясь выпил стакан воды, рыгнул, с довольной улыбкой погладил себя по животу и, утерев рот тыльной стороной ладони, снова протянул руку:
— Сделайте милость, угостите сигаретой!
Абдель Керим дал ему закурить. Человек с наслаждением затянулся и выпустил дым, нежно глядя на зажатую между пальцами сигарету.
Затем уже окрепшим голосом он сказал Абдель Кериму:
— А ты хороший человек!
Тут уж я не вытерпел:
— Да, он хороший, а ведь это его кинотеатр ты пытался поджечь!
Задумчиво глядя куда-то в пространство, незнакомец пробормотал:
— Ничего не поделаешь — судьба! Видно, на роду мне было написано стать преступником. — И он обернулся к Абдель Кериму: — Да, я виноват, по прощения у тебя просить не буду.
Он замолчал. Казалось, мысли его витают где-то далеко-далеко… И когда он заговорил, в голосе его слышалась печаль:
— Да, я преступник, заслуживающий суровой кары. Хотите сажайте меня в тюрьму, хотите убейте. Только умоляю, пожалейте моих детей — они ведь ни в чем не виноваты…
Мой друг остановился перед несчастным и, внимательно глядя на него, сказал:
— Вот что — расскажи нам свою историю, а уж потом мы решим, что с тобой делать. Почему тебе взбрело в голову сжечь мой кинотеатр?
Человек задумался, не отводя взгляда от Абдель Керима, потом на лице его появилось выражение мольбы. Он схватил Абдель Керима за руку, прижался к ней лицом и, рыдая, запричитал:
— О, моя злосчастная судьба! Горе мне, горе!
Абдель Керим стал вырывать у него свою руку. И когда это ему удалось, взял стул, сел и мягко сказал:
— Не плачь! Расскажи нам всю правду. И ничего не бойся. Честное признание облегчит твою вину.
Человек выпрямился, перевел дыхание и заговорил несколько спокойнее:
— Хорошо, я расскажу… расскажу всю правду. Я — Итрис, владелец волшебного фонаря. Вы, конечно, видели меня или хоть обо мне слышали. Когда-то я был знаменитостью в своем квартале. Просто меня невозможно узнать в таком жалком виде. Итрис, который находится перед вами, ни капли не похож на прежнего. Я был красив, хорошо одет, подтянут, выбрит, усы мои были лихо закручены кверху, а на голове красовался тарбуш[50]. Я ходил по улицам, неся за спиной свой драгоценный фонарь, украшенный чудесным орнаментом и мишурой, и дул в рожок. На его звуки со всех сторон сбегались ребятишки, крича и прыгая от радости. А как только я устанавливал фонарь, собиралась целая толпа. Ребятишки жадно рассматривали через стеклянные глаза диковинные картины и слушали мои рассказы о неведомых им событиях.
Мой волшебный фонарь пользовался успехом не только у детворы и подростков, но и у взрослых — старых людей и молодых, бедных и с достатком. Меня любили и уважали, и я получал щедрое вознаграждение за свой труд.
Сколько людей, бывало, стремились посмотреть редкие картины и послушать увлекательные рассказы о подвигах героев и легендарных воинов, о похождениях влюбленных, о святых, творящих чудеса!..
Говоривший умолк, отпил из стакана несколько глотков, уселся поудобнее. Он гордо поднял голову, глаза его заблестели, лицо преобразилось. Звучным голосом он продолжал:
— Рассказывать я умел. Никогда не преступал границ скромности. Мои рассказы не могли оскорбить слуха даже самой стыдливой девушки. Да и картины, которые я показывал, были весьма достойного содержания; повествуя о смелости и трудолюбии, они воспитывали в людях хорошие чувства, вдохновляли их на благородные поступки. Взять хотя бы мои рассказы о войне аль-Басусы, о Камар аз-Замане, Хадрат аш-Шарифе, Азизе и Юнусе[51], о святом аль-Бадави. И сколько других удивительных историй поведал я своим слушателям! Каждая находила отклик в их сердцах!
Я не только рассказывал легенды, но и пел сочиненные мною песни, перевоплощался в сказочных героев, воскрешая их подвиги. Порой мне чудилось, будто это я участвую в жестокой схватке и рублю врагов мечом аз-Зинати Халифа.
Сколько чудесных часов провел я, стоя у фонаря и показывая мою любимую серию «Утаенные розы»! Мне казалось, что я поверяю слушателям не чужое, а свое горе, свою печаль, веду рассказ о своих похождениях! Эти утомительные сеансы перед восторженной публикой приносили мне истинное наслаждение. Как жаль, что те дни никогда не вернутся! Они навсегда миновали и унесли с собой радость и цель всей моей жизни. Книга жизни моей захлопнулась в тот день, когда появился твой кинотеатр, господин. Это он погубил моих детей, заставил меня, главу семьи, добывавшего в поте лица свой хлеб, пойти на преступление…
Итрис немного помолчал, затем вновь заговорил:
— Что дал людям ваш кинотеатр? Может ли быть что-либо отвратительнее тех фильмов, которые здесь показывают?! Вы привлекли моих бывших скромных и чистых душой зрителей распутством и богохульством, а меня лишили возможности заниматься настоящим искусством… Я забросил свой фонарь в самый дальний угол. Пауки оплели его паутиной, и он стал похож на мертвеца, завернутого в саван. Теперь он уж больше не «волшебный», он мертв. Он погас.
Итрис допил воду и продолжал:
— Кино, которым вы так гордитесь, портит нравы и вкус людей, сбивает их с пути истинного. Почему же вы не считаете преступниками владельцев кинотеатров? — Глаза его горели от возбуждения. — Ну скажи, господин, кто из нас преступник — я или ты?
Лицо Абдель Керима страдальчески исказилось. Он стал взволнованно мерить комнату шагами; внезапно остановился перед Итрисом и начал напряженно вглядываться в его лицо, словно изучая, потом снова принялся ходить взад и вперед, о чем-то думая.
Наконец он подошел к Итрису и сел перед ним на стул:
— Поверни голову направо! Налево! Так! Теперь подними немного голову, посмотри на меня! Очень хорошо…
Тот послушно, как завороженный, исполнял все, что от него требовали. Абдель Керим похлопал его по плечу:
— Ну-ка, расскажи нам несколько своих историй. Говори так, будто стоишь перед зрителями. И не забудь при этом спеть одну из своих касыд[52]. За все это ты получишь щедрое вознаграждение!
Итрис вскочил. Он был взволнован. Неужели стрелки часов повернули вспять? Неужели возвратились прежние времена?
Ему, вероятно, почудилось, что перед ним снова ненаглядный фонарь, он даже нагнулся, словно хотел погладить его и коснуться губами.
Но тут же выпрямился, приосанился и начал декламировать звучным, внезапно помолодевшим голосом:
Итрис, казалось, забыл обо всем на свете… Говорил он очень складно, чуть нараспев, сопровождая свое повествование выразительной мимикой. Воодушевившись, он стал жестикулировать, временами подражал пению птиц или голосил, как плакальщик. Стул превратился в барабан, а палки билетеров — в мечи и копья…
Когда «сеанс» закончился, раздались аплодисменты. Абдель Керим подошел к артисту:
— Великолепно! Поздравляю тебя, друг! Я рад приветствовать тебя. Ты заслуживаешь щедрого вознаграждения. Если согласишься на мое предложение, можешь считать, что все твои невзгоды позади.
Утомленный представлением, Итрис вяло проговорил:
— Приказывай… Я сделаю все, что ты захочешь… Только заклинаю, не отправляй меня в тюрьму!
— Зачем в тюрьму? Мы отправим тебя в другое место.
И Абдель Керим обратился к одному из служителей:
— Проводи его в третью киностудию к режиссеру Шаабану!
Услышав слово «кино», Итрис подскочил и испуганно закричал:
— Нет, нет, господин, все что угодно, только не кино! Лучше уж тюрьма!
Но Абдель Керим сделал знак своим людям, и те поволокли беднягу, выкрикивавшего какие-то бессвязные слова…
Житейская суета разлучила меня на несколько месяцев с моим другом, и я ничего не знал о его делах. Но вот однажды, раскрыв утреннюю газету, я увидел в ней объявление, живо меня заинтересовавшее. Гласило оно следующее:
Только в кинотеатре «Будущее»
вы сможете посмотреть потрясающую
бытовую кинодраму
«Волшебный фонарь»
Впервые на экране замечательный актер
Аррис Итрис.
Пораженный, я несколько раз перечитал это объявление и тут же набрал номер Абдель Керима:
— Надеюсь, ты приглашаешь меня сегодня на просмотр «Волшебного фонаря»?
Тот захохотал:
— Разумеется! Я как раз собирался тебе звонить. Непременно приходи!
Вечером я поспешил в кинотеатр.
Мой друг любезно приветствовал зрителей у входа. Он встретил меня очень радушно и не преминул упрекнуть за долгое отсутствие.
Мы прошли в его ложу. Свет в зале погас. Начался фильм.
Это был поистине изумительный фильм! История жизни нашего знакомого — «кинопреступника» Итриса — была рассказана режиссером тонко и умно. Он вскрыл причины, которые толкнули героя на путь преступления. И ненавязчиво, но достаточно убедительно показал, как подобные преступления можно предотвратить…
Фильм окончился; зажегся свет. Зрители, не покидая зала, повернулись к соседней с нами ложе и громкими, восторженными возгласами приветствовали сидевших там мужчину и девушку. Те поднялись со своих мест, подошли к барьеру и, улыбаясь, отвечали на приветствия. Когда восторги утихли и публика стала расходиться, Абдель Керим взял меня под руку, и мы вместе отправились в ложу артистов.
— Позволь тебе представить: Аррис Итрис — герой «Волшебного фонаря», а это Фавазир — его дочь по фильму и в жизни, — сказал он.
Я от всего сердца поздравил обоих с успехом.
Какая метаморфоза! Бродяга с всклокоченными волосами, с пыльным злым лицом, в грязных лохмотьях — и этот изящный, улыбающийся джентльмен в элегантном европейском костюме рядом с красивой девушкой!
Возвращаясь домой вместе с Абдель Керимом, я не переставал удивляться:
— Ну и чудеса! До сих пор не могу поверить!
— В жизни всякое случается, — заметил мой друг. — Если поставленная цель благородна и если ты настойчиво к ней стремишься — она будет достигнута. «Волшебный фонарь» еще способен показывать чудеса.
Перевод М. Анисимова
Хотя господин Сабахлали и слыл скрягой, он непременно раз в год устраивал прием, именовавшийся весьма пышно — «Банкет братьев по духу»!
Говоря по справедливости, пышным было лишь само название, что же до угощения, то его, по сути дела, не было.
Тем не менее я всегда поминаю господина Сабахлали добрым словом, ибо меня он никогда не забывал включить в список приглашенных.
Не обошел он меня и в этот раз. Он позвонил мне по телефону и гнусавым голосом, который выдавал переполнявшую его радость, пригласил на банкет, не преминув поздравить меня с таким событием.
В указанное время я переступил порог его дома, где уже собрались литераторы и кое-кто из общественных деятелей.
У дверей меня радушно встретил хозяин. Передвигался он донельзя степенно, и при взгляде на его приземистую фигуру я, как всегда, невольно подумал: не угодил ли он часом под кабину лифта?
Я уселся в кресло среди прочих гостей, и вскоре хозяин подошел ко мне, держа в руках начищенный до блеска медный поднос, на котором было разложено угощение для участников банкета.
Поднос этот воистину был достоин удивления! На нем, словно остатки былой роскоши, были разложены несколько вялых мандаринов, горсточка сушеных фиников, по краям подноса были раскиданы разноцветные леденцы.
Но все это совершенно меркло перед яблоком, которое, клянусь Аллахом, когда-то было сочным и, наверное, поистине великолепным. Крупное, величиной с небольшой арбуз, и сейчас еще румяное, оно, как невеста в свадебном наряде, горделиво красовалось в самом центре подноса и благоухало, словно цветок на празднике весны. Его пряный запах опьянял. Уже один вид чудесного яблока мог принести истинное наслаждение! Однако мои пальцы не осмелились прикоснуться к этому чуду — я довольствовался фиником, сморщенным, как щека старухи, и долго сосал его, стараясь размягчить. Вскоре я понял, что проглотить финик мне так и не удастся, но все же продолжал его жевать.
Тем временем приходили все новые и новые гости. Перед каждым прибывшим сразу же появлялся поднос, и гость скромно брал с него что-нибудь, не рискуя посягнуть на яблоко, прочно воцарившееся в центре подноса. Все лишь с вожделением поглядывали на запретный плод, твердо зная — горе тому, кто отважится похитить этот тотем, эту драгоценную жемчужину. Его сочтут бессовестным обжорой, достойным всеобщего презрения. Расчет господина Сабахлали оказался верным: ни один из гостей не решился стать обладателем соблазнительного фрукта.
А хозяин гордо расхаживал со своим подносом, и грудь его распирало ликование.
Прием был в самом разгаре, когда с улицы донеслись странные звуки, подобные тем, которые испускает глупый пеликан. Нам стало не по себе — уж очень хорошо были знакомы эти звуки…
В дверь с шумом ворвалась досточтимая госпожа Ашвак.
— Сабахлали! — послышался ее громкий голос. — Ничего, что я явилась без приглашения? А, дорогой?
И, подлетев к хозяину, она по-приятельски толкнула его в бок, да так сильно, что тот едва удержался на ногах. Придя немного в себя, он пролепетал:
— Мой дом — твой дом. Добро пожаловать…
Госпожа Ашвак, покачиваясь, как навьюченная верблюдица, вошла в гостиную и плюхнулась в мягкое кресло, воспользовавшись тем, что занимавший его ранее гость имел неосторожность встать, дабы засвидетельствовать ей свое почтение. Отсюда она повела дальнейшее наступление.
Про госпожу Ашвак говорили, что она окончила юридический факультет и занимается адвокатской практикой. Но никто ни разу не встречал ее в суде, и, надо думать, мантия защитника вряд ли касалась когда-нибудь ее плеч. Но никому и в голову не приходило удостовериться, действительно ли она является адвокатом.
Друзья относились к госпоже Ашвак снисходительно и охотно прощали ей чудачества. Она обладала изрядным чувством юмора, любила рискованные шутки, и в ее обращении с окружающими совсем не было наигранности и притворства, столь свойственных дочерям Евы, так что поговорить с ней было приятно.
— А где же угощение, дружище? — облизнувшись воскликнула Ашвак. — Что-то я его не вижу!
Господин Сабахлали криво улыбнулся, и эта улыбка, вернее, гримаса, еще больше обезобразила его сморщенную физиономию.
— Сейчас будет…
Через минуту он предстал перед госпожой Ашвак со своим знаменитым подносом. Едва взглянув на него, та прыснула со смеху. Она хохотала долго и весело: то заливалась, как колокольчик, то взвизгивала, а то просто начинала кудахтать, как курица.
— Здорово, ей-богу, здорово! Вот это банкет! Да ты просто волшебник! — тараторила она. — Ну-ка, подойди поближе, дай взглянуть на твои яства!
Сабахлали приблизился к ней. Казалось, ноги его вот-вот откажутся служить.
Яблоко сверкало на подносе во всем своем великолепии.
— О боже! — восторженно закричала Ашвак. — Какое дивное яблоко! Да оно стоит целого ужина!
Сабахлали что-то невнятно пробормотал.
Коварная Ашвак протянула руку к подносу и нацелилась прямо на яблоко, пренебрегая окружавшими его мандаринами и финиками.
— О, люди! — простонала она. — Я безумно хочу это яблоко! Неодолимое желание беременной женщины!
Собрав остатки мужества, Сабахлали спросил:
— Разве госпожа беременна?..
— А ты что же, профессор, не видишь? — хватая яблоко, воскликнула Ашвак.
И она выпятила живот, вызвав целую бурю смеха.
Провожая взглядом похищенное яблоко, Сабахлали ринулся в последнюю отчаянную атаку:
— Но мы не слыхали, чтобы госпожа вышла замуж!
Ашвак поднесла яблоко к носу и стала жадно вдыхать его аромат. Затем все тем же громким голосом она сказала:
— Ах да! Я ведь не пригласила тебя на свадьбу! Но ты, конечно, слышал о ней от других и должен был прийти без приглашения, как истинный друг. Ведь я же пришла к тебе сегодня!
Загнанный в тупик, Сабахлали пробормотал, не отрывая печального взора от яблока:
— Да, я оплошал…
— Нож! — громко потребовала Ашвак.
— Нож? А зачем тебе нож? — с испугом спросил Сабахлали.
Жонглируя яблоком, госпожа Ашвак сказала:
— Чтобы прирезать тебя, мое сокровище!
Поиски ножа успехом не увенчались, ибо, согласно «банкетной политике» Сабахлали, это опасное орудие было спрятано подальше от дорогих гостей.
Наконец один мягкосердечный или, правильнее сказать, жестокосердый гость извлек из кармана перочинный ножик.
Ашвак схватила его, и не успел Сабахлали глазом моргнуть, как сверкающая сталь вонзилась в яблоко, словно кинжал убийцы в шею жертвы…
Прижимая к груди поднос с остатками угощения, Сабахлали забился в угол комнаты и стал наблюдать оттуда, как гибнет его сокровище.
Ашвак, изящно нарезав яблоко ломтиками, любезно оделяла всех присутствующих. При этом она с апломбом опытного лектора разъясняла нам с медицинской точки зрения причину капризов беременных женщин:
— Прихоти беременных женщин являются результатом нарушений в системе кровообращения, которые, в свою очередь, вызываются нехваткой в организме некоторых веществ…
Затем, обратившись к Сабахлали, она сказала:
— Ведь не допустишь же ты, профессор, чтобы у моего ребенка оказалось безобразное родимое пятно?!
С наслаждением поедая дольки восхитительного яблока, мы хором воскликнули:
— Да оградит Аллах твое дитя, госпожа Ашвак, от подобного несчастья!
Хозяин был совершенно подавлен.
Зато мы, гости, после того как Ашвак нарушила неприкосновенность яблока, почувствовали невероятное облегчение и в считанные минуты расправились со всем, что еще оставалось на подносе. Исчезли натянутость и чрезмерная скованность, в гостиной воцарилась непринужденная атмосфера, послышались шутки и смех.
Болтая и смеясь, мы совсем позабыли о сидящем в углу нахохлившемся человеке с пустым подносом на коленях — сморщенном и незаметном человечке, похожем на старого-старого карлика…
Прием окончился.
Господин Сабахлали, стоя в дверях, благодарил нас за посещение. Он как-то посерел и осунулся, и вид у него был мрачный, словно он провожал гостей после поминок…
Развернув на следующее утро газету, я чуть не выронил ее от удивления: объявление в черной рамке гласило, что наш дорогой друг господин Сабахлали скончался.
Ему были устроены торжественные похороны.
Предать прах покойного земле собрались все его друзья, все те, кто пользовался его гостеприимством.
Среди них была и госпожа Ашвак, от рыданий которой сотрясались кладбищенские стены и вздрагивали небеса.
А перед моим взором неотступно витало прекрасное румяное яблоко. Мне казалось, что оно парит над могилой, как бы прощаясь с благородным усопшим…
Перевод М. Анисимова
Дорогие читатели, я хочу рассказать вам два случая из моего детства, которые бережно хранит память, несмотря на то что с тех пор прошло много лет.
Эпиграфом к первому рассказу, озаглавленному «Джада»[53], могут служить слова: «Чем лучше я узнавал человека, тем крепче привязывался к собаке»…
Итак, вот он, мой первый рассказ.
В те годы наша семья жила в пригороде Каира — Айн Шамс. Я был тогда заядлым футболистом. Из соседних мальчишек — любителей этой игры — мне удалось сколотить команду. На пустыре за нашим домом мы расчистили и разровняли площадку под футбольное поле, где и проводили свои шумные матчи.
Вскоре я подружился с одним игроком из поселка Аль-Матария, к которому от нас вела хорошо укатанная дорога. Мы постоянно бегали друг к другу в гости и были почти неразлучны.
Иногда я заходил за своим приятелем, и мы отправлялись бродить по тихим улочкам, или вместе играли.
В Матарии у меня скоро появился еще один друг — бродячая собака по кличке «Джада». Этот поджарый серый пес был ловок и проворен и к тому же весьма смышлен. Он всюду сопровождал нас и участвовал во всех наших играх.
Однако далеко не все жители пригорода благосклонно относились к Джаде. Говорили, что он вороват. При этом пес был весьма привередлив и обычно посещал кухни лишь тех домов, где знали толк в еде и готовили вкусно. Джада отдавал предпочтение таким деликатесам, как фалюза или мухаллабия[54] под громким названием «пылкая страсть». Едва он обнаруживал миску с любимым кушаньем, как молниеносно с ним расправлялся.
Мы полюбили Джаду, и он нас полюбил… Во время прогулок мы обычно жевали сахарный тростник, которым охотно делились с псом. На лету схватив брошенный ему кусок, он принимался с наслаждением жевать его, до последней капли высасывая сладкий сок.
Часы, проведенные в обществе этих друзей, были поистине лучшими в моей жизни! Я наслаждался ощущением свободы и безмятежности, отсутствием каких-либо ограничений и запретов. Мою радость омрачало лишь появление «его» — дядюшки моего друга, в доме которого тот поселился после смерти родителей.
К счастью, с «ним» я сталкивался очень редко, но даже эти редкие встречи вызывали у меня чувство страха и отвращения.
Дядя был тощ, ноги у него были парализованы, изо рта торчали клыки, похожие на отравленные стрелы, а ввалившиеся глаза глядели будто из мрачной пещеры. Он напоминал мне виденное когда-то изображение ангела смерти Азраила.
Говорил он громовым басом.
За дядей ухаживали двое слуг. Один из них был огромный детина с глупым лицом. Когда он бегал, то далеко выбрасывал ноги. Зевая, издавал странный звук, похожий на кляцание цапли, когда она преследует добычу или убегает от погони.
Вторым слугой был крепко сбитый негр с красными веками без ресниц. Мясистый нос нависал над его ртом, подобно хоботу слона. Мы так и прозвали их: «Цапля» и «Слон».
Слуги выносили дядю в мягком кресле на террасу, где он коротал вечера, оглядывая своими глубоко запавшими глазами пустой двор, обнесенный высоким забором, огромные полуразвалившиеся кирпичные ворота и засохшее дерево, погруженное в вечную печаль.
Меня он неизменно встречал словами:
— Оч-чень хорошо! Вот она, наша пробуждающаяся молодежь!
Он цедил эти слова сквозь зубы, отчего приветствие его больше походило на ругательство.
Я никак не мог взять в толк, почему он так здоровается со мной — при чем тут молодежь, при чем пробуждение? Просто я — веселый, беззаботный мальчишка — пришел поиграть с его племянником!
Больше всего я боялся остаться с ним наедине, ибо был убежден, что тут мне несдобровать.
И вот, когда однажды я был в гостях у своего друга, — как выяснилось потом, в последний раз, — произошло следующее.
После обычной прогулки по поселку мы с приятелем и нашим постоянным спутником Джадой вернулись в дом дяди. Мне надо было передохнуть перед обратной дорогой.
Джада проводил нас до дверей, точнее — до полуразвалившихся ворот и, повиляв на прощанье хвостом, побежал назад.
Он отлично знал, что тут начинается запретная зона. Мы слыхали, правда, что стоило лишь слугам зазеваться, как он умудрялся и здесь ухватить лакомый кусочек.
Придя в комнату моего приятеля, мы стали фехтовать на деревянных рапирах. Только я собрался нанести решающий удар, как во дворе раздался дикий вой. Мы сразу поняли, что это Джада. Замерев на месте, мы прислушались: со двора послышался громкий крик:
— Закройте ворота! Ловите его! Убейте проклятого вора! Не дайте ему уйти!..
Переглянувшись, мы, как были с рапирами в руках, стремглав бросились во двор.
Там мы увидели разъяренного дядю, который от злости чуть не упал со своего трона. Мимо нас вихрем пронеслась серая тень, метавшаяся по двору в поисках калитки. Но выхода не было…
Слоноподобный слуга загораживал ворота своим телом, не давая даже приблизиться к ним. А великан — он же «Цапля» — несся за Джадой, метко швыряя в него на бегу острыми камнями. «Слон» держал камень наготове. Джада визжал и выл от боли, словно умоляя о пощаде.
Увидев нас, дядя закричал:
— Ловите его, держите вора!.. Не дайте ему уйти!
Повинуясь дядюшкиному приказу, мы оба присоединились к погоне. Обежав почти весь двор, я сделал вид, что подвернул ногу, и рухнул на землю. Прибегнув к той же хитрости, мой друг растянулся рядом. Но дядя не обращал на нас никакого внимания — он был всецело захвачен охотой и, подгоняя слуг, громко кричал, чтобы они прикончили Джаду — мерзкого обжору, нахала и вора.
Камни градом сыпались на нашего верного друга. Он бежал из последних сил, высунув язык; с морды его капала кровь. Серая шерсть, заляпанная грязью и кровью, свалялась и обвисла.
Я осторожно пополз к воротам. Приятель с опаской последовал моему примеру. Скоро я увидел перед собой ноги «Слона», возвышавшиеся, как две черные колонны. Погоня приближалась, и «Слон» тоже стал метать в Джаду камни. Пробегая мимо нас, пес бросил умоляющий взгляд: он просил во имя нашей дружбы помочь ему.
Мы и сами понимали, что должны протянуть ему руку помощи, решиться ради его спасения на отчаянный поступок.
Джада зашатался и замедлил бег, из пасти его хлынула кровь. Мне показалось, будто что-то острое резануло меня по сердцу. Из глаз брызнули слезы…
И вдруг меня осенило: я вспомнил, как «Цапля» не раз посмеивался над «Слоном» за его чрезмерную чувствительность — тот совершенно не переносил щекотки.
Я шепотом поведал свой план приятелю… В следующую секунду мы разом вскочили и, приставив концы деревянных рапир к бокам негра, стали его щекотать. «Слон» покачнулся, затопал на месте и разразился истерическим хохотом. «Хватит, Ахмед! Довольно!..» — икая, орал он. В мгновение ока я очутился у ворот и распахнул их. Джада, увидев, что путь свободен, собрал последние силы и вылетел на улицу…
«Цапля» ругался и вопил, что это я выпустил пса. И тут раздался громовой голос.
— Держите негодяя! Бейте его! — кричал дядя. — Всыпьте ему так, чтобы неповадно было!..
На меня посыпались жестокие удары — это «Цапля» исполнял приказ хозяина. Скоро и негр пришел в себя и тоже начал меня колотить по чем попало. Мне казалось, что на теле не осталось живого места. Но я не издал ни одного стона, не запросил пощады. Как мог отбивался я от своих мучителей, и только из глаз градом лились слезы…
Наконец мне удалось вырваться, и я бросился бежать. Я летел, не разбирая дороги, с единственной мыслью удрать как можно дальше от проклятого дома…
Внезапно силы меня оставили, я опустился на землю под деревом и прислонился спиной к стволу. Руки мои дрожали, и мне казалось, что я вот-вот испущу последнее дыхание.
Прошло некоторое время…
Вдруг что-то мягкое и влажное коснулось моей руки. Я вздрогнул и открыл глаза. Передо мной стояло какое-то существо — серое, мохнатое, забрызганное кровью и грязью — и нежно лизало мне руку. Наши взгляды встретились. Умные глаза Джады так и светились от переполнявших его благородных чувств, из которых наиболее явственным было чувство признательности.
Я посадил пса к себе на колени и стал гладить его испачканную кровью взлохмаченную шерсть, потом наклонился и поцеловал его в морду. В это мгновение я был по-настоящему счастлив, несмотря на то что сам испытывал страшную боль…
Второй свой рассказ я назвал «Билет в кино». Эта история произошла со мной года через два после первой. В то время мы перебрались из пригорода Айн Шамс в квартал аль-Хильмия аль-Джадида, в самом центре Каира…
Вот он, мой второй рассказ.
Футбол по-прежнему был моей страстью. Поселившись в аль-Хильмия аль-Джадида, я сразу же принялся собирать футболистов и расчищать поле за нашим домом, который стоял у самого шоссе.
Так уж повелось, что матчи свои мы проводили по четвергам вечером. Вскоре их стали смотреть толпы зрителей, среди которых преобладали мальчишки нашего квартала и слуги из ближних домов. Состязания проходили весьма напряженно: возгласы ликования болельщиков и насмешки так и сыпались со всех сторон.
Я считался отличным игроком. Но и в команде противников была своя звезда — мальчишка примерно моего возраста, хорошо игравший в футбол, — и его ставили играть всякий раз, когда на поле выходил я, чтобы уравновесить силы. Конечно, между нами разгорелось соперничество. У каждого были свои поклонники — они бурно аплодировали своему кумиру и улюлюкали чужому.
Несмотря на то что соперничество наше ограничивалось спортивным полем, оно породило у каждого из нас известную неприязнь и портило наши товарищеские отношения. Мы старались скрывать свои чувства и, выйдя на поле, обменивались рукопожатием и улыбками, как того требовал футбольный этикет.
Спустя какое-то время я заметил, что постоянное соперничество порядком надоело моему врагу, да и я устал от необходимости вечно доказывать свое превосходство. Мы оба тяготились такими отношениями, можно сказать, страдали от них…
Обычно после матча мы всей гурьбой отправлялись в кинотеатр «Аль-Хильмия». Там каждый покупал себе билет, а кто мог, — еще и сладости и лимонад. Но далеко не всем это было по карману — родители не баловали нас деньгами.
У дверей кинотеатра публику обычно встречал администратор Хасан-эфенди — грек, подданный Оттоманской империи, про которого ходили слухи, будто он принял ислам. На голове у него была плоская турецкая феска, а в руках четки — свидетельство праведной жизни и набожности.
Он стоял у входа — важный, с насупленным лицом, похожий на распустившего хвост индюка. При виде Хасана-эфенди мне сразу вспоминалась картина из учебника истории, на которой был изображен предводитель янычар в парадной форме. Мы, мальчишки, — завсегдатаи «Аль-Хильмии» — боялись Хасана-эфенди не меньше, чем нашего школьного инспектора — человека сурового и резкого.
Нужно сказать, что в пылу игры нам не раз случалось попадать мячом в чье-нибудь окно или в уличный фонарь, но мы обычно успевали спрятаться или же с невинным видом отрицали свою причастность к делу, когда пострадавшие являлись требовать возмещения убытков. Однако жалобы на нас все учащались, и в конечном счете в ответе за все оказывался я, так как футбольное поле находилось за нашим домом.
Как-то мой отец уехал на несколько дней в деревню и передал бразды правления управляющему. Это был пренеприятный грубый человек, заносчивый, способный на любую подлость. Я его ненавидел. Он это чувствовал и платил мне тем же. Мы оба из кожи вон лезли, чтобы насолить друг другу. За его тучную фигуру и отвислый живот я прозвал его «Бык Апис». Эта кличка была моментально подхвачена, и скоро в квартале не осталось ни одного человека, кто не знал бы ее. Затаив злобу, Бык Апис ждал лишь удобного случая, чтобы воздать мне сторицею.
Сразу же после отъезда отца Бык Апис призвал меня к себе и, глядя из-под нахмуренных бровей, спросил:
— Знаешь ли ты, сколько мы заплатили государству и соседям за разбитые стекла?
— Мне до этого нет дела! — отмахнулся я.
— Сейчас мы посмотрим, нет или есть.
Я пробормотал, что мне с ним говорить не о чем, но он злорадно заявил:
— На этой неделе не получишь ни пиастра! Понятно?!
От негодования я лишился дара речи; слезы готовы были брызнуть из глаз, но я сдержался и только с презрением посмотрел на своего врага, моля Аллаха, чтобы он позволил дать ему хорошую затрещину. А Бык Апис, ехидно посмеиваясь, не спеша удалился… Я же постоял еще немного с независимым видом, засунув руки в карманы и насвистывая…
В школе я сказал, что болен: врач, мол, велел мне соблюдать диету и строго-настрого запретил пить фруктовую воду и есть сладости. Этим я оградил себя от назойливых торговцев, которые вечно толпились у школы и не давали ученикам прохода.
Но чувствовал я себя очень плохо — впервые в жизни мне пришлось познать горечь лишений.
Приближался четверг, а я по-прежнему сидел без гроша — унизительное наказание оставалось в силе.
Четверги были для мальчишек нашего квартала чем-то вроде праздника. А праздники, как известно, требуют расходов, и причем немалых! Тут уж скупиться не полагалось. Как же я выкручусь из этого положения?
Сначала я решил отсидеться дома, прикинувшись больным, однако соблазн принять участие в матче был слишком велик — он оказался сильнее доводов рассудка, — и в назначенный час я поспешил на улицу…
Борьба за мяч была такой ожесточенной, что наш импровизированный стадион порой походил на поле битвы. Мой всегдашний соперник и я в тот день буквально превзошли себя, соревнуясь в быстроте и ловкости. Из толпы болельщиков до нас доносились то ликующие возгласы, то насмешки, и это еще более нас подзадоривало.
Торговцы мандаринами и апельсинами так и кружили вокруг поля. В перерыве между таймами футболисты кидались к ним и покупали фрукты, весело торгуясь и перекидываясь шутками. Я старался держаться поодаль, но торговцы назойливо предлагали свои товары, и мне стоило большого труда избавиться от них; начав с шуточек, я кончил тем, что всерьез рассердился.
И тут я заметил, что мой постоянный соперник внимательно следит за мной. Это привело меня в еще большее смущение. Неужели он догадался, в чем дело?
Наконец матч закончился. И сразу же не стало ни победителей, ни побежденных. Игроки обеих команд — недавние противники — возбужденно галдели. Это был самый подходящий момент для бегства. Но я почему-то им не воспользовался. Воля совсем оставила меня, я почувствовал себя частицей толпы и мог только слепо повиноваться ей.
С ватагой приятелей я двинулся к кинотеатру «Аль-Хильмия». Чем ближе мы подходили к нему, тем смутнее становилось у меня на душе. Где я возьму деньги на билет? Ведь с этим «предводителем янычар» — Хасаном-эфенди — шутки плохи. Он, не задумываясь, осрамит меня перед всеми. А мой противник не отводит от меня взгляда! Так и впился глазами, словно хочет просверлить душу. Вот прекрасный случай унизить меня! И как это меня угораздило предстать перед ним в таком жалком виде? Ведь было же время скрыться…
Мы подошли к кинотеатру. Давка и толчея усилились. На очередном сеансе шла картина о приключениях знаменитого детектива Ника Картера, моего кумира. В то время я зачитывался книгами о нем. У окошечка кассы столпилось много народу. Послышался грубый голос «предводителя янычар».
— Порядок, аскеры, порядок! — кричал он, размахивая обмотанной четками рукой. — Тихо, тихо! Становитесь в затылок! Ровней! Соблюдайте порядок!..
Перед кассой выстроилась длинная очередь.
Хасан-эфенди медленно прохаживался вдоль нее, следя за порядком, и, явно рисуясь, громко выкрикивал свои команды.
Передо мной и позади стояли наши ребята, футболисты. И вдруг я увидел впереди, в нескольких шагах, своего недруга. Бежать было поздно. Моя очередь брать билет неотвратимо приближалась. Я наклонил голову и стал шарить в карманах, в надежде выудить завалявшуюся монетку. Но все мои старания были тщетны. В огорчении я не мог скрыть своего замешательства и растерянно продвигался вперед, чувствуя все время на себе его взгляд. Ну, теперь-то уж он наверняка все понял, проник в мою тайну! Еще миг — я окажусь у кассы и буду публично посрамлен.
Подошла очередь моего противника. Он заплатил и отошел от окошечка… Мне оставался до кассы всего один шаг. И вдруг… он оказался рядом со мной, сунул мне что-то в руку и шепнул:
— Вот билет… Бери… Деньги отдашь потом!.. — И потащил меня к дверям зрительного зала. — Скорее! Уже началось…
Мы вошли в темный зал, где слышалось милое моему сердцу стрекотанье киноаппарата. Взволнованный до глубины души, я сел рядом со своим спасителем и благодарно похлопал его по руке. Мне хотелось смеяться от радости, но почему-то к горлу подступали рыдания.
В тот вечер пришел конец нашей вражде. Взаимная неприязнь улетучилась, уступив место искреннему расположению и желанию помочь друг другу…
Перевод М. Анисимова
Вам, без сомнения, приходилось бывать на городских и сельских ярмарках, которые устраиваются в честь какого-нибудь святого, — скажем, в день рождения святой Зейнаб или святого аль-Бадави, а также в дни других религиозных праздников. Вы хорошо знаете, что увидите на ярмарке, знаете, как интересно и весело там бывает.
Усевшись в кружок, распевают зикр[55] верующие; вокруг фокусников, жонглеров и клоунов толпятся любопытные; повсюду с лотков продают жареный горох, фигурные леденцы и другие лакомства: посетители поражают разнообразием нарядов и богатством украшений. Со всех сторон вас окружают веселые лица. Звучит задорный смех, и от крика и гама голова идет кругом…
Эти с детства знакомые и милые сердцу ярмарки обычно бывают приурочены к какому-нибудь определенному дню. Здесь же речь пойдет о ярмарке не совсем обычной. Она не была приурочена ни к празднику, ни к торжественному событию и располагалась не на площади. И все же это была самая настоящая ярмарка — с ее шумом, гамом и толчеей. Она никогда не заканчивалась, словно неподвластная ни человеку, ни времени. Местом ярмарки был «Аль-Гурия» — небольшой магазин игрушек, привлекавший к себе, однако, толпы людей, потому что здесь, по словам поэта: «И стар и млад волшебной сказкой быть утешен мог…»
Когда у меня бывало тоскливо на душе или карман мой был пуст, я отправлялся побродить по этой ярмарке, зная, что посещение ее мне ничего не будет стоить и в то же время отвлечет от мрачных дум.
В этом магазине я мог наблюдать людей разного достатка, принадлежащих к разным слоям общества, а когда мне это надоедало, рассматривал витрины, заставленные всевозможными игрушками.
По обеим сторонам у входа стояли служители, наряженные клоунами; лица у них были размалеваны. Указывая заученным движением на дверь, они зазывали:
— Есть товар на любой вкус! Заходите! Покупайте!
Очутившись в этой волшебной шкатулке, я совсем терялся. Людской поток подхватывал меня и увлекал за собой, и я невольно кружил с остальными покупателями по всем закоулкам магазина…
Но в еще большее смятение приводили меня голоса, несшиеся из репродукторов, и продавцы, демонстрирующие игрушки, — они казались мне факирами пли укротителями диких зверей.
Вдоль стен магазина громоздились ящики и коробки всех видов и размеров; казалось, это ожидает погрузки багаж сотен пассажиров, отправляющихся во все концы света.
Вот по этому-то магазину я и шел однажды, поглядывая по сторонам, довольный тем, что могу затеряться в скопище людей и вещей.
Когда я добрался до конца магазина, где, как крепость, возвышалась касса, внимание мое привлекла проволочная клетка. Позолота с нее сошла, металлические прутики заржавели и расшатались. Внутри клетки на подвешенной жердочке, грустно поникнув головкой, сидела маленькая нахохлившаяся птичка; жалкие остатки когда-то яркого оперения покрывали ее щупленькое тельце.
Я задержался перед клеткой. Вдруг один из продавцов сорвался с места, как ошпаренный кинулся ко мне и, извиваясь змеей, стал на все лады расхваливать птичку:
— Не упустите возможности приобрести такую редкость! Это райская птичка! Ее место и правда в раю. Она поет слаще кирвана[56], а перья ее ценятся дороже страусовых! Обратите внимание, с какой тоской и надеждой она смотрит на вас! Воспользуйтесь случаем, купите ее. Цена — пятьдесят пиастров — сущие гроши! Одна клетка стоит в несколько раз дороже. Такую скидку мы делаем только для вас! Покупайте, не задумываясь, и да благословит Аллах вашу покупку!
Я взглянул на маленькую пленницу. Она смотрела на меня печальными глазками-бусинками. Былой блеск их погасили, видимо, испытания, выпавшие на ее долю…
Сколько дней и ночей провела несчастная в заточении, вдали от своего утраченного рая!
Птичка глядела на меня пристально, словно спрашивая:
«Неужели ты пойдешь на такой расход? И будет ли мне у тебя хорошо? Или мне суждено всегда чувствовать себя несчастной?..»
Она тряхнула головкой, расправила клювом перышки, как бы прихорашиваясь. Видно, очень ей хотелось вырваться из вечной сутолоки ярмарки.
Продавец не отставал от меня:
— Всего пятьдесят пиастров! Это же почти даром!
Рука моя сама собой опустилась в карман и стала шарить… Увы, карман был пуст. Смущенно улыбнувшись, я поплелся прочь.
Я обошел весь магазин, с трудом проталкиваясь сквозь толпу покупателей, с интересом разглядывая игрушки. Песни, несшиеся из репродукторов, смешивались с голосами продавцов, столь похожих на фокусников и укротителей. Но все это перекрывали голоса «клоунов», зазывавших покупателей:
— Есть товар на любой вкус! Заходите! Покупайте!..
Неожиданно для себя я снова очутился перед клеткой, где на жердочке сидела пленница, покорно ожидавшая решения своей судьбы.
Приблизившись к клетке, я стал тихонько насвистывать, чтобы подбодрить бедняжку. Она спорхнула с жердочки, уцепившись коготками за прутья, посмотрела на меня, как будто узнавая. Я продолжал насвистывать, стараясь ее развеселить. Она доверчиво просунула клювик между прутьями, словно хотела о чем-то со мной поговорить, — быть может, рассказать, как тяжко ей живется в неволе, как рвется она к свободе, как мечтает полетать.
Я неотрывно глядел на птичку и думал о своей собственной жизни, полной невзгод и лишений. И мне чудилось, что незримые нити связывают меня с пернатой узницей, что по ним передается мне тревожный стук ее усталого сердечка. Наши судьбы так схожи, нами владеют те же чувства, мы томимы теми же желаниями. Она заточена в проволочную клетку, но ведь и на мне тяжкие оковы — оковы бедности, — и я так же, как она, мечтаю о том времени, когда смогу расправить крылья.
Почувствовав особую нежность к птичке, я наклонился к самой клетке, так что губы мои почти касались ее клювика…
Вдруг послышались тяжелые шаги, и раздался голос продавца, на все лады расхваливающего товар:
— Вы только взгляните на нее! Неправда ли, до чего она красиво выглядит в своей золоченой клетке! Это райская птичка!
Мы оба вздрогнули — я и птица. Я отошел в сторону, а она снова уселась на жердочку, пытливо поглядывая на меня глазами-бусинками.
К нам приближался огромный безобразно-толстый человек. Он подошел к клетке. Продавец увивался вокруг него, без умолку превознося достоинства чудесной птицы.
Я замер в ожидании.
Толстяк оказался хорошо известным в городе коммерсантом, разбогатевшим на военных поставках. Это была анекдотическая фигура, настоящий клад для остряков и фельетонистов.
Да, это был он — мятый тарбуш на голове, массивная золотая цепь на отвислом животе, сверкающие перстни, огромная красная роза в петлице.
Да, это был он. Излюбленный персонаж карикатуристов, прочно обосновавшийся в отделе юмора! Можно было подумать, что он пожаловал в этот чудо-магазин прямо со страниц журнала.
Глупо осклабившись, нувориш уставился на клетку. Потом стал бормотать что-то умильным тоном и тыкать между прутьями толстым пальцем.
— Мы припасли ее специально для вас! — не отставал от него продавец. Вы сегодня очень много у нас купили, но среди ваших покупок нет такой прелести!
Бедная пташка вздрагивала от страха на своей жердочке всякий раз, когда толстяк кидал на нее взгляд или тыкал в нее пальцем.
К горлу подкатил комок… Я опять принялся судорожно рыться в карманах в надежде найти нужную сумму и спасти птичку от нависшей над ней беды.
И тут мне почудилось, что это я — птица, что это я сижу в клетке, которую продавец хочет всучить покупателю…
— Сколько? — спросил толстяк.
— Всего пятьдесят пиастров! Совсем даром! — выпалил продавец.
Толстяк противно расхохотался, запрокинув голову:
— Пятьдесят меллимов ей красная цена. Тут и на зуб положить-то нечего!
Я облегченно вздохнул.
— Давай счет, — потребовал он.
Затем сунул руку в карман и извлек оттуда пачку мятых бумажных денег. Заслоняя деньги от посторонних глаз, он стал отсчитывать требуемую сумму, нещадно торгуясь и препираясь с продавцом из-за каждой цифры, указанной в счете.
Я не сводил глаз с его денег, чувствуя, как в голове сами собой зарождаются преступные мысли…
Расплатившись, толстяк поспешно сунул остальные деньги в туго набитый карман. И тут я увидел, что одна бумажка, скользнув мимо кармана, плавно опускается на пол. Быстро нагнувшись, я на лету подхватил ее с ловкостью опытного карманника.
Наконец толстяк в сопровождении нескольких продавцов, с трудом тащивших его покупки, вышел из магазина и уселся в свою машину.
Послышался гудок, и великолепный автомобиль тронулся, словно увозя его снова на страницы журналов, где в отделе юмора и было его настоящее место.
Я тут же направился к продавцу:
— Получите за птицу! — и, завладев клеткой, кинулся на улицу.
Я чуть не бежал, поминутно оглядываясь, словно опасаясь погони. Только отойдя от магазина на приличное расстояние, успокоился и пошел шагом. В радостном возбуждении смотрел я на повеселевшую птичку, которая оживленно перепархивала с жердочки на жердочку.
Но вот она вцепилась коготками в прутья клетки и высунула наружу клювик, как бы прося меня о чем-то.
Я осторожно отворил дверцу. Обнаружив, что путь к свободе открыт, птичка выпорхнула из клетки.
Задрав голову, я следил, как она летит, исчезая в необъятных просторах яркого солнечного неба, и мне казалось, что я и сам освободился от оков, вырвался из мрачной темницы на волю. Я почувствовал, что обрел наконец желанный душевный покой…
И. Ю. Крачковский, Избранные сочинения, т. 1, Изд-во АН СССР, М. — Л. 1955, стр. 50.
Махмуд Теймур, Исцеление души, Каир, 1951, стр. 13–14.
Цит. по статье И. Ю. Крачковского «Чехов в арабской литературе», — И. Ю. Крачковский, Избранные сочинения, т. 3, Изд-во АН СССР, М, — Л. 1956, стр. 314–315.
«Современный Восток», 1958, № 9, стр. 65–66.
Махмуд Теймур, «Шейх Джума» и другие рассказы, Каир, 1927, стр. 12.
18 декабря 1914 г., то есть во время первой мировой войны, Англия объявила свой протекторат над Египтом и оккупировала его, создав там основную базу своих войск на Ближнем Востоке. Это вызвало в народе стихийное недовольство. В стране быстро росли националистические настроения. Оживилось национально-освободительное движение.
«Хава́га» — по-арабски «господин» в обращении к европейцам.
Бейт — двустишие
Мула́а — накидка, верхняя одежда арабских женщин.
Мустафа Камиль (1874–1908) — арабский патриот, крупнейший египетский публицист и просветитель, сыгравший выдающуюся роль в развитии национальных организаций и политической борьбе. Основатель политической партии «Хизб-аль-Ва́тан» — «Партия отечества».
Бавва́б — привратник (арабск.).
Араби-паша́ Ахме́д (1842–1910) — вождь египетского национально-освободительного движения в 1879–1882 гг.
Сала́м — привет (арабск.).
Реба́б — смычковый инструмент.
Абу Зейд аль-Хила́ли и Аз-Зина́ти Халифа — персонажи арабского героического эпоса.
Ашджа́н — печаль, горе (
Сулейма́н — библейский царь Соломон, неоднократно упоминающийся в Коране, один из любимых героев арабского фольклора.
Аль-Ба́дави — египетский святой; гробница его находится в г. Танта (Нижний Египет), где дважды в год в честь него устраиваются большие праздники с ярмарками.
Хару́н ар-Раши́д (766–809) — пятый халиф из династии Аббасидов; часто фигурирует в сказках «Тысячи и одной ночи».
Абд ар-Рахи́м аль-Бура́и (XI в.) — поэт мистического (суфийского) направления. Здесь — благочестивый шейх по наивности воспринимает стихи известного лирического поэта Омара ибн Абу Рабиа (ум. в 712 или 719 г.) и прославившегося своими застольными песнями Абу Нуваса (782–813) как мистические стихи, восхваляющие Аллаха.
Набк — деревцо с кожистыми листьями и красно-коричневыми мучнистыми плодами, растущее в средиземноморских странах.
Имеется в виду Муха́ммед А́хмед (ум. в 1885 г.), глава антианглийского восстания в Судане в 80-х годах, объявивший себя «Махди», то есть Мессией.
Ра́кат — часть молитвенного акта, состоящая из двух коленопреклонений, за которыми следует поясной поклон.
Группи — фамилия итальянца, владельца сада в Александрии и расположенного в нем увеселительного заведения.
«Я-син» — тридцать шестая сура (глава) Корана (название дано по первым буквам текста); ее читают обычно над больными и покойниками.
Фа́тиха — первая сура Корана.
Арабская поговорка, связанная с тем, что в арабских банях плата взимается при выходе.
Галяби́я — длинная мужская рубашка.
Федда́н — мера площади (приблизительно 4200 кв. м.).
Гули — злые духи-оборотни, излюбленные персонажи арабских сказок.
Арде́бб — мера сыпучих тел, равная 197,75 куб. дм.
Има́м — лицо, руководящее молитвой; настоятель соборной мечети.
Хади́с — предание о словах или поступках пророка Мухаммеда, основателя ислама (VII в.). На хадисах строятся в исламе многие правовые и обрядовые предписания, нормы морали и т. д.
Ми́мбар — кафедра в мечети, с которой произносятся проповеди.
Джу́бба — долгополая верхняя одежда с широкими рукавами.
По мусульманскому закону, чтобы развестить с женой, достаточно повторить ей трижды: «Ты разведена»; отсюда пошло выражение: «развестись трижды», или «развестись тронным разводом».
Истиха́ре (дословно: «испрашивание добра») — своего рода гадание по Корану об успехе задуманного дела. Мусульманин, совершив омовение, должен несколько раз прочесть соответствующие молитвы, а затем наугад раскрыть Коран и но словам, которые ему первыми попадутся на глаза, судить о результатах задуманного дела.
Фелла́х — египетский крестьянин.
Мелли́м — мелкая египетская монета.
Эфе́нди — господин.
В египетских трамваях имеются первый и второй классы.
Маста́ба — каменная скамья вокруг дома.
Си́ди Бишр — курортное место в окрестностях Александрии.
Уста́з — принятое в арабских странах обращение к обравованным людям.
Ибн Ма́лик (1273–1331) — арабский энциклопедист, историк и географ;
аль-Хари́ри (1054 (1055) — 1122) — арабский литератор и грамматик.
Хамза́ — одна из согласных букв в арабском алфавите.
Аль-Мутана́бби (915–965) — арабский поэт.
Ибн Халду́н (1332–1406) — арабский историк и социолог.
Аль-Джа́хиз (ум. в 869 г.) — арабский литератор, философ и филолог.
Аббаси́ды — династия арабских халифов, правившая Багдадским халифатом с 750 по 1258 г.
Сасани́ды — династия, правившая в Персии с 226 по 651 г.
Джильба́б — верхняя мужская одежда в виде длинной рубахи.
Тарбу́ш — высокая феска красного или малинового цвета с черной шелковой кисточкой.
Аль-Басуса, Ка́мар аз-Зама́н, Ха́драт аш-Шари́ф, Ази́з и Юнус — легендарные герои арабского эпоса.
Касы́да — стихотворение объемом от сорока до нескольких сотен строк.
Джа́да — по-арабски: молодец, молодчина.
Фалю́за — желе, мус.
Мухаллаби́я — род молочного киселя.
Зикр — моления, заключающиеся главным образом в беспрерывном произнесении хором имени Аллаха.
Кирва́н — птица из рода ржанковых.