На берегу океана, на золотых песках, в отсветах костра они дали клятву ждать друг друга. Но у жизни свои законы. Эмме дорого пришлось заплатить за то хрупкое счастье, за те волшебные мгновения лунной ночи.
v.1.0 — Scan, OCR: Larisa_F; SpellCheck: Федор
v.2.0 — fb2 convert: remembecoventry
— Ио-хо!.. Давай… Ах ты, дьявол!..
— Эй, держи его! Берегись рогов!.. Не спи, поворачивайся!..
Всем своим видом давая понять, что он превосходно слышит советы доброго и беспокойного дядюшки Кимо, Гидеон Кейн, волоча за собой на аркане обезумевшего от страха, упирающегося бычка, направил свою резвую лошадку сквозь полосу грохочущего прибоя к баркасам.
Это была задача не из легких. Стиснув зубы, Гидеон Кейн понемногу приближался к намеченной цели. Скрученная жгутом косынка, по-индейски стягивавшая его загорелый лоб, промокла и почернела от пота. Солнечные блики слепили его.
Баркасы мягко покачивались на мелкой, зыбкой волне.
Еще немного — и паньолос, местные ковбои, привяжут бычка к планширу и, налегая на весла, отвезут его к «Марипозе», пароходу, стоявшему на якоре за грядой коралловых рифов.
Капитан «Марипозы» лениво покуривал трубку, наблюдая за паньолос.
Матросы суетились на палубе, готовясь к погрузке скота.
Через пять дней морского пути живой груз должны принять в Гонолулу.
Погрузка скота — тяжела и по-настоящему опасна. Но Гидеону Кейну она была по душе. Это была работа для настоящих мужчин, таких как его отец.
Гидеон знал, что с него, единственного сына известного скотопромышленника Джекоба Кейна, особый спрос.
Он с ранних лет стремился стать достойным наследником своего отца, он трудился как вол, не позволяя себе ни минуты праздности и покоя.
Но Кейн-старший, казалось, не замечал сыновних стараний. «Иначе, — думал Гидеон, — он бы не стал посылать меня учиться в Америку. Но, может быть, отец передумает, если мне удастся доказать, что я — ни в чем не хуже его? Нет, я заставлю его переменить решение».
Времени до отъезда оставалось все меньше, и юноша вступил в гонку со временем.
Он вставал вместе с ковбоями задолго до рассвета, когда прозрачный серп месяца еще виднелся на небе, и сразу наравне со всеми впрягался в работу… Первым делом — собрать в гурт бычков, успевших за ночь разбрестись по каньонам и кактусовым зарослям. Потом — перегнать гурт на побережье… И так каждый день: несколько часов сна, немного времени на еду — и работа, работа, работа…
Стиснув от напряжения зубы, Гидеон заставил-таки бычка войти в воду…
«Теперь главное — не торопиться, — подумал он, — день только начался, надо беречь силы. Сегодня я добьюсь того, чтобы отец отменил свое решение. Он должен понять, что не к чему отсылать меня в Америку. Терять четыре года на какую-то учебу! Я и сам знаю, чем я должен заниматься — хозяйством, вот чем»
Однако Кейн-старший думал иначе. Он немало помотался по свету, многое повидал, перепробовал столько профессий, что сразу и не припомнишь, и хотел, чтобы сын, прежде чем осесть на ранчо, узнал бы жизнь как следует. Кроме того, Гидеон был способным парнишкой, его отличные оценки на выпускных весенних экзаменах гарантировали ему поступление в любой колледж. Его профессора дали ему блестящие рекомендации, да и безупречная фамильная репутация кое-чего стоила.
Однажды, когда отец и сын были вдвоем на лесопилке (нужно было заготовить доски для нового дома одного из работников ранчо), между ними состоялся разговор:
— Мой мальчик, ты должен уехать отсюда, чтобы взглянуть на весь этот огромный и прекрасный мир, дарованный нам Господом! Не упусти свой шанс, он может оказаться единственным и последним. Если ты сейчас останешься на Островах, то потом всю жизнь будешь думать, что прозевал нечто важное… Это вроде укуса москита — все время будешь расчесывать до крови, пока не образуется незаживающая язва… Получи образование, Гидеон, посмотри мир, как следует настоящему мужчине. Познакомься с нашей родней в Бостоне. Приглядись, как работают наши концерны — морских перевозок и китобойный. Поработай, пройди по всем ступеням лестницы — от нижней до верхней площадки. Перебесись: молодая кровь горяча и может вовлечь тебя в серьезные переделки. Ну, а когда остепенишься, возвращайся — и мы с матерью примем тебя с распростертыми объятиями…
Отец улыбнулся и взъерошил черные волосы сына, словно тот был еще мальчиком, а не восемнадцатилетним юношей.
— Главное, ничего не бойся. Они примут тебя, эти горожане, сынок. Веришь ты в собственные силы или еще нет — в любом случае доверься Господу! — добавил Джекоб.
Гидеон нахмурился и ничего не ответил. Да он и не знал тогда, как ответить отцу. Так что можно считать, что и разговора-то не было.
Нет, отец явно не понимал его. Гидеон был уверен в этом и изо всех сил старался доказать отцу, что его место здесь, на ранчо, а не в какой-то там Америке.
Погрузка была в самом разгаре.
Мексиканские и испанские вакерос с ранчо Нью-Мексико и Техаса, местные паньолос из островитян с удивительной легкостью справлялись с разъяренными быками. Но паньолос, работавшие на Кейнов, заметно отличались от всех остальных: это были настоящие мастера своего дела. Недаром зеваки, собравшиеся поглазеть на красавцев быков, говорили о них с восхищением: «Да уж, это ребята — что надо…»
Сам Джекоб Кейн сказал сегодня своим паньолос. «Молодцы!»
«Кейновы ребята» были счастливы. Джекоба Кейна любили больше, чем отца родного. Недаром местные жители дали ему прозвище «Макуа», что на островном наречии означало и отца, и мать одновременно.
Кейн-старший был очень строг, и заслужить его одобрение было нелегко.
Гидеона распирало от радости. Еще бы! Ведь он работал наравне со всеми — значит, и он удостоился похвалы.
Надежно привязав своего бычка к планширу баркаса, Гидеон выбросил из головы все посторонние мысли и сосредоточился только на том, чтобы выплыть вместе с лошадью к берегу за новым бычком, но тут же резко повернул назад, заметив отца, который подзывал его к себе, размахивая над головой какой-то бумагой.
Наверное, это письмо из Бостона, доставленное утренней почтой…
Отец был весел, белозубая улыбка сияла на его смуглом лице, казавшемся сейчас таким молодым, особенно по контрасту с серебряной шевелюрой и пышными седыми бакенбардами — предметом отцовской гордости.
Джекоб Кейн что-то кричал, но слова его относило ветром, и Гидеон сделал вид, что не слышит отца. Нет, честно, он и не мог услышать его…
Махнув рукой, словно не понимая, что его зовут, Гидеон выехал с отмели и пустил Акамаи легким галопом вдоль узкой песчаной косы в противоположную сторону.
Проклятие! Неужели ответ пришел так скоро? Судя по всему придется уезжать. Весть, о которой Гидеон с ужасом думал все лето, преодолела далекий путь от Бостона до этих затерянных в Тихом океане островов — как жаль, что она не затерялась где-нибудь по дороге!
— Дядя Кимо! — вкрадчиво позвал юноша управляющего ранчо Кимо Пакеле, плотного, крепкого гавайца. Искоса поглядывая на отца, Гидеон делал вид, что не замечает его энергичных призывов.
— Что случилось, Моо? — ласково спросил Кимо, и на лице его возникло выражение сочувствия, когда он, проследив за взглядом Гидеона, увидел Кейна-старшего, размахивавшего каким-то белым листом.
Это ласковое «Моо» было вторым именем Гидеона, с которым все островитяне обращались к нему. Ящерка — означало оно. Так его прозвали еще в детстве за удивительную быстроту и ловкость.
Гидеон облизнул пересохшие губы, он нежно теребил жесткую гриву Акамаи, его синие глаза были полны смущения и тревоги.
— Пришло это проклятое письмо из Бостона, дядя Кимо, а я не могу сейчас сказать отцу ничего такого, что рассердило бы его. Мне надо побыть одному, пережить это…
Кимо Пакеле понимающе кивнул:
— Конечно, Моо… Ведь ты с тех пор, как приехал домой из Гонолулу, усердно трудился, разве не так? По-моему, ты даже успел сделать больше, чем положено. Можешь отправляться куда хочешь. Мы с мальчиками закончим дела без тебя. Валяй! Гуляй, сколько тебе угодно, только не проговорись, что это я отпустил тебя. Если он узнает, разозлится, как дьявол!
— Даю слово, — согласился Гидеон, с улыбкой глядя в округлившиеся в притворном ужасе глаза дядюшки Кимо. — Махало нуи Аоа! Спасибо тебе, Кимо. К ужину буду дома, обещаю!
— Постарайся ради меня, Моо! Ты ведь знаешь, твой отец не любит отлучек в одиночку. Будь осторожен, не попадись Джекобу Кейну на глаза, пока идет погрузка!
Гидеон направил лошадь подальше от пристани. Паньолос были так заняты, что его никто не заметил. А отец в это время отвлекся: один из испанских вакерос, Филипп, никак не мог справиться с обезумевшим черным быком, грозившим вот-вот сорваться с привязи.
Через несколько минут загоны с рогатым скотом были позади.
Гидеон удалялся вглубь острова, следуя на северо-восток по древней вьючной тропе, забиравшей все время в гору, — кратчайшей, — но не самой легкой дороге домой.
Чем круче становилась тропа, чем дальше было от берега, тем неподвижней и горячей становился воздух, отдающий пылью и навозом. Редкие тростниковые хижины туземцев, сплетенные из ветвей, словно живые зеленые изгороди, тянулись по взгорью. Странно смотрелись среди них недавно отстроенные дома в новоанглийском стиле. Вот показалась китайская лавочка, размещавшаяся в деревянном домишке всего на две комнатки. Выше, над деревушкой, виднелись Пу и Кохала, мрачные развалины древних гавайских храмов, когда-то затопленных и сожженных потоком вулканической лавы.
Над зловещими руинами и ухоженной деревней расстилалось безразличное ко всему, чистое, безоблачное небо. В жарком мареве все чуть дрожало и расплывалось — редкие кокосовые пальмы, несколько кустиков мескита, низенькие ветвистые, похожие на кустарник, неприхотливые деревца кьяви, способные укорениться даже на голом камне, и море колючих кактусов.
Еще час езды по солнцепеку — и Гидеон словно оказался в другом мире: гряды зеленых холмов, меж ними — сплошь заросшие бамбуком долины, а вдалеке — возвышавшаяся надо всем величественная вершина Мауны Кеа, покрытая вечными снегами, прячущаяся в клубящихся облаках.
Боги, полюбившие эти места, навеки благословили их… Легкий ветерок освежал разгоряченное тело, успокаивал душу. Золотистая влажная дымка затягивала холмы и наполняла долины, она точно излучала сияние, в котором пестрые полевые цветы и изумрудные травы сплелись точно в яркий восточный ковер…
В листве бамбука порхали диковинные птицы, их голоса звенели как сотни серебряных колокольчиков.
Деревья охиа лехуа, всегда росшие в одиночку, были в полном цвету: огромные ярко-алые гроздья-шары светились в темно-зеленой листве.
И уж совсем в отдалении виднелись скалы — будто мириады пурпурных, желтых и белых бабочек опустились на склоны, но это были цветущие деревья, названия которых Гидеон не знал.
Здесь, в горах, воздух всегда оставался свежим и влажным, а ночью, перед рассветом, когда становилось холодно, клочья тумана проносились меж деревьями, подобно призракам, ищущим покоя… А в это же время в долине уже накрапывал теплый дождик, который мать Гидеона, женщина с примесью туземной крови, называла «уаки пуу-пуу», то есть «дождь — гусиные мурашки». Этот летний ежедневный дождь начинался всегда точно в полдень.
Ну, а зимой здесь в ветвях шелковицы пел заблудившийся среди скал и холмов, неугомонный ветер. Гидеон так любил и этот ветер, и запах, и вкус шелковичных ягод… Что ему еще нужно знать на свете? Какое ему дело до всего остального мира?
Камень на сердце становился все тяжелее.
Гидеон чувствовал, что задыхается от еле сдерживаемых, готовых прорваться рыданий. Нет, плакать он не станет, это недостойно мужчины!
Да, здесь его айна, его мать-земля, он всегда был частицей ее, в его жилах текла кровь его матери и ее предков-гавайцев. Как же прекрасна эта земля! И как мог отец требовать, чтобы он расстался с ней хоть на один день?
Но Гидеон понимал, что рано или поздно ему придется подчиниться родителям, которых не мог огорчить… Он слишком любил их!
Погруженный в размышления, юноша продолжал свой путь, но вдруг резко развернул лошадь в сторону диких пляжей Кохалы. Он ехал как слепой, не видя, не замечая ни посадок таро, ни темнокожих крестьян, приветствовавших его протяжным восклицанием «Алоха!», что означало «Мир и любовь!»; не взглянул он на белый храм с острым, как грифель, шпилем, устремленным в синее небо, не придержал, как обычно, Акамаи возле крохотного кладбища, где лежали его старшие братья и сестры — все они умирали в младенчестве, пока мать не дождалась наконец его, Гидеона, здорового и крепкого…
Словно в забытьи миновал он и свой дом, видневшийся на дальнем высоком холме.
Его жизнь, его мир, его дом, такой ухоженный, тщательно выбеленный, отделенный от прилегавшего к нему выгона для скота невысокой изгородью, аккуратно выложенной из местного вулканического туфа, — это казалось отсюда таким крошечным, игрушечным, ненастоящим, словно на макете.
Гидеон думал об этом — и у него стоял комок в горле. Еще он думал о том, как любит людей, которые живут на острове рядом с ним и тоже любят его как родного сына, — ему нравилось в них все: и говор, и обычаи, и даже одежда из тапы, ткани, которую туземцы выделывали из коры вяза. Она превосходно защищала от солнца, ее прикосновение было приятнее льна или шерсти, а главное — она сохраняла запах его родных лесов. Летом в ней было прохладно. Зимой — тепло и уютно.
Как было бы хорошо остаться здесь и слушать чудесные песни Старого Моки о его предках-полинезийцах, оставивших Таити и отправившихся на поиски новых земель!
Как он любил все это: свежий воздух, ласковый бриз, дыхание которого было полно аромата горных трав, соленые брызги океана, свою простую, честную, спокойную работу!
И ради чего он должен уехать отсюда? Ради того, чтобы сидеть в душных аудиториях и слушать зануд учителей, — и так день за днем?
Как он будет спать в затхлой комнате, а не на открытой веранде или под тропическим лунным небом у походного костра, завернувшись в пончо?
Зачем ему все эти бесконечные сессии, экзамены, штудирование учебников, пальцы, испачканные чернилами?
Черт бы побрал эту Америку! Черт бы побрал этот шумный студенческий Гарвард! Разве можно сравнить Бостон, его серые тени домов с живительным сиянием солнца, яркими красками растений и теплыми влажными тихоокеанскими ветрами? Черт бы побрал эту дурацкую студенческую жизнь! Гидеон вспомнил шумные пристани Гонолулу и разразился целым потоком ругательств, вспугнув мирную группку молодых бычков, задумчиво пережевывавших свою растительную жвачку в тени деревьев охия лехуа. Все — к черту!..
Юноша подхлестнул Акамаи, и тот припустил галопом, пока не достиг узкой извилистой тропы, ведущей к пляжу.
Здесь Гидеон спешился.
Вот и океан. Вечно ропщущий, вечно беспокойный, вечно внушающий тревогу и, одновременно, вечно ласковый, убаюкивающий, заботливый. У островитян вся жизнь связана с океаном. Вот и Гидеон, как истинный обитатель острова, всегда, а особенно в минуты растерянности и печали, приходил к океану за утешением и душевным покоем.
Стянув с себя пропотевшую одежду, Гидеон некоторое время стоял, вдыхая мягкий бриз и подставляя обнаженное, покрытое бронзовым загаром тело слепящему солнцу. Он был прекрасен как юный бог, но не думал об этом.
Потом он вошел в воду, навстречу мягкому целительному объятию океана, и поплыл.
Его сильные руки двигались подобно плавникам акулы, он плыл уверенно и свободно, невзирая на боль в мышцах после целого дня тяжкой работы на погрузке скота, после утомительного переезда верхом по жаре. Океан исцелил его даже от горьких мыслей о предстоящем отъезде. Сейчас он был свободен и счастлив.
Гидеон плыл долго, но, когда повернул обратно к берегу, вдруг почувствовал, что ничего не изменилось: пьянящее чувство свободы лишь ненадолго обмануло его.
Что ж, придется все-таки настраиваться на отъезд. Надо как-то попробовать заинтересоваться этой новой предстоящей ему жизнью в городе.
Будем привыкать к тому, что четыре прекрасных года жизни сожрет проклятый, ненавистный Бостон, каждая минута этих долгих лет наверняка покажется ему адской пыткой. Потом он сможет вернуться сюда, на эти волшебные берега, ко всему, что так близко и дорого. А пока… Он обреченно вздохнул.
Надо, надо найти для себя хоть что-нибудь привлекательное в предстоящем предприятии, иначе он не вынесет этого кошмара.
От дальнейших грустных размышлений Гидеона отвлекло приветливое ржание Акамаи. Кто-то ехал верхом.
Юноша оглянулся, всматриваясь. Солнце било ему прямо в глаза. Сощурившись, он разглядел ехавшую шагом по скалистому гребню всадницу. Ее пышную ярко-красную юбку трепал встречный ветер.
Гидеон вспомнил, что он абсолютно гол, и поспешно схватился за одежду.
Он лихорадочно и безуспешно попытался натянуть на влажное тело негнущиеся бриджи, ссохшиеся на солнце, потом, отчаявшись влезть в зачерствевший от пота кордерой, отполз к дикому винограднику и спрятался под низко стелившимися лозами, среди виноградных листьев, откуда мог наблюдать за берегом и незнакомкой, нарушившей его уединение.
Девушка спустилась по склону, привязала лошадь всего в ярдах пятнадцати от укрытия Гидеона и побежала к воде, радостно приплясывая и кружась на бегу.
Она сбросила с головы широкополую шляпу, и юноша почувствовал резкие и сильные удары собственного сердца.
Девушка была удивительно хороша! К тому же, ей очень шел этот характерный оттенок кожи….
В ней текла та же, что и у него, смесь европейской и гавайской крови. И черты ее лица показались Гидеону прелестными, как ни одно из ранее виденных им женских лиц.
Незнакомка вынула шпильки из волос, и они упали тяжелой блестящей волной, укрыв ее плечи и спину роскошным иссиня-черным покрывалом.
Гидеон наблюдал за ней с пересохшим от волнения ртом. Неужели она не заметила его, подъезжая к берегу? Должна же она была увидеть его лошадь! Возможно, нет, Акамаи был надежно укрыт группкой железных деревьев.
Что же делать? Может быть, выйти как ни в чем не бывало, бросить на ходу «Добрый день!» и сбежать?..
Или переждать, пока она искупается и уйдет сама?
А вдруг она все же заметит его и примет за любителя подглядывать за купающимися юными девицами или еще за кого похуже?
Девушка между тем взялась за подол своей пышной красной юбки и, высоко подняв руки, стащила ее через голову. Теперь на ней оставались лишь кружевной лиф и ажурные, в крохотных, с рисовое зернышко, дырочках, панталончики до колен.
Гидеону стало смешно.
Купальщица вошла в шумный прибой, легла на воду и поплыла, мелькая в бирюзовой воде стройными лодыжками и маленькими розовыми пятками.
Когда она отплыла от берега на приличное расстояние, Гидеон облегченно вздохнул и, обессиленный, прислонился широким плечом к изгороди виноградника. Полузакрыв глаза, он продолжал наблюдать затем, как девушка плещется в волнах. Кружева облепили ее гибкое тело… Но кто же она? Боже всемогущий! Он жил на одном острове с этим дивным ангелом и даже не догадывался об этом!
Нет, он решительно был не в силах уйти! К тому же, если сейчас он покинет свое укрытие, девушка решит, что он шпионил за ней. Это было бы ужасно! Лучше пусть она останется в неведении…
Гидеон зажмурил глаза, стараясь не смотреть на черный шлейф ее волос, стлавшийся за ней, на ее маленькие соски, темневшие под тонким кружевом лифа, когда она, резвясь и шаля, выпрыгивала по пояс из воды.
Тем временем «дивный ангел», повернувшись на спину и покачиваясь на волнах, украдкой изучал фигуру на берегу — какой-то голый парень спрятался в диком винограднике и сидит там, скрючившись, уткнувшись подбородком в колени, долговязый, словно кузнечик.
Он, наверное, думает, что его никто не видит.
Глупый мальчишка! Настоящий страус — спрятал голову и считает, что стал невидимкой.
Эта ситуация все больше забавляла красавицу.
Ах, если бы он только знал, как он мил!
Лицо юноши показалось ей красивым — с такого-то расстояния… Раньше он наблюдал за ней, а теперь они поменялись ролями. У нее более выгодная позиция. Жаль только, нельзя различить цвет его глаз. Скорее всего они черные, как и его густые волосы, напоминавшие застывшую лаву или эбеновое дерево. Плечи и грудь широкие, мускулистые, а кожа — несмотря на загар — была такой же, как и у нее, очень светлого оттенка.
Девушка разглядела даже признак его пола — его ул, как говорили гавайцы, который оказался довольно внушительных размеров. Она зажала рот, чтобы не рассмеяться в голос (ведь юноша мог услышать ее).
Незнакомец, словно почувствовав устремленный на него взгляд, подхватил одежду и, обернувшись к морю голым задом и прыгая на одной ноге, стал натягивать бриджи, старательно прикрывая знак своего мужского достоинства.
Она подумала, что он не похож на аборигена. Скромность не была в обычае у островитян. Согласно древним традициям, связывавшим культ фаллоса с плодородием и изобилием, местные мужчины не только не скрывали эту часть своего тела, но гордились ею, присваивая ей особые имена, которые потом прославлялись в песнях и легендах.
Интересно, живи этот юноша лет сто назад, как бы он тогда назвал то, что сейчас стыдливо прикрывает ладошкой?
Полный Зрелым Семенем Морской Огурец?
Могучий Дротик?
Большой Беззубый Угорь?
Нет-нет, все эти прославленные имена не годятся.
Она сама придумает ему подходящее имя… — Застенчивый Гигант!
Девушка не спеша поплыла к бухточке между скалами-Близнецами, гадая, осмелится ли незнакомец заговорить с ней, когда она выйдет из воды, или ей придется сделать это самой?
…Гидеон снова ждал в своем укрытии под виноградными лозами и, нетерпеливо встряхивая головой, думал: «Проклятие! Я уже третий день подряд прихожу к этим скалам, а она точно издевается надо мной… Плещется в воде уже целый час и не думает выходить!»
Юноша тяжело вздохнул.
Ради этой девушки он забросил все свои обязанности, мечтая лишь о том, как бы еще разок повидать ее! Все три дня ему везло, она появлялась на пляже в один и тот же час, но вряд ли так будет продолжаться до бесконечности. Что, если завтра он придет — и не найдет ее здесь? Пора решиться на что-то, он должен познакомиться с ней. Пора! Сегодня или никогда!
И вот он уныло ждет ее, а она все не выходит из воды…
Дома все обстояло именно так, как он и предполагал: письмо, которое пришло в то утро — утро их первой встречи, было из Гарварда. Гидеона зачислили в студенты. Как он боялся этого письма! С самого Нового года время шло в тревожном ожидании.
Теперь через какой-нибудь месяц корабль «Галилей» увезет его в далекий Бостон, к незнакомым дядюшкам и тетушкам, к скучным занятиям, к семейным концернам — морских перевозок и китобойному. Черт побери!
Тысячи акров земли на этом прекрасном острове были собственностью его семьи. На зеленых плато под бескрайним тропическим небом паслись стада, принадлежавшие его отцу. Эта волшебная земля, дававшая силы его душе и телу, — его земля.
Только глупец может променять такой земной рай на грязный город с его холодными зимами и серыми улицами, по которым снуют горожане, на лицах которых не прочтешь ничего, кроме тоски и скуки.
Гидеон, не отрываясь, смотрел на лазурную водную гладь, на прекрасную купальщицу — он не мог отвести глаз от ее гибких рук, смоляных мокрых волос…
Как она хороша!..
Вот она выходит на берег…
Наконец-то!
…Грациозные изгибы стройного тела, пленительные очертания маленькой твердой груди, едва прикрытой прозрачным кружевом, темнеющие сквозь мокрую ткань соски.
Юноша испытывал отвращение к самому себе, растущее в нем вожделение бесило его, приводило в замешательство. Как он посмеет заговорить с ней, как поднимет на нее глаза, в которых она тут же прочтет все его нечистые желания?!
Несмотря на молодость и пуританское семейное воспитание, — единственный наследник старинного рода миссионеров-конгрегационалистов, для которых скромность во всем была главным жизненным принципом, был воспитан в самых строгих правилах, — Гидеон уже не был невинен.
Узнать на практике, что происходит между мужчинами и женщинами, ему помог дядя Шелдон, младший брат отца, единственный непутевый член клана Кейнов, «паршивая овца» в стаде белых овечек.
Это случилось два года назад, во время летних каникул.
После успешного завершения учебного года Гидеон решил не возвращаться на ранчо, а немного погостить на Оаху у дяди и тети Софи.
— Меня несколько беспокоит твое чересчур академичное образование, дружок! Аскетизм прекрасен, благочестие — вещь достойная, но все хорошо до известного предела, — заявил ему в один прекрасный день дядя Шелдон. При этом он как-то странно подмигнул. — Полагаю, твое обучение надо продолжить несколько в ином направлении… — Тут он оборвал фразу и захихикал, заставив Гидеона теряться в догадках, в каком же все-таки направлении будет теперь продолжаться его образование.
А через несколько минут, подхватив под локоток, дядя повел племянника вдоль пристаней, по каким-то узким улочкам, называвшимся очень странно, например, «Улица Благоуханных Грудей» или «Улица Небесных Поцелуев» (и это были еще самые пристойные из названий).
У Гидеона глаза полезли на лоб от изумления, когда он увидел тамошних красоток, белых и полукровок, подпиравших стены в ожидании клиентов. Едва прикрытые пестрыми, хрустящими ситцами соблазнительные тела, распущенные волосы, оттенки кожи — на любой вкус… Некоторые прогуливались вдоль тротуаров, весело переговариваясь между собой и не забывая при этом предлагать себя проходящим мужчинам.
— Эй ты, красавчик! — окликнула Гидеона совсем молоденькая девушка и с восхищением оглядела его с ног до головы. — Да от тебя голову потерять можно! Иди к Колине, она постарается сделать тебя счастливым в этот вечер!
Гидеон просто остолбенел от изумления. А дядя Шелдон уже вел к нему улыбающуюся развязную девицу, на ходу инструктируя ее.
— Надеюсь, ты сумеешь как следует расшевелить этого девственника, моя сладенькая, — закончил он наставления. — Ему уже давно пора покончить с этим неприличием — со своей невинностью, я имею в виду.
— Ради вас я постараюсь, миста Кейн, — красотка спрятала в лифчик деньги, полученные от дяди Шелдона.
Она и в самом деле старалась до самой зари, честно, с лихвой отрабатывая щедрую плату.
Гидеон больше никогда не забредал в тот квартал: он был брезглив от природы, — а нашел себе парочку симпатичных девчонок-подружек, которые охотно упражнялись с ним в искусстве любви, когда ему, как говорится, приспичивало.
Но к девушке-купальщице он испытывал нечто большее, чем вожделение.
Увидев ее в то первое утро на пляже, Гидеон перестал спать по ночам, он мог теперь думать только о ней и почти забыл о письме из Гарварда. Он стал таким рассеянным, что родители то и дело недоуменно переглядывались, наблюдая за ним.
Ночью юноша ворочался с боку на бок под своей москитной сеткой, а потом, чувствуя, что все равно не заснет, убегал в сад и бродил по нему при лунном свете.
Возвращался он в постель перед рассветом и ненадолго забывался в беспокойном полусне.
— Твоя мать не понимает, что с тобой, — сказал Гидеону Старый Моки.
Старый Моки, который в доме Кейнов пользовался правами старейшины, начал этот разговор, когда Гидеон сидел на веранде, вдыхая свежесть раннего утра. В саду поливали цветы, стайка воробьев купалась в лужице, натекшей возле солнечных часов.
— Ты плохо спишь, мой мальчик, у тебя черные тени под глазами, а живот стал совсем плоским и тощим, потому что ты мало ешь. Ты совсем перестал шутить и смеяться. Что с тобой? Какой злой дух вселился в тебя?
— Я не смеюсь, потому что вокруг ничего смешного не происходит, вот и все, дядя Моки.
— Умный человек сказал бы, что ты заболел любовью к женщине-духу, — заметил Моки с догадливостью, заставившей Гидеона улыбнуться, что было крайне невежливо по отношению к старшему.
Островитяне верят в то, что некоторых мужчин по ночам посещают прекрасные женщины-духи, суккубы, приходящие из водных глубин или со снежных горных вершин, и мужчины, испытавшие с ними любовное наслаждение, лишаются сил и днем живут как бы во сне, думая только о том, чтобы скорее наступила новая ночь — время любви. Эти мужчины не могли ни есть, ни пить и вскоре уходили в мир духов, то есть умирали без всякой видимой причины.
— Ты странно ведешь себя, мальчик. Хаунани очень беспокоится. — Хуанани — так в честь богини — владычицы неба назвали мать Гидеона. — Что ж, если это не ночной дух тебя мучает, тогда виной всему вести из Америки? Твоя мать знает, что ты не хочешь уезжать, хотя твой отец и считает, что все это — твоя блажь и тебе непременно понравится новая жизнь в городе. Почему ты не поделишься со мной? Скажи правду, что происходит? — настаивал Моки.
Гидеон знал, что Моки имел право требовать от него правды, старый жрец и учитель молился о его благополучном появлении на свет, о его здоровье и счастье. Он отвел от него злых духов: когда Гидеон родился, Моки завернул его пуповину, обрезанную повитухами в лоскуток тапа и закопал где-то у скал в месте ему одному известном, вознося молитвы островным богам. Старый Моки подрезал ему волосы, чтобы чужая рука не навела порчу на мальчика.
Гидеон не был суеверным человеком, но он любил и уважал свою мать и Старого Моки и ни за что не позволил бы себе обидеть их.
— Нет, дядя Моки, — признался юноша, — это не ночной дух женщины смущает меня. Есть настоящая, прекрасная и живая девушка, похитившая мое сердце. Мысли о ней лишают меня отдыха и покоя.
— Ах, вот оно что! Так-так… А ты уверен, что она и в самом деле похитила твое сердце, мальчик? — Старый Моки широко улыбнулся, показав щербатый рот (в знак безутешного траура по умершей жене он вырвал резцы).
— Уверен, Моки, — печально отозвался Гидеон.
— Что ж, если ветер дует в эту сторону… Почему бы тебе не поговорить с родителями девушки? Пригласи их в дом твоего отца. Так поступали юноши в мое время. Пусть родители обсудят все между собой и договорятся о свадьбе, коль девушка похитила сердце юноши.
— Может быть, я так и поступлю, дядя Моки… Со временем. А сейчас… Она даже не знает о моем существовании.
Гидеон встал и, вежливо извинившись, направился к конюшне, не дав дяде Моки хорошенько расспросить обо всем.
Юноша смутно догадывался, что о свадьбе не может быть и речи. Ведь его мать по материнской линии была королевской крови (из рода гавайских королей), а ее отец, сэр Тадеуш Гидеон, в честь которого ему дали это имя, был капитаном британского флота, весьма почитаемым человеком.
Да, у него были славные предки. Но ему сейчас было не до них. Теперь он должен был решиться выйти навстречу прекрасной незнакомке и сказать ей самые что ни на есть обычные слова — «добрый день». Вот и все.
Три дня, целых три дня он приходил наблюдать за ней, но так и не решился… Если бы узнать ее имя… Черт, неужели и сегодня он не найдет в себе мужества… А как хочется знать о ее чувствах, мечтах, снах, надеждах, знать о ней все! Как хочется взять ее маленькую ручку и идти с ней по залитому лунным светом песку вдали от всех, только вдвоем! Любоваться ее улыбкой, слушать нежный серебристый смех… Ах, он не может решиться даже на то, чтобы узнать ее имя!..
— Вы что, не слышите меня? Я спрашиваю: кто здесь прячется? — нетерпеливо и требовательно звучал высокий женский голос — Я едва не свернула шею, пытаясь рассмотреть кто здесь. Мышь? Птица? Или, может быть, робкая ящерка?
Гидеон обернулся на этот голос так резко, что хрустнули шейные позвонки, словно поджаренный попкорн.
Она, его обожаемая незнакомка, стояла всего в нескольких шагах! Капли воды стекали с ее волос, распущенных по плечам, мокрая ткань тонкого корсажа позволяла видеть пленительные изгибы ее тела.
Он смущенно отвел глаза.
А она с веселым вызовом, будто дразня, смотрела на него, лукаво улыбаясь и не испытывая никакого смущения. В ее темных глазах вспыхивали насмешливые искорки. Скрестив на груди руки, она с вызовом смотрела на Гидеона.
— Что-нибудь не так? Ты что, проглотил язык? Скажи что-нибудь, а то я подумаю, что ты глух и нем от рождения…
— Да нет! Нет, я вовсе не… — Он вскочил, отряхивая песок. — Я просто задремал слегка… на солнце…
Гидеон чувствовал себя совершенно беспомощным и ужасно глупым.
— Слегка задремал? Мне кажется, ты задремал… как следует, — ехидно заметила девушка.
Он весь напрягся:
— Что?
— Я хочу сказать, что ты, должно быть, привык спать в этом укромном местечке? Я каждый день тебя здесь вижу.
— Всего только третий раз на этой неделе, — решился уточнить Гидеон, чувствуя, как горят его уши.
— Да, наверное, это так, — согласилась она, спокойно глядя на юношу.
«Красивые глаза, черные с лиловым отливом, — вглядывался он в ее хорошенькое личико, — с длинными, загнутыми вверх черными ресницами. Аметистовые, нет, фиалковые глаза с золотистыми искорками. Очень красивые глаза, глядящие прямо в душу… но с какой-то скрытой печалью».
— Скажи правду, ты в самом деле приходишь сюда, чтобы… подремать?
Он отрицательно покачал головой и застенчиво улыбнулся.
— Нет, просто, однажды увидев тебя, я уже не мог не приходить. Устраивает тебя такая правда?
Теперь, после этого глупого признания, она вправе посмеяться над ним. Безнадежное отчаяние охватило Гидеона.
— Надо же! Я ведь тоже прихожу на этот пляж, чтобы встретить тебя, — неожиданно призналась девушка. — Я уже совсем было потеряла надежду на то, что ты когда-нибудь заговоришь со мной, и решилась первой подойти…
Она улыбнулась, глядя на него из-под полуопущенных ресниц.
— Ведь ты бы никогда не заговорил со мной? Неужели это так страшно.
— Ты все это время знала, что я — здесь?
— Разумеется, дурачок! Тебя трудно не заметить, Гидеон Кейн! Ты был похож на страуса, зарывшего свою глупую голову в песок, когда прятался в этом чахлом виноградничке.
— Тебе известно мое имя?
— О да, — загадочно протянула она. — Должна же я была знать, кто подсматривает за мной… Я расспрашивала о тебе ковбоев, шорников и браконьеров, и даже священника в церкви…
Сердце его замерло. Он молчал. А что он мог сказать? Во всем теле Гидеон ощущал какую-то странную дрожь и легкость. Ему казалось, что он стал невесомым.
— Ты красивая… — еле выдавил он.
— В самом деле? — В ее голосе звучала насмешка, но Гидеон знал, что девушка ждет от него еще каких-то приятных слов.
— …хотя у тебя и слишком бойкий язычок, — закончил он фразу.
— В таком случае — большое спасибо! А знаешь, за что «спасибо»? Угадай!
Он пожал плечами.
— За то, что ты и сам такой! — В глазах незнакомки больше не было места печали, она посмотрела на Гидеона с дерзким вызовом. — Ну что ж, после такого прекрасного объяснения, мы, я думаю, можем вместе поплавать. Вода такая чудесная, теплая… Целых три дня я мечтала искупаться в ней вместе с тобой!
Нового приглашения не потребовалось.
Рубашка, так старательно накрахмаленная и отутюженная тетушкой Леолани, мигом полетела на песок, точно негодная тряпка.
Через мгновение он стоял перед ней — стройный, загорелый, в одних коттоновых трусиках. Его мускулистая грудь не так давно начала зарастать густым черным, пружинисто завивавшимся волосом, и Гидеон одновременно и стеснялся, и немного гордился этим.
Он протянул девушке руку, чтобы вместе бежать к воде.
— А это? Разве ты не собираешься это снять? — Она рассмеялась, указывая на его трусы. — Когда я увидела вас впервые, мистер Кейн, на вас не было этого лоскутка…
«Господи, — ужаснулся Гидеон, — что же она подумала обо мне, когда я прыгал тут голышом!» Он решил перейти в нападение:
— В таком случае, почему бы и тебе не сделать то же самое? — И недвусмысленно посмотрел на ее кружевной корсажик и ажурные панталончики.
Гидеон тут же увидел, как лицо девушки заливается краской. Она пробормотала:
— Как-нибудь в другой раз…
— Ну, вот и я «как-нибудь в другой раз». — Он ласково усмехнулся и вновь предложил ей руку.
Еще больше покраснев, она грациозным движением гавайской танцовщицы отдала ему свою узенькую, с длинными пальчиками ладошку.
И они, смеясь, побежали к прибою.
Бостон и Гарвард точно смыло этой теплой, упругой волной. Гидеон о них больше не вспоминал.
Два счастливых часа они провели вместе, резвясь на волнах Тихого океана, словно молодые дельфины. Они наслаждались обществом друг друга, пока синева небес не налилась розовыми красками тропического заката.
Солнце уходило за горизонт, темнело.
Небо сделалось черным, как бархат, расшитый золотом звезд. Из пенистых вод океана поднялась огромная, полная луна.
Держась за руки, они шли по влажному песку вдоль залива.
Гидеон никак не мог расстаться со своей прекрасной, теперь уже знакомой, незнакомкой. Теперь она стала для него всем, о чем он только мог мечтать, даже больше, чем всем.
— Мы встретимся завтра? — спрашивал Гидеон снова и снова, стараясь не выдать своего волнения. Он хотел бы вовсе не расставаться. А вдруг она не захочет больше встречаться с ним? Как трудно выговорить это ужасное «до свидания». Сейчас весь мир заключался для него в ее простом коротеньком «да».
Девушка печально пожала хрупкими плечиками.
— Не знаю, смогу ли я… — начала она, и мгновенно от этих слов его сердце упало камнем в бездонную пропасть.
— Не говори мне «нет»! Ты должна прийти! — пылко воскликнул Гидеон и, забыв об условностях, коснулся ее прелестной щечки, нежной, как лепесток прекрасного цветка, но тут же отдернул руку, испугавшись нахлынувшего чувства. — Скажи мне, что ты придешь! Скажи немедленно! Ради меня!
— Дело не в том, что я не хочу… Здесь совсем другое… Хорошо. Я попытаюсь. Но я не могу ничего обещать… — в смущении лепетала она, не глядя на него.
— Но почему? — отказываясь что-нибудь понимать, пробормотал он. — Разве я сделал что-нибудь не так? Тебе что-то не понравилось?
— Ах нет. Все было чудесно… Но моя мать… — прошептала девушка, и Гидеону послышались слезы в ее шепоте. — Видишь ли, она очень больна, а отца часто не бывает дома, и я должна…
Да, да, да, теперь он все понял. Ее мать больна, может быть, смертельно больна, она страдает, о ней надо заботиться, а кроме дочери некому.
Он согласно кивал. У него тоже была мать, и она иногда хворала, и он тоже любил ее… Гидеон все понимал.
Бедная девочка, такая маленькая, такая хрупкая, как же ей трудно…
— Все в порядке. Я понял. Прости меня, — только и ответил он.
— Ты тоже прости меня, — сказала девушка, вздыхая. — Знахари и жрецы смотрели ее, они уверяют, что ей можно помочь. Болезнь пришла, потому что мы чем-то обидели домашних духов. А может быть, кто-то наслал на маму порчу. Мы принесли жертвы богам, но это не помогло. Тогда я пригласила доктора Форестера. Он осмотрел ее и сразу сказал, что помочь ничем нельзя, можно только облегчить боль…
— Она должна… — Гидеон не решился договорить до конца, горло его перехватило.
— Умереть? — закончила она за него. — Не знаю. Доктор этого не говорил. Но я благословляю Небеса за каждый новый день, который могу провести вместе с ней. Если боги позволят, то она останется со мной на месяцы, а может, и на годы. После полудня мы даем ей лауданум, тогда она чувствует себя немного лучше. Она засыпает на несколько часов, а я могу выйти… Теперь ты видишь, что приду я завтра или нет — зависит не от меня. Если все будет хорошо… Прости, я не могу обещать большего.
Прекрасная незнакомка снова улыбнулась ему, и сердце юноши замерло.
Она казалась ему такой беззащитной, ранимой, такой наивной и любящей. Он готов был броситься за нее в огонь… Если бы он мог прогнать из ее жизни все печали! Но как? Этого он не знал.
— Пожалуйста, постарайся прийти. Если ты будешь опаздывать, я тебя подожду. Как бы ни было поздно — я буду здесь, на берегу. Если не сможешь завтра, приходи на другой день…
— Хорошо. Пусть будет так.
Девушка отряхнула платье и шляпку, быстро оделась и пошла к своей лошади, привязанной к стволу железного дерева.
Удаляясь, она несколько раз обернулась, грустно улыбаясь ему самыми уголками прелестно очерченного рта и не ведая, в какое смятение повергла его душу.
Гидеон почувствовал, что нравится ей.
Но она уезжает, а он остается… опять одиночество… «Нет!»
Он догнал ее, желая задержать хоть на миг.
— До свидания, Гидеон Кейн! — нежно проговорила девушка, наклоняясь к нему с седла и беря его за руку.
Внезапно она поднесла ее к своим губам.
Это длилось всего долю секунды, но прикосновение ее теплых губ к его загрубелой, мозолистой ладони потрясло Гидеона. Точно молния пронизала его с головы до пят.
Она смотрела на него с нежностью, не зная, в каком смятении он находится, потом развернула лошадь в направлении холмов Кохала, видневшихся вдали.
— Подожди! — крикнул Гидеон, хватаясь за поводья. — Твое имя! Какое имя я должен произносить, думая о тебе? Я даже не знаю, как тебя зовут!
Девушка звонко рассмеялась:
— Эмма Джордан. Эмма Калейлани Джордан…
— Эмма, — повторил он, — прекрасная Эмма.
На какой-то миг ему показалось, что сейчас она наклонится к нему и поцелует в щеку. Но этого не случилось.
Эмма стегнула лошадь, красная юбка взметнулась, веер черных волос коснулся его лица…
Рука Гидеона долго горела в том месте, которого коснулись ее губы.
Гидеону повезло.
На следующий день Эмма вновь пришла в бухту у скал-Близнецов, хотя и задержалась немного.
— Ты здесь! — радостно воскликнул он, сознавая, как тусклы и невыразительны эти слова в сравнении с бурной радостью, охватившей его. Как беспомощен порой наш язык!
— Извини, я опоздала!
— Да разве это опоздание? Я так счастлив… Я приготовился ждать тебя, если не целую вечность, то хотя бы до второго пришествия. — Его темно-голубые глаза сияли от удовольствия, когда он помогал ей сойти с лошади.
Эмма уже стояла на земле, а Гидеон все еще продолжал удерживать ее за талию, такую тонкую, что она почти вся умещалась в его сильных ладонях. Это привело его в восхищение: он хотел заглянуть ей в глаза, но девушка спрятала лицо у него на груди — его подбородок касался ее прекрасных черных волос, отливавших синевой воронова крыла.
— С мамой все в порядке. — Эмма высвободилась из его объятий. В ее голосе ему послышалось какое-то беспокойство. — Я бы могла быть здесь и раньше, но пришел отец…
— Он, должно быть, рассердился на тебя за то, что ты уходишь на свидание и оставляешь маму одну? — спросил Гидеон, привязывая лошадь.
— Да, он и в самом деле разозлился, когда я ушла, но вовсе не потому. Он не знает, что я здесь, с тобой.
Она слегка нахмурилась, потом пожала плечами, давая понять, что ее отец не заслуживает особого внимания, и быстро перевела разговор на другое:
— Пойдем, поплаваем.
— Сейчас, Эмма. Но прежде ответь мне на один вопрос: я вовсе не хочу, чтобы у тебя из-за меня были неприятности с родителями. Твой отец был сильно рассержен?
— Никаких неприятностей нет, глупенький. Моя мать знает о тебе все — этого достаточно.
— Знает? И она не запрещает тебе встречаться со мной?
— Ничуть. Напротив, ты ей очень нравишься. Правда, я немножко приукрасила тебя в своих рассказах…
Она лукаво усмехнулась.
Он ответил ей той же лукавой усмешкой.
— А как же иначе! Но твой отец, что с ним? Неужели он тоже знает?
— Да! Теперь ты доволен? Это ты хотел услышать от меня? Хватит о моем отце, не желаю слышать о нем! Ты был очень внимателен, обо всем меня расспросил, спасибо тебе, но давай покончим с этой темой!
Господи, где была его голова?! Конечно же, ее отец тоже узнал о нем. А какой отец смирится с мыслью, что его дочь встречается где-то в уединенном месте с незнакомым молодым человеком без подруги или компаньонки? Эмма чувствует за собой вину, поэтому и сердится так сейчас. Что же делать…
— Но… может быть, мне встретиться и познакомиться с ним? Думаю, это успокоит его… Он поймет, что у меня по отношению к тебе самые честные намерения.
Эмма, вспыхнув, потянула его к воде:
— Выбрось все это из головы, забудь и о моем отце, и о своих честных намерениях! Хватит! Идем купаться!
Она кричала на него! Она приказывала ему!
— Но… но разве я не должен спросить у него разрешения ухаживать за тобой? — отказываясь что-либо понимать, настаивал Гидеон.
— Нет! Какой вздор! Глупости! Моя мать знает о тебе — этого достаточно! Запомни, если ты попытаешься познакомиться с отцом, если подойдешь к нашей хижине, — ты никогда, слышишь Гидеон Кейн, никогда больше не увидишь меня!
Он отшатнулся от нее. Боже, что с его маленькой, беззащитной Эммой? Ее чудные глаза горели бешеным огнем. Она шипела, как разъяренная кошка! Что ее так взбесило?
— Не кричи на меня, Эмма, я не глухой и слышу тебя достаточно хорошо! — Его голос прозвучал так жестко, что он испугался. — Хорошо, если ты не хочешь, чтобы я знакомился с твоими родителями, то не стану делать этого, обещаю. Ты не должна так волноваться…
Помедлив, она кивнула:
— Хорошо. Тогда все в порядке. Но, Гидеон…
— Да? — Он старался не смотреть на нее. Губы его дрожали.
— Прости… Я накричала на тебя, прости меня.
— Допустим, я прощу тебя…
— Допустим?.. Только «допустим»! О, пожалуйста, скажи, что ты прощаешь меня! Я не вынесу, если ты будешь сердиться на меня!
Ему стало смешно.
— Ладно, я прощу тебя, но не бесплатно…
— Отлично! Называйте любую цену, сэр! Ну же! Скажи, чего ты хочешь?
— Я хочу… Я хочу, чтобы ты поцеловала меня!
Он зажмурился и сквозь ресницы увидел, что она рассмеялась.
— О, вот какой платы ты требуешь! Ну, что ж…
Эмма приняла его игру: дурачась, поднялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.
Гидеон схватил ее за руку:
— Э нет, не так быстро, плутовка! Если я сказал «поцелуй», то это и должен быть настоящий поцелуй, а не какой-то мазок по щеке. Повторим!.. — Он ласково отвел локон черных волос с ее лица.
Притворно вздохнув, Эмма положила руки ему на плечи и легко коснулась горячими губами его губ. Он крепко прижал ее к себе…
Девушка закинула голову и закрыла глаза. Ее смоляные ресницы трепетали, точно крылья бабочки, щекоча его щеку.
Гидеон поцеловал ее, это был долгий поцелуй, такой долгий, что, когда он отпустил девушку, она сумела лишь удивленно выдохнуть: «О-о-о…»
— Теперь, мисс Эмма, можете считать себя полностью оправданной и прощенной. Не желаете ли искупаться?
Неспособная что-либо ответить, девушка лишь кивнула в ответ.
Часа через два, обсохнув и отдохнув, Эмма и Гидеон решили прокатиться верхом до маленькой дальней бухточки.
— Давай наперегонки! — крикнула вдруг Эмма. Она была в превосходном настроении, недавний гнев испарился, и теперь ее душой владело необычайное воодушевление.
Прежде чем Гидеон успел принять какое-либо решение, девушка уже ударила пятками в бока своей кобылы — и та понеслась вперед, как стрела, выпущенная из лука.
Эмме было хорошо, как никогда!
— Эй, не так быстро, хитрюга! Это нечестно, я еще не готов!
Гидеону тоже пришлось подбодрить своего серого жеребца.
Пыль клубилась за ними, когда они мчались к бухточке между скал.
Эмма первой достигла песчаного откоса над океаном.
— Я победила! — Задыхаясь от быстрой езды, девушка спрыгнула с седла на горячий песок.
— Я нисколько не сомневался в твоей победе, ведь ты схитрила и получила порядочную фору…
— Я? Я получила фору? И вы, сэр, опять хотите наказать меня, несчастную? Нет уж! На этот раз у вас ничего не выйдет!
Дразнясь, она шаловливо показала ему кончик розового язычка.
— Так ты не хочешь поцеловать своего владыку? Тогда я изжарю тебя в кипящем масле и сожру вместе с косточками… Или продам через какого-нибудь работорговца в Арабские эмираты. Или… — Гидеон замолчал, раздумывая.
— Или? — с опаской Эмма наблюдала, как он подбирался к ней.
— Или — схвачу тебя… и заброшу… в океан… чтобы ты поостыла!..
Что он тут же и сделал.
— Ты должен быть со мной вежливым, Гидеон Кейн, почтительным и осторожным, — говорила она угрожающим тоном, выбираясь из воды, отжимая волосы и подол мокрого платья. — Запомни, ведь я не рабыня какая-нибудь, я высокого рода, весь этот пляж принадлежит моей матери — и это только часть ее владений, отсюда идет прямая дорога к нам в Кохалу! Попробуй обидеть меня, и боги превратят тебя в камень, ты станешь таким, как эти скалы!
— Вот как! — удивился он.
Она скорчила устрашающую гримасу.
— Да, да, таким же черным, холодным и неподвижным, как они. — Эмма показала на два высоких утеса, поднимавшихся из воды. — Смотри, как волны безжалостно хлещат и точат их! А ведь когда-то, очень-очень давно, они были влюбленными, такими же, как мы с тобой, Гидеон. Это были два горячих любящих сердца.
— Два горячих любящих сердца… — как эхо повторил Гидеон.
Эмма кивнула, довольная тем, что он слушает ее серьезно, не насмехаясь.
— Да. Молодой человек был простого происхождения, один из многих, вот и все. А его прекрасная возлюбленная была дочерью вождя, и она была обещана в жены другому великому вождю.
— И? Что же обратило их в камень?
Гидеон спросил ее с неожиданным для себя любопытством. Если верить Старому Моки, любое деревце на этой земле имело свою историю, и ему нравились такие древние легенды. Опершись на локоть, он развалился на песке, приготовившись услышать новую сказку. Эмма же сидела прямо, мило поджав свои прекрасные длинные ноги, мокрые волосы обрамляли ее нежное личико длинными, тяжелыми локонами.
— Между ними было слишком много различий, и им нельзя было любить друг друга. Но они не думали об этом и какое-то время были очень счастливы. Они встречались в одной пещере, где-то здесь, между скал, — и скоро стали любовниками. И вот однажды об этом узнал ее отец. Он послал своих воинов убить возлюбленного своей дочери.
Дочь вождя умоляла любимого бежать, укрыться в Хонаунау, древнем убежище всех беглецов. Но он не захотел покинуть ее. Разлука с ней была для него страшнее смерти. И тогда они решили погибнуть вместе, чтобы соединиться в мире духов. Держась за руки, они бросились в бушующий океан. Свирепые волны должны были размозжить их тела об острые рифы. Но боги сжалились над влюбленными, превратив их в эти скалы. Боги подарили им Вечность взамен быстротечной жизни. С этих пор их уже ничто не в силах разлучить.
Закончив рассказ, Эмма обернулась к Гидеону и встретила его горящий взгляд, полный такого желания, что у нее мурашки побежали по коже, словно после прохладного дождя в долине. Девушка испуганно и поспешно отвела глаза.
Что с ней происходит?
Почему, стоит Гидеону прикоснуться к ней или посмотреть вот так, как сейчас, ее начинает бить неудержимая дрожь, идущая откуда-то из глубин ее существа? Может, она рассказала что-то не то? Нет, легенда здесь ни при чем… Что же делать? Сказать что-нибудь смешное, чтобы нарушить это напряженное молчание?
Рядом с ним она чувствовала себя и радостной, и печальной, и смущенной — все вместе. Неужели она обидела его? И зачем только она устроила эти скачки наперегонки, чему радовалась, как неразумное дитя? Она сама себя не могла понять, — но ведь ей так хотелось, чтобы Гидеон видел в ней смелую, сильную, взрослую женщину, а не дерзкую девчонку, какой она и была на самом деле…
— Да, дочь вождя, наверное, была особенной женщиной — смелой, прекрасной и сильной, раз она способна была так любить и так умереть, — услышала Эмма задумчивый голос юноши.
Так они встречались день за днем, бродили по берегу, собирали красивые камешки и замысловатые ракушки, рассматривали медуз, не успевших растаять на палящем солнце, и маленьких рыбешек, выброшенных на берег приливом. Однажды нашли громадного зубастого черного угря, и Гидеон носился с ним по всему пляжу, пугая умиравшую от страха Эмму. Перламутровыми раковинами Гидеон украшал девушку, и Эмма с царственным величием принимала дары, как если бы он преподносил ей драгоценный жемчуг и самоцветы…
— Теперь я должна сделать вам ответный дар, мой верный рыцарь, — хихикая, проговорила она, доставая из-за своей спины огромный, разбухший в соленой воде огурец, сдавливая его своими ловкими пальчиками и направляя длинную струю из жидкого семени в лицо Гидеону. Сделав это, Эмма тут же побежала от него, громко смеясь и крича.
— Что это? — крикнул ей вслед Гидеон. — Леди хочет войны?! Что ж, пусть будет война! Берегись меня, я великий Моо, дракон, поднявшийся из океанских глубин… — Забежав за скалу, он разукрасил себя пучками черных, темно-красных и зеленых водорослей и выбежал снова, дико крича, поднимая руки и сжимая пальцы наподобие когтей чудовища.
— Иди ко мне, моя красавица! Я утащу тебя на дно океана, где ты станешь моей королевой и повелительницей бездонных глубин!
— Оо-о! Убирайся назад, проклятое чудовище! — кричала она, убегая от Гидеона, а тот, преследуя, швырял в нее водорослями.
Устав от этой баталии, они рухнули наконец в изнеможении на песок. Позже, немного отдохнув, они принялись собирать сухие сучья и корни для небольшого костра. Сумерки сгущались, повеяло прохладой, от океана тянуло сыростью. Дул легкий бриз.
Сидя под виноградными лозами, Гидеон и Эмма наслаждались теплом костра и любовались взлетавшими вверх оранжевыми искрами. Держась за руки, они обменивались своими заветными мечтами и желаниями, рассказывали по очереди легенды, которые слышали в детстве. Становилось все темнее, ночь охватывала их. Уже были рассказаны легенды о гавайском герое Мауи, сумевшем остановить колесницу Великого Солнца, когда она совершала свой очередной круг по небу, о богине вулканов Пеле, являвшейся смертным в образе страшной старухи, превращавшейся вдруг в прекрасную деву с дивными огненно-рыжими волосами. Она была своенравна и мстительна, люди ее боялись — ведь она могла обрушить на их селения потоки лавы и горячего пепла…
— А еще я знаю танец, посвященный богине Пеле, — прервала свой рассказ Эмма. — Хочешь, я станцую его для тебя?
Хочет ли он!.. Хочет ли он, чтобы небо было голубым, а трава — зеленой?.. Но, боясь смутить ее, Гидеон лишь согласно кивнул:
— О да, очень хочу!
Она поднялась.
Неровное пламя костра осветило ее стройную, хрупкую фигурку. Сильным, призывным движением Эмма вскинула руки, и ее иссиня-черные волосы показались Гидеону огненно-рыжими…
Частый, странный, стремительный ритм ритуального танца, выбиваемый босыми ступнями танцовщицы, подчинил себе юношу и увлек его в древний мир предков.
Призраки прошлого обступили его.
Не милая маленькая Эмма, нет, сама богиня Пеле, дразня и маня, приближаясь и отступая, вселяя в него желание и силу великого бога Камапуа, пела ему о любви, земной и небывалой…
Он открывал ей объятия, но милая ускользала, он становился зверем, она превращалась в звезду, он покорно склонялся к ней, она обжигала его дыханием, полным страсти… Точно дикий кабан, он устремлялся к ней, готовый смять, сокрушить, — ласково, тихо смеясь, она чуть касалась его, и гнев угасал…
О Пеле, богиня вулканов, богиня огненной лавы, богиня любви и желания, что делаешь ты с человеком!
Ты терзаешь сердце мое, ты мучаешь тело мое, ты смиряешь гордость мою, я раб твой, я прах пред тобой, вот что делаешь ты, Пеле, вот что делаешь ты с человеком!..
Дай мне отдых, богиня моя, дай мне глоток воды, дай мне упиться тобой, пощади меня, о великая Пеле, ибо я уничтожен тобою…
Взвился и тут же опал длинный рыжий язык огня, словно сама богиня Пеле выглянула из жаркого пламени, чтобы увидеть влюбленных.
Костер затухал.
Гидеон смотрел на Эмму и не узнавал ее.
Лицо ее было влажно, губы полураскрыты, упругая грудь вздымалась, в глазах, еще затуманенных пережитым, было странное выражение вызова и ожидания…
Гидеон почувствовал, что не владеет собой.
Горло его вдруг пересохло.
— Где ты научилась так танцевать? — хрипло спросил он и, не глядя на Эмму, стал подбрасывать сучья в остывающий костер.
— В монастыре Святого Креста… — еле слышно ответила она.
— В католическом монастыре ты обучилась этому языческому танцу? Я думал, что он запрещен. Даже моя мать, — а она всегда добром вспоминала своего куму, учителя священных танцев, — считала его… э-э-э… излишне чувственным. А разве ты жила в монастыре?
— Да, я воспитывалась в благотворительной школе для сирот. Меня забрали оттуда незадолго до окончания, всего лишь месяц назад, когда мама почувствовала себя совсем плохо. Я была немного непослушной, часто озорничала. Сестра Анжела в наказание за грехи частенько посылала меня в сад пропалывать клумбы. И вот там я однажды услышала музыку — дробь туземных барабанов, свист тростниковых флейт… Я взобралась на стену и оттуда увидела, как по ту сторону, в соседнем саду, танцевали женщины… Это был Королевский национальный балет. Они репетировали хула-хулу. Я смотрела на них и запоминала движения… А потом разучивала их, когда оставалась одна в келье. Так я научилась танцевать — и ты можешь сам судить теперь о моем искусстве!
— О, ты пляшешь, точно дева-искусительница!
Гидеон посмотрел на нее в упор, и Эмма увидела в его глазах то, что и хотела увидеть, — желание.
Она стояла, прижавшись спиной к стволу кокосовой пальмы, и Гидеон, приблизившись к девушке, вдохнул аромат ее разгоряченного тела, запах ее волос, запах ветра и океана. Сжав ее лицо в ладонях, он жадно приник к ее радостно раскрывшимся губам.
Он ощущал ее всю, он знал, что сейчас она позволит ему все, о чем он мог только мечтать.
Гидеон приложил руку к ее маленькой груди, и крохотный сосок напрягся и набух под его пальцами. Всем телом девушка доверчиво отвечала на его ласку. Ей было хорошо с ним. Казалось, она готова замурлыкать, как пушистый котенок, пригревшийся на коленях у любящего хозяина. Как непохожа она была на тех девушек, с которыми он так поспешно и неразборчиво растрачивал свой юношеский пыл!
Рука его скользнула ниже, он гладил ее прохладное бедро, осторожно приподнимая край кружевных панталон, его рука двигалась все уверенней… Нетерпение переполняло его.
— Нет, — вдруг хрипло и жарко шепнула Эмма.
Он подчинился на мгновение, но тут же снова обнял ее — на этот раз с такой силой, что хрустнули ребра. Зарывшись лицом в ее душистые волосы, он бормотал:
— Прости, прости, прости…
Сердце его стучало, как тысячи гавайских барабанов.
— Прости, я оскорбил тебя… Я больше не буду… Это все оттого, что я люблю тебя! Ты так прекрасна, Эмма, что я потерял голову!..
— Ну, что ты, родной мой!.. Мне не за что прощать тебя… Если бы ты знал, чего мне это стоило, сказать тебе «нет», милый, успокойся, успокойся…
Она тихонько ерошила его волосы, жесткие от морской соленой воды, и шептала ему на ухо какую-то милую чепуху, какие-то трогательные слова, смысла которых он не понимал, оглушенный ее близостью.
Господи! И она, Эмма, это сокровище, утешала его, вместо того чтобы оттолкнуть, прогнать, отхлестать по щекам!
Он должен был беречь ее, охранять, а он забылся, вел себя как последний развратник, привыкший лапать раскрашенных шлюх в дешевых борделях Гонолулу!
Она доверилась ему, а он!.. Гидеон не знал, куда деться от стыда и раскаяния.
— Я должен сейчас же уехать!
— Уехать? Ты рассердился? Я огорчила тебя своим ужасным «нет», я обидела тебя отказом, Гидеон!
— Прошу тебя, не говори так! Просто… Я не могу быть рядом с тобой и не желать тебя. Я как пьяный сейчас… Мне лучше уехать домой, Эмма, любимая, пойми, я должен справиться с собой. Я зашел слишком далеко, прости меня!
И все же он снова обнял девушку и легко коснулся губами ее губ, и вновь Эмма ответила на его поцелуй с такой страстью, что он едва не задохнулся от волнения. Теперь уже она чувствовала, что не владеет собой. Слезы текли по ее щекам.
— Ты был прав, Гидеон. Ты должен уйти. Уходи же! — шептала она, не пытаясь высвободиться из его объятий.
— Да, да, — отвечал он, ласково покусывая мочку ее крошечного уха, осыпая поцелуями шею, приникая ртом к ложбинке между ключицами, чувствуя частое биение пульса под тонкой шелковистой кожей, пряный запах которой кружил ему голову.
— Да, нам обоим пора. Уже темно, твоя мать беспокоится о тебе, любовь моя! Иди домой, Эмма, а я останусь…
— Почему, Гидеон?
— Я должен погасить пожар, который ты зажгла в моей крови, — отвечал он, уже смеясь.
— И как ты собираешься сделать это?
— Попробую утопиться в океане, чтобы не сгореть дотла!
— Прекрасно! Только топись поосторожней… Ты нужен мне живым и здоровым, потому что у меня есть для тебя маленький сюрприз.
— Сюрприз? Для меня?
— Моя тетя приезжает на два дня из деревни Вайми, чтобы побыть с мамой и дать мне немного отдохнуть, и мы сможем провести это время вместе, если ты, конечно, захочешь… — Она потупилась, смущенная тем, что, кажется, навязывает ему свое общество.
— Ты хочешь сказать, что мы проведем эти дни вдвоем? Два… Нет! Три дня вдвоем! Три дня только вдвоем! Это будет настоящий рай на земле!
— Конечно, — весело подтвердила Эмма, — это будет рай, а что же еще?
— Может быть, мне все же стоит подумать? — решился поддразнить ее Гидеон, хотя его неприлично счастливая ухмылка говорила лучше всяких слов.
Утреннее небо, будто раскрашенное красной краской, предвещало непогоду.
Для капитана «Марипозы», все еще стоявшей на рейде, это было тревожным признаком, но Эмма и Гидеон, встретившиеся в рассветный час возле Вайколоой, там, где древний караванный путь вел на юго-восток, и думать не думали о таких мелочах!
Впереди их ждали три замечательных дня, они были одни, лошади, свежие и бодрые, шли легкой свободной рысцой, и путешествие к кратеру Мауна Лоа могло быть только прекрасным.
Гидеон вел за собой на поводу еще и мула, навьюченного таким количеством поклажи, что Эмма удивленно охнула:
— Тент? Шерстяные пончо? Мы что, собрались на край земли, Гидеон? Мы едем к нашему вулкану или отправляемся в Африку на сафари?
— Там еще кастрюли, посуда, фонарь, продукты, дрова для костра, запасная одежда, я еще прихватил толстые чулки и теплые ботинки… Ты не знаешь, как холодно в горах в это время года. Вершины покрыты снегом… Ты еще скажешь мне спасибо, когда натянешь на себя, ложась спать, мужские бриджи из кордероя… Поторапливайся! К вечеру мы должны быть у подножия Мауны Лоа. Там разобьем лагерь на ночь, а утром начнем восхождение к кратеру. Ты когда-нибудь поднималась к кратеру.
— Нет, но всегда мечтала об этом.
— Тогда ты стоишь на верном пути к исполнению своего сокровенного желания, — сказал Гидеон, широко улыбаясь, довольный тем, что первым покажет ей этот великий вулкан.
Весь первый день прошел в дороге.
Они оставляли позади милю за милей, поглядывая на видневшиеся вдали горные вершины, прятавшиеся в облаках. Эмма подумала, что облака, клубившиеся над горами, очень похожи на стадо курчавых овечек, но не сказала об этом Гидеону.
Часа через два они устроили привал.
Но, только передохнув и утолив голод хлебцами, жареными перепелами и плодами манго, путешественники заметили, что расположились рядом с жертвенником, аккуратной горкой камней, возле которой лежали принесенные кем-то священные листья ти, подношение богам. Они нарушили табу. Здесь нельзя было отдыхать. И перед тем, как снова отправиться в путь, Эмма и Гидеон долго извинялись и просили богов не наказывать их за это невольное кощунство.
Теперь их путь пролегал через джунгли. Через непроходимые чащи вела узкая тропа. Они замечали целые семьи диких кабанов, рывшихся в корнях пандануса и сандаловых деревьев, стволы которых были увиты лианами, хмелем и виноградной лозой, диких коз, проворно убегавших при их приближении… На вырубках цвели орхидеи и сладко пахнущий имбирь тянул свои желто-кремовые головки вверх.
К полудню они остановились у водоема, по соседству с которым Эмма нашла чудесную пещеру, образованную натеками застывшей лавы, — глубокую, не меньше пятидесяти футов!
Протиснувшись сквозь лианы у входа в пещеру, они долго дивились на рисунки, которыми были испещрены ее стены: на рыбаков, воинов, на неведомых зверей и рыб, изображенных первобытным художником, некогда обитавшим в этих заповедных местах.
Эмма воткнула себе в волосы желтый цветок душистого имбиря, а Гидеона украсила гирляндой из виноградных гроздьев и теперь с восторгом поглядывала на дело рук своих. Гидеон был прямо-таки неотразим!
И Гидеон любовался Эммой. Она была совершенно очаровательна — в белой накрахмаленной блузке и бархатной юбке цвета спелой сливы, наряде, не совсем подходившем к их дальнему и трудному маршруту.
Для ночлега Гидеон выбрал живописное место возле водопада, каскады которого промыли в нижних скалах углубление, наполненное до краев прозрачной водой. Путешественники искупались в этом маленьком природном бассейне.
Уставшие, но счастливые они поужинали и почти тут же заснули.
На рассвете их разбудили неугомонные птичьи голоса. Тысячи ярких, как бабочки, птичек перепархивали с лианы на лиану, темная зелень которых была осыпана сверкающими на солнце капельками утренней росы.
Пока Эмма умывалась у водопада и заплетала свои длинные черные косы, Гидеон навьючивал мула, готовясь продолжать восхождение.
Они ехали, наслаждаясь свежестью утра, окруженные зарослями папоротника и низенькими деревцами коа, покрытыми серым лишайником.
Первые несколько часов пути показались легкими, но вот тропа исчезла. Под ногами была черная застывшая лава, все вокруг казалось мертвым, безжизненным, только лишайник стелился по камням. Они забирались все выше, на самую кручу, казавшаяся очень твердой вулканическая лава затрудняла ход, сквозь низкие серые облака припекало горячее полуденное солнце. Эмма радовалась тому, что не оставила дома свою широкополую соломенную шляпу.
Далеко внизу виднелся сапфирово-синий океан. Пенные гребни волн, набегавших одна за одной на узкую желтую полосу прибрежного песка, казались отсюда белыми кружевными оборками на широкой праздничной юбке танцовщицы-островитянки.
У Эммы от высоты закружилась голова, как было однажды в китайском квартале, где ее угостили трубочкой опиума.
В изумлении девушка озиралась вокруг: куда делась пышная растительность? Кругом лишь камень и темная лава — безжизненная земля.
А Гидеон не обращал на все это никакого внимания, он твердо и уверенно направлял своего серого жеребца все выше и выше.
К вечеру они достигли вершины горы.
Уже смеркалось. Густой туман расползался по земле, точно огромный серый лишайник. Из курившегося кратера сыпались оранжевые искры. Лава под копытами лошадей стала вязкой. Повсюду попадались провалы и трещины. Здесь надо было быть особенно осторожным.
Воздух был насыщен серными испарениями. Вулкан клокотал, в глубине его слышались глухие взрывы, временами из кратера вылетали мелкие камешки. Эмме было немного страшно, но Гидеон был рядом, и, кроме того, ей казалось, что, забравшись сюда, она стала немножко похожей на богиню Пеле, а этим можно было гордиться. Она уже предвкушала, как будет рассказывать матушке об их восхождении!
Гидеон остановился, заметно нервничая. Внезапно он поднял руку в знак предосторожности:
— Все. Дальше мы не пойдем!
Земля подрагивала и угрожающе гудела.
Вдруг высокий буро-желтый фонтан огня, пылающих искр и раскаленных больших камней выбросило из жерла вулкана, находившегося в полумиле от них, потом еще и еще — точно кто-то жонглировал множеством огромных факелов.
По склону кратера побежала огненная река. Багровый отсвет упал на лица Эммы и Гидеона.
— Святой Моисей! — воскликнул юноша. — Никогда не думал, что это так прекрасно! Боже, какое зрелище! Это… это похоже на адские печи!
Он стоял, как завороженный, не в силах отвести глаз от этого чуда.
Огнедышащий дракон, вечный пленник подземных недр, послушный раб богини Пеле, продолжал изрыгать пламя из пасти вулкана, повинуясь приказу своей суровой повелительницы… Так думала Эмма, вспоминая, как года четыре назад лава разлилась миль на триста, затопив несколько селений…
— Нам надо спуститься, Эмма! Мы разобьем лагерь с той стороны, в зарослях папоротника. Я приглядел для нас вон тот шалаш у тропы, но его уже кто-то занял. Видишь, возле него пасутся чьи-то лошади? Так что, придется нам ставить тент чуть ниже, у ручья. А вдруг… ночью будет сильный толчок? Тогда мы рискуем провалиться в какую-нибудь вновь образовавшуюся трещину.
— Толчок?
— Ну да. Маленькое землетрясение, понимаешь? — спокойно, чтобы не испугать девушку, пояснил Гидеон. — Они довольно часто случаются в этих местах. Впрочем, многие любят рисковать… почему бы и нам не…
— Ах, нет, нет…
Эмме было плохо, она ощущала головокружение и подташнивание, которые старательно хотела скрыть от Гидеона. Ей так хотелось выглядеть бесстрашной и сильной!
Поставить тент оказалось не совсем легко — земля была слишком твердой и каменистой, чтобы вбить в нее колышки. Наконец Гидеон закрепил углы в небольших трещинках между скал, а сверху привалил их крупными камнями. Это было неплохое местечко для ночлега, защищенное от ветра кустами папоротника и приземистыми деревцами коа. Здесь был живительный ручей, дававший питье и прохладу. После раскаленного жерла вулкана вид его особенно радовал.
Заметив, что Эмма вздрагивает от холода, Гидеон отвязал пончо со спины мула и накинул ей на плечи, затем быстро развел костер, распряг лошадей и отнес седла под тент, собираясь использовать их по примеру паньолос вместо подушек. Тем временем вода для кофе вскипела.
Было светло, как днем.
Вдруг Гидеон испуганно охнул и чуть не выронил кофейник.
— Эмма, ты посмотри на этих сумасшедших! Они что, смерти ищут?!
Эмма взглянула вверх.
Три фигурки, казавшиеся отсюда совсем маленькими, подбирались к самому жерлу вулкана, карабкаясь меж камней и трещин.
— Ненормальные! — возмущался Гидеон, разливая кофе по кружкам. — Разве можно так рисковать? — Он посмотрел на Эмму. — Господи, девочка, ты же совсем посинела, любовь моя!
После захода солнца стало по-настоящему холодно, но Эмма сначала не заметила этого, увлеченная волшебным зрелищем — из их укрытия хорошо было видно, как на фоне черного неба взмывают вверх снопы оранжевых искр.
Теперь она чувствовала, что коченеет. Слезы выступили у нее на глазах, она протягивала заледеневшие пальцы поближе к огню.
Гидеон натянул на нее все, что было под рукой: толстые бриджи, шерстяные чулки, свой шарф. Вот только перчаток не оказалось во вьюках.
Эмма превратилась в жалкий дрожащий комочек, еле выглядывавший из вороха теплой одежды.
Скорчившись, прихлебывая горячий кофе, девушка размышляла о том, что Гидеон сейчас так похож на какого-нибудь мексиканского контрабандиста, недостает только гитары да попыхивающей сигары в углу рта, а она — просто карга несчастная — меньше всего похожа на романтическую героиню.
Не хватало еще насморка!
Не догадываясь о причинах ее задумчивости, Гидеон поднял свою кружку, словно бокал с вином.
— За здоровье моей прекрасной леди! Подлить тебе еще? — заботливо спросил он.
— Нет, спасибо, — печально отозвалась Эмма.
И еще она думала о том, что ночью, спасаясь от холода, они будут спать под одним одеялом, тесно прижавшись друг к другу, точно муж и жена.
Она не была уверена в том, что сможет соблюсти приличия, если он захочет ее, как тогда… Нет, она не сможет ему отказать! Ведь он смотрел на нее с такой любовью, и ей так хотелось верить ему!
Они забрались под тент, оставив его приоткрытым, чтобы видеть костер и небо.
Было очень холодно. Поэтому Эмма придвинулась к Гидеону, натянув на себя тяжелое покрывало. Он прижал ее к себе, баюкая в своих объятиях.
— Эмма, — услышала она шепот Гидеона, — я тебя люблю. Я очень сильно тебя люблю. А ты… Ты не хочешь вспомнить ту ночь… на берегу…
Она молча кивнула.
— Я мечтал об этой минуте весь день, — шептал он, покрывая ее лицо поцелуями.
— Я тоже. Но я так быстро заснула вчера…
— И я… Мне было так хорошо дремать рядом с тобой…
Даже сквозь толстое сукно Эмма ощущала жар его рук.
— Ты совсем замерзла, любовь моя! Сейчас я тебя согрею…
Гидеон торопливо расстегивал на ней куртку, горячо дыша и зарываясь лицом в складки ее одежды.
Вот его губы коснулись груди, а ее тело, ища этой близости, помимо воли, подалось навстречу ему.
Они ласкали друг друга, смелея все больше, счастливо вздрагивая при каждом прикосновении. Она отвечала ему с какой-то полудетской радостью, открывая для себя все новые и новые ощущения.
Для Гидеона это была прекрасная и жестокая игра, ведь он поклялся себе не переходить последней границы. Все его существо рвалось к ней, превращая острое наслаждение в мучительную пытку.
Ее руки скользнули к нему под рубашку, Эмма легко пробежала кончиками пальцев по его мускулистой спине, по позвоночнику…
— Научи меня любить, Гидеон… Научи меня всему, я хочу, чтоб ты был доволен мной. Трогай меня, где хочешь, я не скажу тебе «нет», о, пожалуйста, пожалуйста, прошу…
Со стоном, забыв обо всем, он рванул покрывало, чтобы увидеть ее всю…
— Нет, — вскрикнула она и сжала колени, — нет! Там… нельзя… Это нехорошо.
— Почему, — обескураженно отпрянул он, — почему? Ведь ты же сама сказала, что я могу, что ты позволишь мне.
— Не знаю. Это нехорошо — и все тут.
Гидеон рассмеялся:
— Любовь моя, это лучше всего, что было у нас с тобой до сих пор… — Он нежно поцеловал свою возлюбленную.
— Эй! — Чей-то настойчивый голос разрезал тишину. — Эй, там, под тентом!..
— Что случилось? Кто там? — нехотя отозвался Гидеон, выглядывая из-за полога.
— Простите, — незнакомец говорил на хорошем английском, — мне не хотелось бы тревожить вас в такой поздний час, но у нас несчастье. Мы поднимались на вулкан, и мой брат Чарльз угодил в трещину и, кажется, очень серьезно повредил себе ногу. Нужна помощь. Я один не могу вытащить его оттуда. Не будете ли вы так любезны…
— Разумеется, сэр! Подождите одну минуту! Сейчас я выйду к вам.
Гидеон вернулся под тент.
— Эмма, я должен идти. У этих сумасшедших британцев, которые остановились в шалаше, случилась беда. Я так и знал! Разве можно было лезть в такое пекло, да еще не зная дороги! Оставайся здесь, радость моя, — прошептал он, торопливо наводя порядок в своей одежде и поплотнее укутывая Эмму. — Я скоро вернусь, только помогу вытащить этого Чарльза или как его там…
— Будь осторожен! Я жду тебя. Возвращайся скорей, Гидеон!
— О, непременно, обещаю тебе!
Он поцеловал ее в щеку и вышел.
В ожидании Гидеона Эмма сбегала к ручью, набрала воды, вымылась и оделась. Потом подбросила сучьев в костер и села у огня, завернувшись в толстое, теплое шерстяное пончо.
Она не чувствовала себя одинокой. Невдалеке паслись лошади, мирно похрупывая сочной травой. Акамаи и Макани явно нравилось общество друг друга. Эмма прислушивалась к их дружелюбному ржанию и была совершенно спокойна.
Вдруг ей показалось, что кто-то стоит у нее за спиной.
Обернувшись, Эмма увидела старую женщину, стоявшую в зарослях папоротника в нескольких футах от нее.
— О, а я и не слышала, как вы подошли, мэм! Здравствуйте! Пожалуйста, садитесь к огню. Не хотите ли поесть или выпить горячего кофе? Ночь такая холодная… Вы, должно быть, совсем озябли…
Эмма чуть было не сказала «бабушка», но, приглядевшись, решила, что такое обращение, пожалуй, прозвучит неуместно.
У костра стояла высокая старая женщина, точнее леди. Так величественна была ее осанка, так прекрасны были ее седые волосы, распущенные по плечам и причудливо украшенные, точно королевской короной, венцом из алых цветов и ягод… Несмотря на холод, тело ее укутывал лишь длинный широкий плащ из темно-пурпурной ткани… Странно, но Эмме показалось, что плечи ее обнажены… И ноги босы.
Впрочем, женщина, видимо, из аборигенов, а они, надо думать, привычны к здешним холодам, решила Эмма, стараясь не показывать удивления — ведь это было бы неучтиво по отношению к гостье, да еще такого почтенного возраста.
И все же Эмма принесла пончо и укутала им плечи старой женщины.
— Поешьте, прошу вас! — девушка поставила перед незнакомкой тарелку с бобами и рябчиком.
— Послушай меня, Эмма Калейлани Джордан! Будет лучше, если с первыми лучами солнца ты и Гидеон Кейн покинете эти места… — Старуха пристально смотрела на Эмму огромными, желтыми, цвета амбры, глазами. — Дурное случится с теми, кто приходит сюда. Запомни мои слова…
— А вот и я! — Гидеон неожиданно появился на тропе, откуда только что пришла загадочная женщина.
Эмма радостно бросилась ему навстречу:
— Что произошло, Гидеон? Этот человек, англичанин, он сильно пострадал?
— Да, у него перелом голени. Его угораздило попасть в трещину, но, к счастью, он застрял не так глубоко. Хорошо, что его брат позвал с собой проводника — втроем мы еле вытащили его оттуда. Полагаю, теперь они по горло сыты приключениями и достопримечательностями здешних мест. С первыми лучами солнца они уберутся отсюда восвояси, как и мы с тобой, кстати.
— Правильно, Гидеон! Вот и наша гостья говорит, что здесь нехорошо и надо уходить… Познакомьтесь, уважаемая, это мой друг… Ой! Посмотри, Гидеон!
Эмма обернулась к костру, но там никого не было, только нетронутая тарелка да небрежно сброшенное пончо остались на земле у костра.
— Куда же она подевалась? Ты не встретил никого на тропе?
— Нет, дорогая, а кого я должен был встретить?
— Старая женщина, красивая, в алом венце и пурпурной накидке была здесь только что. Она сидела вот тут, у огня. Неужели ты не видел ее… Гидеон, она знала мое имя! И твое тоже. На ее чудесных белых волосах был венок из красных цветов и ягод… Боже мой, Гидеон, это была она, она, богиня Пеле! — Девушка вдруг запнулась, в ее прекрасных глазах читался священный ужас.
— Пеле? — Гидеон недоуменно пожал плечами. — Не думаю, Эмма. Это тебе почудилось. Ты просто устала, любовь моя… Никто не встретился мне на этой узкой тропинке, и никого не было рядом с тобой у костра, когда я подходил…
— Я, пожалуй, пойду, мамочка?
Пожилая, изможденная болезнью женщина приподняла голову с подушки и улыбнулась Эмме, стоявшей у порога и смущенно теребившей в руках соломенную шляпку.
— Иди, девочка, иди и не смотри на меня так. Не бойся, со мной все будет в порядке, обещаю тебе. Побудь немного с тем, кто так радует твое сердце.
Эмма с нежностью смотрела на мать своими прекрасными фиалковыми глазами.
— Но я так часто теперь оставляю тебя одну! И вчера, и позавчера… Я так боюсь за тебя, особенно когда он здесь и пьян, как сейчас.
— Но ведь вчера я была не одна. Твоя тетя сидела со мной. Мы пряли листья халы, за разговорами прекрасно провели время. Иди! Джек спит и будет спать до тех пор, пока ром не выветрится из него. Иди же, а то он проснется…
Эмма тяжело вздохнула. На душе было так горестно!
— Но, мама, ты говорила, что дядя устроит так, что отец… Джек больше не появится здесь. Тогда мы смогли бы уехать, я бы забрала тебя в Гонолулу, закончила бы там школу. Уже в следующем году я могла бы получить аттестат и стать учительницей. Моего жалованья нам бы хватило. И потом, там хорошие врачи, они смогут вылечить тебя, мама.
Больная устало прикрыла глаза:
— Ах, доченька, ты обо мне только и думаешь! Каждый день я благодарю Небеса за то, что они послали мне тебя.
— И Джека, — съязвила Эмма. Она боготворила свою мать, но не могла простить ей того, что та во всем видела только хорошее и никак не могла оставить своего мужа-пьяницу.
Малия (так звали мать Эммы) тихо заплакала:
— Что ж тут поделаешь, никудышный муж мне достался. Но ведь я не могу прогнать его, он так плох, должен же и его кто-то пожалеть. Он буянит, лишь когда пьян, виски прибавляет ему смелости — вот он и куражится. А так — он неплохой человек, поверь мне. Ему просто хочется быть сильным, хочется, чтобы все его уважали. Подожди, он проспится, я дам ему денег, которые собрала на дорогу, и скажу, чтобы он убирался отсюда навсегда!
— Ох, мама, он пропьет их и все так же будет мучить тебя… Ну что ж, я пойду, хорошо?
— Иди, дочка, иди! Лауданум уже действует, я почти засыпаю.
Эмма поцеловала мать в щеку. Кажется, сегодня она действительно выглядит лучше, чем в последние дни…
Малия, несмотря на жестокую болезнь, была еще красива. Ее светло-карие глаза были чистыми и ясными, как у ребенка, тяжелые длинные косы едва тронула седина.
О, если бы только она могла поправиться!
Каждый день Малия молила об этом богов, думая при этом не о себе, а о дочери.
— Помоги тебе Бог, дочурка!
Эмма выскользнула из хижины, стараясь не разбудить отца, спавшего во дворе под хлебным деревом. Даже во сне он крепко прижимал к груди полупустую бутылку рома.
Земли матери приносили неплохой доход — поля были засеяны таро и давали хороший урожай. Если бы отец не пил! Все деньги уходили на его выпивку, средств едва-едва хватало на свежую рыбу, молоко и фрукты для матери…
«Ей нужно хорошее питание, — говорил доктор Форестер, — без этого болезнь отравит ее кровь».
Эмма прошла на задний двор, мимоходом заглянула к поросятам, подбросила им очисток, потом зашла в загон и, угостив лошадей морковкой, ловко вспрыгнула на спину невысокой, но крепкой, резвой и выносливой Макани.
Радостное предвкушение встречи с Гидеоном переполняло ее. Сердце девушки возбужденно заколотилось, когда она глянула на дорогу, ведущую к скалам-Близнецам. Казалось, ничего особенного, уже столько раз встречалась она с Гидеоном, день за днем. И все же, ожидание встречи наполняло ее радостным ликованием. Да, она влюблена в него! Это ясно. Никаких сомнений быть не может. Она влюбилась в него с первого взгляда, как это бывает в прекрасных романах. Эти последние дни лета были подобны волшебной мечте, грезе наяву, в которой Гидеон был ее чудесным принцем! Да, он так хорош собой, что вполне может быть предметом девичьих грез и мечтаний! Четкие, правильные черты лица, врезающиеся в сердце и память. Темно-голубые глаза, глубокие, как океанские воды. Его взгляд завораживал ее, заставляя млеть и замирать от непонятных желаний.
После прогулки к огнедышащему вулкану Эмма все-все рассказала матери. Та хотела знать малейшие подробности, она радовалась за свою доченьку, которой посчастливилось полюбить такого хорошего молодого человека.
Девушка рассказала обо всех чудесах, которые встретились на их пути: о первобытной пещере в слоях лавы, о мучительной агонии людей, засыпанных в ней однажды, много веков назад, горячим пеплом, — казалось, что их ужас еще исходит от этих обугленных стен, о трагедии двух англичан, о фейерверке богини Пеле, — о том, что она провела это время с Гидеоном, вместо того, чтобы отправиться к родственникам.
Поведала Эмма и про странную женщину, встретившуюся им.
— И знаешь, мама, ее предсказания сбылись. Я уже рассказала тебе о братьях-англичанах, один из которых угодил в трещину и сломал ногу. Так вот, мистер Бейнбридж ужасно беспокоился за своего брата Чарльза и хотел доставить его к доктору Джадсону в Хило кратчайшим путем. Проводник заупрямился, он уверял, что эта дорога слишком опасна. Тогда мистер Бейнбридж послал его ко всем чертям и пошел дальше без проводника. И что же? Не пройдя и мили, братья погибли, провалившись в какую-то глубокую трещину!
— О Боже! Прими, Господи, их несчастные души!
Задумавшись, Эмма не заметила отца, поджидавшего ее у калитки.
Девушка очнулась, когда Джек ухватился за уздечку.
Как он здесь оказался, ведь она только что видела его спящим?!
— Подай-ка назад! — прикрикнул Джек на кобылу, испуганно шарахнувшуюся от него.
— Отпусти лошадь, Джек! — Эмма резко натянула поводья.
Она не могла без отвращения смотреть на пьяного отца, на его грязную, ветхую шляпу из листьев пандануса, украшенную когда-то золотистыми, а теперь обломанными и вытертыми фазаньими перьями. Джек никогда не расставался с ней, считая ее по-прежнему нарядной (а ведь ее носил еще дедушка Эммы — и носил до самой смерти).
— Тсс!.. Так не годится, Эмма! Чуть больше уважения к папочке, детка! — Он обдал ее запахом перегара. — Слушай, маленькая мисс, такая важная, такая сердитая! Я тебя не одобряю, понимаешь? Набралась в монастыре всяких дурацких манер, но я-то знаю… я знаю, чего ты добиваешься, девчонка! Я все про тебя знаю.
Эмма побледнела. Неужели он выследил их с Гидеоном?
— Ну? Я попал в точку. — Отец погрозил ей грязным пальцем. — Ты обыкновенная сучка, такая же, как твоя мать! Куда ты спешишь? Кто тебя поджидает на бережку, словно портовую шлюху? Какой-нибудь Дик? Или Гарри? А может быть — Кейн? Да, дочка, папочка должен заботиться о тебе, присматривать за тобой, я совсем распустил тебя по своей доброте, — лицемерно гнусавил мерзавец.
Вдруг он схватил ее за косу и потащил с лошади.
Падая, Эмма почувствовала его запах — запах грязного, потного тела, омерзительно-кислый запах виски и скверной еды. Девушка чуть не задохнулась от отвращения, когда отец, не давая ей подняться с земли, приблизил к ней свое багровое от возбуждения лицо.
— А ты хорошенькая, гусенок! Видать, у тебя с этим Кейном неплохо получается? Ну ничего, с папочкой получится еще лучше! Пойдем, моя девочка, попробуем, какова ты на вкус да на ощупь.
— Не-е-т!..
Она с силой толкнула его. Застигнутый врасплох, Джек стал падать на спину, увлекая девушку за собой.
Через долю секунды они уже катались по траве. Пышные юбки обматывались вокруг ног, Эмма пыталась встать, но отец начинал бить ее, не давая подняться. Едва она смогла вырваться и вскочить на ноги, как он тоже вскочил и, хватая ее за талию, вновь приблизил к ней свое лицо.
— Ну хватит уже, идем…
— Оставь ее!
Не выпуская Эмму из цепких рук, Джек оглянулся. Властный голос принадлежал низкорослому, щуплому гавайцу в набедренной повязке. Джек фыркнул:
— Это еще что за чучело туземное? Брысь отсюда, черномазый!
— Оставь ее, Джек Джордан!
— Кто смеет мешать отцу воспитывать дочь родную, если она пошла по плохой дорожке? Уж не ты ли, мозгляк?
— Я знаю твое подлое сердце, Джек Джордан, знаю, что ты лжешь, и знаю наперед, что ты задумал! Оставь ее! Говорю тебе это в последний раз.
Джек, словно зачарованный, смотрел в глаза маленького смуглого человека с длинными, до плеч, белыми волосами.
Странная сила была в этих прозрачных, янтарно-желтых глазах, белки которых налились кровью. Такие глаза бывают лишь у жрецов, владеющих тайной заклятия, Джек знал это.
— О'кей, дедуля, не стоит распускать перья! — Джек облизнул пересохшие губы. В конце концов черт с ней, с девчонкой. Он еще успеет с ней разобраться как следует.
— Катись, дуреха! — Джек отпустил Эмму. — У нас еще будет возможность увидеться, до-чень-ка!
Эмму не надо было упрашивать. Подобрав измятые юбки, она бросилась к лошади и, вскочив на нее, галопом пустила Макани в сторону побережья.
Джек проводил ее злобным взглядом, затем повернулся к туземцу.
Но тот словно испарился, и следа не оставив на припорошенной пылью траве.
Спина Джека покрылась мурашками.
Он протер глаза рукавом.
Видать, почудился ему спьяну этот желтоглазый колдун. Надо бы пропустить еще стаканчик, а то свихнуться недолго.
И Джек, спотыкаясь, побрел седлать жеребца, чтобы смотаться в лавочку за следующей бутылкой. Монеты позвякивали у него в кармане, монеты, полученные от Малии на дорогу (дал он ей честное слово, что уедет сегодня же: да, как же, нашли дурака!).
По дороге он вспоминал, как зовут владельца винной лавчонки в Кавайихе… Кажется, А Вонг. Или А Во?..
Гидеон уже поджидал Эмму на берегу бухты.
Едва взмыленная Макани поравнялась с ним, обессиленная Эмма упала с лошади в его объятия. Она почти теряла сознание.
— Что случилось? Твоей матери стало хуже? Скажи мне, скажи же, что случилось? Твои родители рассердились за то, что ты вчера вернулась так поздно?
Он осыпал ее бледное лицо поцелуями. Она долго смотрела в его любящие, полные тревоги глаза.
— Нет, нет, не беспокойся, все хорошо! Идем купаться, Гидеон! Я целый день мечтала окунуться!
Ей хотелось поскорее смыть с себя прикосновение грязных лап Джека Джордана.
Эмма сбросила свое пышное платье — и Гидеон застыл на месте с раскрытым от удивления ртом.
— Святой Моисей! Да ты…
— Голая, ты хочешь сказать? Какой ты наблюдательный, мистер Кейн!
И, разбежавшись, она нырнула в бирюзовую волну, накрывшую ее с головой. Гидеон поспешно разделся и последовал за ней. Никогда она еще не чувствовала себя такой свободной.
Едва он подплыл к ней, как Эмма, взяв его руку, приложила к своей груди. Ее пылкий взгляд, требовавший любви и ласки, обжигал Гидеона.
Она желала и звала его — и он принял ее вызов.
Они торопливо вышли из воды и, молча, не разнимая рук, направились в свой тайник, крохотное убежище для двоих, — под свод виноградных лоз.
Песок под ними был горячим, как и их разгоряченные страстью тела…
Приподнявшись на локте, Эмма умоляюще взглянула в лицо Гидеона.
Ее глаза показались ему черными сияющими звездами.
— Знаешь, о чем я хочу просить тебя? — прошептала девушка, беря его лицо в свои полудетские руки.
— Нет, любовь моя…
— Гидеон, люби меня — вот о чем я тебя прошу.
— Эмма, ты даже не понимаешь, о чем говоришь!
— Если ты вправду любишь меня — делай со мной любовь…
— Ты говоришь, как девушки из Гонолулу, а это плохие девушки…
— Ну как же мне быть? Я не знаю, какими еще словами просить тебя…
Слегка отодвинувшись от Эммы, Гидеон лег на спину и прикрылся рубашкой. Он смотрел в синее небо сквозь узор из виноградных листьев и думал: наивна она так благодаря своим юным годам или является на самом деле изощренной ранней кокеткой, затеявшей с ним эту волшебную эротическую игру?
Маленькая зеленая ящерка застыла на большом виноградном листе и то ли грелась на солнце, то ли наблюдала за ними…
Повернувшись на бок и опершись на локоть, Эмма лениво проводила кончиками пальцев по его груди. Дойдя до пупка, ее рука на какое-то время замерла, а потом не совсем уверенно двинулась ниже.
— Почему ты не хочешь меня?
— Ты же знаешь, что это неправда! Ты же видела, как мне трудно владеть собой, когда мы вот так, вдвоем…
— Тогда сделай то, что ты хочешь.
— Ты слишком молода, дорогая! Мы ведь даже не обручены. Что скажет твоя семья, твоя мать, твой отец…
Девушка вздрогнула от отвращения:
— Мне плевать, что они скажут! И какое им дело? Это касается лишь нас троих: меня… тебя… и Господа Бога!
Она поцеловала его в грудь, туда, где как безумное колотилось его сердце. Бедное, оно готово было разорваться от страсти.
— Умоляю тебя, Гидеон! Я сейчас умру, если ты не сделаешь этого!
Смешанный запах моря, амбры и горных фиалок, который источала ее золотистая кожа, опьянял его. Он утратил власть над собой, целуя ее плечи, грудь. Гладил каждую складочку расслабившегося, послушного его движениям прекрасного девичьего тела. Гидеон не мог насытиться ею, не мог оторваться от нее. Ее нежный полуоткрытый рот казался ему алым благоуханным цветком, жаждавшим живительной влаги под лучами палящего солнца.
Эмма прерывисто вздохнула. Он уложил ее себе на колени и баюкал, как ребенка.
— Открой мне себя, моя Калейлани! Дай мне увидеть себя. Скажи мне еще раз, что ты хочешь меня, любимая!
Эмма чувствовала, как ее возлюбленный растворяется в теплых лучах наслаждения. Его сердце колотилось так, словно вырывалось наружу, сокрушая ребра. Гидеон не узнавал сам себя: он волновался так, будто впервые касался женщины. Так оно и было на самом деле — ведь он любил впервые в жизни.
Он вдыхал сладковатый аромат имбиря, исходивший от ее волос…
Эмма болезненно и жалобно вскрикнула, когда Гидеон проник в нее.
— Девочка моя, прости меня, я причинил тебе боль!..
— О нет, немного, чуть-чуть… — Слезы блеснули на ее длинных ресницах.
Он, в ужасе от собственной грубости, отпрянул было от нее, но Эмма крепко обвила его шею руками:
— Нет, Гидеон, не бойся, мне хорошо, я хочу этого, я буду терпеливой, любимый… Так и должно быть. Это так хорошо, я не знала… не знала, что это так сладостно…
Вновь и вновь они приникали друг к другу. Их тела сливались в едином ритме, дыхание становилось все тяжелей…
Обессиленные, нагие, они уснули, не разжимая объятий.
Был уже поздний вечер, когда Гидеон проснулся от холода и крепко прижал к себе Эмму. В глазах ее показались слезы. Пряча лицо на его мускулистой груди, она прошептала:
— Я люблю тебя, Гидеон.
— О чем же ты тогда плачешь, дурочка? — нежно спросил он, поцелуями стирая слезы с ее лица. — Ты жалеешь о том, что мы натворили с тобой?
— Да нет же, нет! Я плачу оттого, что так сильно люблю тебя. Я теперь всегда буду принадлежать тебе! Ничто и никто не сможет изменить этого! Никогда!
Гидеон удивленно смотрел на нее. Она похожа была на маленькую тигрицу, защищающую детеныша. И вдруг его пронзило острое чувство непоправимой вины. Он ведь до сих пор не сказал, что скоро покинет ее, покинет острова, уедет в этот проклятый Бостон! И вот сейчас он должен будет признаться ей во всем. Это ужасно!
— Эмма, я должен сказать тебе… Видишь ли, есть одно обстоятельство…
Загадочно улыбаясь, она села и потянулась за своим платьем.
— А я и так все знаю.
— Что ты знаешь?
— Мама рассказала мне все. Ну, про это. Как это бывает и откуда берутся дети, и все такое. Представляешь, я совсем ничего не знала об этом, думала, они бывают от поцелуев, пока мама не рассказала мне, как все на самом деле. Понимаешь, в монастыре все монахини — невесты Христа, и они ничего не знают о жизни мужчин и женщин. Но мама сказала мне, что я уже взрослая и мне пора кое-что узнать…
— Подожди! Сколько тебе лет?
— Четырнадцать.
— Всемогущий Боже! Ты же еще совсем ребенок, а я так обошелся с тобой!
— Ничего подобного! Я взрослая женщина, у меня от тебя будет ребенок, и я очень этому рада. Все так прекрасно!
— Глупая! О каком ребенке ты говоришь! — Он твердо знал, что в последний миг проявил осторожность. — Нет, Эмма, тебе еще рано иметь ребенка, и я позаботился об этом. Не о том я хотел тебе сказать. Все гораздо хуже, чем ты думаешь. — Гидеон набрал полную грудь воздуха и с трудом выговорил: — Я скоро уеду, Эмма.
Она молчала. Потом подняла глаза. Лицо ее было спокойно.
— Куда, — спросила она, — в Гонолулу?
— В Бостон, любимая. В Гарвардский колледж.
— О-о-о!
Это был стон смертельно раненного звереныша.
Никогда в жизни Гидеон не испытывал такого страха, никогда не видел такого отчаяния.
Юноша готов был разрыдаться, ведь он чувствовал ее боль как свою собственную.
— Я отплыву с острова первого числа следующего месяца, — тяжело выдохнул он.
— И ты… знал об этом еще до того, как мы встретились?
Он кивнул, не в силах произнести больше ни слова.
Она сдерживала рыдания, уголки ее рта подергивались.
— Эмма, — бормотал он, — но что я могу сделать? Мне ведь тоже больно.
— Если больно — не уезжай, — жестко ответила она. Высвободившись из его рук, Эмма рывками натягивала на себя платье.
Разгладив его на себе так тщательно, точно от этого зависела вся ее жизнь, она снова села на песок спиной к Гидеону, так, чтобы он не видел ее лица, слабо освещенного лунным светом.
Молчание затянулось.
— Первого числа я уезжаю в Гонолулу, а оттуда на «Галилео» — в Бостон. Это будет уже восьмое число.
— Бостон… — безразлично повторила Эмма и вдруг разрыдалась. — Скажи, скажи, что ты разыгрываешь меня! Скажи мне правду! Я же не вынесу этого… Бостон! Это так далеко, на другом конце света! Сколько ты пробудешь там? Сколько месяцев?
— Годы, любимая. Несколько лет. Не меньше четырех лет.
— Но ведь это целая вечность!
Он привлек ее к себе, сам чуть не плача:
— Эмма, я знаю, я не имею права просить тебя об этом, я понимаю, но если бы ты могла… Если бы ты могла обещать мне…
Она поспешно ответила, не дав ему договорить:
— Я буду ждать тебя. Да. Я буду ждать тебя, Гидеон Кейн, я клянусь в этом прахом моего деда… Возьми. Это самое дорогое, что осталось у меня от прошлого. С этим я отдаю тебе мою душу.
Эмма достала что-то из кармашка и вложила ему в раскрытую ладонь.
Он вгляделся: это был костяной рыболовный крючок, напоминавший по форме вопросительный знак.
Гидеон потрясенно вздохнул, пытаясь сглотнуть комок в горле. Он знал: такой талисман вырезался из кости умершего предка-жреца. Вместе с талисманом к владельцу переходила великая мана, необоримая сила заклятия, как говорили гавайцы.
— Я буду носить его возле самого сердца, Эмма! Я никогда не расстанусь с ним, дорогая! Но у меня нет ничего, чем бы я мог отдарить тебя…
— Мне ничего и не нужно, Гидеон. Ведь ты уже сделал мне самый дорогой в мире подарок — ты подарил мне себя. Ведь это так? Никто не сможет отнять тебя у меня. Ты же не станешь стыдиться меня и того, что у нас с тобой было?
— Никогда! Вот увидишь, я вернусь, и мы тут же поженимся. Я построю для тебя в горах прекрасный дом из драгоценного дерева коа — наш дом, и мы с тобой будем каждый вечер сидеть на огромной веранде, смотреть на луну и вспоминать о чем-нибудь хорошем, об этой ночи, например… А пока — я буду писать тебе каждую неделю. И ты будешь писать мне. Запомни адрес: судоходная компания «Абрахам Кейн и сыновья», Массачусетс, Бостон, мне. А по какому адресу мне посылать свои письма?
— Пиши на магазинчик А Во в Кавайихе. Я сама буду забирать твои весточки оттуда.
Он повторил про себя: «Магазинчик А Во в Кавайихе…» — а вслух спросил:
— Ты придешь завтра ко мне?
— Да, и я постараюсь прийти пораньше, ведь у нас осталось так мало времени…
— А я примчусь сюда хоть на рассвете, если ты пожелаешь. Родители перед отъездом дали мне полную свободу. А хочешь, устроим завтра пикник? Отправимся к водопадам…
— Прекрасно, милый, пусть будет пикник, пусть будет все, чего ты хочешь. Я буду собирать целебные травы. Они растут только там — и так помогают маме… А теперь — уходи. Уходи скорей, я не хочу, чтобы ты видел, как я плачу. Ты ведь разрешишь мне поплакать немного? Мне надо привыкнуть к тому, что ты сказал. До завтра, Гидеон? До завтра?
— До завтра, Эмма, любимая!
С тех пор — до самого отъезда — Гидеон приходил к заливу и ждал, ждал, ждал… Эмма так и не появилась.
Ему уже начало казаться, что она пригрезилась ему лунной ночью, в час, когда женщины-духи приходят к тоскующим по любви мужчинам.
Но откуда тогда этот талисман на его груди?
Первый день сентября был великолепен!
Дождевые облака, еще вчера плотно закрывавшие небо, совершенно рассеялись.
Холмы возле Вайми и Кохала были покрыты изумрудно-зеленой травой, яркой, точно после хорошего дождичка.
Даже хмурая Мауна Кеа, вечно прятавшаяся за плотной облачной пеленой, сегодня отдернула завесу и сияла снежной белизной, оправдывая свое название — «Белая шапка».
Наступил час отъезда.
Гидеону казалось, что сам остров, со всеми его пастбищами, пляжами, долинами, белой полосой вечно шумящего прибоя, прощался с ним на долгие-долгие годы. Скалы, джунгли, древние храмы, маленькая церковка в деревушке Вайми, их семейное кладбище, травы, цветы, деревья — когда ему суждено вернуться к ним?
Вдали, среди свежей зелени пастбищ, Гидеон без труда углядел темно-бурые пятна — стада круторогих красавцев быков. И с ними он расставался!
Сердце его сжималось от боли: когда еще он увидит всю эту красоту!
Стоя рядом с матерью на веранде, Гидеон прощался со всеми, кто пришел пожелать счастливого плавания: с паньолос, работниками ранчо, соседями, слугами… Он едва успевал отвечать улыбкой на улыбку, раскланиваться, кисть правой руки уже ныла от множества крепких рукопожатий.
Гидеон чувствовал себя неловко в тесноватом новеньком сюртуке и модных узких панталонах со штрипками. Высокий крахмальный воротник врезался в шею, а ненавистная бабочка все время съезжала на сторону.
— Эх, тетушка Леолани, это ты обрекла меня на эту крахмальную пытку! Видно, хотела, чтобы я почаще вспоминал тебя вдали от дома?
— Зато каким молодцом ты выглядишь, сладкий мой мальчик. — Толстая тетя Лео, вынянчившая Гидеона и всю его жизнь заботившаяся о том, чтобы ее «сладкий мальчик» был вовремя накормлен и чисто одет, подставила ему для поцелуя пухлую щеку и помчалась на кухню готовить «особый» прощальный завтрак.
— Поторопись, сынок — Джекоб Кейн подошел к сыну. — Нам надо успеть к пристани до темноты. Капитан «Галилео» — мой старый приятель, но мне не хотелось бы заставлять его беспокоиться.
— Сейчас, па! — Гидеон, немного робея, направился к Старому Моки.
— Дядя Моки, все дают мне советы на прощание. А ты что посоветуешь мне? Четыре года на чужбине — немалый срок…
Старый Моки поднял на Гидеона янтарно-желтые глаза:
— Если бы только четыре года… Четыре и еще четыре… Бог войны Кукайлимоку призовет тебя, сынок. Он потребует от тебя большой жертвы, кровавой жертвы. Лишь отдав ему этот долг, ты сможешь вернуться на острова.
Гидеон нахмурился и понизил голос:
— А моя девушка? Она… дождется меня? Как ты думаешь, дядя Моки?
— Спроси об этом себя. Твое сердце должно больше знать. Ты-то сам сумеешь ждать? Это трудно, ждать столько лет… Не изменишь ли ты ей скорее, чем она тебе?..
Гидеон отвернулся, опечаленный таким тревожным предсказанием. Если бы он повидался с Эммой, попрощался с ней, как должно, перед разлукой, ему сейчас было бы легче ответить на этот вопрос.
Гидеон смотрел в сторону диких пляжей Кохалы, казавшихся отсюда узкой полоской, отливавшей золотом в лучах солнца. Родители думали, что он прощается теперь с родной землей, со своим любимым островом. Да, это было так. Но еще он надеялся рассмотреть каким-то чудом хрупкую фигурку Эммы. Раз девушка не смогла добраться до пристани, возможно, она захочет прийти сегодня на место их встреч, мысленно посылая ему прощальный привет? Но нет никаких признаков ее. Разве она не знала, что он отплывает сегодня? Неужели Эмма так и не покажется и не подарит ему свою прощальную улыбку, которую он мог бы увезти с собой в своем сердце? Неужели он так и не увидит это дорогое лицо, ее грустные фиалковые глаза. Но нет, она не оставляла ему никакой надежды. Гидеон с трудом подавил тяжелый вздох.
— Капитан уже беспокоится, мой мальчик, — напомнил ему Джекоб Кейн. — Поторопись, уже пора, прощание слишком затянулось.
— Есть, сэр, — откликнулся Гидеон, протягивая отцу в последний раз руку. Затем он повернулся и пошел к шлюпке, ни разу не обернувшись…
Когда пароход «Галилео» уже вышел в открытое море, Гидеон стоял на палубе и все еще вглядывался вдаль, словно надеясь увидеть там, на тающем в дымке берегу, знакомую хрупкую фигурку…
Ему предстояла долгая разлука с родиной, долгая, как целая жизнь.
Он будет учиться, работать, пройдет через пламя гражданской войны, но никогда не забудет фиалковых глаз своей Эммы, ее доверчивых рук и нежного голоса.
— Какая приятная неожиданность, Гидеон! Как мы рады видеть тебя! Ты прекрасно сделал, что с пристани направился прямо к нам. Но мы думали, ты задержишься в Оаху всего на один день, только до парохода на Кавайихе… — Софи Кейн, приветливо улыбаясь, расправляла на коленях белоснежную, сильно накрахмаленную салфетку с вышитым вензелем.
Все семейство было в сборе и чинно сидело за обеденным столом, занимая места по старшинству, как раз и навсегда было заведено у Кейнов, больше всего на свете уважающих традиции и не любящих перемен.
Старшая дочь Элизабет, юный балбес и жуир Томас, двенадцатилетний маменькин сынок Джеремия, немыслимый лентяй и ябеда…
Одно место было свободно: Мориах, самая некрасивая и, следовательно, самая благочестивая среди молодых Кейнов, пошла по стопам своих предков-миссионеров и, выйдя замуж за мистера Микаша Трейса, пожилого священника-конгрегационалиста, отправилась в далекую Полинезию — нести диким язычникам Истинное Слово Господне. Теперь она каждую неделю присылала оттуда пространные письма, в которых воссылала к небу мольбы о благополучии родных пенатов, из чего дядя Шелдон сделал единственно правильный вывод: деньги у дочери кончились скорее, чем она ожидала.
Тетушка Софи, несгибаемая Софи, как все ее называли, поправляя на маленьком остром носике пенсне с толстыми линзами, пристально всматривалась в Гидеона:
— Разве тебе не хочется поскорее попасть домой, повидать родителей после стольких лет разлуки, дружок?
— Конечно, тетя. — Гидеон с широкой улыбкой вытащил из жилетного кармана часы на золотой цепочке и проверил время, заставив всех прослушать коротенький отрывок боевого марша «Зеленые рукава». — Я не собираюсь задерживаться, но у меня тут есть небольшое дельце, которое я должен обсудить с адвокатом, мистером Мак-Генри. Впрочем, я не хочу утруждать вас, я мог бы остановиться в гостинице… — Его улыбка способна была растопить сердце женщины любого возраста.
— Гидеон! — Софи Кейн возмущенно отбросила салфетку. — Как ты мог подумать! Что бы сказала твоя мать, Гидеон! Мы рады тебе, и ты можешь жить у нас столько, сколько тебе угодно, не так ли, мистер Кейн?
— Ну конечно! — с готовностью подтвердил дядя Шелдон, не отрывая глаз от деловой корреспонденции, которую он просматривал, прихлебывая чай из расписной китайской чашечки, стоявшей перед ним на изящном серебряном подносе. — Ты здесь как у себя дома, дорогой.
Гидеон весело отсалютовал дядюшке вилкой:
— Я всегда знал, что ваш дом — надежный тыл для такого старого вояки, как я. Да, тетя Софи, дядя Уильям прислал вам целый бочонок каких-то маринадов своего изготовления, а тетя Арабелла шлет вам приветы, горячие, точно угли из адских печей. Не желаете тостик, миссис Леннокс?
Гидеон любезно протянул тарелку с тостами привлекательной блондинке в черном вдовьем платье, удачно подчеркивавшем белизну и свежесть ее кожи.
— Нет-нет, благодарю вас. Бананового пюре вполне достаточно. Я и так уж опасаюсь за свою фигуру — здесь такая жара и влажность, а у меня от этого почему-то разыгрывается аппетит. Это ужасно. Я должна соблюдать диету, хотя об этом и не принято говорить в обществе молодых людей…
Белокурая вдовушка кокетливо обмахивалась крохотным кружевным платочком.
— Что вы, миссис Леннокс, ваша фигура выше всяких похвал, и я надеюсь, что вы скоро привыкнете к здешнему климату.
— Ах, снова эта «миссис Леннокс»! Называйте меня по-родственному, Гидеон! Для вас я просто — Джулия…
— Отлично! — согласился он и тут же почувствовал, как кто-то под столом больно ущипнул его за коленку.
Ох, этот Томас!
Гидеон послал кузену негодующий взгляд и продолжал светскую беседу:
— На Гавайских островах климат довольно мягок. Джулия…
— Что вы! — перебила его Джулия, вцепляясь коготками в обшлаг его рукава. — Это настоящий паровой котел! Нет, мне больше по вкусу Балтимор… И потом — там как-то… более цивилизованно…
— Ах, так вы из Балтимора! Я должен был догадаться. Мэриленд — очаровательное место. Наш батальон квартировал там во время воины — где-то под Шарсбери, если не ошибаюсь.
— Вы воевали! Как мне повезло! Я всегда мечтала увидеть, так сказать, героя во плоти… И вот я сижу и беседую с вами! Вы участвовали в сражениях? Это так интересно! У вас есть боевые награды? Вы, должно быть, сделали неплохую военную карьеру?
— Нет, мэм, я был сыт по горло этой солдатчиной и, как только демобилизовался, оставил армию. Я хочу вернуться на родные острова, хотя они и не так «цивилизованны» и не соответствуют американским представлениям о комфорте. Кроме того, моя мать — наполовину островитянка. Островная кровь течет и в моих жилах, мэм.
— Простите, я не так выразилась. Конечно, Гавайские острова — это сущий рай, и люди здесь по-своему счастливы. Но вы — настоящий мужчина, герой, вам нужна деятельная жизнь!
— Вот за этим я и возвращаюсь, Джулия! Меня ждет море деятельности. Работы — непочатый край!
— И что же это за работа, могу я узнать? — Заинтересованная тетя Софи вмешалась в разговор.
— Отец хочет, чтобы я всерьез занялся ранчо. Ранчо Кейнов — одно из самых богатых на островах. Миллионы голов рогатого скота, роскошные пастбища. И дел — невпроворот. — Гидеон встал и раскланялся. — Простите, тетя Софи, но мне пора. У меня назначена встреча с мистером Мак-Генри…
— Возьми мой экипаж. — Дядя Кейн выглянул из-за ежедневной газеты, прикрывшись которой он подремывал во время застольного разговора. — У меня на сегодня нет никаких хлопот, разве что прогулять наших кошечек и собачек.
— Благодарю.
— Подожди, Гидеон, я провожу тебя до ворот. — Томас выскочил из-за стола и, подхватив кузена под руку, вместе с ним покинул столовую.
— Так что ты хотел мне сказать, Томас? — Гидеон нетерпеливо поглядывал в сторону грума, запрягавшего лошадей.
— А то, что будь осторожен, Гидеон. Черная вдовушка положила на тебя глаз и уже подцепила тебя на удочку!
— И поэтому ты щипал меня под столом, паршивец!
— Я? Я никого не щипал! Это все Джулия, больше некому!
— Ох, хитрец! Вдова — порядочная женщина, ты клевещешь на нее, Томас…
— Ничего подобного! Надо было видеть, как она строила тебе глазки поверх этой несчастной тарелочки с тостами, которую ты с таким простодушным видом протягивал ей! А как она ворковала, а? «Герой во плоти», надо же сказать такое! Нет, я готов спорить на десять серебряных долларов, что денька через три она уже будет нежиться в твоей постельке. Даже раньше, разрази меня гром!
— Послушай, ты, молодой нахал, а почему бы тебе самому не попытать с ней счастья? Ты, по-моему, созрел для таких подвигов, а?
— Да ты что? — Томаса передернуло. — Разве я похож на самоубийцу? Нет, я уж лучше завлеку какую-нибудь островитяночку… С ними все как-то проще. Скажи, после встречи с Мак-Генри ты свободен? Я бы хотел поболтать с тобой, честное слово, ты ведь единственный нормальный парень в этой компании, с тобой хоть можно говорить свободно, по душам, не оглядываясь на всякие там фигли-мигли. Веришь, Гидеон, мамочка просто ест меня поедом за каждое человеческое слово… Итак, где ты намерен скоротать день, когда покончишь с деловой частью программы?
— Думаю поехать на скачки. Привезли отличных лошадей из Кентукки… А потом хотел бы пройтись по ювелирным магазинам.
— Я мог бы помочь тебе в этом. Поедем на Меркан-стрит, к Мекке или Циннеману. Кстати, нефрит и жемчуг лучше покупать у гонконгцев, а вот что касается бриллиантов…
— Договорились, Томас. Я не прощаюсь. Увидимся на скачках.
Экипаж остановился против дома с вывеской «Мак-Генри, Брукер и Фитч. Адвокатская контора».
Гидеон, убаюканный шумом ливня, внезапно обрушившегося на Гонолулу, очнулся от легкой дремоты и выглянул на улицу.
Она была пустынна. Стремительный поток, бурля, несся по мостовой, смывая мусор и пыль. Черные тучи нависали над крышами, блестевшими, как антрацит.
Вдруг Гидеон заметил ослепительно белый саронг, мелькнувший в одном из дверных проемов. Не может быть! Ему показалось, что Старый Моки пристально глядит на него сквозь пелену дождя.
Но как он мог оказаться здесь? Старый Моки никогда не покидал родного острова. И что могло привести его сюда, на Меркан-стрит?
Впрочем, он мог ошибиться…
На улице не было ни души, все двери и окна в домах были плотно затворены, но Гидеону стало тревожно на душе.
Может быть, что-то случилось дома? Но Кейны узнали бы об этом первыми и непременно известили бы его о случившемся.
Эмма? Что же могло с ней случиться?
За целых семь лет он не получил от нее ни строчки, хотя сам писал ей, как было обещано, каждую неделю… первые годы. До сих пор он помнил имя владельца китайской лавочки, на адрес которой отправлял эти бесчисленные письма.
А Во… А Во.
«Нехорошее, дурное имя», — сказал бы сейчас Старый Моки…
Что же случилось, почему Эмма не отвечала ему? Она должна была дождаться его, ведь он так в нее верил!
Гидеон тяжело вздохнул.
Он представил себе маленький нежный рот, фиалковые глаза, вспомнил запах ее волос. У него защемило сердце. Проклятая война! Проклятая разлука! Нет, надо немедленно возвращаться домой. Нечего болтаться тут по скачкам и магазинам!
— Гидеон, неужели это ты? В окошко экипажа постучали.
Гидеон увидел Мак-Генри, старого адвоката в нелепом, насквозь мокром дождевике.
— Гидеон! Боже милостивый, сколько лет прошло!
— Мистер Мак-Генри! Как я рад вас видеть! Я пережидал дождь…
— Ступай под мой зонт, Гидеон!
— Та-ак, входи, дорогой, входи. Вот мы и в моем кабинете. Сейчас пропустим глоточек — и за дела.
— Благодарю вас, я совсем отвык от спиртного.
Кабинет Мак-Генри был просторен и комфортабелен. Дорогая полированная мебель поблескивала бронзовыми ручками.
Мак-Генри указал Гидеону на мягкое кресло возле письменного стола:
— Присаживайся. Итак, виски ты не желаешь. А я выпью.
Мак-Генри налил в бокал на два пальца виски и одним глотком осушил его.
— За победу северян, капитан!
— Полный вперед, сэр! — Гидеон развеселился. Тревожное чувство, казалось, покинуло его.
— Так-то лучше! Ну-с, перейдем к делам. Вот земли, которые интересуют тебя.
Мистер Мак-Генри расстелил на столе карту острова и обвел карандашом большой участок.
— Вы уже сделали запрос насчет них, сэр?
— Да, молодой человек. Но сначала ответь: зачем они тебе?
— Я хочу построить там лучший в мире дом — настоящий, из драгоценного дерева коа, дом для меня и моей семьи.
— О, так ты собрался жениться?
— Я еще не успел попросить руки юной леди… Война…
— Пустяки. Все равно, поздравляю тебя!
— Благодарю, сэр.
— Ладно, ладно… Так вот, земли прекрасные, волшебные земли. И принадлежат они некоему А Во…
— Владельцу лавочки в Кавайихе?
— Да. И он готов совершить сделку. Он охотно расстанется сними. Урожаи сахарного тростника там невысокие… Получай эти земли, парень, и вей свое гнездышко!
— Спасибо, сэр. А что удалось узнать о другом участке?
— Насколько я могу догадываться, тебе он нужен из-за воды?
— Конечно! Во время засухи наши стада приходится либо гонять за двадцать миль к источнику, либо возить на пастбища воду в цистернах. А по этому участку протекает широкий, полноводный ручей, которому никакая засуха не страшна. Мой отец уже пытался купить эту землю, но безрезультатно.
— Скажу тебе прямо, парень. Я не могу представлять интересы Кейнов в этом деле. Я не могу обойти правила адвокатской этики, мой друг. Владелец этой земли, молодая женщина-островитянка, тоже моя клиентка.
— Могу я узнать ее имя?
— Эмма…
— Что?
— …Эмма Уоллес. Она получила эту землю в наследство от своего деда-жреца, а тому пожаловал ее сам король Камехамех.
— Эмма Уоллес… Кто она?
— Племянница Леолани Пакеле, жены вашего Кимо, должно быть, ты ее помнишь. Я-то хорошо знаю Леолани. Когда еще жена моя, Катерина, была жива, сестрички Пакеле были у нас в услужении. И такая у этой Леолани была мордашка! А работница какая! Весь дом у нее блестел — от паркета до ночного горшка!
— Простите, сэр, но что же все-таки мешает сделке?
— А вот что. Сестре нашей Леолани, Малии, не повезло. В мужья ей достался какой-то каторжник, угодивший в Ботани-Бэй за какое-то грязное преступление, — некий Джек Джордан. От него у Малии родилась крошка Эмма…
Вся кровь бросилась Гидеону в лицо.
— Так, значит, Эмма Уоллес…
— Да. Она же — Эмма Калейлани Джордан, владелица интересующего тебя клочка земли. Граница его проходит через все это плато до скал-Близнецов. Итак… — Мистер Мак-Генри испытующе посмотрел на Гидеона. — Ты не болтун, капитан? Надеюсь, нет. Итак, на прошлое Рождество я был на Большом острове. Малия просила, чтобы я оформил право на наследование родовых владений Эммой Калейлани, а в случае смерти дочери — ее женихом, Кеальи Чарльзом Уоллесом. Малия боялась, что ее муж-алкоголик будет претендовать на все имущество и хотела иметь гарантии, понимаешь?
Гидеон безнадежно кивнул.
— Вы говорили о женихе Эммы Калейлани Джордан, сэр?
— Они были помолвлены к тому времени. Прекрасный парень, школьный учитель… Что с тобой, Гидеон? Ты бледен, как покойник!
— Пустяки, сэр. Всего хорошего, сэр… Простите, сэр!.. — С этими словами Гидеон выскочил на улицу.
Отойдя от окна и усевшись за стол, мистер Мак-Генри продолжал недоумевать. «Что же случилось с парнем? Может быть, его контузило на войне или просто расстроил там свои нервы? Что ж, я с этим ничего не могу поделать. В конце концов у парня есть родные». Он налил себе немного виски. Глаза его стали печальными, как вересковые пустоши его далекой Шотландии. Поднимая виски и рассматривая на свет, он пробормотал: «Благослови тебя Бог, Катерина, моя любовь, а заодно и тебя, Малия, моя маленькая служаночка. Как печально, что я пью сейчас виски один! Ах, девушки-девушки!..»
Господи! Эмма! Эмма! Помолвлена! Замужем, может быть! Какой-то учителишка, какой-то Уоллес! Как это случилось, почему ты допустил такое, Господи?
Гидеон выл от боли, точно раненный насмерть в живот, точно внутри него разорвался бризантный снаряд, точно дьявол зашил в его сердце осколочную гранату.
Он не помнил, как выскочил за дверь, как оказался в экипаже, как колесил по всему Гонолулу, останавливаясь у всех забегаловок и борделей, и пил, пил, пил, не разбирая вкуса выпивки и человеческих лиц, окружавших его.
Боже, Боже! Надо было быть совсем наивным, чтобы придавать значение обещаниям четырнадцатилетней девочки. Ведь она была просто школьницей, случайно вырвавшейся из класса и опьяненной свободой. Как он не мог понять этого? Почему сам не мог забыть о ней, несмотря на все ужасы, творившиеся вокруг.
Гидеон вспоминал солдат, сражавшихся рядом с ним, почти все они были новобранцами и многие — даже младше его. Он помнил их тела, разорванные снарядами на части.
После таких кошмаров не хотелось жить.
Конечно, он помнил и женщин… разделявших с ним постель за плату или новоиспеченных военных вдовушек, молодых и жадных до жизни, верных только ей и своему инстинкту. Любовь последних напоминала ему предсмертные конвульсии. В то время как Эмма…
Ее образ обладал каким-то странным постоянством и спокойной уверенностью. Мысли о ней подпитывали его, давая силы жить. Вместо «вперед!» ему хотелось кричать имя Эммы, когда он вел своих людей в атаку, образ ее витал рядом, оберегая. Обыкновенную девушку он сделал своим романтическим символом. Неужели все было гораздо проще? Впрочем, какая разница: была Эмма обыкновенной или особенной, — если он погибает теперь от чувства потери…
— О Боже, Гидеон! Я объехал весь город в поисках. Какой дьявол носил тебя за собой? Ты похож на умершего грешника! — воскликнул Томас, пораженный видом своего старшего кузена, его истерзанной, заляпанной одеждой, отсутствием носка на одной ноге. Дикое, невменяемое выражение лица дополняло эту печальную картину. Выскочив из наемного экипажа, Том побежал за кузеном по улице.
— Никакой не дьявол… женщина! Это она сделала меня таким! — Гидеон бессмысленно крутил указательным пальцем перед лицом Томаса, настигшего его. — Может быть, ты думаешь, что они постоянны, как звезды, и готовы вечно одаривать нас своим светом? О нет! На самом деле все они притворщицы! Ах, Томми, Томми, эта бесчеловечная война! Я вышел из адского пекла с одним волшебным женским именем в душе… Она спасла меня, но лишь затем, чтобы теперь я погиб из-за нее.
— Какую чушь ты несешь, Гид! Все пройдет, как только ты протрезвеешь. Сейчас мы поедем домой… Главное, — успокоиться… насколько я помню, у тебя не было никакой невесты! — Том старательно тянул Гидеона к кебу.
Ненадолго унявшийся было дождь теперь накрапывал снова и грозил перейти в бурный и затяжной тропический ливень. Два последних дня тучи плотно закрывали небо над Гонолулу.
— Изменчивая шлюха! Задница! — выкрикивал Гидеон. — Моя Эмма вышла за другого! Ах, Томми, ты же знаешь, как быстро новости расходятся на островах! Ведь она знала, что я жив, что уже на пути домой… нет, она не дождалась, не оставила мне ни малейшего шанса!
— Потише, Гид, не хватало еще, чтобы кто-нибудь вызвал полицию! — Говорил Том, заталкивая Гидеона под кожаный верх кеба.
Наконец, они тронулись.
— Ах, Гид, ты всего лишь пьян, как тот противный вонючка-скунс из поговорки, как там?.. Да, и что это за Эмма? Никогда не слышал от тебя о ней. Брось, она не единственная девушка на этом свете.
Дом Шелдона Кейна был погружен в темноту и молчание, когда кеб остановился перед резными чугунными воротами. Пышный тропический сад, окружающий двухэтажный дом, величественные пальмы, роскошные магнолии, огромные белые цветы которых наполняли сладким душным ароматом ночной воздух, клумбы и лужайки, где днем расправляли свои хвосты великолепные павлины, сейчас выглядели очень таинственно.
С помощью кебмена Томас вытащил Гидеона из экипажа и, расплатившись, потянул кузена к воротам. Положив одну руку Гидеона себе на плечо, Томас потащил его вокруг дома, чтобы войти с заднего хода.
С большим трудом ему удалось протиснуть кузена в маленькую дверь, ведущую на кухню. Осторожно, чтобы не разбудить домочадцев, они пересекли неосвещенный холл, затем гостиную и, наконец, главный холл, ведущий к лестнице на второй этаж. Все в доме спали.
Опуская кузена на нижнюю ступеньку, Томас прошептал:
— Ради Бога, подожди минуту, моя спина сейчас сломается. Ты, однако, нелегкий!
Гидеон безропотно подчинился, разбросав свои длинные ноги по полу и безвольно свесив руки.
— Подожди, я пойду посмотрю, не осталось ли кофе от ужина.
Томас осторожно прошел на кухню, страшно боясь увидеть свою мать — с поджатыми губами, свечой в одной руке и Библией в другой. Стараясь освободиться от детского страха, он встряхнул головой. Отца Том совсем не боялся, самое страшное, что можно было услышать, столкнувшись с ним, — это: «Наконец-то вернулись, повесы?»
Однако, к его большому облегчению, на пути он никого не встретил. На кухне Томас обнаружил еще не остывший кофе. Очень обрадованный такой находке, он поставил кофейник на поднос вместе с толстой керамической кружкой. Прихватив еще булочку, Томас осторожно, чуть ли не на цыпочках, двинулся в обратный путь. Он решил поставить поднос перед Гидеоном и подняться к себе, выждав некоторое время. Пусть кузен хотя бы слегка протрезвеет. Том уже был не в силах затащить его сразу же наверх, довести до комнаты, раздеть и уложить.
…Сидя в уютном кресле в своей комнате, Томас задумался. Никогда он не видел Гидеона в таком состоянии, никогда не слышал от него ни о какой девушке-невесте. А ведь отношения между ними были очень теплыми. Томас был старшим сыном, а Гидеон — единственным. Оба они были главными наследниками, которым предстояло продолжить дело своих отцов. Томас знал, что очень скоро ему придется вплотную заняться сахарными плантациями Шелдона Кейна, в то время как на долю Гидеона приходились миллионные стада длиннорогих. Кузены всегда уважали и хорошо понимали друг друга. Сегодня за завтраком Томас вовсе не был удивлен, узнав, что Гидеона не соблазнила американская жизнь и огни Бостона, что тот остается на ранчо и принимает на себя все тяготы по его управлению. Это было в порядке вещей. Он вспомнил, как Гидеон делился с ним многим, в том числе и любовными похождениями, но никогда не впадал при этом в сентиментальность. Гидеон неплохо знал женщин до отъезда в Бостон. Но ничего серьезного не было в этих приключениях. Откуда же всплыла теперь какая-то Эмма? Возможно, он встретился с ней в Бостоне? Ладно, не пора ли проведать кузена?
Подойдя к лестнице, Томас не увидел внизу Гидеона. Где же он, черт побери! Том спустился. На ступеньках лежал поднос. И вдруг звук задвигаемой щеколды где-то на втором этаже нарушил тишину ночи.
— Ах, бандит! — усмехнулся Томас, пожимая плечами. — Я мог бы побиться об заклад, что он ни за что не поднимется один по этим крутым ступенькам…
Очнувшись, Гидеон не мог вспомнить, как оказался в чужой постели. В голове ужасно шумело.
Он открыл глаза и тотчас же зажмурил их, так как все вокруг закружилось — точь-в-точь как во время качки на китобойном судне «Миссис Арабелла Кейн».
Сквозь тошнотворно-приторный запах духов пробивалась тоненькая струя упоительно свежего воздуха. Гидеон повернул голову по направлению к ней.
На пуховой измятой подушке рядом с его головой рассыпались светлые локоны…
Он приподнялся на локте.
Видит Бог, это далось ему нелегко.
То, что он узрел, повергло его в смятение.
Совершенно голая Джулия, вытянув руки вдоль тела, смирно почивала рядом с ним.
Ее пышная грудь вздымалась и опадала, она дышала тихо и ровно, чуть-чуть присвистывая вздернутым носиком.
Ему стало нехорошо.
— Святой Моисей-покровитель, — бормотал Гидеон, борясь с тошнотой, — еще этого недоставало…
В его сознании еле брезжил и чадил какой-то смутный огонек, ловко ускользавший куда-то вбок, за границы здравого смысла, едва память его успевала ухватиться за тонкую ниточку связных представлений о событиях прошедшего дня и ночи.
Гидеон с невероятным трудом припомнил, как Томас растолкал его, заснувшего прямо на улице у каких-то постоянно хлопавших дверей, как втащил его в экипаж, а потом они все ехали и ехали ужасно долго, и приехали домой, надо полагать…
И тут этот мальчишка сдал его прямо с рук на руки черной вдовушке, а та была наготове, уложила его в кроватку, и он с ней переспал, идиот несчастный.
Одежда была разбросана по всей спальне.
Жилет, женская сорочка, смокинг, трусики и, Бог знает что еще…
Самое время удирать из западни.
Гидеон выбрался из постели, дотянулся до брюк, отполз к двери и там, прислонясь спиной к косяку, попытался вдеть левую ногу в штанину. Его мучила странная мысль: кажется, все это однажды было — примерно так же, но гораздо лучше…
И тут Джулия потянулась, широко открыла заспанные глаза и уставилась на него, прыгавшего на правой ноге.
— Доброе утро, кузен.
Она стыдливо натягивала простыню на голые пухлые плечи. Ее щеки порозовели.
— Доброе утро, Джулия… — Он хотел было выскользнуть из спальни, но дверь распахнулась, и вошла тетя Софи.
— Джулия, я принесла тебе кофе с бисквитами, ведь ты, бедняжка, вчера не ужинала. Надеюсь, сегодня тебе уже лучше? Ты ведь так переволновалась из-за Гидеона…
— О да, — томно протянула Джулия, — вы так добры ко мне, тетя Софи…
Вот тут-то тетя Софи обернулась и увидела Гидеона, стоявшего между дверью и стеной, голого, прикрывавшегося измятыми брюками. Выражение лица у него было абсолютно дурацкое. Он бессмысленно улыбался.
— Гидеон! — Голос тети Софи был полон праведного гнева.
— Э-это совсем не то, что вы думаете, тетя, тут ничего такого… Это вовсе не означает…
Он готов был провалиться сквозь землю.
— Довольно. Я все поняла.
Тетя Софи со стуком поставила поднос на туалетный столик. Чашечка из тончайшего китайского фарфора жалобно звякнула.
— Одно могу сказать, Гидеон. Мне жаль твоих несчастных родителей. Их сын — пьяница и развратник. И все это случилось под моим кровом. Какой позор! Какая безобразная, грязная сцена! Мои моральные принципы не позволяют оставить это ужасное, постыдное происшествие без последствий!
— Но, тетя…
— Молчи! Ровно через четверть часа ты должен быть в кабинете моего мужа. Мистер Шелдон Кейн сумеет поставить тебя на место!
Тетя Софи забрала поднос и с достоинством вышла, не забыв на прощание хорошенько хлопнуть дверью.
Джулия залилась слезами:
— Что же мне делать, что делать? Зачем я послушалась тебя? О, как ты умолял меня не прогонять тебя, о, как ты уверял меня, что никто ничего не узнает, особенно тетя Софи!
— Я был пьян вчера, Джулия, ужасно пьян — что же мог обещать тебе, Джулия, право, не знаю? Прости меня, ради всего святого…
— Простить тебя? А мое доброе имя? Моя репутация порядочной женщины? А память моего покойного мужа? Я изменила ему, я, всегда хранившая ему верность… О, я не выдержу и покончу с собой! — Уткнув лицо в подушку, она жалобно всхлипывала. — Ты можешь думать обо мне, что угодно, но памятью Дэвида клянусь, я не какая-нибудь там… Я никогда бы не поддалась тебе, если бы не страшная тоска, не безумное одиночество. Ты плакал, ты искал участия, ты говорил о какой-то девушке, которая оставила тебя. И вот, из сострадания я… Боже! Что я наделала!
— Я все понял, миссис Леннокс. Вам не стоит так оплакивать свою репутацию — с ней ничего не случится. — Голос Гидеона был тверд, как всегда. — Я знаю, за свои поступки надо платить. И я готов выполнить свой долг перед вами.
Джулия подняла голову от мокрой подушки:
— Это в том смысле, что вы… женитесь на мне, Гидеон?
— Именно так, мэм. Иного выхода для меня нет.
— Но поймите, у меня нет к вам никакого чувства. Я люблю Дэвида, буду верна ему всю жизнь, и я не в состоянии полюбить человека, женившегося на мне под давлением обстоятельств.
— Я уважаю ваши чувства, но и вы уважайте мои. Я офицер, человек чести, я Кейн в конце концов, и привык платить по счетам. Кроме того, ведь могут быть последствия… дети… Ребенок — ему нужен будет отец…
Эти слова Гидеон пробормотал совсем тихо.
— Все это ужасно! Выходить замуж не по любви… нет, не об этом я мечтала! — воскликнула Джулия.
— Что ж, я тоже мечтал совсем о другом. И последнее, миссис Леннокс. Сразу после венчания мы уедем на острова. Это мое единственное условие и я не отступлюсь от него.
Оставшись одна, Джулия откинулась на пуховые подушки и сладко зевнула. Теперь, когда все так удачно устроилось, можно было немного расслабиться.
— Что ж, миссис Леннокс, придется вам, милочка, менять фамилию на миссис Кейн. — Но как же он глуп, Боже мой! Кто его заставлял говорить о каком-то ребенке? Право, мне его даже жаль немного. Впрочем, его никто не тянул за язык. Он просто облегчил мне мою задачу. А неплохо я провернула это маленькое дельце? Все разыграно как по нотам. Моя совесть чиста. Я никому не навязывалась, он сам все решил за меня. Нет, все-таки есть у меня актерский талант. Недаром мне в свое время предлагали ангажемент в Чикаго…
— Ради Бога, друг мой, приди ты в себя и одумайся наконец! — Дядя Шелдон безуспешно пытался увещевать Гидеона. — Есть ведь еще возможность отказаться от этого брака! Не делай глупостей, ведь ты совсем не знаешь, кто она, эта черная вдовушка Джулия Леннокс!
— Эта Джулия Леннокс, как ты упрямо называешь мою невесту, дядя Шелдон, между прочим, сейчас уже подъезжает к церкви. Ты предлагаешь мне опозорить эту бедную женщину, отказавшись от нее прямо перед алтарем?
Дядя Шелдон насмешливо фыркнул:
— Бедная женщина, как же, держи карман шире! Вот уж не думал, что ты такой простак! Да лучше пусть она будет, как ты выражаешься, «опозорена перед алтарем», чем ты свяжешь себя с ней на всю жизнь! Подумаешь, беда какая, если парочка каких-нибудь напыщенных здешних кретинов перестанет с тобой раскланиваться! Поверь мне, ты совершаешь непростительную глупость, Гидеон.
— Глупость? — Томас, развалясь в кресле, держа в одной руке сигару, а в другой — стакан бренди, громко расхохотался.
— Да, глупость. По-моему, я нашел единственно верное слово для такого случая. Подумай сам, что мы знаем об этой миссис Леннокс? Всего лишь то, что она вдова Дэвида Леннокса из балтиморских Ленноксов и кузина моей жены по бывшему мужу… Седьмая вода на киселе. Родство весьма отдаленное. Софи с трудом заставила себя вспомнить о том, что они, кажется, встречались в то прекрасное время, когда она была еще прелестной малюткой… Да мы рты поразинули, когда получили письмо от Джулии, в котором она извещала о смерти Дэвида и очень мило, но весьма настойчиво просила разрешения побыть у нас на время ее траура. Конечно, Софи согласилась, ведь она так любит совершать добрые поступки, благослови ее Господь! И я не смог ей отказать в такой малости. Дом у нас просторный, и мы всегда рады гостям. Но если бы я мог знать, к чему это приведет!..
Томас на протяжении всей этой тирады раздумывал о том, что вот такие-то невинные капризы пожилых леди, занимающихся благотворительностью, и доводят мужчин до того, что они в конце концов суют голову в петлю. Мамаша добродетельна сверх всякой меры, не то, что отец. Мистер Шелдон — старый грешник. Он частенько нарушал обеты супружеской верности. Лучше его никто, надо полагать, не знает, какой местной шлюхе сколько надо платить за услуги. О, конечно, все это держится в строгой тайне, внешне все в их семье вполне благопристойно, но отец потому и не может ни в чем отказать жене, что знает — рыльце у него в пушку. Господи, неужели и он, Томас, когда-нибудь женится на какой-нибудь ханже, вроде Софи? Впрочем, сейчас очередь Гидеона платить за перебитые горшки. Какой же глупый вид у этого бравого вояки, «героя во плоти», как выразилась Джулия. Молодец! Браво, вдовушка! Глазом не успели моргнуть, а она уже окрутила парня.
— Дядя Шелдон, я думаю, миссис Леннокс нет сейчас никакого дела до наших разговоров. Что сделано, то сделано. Пора бы уж нам отправляться в церковь и покончить со всем этим.
— Похвально, Гидеон. И все же я повторю то, что сказал сейчас: надо обождать. Всего месяц или два… За это время я постарался бы хоть что-нибудь разузнать о… о прошлом твоей невесты. У меня есть один знакомый, прекрасный человек, некто Алан Пинкертон. Ребята из его агентства могут выудить любую информацию о ком угодно.
— Отец прав, Гидеон. Ты не агнец, идущий на заклание. Не стоит пока подписывать этот брачный контракт. Скажи вдовушке, что должен подождать, что у тебя срочные дела, а еще лучше не говори ей ничего, просто смойся — и все тут.
— Нет, не могу я так поступить. Я дал слово Джулии и должен сдержать его. Кроме того, я должен подумать и о добром имени вашей семьи. В вашем доме все это случилось, и я не хочу, чтобы люди судачили обо всем этом. А если родится ребенок? Да все по пальцам будут отсчитывать срок ее беременности — и уж конечно, с того злополучного дня, когда я появился в вашем доме.
Шелдон тяжело вздохнул:
— Тебе решать, Гидеон. Разумеется, мы поддержим тебя в такой ответственный момент. Ведь мы — твоя семья. Мой брат Джекоб может гордиться тем, что вырастил такого порядочного человека, умеющего отвечать за свои ошибки. Ну-с, в таком случае раз уж ничего сделать нельзя, то пора нам отправляться в церковь, дети мои. В путь, джентльмены! Карета ждет нас внизу. Черт побери, как мне надоел этот проклятый галстук! Он все время съезжает куда-то набок!
— Идем, Том? — Гидеон обреченно взглянул на кузена.
— О да, идем, приятель! Дай мне руку, и я сам отведу тебя к месту казни! Вперед, жених!
Сразу после венчания молодые супруги Кейн отправились на острова.
Спустя пять дней морского пути, едва оправившись от непрерывкой качки, Джулия стояла на борту корабля у хлипкого подвесного трапа и с недоверием поглядывала вниз на узкое каноэ, убранное цветами и готовое принять молодоженов, чтобы доставить их на пристань Кавайихе, уже до отказа заполненную нарядно одетой, пестрой толпой встречавших.
— Гидеон, неужели нет ничего более надежного, чем эта скорлупа? Меня мутит при одном взгляде на нее. Я ни за что в нее не сяду. Мы же утонем, — капризно хныкала она.
— Не бойся, дорогая. Я помогу тебе. Идем же.
Гидеон крепко взял ее под руку, чтобы помочь спуститься, и тут же поймал себя на мысли, что если отпустить локоток посреди трапа, а потом не слишком спешить выловить жену из воды, то…
Он тряхнул головой, отгоняя ужасное видение, и заставил себя улыбнуться жене:
— Джулия! Не волнуйся и не смотри вниз, вот и все!
На берегу их ждала едва ли не сотня радостных родственников, друзей и знакомых.
Гребцы как следует налегли на весла, и через несколько мгновений Гидеона уже засыпали цветами, затискали в объятиях, оглушили приветственными криками.
— Моо, алоха! Алоха, миста Кейн! С возвращением!
— Приветствую вас, друзья! Я рад обнять вас!
Заметив рядом с Гидеоном молодую красивую женщину, земляки начали перешептываться, многозначительно подмигивая друг другу: «Миссис Кейн, вы видели, это миссис Кейн…»
Гидеон поднял руку, призывая всех ко вниманию:
— Друзья, я вернулся к вам не один. Я привез молодую жену. Примите ее как родную, прошу вас!
— Алоха, миссус Моо! Добро пожаловать, миссис Кейн! Вы у себя дома!
Гидеон рассмеялся, и Джулия, только что кокетливо улыбавшаяся толпе, обиженно оглянулась:
— Что тут смешного, не понимаю!..
— Они называют тебя «миссус Моо», так меня звали, когда я был еще мальчишкой. Я был таким проворным, что гавайцы прозвали меня Моо, то есть «ящерка». И с тех пор это мое второе островное имя. Теперь и ты для них стала Моо, миссис Ящерица.
— Миссис Ящерица? Господи, какая гадость! — брезгливо и зло фыркнула Джулия.
Мало ей было всего, так еще к ней почти вплотную притиснулся какой-то островитянин и, схватив ее ладонь своей жесткой, мозолистой ручищей, забормотал, словно цыганка, гадающая по линиям судьбы:
— О миссус Моо, ты будешь здесь первой женщиной, госпожой острова. Очень-очень будешь счастлива, миссус, много получишь сладкой любви и поцелуев. Твой Моо сделает тебе хорошеньких малышей, алоха, — шесть, нет, семь и еще столько же! Алика — старый друг Моо, он знает, что говорит, миссус…
Джулия отдернула руку и вытерла ее платком.
Она не собирается вечно сидеть на этом проклятом острове, беспрерывно рожая крикливых сопляков, точно крольчиха какая-нибудь.
Она рождена не для такой убогой жизни: ей нужны деньги, много денег, ей нужен собственный роскошный дом со множеством слуг, блестящее общество, веселые, беззаботные кавалеры, театры, концерты, шикарные наряды…
Ах, Дэвид Леннокс, Дэвид Леннокс, незадачливый муженек, ты казался Джулии таким богатым, таким самостоятельным, таким щедрым, уверенным в успехе! И все полетело в тартарары из-за этой проклятой войны между Севером и Югом! К черту Дэвида! Он ничего не стоил, он был слабаком, слабаком и остался. Зато она, миссис Кейн, сумеет сама распорядиться своим будущим. Она достаточно хитра и опытна для того, чтобы не наступать дважды на одни и те же грабли.
Настроение было вконец испорчено.
Джулии не нравилось все: она не пожелала ответить на шутливое приветствие Алики, предсказывавшего ей счастье, она с отвращением смотрела на тростниковые хижины, лепившиеся по склонам гор, она задыхалась от запаха цветов… Все было не по ней на земле, по которой так тосковал Гидеон Кейн.
А земля эта была все так же прекрасна. Мало что изменилось на острове.
Воздух был такой же душный и неподвижный. За дощатыми домиками и туземными хижинами виднелись кокетливые, чистенько побеленные коттеджи, вызывавшие у него теперь ассоциации с английским рыбачьим поселком. Выше, в горах, стояли зловещие, обугленные развалины старинного языческого храма, в котором, в свое время совершались человеческие жертвоприношения. Происходило это, кстати, не так уж и давно, лет сорок назад. Только с приходом на остров христианских миссионеров храм был разорен.
Миль на десять вглубь острова земля выглядела засушливой и бесплодной, если не считать нескольких кокосовых пальм с южной стороны берега у бухты. Красно-коричневый сухой откос за поселком уводил взгляд к высокогорьям, покрытым сочной зеленой растительностью, — там были непроходимые джунгли, лагуны с экзотическими цветами и травами, поля с посадками таро, бататов и других культур. Пики гор были скрыты под облаками и вечным снегом.
А уж когда они подъехали к ранчо, сердце Гидеона замерло от радости: он узнавал здесь каждую мелочь.
Наконец-то после семилетней отлучки он снова в этом раю!
Ох, как он любил эти места…
Бросив вещи, Гидеон, сам того не ожидая, упал на колени и прижался щекой к земле, вдыхая ее материнский запах. В нем смешался аромат жасмина, цветы которого Мириам Кейн всегда закалывала в прическу, запах таро, дождя, запекшейся лавы.
— Гидеон! Ты не слышишь меня? Я спрашиваю, мы уже приехали?
Он поднял голову, еще не вполне вникнув в услышанные слова.
— А, это ты Джулия? Нет, это еще не наш дом. Нам еще предстоит целый день провести в пути. Наш дом так прекрасен! Ты его сразу узнаешь, как только мы подъедем к нему.
— День пути? А где же город? Где центр этого Большого острова? Где магазины, рестораны, где хотя бы один модный салон? Тут же нет ничего, кроме лачуг.
Гидеон еле сдержался. Он готов был ударить Джулию, но вовремя одернул себя. Пять дней в душной каюте, качка, морская болезнь могли измотать кого угодно. Конечно, она устала и ее пугает большой переезд верхом. Нет, надо быть терпеливым — и тогда он постепенно привыкнет, да и она изменится.
— Гидеон, неужели это ты, сорванец? Мальчик мой!
— Отец!
Слезы текли по лицу Джекоба Кейна: он помнил своего сына юношей, почти ребенком, сейчас пред ним был мужчина, воин, красавец. Гидеон вырос, он был теперь выше отца на целую пядь.
— О, как я рад, как счастлив. Когда тебя призвали в федеральную кавалерию, мать отчаялась видеть тебя, да и я приуныл, честное слово! Мы каждый день молились за тебя, Гидеон!
— В Бостон я больше не вернусь, отец. Я приехал навсегда. Я буду жить здесь, дома.
— Это правда? Америка не соблазнила тебя? Ну, тогда все в порядке. У меня есть помощник. У тебя уже есть планы насчет нашего ранчо?
Гидеон указал на трость в отцовской руке:
— Я слышал, что ты сломал бедро, отец? Как ты чувствуешь себя?
— По-всякому, сынок. Старость… В старости все болячки заживают медленно. Но все это пустяки. Представь-ка мне лучше эту молодую леди.
Джулия, как всегда элегантно причесанная, в дорожном платье из светло-голубой шотландки, выглядела, несмотря на жару и усталость, совсем неплохо.
— О Джулия, прости меня! — Гидеон поспешно подошел к ней и, взяв под руку, подвел к отцу. — Я рад, что могу представить тебя моему отцу, Джекобу Кейну. Отец, это моя жена, миссис Джулия Леннокс-Кейн. Мы повенчались неделю назад. Дядя Шелдон благословил нас от твоего имени.
— Твоя жена? — вскрикнул Джекоб. — Что ж, примите мои поздравления, дети! Рад видеть вас, дорогая… Джулия. Добро пожаловать в нашу семью! Раз Бог соединил вас, что остается мне… Я счастлив. Но о чем ты думаешь, Гидеон, заставляя свою жену стоять на солнце с непокрытой головой? Ее нежная кожа может не вынести этого… Возьмите мою шляпу, миссис Джулия, я привык обходиться без нее. Ну что ж, дети, пора в дорогу. Еще немного — и мы дома… А вам, миссис Кейн, я прикажу сплести шляпку из листьев кокосовой пальмы, широкополую, такую, какие носят местные красотки. Уверен, она вам будет к лицу. Гидеон, миссис Джулия не слишком утомлена? Мы можем ехать?
— Пусть решает сама миссис Кейн. Последнее слово за ней.
Гидеон нетерпеливо взглянул на Джулию. Джулия вдруг почувствовала, что ей симпатичен этот старый человек, так радушно встретивший ее. Она непринужденно подала ему руку:
— Я ничуть не устала и могу ехать немедленно. К тому же мне не терпится познакомиться с миссис Мириам Кейн. Едем!
Дело Джекоба Кейна процветало.
Первый клочок земли Элиас Кейн, отец Джекоба, получил в дар от короля Камехамеха, советником и фаворитом которого он был долгое время.
Старший из сыновей Элиаса, Джекоб, в двадцать пять лет женился на Мириам Хуанани, полукровке, происходившей из местной знати. Тогда же Джекоб получил еще несколько акров плодородной земли — вместе с отцовским участком это было уже немало. Но до знаменитого ранчо Кейнов было еще очень далеко.
Джекоб не сразу поставил на животноводство. Сначала он занялся спекуляцией сандаловым деревом. Этот товар пользовался большим спросом, и торговля им приносила приличный доход. Но леса хищнически вырубались, редели, исчезали. Воздух Большого острова перестал источать аромат сандала.
И Джекоб занялся скотоводством. Он обратил внимание на длиннорогую породу быков, завезенную сюда капитаном Ванкувером, который преподнес животных в дар королю, и тот объявил их священными.
Под страхом смерти запрещалось убивать священных быков. Огромные стада длиннорогих бродили по острову, вытаптывая посевы. Они были выносливы и плодовиты. Защищаясь от них, туземцы огораживали поля изгородями из вулканического туфа.
Время шло, табу на быков кануло в прошлое.
Джекоб первый понял в чем его выгода. Разводя и подращивая бычков, отправляя их затем на бойни в Гонолулу, поставляя мясо для производства консервов и солонины, которые шли нарасхват, можно было получать сказочные барыши.
Джекоб завел ранчо, постепенно окультурил породу, наладил постоянные поставки.
Богатейшие пастбища давали ему возможность постоянно, хотя и понемногу, расширять дело, а в рабочей силе на острове не было недостатка.
Правда, Кейн предпочитал иметь дело с опытными ковбоями из Южной Америки. Эспаньолос (испанцы), или «паньолос», как называли их гавайцы, научили местных пастухов виртуозно обращаться с лассо… Гавайские паньолос переняли у них многое, в том числе и костюм, и повадки…
И у них, надо признать, были недурные заработки.
Длиннорогие быки с Большого острова славились теперь не только в Штатах, но и в Европе.
Дело Кейнов — это была надежная фирма!
Но в последнее время Джекоб Кейн стал заметно сдавать. А тут еще этот несчастный случай! Упав с лошади, Джекоб сломал бедро, и теперь оно давало о себе знать все чаще.
«Но вот наконец приехал Гидеон, да не один, а с молодой женой. Как рада будет моя старушка! Она так мечтала понянчить внуков на старости лет. Ну, у такого молодца, как Гидеон, за этим дело не станет… Ах, до чего же хороша жизнь, особенно, если можно в любой миг опереться на крепкое плечо любимого сына! Господи, молю тебя, даруй моим детям мир и благополучие, пусть они любят друг друга так же горячо, как и сейчас, и пусть союз их не будет бесплодным…»
Вот о чем думал Джекоб в то время, пока каждая миля пути, каждый поворот нестерпимо долгой дороги приближали их к дому.
Аминь!
— Эй, эй!.. Куда спешишь, Эмма? Ну-ка, заворачивай к нам!..
Радостная, оживленная Мириам Кейн призывно махала рукой Эмме Джордан, проезжавшей верхом вдоль живой колючей изгороди.
Мириам сидела на веранде в большом кресле, украшенном павлиньими перьями… Точь-в-точь — королева.
У ног женщины стояли корзины с цветами жасмина и зелеными лианами. Мириам плела гирлянды к великому празднику, луалу, на котором все жители острова будут чествовать ее сына.
Не прерывая работы, она ласково поглядывала на приближавшуюся Эмму. Длинная игла так и мелькала в ее ловких пальцах.
Что за прелесть эта Эмма Калейлани!
С венком из белых цветов в иссиня-черных волосах, в белом, расшитом голубым шелком муслиновом платье с лиловой кокеткой (под цвет фиалковых глаз), изящная свежая, как это чистое раннее утро, настоящая принцесса!
— Сегодня в школе разве нет уроков, мисс Джордан?
— Доброе утро, миссис Кейн. Нет, сегодня нет уроков. Я отменила их. — Сияя счастливой улыбкой, Эмма спрыгнула с лошади и привязала ее к перилам лестницы, ведущей на веранду.
Она и хотела бы скрыть свою радость, да не могла. Улыбка не сходила с ее милого личика, да и болтала девушка сегодня больше, чем нужно.
Ей так хотелось понравиться Мириам Кейн!
Волосы Эммы сегодня были особенно пышными и волнистыми и свободно лежали сзади, слабо заплетенные в косу (она ведь не идет на урок к ученикам), платье хорошо отстирано и отглажено…
Вот только перекрахмаленные складки просто гремят при каждом движении! И подол забрызган — вот здесь пятнышко и вот здесь… Стоило так стараться!
Эмма с огорчением решила, что выглядит нелепо и нисколько не походит на настоящую серьезную учительницу. Что подумает о ней мать Гидеона?
— Понятно. Ну а куда ты отправилась в такую рань? Что заставило тебя проделать этот неближний путь от Вайкалани к Хале Коа? Может быть, ты прослышала о большом луалу, о нашей завтрашней вечеринке, признайся… О, это будет самый большой праздник на всем острове. Праздник на ранчо Кейнов надолго запомнят, за это я ручаюсь. И все это в честь возвращения Гидеона!
— Представляю, сколько у вас хлопот. Я и не знала, что мистер Гидеон возвращается! — Эмма изо всех сил хотела показать, что слышит эту новость впервые.
— Ах, ты не слышала? Какая жалость! А ведь я сказала твоей тете, чтобы она пригласила тебя. Ведь я надеюсь, что ты станцуешь хулу перед нашими гостями. Что скажешь?
— Я буду счастлива, мэм! Ваш сын возвращается… Разве я могу отказать вам? Я рада, что вы решили попросить меня об этом. Благодарю вас, мэм.
— Нет, это тебе спасибо, дорогая. И все же, девочка, что заставило тебя приехать сюда в такую рань?
Эмма покраснела:
— Признаюсь, что я приехала помочь вам. Тетя и вправду передала мне ваше приглашение. Право, не знаю, почему я сразу не призналась в этом.
— Вот и прекрасно.
На лужайке уже толпились рабочие. Обмениваясь шутками, они прочесывали траву и раскладывали циновки.
Мириам направилась к ним, на ходу отдавая распоряжения.
Эмма тихо вздохнула.
Мэм так добра к ней…
Она всегда была подтянутой и строгой, Эмма чувствовала себя рядом с ней неуклюжим подростком.
Ее всегда угнетали страшные воспоминания о той ночи, когда она впервые оказалась в доме Кейнов.
Эту ночь Эмма никогда не забудет.
Измученная, жалкая, перепуганная, она еле дотащилась тогда до ранчо.
Она умоляла дядю Кимо не отсылать ее домой, твердила, что никогда, никогда не вернется туда, что лучше умрет, покончит с собой. Ее трясло от пережитого страха. В ушах все еще стоял крик матери — никогда в жизни она так не кричала…
И тогда дядюшка Кимо решил обратиться за помощью к хозяину.
— Мне нужна неделя, мистер Кейн. Я должен отвезти малышку, мою племянницу, в Гонолулу. Нельзя оставлять ее с пьяным беспутным отцом и беспомощной матерью. Малия не сумеет защитить свою дочь, она запугана этим негодяем.
Сквозь сон Эмма слышала их тревожные голоса. Они обсуждали ее будущее.
Наутро ее отвезли на пристань Кавайихе, посадили на пароход, идущий в Гонолулу…
Так она оказалась в школе для сирот при монастыре.
— Эмма, что ж ты стоишь без дела? — Веселый голос Мириам прервал ее мысли. — Тетя Леолани ждет тебя на кухне. Там, за домом, ты сможешь напоить свою лошадку. И не забудь, я буду рада видеть тебя на нашем празднике.
Она снова занялась гирляндами.
Гидеон женился… Могла ли она надеяться на такое счастье! Господь услышал ее молитвы. Скоро она станет бабушкой. Ее будут называть туту. Туту — как ей нравится это слово.
Мириам подняла голову и через раскрытую дверь заглянула в холл. В большом зеркале она увидела свое отражение.
«Не слишком ли ты молодо выглядишь, туту Мириам, а? А если чуть-чуть нахмуриться, сделать строгое лицо? Вот так… Или так…»
И Мириам рассмеялась:
«Нет, непохожа ты пока на бабушку, миссис Мириам Кейн… Посмотрим, что будет тогда, когда ты поднимешь на руки первенца своего сына, Гидеона Кейна. Скорее бы наступил этот благословенный миг!»
Старый Моки сидел на заднем дворе, поджав под себя ноги, и толок в ступке тяжелым пестиком слегка обваренные корни таро.
Заметив Эмму, ведущую в поводу лошадь, он оторвался от этого серьезного занятия и широко улыбнулся.
— Здравствуй, дочка! Давненько я не видел тебя.
— Да, дядя Моки. Я тоже рада видеть тебя в добром здравии. А как чувствует себя тетя Леолани? Надеюсь, с ней тоже все в порядке.
— Что с ней сделается… Ох, и обрадуется она своей малышке. Иди скорей, удиви ее. А я позабочусь о твоей лошади.
Тетя Леолани, весившая около трехсот фунтов и нисколько не стеснявшаяся этого, готовила лау-лау.
Она проворно завертывала в широкие листья ти фарш из вареных листьев луау, свиных потрохов и семги, чтобы потом, потомив их слегка в горячей печи, уложить вокруг жареного поросенка. Это было ее коронное блюдо.
— Эмма!.. Подожди, моя радость, дай мне вытереть руки, чтобы я могла хорошенько обнять тебя! Эй, Нани, Пу, будьте хорошими девочкам, помогите тете Лео закончить эти лау-лау…
Тетя Лео вытерла передником вспотевшее лицо и приняла Эмму в свои жаркие объятия.
— Ай, детка, как нехорошо! Что ж ты не показывалась так долго? Я не видела тебя со дня похорон твоей матери. Почему ты не привезла ко мне и дяде Кимо маленькую Махеалани? Разве мы не одна семья? — ласково журила она опустившую голову Эмму.
— Я была так занята, тетя… Надо каждый день готовиться к занятиям.
— Где же сейчас моя Махеалани? Почему ты не взяла ее с собой?
— Я оставила ее у соседки, тетя. Они с подружкой объелись дикими сливами…
— Ай, мои бедные малышки! Ну, что там поделывает этот… Джордан?
— Болтается где-то как обычно. Где — кто его знает…
— Ох, этот Джордан! Если бы твоя мать была с ним потверже. Нет, она не была мудрой матерью, иначе она не позволила бы этому проходимцу отравлять тебе детские годы. Что было, то было. И нечего вспоминать об этом. Прошлого не вернешь. Садись, дорогая, к столу, тетя угостит тебя жареной рыбкой и соком гуавы.
Тетя суетилась, ставя на стол хлебные шарики, рыбу со свиными шариками, водоросли со специями и прочую снедь.
— Где дядя Кимо? — спросила Эмма, оглядывая кухню.
— Мистер Кейн взял его с собой. Дядя Кимо встре-ча-ет молодого господина. Скоро они будут здесь. Ай-яй, я весь остров пригласила на наш праздник!
— Я знаю. Миссис Кейн просила меня станцевать хулу…
— Хулу? Этот ужасный танец? Берегись, дочка, ведь на празднике будут и шериф, и полисмен… Как бы они не застукали тебя!
— Ничего, тетя, они будут заняты твоими лау-лау и ничего не заметят.
— А ты знаешь самую главную новость? Мистер Гидеон едет сюда не один. С ним — его молодая жена… Говорят, настоящая красавица.
Тарелка выскользнула из рук Эммы, и хлебные шарики покатились по полу.
— Эмма, деточка, что с тобой? На тебе лица нет… Боже! Что случилось?
Недаром Джекоб Кейн называл свой дом сердцем своего ранчо, сердцем своей земли.
У Джулии перехватило дыхание от восторга, когда они приблизились к нему.
Дом был роскошен.
Высокие изящные окна; огромные застекленные французские двери, широкий бельведер, где были расставлены покойные кресла из ротанга, украшенные павлиньими перьями, просторные лестницы и веранды, с которых, должно быть, так приятно смотреть вдаль, на покрытые свежей зеленью холмы и долины, на снежные пики Мауны Кеа.
Дом окружали кокосовые пальмы, гордо возносящие к синеве небес изумрудные кроны, восковые глицинии, сплошь покрытые кремово-белыми огромными цветами, гибискус соперничал с ними яркостью малиновых и розовых соцветии.
Трава повсюду была аккуратно подстрижена, живой изгородью окружали дом и хозяйственные постройки апельсиновые и кофейные деревца.
Повсюду, распустив великолепные хвосты, расхаживали крикливые, надменные павлины.
Джулия никогда прежде не видела такой красоты.
Крик радостного удивления вырвался у нее, и, пришпорив кобылу, она понеслась вперед.
Гидеон, довольный переменой ее настроения, последовал за ней, чтобы дать необходимые пояснения.
— Ну вот, мы почти все осмотрели.
— А это что за постройка?
— Здесь барак для неженатых паньолос — они привыкли жить вместе. А те, кто обзавелся семьей, построили себе собственные дома неподалеку отсюда.
Джулия с неприязнью взглянула на барак.
«Уж кто-кто, а я-то знаю, какая грязь и вонь в таких общих домишках, — подумала она. — Сама еле вырвалась из такой дыры…»
— Нам пора идти в дом, дорогая. Думаю, мама уже глаза проглядела, так и прилипла к окошку — не терпится ей посмотреть на свою невестку…
— Да разве она знает обо мне?
— Знает. Беспроволочный телеграф джунглей и магия здешних жрецов — от них ничего не скроется. В доме уже наверняка кипит работа — надо заготовить лау-лау на целый остров. И все это ради нашего приезда!
— В самом деле? О, смотрите, какое чудо!
Джулия привстала на стременах и, прежде чем Гидеон успел остановить ее, сорвала ветку охиа лехуа, осыпанную ярко-красными цветами, похожими на помпончики.
— Какая прелесть! — Джулия недоумевающе поглядела на помрачневшего Гидеона.
Кимо Пакеле, управляющий ранчо, тоже сделал кислую мину, а среди паньолос послышался ропот: «Айве! Пиликия!»
— Что я сделала не так, джентльмены?
— Пустяки, дорогая. Просто ты сорвала ветку священного дерева богини Пеле, а туземцы верят в то, что теперь богиня рассердится и разбудит красный огонь.
— Да, — подтвердил Кимо, — и еще они будут думать, что теперь чья-то кровь прольется…
— Кровь прольется? Из-за каких-то цветочков? Это бред, господа!
Она направила лошадь к дому-дворцу.
Кроваво-красная гроздь, растоптанная лошадиным копытом, лежала в дорожной пыли.
Дядя Кимо осторожно объехал ее, глядя вниз с суеверным ужасом.
Едва копыта Макани ступили на пляжный песок, Эмма соскользнула с седла и опрометью бросилась к воде.
Волны набегали и отступали, хлеща по ногам, складки накрахмаленного платья жалко обвисли, слезы лились по щекам.
Это было привычное место их с Гидеоном свиданий — уютный залив у скал-Близнецов. Эмма часто приезжала сюда. Только здесь она чувствовала себя в безопасности — словно тень Гидеона охраняла ее.
И вот она осталась одна, совершенно одна, лишенная даже надежды на будущее.
«Почему, — спрашивала себя Эмма, — почему он оставил меня?» Ведь он клялся на священном амулете, унес с собой ее душу, она отдала ему ее вот здесь, под виноградными лозами… Он покинул остров, уехал туда, где его никто не знает, — и стал другим! Все правильно, все так и должно было быть. Он стал другим — и полюбил другую…
А она еще не верила этому подлому Джеку Джордану! Он говорил ей, что Гидеон никогда не вернется, а если вернется, то сделает ее не законной женой, а любовницей. Прав был он, подлецы лучше порядочных людей разбираются в жестоких правилах игры, называемой жизнью.
«Гидеон привез в дом молодую жену…» Эти слова резали, как острый нож.
Нет, такую боль невозможно перебороть.
«Я обязательно вернусь, всегда буду возвращаться к тебе, где бы ни был…»
Как сияли его темно-голубые глаза, как нежно и мягко смотрел на нее, произнося эту клятву… И она поверила ему. По-ве-ри-ла…
Ах, на лице его лежал неверный свет луны, а она не замечала этого, ослепленная любовью.
Злые духи обманули ее. Но какой это был сладкий обман! Ежечасно она вспоминала о Гидеоне, она приезжала сюда, чтобы восстановить в памяти каждое его прикосновение. Иногда ей казалось, что он — рядом с ней… Мысленно она отдавалась ему каждый день, каждую минуту. А он в это время и не помнил о ней, развлекался с другими, а потом взял да и вовсе выбросил ее из своего очерствевшего сердца.
Нет, она не права, душа ее отказывалась мириться с этим. Разве Гидеон когда-нибудь лгал ей? Разве он обидел ее тогда хоть равнодушным словом, хоть грубым жестом? Все, наверное, было совсем по-другому: может быть, он связан долгом, словом, каким-то тяжким обязательством по отношению к этой женщине? Мужчины так слабы духом, их так легко обмануть… Что, если тоска по ней толкнула его в объятия его будущей жены?
Почему она не уехала с ним в Бостон? Господи, да не могла же она оставить больную мать! Она бы никогда не простила себе этого.
Зачем не послушалась тетю Лео и дядю Кимо — ведь они уговаривали вернуться на Оаху после летних каникул, а у нее на все был один ответ: «Мама умирает! Поймите, доктор Форестер уже сказал мне, что она умирает. Мама слишком горда, чтобы просить о помощи, она стыдится себя, стыдится, что связала свою жизнь с Джеком… Нет и нет, я должна остаться с матерью до конца, чтобы ей легче было переносить страдания».
Все думали, что Малия Джордан не переживет того лета, но она упрямо цеплялась за жизнь. Ей помогал страх. Она боялась за Эмму. Лишь под конец Малия прозрела, поняв, что на краю пропасти не только она сама, но и ее дочь. Она ненавидела своего мужа все яростней. Пьяный Джек был способен на любую гнусность и подлость.
— Я люблю тебя, Эмм, — начинал он пьяно гнусавить каждый полдень. — Сядь к своему папочке на колени, Эмм. Он так скучал, пока ты была в этом проклятом монастыре. Разве ты не хочешь, чтобы он немного побаюкал тебя?
— Позже, папа, я еще нужна маме.
— Оставь, ей больше ничего не нужно. Посмотри на нее, это всего лишь мешок костей, она уже ничем не может порадовать своего мужа! Будет только лучше, если она наконец умрет. Полумертвая, она цепляется за жизнь своими проклятыми когтями! Какова! — Он довольно прищелкивал языком, находясь в полном восторге от собственных шуток. — Я не люблю ее, Эмм, мне нужна ты, — продолжал он более низким и хриплым голосом, похлопывая ладонью по своей циновке. — Давай, иди сюда, гусенок!
Эмма знала, что возражать ему бесполезно, помочь могла лишь дополнительная порция спиртного, после которой он просто засыпал. У нее всегда наготове была припрятанная для него бутылка рома или грога.
— Некогда, папа. Выпей лучше еще.
Когда он сваливался наконец без сознания на своей циновке, она ускользала незаметно из дому. В один из таких дней Эмма и повстречала Гидеона. Сначала она увидела привязанную лошадь и удивилась, не видя нигде хозяина. Потом рассмотрела и его, спрятавшегося в винограднике. Тогда Эмма решила растянуть игру и ничем не выдала себя. Из воды она спокойно смотрела в его сторону, словно в пустое пространство, хотя сердце в ней замирало от предчувствия чего-то нового.
На следующий день Эмма вновь увидела прекрасного незнакомца. Ровно в полдень он ждал на берегу. Девушка была заинтригована его загадочным поведением. Кто же это может быть — жгучий брюнет, высокий, красивый…
Наконец она узнала от своего дяди, что это некто Гидеон Кейн, единственный сын первого скотопромышленника на острове.
Но почему он такой застенчивый! Или ему нравится наблюдать за ней? Что ж, пожалуй, ей это даже нравится. Странно, ведь они родом с одного острова, почему же она никогда не встречала его прежде. Нет, кажется, она вспомнила. Эта встреча как раз и случилась в последнее лето перед ее отъездом.
Одним солнечным воскресным утром тетя Лео и дядя Кимо взяли ее с собой в маленькую деревянную белую церковь в деревне Вайми. Там она и увидела мальчика лет десяти-одиннадцати в смешном матросском костюмчике, вид у него при этом был таким, словно он носил на себе власяницу. Устремив пылкий взор на священника, он жадно впитывал слова проповеди. Ах, его непослушные волосы упрямо поднимались вверх черными цыганскими кольцами, а голубые глаза сверкали подобно далеким таинственным звездам.
Рядом на скамье сидели мужчина сурового, мужественного вида — Джекоб Кейн и прекрасная, изящная, как статуэтка, леди в шелковом платье цвета лаванды с высоким гофрированным воротником и даже небольшим шлейфом. Ее маленькие руки, затянутые в шелковые перчатки, лежали покойно на коленях. На уложенных в высокую прическу черных волосах покоился венок из лаванды с легкими вкраплениями красных и серых перышек. Он был похож на экзотическую корону.
— Это королева, тетя? — с замиранием сердца прошептала Эмма тогда.
Каково же было ее разочарование, когда тетя Лео шикнула на нее, а в добрых карих глазах вспыхнули насмешливые искры:
— Да нет же, глупышка. Эта прекрасная леди — миссис Мириам Кейн, она пришла на службу с мужем и сыном, вон с тем курчавым мальчиком — Гидеоном. А теперь успокойся и ни на что больше не отвлекайся, дитя, ты должна слушать проповедь отца Лайона.
Та детская встреча с Гидеоном была единственной. В следующем месяце дядя Кимо отвез ее в Гонолулу, и она забыла об этом немного странном, впечатлительном мальчике.
Восемь следующих лет своей жизни она провела в монастыре Святого Креста. До сих пор она с ужасом вспоминала час разлуки с дядей Кимо. Не слушая никаких объяснений, намертво вцепилась в него, крича и умоляя, чтобы ее не оставляли здесь, что не хочет, чтобы ее любили чужие; обещала быть очень хорошей, просто замечательной, если только он увезет ее обратно домой. Кончилось тем, что одна из монахинь сурового, непреклонного вида взяла шестилетнюю Эмму в охапку и вынесла из комнаты.
Девочка была потрясена. В голове у нее не укладывалось, как дядя и тетя, которых она так горячо любила и которые, казалось, любили племянницу, могли оставить ее совсем одну в таком холодном мрачном месте, среди странных женщин в одинаковых скучных одеяниях. Отвергая все разумные доводы, объясняющие их поступок, Эмма полностью предалась тогда своему отчаянию.
Особенно тяжело стало, когда из неуклюжего подростка она начала превращаться в изящную, стройную девушку. Монахини с отвращением поглядывали на ее округлившиеся формы и назойливо твердили о необходимости тщательно блюсти чистоту и добродетель. Особенно они любили напоминать, что в ней течет гавайская кровь, с этой примесью она более подвержена соблазну и греху, чем другие воспитанницы. Монахини настырно вбивали в ее голову всякие непристойности, о которых она, жалкая полукровка, никогда бы и не догадалась без их помощи. Они заставляли ее проводить бесконечно долгие часы на коленях в молитвах. Молиться надо было с раннего утра и до поздней ночи каждую свободную минуту между уроками, после тяжелого труда в монастырской прачечной, после чистки горшков на кухне или отдраивания полов в дортуарах. После короткого ночного отдыха все начиналось снова. Как ни кощунственно это звучит, но, получив письмо от дяди Кимо с известием о болезни матери, Эмма ощутила лишь острую пронзительную радость. Она может вернуться домой…
Эмма до сих пор помнила тот великолепный момент, когда, стоя на палубе шхуны, увидела свой родной остров, выраставший из бирюзовых океанских вод. Это было так прекрасно — зеленые холмы, бирюзовые волны… Тогда она поклялась никогда больше никуда не уезжать. Несмотря на болезнь матери, она была уверена, что жизнь ее станет гораздо лучше.
Но как она ошибалась! Жизнь не сулила ей ничего хорошего, Как обманчива была их встреча с Гидеоном! Не успела кончиться та незабываемая ночь, то волшебное полнолуние, как она осталась одна.
Вся ее жизнь с тех пор была наполнена лишь страхом и ожиданиями, мраком и слезами.
Как попадает беспечный мотылек в тугую паутину, сплетенную жадным пауком, так попалась и Эмма в тиски Джека Джордана, вернувшись со свидания. Лицо ее еще горело от поцелуев Гидеона.
— И с каких это пор ты с ним встречаешься? — крикнул откуда-то внезапно возникший Джордан. — Отвечай, девчонка, он уже имел тебя? Ах, этот сын шлюхи, я убью его! — Схватив за руку, он потащил ее с лошади, хрипло рыча: — Отвечай же, Эмма, остаешься ли ты все еще невинной девушкой?
— Мы только держались за руки, клянусь, папа! — лгала тогда она, безнадежно пытаясь защитить своего возлюбленного от ярости Джека.
— Ты проклятая маленькая лгунья! — рычал он.
— Нет! — испуганно она отрицала все, стараясь как-то уйти от этого взрыва. — Мы лишь бродили по берегу, клянусь тебе! Я не пришла раньше потому, что мы проговорили целую ночь. Он уезжает с островов. Да, он держал меня за руку и только один раз поцеловал, но обещал жениться на мне, когда вернется!
— И ты, конечно, поверила? — Кривая пьяная ухмылка исказила его вытянутое, хитрое лицо, обнажая желтые от никотина зубы. — Что ж, Эмм, очень скоро ты поймешь, что этот подонок всего лишь использовал тебя. Ему нужно было получить от тебя лишь одно… да, ты меня понимаешь. И я чувствую, что он уже получил это! Тебе надо забыть Кейна. Все его обещания, как и его любовь, всего лишь ненужное беспокойство в твоей жизни.
— Я не могу забыть его. Мы любим друг друга. Я обещала ждать его и выполню свое обещание, даже если для этого потребуется моя жизнь! — Стегнув лошадь, Эмма помчалась прочь от Джека, прочь от своего злополучного дома.
Нет, она не забудет волшебные мгновения свиданий с любимым. Сколько писем передала она этому китайцу А Во. Ах, она даже не смогла проститься с Гидеоном. Джек постоянно следил за ней. Не ехать же на свидание вместе с ним? Кто знает, чем бы закончилась эта встреча… Джек Джордан — человек без чести. Ей даже неизвестно, за какие грехи отбывал он свое наказание в Ботани-Бей. Потом, когда Гидеон уехал и надзор за ней ослабел, она несчетное множество раз приезжала в Кавайихе, особенно в дни погрузки и отправки скота Кейнов, и жадно ловила малейшую новость. Джекоб Кейн, получая с очередным пароходом письмо, любил поделиться с Кимо своей радостью.
Узнав от Кимо об окончании Гидеоном Гарварда, Эмма была горда не меньше самого Джекоба, а когда старший Кейн рассказал о плавании сына на китобойной шхуне, она словно сама побывала там с Гидеоном. Но каким мраком наполнилось сердце девушки в тот день, когда вместо вести о счастливом возвращении пришла совсем другая — о войне, когда она услышала, что ее возлюбленный взят в Федеральную кавалерию! Сколько бессонных ночей последовало за этой вестью. Ее преследовал постоянный страх за жизнь Гидеона. Эмма поклялась, что если он будет убит, она останется верна ему до конца своих дней…
Слезы катились по щекам. Ей хотелось кричать, но нет… Едкое мстительное чувство вдруг пронзило ее. Он не смеет просто так бросить ее! Пусть… пусть он скажет ей в глаза, что женился, что забыл ее и свои клятвы!
Она выдержит это горькое объяснение, должна будет выдержать. Пусть посмеет сказать, что больше не любит ее! Ей даже интересно посмотреть, как это у него получится.
Но что, если он и вправду разлюбил ее?
Эмма торопливо отряхивала от песка свою намокшую юбку. Как бы там ни было, у нее будет время во всем убедиться самой. Мириам Кейн пригласила ее танцевать перед сыном и невесткой, и она непременно пойдет туда, к ним… Она будет танцевать перед ними эту неприличную, запрещенную на острове хулу и постарается танцевать выразительно!
Интересно, как он воспримет ее вызов?!
— Твоя жена очень красива, Гидеон, — заметила Мириам Кейн.
— Очень, очень красива, — подтвердил Джекоб, — только слишком нежна для нашего климата. Боюсь, она не скоро к нему привыкнет.
— Ничего, отец, Джулия куда крепче, чем может показаться. Ты посмотри, как она ездит верхом, с какой легкостью пересела в седло сразу же после пятидневной качки на море! Вот погоди, она почистит перышки, освоится, займется хозяйством — и как еще расцветет! Всем на удивление.
— Надеюсь, что ты прав, но… — Мириам подбирала слова, боясь огорчить Гидеона. — Я думала, ты найдешь для себя кого-нибудь… из нашего круга, из тех, кого мы знаем… Дочь кого-нибудь из наших соседей, например. Или выберешь себе одну из подружек Элизабет, они все такие милые, веселые… Но американка, вдова… Гидеон, у нее нет детей от первого брака?
— Не беспокойся, мама, у нее нет детей от Дэвида Леннокса. Он постоянно хворал, особенно после женитьбы, да и по годам не подходил для такого брака… Но ты не думай! Если у Дэвида Леннокса не было детей, то это не значит, что их не должно быть у нас с Джулией. Кстати, мама, я надеюсь, что ты не будешь все время расспрашивать Джулию о ее прошлом. Поверь мне, оно безупречно. И потом, она ведь может подумать, что ты недолюбливаешь ее… Оставим этот разговор, мама.
— Во-первых, я не ее расспрашиваю, а тебя. Во-вторых, мы говорим по-гавайски… И ее нет здесь, в комнате. Не станет же она подслушивать…
— Мама! — Лицо его вспыхнуло.
— Все, все, все, дорогой, сюда идут гости, пойдем встречать их. Ах, какие лау-лау к твоей свадьбе приготовила наша Леолани! Она превзошла себя…
Гидеон ждал этого разговора.
Молчаливая война между свекровью и невесткой была объявлена с первой же минуты знакомства.
Мириам смерила Джулию таким оценивающим взглядом, а Джулия ответила ей таким небрежным поклоном, что женщины сразу поняли, чего им ждать друг от друга.
Однако Джулия решила не сдаваться и поставить свекровь на место.
И начала она с того, что принялась очаровывать Джекоба Кейна.
Она так непринужденно смеялась, наболтала столько занимательных милых пустяков, была так простодушна и очаровательна, что Джекоб просто влюбился в нее. Теперь он стал ее надежным тылом.
Это было вчера. А сегодня дом жил ожиданием праздника.
С самого раннего утра начали прибывать гости — на лошадях, мулах, пешком, в экипажах…
Собирались люди самые разные. И почти все они прихватили с собой гостинцы: кто — свежевыловленную рыбу, кто — кокосы и плоды манго, кто — пудинг из таро, любимое лакомство островитян… Перечислять можно было бы без конца. Несли все самое лучшее из того, чем Бог благословил эти прекрасные места.
И вот наступил торжественный час.
Воздух был сух и свеж, синий бархат тропического неба освещался полной луной, вот-вот должны были показаться и засиять первые звезды.
Пальмы величаво покачивали великолепными кронами, похожими на огромные опахала из страусовых перьев. Дул легкий, ласковый бриз, напоенный ароматами трав и запахом океана. Но сильнее всего был запах кокосового масла, которым гавайские красавицы умащивали свою золотисто-смуглую кожу.
Факелы, расставленные через равные интервалы, освещали лужайку.
Капли росы на дивных цветах сверкали, точно рубины.
Повсюду на циновках были разбросаны охапки цветов, даже между блюдами с угощением.
Поросята, зажаренные целиком в банановых листьях, украшенные зеленью и овощами, калебасы с ананасовой водкой домашнего изготовления, горы фруктов, печеной рыбы — вся эта снедь в изобилии была разложена на циновках, перед которыми, поджав под себя ноги, сидели гости.
С особой осторожностью приступали они к поросятам, приготовленным по местному рецепту: кусочками раскаленной окаменевшей лавы были набиты их желудки, что делало мясо особенно сочным, а корочку — золотистой и аппетитно хрустящей. Поросята имели удивительный вкус благодаря соусу из мелко нарубленной семги, томатов и лука. Подавались они с лау-лау.
Были здесь и цыплята, сваренные в кокосовом молоке, рисовая лапша, моллюски с гарниром из листьев лу-ау, напоминавших шпинат.
Сырая, тончайшими ломтиками нарезанная, слегка присоленная рыба, ламинарии, бататы, жареные корни таро, двухдневный пенистый сидр, ром, ликеры, апельсины, орехи… Чего только не было тут!
Музыканты настраивали гитары и укулеле.
Гидеон вглядывался в знакомые лица гостей, нарядных и пока еще немножко чопорных, и счастливо улыбался.
А сколько здесь было хорошеньких девушек!
А как вырядились паньолос, важно прохаживавшиеся по лужайке, позвякивая шпорами и пощелкивая высокими каблуками при встрече с особенно достойными гостями!
Здесь были и доктор Форестер с женой, опиравшейся на трость, и священник, и чета Корнуэллов, и китаец А Во, владелец магазинчика в Кавайихе… Много еще было здесь всякого народа!
Уважаемый мистер Аарон Корнуэлл поздравил новобрачных и поблагодарил родителей за прекрасный праздник.
Гидеон поблагодарил гостей за то, что они почтили своим присутствием его скромное торжество.
Родители Гидеона выразили свое несказанное удовольствие всем происходящим и усиленно потчевали всех вместе и каждого в отдельности.
Тосты следовали один за другим.
Смех за столом звучал все непринужденней, застолье было в разгаре.
И вот зазвучала музыка.
Музыканты играли что-то печальное и мелодичное, слаженно выпевая мелодию. Это была старинная ковбойская песня, в которой рассказывалось о долгих вечерах у костра, о высоком ночном небе, о снежных горных вершинах и, конечно же, о любви, — о женщинах, о высоких бедрах и нежной груди возлюбленной, о том, как хорошо было бы обнять ее, такую нежную…
Куплеты становились все более откровенными.
«Бедный ковбой, — пели музыканты, — он так продрог и устал, помоги ему согреться, любимая, дай ему размять свои косточки, пусти его под свое теплое пончо…»
Дальше следовали такие признания, что пальмы вздрогнули от дружного хохота.
Джулия, не понимавшая ни слова, раздраженно оглядывала стол.
Похоже, ей придется остаться голодной.
Моллюски и сырая рыба казались ей отвратительными, она едва не сломала зуб о какой-то камень, попавшийся ей в поросятине…
— Когда же начнутся танцы? — спросила она Гидеона. — Я слышала, у вас принято исполнять какую-то хула-хулу. Говорят, это забавный танец. Я так мечтаю увидеть его…
Гидеон удивленно посмотрел на нее:
— Вряд ли ты увидишь здесь настоящую хула-хулу. Вот когда мы будем в Гонолулу, я отведу тебя в одно местечко, там ты сможешь понять, что это такое. И потом, танец этот не совсем приличен, дорогая… О-о! Посмотри, кажется, действительно сейчас начнется хула-хула!
Леолани Пакеле, двигавшаяся, несмотря на необъятные размеры, с легкостью и своеобразной грацией, вытащила большой барабан, сделанный из выдолбленной тыквы, обтянутой кожей, и опустилась перед ним на колени.
Гости одобрительно перешептывались, глядя на тетю Лео. На острове такие дамы, как миссис Пакеле, считались крайне привлекательными. Да так оно и было на самом деле!
Вдруг в круг света вышла стройная девушка в лиловом саронге.
Голова ее была опущена, лица не было видно.
Иссиня-черные волосы убраны в причудливую прическу из мелких косичек, свернутых тугими колечками, — в них заплетены пурпурные фиалки и ярко-зеленые листья махрового папоротника.
Гирлянда из тех же цветов обвивала шею и плечи танцовщицы. Настоящая тропическая принцесса.
Леолани Пакеле резко ударила по барабану ребром левой ладони. Одновременно сильные пальцы ее левой руки выбили на туго натянутой коже глухую длинную дробь.
Девушка медленно подняла голову и посмотрела… прямо в глаза Гидеону.
— Святой Моисей!..
Гидеон, не сознавая того, что делает, поднялся с места. Перед ним была Эмма!
Эмма! Увидеть ее в такой момент!.. На празднике в честь его свадьбы…
Сколько раз он представлял себе эту встречу, как он хотел заглянуть в эти грустные фиалковые глаза, чтобы узнать, почему она отказалась от него, почему предпочла другого… О многом он хотел бы спросить ее! Семь лет разлуки! Он оставил ее худенькой, трепетной четырнадцатилетней девочкой, а теперь перед ним была невероятная красавица.
Она смело и прямо смотрела на него, а он стоял перед ней, словно нашкодивший мальчик, и не знал, в чем его вина…
Руки Леолани выбивали четкий и сложный ритм.
Эмма резким, сильным движением выбросила правую руку вперед, и Гидеон отшатнулся, будто она хотела вырвать из его груди сердце, бившееся часто и больно, как тогда, на берегу, где она танцевала хула-хулу для него одного!
Гидеон узнавал каждое движение, каждый шаг, каждый звук, каждое слово.
Волна желания, как тогда, захлестнула его.
Время растворилось. Ему казалось, что Эмма, его Эмма, рассказывает об их любви, о злом роке, разлучившем их. Она… да, конечно же, она любила его так же страстно, как тогда, семь лет назад, любила так же, как и он. «Великий Боже, дай сил, помоги мне. Я люблю эту женщину с фиалковыми глазами…»
Эмма подняла руки вверх — зрителям показалось, что она собирает звезды с ночного неба… Вот она как будто набрала их полную горсть и швырнула колючие звезды в лицо Гидеона… Он зажмурился и прикрыл лицо руками.
Теперь Эмма летела по кругу, изгибаясь и выпрямляясь, ее маленькие кулачки часто колотили по бедрам в нетерпении страсти…
Гидеон ловил взгляд Эммы… Неужели она, гордясь своей изменой, смеялась над ним? Тогда откуда эта печаль, эта горечь в уголках рта? Откуда эта тоненькая, страдальческая морщинка между бровей, изумленно и гневно приподнятых?
Барабан вдруг умолк.
Танцовщица исчезла, точно дух разгневанной женщины при первых лучах рассвета.
Вдруг вокруг воцарилась тишина. Напряженная тишина…
Гидеон с трудом приходил в себя.
Он увидел лицо Джулии, искаженное страхом, глаза матери, полные стыда и отчаяния, изумленных гостей… Все ошеломленно смотрели на него.
Положение спасли музыканты. Оркестр вдруг грянул что-то такое отчаянно-бесшабашное, такое оглушительно-звонкое, так загикал и засвистал, что все рассмеялись.
Гидеон тряхнул головой:
— Ну, дорогая, как тебе понравилась хула-хула?
— Полагаю, мое мнение тебе совершенно неинтересно. Я устала. Извини, но я должна уйти. Я уже получила удовольствие… сполна.
— Но развлечения еще только начинаются…
— Я развлеклась — глядя на тебя.
— Да, я наслаждался, я люблю хула-хулу, и мне понравилось, как ее танцует Калейлани. Она делает это великолепно, не правда ли, мама? — Гидеон обратился к только что подошедшей Мириам.
Ему хотелось подразнить Джулию. Говоря с ней, он был абсолютно холоден и спокоен.
— Я рада, что тебе понравилось, сын мой. Ведь это я пригласила Эмму. Знаете, миссис Джулия, хула-хула у нас запрещена, она считается немного неприличной, но я этого не нахожу. Я умела ее танцевать в молодые годы…
— Я должна отдохнуть, мэм. Извините. Сладких вам снов, папа Кейн. Доброй ночи, Гидеон. Доброй ночи, мадам.
И Джулия стала пробираться между танцующими к дому.
— Боже мой, Гидеон, в чем же я виновата? Твоей жене танец показался чересчур неприличным и откровенным. Прости меня, сын. Я никак не хотела обидеть бедную девочку. Может быть, мне стоит пойти и извиниться…
— Не в чем, мама! Ты просто случайно попала в сектор обстрела и приняла пулю, предназначенную мне. Я скоро приду, родная!
Уже взойдя на веранду, Гидеон понял, что не в силах выдержать скандала с женой. В том, что скандал неизбежен, он был уверен. А потом Джулия, конечно, захочет затащить его в постель.
Он представил себе ее злое лицо, запах крема и приторно-сладких духов — и отправился в сад.
Ему хотелось подышать ночным воздухом, прийти в себя, разобраться в странной цепи случайностей и неудач, постоянно преследовавших его.
Случайностей?
Он усмехнулся.
Может быть, это богиня Пеле преследует и жалит его все эти семь лет? Было прохладно.
Луна поднялась высоко и напомнила Гидеону большую жемчужину, сиявшую на черном бархате…
Ох, какая тяжесть была сейчас на сердце у Гидеона!
Острый запах лекарственных трав, росших на этом участке, составлял резкий букет и будоражил душу.
Было очень тихо, чувствовалось только целебное дыхание ночи, и упоительный стрекот сверчков ласкал слух. Светлячки сверкали в траве, как маленькие искорки. Закрыв глаза, Гидеон наслаждался ласковым ночным ветерком. Как бы он хотел вычеркнуть измену Эммы из своего истерзанного сердца, прогнать боль из души. Сколько надежд разрушила эта девушка… Теперь он на родной земле, но прикован навеки к женщине совсем чужой, к которой не чувствует ничего, даже вожделения. Только одно чувство владеет им, когда он смотрит на нее, — совершена непоправимая ошибка.
Он тяжело вздохнул. Кого теперь винить? Себя, за то, что напился до бесчувствия, или Джулию, за ее слабость и легкомыслие? Не все ли равно?! Даже если допустить, что она вовсе не слабая и не легкомысленная, но хитрая и расчетливая женщина, воспользовавшаяся ситуацией, чтобы затащить его к себе в постель, то что из того? Ведь напился он сам, и сам вдруг загорелся жениться на ней, несмотря на уговоры дяди Шелдона и Тома. Куда он так спешил? Почему так стремился упасть в эту пропасть? Отчего вдруг заиграло в нем столь трепетное чувство ответственности и долга? Зачем он запутался в эту абстрактную паутину? Он безнадежно запутался. «Гидеон, ты отпетый дурак! Почему ты понял это только теперь, когда все уже кончено?»
Эмма…
Ее случайный или, может быть, не случайный взгляд слишком много сказал ему. Они оба несчастливы в браке. Он — с Джулией, а она — со своим Чарльзом Уоллесом. Господи! Ведь он так любит ее…
Он хотел было уже вернуться к гостям, но вдруг чья-то тень мелькнула в лунном свете.
Он бросился за ней:
— Эй, кто там?
Грабитель на острове? Гидеон и не слыхивал о таких вещах, но надо бы взглянуть на того, кто взбежал сейчас на бельведер…
— Кто там?
Звуки праздника едва доносились сюда. Стрекот сверчков заглушал их.
Гидеон внимательно всматривался в темноту. Никого там не было.
Верно, ночная птица вспорхнула в лунном свете, а он принял ее за тень человека… Гидеон сел на скамейку.
Если бы он мог поговорить с Эммой по-прежнему, объяснить ей все… За что она гневается на него? Она вышла замуж — он женился…
Она — миссис Уоллес, Джулия — миссис Кейн. Они квиты.
Но как она была хороша сегодня! Он оставил ее четырнадцатилетней девочкой, а теперь это была женщина, полная сил, готовая дарить наслаждение…
Ладно-ладно! Помечтать-то ведь можно? В этом ведь нет греха?
Гидеон запрокинул голову и, глядя в небо, представил себе Эмму — ее нежное личико, бедра, грудь…
Что-то прошуршало у него за спиной. Он вскочил.
— А ну-ка, выйди на свет! Что ты здесь делаешь, негодяй?
Наугад, по слуху, он попытался схватить кого-то, кто пытался проскользнуть мимо него…
Пальцы Гидеона крепко сжали чье-то тонкое запястье…
— Эмма?
— Отпусти! Мне больно, Гидеон!..
И тут на него нашло какое-то дикое, небывалое бешенство…
Едва Гидеон узнал Эмму, в нем проснулась ярость и желание отомстить за пережитое унижение.
Он сильнее сжал ее запястье.
— А куда это мы спешим, миссис Уоллес? Или вы торопитесь к своему Чарли?
Она не разобрала его слов.
Она только смотрела и не узнавала его.
Он был страшен.
Широкоплечий гигант, испугавший ее, был только похож на Гидеона. Наглая ухмылка кривила его губы, злоба светилась в его глазах.
Неужели годы так изменили его? Теперь перед ней был мстительный и опасный мужчина. Нет, это не ее возлюбленный!..
— Отпустите мою руку, сэр… — Она хотела говорить твердо, но голос ее звучал жалобно, и сердце от ужаса ухало и падало куда-то вниз. — Отпустите… или я закричу!
Он опомнился. Боже, как стыдно!
Как он посмел причинить ей боль, напугать, оскорбить ее? Что бы ни было, но это — Эмма, его маленькая Эмма, и — черт бы побрал все свадьбы и измены на свете!
В горле пересохло. Он ощутил тяжкий жар во всем теле…
Встретившись с его взглядом, Эмма отвернулась.
Неужели он решится сейчас… Нет, только не это. Она не позволит ему употребить силу. Боже, помоги ему совладать с собой!
Гидеон мысленно просил Бога о том же. Он знал: стоит ему сейчас дать себе волю — и она покорится и снова будет принадлежать ему, но потом они оба не простят себе этого. Назад уже нет пути!
И все же он обнял ее с такой силой, что Эмма потеряла опору под ногами и повисла в его руках.
— Нет, Гидеон, нет! Ты не должен… Не делай этого, не осложняй все еще больше…
Она словно читала его мысли.
— Но почему? Разве что-нибудь изменилось? Ведь я же люблю тебя — и ты меня любишь, я знаю…
— Ничего не изменилось? — Голос Эммы окреп, она отстранилась от него. — Совсем ничего? Ты женился. И наша любовь больше никакого значения не имеет! Может быть, — продолжала она робко и безнадежно, — сам Господь благословил ваш брак, а нас с тобой он не предназначил друг для друга?
— Бог? — Гидеон сильно встряхнул ее за плечи. — Бог так задумал, чтобы я связал свою жизнь с одной женщиной, думая о другой? Бог захотел, чтобы мы мучились и сходили с ума друг без друга? Не думаю! Не так уж он глуп, этот Бог!
— Умоляю тебя, Гидеон, не богохульствуй! Не говори так!
Но он бушевал:
— Я люблю тебя, я люблю тебя и ни с кем больше не буду считаться! Бог не захотел принять самого лучшего на свете — нашей любви? Да я никогда не поверю в это!
— Гидеон, мы не имеем права…
— А я не хочу спрашивать о правах! Я хочу тебя! — В его голосе звучали рыдания.
Эмма вдруг прижалась к нему так же доверчиво, как и прежде. Гидеон обхватил ее с отчаянием безнадежной страсти.
— Ох, Эмма… — Он приник к ее губам, и она прижалась к его крепкому телу, вдыхая запах его кожи, мужского одеколона, рома, мускуса… Она поднялась на цыпочки и обвила его шею горячими руками. Его язык скользил между ее губ, он пил ее дыхание, невыносимо сладостное, он задыхался от счастья и муки.
Эмма хотела дотронуться до его обнаженной груди… Ее пальцы нетерпеливо расстегивали пуговицы его рубашки. Она узнавала и не могла узнать его. Она была близка к обмороку.
Боже, что с ней происходит!
Гидеон целовал ее в ямочку между ключицами, он зарывался лицом в ее пышные волосы, шелковистой волной спадавшие ей на спину. («Какое счастье, что я успела расплести эти дурацкие косички!» — радовалась Эмма.) Ее тело искало его тела, не желая больше признавать никаких преград…
— Боже мой, где моя гордость? Ведь это же грех! Безумие! — Эмма резко отстранилась. — Гидеон, мы должны расстаться сейчас же, немедленно!
— Да я скорее позволю зарыть себя на шесть футов в землю! Я же люблю тебя!
— О, дорогой мой! И я люблю и хочу тебя — ты теперь это знаешь. Люблю всем сердцем и всей душой. Но я не могу лгать, не хочу никаких тайных встреч, не хочу сплетен, грязи, позора, не хочу превращать нашу жизнь в цепь бесконечной лжи. — «Боже мой, что я делаю, ведь он — муж Джулии. Чужой муж…»
До него наконец дошли ее слова. Он отступил на шаг, сжав кулаки.
— Ты права.
Он не смотрел на Эмму. Он не хотел, чтобы она видела его слезы.
— Эмма…
— Да, Гидеон?
— Уходи.
Какое-то мгновение — и девушка растворилась в ночной тишине.
Ее уже не было рядом с ним, а Гидеон все повторял, вцепившись пальцами в спинку садовой скамьи:
— Уходи и не оборачивайся, Эмма, иначе я больше никогда не отпущу тебя, уходи скорей, иначе не ручаюсь за себя, Эмма…
Большая ночная мышь низко пролетела мимо него, коснувшись щеки мягким, бесшумным крылом.
Очнувшись, Гидеон нечаянно глянул себе под ноги.
Белые костяные шпильки, выпавшие из волос любимой, поблескивали в траве. Он машинально собрал их и сунул в карман жилета.
Сердце было в тисках боли и отчаяния. «Эмма! О Эмма!» Он готов был пронзить свое сердце шпилькой, лишь бы унять эту щемящую, невыносимую боль.
— Это ты, Моо?
Дядюшка Кимо незаметно подошел и положил руку ему на плечо.
— Что ж ты так рано покинул праздничный стол, дядюшка Кимо?
Кимо пожал плечами:
— Что мне тебе сказать, Моо? Может быть, ты сам мне расскажешь что-нибудь?
— Нет, дядя Кимо. Мне нечего тебе рассказывать. Женщина ушла, мужчина остался. Вот и все. Теперь я пойду к гостям.
— Ты нехорошо говоришь и дурно поступаешь, Моо. Разве этому тебя учили в Бостоне? Разве этому учил тебя отец? Оставить жену одну сразу после свадьбы, чтобы побежать за первой юбкой…
— Ты ничего не понял, Кимо! Я любил ее целых семь лет! Я прошел с ее именем всю войну! Я и сейчас готов умереть за нее!
— Разве ты знал мою племянницу до отъезда в Бостон?
— Мы встретились случайно в бухте у скал-Близнецов и полюбили друг друга… А потом я уехал в Бостон, она осталась с больной матерью.
— Почему же ты не женился на ней, если любишь? Разве ты не понимаешь, что эти встречи могут опозорить ее?
— Мы не увидимся больше, Кимо. Никогда…
— Я верю тебе, Моо! И все же — запомни: не надо протаптывать тропинку к Эмме Калейлани Джордан. Случится большая беда, поверь мне.
Оторопело Гидеон смотрел на Кимо, как если бы сейчас на его глазах из комнатной собачки вдруг вырос огромный свирепый дог.
— К чему эти угрозы, я сказал тебе уже: мы с ней никогда не будем вместе.
Кимо вяло улыбнулся, но глаза его оставались все такими же недоверчивыми и холодными.
— Не беспокойся, мой мальчик. Разве Кимо когда-нибудь угрожал тебе? Я просто хотел дать добрый совет. Ты ведь принял его, так? — Все с тем же враждебным выражением на лице он коротко кивнул и, развернувшись, отправился назад к огням факелов, освещавших праздничную поляну.
— Гидеон, какого черта!.. Сейчас же уходи! Я хочу спать!
Не постучавшись, Гидеон распахнул дверь в спальню. Джулия уже успела раздеться и распустить волосы на ночь. Надо же!
Он думал, что жена тут горестно рыдает, смертельно оскорбленная и безутешная, а она так спокойна, так небрежна…
И чуточку вульгарна…
Что за кимоно на ней, Господи! Кроваво-красное с черными и золотыми драконами… Ему доводилось видеть точно такие же в дешевых борделях во время войны. И хуже всего, что оно идет ей, очень идет. Какой изгиб спины, какие округлые, крепкие ягодицы…
Святой Моисей!
Джулия сидела перед зеркалом и холодно смотрела на Гидеона. Она напряженно выпрямилась, готовая к стычке.
— Осмелюсь напомнить, Джулия, что я твой законный муж и имею право входить к тебе в любое время. Кроме того, у меня есть еще и другие права…
— Нет, это великолепно! Он заявляет о своих правах… А что ты скажешь, дорогой, о моих правах? Выставил меня на посмешище, публично оскорбил, а теперь лезешь ко мне в постель! Я требую уважения к себе! Я порядочная женщина!
— О чем ты говоришь, Джулия. Тебе здесь все оказывают уважение… И как это понимать — «выставил на посмешище»? — Гидеон сделал вид, что не понимает, в чем дело.
— Не притворяйся. Все видели, как ты глазел на эту полукровку в цветах и перьях! О, понимаю, ты женился на мне не по любви, но ведь я не просила тебя об этом! А теперь я требую только уважения! Наш брак — не пустая формальность! Я — и эта островитянка, Боже мой! Какая гадость…
Отвернувшись к зеркалу, Джулия с бешенством провела щеткой по волосам.
«Боже, как она ревнива! — в смятении думал Гидеон, не зная, что предпринять, чтобы избежать дальнейшей неприятной сцены. — Интересно, она так взбешена оттого, что любит меня или просто потому, что посягнули на ее собственность?!»
— Но, дорогая, у тебя нет ни малейшего повода для ревности.
— Оставь меня с этим бесконечным «моя дорогая»! Не надо лгать! А что касается ревности… — Джулия с ненавистью уставилась на него кошачьими глазами: — Сознайся, ведь это была она?
— Кто?
— Когда ты, пьяный, домогался меня, ты все рассказал, все… Об этой девчонке-полукровке, о том, как она бросила тебя… О, как ты умолял пожалеть тебя, а я, дура, согласилась… Какой стыд!
— Ну, хорошо. Успокойся. Да, это она. И у нас с ней все кончено. Я проявил слабость, но ты должна понять меня… Столько лет я не видел ее… И потом этот танец… Он кого угодно доведет. Джулия… — Гидеон подавленно смотрел на нее, не отрывая глаз.
— Молчи! — Джулия размахнулась и бросила в него щетку, угодив прямо в лицо.
Он достал платок и вытер окровавленный рот.
— О Гидеон, что я натворила! Как я могла швырнуть в тебя этой гадкой расческой! Ты прогонишь меня? Скажи только слово, и я прикажу упаковать вещи…
— Джулия! Я мужчина, и не должен обращать внимание на такие пустяки. Ты права. Я обязан уважать тебя и быть терпеливым с тобой. Все наладится, дорогая. Верь мне.
Она тяжело вздохнула.
— Ты обещаешь заботиться обо мне, но не обещаешь любить, так? — спросила Джулия неожиданно серьезно. — Гидеон, как мы с тобой ошиблись друг в друге… Боюсь, нам дорого придется платить за эту ошибку…
— Кто знает, Джулия… Все еще может измениться к лучшему. Ты привлекательная женщина, я тоже неплох, правда? И если ты подаришь моим старикам внука…
Джулия заплакала, спрятав лицо в ладони:
— Нет, Гидеон, только не это! Я должна побыть одна, успокоиться, привыкнуть… Я в самом деле устала. Я знаю, это твоя спальня, и не гоню тебя, но пойми…
— Хорошо. Не будем спешить.
Он криво усмехнулся.
— Я не могу желать лучшего мужа, чем ты. Я обещаю тебе быть послушной, но — после… И прости меня за это…
Джулия легонько провела пальчиком по его рассеченной губе.
На какой-то миг Джулия прижалась к нему, и он почувствовал тяжесть ее груди под скользким шелком. Гидеон поднес ее руку к губам.
— Я все забыл. — Он повернулся и вышел.
Джулия смотрела ему вслед со странной, злой улыбкой.
— Ничего, дорогой, ты еще не знаешь, что тебя ждет… И на моей улице будет праздник!
Эмма была очень наивна, когда полагала, что сможет легко забыть встречу с Гидеоном. Что ж, она узнала, что он любит ее и мучается так, как и она. Все встало на свои места. Но почему ей от этого не легче? Этого мало для удовлетворения ее самолюбия? Свернувшись калачиком на веранде домика тети Леолани, девушка никак не могла заснуть, растревоженная противоречивыми мыслями и чувствами.
Одна часть ее существа желала бы заполучить Гидеона любой ценой и наплевать на скандал, который может вызвать роман с женатым мужчиной. Да, но ведь она работает с детьми. Разумеется, это не слишком приятно, и все же… ради любимого она готова пренебречь такой чепухой, как общественное мнение. Однако Эмма поймала себя на мысли, что ей хочется сейчас остаться одной и подумать.
Семь бесконечно долгих лет она потратила на пустые мечты — достаточно, более чем достаточно! Пора бы и предпринять что-то.
Ах, если бы только ее глупое сердце могло понять это!
Заря между тем уже окрасила небо в золотые и розовые тона. Птички выводили свои трели, радуясь прекрасному новому утру. Эмма встала, умылась и оделась. Вот только глаза продолжали слипаться и побаливала голова. Нет, она была не готова встретить шумный день и новую жизнь, где для человека, которого она любила целых семь лет, уже не было места.
Эмма спешила домой.
Тетушка Лео сокрушенно всплескивала руками:
— Деточка, ты не выспалась, всю ночь ворочалась с боку на бок, эти проклятые москиты не давали тебе покоя, а сейчас — ни свет, ни заря — собралась уезжать… Чем я не угодила тебе? Что не так сделала? Может, что-то случилось?
— Нет, милая тетушка Лео, просто мне надо кое-что обдумать, а для этого мне надо быть дома… Да и Махеалани скучает без меня…
— А вдруг пьяница Джордан поджидает тебя там?
— Нет. Я спрашивала паньолос: никто не видел его вот уже несколько недель. Он, верно, ушел в горы красть овец. Украдет овцу — и пока мясо не кончится, не вернется. Кроме того, он водит приезжих на вулкан. Те готовы выложить любые деньги, лишь бы взглянуть, как сердится богиня Пеле.
— Бедная твоя мать! И как она все это терпела… Подожди, Эмма, поболтай со мной еще немножко. Скажи, ты так и будешь жить все время одна, без мужа? Что, Чарльз Уоллес не имеет ни одного шанса?
Эмма кивнула:
— Я отказала ему, Лео. Он очень хороший молодой человек, но я не люблю его, ты же знаешь. Но он очень добрый и любит моих учеников. Недавно привез им глобус, настоящий глобус, со всеми странами и континентами! И кучу букварей.
Эмма положила голову на грудь тети Лео, и та обняла ее своими могучими руками.
— Ох, детка, ничего-то ты не знаешь, никого-то ты не любила по-настоящему… Бедная моя Эмма… Эмма Калейлани Джордан…
— Пуанани, Пуанани, — кричала Джулия, придерживая накрашенными пальчиками кружевную занавеску и всматриваясь в маленький домик недалеко от загона, — оставь ты эту чертову кровать и подойди ко мне…
Служанка Пуанани испуганно прикрыла рот ладошкой. Как нехорошо ругается госпожа Джулия! Совсем нехорошо…
— Кто это там, Пуанани? — спрашивала Джулия, смотря, как необъятная гаваитянка обнимает девушку с золотистой кожей и иссиня-черными волосами, падающими роскошной волной до талии. Какие-то белые цветы красовались в голове. На ней было платье свободного покроя, скрадывавшее фигуру.
— Там, на веранде? А-а, это тетя Леолани, жена управляющего, дяди Кимо, и ее племянница Эмма Калейлани Джордан. Она вчера танцевала перед гостями… Она учительница, учит детей в сельской школе. А тетя Лео играла на барабане… Тетя Лео — большая женщина, очень большая. Большой дух у нее, большая мана!
— Это я и сама вижу. Ступай.
Островитянка выскользнула из комнаты, оставив Джулию у окна наблюдать за Эммой и расчесывать белокурые волосы, что было любимым и, пожалуй, единственным занятием миссис Кейн.
Постучавшись, вошел Гидеон.
Он пришел попрощаться: две недели ему понадобится на то, чтобы перегнать бычков на погрузку в Кавайихе.
Вид у него был сконфуженный и такой виноватый, что она рассмеялась:
— Не волнуйся, Гидеон, как-нибудь я переживу нашу разлуку. Я буду ждать тебя, муженек.
Несколько минут спустя, Джулия уже приветливо улыбалась мужу из окна, глядя, как он и Кимо Пакеле выезжают со двора.
Она знала, что Кимо невзлюбил ее, и отвечала ему тем же. И виной всему, кажется, та злополучная ветка с красными цветами. У нее еще какое-то дикое название, невозможно выговорить… Он тогда сказал какую-то глупость о пролитой крови и несчастьях…
А что, если это не такая уж глупость?
Ей надо быть осторожной с Кимо Пакеле. Он всюду сует свой нос. Значит, Эмма — его племянница?
Зря она поверила Гидеону. Он сговорился со своей полукровкой и теперь наверняка будет бегать к ней на свидания.
Еще немного поболтав и позавтракав, Эмма отправилась домой, дав тете Лео твердое обещание быть осторожной и приезжать в гости как можно чаще.
Эмма не торопила лошадь, хотя путь предстоял неблизкий. Ей надо было хорошенько подумать о Гидеоне.
Он стал настоящим мужчиной. Она никогда не представляла его таким. Уезжал он почти мальчиком, сильным, но таким нежным!
Теперь его мальчишеская нежность превратилась в притягательную мужскую чувственность, отнимающую у нее всю гордость и разум.
Ее неудержимо влекло к нему, с ним она забывала обо всем. Ею владело одно желание — принадлежать ему, несмотря ни на что.
Что же делать? Что делать?
Эмма вспомнила его ласки под тенью виноградных лоз. Как сохранить решимость, честь, чувство собственного достоинства? Гидеон… Прошлой ночью она не смогла сдержать свою страсть.
Все казалось такими пустяками, стоило ему коснуться ее.
Он слишком хорошо знал ее. Ее душу и ее тело…
Жаль, но она никогда не узнает Гидеона-мужчину. Он принадлежит другой женщине, а Эмма никогда не сможет смириться с положением тайной любовницы!
Ей предстояло совершить подвиг, маленький женский подвиг, — забыть Гидеона Кейна, уйти с его дороги и искать свою новую судьбу.
Не помолиться ли духам ночи, чтобы они помогли забыть его?
Пусть скажут, что ей делать теперь со своей осиротевшей памятью, со своим осиротевшим телом?
Уже в сумерки ее Макани ступила на тропинку между холмами Кохалы. Зелени здесь было немного. Вокруг лишь сплошные участки черной спекшейся лавы, бесчисленные валуны возле ручьев с красной ржавой водой, добавлявших свое скромное журчание к шуму далеких водопадов и свисту ветра в ущельях.
Начал накрапывать мелкий дождичек. Боясь, как бы он не перешел в ливень, Эмма торопила Макани к небольшой хижине, сложенной паньолос из вулканического туфа, — под крышей, уже поросшей травой, за ее позеленевшими стенами, они обычно пережидали непогоду долгими холодными ночами. Вокруг хижины никого не было видно, так что скорее всего она была пуста. Это обстоятельство радовало Эмму.
Тропические сумерки все сгущались, Эмма была довольна, что для ночлега есть крыша над головой. Она достала из седельной сумки нехитрый ужин, собранный Леолани Пакеле. Здесь были длинные волокнистые полоски вяленой говядины — лакомство, запрещенное женщинам этого острова. Теперь уже никто, пожалуй, не знал точной причины такого запрета. Эмма разожгла костер и наслаждалась теперь в одиночестве едой и теплом.
Кажется, где-то в этих краях очень давно появился на свет первый король Камехамеха, положивший начало могущественной династии. Сразу после рождения жрецы, отняв младенца у матери, спрятали его в какой-то из пещер среди непроходимых скал, чтобы уберечь от вождей враждебных племен, бродивших со своими отрядами по острову. Когда Камехамеха вырос, он стал сильным и непобедимым, прогнал чужаков и отправился на завоевание соседних островов всего гавайского архипелага.
Подъезжая ближе к дому, Эмма ощутила приступ ярости. Неожиданно она увидела мужчину в грязной шляпе с фазаньими перьями: развалившись на лужайке, он потягивал ром из бутылки.
Рыжая дворняжка, приветствуя хозяйку, громко залаяла, помахивая хвостом.
Джек Джордан, отставив бутылку, встал и, сменив привычно-злобную гримасу, точно приклеившуюся навечно к его лицу, на некое подобие радостной ухмылки, пошатываясь, пошел девушке навстречу.
— Что это ты так скоро вернулась, маленькая Эмми? — Он хитро подмигнул ей. — Я знаю, ты торопилась к своему старенькому папочке…
— Прекрати, Джек! Никаких «папочек»! Убирайся немедленно! Я же сказала тебе: — после смерти матери ты потерял все права на этот дом. Это моя земля! Пошел прочь, Джек Джордан!
— Ай-ай-ай, Эмми! Я не ослышался? Разве можно так обращаться с родным папулей, и это после стольких дней и ночей, проведенных под родным кровом! Давай-ка, слезай и выпьем по капельке. Дай же мне поцеловать тебя, дочурка…
Испуганная Макани захрапела и поднялась на дыбы. Джек едва успел отскочить в сторону.
— Видишь? Даже лошади ненавидят тебя. Собирай свои пожитки и убирайся. А не то…
— Что? Что ты мне можешь сделать?
— Я заявлю шерифу, что на моем участке скрывается беглый каторжник, который давно находится в розыске! А если ты считаешь, что твои прежние преступления покрыл срок давности, то я могу рассказать и о твоих новых делишках…
Джек недоверчиво хмыкнул:
— Ты не посмеешь.
Ой, что-то он не рассчитал! Куда только подевалась маленькая пугливая шлюшка! Эмма больше не боялась его. Придется уходить, хотя… Кое-что и у него припасено на крайний случай.
— Не слишком ли круто берешь, а?
— Вон!
— Хорошо. Ваша Надменность! Я ухожу. Но ты еще пожалеешь об этом. И ты, и твое маленькое отродье. Я еще сведу с тобой счеты. Я никогда не ошибаюсь, детка. Помнишь, я предупреждал тебя насчет Кейна-младшего? Вышло по-моему? Он вернулся с женушкой, она нарожает ему детишек, а ты время от времени будешь утешать его… под кустиками.
— А кто такой для меня Гидеон Кейн? Мы едва знакомы…
Эмма вспыхнула и тотчас пожалела об этом.
— Знакомы? А вот послушай-ка…
Джордан встал в позу и продекламировал:
— «Дорогой мой и единственный! Хотя прошло столько лет с тех пор, как ты покинул острова, в сердце моем навсегда сохранится место для тебя…» Продолжать? Вижу, что продолжать. Как там дальше-то? А, Эмми?
Это были строки из ее последнего письма к Гидеону.
— Где ты прочел это? — хрипло прошептала Эмма. — Отвечай!
— Где-е-е… — передразнил Джек. — А твой косоглазый китаеза передавал их мне, да так аккуратно, просто прелесть! Ты корзинами таскала ему гостинцы, а работал он на меня. Ну, и письма твоего Кейна тоже я получал регулярно. Читал с удовольствием, надо сказать.
— Где они?
— Я их сжег. На костре. Взял и сжег.
— Н-нет… Нет. Нет…
Джек был доволен собой: «Здорово я ее осадил. Даже, пожалуй, слишком… Жалко девчонку, но что поделаешь… Запомнит, как угрожать мистеру Джордану…»
Эмма хлестнула кобылу и, подняв ее на дыбы, пошла на Джордана. Лицо ее было белым как мел.
— Эй, полегче, полегче…
— Убирайся, негодяй, пока я не убила тебя!
— Хорошо, хорошо… Ухожу…
Джек, поняв, что дело нешуточное, торопливо собирал вещи.
Эмма смотрела ему вслед, и слезы текли по ее щекам.
Вот, значит, кто погубил ее любовь.
Если бы она знала, если бы знал Гидеон! Он говорил правду, он не был виноват перед ней!
Эмма чувствовала себя так, точно ее вываляли в грязи. Ее письма читал мерзкий каторжник, он смаковал ее признания, хихикал над каждым словом, опозорил ее…
Как она сможет пережить это все!
Но если ее не станет, что будет с Махеалани?
Надо жить. В память о матери. Ее мать жила из последних сил ради нее.
Эмма огляделась вокруг.
Как заросло все, как она запустила хозяйство. Надо приниматься за дело.
Обратной дороги ни для нее, ни для Гидеона нет.
Разыскав старенькую блузку и бриджи, Эмма переоделась и отправилась на грядки старо.
Она работала, не замечая времени, не отирая слез. Срезая острым ножом жесткие листья таро и набивая ими мешок, она вспомнила об одном случае… Мать тогда еще была жива.
Прошлым летом к ним зачастил школьный учитель Чарльз Кеальи Уоллес. Он явно ухаживал за Эммой, а она относилась к нему по-дружески, не более того. Но Малия полюбила его как родного.
Однажды она настояла на том, чтобы Эмма привезла к ней мистера Мак-Генри, поверенного в ее делах. Она хотела подписать кое-какие бумаги, причем в этом обязательно должен был принимать участие и Чарльз Уоллес.
К удивлению Эммы, мистер Мак-Генри легко согласился и приехал почти сразу же.
Малия и мистер Мак-Генри вели себя как старинные друзья. Они долго о чем-то переговаривались, и мистер Мак-Генри держал изможденную руку больной в своей большой белой руке.
Затем Малия позвала учителя:
— Скажите мне, Чарльз, каковы ваши дальнейшие намерения…
Она не успела договорить.
— Я мечтал бы иметь честь назвать вашу дочь своей женой, мэм.
— Ну, Калейлани, доченька, что ты ответишь Чарльзу? Я ушла бы из этого мира спокойно, зная, что оставляю тебя на него.
— Мистер Уоллес — очень хороший человек, — уклончиво ответила Эмма. Она не хотела огорчать умирающую.
— Вот и хорошо. Тогда я в присутствии мистера Мак-Генри объявлю вам мою последнюю волю. Вся земля, которой владели мои предки, принадлежит мне. Я завещаю ее тебе, Эмма, вместе с моим благословением. Одной тебе придется нелегко.
— Вам не о чем беспокоиться, мэм. Я смогу обеспечить ей приличную жизнь. Вы можете завещать эту землю своему мужу…
— Никогда! Макуа Мак-Генри, запишите, немедленно запишите мои слова. Земля будет принадлежать Эмме и ее будущему мужу… когда я… уйду.
Мистер Мак-Генри при свидетелях оформил все нужные бумаги.
Уходя, он сказал Эмме:
— Если тебе понадобится помощь, девочка, скажи об этом своей тете Леолани. Или мне.
И, печально поклонившись, он вышел.
Свой последний, главный, секрет Малия поведала Эмме ровно через пять дней, уже теряя дыхание. Она назвала Эмме имя ее настоящего отца.
Малия вышла замуж за Джордана тогда, когда беременность уже нельзя было скрыть. Вот почему она не могла прогнать его. Сам того не зная, он принял на себя ее позор, и с тех пор она чувствовала себя обязанной этому жалкому и страшному человеку.
А Джордан-то думал, что она — его родная дочь…
Потом, завершив земные дела, ее мать отошла в мир духов — упорхнула легко, точно чайка взлетела с волны.
За воспоминаниями время летело незаметно. Однако она совсем отвыкла работать в поле — ее спина просто разламывалась. Каких-то четыре месяца проучительствовать в школе и стать такой неженкой! Распрямившись, Эмма закачалась и едва не упала. Как бы посмеялась над ней сейчас Махеалани! Она похожа на старую бабушку.
Вернувшись к хижине, Эмма смыла грязь с рук и ног, совсем занемевших после стояния в болотной воде, потом сделала глубокий глоток ледяной родниковой воды. На ужин у нее еще осталось немного вяленой говядины и сладких бататов. К тому же, Джек забыл свои кофейные бобы Кона, и она отметила его отбытие целой кружкой великолепного ароматного напитка.
Пока она ужинала и отдыхала, солнце незаметно ушло за горизонт. Окрестные холмы растворились в сумерках цвета индиго. Замерцал серп нарастающей луны, наполняя мир своими обманчивыми отсветами и тенями. Волнистые облака казались отчеркнутыми черным углем, лишь на самом горизонте еще сохранялись красные отсветы.
Так как не было ни свечей, ни ворвани, чтобы налить в лампу и немного почитать, Эмма засыпала огонь в очаге, на котором подогревала еду, и, закутавшись в пончо, легла, не забыв положить нож под циновку. Она заснула тут же, в считанные секунды.
И Эмма впервые в жизни поняла, что такое — остаться совсем одной.
Спустя несколько часов она вдруг проснулась, чувствуя, что находится не одна. Кто-то хрипло, со свистом дышал возле ее уха. Жар чужого немытого тела и пота забивал нос. Чья-то рука поглаживала ее бедро, роясь в глубоких фланелевых складках ночной рубашки. Эмма будто вернулась на несколько лет назад. Стыд и отвращение комом встали у нее в горле. «Только спокойно», — говорила она себе, незаметно нащупывая нож под циновкой. Мерзкие поглаживания не прекращались, дыхание рядом с ней становилось все более учащенным, этот подонок даже довольно мурлыкал, гладя ее словно пугливую кобылку или глупое дитя.
— Расслабься, любовь моя, полегче, Эмм. А-аах, детка, какая же ты нежненькая, как расцвела моя хорошенькая маленькая девочка, она просто…
Казалось, небо обрушивается на нее. Вновь это… Эмма снова, как тогда, онемела от страха, задыхалась от ненависти. Еще немного и душа оставит ее тело. Нет, она уже не та беспомощная малышка, и она поклялась, что ни за что не станет его беспомощной жертвой. Однажды она уже бежала от него по пустынной ночной дороге от Вайкалани, но теперь должен убраться он — из ее родной хижины, с земли, завещанной ей матерью… Ее бедная мама сделала все, чтобы он не имел права оставаться здесь.
Пальцы ее нащупали рукоятку ножа. Эмма резко откатилась в сторону, изо всех сил ударив мерзавца ногой. Руку с ножом она выставила перед собой для защиты. В свете возрастающей луны девушка видела, какой сумасшедшей злобой сверкнули глаза Джека.
— Кажется, я уже сказала, чтобы ты убирался с моей земли, ублюдок! — закричала Эмма, придерживая на груди свободной рукой складки ночной сорочки, которую он тянул на себя. — Я поклялась убить тебя, если твои грязные руки еще хоть раз посмеют прикоснуться ко мне! — Ее голос вдруг сел. Она шипела на него, как змея. — Я убью тебя, у меня хватит сил — и сил, и смелости. Я не испугаюсь тебя и никогда не пожалею, что прекратила твою грязную, подлую жизнь!
Джек Джордан быстро вскочил на ноги. В свете луны, лившемся сквозь щели плетеной хижины, лицо его было мертвенно-бледным.
— Но, Эмми, девочка моя, ты меня не так поняла, не заводись так… — Его воркующий голос представлял уродливый контраст со злобным выражением лица. Он слащаво вытягивал свои слюнявые губы. — Я лишь хотел немного побаюкать и поцеловать мою маленькую девочку. Ну же, Эмм, всего один невинный поцелуйчик своему папочке. С чего ты так разошлась, Эмм? — Он вдруг качнулся.
Джек Джордан был, по обыкновению, пьян. Ее желудок буквально выворачивало, когда она смотрела на него. Раньше в таких случаях она подсовывала ему еще одну бутылку, чтобы он свалился окончательно. Но хватит уже! Она больше не намерена участвовать в этих играх.
— Нет, Джек Джордан, благодарение Богу, я уже не твоя маленькая девочка, не глупышка Эмми — твоя доченька! Ты должен узнать одну страшно интересную новость: я даже никогда и не была ею! Итак, я вовсе не обязана целовать тебя, готовить тебе, стирать твои пропревшие рубашки. Ты для меня — ничто, Джек Джордан! Еще даже меньше, чем ничто!
Его водянистые голубенькие глазки сощурились:
— Что все это значит, что ты пытаешься сказать мне, девчонка?
— Правду, Джордан. Мама поведала мне свою тайну перед смертью. Она скрывала ее от меня целых двадцать лет! А перед смертью рассказала мне о моем отце, о моем настоящем отце… О, это известие явилось для меня настоящим подарком, даром и избавлением. Эта новость стала для меня дороже даже той земли, что она мне завещала! Да, Джек, мать вышла за тебя однажды, и я ношу твое имя, это верно, но я — не твоя дочь! Во мне нет и капли твоей проклятой крови!
— Что все это значит?
— Разве ты еще не знаешь? Макуа была беременна, она не знала, как поступить, как исправить свое положение, и тут подвернулся ты.
— Ах, так значит, ты дочь шлюхи и сама проклятая шлюха! Ну, говори, чей же тогда ты ублюдок? Кто этот белый подонок, что сделал тебя твоей матери, уж не Джекоб ли Кейн? Недаром тебя так и тянет к этой проклятой семейке, к этим заносчивым выскочкам! Уж не согрешила ли ты со своим же братцем?
Спокойно улыбаясь и глядя на него с выражением превосходства, Эмма гордо бросила ему в лицо имя своего настоящего отца. Это было достойное имя. Она произнесла его с гордостью, и это принесло ей облегчение. Эмма глубоко вздохнула и, ничего уже не боясь, бросила нож на стол.
Джек Джордан замолчал, тихо, по-воровски, выскользнул за дверь и беззвучно прикрыл ее за собой.
— Ничего, сеньор, я возьму его!
Гидеон упрямо помотал головой, соскакивая с седла и подтягивая подпругу.
— Отдохни, Филипп, пока, а я сам займусь этим дьяволом.
Держа у левого бедра лассо, свернутое кольцом, Гидеон рысью подъехал к матерому красавцу вожаку, предводителю дикого стада длиннорогих.
Грозно склонив мощную шею, бык взревел и отпрянул в сторону.
Лассо просвистело над самыми его рогами, но бык уклонился и мгновенно перешел в нападение. Он бросился вперед, затем, пропахав острыми передними копытами длинную, глубокую борозду, резко остановился, метнулся вправо, тут же сделал короткий выпад влево и, как опытный, искусный фехтовальщик, отпрыгнул назад, остановившись на безопасном расстоянии от противника. Розовая слюна капала с тупой морды, но лиловые глаза с налитыми кровью белками светились веселым, торжествующим блеском.
Кончик его острого, точно на станке выточенного рога вонзился в круп лошади и распорол его в нижней трети.
Хлынула струя темной, почти черной крови.
Лошадь с болезненным ржанием взвилась на дыбы и, изгибая шею в кольцо, попыталась сбросить с себя седока. От боли в позвоночнике и страшного толчка вверх и вбок Гидеон едва не вылетел из седла, но удержался, натянул поводья и, работая хлыстом и шенкелями, усмирил взбесившееся от боли животное. Огладив лошадь, он уже спокойным шагом отъехал в сторону.
Теперь вожака атаковал Филипп. Осадив на полном скаку молодую пегую кобылку, он сделал бросок — и петля восьмеркой обвилась вокруг шеи и страшных рогов, кривых и сверкающих на солнце, как сабельные клинки.
В считанные секунды Филипп завалил быка на бок, стреножил его, затащил в загон, надежно привязал джутовой веревкой к ободранному догола стволу ореха и одним ловким движением освободил свое знаменитое лассо, прочное на разрыв, скрученное из тончайшего волоса, скользкое и упругое, как китовый ус.
— Браво, Филипп! А я оказался совсем неуклюжим. Все позабыл, пока бездельничал в этой паршивой армии. Да и постарел немного…
— Ничего страшного, сеньор Гидеон. Скоро ваша сноровка вернется к вам. Вы просто отвыкли. Я ведь занимаюсь этим делом с малых лет. Я — потомственный вакеро, работал на большом ранчо в Техасе, но там мало платят, да и надоел мне Техас, а тут как раз прослышал, что мистер Гидеон набирает опытных людей за подходящую плату сюда, на Гавайи. Ну, я сразу решил, что поеду сюда во что бы то ни стало. Опыта мне не занимать, верхом я ездить научился еще раньше, чем ходить, а уж лассо бросал на все, что шло, бежало, летело, ехало и плыло, вообще — на все, что хоть как-то передвигалось, гораздо прежде, чем у меня выпал первый молочный зуб…
Гидеон перебил его рассказ:
— Да уж, Филипп, насмотрелся я на тебя сегодня. В деле ты хорош. Знаешь, я все время наблюдаю за тобой, и мне кажется, что ты справился бы и с более трудной работой. Что ты скажешь о месте управляющего, а? Дяде Кимо пора уж и отдохнуть, он сам мне все время говорит об этом. Я хотел бы сделать тебя старшим над всеми ковбоями.
Филипп усмехнулся. В его карих глазах блеснуло что-то, похожее на удовольствие, а черные усы задорно встопорщились, обнажив яркие алые губы и зубы жемчужной белизны.
— Я скажу вам вот что: мне нравится на Гавайях. Я уже семь лет живу на острове и могу сказать наверняка — лучше места на свете не сыщешь. А с вашим отцом работать — одно удовольствие. Без дела не посидишь, зато все тебя уважают и при встрече снимают шляпу. А быть старшим над всеми ковбоями, занять место Кимо Пакеле, — это очень, очень большая честь. Слишком большая честь, сеньор. Но если уж будет надо, я не прочь попробовать. Вот так-то, сеньор Гидеон. — Филипп помолчал, потом посмотрел в сторону загона, где присмиревший бык, пуская слюну, мирно чесал бок о шершавый ствол ореха: — Однако мы поработали неплохо. Теперь дядя Кимо подпустит к этим дикарям домашних бычков — и через пару дней они будут как шелковые. А потом — добрый путь до Кавайихе! Все как обычно, сеньор!
— Да, пока Америка воевала, здесь все шло обычным порядком и ничего не менялось.
— А что может измениться, сеньор Гидеон, если люди тут только то и делают, что живут, да работают, работают да живут? Им никакие перемены в голову не полезут. Да и зачем нам, пастухам, что-то менять? Наше ремесло древнее. В нем все проверено, отлажено, все на своем месте, все — путем, как говорится, сеньор Гидеон.
— Уж это точно, дон Филипп.
А он, Гидеон Кейн, как идиот, четыре года жизни положил на «алтарь всеобщего блага и прогресса», черт бы его побрал!
Дорого ему обошлась игра в солдатики.
Как он ненавидел теперь всю эту мишуру пополам с муштрой, все эти аксельбанты, эполеты, штандарты… и лозунги, лозунги, лозунги… А потом — марш-марш в бой, за победу северян и за счастье всего человечества!
А там, глядишь, его лучший друг, с которым они оттопали в казенных сапогах три с половиной года, лежит в траншее, подставив солнцу распухшее, неузнаваемое лицо, и по его слипшимся, запавшим векам ползают сытые, жирные мухи. Вот и весь «герой во плоти», как сказанула однажды его благоверная и богоданная супруга, черт бы ее побрал совсем.
И, Эмма уже не вернется к нему.
Никогда.
Паньолос разбивали лагерь для ночлега, от холмов Кохалы тянуло ночным холодком, где-то бренчало банджо.
Гидеон сидел у костра и медленно приходил в себя.
Сегодня он убедился в том, что дело Кейнов только кажется непоколебимо надежным. Благополучие, как он и ожидал, было обманчивым. Объезжая пастбища и загоны, он повсюду замечал упущения и прорехи.
Да, отец уже стар и многого просто не замечает.
Действительно, везде нужны его глаза и руки.
Все надо ставить заново и должным образом.
Нужен точный учет поголовью…
А сколько всего предстоит починить, поправить…
И на все нужны деньги. Но дело даже не в деньгах.
Прежде всего — на пастбищах нужна вода. Это самая острая и самая трудноразрешимая проблема.
Никто не считал, сколько бычков пало этим засушливым летом. Счет, пожалуй, мог бы перевалить за тысячу.
Беда в том, что единственный источник, не пересыхавший ни в какую жару, потому что он брал свое начало в горах, находился в пределах земель, закрепленных в земельных кадастрах как наследная и неотъемлемая собственность Эммы Уоллес, урожденной Эммы Калейлани Джордан, и ее мужа.
Как же теперь, после всего, что произошло между ними, через какого посредника он сможет обратиться к Эмме, умоляя, да, умоляя ее уступить ему этот участок за любую цену?
Адвокат Мак-Генри сразу и наотрез отказался ему помогать в ведении этого дела. Любой другой поверенный только осложнит дело невольной бестактностью. У него нет никаких сомнений в том, что Эмма его неправильно поймет, усмотрит в его действиях какой-нибудь подлый расчет, поиски выгоды…
Боже мой, почему нельзя жить так, чтобы все на свете не перепутывалось, не стягивалось в один фантастический узел, развязать который нельзя — можно только рубить и резать по живому…
Оставалось одно: обратиться за советом, а может быть, и за помощью к управляющему Кимо Пакеле. Может быть, он согласится уломать как-нибудь свою строптивую племянницу.
— Послушай-ка, дядя Кимо, мне нужно провернуть одно дело, которое касается земель твоей племянницы. Я хочу сказать тебе об этом, чтобы ты, не дай Бог, не подумал, что я опять подбираюсь к ней с нежностями.
Дядя Кимо оставил гирлянду из цветов гибискуса, которую он плел, чтобы украсить ей наутро свою шляпу.
— Земли Калейлани? Я так и думал. Тебе понадобился участок с водой?
Гидеон кивнул.
— Это очень плохая земля, парень. Советую тебе держаться подальше от нее.
Гидеон вздрогнул, вспомнив страшные истории, слышанные в детстве. Какой странной ему всегда казалась эта граничившая с ними земля, вся в лесах и зарослях, казалось, без малейшего признака живых обитателей. Только леса и духи. У него вдруг перехватило дыхание, и он невольно облизнул губы. На какой-то миг Гидеон снова ощутил себя ребенком, склонным верить во всевозможные чудеса и бояться непонятного.
— Почему? Разве на земле Эммы Калейлани обретаются злые духи?
— Возможно, там и обретается один злой дух, но он носит рыжие баки и грязную шляпу с фазаньими перьями. Это дух Джека Джордана, отца Эммы. Очень злой и вечно пьяный дух. Чистый дьявол! Я-то знаю его как облупленного…
— А он все время живет там?
— Иногда он отсутствует по нескольку недель, но всегда возвращается, хотя у него нет никаких прав на землю. Эмма никак не может прогнать его насовсем…
— Родного отца.
— А кто его знает, родной ли… Только добра между ними нет и не может быть. Впрочем, этого Джордана все не любят.
«Бедная Эмма! Как она только выдержала это? Мать смертельно больна, отец пьет, — ужаснулся про себя Гидеон, — она стыдилась говорить со мной об этом, а я не настаивал».
— Знаешь, Кимо, я, пожалуй, съезжу, посмотрю этот участок.
Гидеон потянулся к костру и воткнул в его середину обструганную палочку так, чтобы она стояла совершенно прямо. Он проделал это очень старательно, а потом внимательно смотрел на то, как палочку пожирает пламя. Этому научил его в детстве Старый Моки…
Кимо наблюдал за ним.
— Злых духов отгоняешь, парень? Хорошее дело. Только помни, Джордан и Кейн — старые враги. И еще. Этот Джек всегда действует подло. Из-за спины. Так что придется тебе быть очень осторожным.
— А где же пересеклись дороги моего отца и этого негодяя?
— Не обо всем можно говорить ночью… Дело в том, что Джордан — браконьер. Но какой! Ты бы видел, что он творит на этой земле! Он вырывает глубокие ямы-западни, заманивает туда быков, они падают, ломая себе кости, а он добивает их камнями и дубинкой. Он смеется, когда убивает, сынок. Но хуже всего то, что он никогда не зарывает эти ямы и туда попадают люди. Впервые это случилось семь лет назад — в такой яме погибли двое братьев-англичан (тогда все в округе говорили только об этом), а потом повторялось столько раз… Его ловят чуть ли не с поличным, а он отпирается, доказывает с пеной у рта, что быки сами роют эти ямы, ну и еще сваливает все на диких кабанов. И всегда ему удается выкрутиться. Как? Этого я объяснить не могу. Уж очень он складно говорит. Просто заслушаться можно. Что-что, а язык у него подвешен ловко.
Кимо безнадежно махнул рукой.
— А случай с падением моего отца, он не связан со всем этим?.. То есть, я хочу сказать, он не мог быть как-то подстроен этим Джорданом?
— Я уже думал об этом. Но утверждать ничего нельзя.
— Так. А что ты еще знаешь об этом Джордане?
— Он пьет и всегда безобразно пил, крепко поколачивал мать Калейлани, пока та была жива… Однажды бедная Эмма прибежала к нам, вся в синяках, и рассказала такое, что мы срочно отдали ее в школу при монастыре. Представляешь, он полез к маленькой девочке, к дочери! Да он и сейчас для нее опасен. Мы с женой просто сходим с ума из-за нее…
Гидеон боялся расспрашивать дальше. Вот, оказывается, почему она всегда избегала его расспросов о ее отце!
— Что за странное имя, Джек Джордан? Похоже на кличку… Оно означает — погоди-ка! — оно означает «господин самому себе» или «закон в законе» Что-то в этом роде.
— А что ты хочешь, Моо… Он ведь каторжник — там все такие…
— Каторжник?
— Да, Моо, беглый каторжник.
— Почему же его до сих пор не арестовали?
— Он чуткий и осторожный, как мангуст. Его никак не могут выследить, он прячется в таких чащобах, куда лет сто никто не забредал.
— Но ведь живет-то он у себя дома, выпивку покупает там же, где и все, его часто видят пастухи…
— Его боятся, Моо. Презирают, ненавидят и боятся. Такой тип на все пойдет, если его тронуть. Змея ужалит, если ей наступить на хвост. Так что, связываться с ним ни у кого нет особой охоты.
Гидеон в задумчивости чертил прутиком на пыльной земле какой-то замысловатый узор. Потом он повертел прут в загорелых пальцах, сломал его и резко отбросил в сторону.
— Отправлюсь-ка я завтра с утра посмотреть на это местечко…
Кимо Пакеле внимательно оглядел Гидеона с головы до ног и как-то странно усмехнулся.
— Раз решил идти — иди. Но будь осторожен!
— И это все?
— Пока… Смотри, Лукс возвращается в лагерь. Сейчас твоя очередь дежурить, Гидеон, а ты так и не выспался как следует.
Это были часы его дежурства. Гидеон вглядывался в неясные очертания холмов, освещенных лунным светом.
Интересно, что это за желтые искры там, у подножия? Возможно, какой-то запоздалый путник остановился на ночлег и разжег костер, не успев добраться до Вайми. Или это заплутавшие туристы, держащие путь к мадам Пеле? Но не слишком ли большой огонь? Или это ветер раздувает так языки пламени? Надо бы посмотреть, что там такое, вдруг это начало пожара? Предупредив Рамона, он вскочил на Акамаи.
Участок Джорданов был объят пламенем.
Определив направление ветра и прикинув, куда примерно может перекинуться огонь, Гидеон, первым заметивший пожар, помчался в направлении зарева.
Приблизительно четверть мили отделяла его от пожарища, в самом центре которого находилась лачуга Эммы Уоллес.
— Эмма-а! — кричал Гидеон, приподнявшись на стременах.
Жар обжигал ему лицо.
Место, где недавно стояла хижина, почти полностью прогорело.
— Эм-ма-а! — звал он, безо всякой надежды вглядываясь в рыжую пелену дыма и пыли, застилавшую все вокруг.
— Сюда, Гидеон! Я здесь.
Она стояла по колено в воде на краю болота, заросшего тростником и таро. Их высокие стебли укрывали ее почти до самых плеч.
Он увидел ее глаза, широко раскрытые, такие испуганные… В них метались отсветы пожара. Сердце Гидеона сжалось от боли.
Бедная крошечная участница большого представления богини Пеле!
Эмма выбиралась из болота, высоко подобрав насквозь мокрую, черную от сажи и грязи ночную сорочку.
Гидеон бросился к ней:
— С тобой все в порядке? Как это случилось, Эмма?
— Пожар? Это все я. Я подожгла сама…
Эмма говорила странно медленно и абсолютно спокойно.
Поняв, что она в состоянии шока, Гидеон подхватил ведра, валявшиеся на берегу, и бросился тушить пожар, стараясь действовать с таким расчетом, чтобы огонь не двинулся на большой лес. Эмма, словно очнувшись от сна, помогала ему, пока огонь не смирился и последняя искра не погасла.
Только тогда Гидеон позволил себе вглядеться в ее лицо.
— Ты сказала, что сама подожгла свой дом?
— Да.
— Зачем, Святой Моисей, зачем? — Он потряс ее за плечо с такой силой, что Эмма пискнула, как мышонок.
— Ты сделал мне больно. У меня будет синяк. — Она как-то дико улыбнулась ему, тихонько разжимая его пальцы. — Не кричи. Я все расскажу тебе… Когда я приехала домой, Джордан был здесь. Я стала его прогонять и сказала, что, если он не уйдет, то донесу на него властям. Тогда он, чтобы позлить меня, рассказал про наши письма. Он получал наши письма, Гидеон.
— Как? Откуда он узнал о них?
— Он или припугнул, или подкупил А Во, и тот отдавал ему наши письма, твои и мои, ты понял?
Гидеон молча покачал головой:
— Дальше?
— Дальше? Я его чуть не убила. И тогда он сделал вид, что уходит, но вернулся в дом ночью, когда я спала. Тут он стал приставать ко мне, но у меня под подушкой был спрятан нож.
Эмма наконец расплакалась.
Гидеон заскрипел зубами.
— Дальше!
— Я прогнала его. Не знаю, почему он послушался меня: из-за ножа или из-за чего другого… Я кое-что сказала ему…
— Дальше, Эмма, дальше?
— Ты знаешь, он так оскорбил меня, я так устала от того, что он уходит, а потом всегда возвращается, и всегда когда его меньше всего ждут… И я сожгла свой дом, чтобы ему некуда было больше возвращаться…
Гидеон осторожно обнял ее и заглянул в ее измученное, перепачканное лицо.
— Но, Эмма… скажи, его не было там… внутри хижины?
— Ты хочешь знать, не сожгла ли я его заживо? — Она тихо всхлипнула. — Нет.
— Ты уверена?
— Да. Но, честно говоря, я почти жалею об этом — ведь он читал наши письма, он хватал их своими погаными ручищами, он изуродовал нам жизнь, Гидеон!
— Что ж! Этого надо было ожидать.
— И все-таки он ушел! Я заставила его уйти! Тебе этого не понять… О, как я ненавижу его!..
Гидеону так странно было слышать, что Эмма кого-то может ненавидеть…
— Хорошо, ты прогнала, ты отомстила, ты победила его. А как же ты теперь — без крыши над головой?
Она беспечно махнула рукой:
— Я все равно не жила здесь. Я приходила сюда, чтобы вспоминать… Тебя, маму… А жила я при школе, чтобы быть все время с детьми. Они так меня успокаивают…
Гидеон наконец вернулся к действительности:
— Я рад за твоих детей. За них и за твоего мужа, мистера Уоллеса. Полагаю, твой муж тоже будет очень рад.
Только сейчас Эмма поняла, о чем он думал все это время.
— Гидеон! Ты с ума сошел! Это ошибка. Я говорю о других детях, о своих учениках. Я никогда не была замужем за Чарльзом. И ни за кем я не была замужем. Мы были какое-то время помолвлены… пока мама была жива, но после ее смерти я сразу отказала ему.
Точно завеса раздернулась перед ним.
— Ради Бога, Эмма, подумай, о чем ты говоришь? Ведь из-за этого я и Джулия… Ты понимаешь, что случилось из-за этого!
— К сожалению, это ничего не меняет. Ты все равно женат. Неважно — почему. Важно, что ты женат.
Она вырвалась и вдруг, подхватив длинную сорочку, бросилась бежать от него вниз по склону.
— Ты все равно не мой!.. — крикнула Эмма. — Ты никогда не станешь моим…
Гидеон легко догнал ее:
— Что ты говоришь? Я люблю тебя! А ты говоришь «неважно»! Я воевал… Я лежал под пулями, рядом со мной — мои товарищи… Мертвые, понимаешь… Я смотрел, как мухи ползают по лицу моего друга… а думал о тебе, ты можешь это понять? Сердце… Это ведь не насос для перекачки крови! Оно не может любить всех подряд! Эмма! Ты была для меня всем: путеводной звездой, надеждой, моим Завтра, ты была Солнцем в этом аду для меня!..
Эмма затихла, слушая его и пытаясь понять меру его любви и страданий.
Она любила его сейчас сильнее, чем прежде. Он притягивал ее, как магнит. Отпусти он сейчас ее, оттолкни, она бы вернулась и снова прильнула к нему, к его груди…
Гидеон поднял ее на руки и бережно уложил на мягкую траву. Так же бережно снял с нее сорочку и отстранился, чтобы взглянуть на нее, нагую и беззащитную.
Луна сияла над ней, освещая ее.
Гидеон откинул волосы с ее лица и склонился над ней.
Запах гари не мешал ему различать ее упоительный аромат.
Он сжал рукой ее грудь и жадно припал к ней ртом.
— О, да, да, скорее, любовь моя! — Эмма торопливо помогала ему освободиться от одежды.
Гидеон подсунул руки ей под спину, прижал к себе, подивившись (в который раз) тонкости талии, гибкости ее спины, всегда почему-то особенно трогавшей его, и почувствовал сладострастную дрожь желания, которую она не хотела и не могла сдержать.
— Открой же мне себя, любовь моя!
— Нет, подожди!..
— Я не хочу больше ждать!
— Ты не понял. Прошу тебя… я хочу видеть тебя… Так же, как ты меня… Я хочу все видеть, Гидеон!
Он встал.
Гидеон гордился своей наготой, потому что она смотрела на него и знал, что в ее глазах он прекрасен, как бог, и нет в нем никаких изъянов.
— Я нравлюсь вам, миссис Эмма?
— Ты — чудо, изваянное руками ангела, Гидеон! Иди же ко мне, иди…
Он упал перед ней на колени, и она уткнулась в него мокрым от слез лицом.
Она бесконечно желала его.
— Помнишь? — прошептала Эмма. — Помнишь?.. «Делай любовь со мной…»
— Нет, эти слова не годятся сейчас… Мы — не дети уже, моя Эмма. Я чувствую и люблю тебя иначе, чем прежде…
И он мысленно помолился, перед тем как отдать себя ей.
И она приняла его, вознося те же молитвы.
Они лежали бок о бок на росистой густой траве.
Гидеон прижимал Эмму к себе, обнимая одной рукой ее подрагивающие плечи.
Как бы он хотел успокоить ее! Но у него не было таких слов, которые могли бы это сделать.
Неужели он неспособен защитить свою любовь? Для этого есть только один путь…
— Эмма! — окликнул он ее. — Я знаю, что должен сделать. Я должен развестись с Джулией. Я буду просить ее согласия на развод.
— Гидеон, это будет скандал на весь остров. Что будет с твоими родителями? Они никогда не простят тебя.
— Это не имеет никакого значения. Иного выхода нет. Мы должны быть вместе. Ну какая мне Джулия жена. Мы и спим в разных спальнях. Здесь, на Гавайях, мы ни разу не были близки. Я вернусь домой и сразу переговорю с ней. Клянусь тебе, Эмма!
Она провела ладонью по его груди.
— Что ж, пожалуй, ты прав. Иного пути у нас нет.
— Нет, — как эхо откликнулся он.
— А ты думаешь, что она согласится?
— Я дам ей хорошего отступного. Джулия — неглупая женщина, она должна понять, что наш брак с ней — недоразумение, ошибка. Она и сама мне так сказала недавно. Я не смогу быть ей настоящим мужем. И ей здесь невыносимо скучно: с паньолос не поболтаешь, салонов и театров у нас не водится… Ей надо жить в городе. Она согласится, я уверен. И тогда я сразу напишу Мак-Генри, чтобы он все оформил и начал бракоразводный процесс. Конечно, я возьму вину на себя, но… ты понимаешь, это может продлиться месяцы, даже — годы. Нам потребуется терпение.
— Не важно, когда это случится, важно, что когда-нибудь мы будем вместе.
Гидеон собирался отвезти девушку в одну из хижин, предназначенных для паньолос.
Усадив Эмму на лошадь впереди себя, набросив ей на плечи свою куртку поверх сорочки, он тронул повод.
Макани, не отставая, трусила следом.
Гидеон не заметил, как чья-то тень мелькнула в зарослях кактусов.
— Проведи здесь остаток ночи, родная. — Гидеон стоял в дверном проеме пастушьей хижины. — Никто здесь не побеспокоит тебя. Я должен вернуться.
— Хорошо.
— И это все, что ты хочешь мне сказать?
— Я люблю тебя, вот что хочу тебе сказать.
Проводив Гидеона, Эмма вернулась в хижину и вытянулась на циновке. Тревога почему-то не оставляла ее.
Она оставила дверь открытой, чтобы видеть, как наступает рассвет.
Напряженно всматриваясь в звездное небо, Эмма говорила себе: «Вот если бы сейчас упала звезда, я бы загадала желание — и оно бы непременно исполнилось…»
Она стала придумывать слова, подходящие для этого случая…
На фоне светлеющего неба стремительно промелькнула тень большой птицы.
— Сова! Птица из тотема моей матери! Она сулит мне беду. Боже, какое еще несчастье должно случиться со мной?
— Гидеон! Ты вернулся! — Джулия лучезарно улыбалась мужу. Она порывисто бросилась к нему: — Я так ждала тебя, Гидеон!
Вот этого он и боялся.
Джулия и в самом деле решила наладить их супружеские отношения. Как это было некстати…
— Я вижу, ты простила меня?
— За что я должна тебя прощать?
— Ты забыла нашу ссору? К тому же, я задержался и приехал позже, чем обещал.
— Ах, вот ты о чем! — Джулия кокетливо наклонила прелестно причесанную головку. — Можете считать, что вы прощены, сэр…
Внимательно вглядевшись в его лицо, она нахмурилась:
— Что-то случилось, муж мой? Ты выглядишь как-то… иначе.
Гидеон подивился ее проницательности. Оказывается, она знала его лучше, чем он думал. Как она уловила его настроение! А ведь он старался вести себя непринужденно…
Он долго раскуривал длинную черную сигару. Руки его дрожали.
«Давай, парень, — уговаривал он себя, — скажи ей все, как есть…»
— Как ты жила тут без меня? — начал Гидеон издалека. — Не скучала?
— Очень, очень хорошо! Мама Кейн и тетя Леолани были так добры ко мне! Я выучила много гавайских слов, узнала кое-что о местных обычаях… Я ведь совсем чужая здесь! Но они не давали мне скучать. Я чувствовала себя счастливой, наслаждалась их обществом… Правда, есть одна вещь, которая несколько выбила меня из колеи, но об этом мы поговорим потом.
— Джулия! — Гидеон решился наконец. — Я так вымотался за эти три недели. Мне тоже есть, что тебе сказать, и давай не откладывать серьезные разговоры «на потом», а то боюсь, что у меня просто не будет сил для важных бесед.
— Ты знаешь, — защебетала Джулия, — я была так глупа, так невнимательна к тебе, вела себя просто отвратительно. Но я надеюсь все-все исправить, ведь теперь ты в моем распоряжении, не так ли? Ты понимаешь, о чем я говорю… Ведь мы решили начать все заново, помнишь?
Он сжал челюсти:
— Вот как? В самом деле?
— Я очень хочу этого, очень-очень. Должны же мы когда-нибудь начать наш медовый месяц? Сегодня ночью, например?
Джулия призывно посмотрела на него. Весь ее вид выражал желание. Губы ее слегка раскрылись в ожидании поцелуя, грудь вздымалась…
Гидеон холодно оглядел ее с ног до головы. Проклятие! Если бы он не был ей нужен, она бы давно послала его к черту! Да он не просто холоден с ней, он что-то задумал… Он ведет себя просто вызывающе! А она вынуждена разыгрывать тут любовную сцену…
— Пожалуйста, Джулия, только не сейчас. Я благодарен тебе, ты очень внимательна, дорогая, но… время ушло, и боюсь, навсегда. Я хотел поговорить с тобой об этом сегодня вечером, но теперь вижу, что откладывать нельзя.
Джулия присела на самый край ротангового кресла, точно птичка, готовая вспорхнуть при малейшей опасности. Он что-то узнал? Но она сама ежедневно просматривала почту. Письма от Шелдона там не было. Она напряглась, стараясь не выдать своего смятения.
— Начинай же, Гидеон, ты просто пугаешь меня! — нетерпеливо воскликнула она. Волнение в ее голосе сейчас было вполне уместно. — Я боюсь…
Он удивленно поднял брови:
— Какого черта ты должна бояться?
— Я неудачно выразилась, но есть одно обстоятельство, оно заставляет меня нервничать. Есть некоторые новости, мистер Кейн, но вы узнаете о них чуть позже. Я буду говорить, но после вас.
— Какие новости?
— Приятные. Продолжайте, умоляю.
— Ну, что ж… Не знаю, как начать, дорогая, но, видишь ли, предлагая тебе замужество, я повиновался прежде всего тем принципам, которые составляют часть меня самого. Я так воспитан. Я придерживался правил и не изменил им до… последнего момента.
Ей потребовались секунды, чтобы сообразить, в чем тут дело. Слава Богу! Он совершенно ни о чем не догадывается и продолжает пребывать в неведении. Она тут же успокоилась и могла идти в атаку, будучи во всеоружии.
— А, вот что! Впрочем, все было ясно и раньше. Ты мог не распространяться о принципах и прочей ерунде. Я все скажу за тебя. Ты хочешь расторгнуть наш брак, потому что ты опять встретил свою прекрасную танцовщицу. Я не сомневаюсь, это из-за нее ты задержался и все такое прочее… Боже, какой ты пошляк, Гидеон!
Его взбесил этот прокурорский тон. Уж лучше бы она кричала, билась в истерике, топала ногами… Он бы мог не стесняться с нею. И все же он постарается держать себя в руках до конца.
— Эмма никак не связана с моим опозданием. Я был занят. Это совершенная правда. Но ты права. Я люблю мисс Джордан, у меня было время поразмыслить и прийти к выводу, что нам лучше расстаться.
Джулия только сейчас вникла в смысл его слов. Ах, так она ему больше не нужна? Он ею пренебрегает? Хорошо же!
— Нет, — твердо сказала она. — Нет.
— Джулия, я понимаю, ты вправе сердиться на меня, но подумай, разве развод — не лучший выход для нас обоих? Разве мы любили друг друга? Я плохой, неверный муж… Ты заслуживаешь лучшей участи…
— Какого черта! И он еще прикрывается лживыми фразами о моей лучшей участи! Да какое тебе дело до моей участи, лицемер! Ублюдок! Тварь!..
— Джулия! — Гидеон пытался остановить этот поток брани. — Джулия! Не лучше ли нам держаться в рамках приличий. Нет, я просто должен просить моего адвоката начать бракоразводный процесс.
— Не спеши, — шипела она, — для развода нужен повод, а я тебе его не дам, не надейся!
— Джулия, ведь я хочу сделать нас обоих свободными… Неужели ты предпочитаешь жить с человеком, который не любит тебя?
— Плевала я на твою любовь! У меня есть еще кое-что в запасе, дорогой!
— Что же еще ты хочешь мне сказать?
— Я хочу сообщить тебе мою «хорошую новость»… О, я так мечтала сделать тебя счастливым!
У него зашумело в ушах. Все плыло перед глазами, голос Джулии доносился откуда-то издалека…
— Я жду от тебя ребенка, Гидеон! — Она рассмеялась ему в лицо. — Какой мрачный вид у нашего папочки! Стыдно, стыдно, Гидеон!
— Ты сказала об этом матери?
— Нет, но я знаю, что и она, и папа Кейн будут страшно рады. Я не сказала им об этом только потому, что хотела тебя порадовать первым. — Джулия вдруг изменила тон: — Гидеон, ты можешь не любить меня, но при чем тут наш ребенок? Почему он должен страдать из-за своих родителей? Умоляю, не делай его несчастным! — Веки ее увлажнились. — Гидеон, подумай только! Первая же наша ночь стала началом новой жизни. Клянусь, я не думала превратить это обстоятельство в западню для тебя. Ты первый заговорил о ребенке. Нет, мне не надо было соглашаться на твое предложение. Мне надо было уехать, скрыться от всех! — Она рыдала.
— Джулия, умоляю тебя! Я очень рад нашему ребенку! — Он достал из кармана платок.
— Ты сам сказал мне, что хочешь начать все сначала, помнишь? Я так надеялась, что ты забудешь эту островитянку! Как я глупа! Как безнадежно глупа! Несчастная Джулия, поверившая пустым обещаниям, ничего не значащим словам… — Она вдруг остановилась, как бы боясь наговорить лишнего.
— Ради Бога, Джулия, чего ты хочешь от меня?
— Я чувствовала, что ты нарушишь клятву, данную мне пред алтарем. Но я почему-то хотела верить тебе. Я была наивна. Но теперь у нас есть ребенок, с глупостями покончено навсегда, и развод я тебе не дам! Ни на какую свободу не рассчитывай!
— Я дам тебе приличное содержание — десять тысяч долларов. Ты можешь воспитывать ребенка, ни в чем не нуждаясь. Что ты скажешь на это, Джулия?
Она замолчала. Выражение жадности появилось на ее хорошеньком личике. Но тут же она поняла, что выдает себя.
Гидеон увидел, как она встрепенулась, какая-то искра в ее глазах, казалось, говорила о согласии. Джулия успела быстро опустить глаза, но он уже прочитал кое-что в их свинцовой глубине. Да, похоже, под маской холодной, благовоспитанной и чувствительной леди скрывается душа страстного охотника за удачей.
Чувствуя, что проигрывает игру, Джулия презрительно усмехнулась и, откинув назад свои пышные волосы, заговорила совсем другим тоном:
— К черту! Почему я должна радоваться этим десяти тысячам, если ранчо Кейнов стоит в сотни раз больше? Я останусь, буду жить здесь на всем готовом, ни в чем не нуждаясь… Положение твоей жены и матери твоего ребенка обеспечит мне уважение в обществе. Я не смогу рассчитывать на твою привязанность, но она мне и не нужна.
— Это окончательный ответ?
— Боюсь, что да. И запомни: я ношу твою фамилию и к концу этого года рожу тебе ребенка. Я тебя не отпущу еще и потому, что ты мне очень-очень нравишься, мой сладкий. Желаю тебе доброй ночи, моя безответная любовь.
Сдвинув на затылок широкополую шляпу, сплетенную из волокон пандануса и украшенную пурпурными фиалками, Гидеон промокнул платком лицо. Он слегка отпустил уздечку, давая передохнуть Акамаи.
Они уже слишком долго спускались по опасному склону горы в неприступную долину Вайкалани. Вспомнив о припрятанной сигаре, он прикурил и глубоко затянулся, наслаждаясь ароматом крепкого кубинского табака. Он старался привести в порядок свои мысли и чувства. Гидеон думал о своей недавней бесполезной словесной баталий с Джулией. Выходит, ему нечем обрадовать Эмму. И все же он здесь, на пути в Вайкалани, чтобы сдержать слово и сообщить ей о результатах. Как же глупо он будет выглядеть перед ней! Он обязан найти выход, обязан сделать ее счастливой.
Стыд, боль и тупое отчаяние — вот все, что осталось у него в душе после этого сумбурного разговора. Джулия опять чувствовала себя победительницей, а он, как всегда, остался в дураках. Он презирал себя за это. Он никак не мог понять, что с ним происходит, когда он пытается поговорить с ней и найти хоть какой-то выход из ловушки, в которую превратилась их совместная жизнь. Она так ловко вывертывалась из любых ситуаций, так легко припирала его к стене, что он терял всякую способность к сопротивлению.
Эта женщина была для него загадкой. Он сам никогда никому не лгал. Не потому, что ему как-то особенно претила ложь вообще, а потому, что просто не умел лгать, не представлял себе, как это делается. Он мог постараться скрыть что-нибудь, но делал это так неуклюже, что его тут же выводили на чистую воду.
Джулия, напротив, лгала так же естественно, как другие люди утоляют голод и жажду. Каждое ее слово, каждый жест были ложью. Она притворялась даже во сне, умудряясь сохранять безмятежный вид и легкое дыхание в то время, когда ей снились кошмары.
Гидеон, одаренный от природы душевной чуткостью и интуицией, догадывался об этом, но не мог поверить в то, что можно жить — и очень хорошо жить, не говоря ни слова правды.
Ему казалось, что на Джулию можно воздействовать разумными доводами, он взывал к ее совести, к ее женственности, к чувству материнства, которое, по его мнению, должно было быть присуще всякой женщине. Все это было совершенно бесполезно.
Но у нее была своя логика, точнее — своя выгода, и разумнее этого ничего не могло быть. Все остальное просто не принималось ею к сведению и пропускалось мимо ушей. Она была неглупа, дьявольски изворотлива, сообразительна, ей нельзя было отказать в обаянии (сумела же она просто влюбить в себя Джекоба Кейна, который души в ней не чаял).
Кроме того, она была глубоко порочна и бессовестна.
Как все хитрые женщины-хищницы, Джулия совершенно не боялась мужчин. Все они были для нее самодовольными эгоистами, падкими на лесть простаками. Вот женщин она боялась. Женщины понимали ее с первого взгляда и с первого же взгляда начинали ненавидеть. Любая женщина по одному звуку ее голоса, по слишком яркому цвету ее волос, по манере держаться узнавала в ней неисправимую лгунью.
Вот чего не понимал Гидеон Кейн. И что бы он ни предпринимал для того, чтобы как-то защитить свою любовь к Эмме, все равно был обречен на ошибки и непоправимые промахи, как только сталкивался с «черной вдовушкой», как продолжал мысленно называть свою жену.
Где-то он слышал, что так называют ядовитых паучих, безжалостно пожирающих своих самцов тотчас после спаривания.
Господи, неужели эта «черная вдова» Джулия — его беда, его несчастье, его кошмар — сожрет его, как глупого паука, угодившего в ловушку собственного безрассудства и животной страсти?
Дерьмо! И он сам, и брак его с Джулией — мерзкое дерьмо и ничего больше.
Гидеон отшвырнул сигару и грубо выругался.
Тетя Леолани сейчас поджала бы губы, посмотрела бы на него поверх очков и сказала, осуждающе покачивая головой, точно старый викарий: «И этот парень — из рода почтенных миссионеров! Глаза бы мои не глядели…»
Он спускался в долину по узкой тропе, терявшейся в зарослях рододендронов и жасмина.
Со скал обрушивались водопады, клочья белой пены оседали на валунах.
Тропа петляла, то и дело круто сворачивая и огибая трещины и провалы, такие глубокие, что дух захватывало. Приходилось все время смотреть на землю, чтобы лошадь не оступилась.
Дав волю чувствам, Гидеон понемногу успокаивался, с любопытством осматриваясь по сторонам. Он прожил на острове большую часть своей жизни, но еще никогда не спускался в эту маленькую заброшенную долину. С одной стороны она имела выход к океану, бирюзовые волны в пышном пенном кружеве прибоя омывали береговую линию между двух скалистых утесов. Гидеон же двигался по извилистому тракту, проложенному в горах на ширину, необходимую лишь для разъезда двух лошадей. На пути изредка встречались небольшие, наспех поставленные хижины, в которых путник мог укрыться от непогоды. Впрочем, в сезон дождей редко кто решался забрести сюда — только человек, знавший эти места, как свои пять пальцев, или какой-нибудь самоубийца. Размытая почва, ил, поднимавшийся из ручьев и речушек, могли замаскировать любой крутой провал или острый камень. Западни были на каждом шагу.
Долина казалась сверху несколько вытянутой, узкой и очень живописной, украшенная роскошной тропической растительностью.
С высоты Гидеон уже различал школьную площадку, навес и детишек, чинно сидевших за партами.
В грохоте водопада он расслышал мелодию псалма, звучавшего здесь так нежно, словно его исполнял хор крошечных ангелов.
Гидеон присмотрелся: Эмма в голубеньком платье стояла среди малышей. Должно быть, шел урок пения. Ему показалось, что он угадывает в хоре ее милый голосок.
Гидеон подумал о том, что до конца жизни он, наверно, не сможет больше просто радоваться, веселиться или горевать. Он, казалось, навсегда разучился испытывать простые, ничем не омраченные чувства.
Семь лет тому назад ему было довольно услышать голос любимой для того, чтобы стать счастливым. И это счастье было бы ясным, светлым, как праздник…
И теперь его сердце радостно дрогнуло, но тут же Гидеон вспомнил, о чем он должен говорить с ней, что ему и ей предстоит вынести.
Святой Моисей! Как он скажет Эмме, что Джулия ждет от него ребенка? Какими глазами он посмотрит в ее чистые, родные глаза?
Мутная горечь поднялась со дна его души и отравила все, что было ему так дорого.
Он показался самому себе дряхлым стариком, мрачным и скучным. А ведь Эмма так молода, так прекрасна, свежа… К чему ей тот тяжкий груз забот и печалей, который с каждой минутой все тяжелей ложится на его плечи? Нужен ли он ей такой?..
— Славное утро, не правда ли, мистер Кейн? — прервал его мысли чей-то приятный баритон.
Молодой рослый человек в новеньком, с иголочки, черном сюртуке приветливо улыбался ему. Высокий, хорошо накрахмаленный воротник подпирал его округлый, тщательно выбритый подбородок. Несмотря на жару, ни единой бисеринки пота не выступило на его добродушном лице.
— Кажется, я не имел прежде удовольствия, мистер…
— Уоллес, сэр. Чарльз Кеальи Уоллес, к вашим услугам, мистер Кейн. — Он церемонно приподнял черную шляпу-котелок. — Я откомандирован сюда министерством образования. Этакий «кочующий инспектор»… Помогаю здешним учителям, сэр.
Они обменялись рукопожатием.
— Счастлив познакомиться с вами, мистер Кейн. Я много доброго слышал о вас, хотя почти не бываю в обществе… Школы отнимают столько времени, знаете ли.
— Разве на острове много школ? — удивился Гидеон.
— О, уже порядочно. Я с гордостью говорю об этом. В министерстве считают, что каждый ребенок туземного происхождения должен научиться свободно говорить, читать и писать по-английски.
— По-английски? А как же родной язык? Отойдет на второй план?
Уоллес снисходительно улыбнулся:
— По-гавайски с ними говорят дома, это язык простого, необразованного народа; в христианских же школах строго следят за тем, чтобы они даже между собой общались только на правильном английском, не употребляя всяких там островных словечек… Увы, за нарушения приходится иногда наказывать…
— Понимаю… — Гидеона начинал раздражать его благонравный собеседник. — Благодаря стараниям министерства и вашим стараниям, мистер Уоллес, через пять-шесть лет на острове не останется ни одного ребенка, знающего язык своих предков.
— Вы правы, мистер Кейн. Именно к этому мы и стремимся. Преодоление дикости и варварских предрассудков, распространение истинной веры и цивилизации среди язычников, долженствующих…
Кейн перебил его:
— Но как вы узнали меня, если раньше мы с вами не встречались?
— О, вестью о вашем возвращении был взбудоражен весь остров! Я получил детальное описание вашей внешности от молодой леди Кейн, с которой уже имел высокую честь беседовать во время вашего отсутствия, прошу прощения за эту вольность, сэр! Я посетил ваш дом с целью поздравить вас и ваше семейство с бракосочетанием, но узнал, к моей величайшей радости, что требуются еще и дополнительные поздравления, так сказать…
— С чем же?
Гидеон увидел, как неожиданно смутился его собеседник.
— Если я имею верные сведения, мистер Кейн, то Господь благословил вас и вашу супругу, и… и позвольте поздравить вас с ожидаемым прибавлением, мистер Кейн.
— Ах, это… Благодарю вас.
Несмотря на сухой тон, каким Гидеон произнес слова благодарности, Чарльз просиял. Его лицо выражало беспредельный, прямо-таки родственный восторг.
Гидеону захотелось треснуть кулаком по этой сияющей, смазливой физиономии. Подумать только, Эмма могла стать женой этого кретина!
— Вы направляетесь к нам, мистер Кейн?
— Простите?..
— Я хотел сказать — в долину, сэр. Если ваш путь лежит через долину, я хотел бы пригласить вас посетить школу. Мисс Джордан, с которой вы уже знакомы, — замечательная учительница. Вот пример того, что может получиться из островной жительницы, получившей хорошее английское образование. Она могла бы преподавать и в американской школе, сэр, ибо трудолюбие, усидчивость вкупе с настоящим воспитанием, владением современной передовой методологией и, не побоюсь этого слова, талантом.
Гидеон не слушал его. Страшно подумать, что было бы, если бы Эмма согласилась на брак с этим Уоллесом. Может быть, он и добрый малый, но какая зануда, Боже мой! Она бы засохла рядом с ним. А что с ней будет рядом со мной? Что я, Гидеон Кейн, могу дать ей, кроме страдания и безнадежности? Какое я имею право осуждать Уоллеса?
— Итак, сэр? Я могу рассчитывать на ваше согласие осмотреть школу?
— В другой раз, мистер Уоллес. В другой раз… — И Гидеон заставил лошадь свернуть с тропы в густые заросли папоротника.
Не разбирая дороги, рискуя сорваться в пропасть, Гидеон гнал Акамаи прочь от долины.
Какой же он трус! Трус! Он никогда, никогда не будет свободен! Джулия связала его по рукам и ногам, оплела вязкой паутиной своих мелких расчетов, хитрая, злая бестия! Но ребенок…
Во имя будущего ребенка он должен отказаться от Эммы.
Ветер сорвал с его шляпы гирлянду из крупных фиалок. Стремительный горный поток подхватил ее и унес.
— Твое предложение очень лестно для меня, Чарльз, но я не изменю своего прежнего решения. Я не могу выйти за тебя. — Голос Эммы был печален и тих.
— Эмма, я прошу тебя подумать не обо мне, даже не о себе… Подумай о маленькой Махеалани!
Она внимательно посмотрела на него.
— Твоей младшей сестре нужен дом, отец и твердый распорядок в жизни. Настоящий христианский дом и отец-христианин.
Он всегда говорил так напыщенно…
Эмма не сердилась на него за это. Она знала, каков он на самом деле: простосердечный, симпатичный, немножко неуклюжий и очень искренний человек, такой же, как все островитяне. Единственное, что портило его, — это святая вера в прогресс и безупречную правоту министерства образования. Во всем, что касалось министерства, Чарльз Уоллес был ревностен до отвращения, а его горячие, но такие скучные филиппики, посвященные цивилизующей роли английского языка в деле воспитания туземных малышей, могли кого угодно довести до сумасшествия. Несмотря на все эти недостатки, у него было доброе сердце, и он с детских лет был верным другом Эммы Калейлани.
Но женой его она никогда не могла бы стать.
— Чарльз Уоллес! Ты такой ученый, ты окончил колледж в Бостоне, ты говоришь и думаешь как настоящий англичанин, но ты забыл наш обычай: ребенок сам выбирает себе родителей и может жить везде, где его принимают с радостью.
На острове издревле существовал обычай отдавать новорожденных из многодетных семей в семьи бездетные. Многодетные матери, как бы благодаря богов за щедрость, дарили младенцев своим товаркам, страдающим от бесплодия. Все это делалось по обоюдному согласию и ко всеобщему удовольствию. Если же ребенок оставался сиротой, он мог сам выбрать себе семью. На острове никогда не было бездомных, обделенных родительской лаской ребятишек.
Чарльз Уоллес считал, что этот обычай противоречит принципам христианской морали и поощряет распущенность. Он вообще считал островные традиции варварскими.
— Старое надо беспощадно ломать! — говорил он и не очень задумывался над тем, почему коренные жители относились к нему с уважением, но прохладно.
— У Махеалани столько друзей, — продолжала Эмма. — И разве я не заменила ей мать?
— Ты напрасно обижаешься на меня, Эмма. Я знаю, как ты заботишься о своей сестре. Я вовсе не собираюсь критиковать твои методы воспитания, напротив!.. Я восхищаюсь твоим педагогическим талантом, твоим умением общаться с учениками. Я не устаю повторять, что если бы тебе еще немного подучиться, ты могла бы стать образцовой учительницей, уехать в Америку и получить место в любом колледже. Я знаю, что Махеалани получит от тебя все, что требуется, но тебе надо иметь свою семью, собственных детей! И о тебе тоже кто-то должен заботиться! Если бы ты только могла представить себе, какая семья могла бы получиться у нас… Заботливый, любящий отец, образованная, нежная мать, прелестные, послушные, воспитанные дети… Я так мечтал об этом, Эмма!
— Конечно, Чарльз, я когда-нибудь выйду замуж, но не теперь.
— И, конечно, не за меня?
— Да, Чарльз. Не за тебя.
— У тебя, должно быть, кто-то есть…
Она застенчиво опустила глаза:
— Есть, Кеальи. Давно. Много, много лет. Я встретила его еще до нашей помолвки.
— Вот как? Почему же ты согласилась на этот шаг, почему не отказала мне сразу?
— Я пошла на это только ради спокойствия умирающей матери. Вспомни, ведь ты сам говорил мне тогда, что все это можно переменить через некоторое время, что наша помолвка — всего лишь формальность и ты считаешь меня свободной…
— Что ж, я должен смириться совсем этим. К сожалению, я заблуждался, когда думал, что ты привыкнешь ко мне и полюбишь. Я так верил в силу моей любви.
— Ты всегда был мне верным другом, Уоллес. Самым дорогим другом. Останься им, Чарльз, прошу тебя.
Ему было тяжело продолжать этот разговор. Он переменил тему:
— Я только что встретил Кейна.
— Гидеона… Мистера Кейна?
— Я догнал его по дороге в долину. Мы говорили с ним. Я пригласил его взглянуть на нашу школу, но он почему-то повернул обратно. Все это было так неожиданно… Знаешь, он показался мне каким-то… беспокойным, слишком резким. Мне не понравилось его обхождение. Я так горячо поздравил его, а он отвечал мне сквозь зубы, таким недружелюбным тоном… Настоящий джентльмен никогда бы не позволил себе так разговаривать…
— Ты поздравил его с женитьбой?
— Да, и с тем, что ему дарована великая радость вскоре стать отцом… Появления первенца ожидают к началу нового года. У стариков Кейнов вскоре появится внучек, ты представляешь…
Карманная Библия выскользнула из ее ослабевших пальцев. Она нагнулась, поднимая книгу, и Уоллес не заметил, как потемнело ее лицо.
Эмма отвернулась и увидела Махеалани, вприпрыжку бежавшую к ней.
— Эмма! Эмма! Посмотри, что я нашла! Твои любимые… Я поймала их в горном ручье… — Она подала Эмме гирлянду из крупных фиалок. — Кто-то потерял ее, а я нашла… Смотри, какие красивые! Кеальи, майкай, майкай…
— Говори только по-английски, дитя мое! — Чарльз Кеальи, улыбаясь, шутливо погрозил ей пальцем.
— Да, очень красивая гирлянда, — пробормотала Эмма, беря девочку на руки. Девушка изо всех сил старалась улыбнуться, но вместо этого слезы неожиданно побежали из глаз. Она вдруг почувствовала себя старой, увядшей и слабой, как будто уже давно страдала каким-то тайным смертельным недугом. — Спасибо, Лани, я очень рада, — продолжала она, крепко прижимая девочку к себе.
Махеалани прильнула к ней. Кеальи уже не было рядом с ними, только добрые ручки ребенка, крепко державшие гирлянду из пурпурных фиалок, обвивали шею Эммы, не давая ей провалиться в черную бездну.
Джулия нахмурилась, прикрывая глаза ладонью. Она всматривалась в расстилавшуюся перед ней широкую равнину. Никого, кроме этих проклятых длинноногих и скачущих верхом паньолос. Редкие деревца. Кустики мескита… Если внимательно присмотреться, впереди изумрудный ковер травы сливался с лазурью океанской воды, смыкающейся на далеком горизонте с небом. Чем не степь ее любимого Балтимора, только вместо Атлантического о берег плещется Тихий океан.
— Ох, и далеко же я забралась в поисках удачи… — вслух произнесла Джулия, подставляя ветру разгоряченное лицо.
Как ей осточертели здешние места! Скучные равнины, горы, вечно окутанные серыми облаками, непроходимые заросли каких-то колючек, и ни души вокруг, только вечно торчащие на горизонте фигурки паньолос, пасущих бесконечные стада этих длиннорогих, страшных быков…
Нет, ее любимый Балтимор — совершенно другой. Там так весело, легко… Впрочем, разница на самом деле не так уж велика.
Океан — везде океан, Тихий он или Атлантический, все равно…
Прошел месяц с тех пор, как она объявила Гидеону о своей беременности. Она блистательно справлялась с ролью будущей матери, которая день и ночь только о том и думает, чтобы как-нибудь угодить своему дорогому муженьку. Ах, он так устает, бедняжка! Он столько работает! Она так мечтает побыть рядом с ним хоть часочек. Ах, ах, ах! Все шло как по маслу.
Наутро после скандала (старики, слава Богу, о нем ничего не узнали), во время завтрака, Джекоб Кейн намекнул ей, что Гидеону пора возвращаться на пастбища. Она отбросила салфетку и, закрыв руками лицо, выбежала из комнаты.
Через несколько минут Мириам Кейн постучалась в дверь ее спальни.
— Джулия, я хочу поговорить с тобой, помочь… Тебе надо излить душу, я все понимаю. Не суди Гидеона слишком строго. Мужчины ничего не смыслят в нашей жизни. У них всегда дела и совсем не остается времени на нас, женщин. Ты должна думать о своем ребенке, а Гидеон должен позаботиться о счастливом будущем своей семьи. Он еще не понимает ни тебя, ни себя, он так молод. Он, возможно, думает, что мешает тебе сейчас. Вот он и рвется на пастбища… А уж как он там соскучится по тебе! Да он просто задушит тебя в объятиях, когда вернется! Вытри глазки — и пойдем, скажем дедушке Кейну о том, какая радость ждет нас всех!
Джулия кивнула, вытирая слезы.
— Помни, деточка, ты теперь должна беречь себя и есть за двоих… Посмотри, какой денек! Ты любишь кататься верхом? Вот и отлично. Мы найдем для тебя самую смирную лошадку — и ты будешь кататься каждый день. Тебе нужно гулять, много гулять… Только будь осторожна! А я составлю тебе компанию, — ворковала Мириам, обняв невестку за талию и бережно ведя ее вниз по лестнице в столовую, где дожидался их обеспокоенный Джекоб Кейн.
Почти каждое утро Мириам сопровождала Джулию на прогулках.
Она оберегала ее, развлекала, была ее гидом.
Сколько островных легенд, сколько сказок рассказала она своей невестке за это время!
Джулии нравились эти прогулки: сказки, рассказанные Мириам, переносили Джулию в мир детства.
Как бы ни было трудно и голодно, ее мать никогда не забывала о том, что детям нужны сказки по вечерам у камина и подарки к Рождеству.
Мириам изо всех сил старалась, чтобы Джулия не скучала. Они бывали на диких пляжах, осмотрели все уютные бухточки, жгли костры, лакомились плодами диких гуав и вареными креветками, приправленными кристалликами каменной соли, подолгу лежали на траве, бездумно уставясь в синее небо…
И все-таки их тяготило общество друг друга. В их отношениях не было искреннего дружелюбия. Мириам по-прежнему не доверяла невестке.
Вот почему, когда Мириам пришлось вернуться к делам, Джулия нисколько не огорчилась. Напротив, она обрадовалась возможности совершать прогулки, необходимые ей для здоровья, как она говорила, в полном одиночестве. Ей была предоставлена полная свобода.
Она рыскала по окрестностям, мечтая как-нибудь застукать Гидеона наедине с его островитянкой. Вот бы разыскать место их тайных встреч…
Вот и сегодня, увлеченная слежкой за Гидеоном Кейном, она удалялась все дальше от ранчо.
Она никогда ничего не боялась и превосходно держалась в седле. Но с некоторых пор Джулия стала замечать, что кто-то следит за ней во время прогулок. И смутное беспокойство прокралось в ее душу. Может быть, Гидеон приставил к ней своего соглядатая?
Вот и сейчас…
Резко обернувшись, она заметила невдалеке человека в широкополой шляпе с пучком грязных, обшарпанных перьев, в которых с трудом можно было опознать некогда роскошный наряд золотистого фазана…
Ее преследователь понял, что обнаружен, и тут же скрылся за пригорком.
— Ну уж, нет, мистер, теперь-то я узнаю, кто вы такой!
Джулия пришпорила лошадь и погналась за ним.
Преследуя проворного незнакомца, она съехала вниз по пологому откосу холма и вскоре оказалась в бамбуковой роще.
Стало сумрачно и прохладно. Пестрые маленькие птички точно бабочки порхали среди лиан. Орхидеи касались ее лица восковыми, жесткими лепестками.
Уж не заманивает ли он ее в западню?
Внезапно заросли кончились, и Джулия увидела прямо перед собой небольшую ровную площадку, круглую, как цирковая арена, уставленную правильными рядами каких-то странных пирамидок, выложенных из камней и украшенных гирляндами из листьев священного дерева ти.
Впервые ей стало страшно. Она была наслышана о том, что языческие боги никому не прощают вторжения в их тайные святилища.
А что, если это место человеческих жертвоприношений… Джулия не была суеверна, но ее охватил страх. Она слишком увлеклась погоней, пора выбираться отсюда.
Лошадь фыркнула и попятилась.
Джулия услышала свист.
За ее спиной, лениво прислонившись спиной к стволу бамбука, стоял неизвестный, теребя в руках немыслимо грязную шляпу, украшенную перьями золотистого фазана. Он нагло поглядывал на нее.
Джулия поежилась под этим упорным, раздевающим взглядом. Черт побери, она чувствует себя сейчас, точно голая девка в борделе!
На вид незнакомцу было лет сорок пять или пятьдесят, не больше. Он был выше среднего роста, сутулый, рыжие нечесаные баки топорщатся, хитро поблескивают маленькие выгоревшие глазки… Рукава когда-то белой, а теперь невероятно грязной латанной-перелатанной рубашки закатаны по локоть, коричневые пропыленные штаны на подтяжках заправлены в высокие разбитые ботинки.
Он снова присвистнул и подмигнул Джулии…
— Кто ты такой? Как ты посмел свистеть мне?.. — спросила она угрожающе.
Ей пришлось напрячь все силы, чтобы не показать, что она боится его.
Это был опасный человек, слишком опасный. Ей не стоило встречаться с ним вот так, в уединенном месте, без провожатых.
— Почему бы мне и не свистнуть тебе, раз ты не замечаешь меня, любовь моя?
— Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? Знаешь ли ты, кто я?
— О да, знаю, прекрасно знаю! Догадайся-ка с трех раз, где мы прежде встречались, кисонька… — Он скривил рот. — Ну, смелее! Раз, два, три… Ох, какая же у нас короткая память!
— Ты стоишь на земле Кейнов! Ты вторгся в чужие владения! Какого черта ты шляешься здесь, ублюдок?
— Мистер, дорогая Джулия. Мистер Джек Джордан к вашим услугам. Но ты, Джулия, можешь звать меня запросто — Джеки. Я разрешаю.
Он оттянул подтяжки и звонко щелкнул ими. После чего не спеша, вразвалку направился к ней.
Джулия хотела было развернуть лошадь и ускакать, но любопытство удержало ее.
— А я раз-ре-ша-ю называть меня миссис Кейн! Миссис Гидеон Кейн!
— Миссис Кейн? Многовато для такой, как ты, цыпочка. Я буду называть тебя Джоли. Там, откуда ты заявилась, тебя ведь все звали «Белая Джоли»… Ну, что? Идет?
Он смеялся над ней!
— Мерзавец! Я все расскажу мужу…
— Ах! Мужу она расскажет… У нее еще и муж есть… Вот бы не подумал! Ах ты, лепешка коровья!
— Что?
— Перестань орать. Давай поговорим спокойно. Ты же видишь, на мне та же чертова метка, что и на тебе. Свой своего сразу признает.
Незнакомец подошел к ней вплотную, и Джулия ощутила его прокуренное, жаркое дыхание.
— Фыр-фыр-фыр… Расфыркалась… Ну-ка, скажи, что ты делаешь здесь? Следишь за своим муженьком? Хочешь поймать его с девочкой?.. Гидеону это не понра-авится…
Он погладил ее бедро, и она почувствовала, что не в силах сбросить его руку.
— Ой, Джоли, от тебя разит публичным домом. Это — как запах дерьмовых духов — кому надо, тот не пройдет мимо… — Он потянул ноздрями воздух. — Дивный аромат!
— Я не понимаю, о чем ты говоришь! Убери руку! Я — леди Кейн!
— Леди ты станешь после второго пришествия. Конечно, цена тебе повыше, чем девочкам из Сиднея, но настоящей леди тебе не бывать, клянусь…
Он сделал непристойный жест и расхохотался.
— Тебя кастрируют, подонок!
— Только после того, как мы хорошо погуляем с тобой. А расскажи-ка мне лучше, доложила ли ты своему богатенькому цыпленочку, этому Гидеону, которого ты заманила в капкан, какой сладенький пирожок печется для него в этой печечке под этой вонючей юбчонкой, хитрая лгунья?
Да что он, видит ее насквозь, что ли?
— Да, а Гидеону твой подарочек не по вкусу, разве не так? Он хочет спать с моей доченькой, с Эммой! Я видел их вместе много раз — они трахаются повсюду: в лесу, на пляже, в заброшенной хижине. Приятно посмотреть!
— Ты видел их?
Ярость прозвучала в ее словах. Проклятая девчонка!
— Повторяю, видел и много раз. Я хочу наказать ее за то, что она не слушается своего папочку. И ты мне поможешь, правда? Мы сговоримся, я уверен. Хочешь, я удочерю и тебя, лапочка?
Он заставил ее нагнуться, и горячее дыхание обожгло ее лицо.
— Ах ты, старый хорек!
— Отлично сказано, мэм. Ух, как ты расшевелила меня! Ты знаешь, как расшевелить парня! Что-что, а опыт в этом деле — великая вещь!
— Отвяжись! — Джулия уже понимала, что не может противиться этому человеку. Он знает о ней все и не уйдет с ее дороги просто так.
— Представь, моя дочка с твоим муженьком подожгли мой дом. И теперь я брожу по лесам, одинокий и несчастный, как дикий кот, и некому меня пожалеть, приласкать-приголубить…
— Короче! Чего ты хочешь от меня?
— Я уже сказал: ты должна помочь мне, а не то могу стать болтливым, как сорока… Ты поможешь мне разобраться кое в чем. А я помогу тебе прибрать к рукам денежки и ранчо Кейнов. Ты окрутила Гидеона, ты подольстилась к этому ходячему молитвеннику, старому Джекобу, ты влезла в доверие к Мириам… Теперь ты поможешь мне выкрасть у них одну бумагу… очень нужную бумагу. И поможешь мне встретиться со стариком с глазу на глаз, чтобы мы с ним разобрались в давнишних счетах. Пойдем со мной в кустики, детка, и я расскажу тебе все-все…
Джулия хрипло рассмеялась. Этот подонок сейчас был ей ближе, чем все семейство Кейнов. Он говорил с ней на языке, напоминавшем ей прежние времена. Вот только старый Джекоб… Ей было бы жаль, если бы с ним что-нибудь произошло. Он был так добр к ней. Впрочем, какая разница, все они, эти выскочки-миссионеры, одним миром мазаны…
— Хорошо. Мне нравится, что у тебя, как у настоящего мужчины, есть… цель. Посмотрим, каков ты на самом деле.
Воровато оглядываясь, Джек повел Джулию в пещеру, скрытую от посторонних глаз высокими папоротниками.
В конце концов она постилась так долго, что не грех и позволить себе это маленькое приключение.
Джек Джордан выбрался из пещеры. Блаженная улыбка блуждала на его мясистых губах. Прислонившись в изнеможении к дереву, он сполз на землю. Да, инстинкт охотника не подвел. Миссис Кейн отбросила важные манеры леди вместе со своими кружевными трусиками. Он был доволен собой. Ох, какая горячая бабенка эта миссис Кейн, просто чудо! Вулкан, а не женщина! Она измотала его. Как был бы удивлен Гидеон, услышав, какие слова шептала она на ухо Джеки-каторжнику, требуя удовлетворения, как визжала от удовольствия, какие штучки выделывала, что ему позволяла, Боже ты мой! Вот, что значит хорошая школа!
Как удивился бы ее супруг-джентльмен, узнай, с какой охотой принимала великолепная леди Джулия ласки старика Джека!
— Я имел ее, Кейн! — мстительно крикнул Джордан, обращаясь к деревьям и папоротникам. — Я имел ее, слышишь! Твою женушку! Я наплевал в твою койку, Гидеон. Это было так приятно! Чертовски ласковая сучка живет в твоем добропорядочном доме, а ты и не знаешь об этом, рогоносец паршивый! И это я, Джеки Джордан, наставил тебе рога! И если она теперь подарит тебе детеныша, то это будет мое отродье, Кейн. Хотя, по старой пословице, на проезжей дороге трава не растет, вот уж что верно, то верно…
Вдруг он насторожился. Ветер донес до него еле слышный цокот копыт. Какой-то всадник спускался в низину… Проклятие! Кимо Пакеле! Неужели он выследил их? Нет, наверное, Кимо разыскивает того тощего бычка, которого Джек освежевал прошлой ночью.
Ладно, надо сказать этой «леди», чтобы она поторапливалась, пока Кимо еще далеко.
— Мадам, это не вы потеряли трусики?
Джордан подобрал с циновки и протянул потягивающейся Джулии розовую тряпочку.
Джулия нехотя взяла трусики и стала натягивать их, высоко задирая юбки, выставляя на его обозрение свои прелести.
— Но я вовсе не хочу уезжать, — жалобным голоском проговорила она.
— Я тоже не хочу отпускать тебя, любовь моя. — Обхватив Джулию за талию, он уткнулся своим острым лисьим подбородком ей в плечо. — Но ведь это ненадолго. Теперь мы с тобой друзья и партнеры. Надеюсь, ты не забудешь наш план?
Она кивнула:
— Нет. Но… я так боюсь, Джеки. Вдруг у нас ничего не выйдет, все ли ты хорошо рассчитал? Что, если мы здорово пролетим на этом?
— Никаких сомнений, любовь моя, — прошипел он. — Ты должна верить мне. А пока каждый из нас должен хорошо выучить и исполнить свою часть работы. — Джек ободряюще похлопал ее по спине. — Давай-ка, птичка, улетай из гнездышка, да поживей! Кимо Пакеле здесь! Если он увидит твою лошадь… Ты должна постараться и хорошо поработать. Достань мне бумагу и замани сюда старого Кейна. А я помогу тебе.
— Я сделаю все, как ты велел. Но обещай мне, что ты не причинишь ему вреда, Джеки. Он неплохой человек…
— Ладно, ладно! Я только повяжу ему бантик на шейку… Я же тебе сказал: Гидеон должен раскошелиться, а разве он даст выкуп за своего папашу, если со стариком что-нибудь случится? Да я буду пылинки с него сдувать. Мы станем богачами, поверь мне!
— А что же будет со мной?
— Я уеду в Гонолулу, и через месяц-другой ты сбежишь ко мне. Мы вместе уедем в Америку! И заживем мы с тобой! Ну, голову выше — и вперед, девчонка! — Он весело шлепнул ее по заду на прощанье.
Джулия уже проехала целую милю по направлению к дому, когда управляющий Кимо Пакеле поравнялся с ней.
— Приветствую вас, миссис Кейн! — Он галантно приподнял шляпу. — У вас все в порядке, миссис Кейн? Я разыскивал пропавшего бычка в лесу и увидел вашу лошадь, мэм. Я не заметил вас рядом с ней и подумал, что с вами что-то случилось… Лучше бы вам держаться подальше от того места, мэм. Там скрывается опасный человек, каторжник. Он осквернил наши жертвенники и могилы наших предков. Там нельзя жить. Это — табу! Не всякому гавайцу позволено появляться в тех местах, а уж о белых и говорить нечего! Даже мистер Кейн не бывает там.
— О табу я ничего не знала и сожалею, что невольно нарушила покой священных мест. Но никаких каторжников я там не видела. Впрочем, если бы и наткнулась случайно на Джордана, я бы сама сумела защитить себя. Я села в седло прежде, чем научилась ходить. Вам незачем было беспокоиться, мистер Пакеле!
— Возможно, миссис Кейн, но полагаю, что мистер Гидеон был бы недоволен, прознав о ваших дальних прогулках. Ведь вы должны теперь думать не о себе одной, мэм…
— Послушайте, Кимо, не утруждайте меня и моего мужа вашей ненужной заботой! Не суйте свой нос в мои дела. Я сама знаю, что мне делать! Не злите меня, мистер Пакеле. Вы меня поняли?
Джулия свирепо глянула на Пакеле и, тряхнув золотистой копной разметавшихся по ветру пышных волос, пустила лошадь в галоп.
Дядя Кимо озадаченно смотрел ей вслед.
Странно, что она назвала имя Джека Джордана. Она не должна была знать, о ком идет речь. Нет, эта женщина лжет и что-то скрывает. Но что?
На следующее утро Джек Джордан проснулся от того, что кто-то смотрел на него.
Приоткрыв опухшие веки, он увидел связку священных листьев ти, лежавшую рядом с ним. Пот проступил у него на лбу.
Это было предупреждение жрецов. Джек знал, что нарушил табу, поселившись в священных местах.
В ужасе он перевел взгляд на белое пятно, смутно проступавшее в рассветном сумраке. Темнокожий гаваец в белоснежном тапу, спадавшем мягкими складками, сидел на циновке, не сводя с него горящих янтарно-желтым огнем глаз.
— Моки? Что тебе надо от меня, старый колдун? — хрипло прошептал Джордан.
— Ты уже понял, почему я пришел сюда? — Гаваец указал на листья ти. — Это место не для тебя, Джордан. Здесь — наши святыни. Священные останки наших предков, королей и жрецов. Никто не смеет тревожить их покой. Ты осквернил своим присутствием наш древний храм, Джек Джордан. Ты не смеешь приближаться к ним! Ты не смеешь приближаться к женщине по имени Эмма Калейлани. Знай, нечестивец, с этой поры она — табу для тебя. Так решили жрецы. Убирайся отсюда, грязный нечестивец! Тебя ждет страшный конец, ты обречен, Джордан! Поберегись, говорю тебе. Это мое последнее предупреждение.
Голос гавайца вдруг зазвучал с такой силой, что горное эхо отозвалось ему.
Бросив все, даже освежеванную тушу бычка, украденного недавно, мяса которого ему должно было бы хватить не меньше, чем на неделю, Джордан без оглядки бежал прочь от оскверненных им мест.
— Куда это мы все едем и едем, Калейлани? — Усталая Махеалани крепко прижалась к Эмме.
— Мы едем в горы, к тете Моми. Ты ее помнишь? Мы скоро приедем, малышка. Ты проголодалась?
— Да.
— Ничего, скоро можно будет перекусить, а когда мы будем на месте, я разрешу тебе покататься с холма на доске. Но всего пару раз, не больше.
— Правда? — Девочка с восторгом заглянула в лицо сестры. — А почему ты не взяла с собой Пикале и Камуэлу? Они тоже любят кататься!
— Я хотела немножко побыть с тобой вдвоем, солнышко. Хочешь, я расскажу тебе сказку про Поли и Пеле?
— Давай! — Махеалани, засунув указательный пальчик в рот, приготовилась слушать любимую историю.
Долина Вайкалани осталась далеко позади.
Они ехали мимо полей сахарного тростника. Урожай уже был собран. Скоро сюда придут рабочие и подожгут тростниковую стерню — огонь, змеясь и шипя, побежит по земле, раскаленные угли будут подлетать высоко вверх, точно ракеты во время фейерверка, все застелит желтоватый вкусно пахнущий жженым сахаром дым, а нарядные парни и девушки придут сюда, точно на праздник.
— Так с чего мы начнем историю, малышка?
— С самого начала.
— Правильно… Ты тоже можешь послушать, Макани, если пожелаешь.
Махеалани звонко рассмеялась. Ей казалось очень забавным то, что лошадка тоже будет слушать сказку. Она так разошлась, что не могла остановиться.
— Надеюсь, Макани, ты знаешь, как нужно вести себя, и не станешь мешать мне… — продолжала Эмма.
Махеалани испуганно прикрыла рот ладошкой.
— Очень хорошо. Итак, обе вы знаете, что Поли — это великая богиня вечных снегов и живет она на вершине Белой Горы. — Эмма указала вдаль, на горный пик, видневшийся сквозь облака.
— А учитель Уоллес говорит, что богов никогда не было, что их просто придумали неграмотные туземцы… Как же так? Как на самом деле?
— Мистер Кеальи Уоллес говорит так?
— Да. Он говорит, что есть только один великий Бог, но он в трех лицах: Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой. А кто верит в других богов, тот язычник и безбожник…
Эмма растерянно молчала.
— Он это сказал нам в тот день, когда отругал тебя, помнишь, за то, что ты разрешаешь нам петь псалмы по-гавайски. Он сказал, что мы в школе должны говорить только по-английски, а кто будет говорить гавайские слова, того будут наказывать. — Личико Махеалани стало враждебным. — Я не люблю мистера Уоллеса. Когда он ругает меня, у меня в животе становится холодно… Почему мы должны делать все, как он говорит, Эмма?
Эмма тщательно подбирала слова (в душе посылая ко всем чертям мистера Уоллеса вместе с его Министерством):
— Ну, во-первых, мистер Кеальи — инспектор, и в школе его должны все слушаться. Во-вторых, разве ты не хочешь выучить английский язык? На нем написана куча всяких умных книг. Сейчас тебе трудно понять, зачем они нужны, но когда ты вырастешь, то во всем разберешься. Англичане и американцы много знают, они много лет назад пришли на острова, — и, если наши вожди и короли приняли их, значит, они знали, что это будет полезно их народу. Мы должны знать английский — это полезно.
— И даже те, кто не хочет, все равно должны учить?
— Далеко не всегда полезное приятно.
— Но я не хочу думать по-английски, у меня от этого голова болит и слова путаются.
— А ты не забывай свой язык, умей переключаться. Ты должна учиться «на отлично» и даже еще лучше. Ты должна слушаться старших. Если каждый начнет делать только то, что захочет, мир развалится. Вот ты любишь играть? В игре есть правила. И ты играешь по правилам, а то игра не получится. Так же и в жизни, только сложнее.
— Калейлани, а ты тоже не любишь мистера Уоллеса?
Эмма подумала, что эта плутовка Махеалани удивительно проницательна.
— Разве ты не знаешь, что мистер Уоллес — мой друг? Мы с ним немного поссорились, потому что он просил меня выйти за него замуж, а я отказала ему.
— А почему ты потом всю ночь плакала?
— Я вовсе не плакала.
— Нет, плакала, сначала в школе, потом — дома, как тогда, когда умерла мама.
— Да нет же!
— Я знаю! Ты плакала из-за паньолос в красной рубашке, который уронил гирлянду в ручей. Я его видела. У него такая большая-большая серая лошадь. А почему ты до сих пор не выбросила эту гирлянду? Цветы совсем высохли…
— Ах ты, мой маленький сыщик! Ты будешь слушать сказку или нет?
— Да-да-да…
— Так вот. Богиня вечных снегов Поли очень любила кататься на доске по горам. Но одной ей было скучно, и вот однажды она скатилась по склону прямо к людям в селение. Она летела, как ветер, и люди радовались ей, хлопали в ладоши и смеялись. Было очень весело.
И тогда ее дальняя родственница, богиня вулканов Пеле, позавидовала Поли и тоже захотела, как и она, скатиться с горы, чтобы и ее хвалили люди. Богиня Пеле тоже жила в горах и носила венок из алых цветов лехуа, а волосы ее были огненно-рыжие.
И богини стали соревноваться. Они все скатывались и скатывались со своих гор, одна на снежной доске, другая — на огненной.
«Я лучше всех!» — кричала Поли.
А Пеле отвечала:
«Нет, я лучше всех!»
— Они были очень плохо воспитаны, любили хвастаться и обращать на себя внимание. Верно, Махеалани Джордан?
— Я знаю, надо подождать, когда тебя похвалят другие!
— Правильно, Махеалани. Ты делаешь успехи. Так вот, никак богини не могли переспорить друг друга. Никто их больше не хвалил, потому что людям они надоели и те перестали обращать внимание на Поли и Пеле. И тогда Пеле разозлилась и решила проучить и людей, и свою соперницу. Села она на самую большую, самую быструю огненную доску и покатила вниз. Испугались и разбежались люди, когда на вершине горы появился огонь, земля задрожала и потекла вниз раскаленная лава, все сжигая на своем пути.
Огонь достиг мирных селений, дома рушились, гибли посевы…
— О-о-о!.. — Испуганная Махеалани в ужасе закрыла глаза ладошками.
— Да, девочка, большая беда пришла на наш остров. Черный дым и горячий пепел закрыли все небо. Поли увидела, как катится прямо на нее огненный вихрь, и побежала на Белую Гору, ища спасения. Тем бы дело и кончилось, но разъяренная Пеле решила погнаться за ней и сжечь дотла. Тут разгневалась и кроткая, веселая Поли. Созвала она холодные ветры, устроили они снежную бурю. Снег валил в жерла вулканов, ветер дул со всей силы и повернул лаву от людских селений к океану. Застыла на бегу горячая лава и стала скалой, похожей на огромный лау, лист, унесенный ветром. И поэтому люди назвали эту скалу Лаупахоехое. Скоро мы поднимемся на ту гору и увидим эту скалу.
— Хорошо, что победила Поли. Она мне нравится. Я есть хочу, — неожиданно закончила Махеалани.
— Вот мы сейчас и съедим все, что припасла нам тетя Анела…
Они ели холодные печеные бататы и жареного цыпленка, запивая все это водой из фляги и поглядывая по сторонам.
Эмма прикрыла глаза. Воспоминания окружили ее.
В этих краях она родилась и провела самые счастливые годы жизни.
До сих пор она не могла забыть своего деда, хотя ей было всего три или четыре года, когда он покинул мир.
Маленькая Эмма любила бродить с ним по берегу мыса Лаупахоехое, собирая съедобные водоросли, ракушки, крабов, наблюдая за черепахами, которые важно топали по песку, подняв змеиные головки. Дедушка никогда не ловил черепах. Они были тотемом его рода, и в его доме никогда не пробовали черепахового супа, любимого островного лакомства.
Дедушка был добрым и мудрым. Люди приходили к нему за советом. Навсегда сохранила Эмма в памяти его советы и наставления, все сказки и легенды, которые он рассказывал ей.
Он знал столько чудесных историй про незапамятные времена, когда на острове еще не слыхивали о жестоком капитане Джеймсе Куке, приплывшем к этим безмятежным берегам на огромном корабле, о первых миссионерах с их скучными книгами и поучениями…
Дедушка учил ее гордиться и островной, и белой кровью, текшей в ее жилах… Нет, она ничего не забыла.
Эмма вспомнила амулет, маленький костяной рыболовный крючок, который был так дорог ей… Она никогда не расставалась с ним, пока не подарила его Гидеону в день прощания. Бедный дедушка, если бы ты знал, сколько испытаний выпадет на долю твоей любимицы!
Самым страшным было воспоминание об одной ночи — его она не могла вытравить из памяти, — когда рядом с ней на циновку улегся мужчина, которого она называла своим отцом.
Он тяжело дышал, и глаза его светились во тьме, как у волка.
— Это я, твой папа, тебе нечего бояться меня, — шептал он, и его мокрые губы слюнявили ее рот…
Когда она вспоминала об этом, у нее желудок сводило от страха и отвращения. Боже, как она молила его:
— Не надо, папочка, ну не надо, пожалуйста…
А он бормотал ей на ухо какие-то гадкие, липкие слова, смысла которых она не понимала, он шептал ее, что ей очень понравится то, что они сейчас будут делать, что она должна его слушаться…
— Что же ты делаешь, падаль! Свою дочь, ребенка… Ах ты, мерзавец!..
Отец поспешно отскочил от Эммы. Мать обрушилась на него с кулаками, била его по лицу, даже ударила фонарем.
Джек не остался в долгу, он привык поднимать руку на жену и делал это зачастую безо всякого повода, упившись, как свинья. Правда, в тот раз он действовал менее уверенно…
Именно тогда Эмма убежала из дома к дяде Кимо и тетушке Лео…
Дядюшка отвез ее в монастырь. Эмма была живым, непоседливым ребенком, и ей тяжек был казенный воздух сиротской школы.
Как ей было страшно остаться одной, без родных, во власти чопорных строгих монахинь! Как она вздрагивала в свою первую ночь в мрачном дортуаре, где стояло еще двадцать кроваток, и на каждой лежала чужая непонятная девочка. С каждым вздохом она словно теряла себя, свою индивидуальность. Теперь она уже не та, прежняя Эмма, у нее не осталось ничего домашнего, своего… Она теперь — одна из многих. У всех девочек — одинаковые бесцветные платья и общие книжки, все они вместе каждый день учат одни и те же уроки, обращают к Богу одни и те же молитвы хором, стоя на коленях, по очереди скребут горшки и кастрюли в огромной монастырской кухне, работают в саду…
Восемь лет провела она в монастырских стенах. Потом заболела мама — и ей пришлось оставить школу, не закончив образования.
В тот год она впервые увидела Гидеона. Ей показалось тогда, что она давно, с самого детства, жила в ожидании этой встречи. У нее прежде не было знакомых молодых парней, она никогда не ходила на танцы, не участвовала в деревенских праздниках. Честно говоря, она — боялась мужчин. Неясный страх, поселившийся в ее душе с той минуты, когда человек, называвшийся ее отцом, едва не изломал ей жизнь, сделал ее замкнутой. Но Гидеон был таким красивым, таким открытым, простодушным, что сердце ее мгновенно оттаяло и потянулось к нему. Как она тогда решилась первой подойти к нему? Бог подарил ей любовь. Зачем же он отнял ее так скоро, зачем разлучил ее с Гидеоном? Этого Эмма никак не могла понять. Если бы не Махеалани, во что превратилась бы ее жизнь, полная горечи и печали? «Милая моя девочка, ласковая моя малышка, в тебе одной — вся моя жизнь…»
— Вот и вся моя жизнь, — прошептала Эмма.
Пора было возвращаться из прошлого в настоящее.
Однако, Махеалани, казалось, не замечала ее отстраненности, с аппетитом поглощая снедь, разложенную на салфетке.
Боже, ведь она была еще меньше этой крохи, когда поняла, что не сможет больше называть этого человека своим отцом! Как он заставил страдать, какое страшное чувство вины легло тогда на ее плечи! Долгое время она считала, что мама рассержена на нее, что ее завезли так далеко в наказание.
«Эмма Калейлани, ты очень плохая девочка, вот ты какая! — говорила она затрепанной тряпичной кукле Еммелине, подаренной сиротам попечительским советом. — Если ты не исправишься, кукла Эмма, и не станешь вдруг очень хорошей, я отправлю тебя отсюда далеко и навсегда в какой-нибудь из детских приютов в Сан-Франциско. Там тебя заставят целыми днями стоять на коленях и молиться, молиться, молиться… и каяться в своих грехах. О, как ты станешь жалеть, что была плохой!»
При расставании родственники, казалось, боялись смотреть ей в глаза, все говорилось какими-то намеками и обиняками. Они старались совсем не упоминать об отце, надеясь, что она все забудет за долгие годы разлуки. Эмма же думала, что им неприятно говорить с такой испорченной девочкой. Только став почти взрослой и вернувшись домой, она поняла, что эта ссылка была придумана родными для ее безопасности. Она ненавидела отца, отравившего ее детство, разлучившего ее с матерью. Он должен был быть наказан, а не она! Но Джек все эти восемь лет прожил в свое удовольствие, без особых хлопот, в постоянном пьяном дурмане.
После каникул Эмма решила не возвращаться в школу, хотя еще какой-то год, и она могла бы стать учительницей в Гонолулу, в школе для девочек-островитянок. Она предпочла остаться и заботиться о матери. На Джека была плохая надежда.
Она чувствовала свою вину перед матерью, думала, что та сердится на нее, и старалась вновь заслужить ее любовь. Проклятый Джек! Он снова пытался приставать, но делал это гораздо осторожнее, выучившись изворотливости. Он побаивался дядю Кимо и Джекоба Кейна, грозивших сдать его властям. Он вовсе не хотел снова очутиться в Австралийской колонии Ботани-Бей, откуда сбежал, или в тюрьме Гонолулу.
Джек выслеживал ее, стараясь подкараулить где-нибудь. Но ведь и она стала теперь старше и умнее и находила способ, чтобы ускользнуть на свидание к своему Гидеону. Сколько раз ей удавалось это, и она поверила в свою счастливую звезду, разнежилась, размечталась, расслабилась… Один неосторожный шаг, один раз забыла оглянуться, и Джек, выследив ее, дознался обо всем. Он снова взял ее судьбу в свои руки. Не успела она оправиться от разлуки с домом и матерью, как он разлучил ее с Гидеоном. Эмма не смогла прийти к нему на свидание на следующий день, как они планировали. Он не знал, что с ней, почему она не пришла, отправляясь в далекий Бостон. Ни одного письма он не получил от нее из-за проклятого мерзавца Джека. Учеба Гидеона в колледже, работа в компании Кейнов, потом гражданская война. Счастье мелькнуло перед ней и исчезло. Семь долгих лет она прождала, без единой весточки от своего возлюбленного. Эти семь лет унесли последние осколки ее несчастливого, отравленного детства…
— Калейлани, смотри! — закричала вдруг Махеалани, прерывая ее мысли.
С места, где они сидели, был виден довольно крутой склон, с которого, весело визжа, съезжали вниз ребятишки. Для этой забавы склон был тщательно выкорчеван и освобожден от травы и камней. Теперь он был накатан так, что блестел, словно отполированный. Некоторые из детей были уже перемазаны в земле с головы до пят, но, несмотря на это, вид у них был очень довольный.
Эмма улыбнулась, глядя, как воодушевилась ее Махеалани. Прижав к себе, она поцеловала девочку в щечку, измазанную бататами и персиковым соком, отвела длинную, вьющуюся колечками черную прядь волос с глаз:
— Так ты уже сыта, маленькая мисс?
— Давным-давно, — объявила Махеалани. — Пока ты дремала, я съела все! — Выпятив животик, она горделиво похлопала по нему ручкой.
— О, я вижу! — откликнулась Эмма, притворяясь обиженной тем, что ей ничего не осталось.
Рассмеявшись, Махеалани вдруг изо всей силы обхватила ее своими маленькими ручками. Несмотря на обиженный тон, глаза Эммы были полны нежности.
— Что ж, ничего не поделаешь, съела, так съела. Ну будет, перестань так сильно сжимать мою шею! Давай, помоги лучше мне убрать. Я ведь вижу, что тебе не терпится скорее побежать туда? Так?
— О, да! — сияя, воскликнула Махеалани.
Проснувшись, Джулия сама умылась и оделась: эта девчонка Пу, служанка, каждое утро топтавшаяся под дверью в ожидании распоряжений белой леди, только и выглядывает, что бы стащить… В том, что Пу — воровка, Джулия не сомневалась.
Закончив туалет, Джулия закрыла комнату на ключ и, положив его в карман, отправилась на разведку.
В доме было тихо.
Дверь в спальню Мириам и Джекоба была приоткрыта. Джулия заглянула туда. Неужели никого нет?
Джулия скользнула за дверь и плотно прикрыла ее за собой.
Постель была в беспорядке.
Джулия усмехнулась. Ишь, как измяты простыни… Похоже, муженек не оставляет свою женушку без внимания и ласки. Седина, говорят, в бороду, а бес в ребро…
Джекоб обыкновенно вставал часа в три утра и отправлялся на пастбища.
Мириам, должно быть, уехала совсем недавно: слабый запах жасмина, которым она всегда украшала волосы, еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом сандалового дерева.
Джулия внимательно оглядывала комнату. Взгляд ее упал на пестрый лоскутный коврик, постеленный перед небольшим комодом. Сердце Джулии сжалось: точно такие коврики из разных тряпочек плела ее мать.
Кружевные занавески колыхались под легким ветерком. Возле умывальника стояли китайский фарфоровый тазик и точно такой же расписной кувшин, здесь же были и бритвенные принадлежности. В хрустальной чаше лежали запонки.
На столе, покрытом кружевной скатертью, — Библия в кожаном переплете…
Ничего ценного!
Ох, эти постники-миссионеры! И посмотреть-то не на что.
Все в комнате было изящно, все свидетельствовало о хорошем вкусе и скромном образе жизни.
Джекоб Кейн не признавал бессмысленной роскоши. Он любил добротность, надежность во всем. Но у него были глаза и руки художника: он сам вырезал и отполировал раму для огромного раздвижного зеркала на шарнирах — свадебного подарка молодым. Это было настоящее произведение искусства. Джекоб был по-особому щедр, не скупился на новые дома для рабочих, выстроил на свои деньги школу в долине… Джулии он нравился, но она побаивалась того, что природный ум и наблюдательность рано или поздно должны были навести Джекоба Кейна, обожающего невестку, на мысль о том, что должно же быть у нее какое-то прошлое… Тогда все будет кончено.
Она должна опередить их. План Джеки Джордана ее почти устраивал.
Джулия рылась в комоде, выдвигая ящик за ящиком. Как же выглядит эта чертова бумага? Внизу листа должна стоять подпись Джеки. Это было все, что она знала.
В комоде ничего подходящего не было.
Ее взгляд упал на туалетный столик.
Джулия вынула шкатулку, лежавшую под стопкой ночных сорочек.
Может быть, бумага здесь? Шпилькой она открыла миниатюрный замок.
Вот завещание Джекоба Кейна… Интересно, но это мы почитаем потом… Вот свидетельство о браке с Мириам…
Вот, кажется, то, что ей нужно.
Подпись Джордана… Джекоба Кейна… Кимо Пакеле…
Какое-то деловое соглашение:
«Я, Джек Джордан, беглый заключенный из колонии Ботэни Бэй в Новом Южном Уэльсе в Австралии, перевезенный из Англии как приговоренный к двадцати одному году исправительных работ Высочайшим Королевским Судом за преступления, которые я, Джек Джордан…»
— Что вы тут делаете, миссис Кейн?
Она вздрогнула и чуть не выронила из рук пожелтевший от времени листок бумаги.
В дверях спальни стоял Кимо Пакеле. На лице его застыло выражение крайнего изумления.
Что ей нужно в спальне Кейнов?
— А-а, мистер Пакеле! — мгновенно среагировала она. — Вот вы-то мне и нужны! Посмотрите, который час, а в комнате беспорядок! Постель не убрана, вода из таза не вылита!
Отвлекая внимание Пакеле, Джулия незаметно опустила бумагу в шкатулку и мягким движением плавно закрыла ее. Пакеле не услышал, как тихо щелкнул замочек.
Не переставая быстро говорить, Джулия нагнулась, будто проверяя что-то, и сунула шкатулку на место.
— Уже девять утра, мистер Пакеле, де-вять! А в комнате духота, повсюду горы пыли… Входите же, входите, будьте моим свидетелем! Эти ленивые девчонки только зря болтаются по дому и ничего не делают… Я должна сообщить миссис Кейн! Пу, бездельница! Где ты бродишь?
— Миссис Кейн, Пу просит простить ее…
— Поздно, душенька, поздно… Ну, не реви… Я не стану жаловаться на тебя. Но если еще раз…
Джулия с достоинством покинула спальню Кейнов-старших.
Кимо вышел вслед за ней.
— Что вам еще нужно, мистер Пакеле?
— Я только хотел спросить, миссис Кейн… зачем вам понадобилось рыться в бельевых ящиках моей хозяйки, мэм?
Джулия явно нервничала. Ее глаза буквально побелели от страха.
— Что бы я ни делала в комнатах этого дома, вас это не должно касаться, мистер Пакеле! Вам надо отказаться от вредной привычки всюду совать свой нос! Я вам уже, кажется, говорила об этом.
— Вы намекаете на свою встречу с Джеком Джорданом? Простите, мэм, но в мои обязанности входит знать все, что творится на этой земле и в этом доме.
— Ах так? И вы присматриваете также и за мисс Джордан?
— Вы говорите об Эмме Калейлани?
— Да, мой заботливый, да! Хотя раз вы приходитесь ей дядей… то делаете вид, что ничего не знаете, правда. Почему вы так покраснели? Так вот, передайте этой вертихвостке, чтобы она держалась подальше от моего мужа. Сделайте это незамедлительно, оставьте все другие дела, прошу вас, дядя Кимо…
Очаровательно улыбнувшись, Джулия подобрала юбки и удалилась.
В тот раз она побоялась на глазах у Кимо стянуть нужную ей бумагу, но следующий день сулил ей удачу.
Мириам с благотворительной миссией уехала в Вайми; Гидеон уехал засветло в клинику в Лаупахоехое проведать нескольких стариков гавайцев, лечившихся там; Кимо Пакеле, проклятый Пакеле, отправился на дальнее северное пастбище.
«Отличный денек, — твердила Джулия про себя, — во всем доме только я да милашка Джекоб Кейн… Ничего, старина Джеки, мы добудем тебе твою бумаженцию, а потом возьмемся и за старика».
Итак, она знала главное — где лежит документ. Взять его из шкатулки было для нее делом одной минуты.
С беззаботным видом, ощущая приятное похрустывание вчетверо сложенного листа бумаги, надежно спрятанного за корсажем, Джулия вошла в гостиную.
— Заходи, заходи, дорогая, я рад видеть тебя! Вид у тебя сегодня прямо-таки сияющий. — Джекоб Кейн с некоторым трудом поднялся ей навстречу из-за стола.
Она подставила ему щеку для поцелуя.
— Да-да, папа Кейн, я чувствую себя неплохо и, если бы не одно обстоятельство, могла бы сказать, что все прекрасно, но… Я хотела бы сказать вам кое-что, но не решаюсь… Дело такого рода…
— Может быть, дело такого рода, что тебе лучше обратиться к Мириам, малышка? — Голубые глаза Джекоба пристально глянули ей в лицо.
— Нет, ни за что! Я не хочу огорчать ее, она так тонко чувствует, так переживает за все… Мне нужен ваш совет, папа, совет мужчины. Дело касается Гидеона… Мне так стыдно… — Глаза ее увлажнились, она достала из кармашка платочек и промокнула веки, делая вид, что скрывает непрошеные слезы. — Дело в том, что вчера вечером Гидеон сказал нам, что едет в клинику в Лаупахоехое, но у меня есть все основания думать, что это ложь.
Кейн смотрел на нее во все глаза:
— Ложь? Но к чему Гидеону лгать, да еще по таким пустякам?
— Я подозреваю… Нет, я знаю, что у него есть другая женщина, любовница-островитянка. Он уехал на свидание к ней. Что же мне делать, папа Кейн? Ведь я так люблю его…
Лицо Джекоба Кейна налилось кровью.
— Я уверен, что это ошибка. У тебя есть доказательства, Джулия?
— О, если бы это могло быть ошибкой! — Джулия залилась слезами и бросилась на грудь Джекоба Кейна. — Тогда, помните, после скандала на празднестве, после этого ужасного, непристойного танца в ночь нашей свадьбы… Он думал, что я ушла спать, незаметно выскользнул в сад и отправился к ней. А через несколько часов вернулся… От него пахло ее духами! И с тех пор я постоянно слышу этот чужой запах, запах этой женщины… В моем положении все чувства так обострены… Боже, какой стыд! Я унизилась до того, что стала следить за ним. Я видела их! Я знаю, где они встречаются. В джунглях возле святилища, там есть пещера… О, и это тогда, когда я ношу его дитя в своем чреве… Вы все еще не верите мне, папа Кейн? О, как это ужасно!
Кейн обнял невестку, успокаивающе поглаживая ее содрогающиеся от рыданий плечи:
— Не волнуйся, дитя мое, тебе нельзя волноваться, думай о ребенке, прежде всего о ребенке. Я должен сам все выяснить. Я уверен, что Гидеон не посмеет мне солгать. Если ты права, я сам положу этому конец.
— Но умоляю, не говорите никому. Здесь замешан еще один человек… Я сгорю со стыда, если он…
— Кто же?
Джулия закрыла лицо руками.
— Ах, это неважно… Но если вы настаиваете, я скажу. Это ваш управляющий, Кимо Пакеле. Женщина, с которой встречается Гидеон, его племянница.
— Эмма Джордан?
— Да!
— Не волнуйся, Джулия, я никому ничего не скажу. О бедная девочка, — бормотал он, выходя из гостиной.
Глядя ему вслед, Джулия ощутила нечто вроде укола совести. На Кейна было жалко смотреть. Он шел сгорбившись, приволакивая больную ногу.
Что она наделала! Конечно же, он сейчас отправится в джунгли к разрушенному храму. Он надеется встретить там сына, а встретит Джека Джордана. Что с ним будет, когда он попадет в лапы к этому мерзавцу? Джеки поклялся ей, что не причинит Кейну никакого вреда, что всего лишь свяжет его, спрячет в развалинах и потребует у Гидеона выкуп за старика отца. Джордану нужны деньги. Он обещал… Но дорого ли стоят его обещания?
Джулия с трудом подавила в себе желание броситься вслед за Кейном, остановить его, сказать, что она все придумала, что это было капризом, розыгрышем…
Нет уж! Дело сделано. Обратного хода нет. Свои обязательства перед Джорданом она выполнила до конца: документ надежно спрятан, Джекоб Кейн попадет в ловушку, Гидеон, ее дорогой муженек, выложит денежки — и они с Джеки Джорданом благополучно улизнут в Америку. Что ж, совесть совестью, а деньги ей сейчас дороже всех Кейнов на свете.
И все же, ей было жаль человека, который с отцовской нежностью и тревогой только что обнимал и успокаивал ее.
Махеалани, накатавшись досыта, подбежала к Эмме. Ее перепачканная мордашка сияла, она запыхалась, волосы растрепались, саронг был весь в пыли и красной глине.
— Купаться, полоскаться, умываться! Надо привести себя в порядок, прежде чем показаться на глаза тетушке Моми, а то она отругает нас с тобой, баловница!
Одежда сохла на песке. Маленькая Махеалани и Эмма лежали на пляже и, греясь на жарком солнышке, болтали о всякой всячине, щебеча, словно две птички колибри.
Эмма отдыхала от пережитого, словно растворяясь в мире детства и чистоты.
Было уже далеко за полдень, когда, подъезжая к деревне, они с Махеалани заметили всадника на громадном сером жеребце, поджидавшего их на перекрестке.
Мужчина в красной ковбойской рубашке и шляпе из пандануса, сдвинутой на затылок, сощурил глаза, закрываясь рукой от слепящего солнца, стараясь получше рассмотреть женщину с ребенком, ехавшую к нему на встречу.
Сердце Эммы остановилось на мгновение.
— Гидеон! Каким ветром тебя занесло сюда?
Она не чувствовала ничего, кроме острой, всепроникающей радости нечаянной встречи.
Он почтительно снял шляпу.
— Я был там, в лощине, в клинике нашего ранчо. Приехал проведать наших стариков, рабочих. Привез им кое-какие гостинцы, хотел порадовать угощением. — Радостная открытая улыбка озарила его красивое лицо. — Вы с Махеалани, как озорные мальчишки, сбежавшие с урока, загорели, перекупались… Весело было? — Гидеон подмигнул девочке.
— Очень весело! Я была богиней Поли, а Калейлани — госпожой Пеле. Мы соревновались, кто лучше плавает. И я победила, а под конец загнала ее в океан и макнула хорошенько…
Эмма смутилась. Как она нелепо выглядит сейчас, раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, платье в беспорядке…
Неожиданно для себя самой она рассердилась. Что это, почему она стоит перед ним, точно напроказившая девчонка! Какое право он имеет вот так снисходительно смотреть на нее? Он поломал ей жизнь, а она, вместо того чтобы дать ему отпор, осадить, дать понять, что все между ними кончено раз и навсегда, улыбается ему, как дурочка?
Лицо Гидеона приняло озабоченное выражение.
— Вы заночуете в деревне, мисс Джордан?
— Мы остановимся у тети Моми! — немедленно доложила Махеалани.
— Нет, девочка, — остановила ее Эмма. — Нам лучше будет вернуться.
— Но, Лани, ты же обещала! Ты же сама говорила, что мы останемся ночевать у тети Моми, а потом еще будем гостить у нее целый день… Я хочу к тете Моми! У нее есть овечки, и ослик, и говорящие птички майна! Я хочу с ними поиграть! Тетя Моми ждет нас, Лани… Ну, Лани, милая, ну, пожалуйста, ты ведь дала мне честное слово, что мы не будем спешить…
— Что ж, мисс Джордан, раз вы обещали, придется вам остаться, не так ли? Держать свое слово — это очень важно!
Гидеон смотрел на Махеалани как на свою союзницу.
Этого еще не хватало! В его словах ей почудился какой-то скрытый намек.
— Да, мистер Кейн. Это очень важно, держать свое слово, — с неожиданным для самой себя вызовом ответила Эмма. Она воинственно подняла голову и прямо глянула ему в лицо.
От его улыбки не осталось и следа.
— Я должен что-то сказать вам, мисс Джордан. Подарите мне, если вам нетрудно, несколько минут. А потом я провожу вас до деревни. — Он понизил голос: — Умоляю тебя, выслушай меня, Эмма, дорогая!
Только теперь она заметила, как он устал, как взволнован, но остановиться уже не могла.
— А стоит ли нам говорить, мистер Кейн? Не поздно ли? Кстати, если верить слухам, я должна принести свои поздравления вам, и вашим родителям, и, уж конечно, вашей жене, Джулии Кейн. Я уверена, мистер Джекоб Кейн и миссис Мириам Кейн были рады узнать, что вы и ваша жена вскоре осчастливите их появлением на свет еще одного представителя династии Кейнов!
Эмма отвернулась, чтобы скрыть подступившие слезы.
Если бы он знал, как трудно давался ей этот независимый, дерзкий тон! Как горько было знать, что право носить под сердцем его ребенка принадлежит не ей, а какой-то чужой женщине.
Гидеон растерянно стоял перед ней, не зная, как объяснить все, что случилось.
— Я прошу тебя, Эмма…
— С какой стати я должна слушать вас? Что вы можете еще сообщить мне? Я ничего не хочу знать. Оставьте меня в покое! Всего хорошего, мистер Кейн! Не заставляйте меня ссориться с вами, мистер Кейн.
— Эмма, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но, дорогая…
— Для вас я — мисс Джордан!
— Хорошо, пусть будет так. — Гидеон стиснул зубы, сдерживаясь и тщательно подбирая слова. — Но я все же думаю, что этот разговор необходим нам обоим. Мне он, во всяком случае, очень, очень нужен. Если бы ты могла понять… Пожалуйста, выслушай меня!
О, этот голос, такой глубокий, родной! Он обволакивал, ласкал ее слух — Эмма чувствовала себя беспомощной, а она должна быть сильной сейчас.
— Нет, мистер Кейн, я не могу доставить вам этого удовольствия! Всего хорошего, нам пора. Нам давно пора!
Она резко рванула повод, и Макани вдруг оступилась, рухнув коленями в песок. Эмма, испугавшись за девочку, судорожно прижала ее к себе. Лошадь тотчас вскочила на ноги. Махеалани испуганно ойкнула, но удержалась, и Эмма, овладев собой, проследовала мимо Гидеона.
Неужели это конец? Неужели все потеряно, потеряно безвозвратно? Какая боль, какое страдание терзали ее душу, когда Эмма, стараясь не показать своего отчаяния, удалялась от места их безрадостной встречи…
Махеалани послала Гидеону воздушный поцелуй:
— Алоха, мистер, алоха-а!..
Гидеон снял шляпу и помахал ей в ответ.
— Не оборачивайся, Махеалани. Не надо, прошу тебя.
— Но, Лани, ведь это тот самый дядя, который уронил тогда в ручей гирлянду из фиалок. Какой он красивый, прямо как принц!
— Твоя бабушка всегда говорила: «Красив тот, кто красиво поступает». Так-то, детка!
Эмма спиной чувствовала взгляд Гидеона, но не позволила себе оглянуться и упрямо смотрела вперед.
Солнце уже село, ослик и овечки были напоены и накормлены, посуда вымыта, пол подметен, говорящие птицы майна, рассевшись на ветках притихшего сада, заводили свои вечерние трели, Махеалани, зевая и капризничая, отправилась спать.
Вечер был чудесный: дальние холмы золотились в лучах заходящего солнца, длинные тени, напоминавшие крадущихся кошек, заползали в расщелины, в хижинах зажигались фонарики, заправленные ореховым маслом, их свет просачивался сквозь тростниковые крыши и стены, и хижины казались гнездами больших светляков.
Тетушка Моми, вдова Роберта Фулджера, владельца небольшого местного сахарного завода, знала мать Эммы еще с тех пор, когда сестры Малия и Леолани служили в доме адвоката Александра Мак-Генри. После смерти его жены они вернулись на остров и стали служанками у Кейнов.
Тетушка Моми любила и опекала Эмму как родную. После смерти Малии она еще крепче привязалась к ней и маленькой Махеалани.
Эмма частенько гостила в этом доме.
Вот и сейчас она сидела на террасе, вдыхая ароматы трав и цветов, которыми был напоен соленый ветерок, долетавший сюда с океана, и прислушивалась к неспешному рассказу о минувших днях, когда сотни китобойных шхун бросали якорь вблизи островов, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия. Тетушка Моми, склонившись над вышиванием, рассказывала о строгих пасторах-миссионерах, самоотверженно боровшихся за души тысяч моряков, погрязших в пьянстве и беспутстве, о нравах, царивших на острове в прежние времена, когда разбушевавшаяся матросня громила кабаки и лавочки, когда женщин-островитянок покупали за кусок мыла или нитку дешевых бус…
Вышивать здешние рукодельницы научились у жен миссионеров, но, легко переняв несложную технику, вышивали по-своему: яркие цветы, причудливая вязь трав, кораллов и водорослей, среди которых порхали птицы, плавали странные рыбы, — все это придавало местным вышивкам неповторимый колорит.
— Ох, и заговорилась же я! — Тетя Моми бережно сложила вышивание в большую наволочку. — У тебя, должно быть, глаза слипаются. Посмотри, и малышка уже спит…
— Она сегодня много играла, — улыбнулась Эмма, укрывая девочку легким одеяльцем.
— Махеалани… Какое красивое имя у нее — Полная Луна в Небесах…
— Да, тетя Моми, очень красивое.
— И личико у нее такое кругленькое, беленькое… Добрая кровь течет в ее жилочках, хотя и смешанная. И такая она умная, смышленая, все-то ей интересно, ничего-то она не пропустит! Точно хлыстик — щелкает туда-сюда, туда-сюда… Вот и ты такая же была маленькая, Калейлани. Как вы похожи!
— Еще бы, все-таки мы… сестры.
Тетя Моми как-то странно посмотрела на Эмму:
— Сестры… Что ж, будь по-твоему. Хотя никак я в толк не возьму, как это Малия могла нормально проносить целых девять месяцев и благополучно родить такую крепышку — это при ее-то болезни! Неужто у этого каторжника-муженька такое здоровое семя?
Эмма отрешенно смотрела в сторону и молчала.
— Да ты не слушаешь меня, доченька? И правильно делаешь. Мало ли что наболтает глупая старуха… Вот посмотри лучше, какое покрывало я вышиваю. Это тебе в приданое, Калейлани!
— Разве я не говорила тебе, Моми? Я ведь отказала Кеальи.
— Знаю, знаю и рада этому. По правде сказать, не очень-то он подходит тебе! Такой надутый, да, сдается мне, надут он никчемным ветром. Все зудит и зудит… А тебе нужен настоящий мужчина, который бы насытил твой дикий огонь, а не загасил бы его, точно мокрая тряпка. — Моми задула одну из ламп, освещавших комнату. — Что ж, пора спать, моя милая?
— Я еще посижу здесь, тетя Моми. Мне так хочется надышаться этим воздухом, он у вас совсем не такой, как у нас в долине…
— Спокойной ночи, сладких тебе снов, девушка, да благословит вас Господь!
Моми ушла.
Эмма с наслаждением подставила лицо свежему ветру.
Вдали рокотал океан, тихо шелестела листва…
В этой тишине особенно зловеще прозвучало уханье совы, вылетевшей на ночную охоту.
Эмма вздрогнула. Сова, птица из родового тотема Малии, всегда предупреждала ее о приближающейся беде. Этой ночью Эмма повсюду ощущала незримое присутствие покойной матери. Вот из сада донесся тонкий запах тубероз, цветов, которые она особенно любила…
Эмме вдруг показалось, что Малия пристально смотрит на нее из темноты.
— Мама, — шепнула она, — это ты? Ты здесь, со мной?
Только стрекот сверчков да гул океана ответили ей.
Гидеон стоял в густой тени сливового дерева, росшего возле беленой стены, окружавшей сад Моми Фулджер.
Он видел, как Эмма вынула шпильки из волос и распустила их по плечам, как она наклонилась вперед, и ее полная грудь блеснула в глубоком вырезе платья. Эмма выбежала на крыльцо и, спустившись по ступенькам, вышла в сад. Она прошла так близко от него, что он задохнулся от волнения и едва сдержал возглас восторга: родной пряный запах ее кожи коснулся его.
Эмма прошла так близко, что ему пришлось отступить глубже в тень деревьев.
Эмма вышла на лужайку и села на доску качелей, привязанных к толстой ветке баньяна. Она тихонько раскачивалась и мурлыкала про себя какую-то мелодию. Прислушавшись, Гидеон узнал мотив хулы, той самой, что Эмма танцевала на его свадебном луалу.
Лицо ее в лунном свете казалось бледным, в черных волосах мерцали серебряные блики.
«Она блистает на черном лике ночи, точно драгоценный камень в ухе эфиопа…» — вспомнилась ему строка из «Ромео и Джульетты».
При чем тут Шекспир? Разве Ромео и Джульетта любили друг друга сильнее, чем он любил Эмму? Разве они желали друг друга сильнее, чем он желал Эмму? Разве их любовь была безнадежней, чем его любовь к Эмме?
После того как спустя семь лет разлуки он вновь познал ее, не было ни дня, ни ночи, когда бы Гидеон, пусть только в мыслях, не обладал ею.
Ежесекундно он чувствовал ее тело, ее губы, ее язык, свежесть ее лона, шелковистость ее бедер, аромат мускуса и фиалок, присущий ей одной, заставлявший вздрагивать его ноздри…
Воображаемая и в то же время реальная, из плоти и крови, Эмма преследовала его повсюду, он бредил ей, он хотел ее всегда, каждую минуту, хотел до безумия… Он гнал от себя ее образ, но не думать о ней было выше его сил.
Да, он знал и желал многих женщин, но что они значили для него теперь? Особенно тяжелы были встречи с Джулией: он не мог без отвращения видеть ее. Как он был глуп, когда из ложного чувства чести и долга поклялся пред алтарем в верности этой злобной мелкой хищнице… Как мог он назвать ее своей женой? Он искалечил свою жизнь и жизнь Эммы. Этого он не мог себе простить.
И все же надежда, жалкая, как огонек меркнущей свечи, не покидала его.
Те немногие свободные часы, которые ему удавалось выкроить среди хлопот о ранчо, Гидеон проводил не с Джулией, не с беременной женой, пусть нелюбимой, но нуждавшейся, как ему казалось, в его внимании и заботе, а неизвестно зачем расчищал участок земли, купленный у китайца А Во через посредничество адвоката Мак-Генри. Он проредил лесок, закрывавший вид на океан и вершину горы Мауна Кеа, он работал до изнеможения и уже приступил к закладке фундамента дома, в котором мечтал когда-нибудь поселиться вместе с Эммой.
Напрасные мечты! Ребенок навеки связал его с ненавистной Джулией.
В отчаянии он сжал кулаки. Если бы Эмма позволила ему сказать хоть слово, он сумел бы вымолить прощение, высказал бы ей всю свою боль и нежность! О, как много он должен был сказать ей!
Качели медленно остановились.
— Эмма, — тихо позвал Гидеон.
— Это вы, мистер Кейн? — Она даже не удивилась, словно ждала его. — Уходите. Уходите к вашей жене, не заставляйте меня прогонять вас…
Она встала и направилась к крыльцу. Одним прыжком он догнал ее.
— Эмма, я понимаю все. Тебя оскорбила эта весть… о ребенке. Ты обижена на меня за то, что я сам не сказал тебе…
— Я обижена? Я «обижена» на тебя за то, что для тебя на втором месте, что не главное в твоей жизни. Я хотела, чтобы ты сказал, узнав о ребенке: «Я люблю Эмму, несмотря ни на что, потому что она — все в моей жизни!» Я хотела, чтобы ты построил наш дом у скал-Близнецов и привез меня туда.
— Видит Бог, я так и хотел поступить! Но Джулия носит мое дитя. Я — человек чести! У меня есть обязательства, я не имею права поступать так, как хочу. Я не могу ее бросить, Эмма! Ответственность за ребенка…
— Вот как? Ответственность? А передо мной у тебя нет ответственности? Или это ответственность второго сорта, ответственность перед любовницей, а лучше сказать, перед использованной шлюхой?
Гидеон отшатнулся. Он ждал от нее всего, чего угодно, только не этих слов.
— Ты молчишь? Я знала, что тебе нечего мне сказать. Зато мне есть, что сказать тебе, Кейн! Убирайся к черту вместе со своей проклятой честью!
Размахнувшись, Эмма с силой ударила его по щеке. Пощечина прозвучала в ночной тишине точно выстрел. Она уже вошла в дом и закрыла за собой дверь, а он все еще слышал этот ужасный звук.
Бледно-желтая полоска зари только появилась на горизонте, тонкой чертой отделяя черное ночное небо от такой же черной спящей земли, когда Эмма выехала за ворота гостеприимного дома Моми Фулджер.
Махеалани крепко спала, свернувшись клубочком на руках Эммы, дорожные мешки, наполненные всякой домашней снедью, свисали с седла. Заботливая тетя Моми, провожая своих милых девочек, вышла на дорогу и долго смотрела им вслед.
Эмма ехала вдоль берега по неровной дороге, петлявшей между невысоких скал.
После вчерашней встречи с Гидеоном она хотела только одного — как можно скорей оказаться дома, в долине Вайкалани: там, казалось ей, она сможет хоть как-то избавиться от тяжелых воспоминаний, обрести душевное равновесие и начать свою жизнь с нуля.
«Больше не должно быть никаких объяснений, — думала она, поторапливая Макани, — никаких лишних слов. Все кончено. Все бесполезно, изменить ничего нельзя. Махеалани — вот все, что у меня осталось от прошлого».
Вскоре Эмма услышала позади стук копыт и, обернувшись, увидела, что ее догоняет Гидеон. Он поравнялся с ней и придержал Акамаи.
— Доброе утро, Эмма. — Он неловко кашлянул, не зная, как завязать разговор. — Доброе утро, мисс Джордан… Я заметил тебя издали. Я всю ночь провел на пляже…
— Это заметно. Ты выглядишь, как мокрая креветка, — нарочито грубо бросила она, не глядя на Гидеона.
— Я думал всю ночь… Я пришел к решению, Эмма. Оно касается нас обоих.
Она молчала.
— Эмма, умоляю, ответь мне что-нибудь. Неужели тебе совсем неинтересно то, что я скажу?
— Ничуть.
Эмма изо всех сил старалась не смотреть на него. Его голос по-прежнему завораживал ее. Что бы ни случилось, он навсегда останется для нее самым прекрасным, самым желанным из всех мужчин на свете. Сейчас он был так хорош, что ей приходилось сдерживать себя, чтобы не броситься ему на шею. Но неужели он забыл вчерашнюю пощечину? Почему он так спокоен? Или это наглость? Неужели он так уверен в себе?
— Махеалани спит, — заметил Гидеон. — Ты не хочешь передать ее мне? Я понесу ее на руках… Ты устала.
Эмма упрямо мотнула головой:
— Благодарю, мистер Кейн, но мне не нужны ни вы, ни ваша помощь. Поезжайте-ка вы своей дорогой, мистер Кейн, а то я за себя не ручаюсь.
Он помрачнел. Возлюбленная отталкивала его, не оставляя ни малейшей надежды.
Молчание становилось невыносимым. Они ехали рядом, не поднимая глаз. Только седла поскрипывали, да шпоры Гидеона издавали легкий серебряный звон.
Наконец, Гидеон не выдержал:
— Эмма, я решил, что…
— Ты опять? Что стоят твои запоздалые решения, Кейн? Решать нужно было раньше, а теперь — жизнь все решила за тебя.
— Хорошо. Не будем говорить о нас, Эмма, будем говорить о погоде или о ценах на бирже. Можно поболтать о кулинарии или о последней моде на шляпки, черт побери! Говори о чем угодно, Эмма, только не молчи! Я виноват, знаю, что искалечил твою судьбу, не должен был встречаться с тобой после семилетней разлуки, не должен был ничего обещать тебе. Поверь мне, я все понимаю, но не казни меня, не унижай меня больше. Хотя нет, я заслужил и унижение. Ты имеешь право на все, Эмма, но не отказывай мне в одном: выслушай меня! А потом… отвесь мне еще хоть сотню пощечин… Боже мой, разве это плата за то, что пришлось тебе вынести!
Эмма даже не повернула головы. Гидеон смешался.
— Какой чудесный ребенок… — Голос его дрожал. — Она приходится тете Лео внучкой?
Гидеон действительно по-отцовски залюбовался спящей девочкой. Если бы она была его дочерью, его и Эммы, как бы он любил и баловал ее.
— Н-нет, — нехотя протянула Эмма. — Махеалани — моя сестра.
— Сестра? Но ведь ей на вид всего шесть-семь лет, не больше. Твоя мать была так тяжело больна тогда…
— Да, это многих удивляет. Тем не менее это так. Девочка воспитывалась в семье моей кузины Анелы. Мама уже не могла ухаживать за ней, не могла защитить ее от… ты понимаешь…
Гидеон понимал, что стоит за этими словами. Вечно пьяный отец, его мерзкие выходки, беспомощная, умирающая мать… Да, девочка не должна была расти в такой обстановке.
— Махеалани жила то у Анелы, то у кузины Леи. Все ее любили. Кузины даже ссорились иногда, никак не могли поделить ее. Ты ведь знаешь наш островной обычай: ребенок сам выбирает себе семью.
— Мне кажется, она кого-то мне напоминает, — пробормотал Гидеон, ласково заглядывая Эмме в лицо.
Эмма вспыхнула:
— Уж не того ли младенца, которого носит твоя жена, Кейн?
Она осеклась. Каково бы ни было ее негодование, она не должна была произносить эти слова. Ей стало стыдно.
— Прости, это так, сорвалось…
— Да, понимаю, я заслужил и это, — печально отозвался Гидеон, — но только хотел сказать, что девочка очень похожа на тебя, дорогая.
Теперь уже Эмма придержала Макани так, чтобы она шла шаг в шаг с Акамаи. Гидеон заметил это и продолжал:
— Эмма! — Его вкрадчивый голос заставил ее наконец прямо взглянуть ему в лицо. — Эмма, ты права абсолютно во всем. Моя честь, долг, обязательства — все это пустые слова по сравнению с той болью, которую я испытываю, живя без тебя. Мы должны принадлежать друг другу. Это было предопределено с самой первой нашей встречи на берегу, а может быть, и еще раньше, с того часа, как мы появились на свет. И мы будем вместе, забудем все, что нас разделяет, начнем все сначала. Ранчо, дело семьи Кейнов — все это неважно. Ты и я — вместе. Больше я ничего не желаю знать!
— Ты сам не понимаешь, что ты говоришь, Гидеон. Когда мы встретились, ты был мальчиком. Теперь ты мужчина, хозяин в своей семье и на своей земле. Это не я говорила с тобой вчера ночью, это мой гнев говорил с тобой. Я думаю иначе. Я никогда не смогу жить с человеком, который оставил ради меня жену и ребенка. Я никогда не смогу жить с тем, у кого нет чести и чувства долга. И никогда не соглашусь на то, чтобы ты приходил ко мне на время и потом возвращался к своей семье. Я ревнива и горда, Гидеон. Но дело даже не в этом. Наша любовь… Наши чувства… Все это уже неважно, понимаешь? И тут ничего нельзя поделать. А лгать, унижаться… Скорее я соглашусь никогда больше не видеть тебя. Никог-да-а!..
Эмма пришпорила Макани и лошадь вынесла ее на вершину холма. Гидеон бросился следом, но Эмма остановилась и приподнялась на стременах, вглядываясь вдаль.
— Что-то случилось… — Она чувствовала его присутствие за своей спиной и произнесла эти слова не оборачиваясь, зная, что он ловит каждый звук ее голоса.
Гидеон похолодел от ужаса. Предчувствие чего-то страшного сковало его, не давая шагнуть навстречу опасности, как бывало прежде, на войне.
Проследив направление ее взгляда, он увидел кавалькаду всадников с факелами, свет которых был особенно резок в рассветной дымке.
Один из всадников галопом помчался им наперерез.
— Мистер Гидеон!
Это был Филипп. За ним устремились и остальные паньолос.
— Слава Богу! Мы отыскали вас, дон Гидеон! Несчастье! Ваш отец вчера утром уехал из дома и до сих пор его нет. Мы ищем его повсюду со вчерашнего полудня. Донья Мириам совсем потеряла голову от страха… Она послала нас за вами, дон Гидеон.
Гидеон молчал. Холодный пот выступил у него на лбу.
Бедный отец! У него больная нога, последнее время он чувствовал себя неважно, может быть, снова упал с лошади или провалился в расщелину, разбился об острые камни, угодил в западню браконьера… Да что гадать, случиться могло все, что угодно. Что же делать? И никого, никого рядом!
— Никто не знает, куда он поехал? Он никому ничего не сказал?
— Нет, дон Гидеон, никто не знает, куда он отправился. Мы с Кимо Пакеле были на северном пастбище, когда вдруг появился Старый Моки и стал нас расспрашивать, не видел ли кто из нас мистера Кейна. Мы спросили, в чем дело, а он ответил нам, что мистер Кейн поднялся рано утром и уехал, никому не сказав ни слова.
— Филипп, пусть кто-нибудь проводит мисс Джордан домой. Я сейчас же еду на поиски отца…
— Гидеон, — услышал он ровный, ласковый и спокойный голос, — в этом нет никакой необходимости. Я поеду с тобой, Гидеон… если можно.
Он рассеянно кивнул. Сейчас он думал только о том, как организовать поиски: «Людей надо разделить на отряды и прочесывать остров по участкам, во всех направлениях одновременно. Господи, помоги нам! Ведь нам предстоит обшарить тысячу акров земли, пройти по всем тропинкам, заглянуть в каждую расщелину… Нужна подробная карта местности, на которой будет отмечен каждый пройденный клочок, каждый камень… Это все равно, что искать иголку в стоге сена. Сколько людей потребуется, сколько времени!»
— Спасибо, Эмма. Мы все ценим твое участие. Вперед, ребята!
Эмма никогда не видела Гидеона таким, как в эти страшные дни.
Лицо его потемнело и приобрело незнакомое ей жесткое выражение. Скулы заострились, от крыльев носа к уголкам твердо сжатого рта пролегли глубокие резкие складки. Он не разговаривал ни с кем, даже с матерью, — он только отдавал приказания, четкие и отрывистые, как строевые команды. Он казался ей полководцем, руководящим решающей боевой операцией.
Гидеон ни на минуту не отрывался от карты острова.
Как и было задумано, он поделил всех паньолос и мужчин-добровольцев, вызвавшихся помочь в поисках, на группы, действовавшие в границах отведенных им участков.
Прежде всего обследовались места, где Джекоб Кейн, привыкший сам следить за состоянием дел на пастбищах, бывал довольно часто.
Гидеон надеялся на то, что отец, поехавший навестить кого-то из старых рабочих, ждет их где-то неподалеку от хоженых троп: возможно, он повредил ногу или его подвело сердце, и он просто не в состоянии двигаться. Может быть, его обнаружил кто-то из местных жителей, и отец сейчас отлеживается в какой-нибудь отдаленной хижине…
Но надежды Гидеона не оправдались. Поиски в обжитых районах не дали никакого результата.
Оставались не пройденными заброшенные земли, куда и коренные жители, аборигены острова, природные охотники, забредали нечасто.
Гидеон не мог поверить в то, что ни с того, ни с сего отец мог отправиться туда, где каждый шаг без проводника мог оказаться последним. Джекоб Кейн, разумный, осторожный, бывалый человек, прекрасно знал, что в его теперешнем состоянии заходить в джунгли было равносильно самоубийству. Даже опытный, сильный, хорошо снаряженный ковбой не рискнул бы бродить там в поисках пропавшего бычка: в непроходимых зарослях под стелющимися лианами скрывались неожиданные провалы и вулканические трещины, откуда нельзя было выбраться без посторонней помощи, кроме того, дно этих природных ловушек было покрыто острыми камнями.
Старый Моки рассказывал Гидеону, что в глубине джунглей скрыто от посторонних глаз древнее капище, разрушенный и давно оставленный храм, в стенах которого некогда хоронили жрецов, носителей тайного знания предков. Не было у Джекоба Кейна никакой явной причины идти туда на верную смерть.
И все же Гидеон решился прочесать эти гиблые места.
Страшные предчувствия томили его.
Как ни старались Филипп и Кимо Пакеле хоть немного приободрить Гидеона, все их усилия оставались тщетными.
О, если бы сын мог обратиться в быструю ящерку и заглянуть в каждый потаенный уголок этой земли, в каждую трещинку, под каждый камень! Если бы он мог стать птицей!.. Боже, чтобы он отдал за то, чтобы найти отца, чтобы взглянуть наконец в измученное тревогой лицо матери и сказать ей: «Отец жив, он с нами, родная!»
Эмма отложила свой отъезд в долину Вайкалани и осталась в доме Кейнов. Ей было все равно, что скажут о ней люди. Она должна была быть рядом с Гидеоном хотя бы в эти дни.
Он не замечал ее присутствия. Ни разу он не посмотрел на нее ласково, не сказал ей ни одного слова. Он целиком отдался поискам. Все остальное для него перестало существовать.
Самое ужасное было то, что Эмма не могла не думать о своей дальнейшей судьбе.
Слова Гидеона о том, что он пришел к какому-то решению, давали ей слабый повод надеяться на лучшее.
Зачем она не выслушала его тогда?
Может быть, он найдет в себе силы расстаться с Джулией, дав ей приличное содержание? Он говорил ей об этом прежде, когда еще не знал, что Джулия ждет ребенка. Может быть, она сама уйдет из дома Кейнов, оставив младенца на попечение Гидеона и его семьи? Но разве можно лишить ребенка матери? И разве можно выгонять из дома жену, просто одинокую женщину, которой, возможно, некуда больше идти? Разве сможет Гидеон совершить такой чудовищный поступок? Разве позволят ему родители обречь Джулию на лишения и позор?
А почему же должна страдать она, Эмма, а не эта женщина? Кто защитит ее права? Они ничуть не меньше, но о них никто не знает и не должен знать.
Все равно Гидеон не сможет так поступить: выставив Джулию, он потеряет все — и прежде всего уважение людей; в их глазах он станет бесчестным человеком. Но ведь Эмма будет рядом с ним, силой своей любви она вернет ему все, что потеряно, вместе они сумеют выстоять… Нет, люди никогда не простят их, ведь они не знают, что Гидеон принадлежит ей, не знают, сколько она перестрадала… Как же права пословица: «Нельзя строить свое счастье на несчастии других».
Эмма ненавидела сама себя, но все эти мысли приходили к ней помимо воли. Должен же найтись какой-то выход!
Впрочем, о каком счастье она мечтает? О каком выходе? Все это так далеко сейчас!
«Да помнит ли он о том, что я живу с ним под одной крышей? Боже, как ужасно быть рядом и не иметь права коснуться его, заговорить с ним? День за днем, ночь за ночью длится эта мука!»
Ее мучило с трудом подавляемое желание полной близости с ним. Поручения тети Лео, заботы о Махеалани — все это мешало полностью сосредоточиться на сладостных видениях, настигавших ее, едва она оставалась одна. Точно таинственный призрак-инкуб преследовал ее и доводил до изнеможения самыми изощренными ласками, какие она только могла себе представить… О, какой бесстыдной становилась она в его незримых объятиях! И как стыдилась потом, когда мечты оставляли ее ненадолго и надо было снова погружаться в хлопоты и тревоги текущего дня.
Теперь девушке было так плохо, как никогда, в тысячу раз хуже, чем прежде, когда она бегала в лавочку А Во со своими бесполезными письмами.
Проходил день за днем, но поиски не давали никакого результата.
Иногда Эмме удавалось издали, в щелочку взглянуть на любимого: изможденный, исхудавший, с ввалившимися глазами, Гидеон, склонившись над картой, тихо советовался о чем-то с Кимо Пакеле или с Филиппом и помечал кружком очередной пройденный участок. Он казался ей сказочным принцем, оказавшимся во власти какого-то страшного чудовища.
Как бы она хотела побыть с ним наедине, прижать его усталую горячую голову к своей груди, успокоить и насытить своей любовью, отдать ему все силы своего тела и души.
Но Джулия Кейн неустанно следила за ней. Эмма все время ощущала на себе ее настороженный взгляд.
Джулия все время суетилась возле Гидеона: она не хотела замечать того, что его раздражают ее слезы, всхлипывания, театральные заламывания рук, возгласы «О, Боже, что же нам делать, как это ужасно, но я с тобой, я не оставлю тебя, дорогой, в эти ужасные минуты…». Джулия не видела или не хотела видеть того, что он избегает ее, что ему досаждают ее бессмысленные хлопоты…
Вежливо, но твердо Гидеон отклонял все попытки Джулии сблизиться с ним. Он был учтив, ровен, холоден и совершенно безразличен к ней.
Странно, но временами Эмма ловила себя на том, что ей жаль эту неряшливую, несчастную, назойливую женщину, не умеющую ни любить, ни страдать. Эмме казалось, что Джулия любит мужа, но не знает, как завоевать его доверие и любовь. Джулия так явно ревновала, что Эмме становилось не по себе, когда они встречались. А встречались они теперь почти каждое утро.
Чтобы не быть бесполезной, Эмма взяла на себя кое-какие обязанности по дому, в том числе и разборку почты.
Каждый раз, когда она приносила очередную стопку писем, Джулия выбегала ей навстречу:
— Есть здесь письма для моего мужа?
Получив отрицательный ответ, она устраивала истерику:
— Но они должны быть! Почему они идут так долго?
После чего либо запиралась в своей спальне, не желая никого видеть, либо пробиралась в кабинет Гидеона, чтобы опять не давать ему покоя своими бесконечными жалобами и рыданиями.
Джулию явно мучило исчезновение Джекоба Кейна.
Служанки, носившие еду в ее комнаты, перешептывались о том, что молодая леди совсем не ест и все время что-то бормочет и плачет и что, если так пойдет дальше, она может потерять свое еще не рожденное дитя да и свихнется в придачу.
Мириам держалась на удивление стойко.
Пока работники обшаривали окрестности, она или молилась у себя в спальне, или занималась хозяйством. Одежда ее была по-прежнему безупречна, волосы аккуратно уложены, и неизменный жасмин, как всегда, украшал ее прическу. День ее был заполнен хлопотами. Достаточно ли мяса, чтобы накормить людей? Достаточно ли чисто вымыты оловянные кружки? Крепок кофе, ведь люди устали и им надо взбодриться… Она помогала служанкам, интересовалась их нуждами и настроением, забывая о себе. Одному Богу было известно, какого напряжения стоило ей это спокойствие. Никто не слышал ее стонов, никто не видел ее слез. Изо всех сил Мириам боролась с безнадежностью и отчаянием, наполнявшими ее душу. Мужество этой маленькой женщины изумляло всех.
— Хватит тебе хлопотать, сестренка, — уговаривала ее Леолани Пакеле. — Отдохнула бы ты немного…
Желая хоть чуть-чуть развеселить свою госпожу, толстуха Лео шутливо бранила ее на «пиджин-инглиш», забавном англо-китайском наречии, щедро присаливая его грубоватыми островными словечками и прибаутками.
Время от времени Лео старалась увести Мириам в ее любимый тенистый садик, где среди грядок с лекарственными травами уже были заботливо расстелены циновки с огромными пуховыми подушками и шелковым покрывалом. Осторожно обняв маленькую Мириам за плечи, великанша Лео мягко, но настойчиво заставляла ее прилечь и подремать часок-другой. Но чаще всего они тихо беседовали.
Накануне Леолани говорила Эмме, что Мириам совсем забыла о сне, еде и покое, что для нее, с таким хрупким здоровьем, это прямой путь в могилу.
Эмма прикорнула в беседке, когда Мириам и тетя Лео пришли отдыхать в свой излюбленный уголок. Эмме не хотелось нарушать их уединения, и она стала невольной свидетельницей разговора старинных подруг.
— Знаешь, Лео, я боюсь засыпать, боюсь закрыть глаза. — Мириам ласково поглаживала большую добрую руку Леолани Пакеле. Прозрачные пальцы ее дрожали, огромные лиловые тени легли вокруг измученных глаз. — Понимаешь, я боюсь увидеть дурной сон…
— Сны часто бывают обманными, не стоит придавать им значения, сестренка, — тихо басила тетя Лео. — Злые духи часто морочат нас, чтобы посмеяться над нашим горем.
— Ах, боюсь, мои сны верны. И у Старого Моки плохие сны, он говорил мне об этом.
— Глупо верить в плохое, пока ничего не известно. Надо молиться Отцу Небесному. Если он захочет, то поможет, несмотря ни на какие сны.
— Я молюсь… Но недавно я видела Джекоба. В самый первый вечер, когда он пропал. Я вышла на бельведер, думая, что сейчас он покажется на тропе с охапкой цветов, как всегда. Он рвал их для меня. И тут я увидела его. Он стоял в тени охия лехуа и держал в одной руке старую шляпу с фазаньими перьями, а в другой — ветку с красными цветами-шариками.
Я обрадовалась и спросила его:
«Любовь моя, что же ты возвращаешься так поздно?»
А он ответил:
«Ты напрасно стоишь здесь, в темноте, царица небес! Вернись в светлый свой дом, в теплый и радостный мир, которому ты принадлежишь».
Я сказала ему:
«Мне совсем не холодно и не страшно. Мне хорошо поджидать тебя здесь. Иди в дом, поешь, отдохни». Я пошла к дверям, и тут точно кто-то поцеловал меня в щеку. Я вскрикнула и обернулась, но моего бедного Джекоба уже не было, он словно растворился в темноте.
Мириам тихо всхлипнула. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем она смогла продолжить рассказ.
— Я сбежала в сад… На том месте, где он стоял, лежала ветка лехуа с красными цветами, зловеще красными, цвета пролитой крови.
Эмма еле сдерживала слезы, боясь разрыдаться в голос и выдать свое присутствие. Ей было стыдно, ведь этот разговор не предназначался для посторонних ушей, но она догадывалась, что сон Мириам не был случайным. Призрак Джекоба Кейна явился для того, чтобы сказать нечто очень важное, о чем стоило серьезно подумать. Может быть, боги привели ее сюда и дали ей это знание для того, чтобы она смогла помочь Гидеону разгадать тайну исчезновения его отца?
Тело Джекоба Кейна нашли на следующее утро, вскоре после восхода солнца.
Его обнаружила группа Кимо Пакеле.
Безжизненное тело, завернутое в мягкую ткань тага, привязали к спине коня Кимо Пакеле и привезли в дом, который так хорошо знал и любил своего хозяина.
Все в усадьбе слышали три ружейных выстрела — знак того, что поиски завершены.
Работники ранчо, шорники, плотники, ковбои, прислуга — все-все вместе с женами и ребятишками толпились возле Большого Дома.
Печальный кортеж остановился.
Кимо спешился. Его лицо было черным, как застывшая лава, рот кривился от плача, слезы сбегали по щекам, но Кимо Пакеле не скрывал их, хотя и не подобало мужчине плакать.
Пакелос осторожно сняли страшную ношу с седла, и Кимо, приняв тело хозяина на руки, поднялся на веранду. Гидеон ждал его там с какой-то обреченной покорностью.
С рук на руки передал Кимо Пакеле останки отца окаменевшему от горя сыну. Гидеон бережно внес то, что еще недавно было Джекобом Кейном в темный дверной проем. Кимо Пакеле, сняв шляпу, проследовал за ним.
Мужчины обнажили головы. Толпа затаила дыхание.
Эмма уже боялась, что сердце ее разорвется от этой немыслимой тишины, когда безумный, потрясающий душу вопль донесся из дома:
— Не-ет, о Господи, не-ет! Горе мне, Боже милостивый, горе…
Это были первые слезы Мириам, первый плач вдовы по погибшему мужу.
И тогда словно прорвало плотину — женщины завыли, закричали, разрывая на себе траурные одежды, раскачиваясь и рыдая.
О Мириам, бедная Мириам, чем провинилась она перед Богом, за что он так наказал ее? Разве не помогала она бедным, беззащитным и слабым? Разве не была она бесконечно терпелива и добра к своим домашним? Разве мало страдала она в жизни? Сколько слез пролила она, ожидая сына с войны! Господь вернул ей сына целым и невредимым, но отнял любимого мужа, главу и опору семьи. О горе, где справедливость?
А Гидеон? Мало ли он перенес тягот в жизни? Он воевал, видел реки крови, рядом с ним умирали его товарищи, целых семь лет скитался вдали от родного дома, и вот вернулся для того, чтобы осиротеть, чтобы потерять отца, наставника, друга, которого так любил и почитал! За что, Господи, за что?
О Джекоб Кейн, благочестивый и честный, настоящий труженик, сколько хорошего он сделал людям, сколько в нем было силы и мудрости! Нет на острове человека, который не был бы обязан Большому Кейну! Никому и никогда не сказал он дурного слова! Все на острове были ему друзьями! Все паньолос, все туземцы, женщины и мужчины, взрослые и дети — все любили его! Посмотри, Господь, вот они, безутешные друзья Джекоба, все здесь. Так разве не заслужил Джекоб Кейн мирной смерти в своей постели? Почему же смерть заманила его в западню, отчего умирал он среди диких, безлюдных джунглей, один, без слова утешения, без надежды на спасение и поддержку?
Смерть настигла Джекоба Кейна в седле. Его конь провалился в глубокую яму-ловушку неподалеку от развалин древнего храма. До него в этой западне нашли мучительную смерть два диких длиннорогих бычка — мерзавец-браконьер зверски забил их камнями.
Видимо, конь и всадник рухнули в яму почти одновременно. Джекоб Кейн даже не успел вытащить ногу из стремени, когда несчастное животное нанесло ему чудовищный удар копытом по голове, раскроив череп.
Паньолос, особенно те, кто был в группе Кимо Пакеле, решили между собой, что Кейну кто-то помог угодить в кровавую западню.
Как это он один отправился в джунгли? Кто-то же заманил его в это гиблое место?
И почему никто не знал о причине его отлучки?
Почему он, всегда такой заботливый и обязательный, никому не сказал, куда и к кому едет?
Да, слишком много вопросов задавали любопытные люди.
А тут еще многие припомнили ветку охия лехуа, сорванную Джулией, невесткой Джекоба Кейна в день ее приезда…
Сбылось пророчество. Кровь пролилась.
Слухи ползли по острову, обрастая зловещими подробностями, предсказаниями и предположениями, выдаваемыми за реальность.
Пожилые островитянки пришли в дом Джекоба Кейна, чтобы, согласно древнему обычаю, снарядить его в последний путь.
Его тело омыли и обрядили в чистые одежды, тщательно расчесали его серебряную гриву, которой он так гордился при жизни, старательно прикрыв волосами ужасную, зияющую рану. Затем женщины удалились, и мужчины внесли в комнату гроб из дерева мило.
Теперь можно было оставить покойного наедине с родными.
Тем временем почти все население острова постепенно собралось вкруг Большого Дома. Многие явились издалека, проехав десятки миль. Люди прибывали в течение всего вчерашнего дня и даже ночью. Более двух тысяч человек в строгом молчании ожидали своей очереди отдать последнюю дань уважения и любви погибшему.
На следующее утро наступил час прощания.
По всей округе пылали погребальные факелы.
Зеркала и окна в комнатах были затянуты крепом, десятки свечей освещали гостиную, где в центре на столе стоял гроб с телом Джекоба Кейна.
Гидеон в строгом черном сюртуке, Мириам в белом, наглухо закрытом платье и белой накидке (белый цвет у гавайцев считается траурным), Джулия, вынужденная вновь надеть свой вдовий наряд, с которым она так недавно рассталась, все близкие Джекоба расположились вокруг гроба, принимая соболезнования.
Гидеон сидел по правую руку от отца. Глаза его были сухи, он неотрывно смотрел в лицо умершего, точно стараясь прочесть в застывших навеки чертах разгадку страшной тайны.
Мириам держалась с достоинством и даже в эти тяжелые минуты находила слова особой благодарности каждому, кто подходил к ней с утешением.
Приглушенные рыдания раздавались во дворе и в доме. Плакальщицы причитали и пели о мужестве и благородстве усопшего, прославляя его добрые дела.
Церемония прощания должна была закончиться к вечеру.
Затем, после краткого перерыва на ночь, траурный кортеж проследует на пристань Кавайихе для того, чтобы пароходом отправить останки Джекоба Кейна в Гонолулу, где в протестантской церкви совершат над ним отпевание. Гидеон, Мириам, Леолани и Кимо Пакеле будут сопровождать тело, после чего вернутся на остров и предадут прах земле.
Джулию Кейн решено было оставить на ранчо. В ее положении такое путешествие представлялось небезопасным.
Простившись с Джекобом Кейном, Эмма, все еще храня на губах ледяной холод последнего целования, подошла к Гидеону и низко склонила голову в знак печали.
— Благодарю вас, мисс Джордан, за ваше сочувствие, за то, что вы были рядом с нами в эти тяжкие дни, за то, что пришли почтить память моего отца.
В этих словах, произнесенных почти механически, не было ничего выходящего за рамки обязательной формулы признательности, но, когда Гидеон пожал руку, она заметила, что он мягко и настойчиво задержал ее ладонь в своей.
— Смерть вашего отца так подействовала на меня, — пробормотала Эмма, понимая, что еще немного — и она нарушит границы приличия. — Это был прекрасный человек, такой добрый, такой честный и благородный! Если бы я могла быть вам хоть чем-нибудь полезной, мистер Кейн… Тетя Леолани просила меня еще немного побыть в вашем доме и присмотреть за ним, пока вы и ваша семья будете в Гонолулу…
— Спасибо, мисс Джордан. Я тронут. Что я еще могу сказать? Хорошо, что вы останетесь на ранчо. Надеюсь, это не слишком затруднит вас? — Голос его пресекся, подступившее рыдание мешало ему говорить.
Эмма подняла голову. Гидеон смотрел на нее рассеянно, но в глазах его она заметила что-то похожее на нежность.
— Что вы, мистер Кейн! Какое может быть беспокойство? Я буду рада помочь тете Лео…
Эмма чувствовала, с какой ненавистью глядит на нее Джулия.
Боже, как она могла так забыться, да еще здесь, в доме печали, подле гроба, среди скорби и плача! Эмма поспешно отдернула руку и отвела глаза.
Церемония прощания шла к концу. Груды увядающих цветочных гирлянд и венков наполнили гостиную удушливым запахом тления. Свечи догорали.
Ночью Эмма никак не могла уснуть. Ворочаясь на сбитых простынях, она вспоминала каждую мелочь прошедшего дня. Ненавидящий взгляд Джулии жег ее.
Что же произошло?
Чуть заметная заминка у гроба не была замечена никем из присутствующих, но Эмма чувствовала себя чудовищем, вампиром, распутницей, давшей волю своим постыдным желаниям в такую минуту…
Да, когда Гидеон держал ее руку в своей горячей ладони, она ощутила жаркую волну, словно омывшую все ее тело с головы до пят. Эмма сгорала со стыда, вспоминая, как мгновенно напряглась ее грудь, как все ее существо рванулось навстречу ему, едва он взглянул на нее так ласково… Нет, не только благодарность была в его взгляде. Тот же огонь страсти терзал и его! Неужели, неужели он жаждал ее в этот миг?
Эмма не сомневалась в этом.
Окаянная ее плоть ликовала, хотя душа скорбела, противилась и сгорала со стыда. Гидеон любил ее, она была желанна ему — и даже сама смерть не могла встать между ними.
Эмма накинула на плечи шаль и выбежала в сад.
Полная луна плыла по ночному небу среди призраков-облаков, словно серебряная ладья покачивалась на волнах, увозя душу Джекоба Кейна в Царство Мертвых.
Яркие лунные блики скользили по листьям деревьев, по ослепительно белым цветам жасмина и тубероз, так сильно благоухавшим в ночи, по темно-зеленому бархату густой, сочной травы, осыпанной, как самоцветами, капельками росы.
Эмма вдохнула свежий чуть пахнущий сыростью и морской солью ветер, и он наполнил ее тело магической силой. Она подставила грудь и обнаженные плечи лунному свету, точно купаясь в нем.
— Все может быть только хорошо или прекрасно, — шептала она слова древнего заклятия, чуть покачиваясь в такт мелодии хулы, звучавшей в ее душе. — Я стану ведьмой ради тебя, мой любимый, я все могу в эту ночь! О, как хочу увидеть тебя, Гидеон, любовь моя! Я знаю, ты тоже не спишь! Я вижу, вижу тебя — ты где-то рядом, ты здесь, ты бродишь по саду, прячась в тени апельсиновых деревьев, ты, так же как я, думаешь о любви и, так же как я недавно, стыдишься своих желаний… Я хочу тебя, Гидеон!
Она рванулась было, чтобы побежать к Большому Дому, но в ту же секунду чьи-то сильные руки крепко обхватили ее.
— Гидеон!
Эмма вскрикнула, и он ладонью зажал ей рот.
Он стоял в тени цветущего гибискуса, и его синие глаза, словно прекрасные таинственные звезды, сверкали над ней из тьмы. «Как же он высок, — подумала Эмма, прижимаясь к его мускулистой груди, — я чувствую себя такой маленькой рядом с ним».
Пальцы ее торопливо развязывали и рвали ленты тонкой кружевной сорочки.
— Гидеон, это и вправду ты? — простонала она, и кружева соскользнули, обнажая смуглые плечи, маленькую, но высокую крепкую грудь с твердыми темными сосками.
Сорочка упала в траву, и Эмма переступила через нее босыми ногами.
Он увидел ее нежно круглившийся живот, высокие, длинные, стройные бедра, невероятно тонкую, сильную талию… Его пальцы пробежали по ее хребту, гибкому, как у кошки…
Губы Гидеона потянулись к темной родинке на ее груди. Он ласкал языком сладострастно вздрагивающие соски, жадно вдыхая запах женщины, полной желания.
Гидеон приподнял ее на руках, и Эмма, цепко схватившись за его мощную шею, обвила его бедра ногами.
Он готов был отдать ей всего себя — и она с радостью приняла его.
Лаская ее, он не переставал удивляться тому, как она мала и почти невесома. Ему так легко держать ее.
Это тело обладало целительной силой. Оно отзывалось ему со страстью и упоением. Эмма предугадывала все его движения и понимала его лучше, чем он сам. Каждый миг близости был так сладостен и чудесен, что Гидеон задыхался от страсти и благодарности.
Как прекрасна женщина, как чудесно ее тело — в нем нет никаких изъянов, ничего постыдного. Какой изощренной фантазией обладал Всевышний, создавший это дивное существо! Эмма была для него целым миром, в котором, словно по волшебству, исполнялись все его самые причудливые фантазии.
Разве мог он подумать, что в самый черный свой день так неодолимо захочет ее?
Он не отпустит больше от себя, ему все равно, что станется с Джулией и ее младенцем.
Древние гавайские боги создали их друг для друга. Разве можно идти против воли богов?
Их желания были бескрайни, как космос, а космос бесконечен, как их желания.
Им помогали боги подземного царства, им помогали боги Олимпа, островные боги жизни и смерти — все смотрели на то, как Эмма и Гидеон шли по тропе любви, и благословляли их.
Каждому свои сны в полнолунную ночь.
Джек Джордан хрипел, отдирая чьи-то сильные жесткие пальцы со своего горла.
Последняя капля жизни еще оставалась в нем.
Глаза его бессмысленно шарили по темным стенам хижины.
Что это? Что? Что?..
Жрец-язычник, чародей и колдун, Старый Моки глядел на него из мрака. Белки его глаз, обращенных радужкой внутрь, кроваво-красными шарами уставились на Джордана.
Его седые волосы стали огненно-рыжими, как у богини Пеле.
От ужаса Джек обмочился.
— Что тебе надо, проклятый? Я же оставил твою поганую пещеру, набитую вонючими костями… Я не верю в тебя, Старый Моки! И в богов твоих глупых не верю. Убирайся, говорю тебе, прекрати свои фокусы, нехристь! Я не хочу тебя, не хочу, не хочу-у!..
Кровавые шары выкатились сами собой из орбит Старого Моки и поплыли, покачиваясь в темноте, прямо на Джека Джордана. Моки исчез.
— Христос всемогущий, помоги мне…
Серенький рассвет осветил валявшегося на мокрой вонючей циновке старого грязного грешника с глубокими царапинами на шее. Пустая бутылка лежала у него в головах.
Кровь запеклась под длинными, давно не стриженными ногтями.
Кто знает, с кем сражался в бреду не на жизнь, а на смерть каторжник, насильник и убийца Джек Джордан — с призраком Старого Моки или с самим собой, обезумевшим от беспробудного пьянства, а может быть, с дьяволом, тащившим в ад его черную душу…
— Леди, ты — принцесса?
Нежный детский голосок звучал, словно сквозь вату. Джулия с трудом подняла отяжелевшую голову.
Перед ней стояла девочка, похожая на маленького таборного цыганенка. Черные кудряшки пружинками торчали во все стороны, вздернутый носик морщился, розовый ротик смеялся. Девочка с важным видом рассматривала ее.
— Н-не понимаю… что? — Джулия смутно припоминала, что где-то она уже видела эту крошку. Где-то здесь, в доме Кейнов… Наверно, это дочка какой-нибудь служанки.
— Я спрашиваю, ты — принцесса, леди? — настойчиво переспросила малышка.
Господи, да Джулия и сама не могла решить, кто она такая. Человек ли она вообще?
— А с чего ты взяла, что я принцесса, конфетка? — Джулия попыталась ласково улыбнуться.
— У тебя золотые волосы, как у сказочных принцесс. Как бы я хотела иметь золотые волосы! А то у меня, видишь, какие? Черные, противные, как у всех. А в сказках у добрых принцесс всегда золотые кудри, как у тебя.
— В самом деле? — Джулия попыталась вспомнить, какие волосы были у принцесс в тех сказках, которые рассказывала ее мать. — Да, возможно. Так оно и есть, конфетка. Тебе, наверное, рассказывали счастливые сказки с хорошим концом, дитя мое. А я знаю совсем другие сказки, страшные, про злых волков с острыми желтыми клыками, про хитрую колдунью, про мистера Майка-людоеда, который ходит с огромным мешком для угля и подкарауливает маленьких детишек, чтобы поймать их, засунуть в мешок, изжарить на сковородке и съесть.
Махеалани примолкла, с некоторым сомнением и испугом поглядывая на Джулию.
— А ты когда-нибудь видела настоящего большого волка?
— Да сколько раз, детка. А впервые это случилось, когда я была такой же маленькой и любопытной, как ты. По ночам большие, страшные волки выбегали из темного-темного леса и бродили по зеленым холмам, где днем играли ребятишки. Ах, как они выли, эти волки, глядя на луну! Я лежала в кроватке, слушала этот вой, и у меня волосики дыбом вставали от страха, вот как это было!
— Что же им надо, этим волкам?
— Они всегда голодны, поэтому тоже подкарауливают всех, и принцесс заодно. Чтобы съесть. Не знаю уж, какие у принцесс волосы, золотые или нет, но волкам это все равно. Они точат свои длинные желтые зубища, подстерегают какую-нибудь принцессу и — хап! — съедают ее.
— Пожалуй, я не хочу быть принцессой, — рассудительно заметила Махеалани. — Обойдусь я как-нибудь без золотых волос.
— Вот и ладно, умница. Ты и так очень хорошенькая. Будь уж такой, какая ты есть.
— Спасибо, леди-принцесса. — Махеалани задумчиво посасывала розовый пальчик, видимо, размышляя о странностях сказочного мира, в котором волки и принцессы никак не могут договориться друг с другом.
— Пойдем со мной, конфетка. — Джулия встала и взяла девочку за ручку. — Составь хоть ты мне компанию. Сейчас, когда все уехали, этот дом стал похож на могилу.
Она вздрогнула, услышав собственные слова, и снова уселась на ступеньку широкой лестницы, ведущей наверх. Красное кимоно с черными и золотыми драконами распахнулось, обнажив голые колени. Да, она верно это сказала. Для нее этот дом — все равно, что могила, такой же холодный и жуткий.
Джулия снова вспомнила о ночном кошмаре, привидевшемся ей этой ночью.
Это было в пещере, той самой, которую они с Джеком Джорданом осквернили: она, Джулия, притаилась за каким-то выступом, а Джекоб Кейн шел на нее в своем саване и обвинял в смерти. Больше она ничего не помнила, но проснулась вся в холодном поту и теперь шарила по комнатам в поисках спиртного, чтобы хоть как-то заглушить страх.
— Почему ты такая грустная, леди? Тебя, наверное, заколдовала какая-нибудь старая злая ведьма? Ты боишься, что она съест тебя?
— Что ты сказала, детка-конфетка? — Джулия с трудом открыла глаза, возвращаясь к действительности. — Нет, моя ведьма, пожалуй, молодая. Да, она молодая и красивая, но такая жадная, что может сожрать меня всю, даже косточек не оставит…
Джулия рассмеялась. Полбутылки абрикосовой начали действовать и заметно улучшили ее настроение. Если бы эта соплюшка знала, как она сейчас приложила эту проклятую девку-островитянку! Молодая ведьма! Надо же! Здорово подмечено, еще лучше сказано. Ха-ха-ха!
— Над чем ты смеешься, леди?
— Над целым миром, детка. Над этим проклятым миром, да!
Махеалани нахмурилась и решила перевести разговор:
— Как тебя зовут, леди-принцесса?
— Миссис Кейн зовет меня — Кулия. А все остальные — Джулия. Это и есть мое имя… Джу-ли-я…
— А меня зовут Махеалани. Это значит — Полная Луна в Небесах… Я тебя уже видела однажды в саду. Ты там плакала.
— Я плакала? Что ты! Я очень веселая леди и никогда не плачу.
— Плакала — плакала… Ты так плакала, что нос у тебя сморщился, как у поросенка, вот так… — Махеалани пальчиком прижала свой крошечный носик. — Я все слышала, потому что пряталась рядом, в беседке.
— От кого же ты там пряталась?
— От Калейлани. Я люблю прятаться, а она меня ищет-ищет и никак не может найти. Она так смешно бегает и кричит…
— Это твоя мама?
— Ну уж нет! Она моя старшая сестра и еще — моя школьная учительница. Когда я в школе, то называю ее мисс Джордан. Знаешь, мне так жалко мистера Кейна, ведь он покинул нас и ушел в небо! Ты, наверно, поэтому плакала, да? У нас все тоже плачут и переживают. Все: и тетя Лео, и дон Филипп, и Пу… Тетя Лео говорит, что даже король и его семья были опечалены. Ведь мистер Кейн был такой хороший, сильный… И он много сделал для нашего острова. Такие люди, как он, помогают процветанию этой… как ее… ко-но-мики. — Махеалани явно была горда тем, что ей удалось выговорить эту длинную непонятную фразу, подслушанную у кого-то из взрослых. — И мне тоже грустно. Мне всегда грустно, когда кто-нибудь умирает.
— И мне, крошка, и мне! — Джулия вдруг обрадовалась тому, что ее хоть кто-то, пусть вот такой несмышленыш может выслушать и понять. — Ты права, маленькая, Джекоб Кейн был очень хороший человек. Рано было ему помирать… Да еще такой жуткой смертью. Теперь-то он на небесах — вместе с Иисусом и ангелами… Больше ему уже ничем нельзя повредить!
Она нежно прижала к себе Махеалани и поцеловала ее в теплую макушку. Какую, оказывается, радость может принести женскому сердцу ребенок! Вот чего она не знала до сих пор… И никогда, надо полагать, уже не узнает.
— Знаешь, я не хочу на небо, леди. Я хочу остаться с Калейлани, с тетей Лео, с тетей Моми… и с тобой тоже, Кулия!
— Спасибо, радость моя, ты очень добра. Но почему ты не хочешь остаться еще и с мамой?
Махеалани потупилась.
— У меня нет мамы. У меня есть Калейлани. А мама умерла. Долго болела, а потом умерла.
Боже мой, оказывается, она сирота… Сердце Джулии сильней потянулось к девочке. Джулия поглаживала черные кудряшки и размышляла о том, что уж не абрикосовая ли сделала ее такой чувствительной? Нет, просто у нее тоже было несчастливое детство. Правда, мать ее была крепкой и здоровой женщиной, способной и накормить, и защитить своих детей. У них в доме всегда была еда и было кому утереть детские слезы — до тех пор, пока однажды…
— Мистер Кейн упал в большую яму и весь переломался. Я на прошлой неделе тоже упала и ободрала коленку. Мне было очень больно, но Калейлани приложила мне зеленую мякоть алоэ и все прошло. Вот, посмотри. — Махеалани подняла юбочку и показала зажившую ранку с розовой корочкой. — Может быть, мистера Кейна надо было полечить алоэ? — нерешительно предположила она.
— Нет, детка-конфетка, никакое алоэ ему бы не помогло…
Внезапный гнев нахлынул на нее. Негодяй Джеки! Как она могла поверить его обещаниям? Ясно было, что он не выкупа хотел, а расправы… Он ненавидел Кейнов, потому что был у них в руках из-за этой бумаги. И когда он трахал ее там, в развалинах, тоже мстил Кейнам, это же ясно как день! Как он хихикал тогда, что поимел женушку самого Гидеона Кейна! Что же с ней будет, если вдруг его схватят и дознаются обо всем? Уж он-то поваляет ее в грязи, расскажет все до капельки, будьте уверены!
— Махеалани? Где ты? — позвал грудной женский голос.
— Это моя Калейлани. Она ищет меня. Я спрячусь, леди-принцесса…
При виде Эммы Джулия впала в ярость.
Какое неприличие! Эта полукровка ведет себя тут как хозяйка. Ей, видите ли, «поручили дом»! Проклятая дрянь!
— Что ты тут делаешь, проказница? Здесь можно бывать только по делу. Кузен Алика привез утреннюю почту, и я думала, что ты поможешь мне и отнесешь письма миссис Кейн. Нет, лучше положим их в большой ящик на письменном столе. — Эмма не заметила Джулию, но ее насторожило лукавое выражение личика Махеалани. — Что это ты там задумала, маленькая непослушная мартышка?
— Я нашла принцессу с золотыми волосами! Ее зовут Кулия, и она видела волка с большими желтыми зубами! Смотри! Она здесь!
Джулия сидела на ступеньках, а маленькая Махеалани обнимала ее за шею, шаловливо поглядывая на Эмму.
Эмма пригляделась внимательней:
«Господи! Да Джулия пьяна!»
Эмма почувствовала отвращение и ревность одновременно. Эта женщина отняла у нее Гидеона, теперь отнимает последнее — ее девочку!
— Махеалани! Немедленно иди сюда!
Джулия с ненавистью глядела на эту бесстыдную полукровку, на эту дрянь, посмевшую командовать в ее доме… «Ты смотри! Держится, точно королева, а росточком-то не вышла: всего фута четыре, не выше… И она еще смеет пялиться на белую женщину, черномазая обезьяна…»
Но собственный взор не обманывал Джулию: ее соперница и впрямь была хороша. Кожа ее была смуглой, но светлой, фиалкового цвета глаза, слегка раскосые и затененные длинными ресницами, казались темно-бархатными… Маленькая хрупкая фигурка, высокие бедра, полная небольшая грудь, безупречная осанка…
Так, поглядим, как мы одеваемся… Недурно. Строгий костюм: хлопковая белая блузка с высоким английским воротом в узкую бирюзовую полоску и длинная, до щиколоток, темно-голубая юбка. А как чопорна, холодна, Боже ты мой, можно подумать, прямо недотрога какая-то… И молода, чертовка… Такой не нужны ни белила, ни румяна — и так все на месте!
Результат пристального, хотя и мгновенного осмотра окончательно взбесил Джулию.
— Какого черта! Ты что тут раскомандовалась? Ни капли стыда! Мистер Кейн умер, его семья в трауре… Ты оскверняешь его дом! Если есть в тебе совести хоть на унцию, ты немедленно уберешься отсюда!
— Боюсь, я не смогу сделать этого, мэм. Миссис Пакеле просила меня позаботиться об этом доме.
— Да лучше бы она оставила этот дом на хитрого койота, чем на особу такого сорта!
— Простите, я не очень вас понимаю, о каком это сорте вы говорите?
— Ты не понимаешь? Разве не ты охотишься повсюду за моим мужем? Думаешь, если он развлекается с тобой под каждым кустом, так ты и в дом можешь залезть?
— Вот вы о чем, миссис Джулия? А я думала, вы о своих свиданиях… в джунглях. С Джеком Джорданом…
— Да как ты смеешь равнять меня с собой, коротышка? Откуда тебе знать, зачем я виделась с Джорданом? Да я наняла его следить за вами… И хорошо ему платила! Что, нечем крыть? Прикусила язычок! Так вот! Гидеона я тебе не отдам, хоть потоп разразись… И держи свою вертлявую задницу подальше от моего мужа!
Эмма уже взяла себя в руки. Разве можно было так распускаться в присутствии девочки… Надо немедленно прекратить скандал и уйти достойно.
— Махеалани, скажи леди «до свидания». Пойдем, вместе положим письма в деревянный ящик на столике. Всего хорошего, миссис Кейн. Боюсь, у меня нет времени выслушивать все это. Надеюсь, когда вернется мистер Гидеон, он сумеет во всем разобраться.
Уходя, Эмма обернулась.
Джулия без сил сидела на ступеньках, и в ее глазах без труда можно было прочесть выражение боли и смертного ужаса.
С чувством горечи Эмма вошла в пустую гостиную.
Еще вчера близкие и родные прощались здесь с телом Джекоба Кейна.
Надо бы прибрать, вынести увядшие цветы, открыть окна, проветрить…
Эмма все еще думала о встрече с Джулией. Она словно впервые увидела ее сегодня.
Нет, она вовсе не так наивна и глупа, как кажется. Скорее хитра и опасна. Такая сама кого угодно обведет вокруг пальца. Хм… Она ждет ребенка? Живот у нее — словно тощий блин, а уж пора бы… Конечно, Гидеон доверчив, как все благородные и прямодушные мужчины, внушить ему можно все, что угодно, стоит только похныкать немножко. Нет, теперь Эмма была почти уверена в том, что белокурая Джулия лжет и боится разоблачения. Но в чем? Интересно было бы посмотреть на ее младенца. Нехорошо так думать, но скорее всего он будет похож на бутылку виски.
Эмма разобрала пачку писем.
Вот письмо из адвокатской конторы от мистера Мак-Грегора…
«Клуб Настоящих Джентльменов», вручить Джекобу Кейну, эсквайру»… Как мучительно держать в руках такие письма и знать, что Настоящий Джентльмен Джекоб Кейн, эсквайр, уже никогда не прочтет их…
Несколько депеш из пароходной компании.
Это письмо с местной лесопилки для Гидеона. Кто-то передал его прямо на пристани, присоединив к остальной почте.
Это… От Томаса Кейна, кузена Гидеона.
В левом нижнем углу — надпись «Срочно!», адрес надписан как-то неровно и торопливо, на конверте — кляксы.
Эмма тяжело вздохнула.
— Какой печальный этот дом, правда, Калейлани? — Маленькая ладошка легла на ее ладонь. Махеалани прижалась к ней и смотрела, как Эмма раскладывает конверты.
— Правда, детка, он очень печальный. Мистер Кейн сам строил его, и теперь дом грустит по нему. У дома ведь тоже есть душа…
Взяв девочку на руки, Эмма подошла к окну.
Только что прошел дождь. Тот самый полдневный дождик, который, по местным поверьям, предвещает счастье. Должно быть, так оно и есть на самом деле. Вон какая радуга повисла над изумрудными холмами и долинами.
Эмма вспомнила сон Мириам Кейн, тот самый, который она невольно подслушала в беседке, когда мэм и тетя Лео шептались с глазу на глаз в саду лекарственных трав. Джекоб просил жену вернуться в светлый мир, потому что живые принадлежат свету и теплу домашнего очага. Сейчас этой дивной радугой он благословлял самое живое существо из всех, здесь живущих, ее маленькую Махеалани.
Эмма задумалась.
Что-то, там было еще, в этом сне, какая-то мелочь, подробность, которую она никак не могла зацепить… Несомненно, он был вещим, этот сон. Кейн хотел указать Мириам на убийцу? Или предупреждал ее о чем-то?
— Ты научишь меня танцевать хулу? — спросила Махеалани, вертясь на руках у Эммы.
— Хорошо. Но ты обещай мне не убегать и не прятаться, как сегодня… Иначе не будет ни хулы, ни засахаренных фруктов. Обещаешь?
— Обещаю.
— От чистого сердца?
— От самого чистого!..
И Махеалани, уже стоя в дверях, церемонно поклонилась, держась за края юбочки скрещенными пальчиками. Этому ее научила тетя Лео. Если скрестить пальцы — ложь не считается…
Эмме показалось, что она узнает в милом личике девочки черты ее отца.
Мысли вернулись к Гидеону. Бедный! Каким потерянным и одиноким показался он ей, когда траурная процессия покидала ранчо. Он как будто постарел, сгорбился, точно какая-то непосильная ноша гнула его к земле.
Сейчас пароход где-то на полпути к Гонолулу. Сколько еще времени будет длиться отпевание? А после — обратный путь… Скорее бы вновь увидеть Гидеона! Он приедет и разберется во всем.
Она на самом деле так думала.
Джулия, крадучись, вошла в гостиную, где на столике стоял ящик с почтой.
Письма с требованием выкупа, конечно, не было. А она-то сходила с ума, боясь, что не успеет перехватить бесполезную депешу. Да, ее догадка, которая возникла только что, когда она болтала с этой маленькой, любопытной обезьянкой, совершенно верна. Никто и не думал ни о каком выкупе. Джорданом руководила только месть. Джекоб Кейн давно мог сдать Джордана полиции, потому что в шкатулке хранилось признание Джеки в попытке инцеста. Пятнадцать лет пролежала эта бумага — и теперь стала причиной смерти Джекоба. А она, Джулия, всего лишь доверчивая дура и пособница каторжника и…
Джулия Кейн вздрогнула, наткнувшись на письмо Томаса.
Надпись «Срочно!» в левом нижнем углу. Что бы это значило?
Секунду поколебавшись, она вскрыла конверт.
Всякая болтовня о том, о сем, семейные новости, дежурные остроты… А это что такое?
Отправитель — национальное детективное агентство «Пинкертон» и чуть ниже — девиз: «Мы никогда не спим». Джулия пробежала глазами послание.
Вот оно, роковое для нее известие! Что ж! Они неплохо покопались в ее прошлом. Гидеон скоро все узнает, и тогда ей несдобровать. Придется поскорей убираться отсюда. Снова надо будет жить на собственный счет, как-то выкручиваться, ловчить…
Надо успеть смыться до возвращения Гидеона…
Джеки! Где он, этот подонок? Он втянул ее в это дело, он обязан ей, так пусть поможет выбраться отсюда, черт возьми!
Однако Джордан нашел ее скорее, чем она могла надеяться.
Серебряные кофейники, монеты, колечки, цепочки, — в поисках ценностей Джулия обшарила в доме все столики и комоды.
Стянув все, что при случае можно было выгодно продать, Джулия битком набила две седельные сумки и поволокла их в конюшню.
Она приторочила груз и уже готова была вскочить в седло, как кто-то тронул ее за плечо. Джеки Джордан! Отощавший, поблекший, сутулый, он постарел за неделю на добрый десяток лет.
— Как ты напугал меня!
— Чего же тебе бояться, Джоли? Ты ведь здесь полная хозяйка, настоящая леди. Это я тебя должен бояться. Вдруг ты прогонишь меня, бродягу? А ты, я вижу, собралась прогуляться? И путь предстоит неблизкий, не так ли? — Он кивнул на поклажу.
— Половина этого — твоя, Джеки. Может, и хорошо, что все так обернулось. Тебе не придется требовать выкуп, но теперь никто не посмеет обвинить тебя в этой смерти. Зачем бы тебе убивать Джекоба просто так, без денег? Ты ведь ничего не выгадал от этой смерти…
— Ничего, кроме одной бумажки. Где она?
— Я… Я спрятала ее…
— Где? — Он схватил ее за подбородок.
— Я отдам ее тебе, клянусь! Но ты должен обещать помочь мне, Джеки! Я должна бежать с этого острова. Гидеон скоро узнает все обо мне, о Дэвиде. Они написали в сыскное агентство.
— Мне плевать на твои проблемы. Мне нужна эта бумага, и я получу ее. Разве ты не усвоила еще, на что способен старина Джек?
— Не запугивай меня! Мне тоже плевать на твои дела. Я ничего уже не боюсь. Я стала твоей подстилкой, а теперь и воровкой — и не стыжусь даже этого! Можешь делать со мной все, что угодно, но если ты не поможешь мне выпутаться, бумаги у тебя не будет! Мало ли в чьих руках она может теперь оказаться!
Издалека послышался женский голос:
— Миссус Кейн! Миссус Кейн!
— Кто это?
— Пуанани, моя служанка…
— Избавься от нее. Отошли куда-нибудь. Делай то, что я тебе говорю!
Когда Джулия вернулась в конюшню, лицо Джека было почти спокойно.
— Слушай, девочка, я тут немного подумал… Нам нет нужды ссориться, любовь моя! Подумаешь, небольшое изменение в планах… Я слегка понервничал и, кажется, напрасно. Ты меня правильно поняла, и мы обо всем с тобой договорились. Все будет по-честному. Значит, смываемся вместе. Пароход в Кавайихе отходит завтра на заре. Ты же не хочешь привлечь к нам внимание шерифа? Так что, птичка, принеси мне мою бумагу, а за мной дело не станет.
— Но где ты будешь, Джеки, в это время? — Джулия не доверяла ему.
— Я пока займусь тут кое-какими упрямицами… — Он рассмеялся. — Я попробую уговорить своих непослушных подружек последовать за нами… Они обеспечат нашу безопасность.
— Кто они? — Сердце ее почему-то похолодело от страха.
— Мне кажется, ты их знаешь, цветочек! Подумай, пораскинь мозгами, догадаешься сама… Впрочем, это тебя не касается. Смотри, не опоздай, красавица моя!
Когда Джек покинул конюшню, Джулия еще некоторое время стояла неподвижно. Только теперь она поняла, как крепко держит в руках и какой ужас внушает ей этот человек!
Она посмотрела на седельные сумки. Если прикинуть «на глазок», то одна из них, кажется, стала легче на несколько фунтов.
Не беда. Только бы он не удрал без нее. Пусть только явится завтра на пристань и посадит ее на пароход, а там уж она как-нибудь сумеет избавиться от него.
Гидеон стоял на палубе «Килауела», парохода, постоянно курсировавшего между островом и Гонолулу.
Палуба была завалена тюками, кокосовыми орехами, громоздкими мексиканскими седлами, рулонами циновок и тканей, заставлена клетками с домашней птицей, калебасами, наполненными сидром. Среди всего этого добра сновали ребятишки. Пассажиры третьего класса сидели на палубе, смеялись, переговаривались, играли в кости… Но Гидеон не замечал всей этой суеты. Вокруг него словно образовалось мертвое пространство, куда не проникал ни один посторонний звук.
Уже шесть часов провели они в пути. И пройдет еще четыре с лишним дня, прежде чем они окажутся на месте. Они будут отпевать отца в церкви Кавайахао, соберутся все друзья и родные Джекоба Кейна… Сам король со всем семейством обещал прибыть, чтобы достойно проводить одного из известнейших граждан своей страны.
Однако не предстоящая церемония, длительная и тяжелая, занимала сейчас Гидеона. Он думал об обстоятельствах смерти отца, таких странных и диких, что мороз пробегал по коже при мысли о том, как это все было.
Гидеон чувствовал себя бесконечно усталым, он почти не ел и не спал, особенно в последние дни, но сознание его работало четко и напряженно.
Природная интуиция, так выручавшая Гидеона во время войны, когда он неизменно первым угадывал опасность, вела его по верному, хотя и петлявшему пути. Сопоставляя незначительные на первый взгляд мелочи, он медленно, но верно приближался к разгадке тайны. Несколько невыясненных вопросов особенно мучили его.
Кто видел отца последним?
Кто говорил с ним?
Почему он никому не сказал, куда направляется?
Поведение отца не укладывалось ни в какие привычные рамки. Во всем, что касалось его исчезновения, виден был некий расчет, тщательно спланированный и ловко исполненный злодейский умысел. Не зря паньолос упорно стоят на том, что кто-то выманил Кейна из дома и направил его к западне.
То, что яма возле святилища была вырыта недавно и не просто на дикого зверя, а на человека, стало ясно уже тогда, когда ее отыскали: слишком тщательно она была замаскирована, и лианы, прикрывавшие яму, были совсем еще свежими.
Только ли Джекобу Кейну предназначалась эта ловушка?
Возможно, неизвестный убийца хотел таким образом свести счеты не только с ним, но и с его близкими?
Тогда он не остановится: вполне вероятно, что теперь в западню должен попасться кто-то еще из семьи Кейнов.
Если отец действительно убит, то убийца его был дьявольски жесток и беспощаден. Достаточно вспомнить, как выглядели изуродованные туши забитых камнями бычков. Ужасное зрелище! Пожалуй, тут можно говорить не только о жестокости. Что, если Джекоб Кейн встретился с опасным и хитрым маньяком? Может быть, тут замешана кровная месть? Вполне можно предположить, что негодяй был знаком с отцом или с кем-нибудь из домашних…
Гидеон всем нутром ощущал нависшую над ним и его семьей беду. Недоброе предчувствие не давало ему покоя. Дома остались лишь женщины и дети. Их некому защитить. Сейчас самый удобный момент для того, чтобы осуществить любой, самый чудовищный план…
Гидеон распустил галстук, душивший его. Рука коснулась шнурка, на котором висел талисман, подаренный ему Эммой семь лет назад. Он никогда не расставался с этим рыболовным крючком, искусно вырезанным из желтой кости жреца — деда Эммы. По туземным поверьям, такой талисман, переходящий из рода в род, должен был предупреждать о несчастье. Гидеон почувствовал, как маленький кусочек кости жжет ему грудь.
Ему показалось, что он слышит далекий женский голос, молящий о помощи.
Боже мой! Эмма! Это она зовет его!..
Зеленый берег был всего в нескольких милях от него. Возможно, это последний шанс. Надо успеть на обратный пароход и немедленно вернуться на ранчо.
Гидеон принял решение пересесть в лодку и самому добраться до пристани Лахайна. Пусть отпевание совершится без него. Мертвые могут подождать, когда живые нуждаются в помощи. «Прости меня, Макуа Кейн, — мысленно молил он отца, — ведь ты сам поступил бы точно так же, ты сам учил меня быть мужчиной и отвечать за тех, кто доверился мне».
Он знал, что его никто не поймет — ни мать, ни родные. Но иного выхода у него не было.
Твердым шагом Гидеон направился в каюту матери.
Лахайна, небольшая тихая деревушка, расположенная вблизи развалин старинного форта, основанного первыми миссионерами-конгрегационалистами, — от которого сохранилась лишь церковь с высоким острым шпилем, жарилась под лучами полуденного тропического солнца.
Все будто вымерло. Даже в самом обычно людном месте, на площади возле школы, не было ни души. Даже бродячие собаки, и те попрятались в тень.
Когда Гидеон и Кимо сошли с каноэ, доставившего их на пристань Лахайна, обратный пароход уже ушел.
— Мне очень жаль, сэр, но «Хоку» отвалил с полчаса назад, — объяснил молоденький служащий пароходства, некто Брукс, предварительно высказав Гидеону искренние соболезнования по поводу смерти Джекоба Кейна.
— Дьявол! Когда будет следующий рейс?
— Через неделю, сэр. Да и то, это будет старая развалина, угольная барка. Она едва тащится… и места там, по правде сказать, маловато. Боюсь, они не возьмут пассажиров. Но вы можете добраться до острова на каноэ… Его можно нанять, сэр.
Довольный собственной находчивостью, Брукс важно и многозначительно поднял брови.
— Ты смышленый парень, Брукс! Помоги нам найти его и назови цену.
— Нам нужны еще и гребцы. Одни мы не управимся, Моо, — напомнил Кимо Пакеле.
— Да-да, Брукс, скажите им, что мы хорошо заплатим. — Гидеон достал из бумажника пачку банкнот. — Пожалуйста, вот доллары, хотите, можем рассчитаться испанскими реалами. Заплатим, сколько запросят, только скорее! Передайте им, что сыну Макуа Джекоба и миссис Мириам нужна их помощь, скажите, что он пропадет без нее!
Вскоре с полдюжины гребцов-туземцев были в распоряжении Гидеона.
— Уж вы постарайтесь, ребята! Мистеру Гидеону нужна ваша помощь! Большая беда пришла в его дом! Пошевеливайтесь, дети мои!
Дядя Кимо закатал рукава рубашки и сам взялся за тяжелые весла.
Каноэ легко и стремительно заскользило вслед давно ушедшему пароходу «Хоку».
— Махеалани Джордан! Будет лучше, если ты выйдешь сейчас же! Я отлично знаю, где ты спряталась, негодница! Стыд какой, выходи немедленно, ведь ты обещала больше никогда не играть со мной в прятки…
Эмма сбилась с ног, разыскивая Махеалани по всей долине.
Хитрая девчонка не отзывалась. Верно, сидит где-нибудь в укромном местечке и смеется, глядя на то, как она бегает и зовет ее.
Господи, куда же она подевалась, безобразница? Она давным-давно должна была быть дома, ведь Эмма обещала начать учить ее танцу хула и малышка так радовалась этому…
Дождь, сперва моросящий, припустил сильнее. Эмма шла, подоткнув юбки, по колено в мокрой траве, заглядывая под каждый кустик. Погода портилась. Ветер дул все сильней, собирая тучи…
Какой-то высокий курчавый островитянин в одной набедренной повязке и с тяжелым мешком на плечах окликнул ее:
— Привет, сестренка! Куда торопишься? Смотри-ка, шторм приближается. Тучи идут в нашу сторону, как бы наводнение не началось…
Это был муж кузины Анелы.
— Здравствуй, Канекоа! Ты не встречал тут мою Махеалани?
Но тот, не слыша ее, уже спешил прочь, согнувшись под своей ношей.
Страшный тропический шторм вот-вот готов был обрушиться на Гавайи.
Еще вчера, когда они покидали ранчо, откуда Эмма решила уйти домой, чтобы не встречаться больше с Джулией, закатное небо предвещало бурю. Всю ночь мелкий дождь стучал по ветхой крыше, не давая отдохнуть и забыться сном.
Где же Махеалани? Наверняка промокла до нитки, простыла…
— Махеалани, где ты? Если ты сейчас же не выйдешь, я тебя…
Эмма в ужасе осеклась.
Возле мангового дерева стоял Джордан. Он держал испуганную, зареванную Махеалани, запустив пятерню в ее густые, курчавые волосы.
— Она нужна тебе, любовь моя? — усмехнулся он.
— Отпусти ее, Джек, немедленно! Ты делаешь ей больно, негодяй!
Эмма бросилась на него с кулаками, но он сильно толкнул ее в грудь, так, что она упала в мокрую траву.
— Это только начало, дочка! Дальше будет еще интересней. Мы должны немного прогуляться втроем, детка. И не сопротивляйся, не ори, а то будет хуже! — Джек подмигнул ей: — Давай, давай, поднимайся, Эмм!
— Оставь ее… Забирай меня, а ее оставь!
— Нет, Эмми, дорогая, так дело не делается. Вы обе нужны мне. Ты и вот эта крошка, благослови Господь ее маленькое сердечко! Вы обе — мой пропуск с этих проклятых островов…
К дереву были привязаны лошадь и мул, явно краденые, как подумала Эмма.
— Вы можете взять эту лошадку. А я уж и мулом обойдусь как-нибудь… Давай, Эмми, пошевеливайся, успокой девчонку и садись!
Джек передал ей Махеалани, подсадил их в высокое мексиканское седло, обмотав поводья вокруг шеи лошади.
— Так ты не сможешь убежать от меня. Лучше и не пытайся бежать, это я верно тебе говорю.
Эмма согласно кивнула. С той минуты, как Джеки Джордан отпустил малышку, она решила подчиняться ему до тех пор, пока ей не станет ясно, что он задумал. Она слишком хорошо его знала: в таком лихорадочном состоянии он был способен на все, что угодно.
Жизнь Махеалани сейчас зависела только от нее. Страх за ребенка придал ей решимости. Она последовала за Джорданом, направившим своего мула вниз по размытой тропе, круто спускавшейся к речушке, протекавшей через долину.
Лошадь испуганно ржала, оскальзываясь на каждом шагу. Эмма изо всех сил прижимала к себе Махеалани, больше всего боясь, что лошадь может оступиться и упасть, запутавшись в поводьях. Наконец-то они преодолели кошмарный спуск и вошли в русло реки.
Вода поднялась и словно кипела под мощными струями ливня; река вышла из берегов и неслась мутным, ничем не сдерживаемым потоком. Лошадь шла, утопая по грудь, стремительное течение сносило ее вбок, временами она теряла опору под ногами.
Эмма и Махеалани скорчились в седле, уцепившись за гриву лошади.
Сквозь непрерывный шум дождя едва пробивался рев разбушевавшегося океана.
Сплошная слепая серая пелена едва позволяла видеть скалы, заросшие ползучими лианами, свисавшими вниз, точно щупальца гигантских осьминогов. Они больно хлестали по лицу. Вниз сыпались мелкие острые камешки; огромные валуны, подмытые водой, готовые сорваться, нависали над путниками.
Джек Джордан выбрал опасный путь: Эмма уже не верила в то, что они смогут выбраться отсюда, и мысленно произносила слова молитвы.
Словно услышав ее, Джек обернулся.
— Что, поджилки трясутся, дочка? Ничего, пока ты со мной — не пропадешь! — прокричал он осипшим, сорванным голосом.
Вода все прибывала. Лошадь, отфыркиваясь, почти плыла вслед за мулом Джордана.
Когда Эмма поняла, куда направляется Джек, ее затошнило от страха.
Он вел их на высокий, неприступный, почти отвесный мыс: даже в ясную погоду вершина его скрывалась за облаками. Эмма, раньше не боявшаяся высоты и смело взбиравшаяся на любые кручи во время горных прогулок верхом, никогда не рискнула бы штурмовать этот скалистый утес.
Боже, Джек обезумел! Лезть туда сейчас, когда камни скользки, как лед, когда в любой миг можно сорваться и полететь в пропасть? Один неверный шаг, одно неосторожное движение, любая выбоина или камешек под копытами коня — и они разобьются.
Внезапно до Эммы дошло: так вот почему Джордан уступил им лошадь, а себе взял мула! На этом пути легкий мул, уверенно и часто переступавший маленькими острыми копытцами, был куда надежней громоздкой и неуклюжей лошади. Каким коварным был его расчет, сколько подлости было в этом жестоком, изворотливом мерзавце! Нет, она должна быть все время на стороже!
— Калейлани, мне страшно! — прошептала Махеалани.
— Ничего, солнышко, я позабочусь о тебе. — Эмма постаралась, чтобы ее голос звучал как можно уверенней.
На самом деле никакой уверенности у нее не было: впервые она оказалась в такой переделке. Эмма боялась не столько опасностей пути, сколько Джека Джордана. Никогда он не был таким, как сейчас. Он был похож на бешеного пса: волосы сбились в серый колтун, глаза горели диким красным огнем, желтая пена запеклась в углах почерневших губ.
— Калейлани, этот человек и вправду мой папа?
— Нет, детка. Этот человек никогда не был твоим отцом. В тебе нет его крови. Твой папа, Махеалани, хороший, смелый и добрый. Он совсем непохож на Джека Джордана.
— Но все говорят, что мой папа — каторжник. Пикале и Камуэла говорили мне, что он сбежал из тюрьмы и его разыскивает шериф.
— Мало ли, что они говорили. Кому ты больше веришь, мне или им.
— Тебе.
— Тогда запомни: Джек Джордан — чужой тебе, совсем чужой.
— А тогда… кто же мой папа, Калейлани?
В конце концов Махеалани должна была когда-нибудь задать этот вопрос. Так почему бы не сказать девочке, кто ее настоящий отец? Сказать сейчас, когда смерть может настигнуть их в каждую следующую секунду…
Из минутной задумчивости Эмму вывел крик Джордана:
— Да пни ты свою клячу посильней! Выбирайся на берег, да поживее!
Фигура Джека стала почти невидимой в сгущающихся сумерках. «Джордан сошел с ума! Он ведет нас на верную гибель! Гидеон, где же ты? Помоги! Помоги нам, Гидеон!»
— Что, страшновато, Эмм? — Джек внезапно оказался рядом. Она взглянула в его безумное лицо. Он смеялся, ощерив желтые клыки.
— Ты свихнулся, Джордан! Шторм усиливается, ветер сбросит нас с этих отвесных скал! Даже муха не удержится на этих камнях…
Он расхохотался, откинув голову назад. С его седых волос ручьями стекала вода.
И тогда страшная догадка обожгла Эмму. Точно молния вспыхнула и осветила все до мельчайших подробностей. Шляпа! Шляпа с фазаньими перьями! Вот он, знак, поданный из Царства Смерти!
Мириам говорила, что Джекоб Кейн, явившийся ей во сне, держал в руках старую шляпу с фазаньими перьями. Это была шляпа Джека, та самая, которую нашли в западне. Паньолос решили, что она принадлежала погибшему, но Джекоб Кейн никогда не носил никаких головных уборов. Как она могла забыть об этом?
Все встало на свои места. Джек Джордан заманил Кейна в ловушку и убил его. Но почему Кейн решил встретиться с этим подонком? Разве могло их что-то связывать? Этого она пока не могла понять.
Джек Джордан злорадно хихикнул. Ему приятен был неподдельный ужас, с которым Эмма смотрела на него. Наконец-то девчонка поняла, что с ним надо считаться, наконец-то он держит эту гордячку в руках. Ничего, она еще и не то узнает… Ух, как она будет валяться у него в ногах, когда он как следует возьмется за ее обожаемую Махеалани!
— Что, гусенок? Трусишь? То-то! Не дрейфь, я знаю, что делаю. Давай-ка мне сюда это отродье и продолжим нашу прогулку.
— Не надо, Лани, я боюсь его! — Махеалани цеплялась ручонками за шею Эммы.
— Прекрати!
Девочка покорно умолкла и разжала пальчики.
— Не плачь, Махеалани! Тебе нечего бояться, пока я с тобой. Послушай, помнишь, как мы съезжали с крутого холма в Лаупахоехое, а потом снова взбирались на него? Помнишь, как было весело? Вот и сейчас то же самое… Мы поднимемся вверх из долины по этому склону и все… Ты должна только крепче держаться за луку седла и не дергать мула за гривку, чтобы он не споткнулся. Поняла? Все будет только хорошо или прекрасно. — Эмма передала успокоившуюся девочку Джордану.
Ветер завывал все громче, точно огромное раненое чудовище стонало от боли, пытаясь выбраться из тесного ущелья. Небо было изжелта-черным. Шторм разгулялся вовсю. Листья и обломки сучьев летели по воздуху. Стволы деревьев, вырванных с корнем, валились вниз, перегораживая русло реки.
Каноэ догнало пароход уже в открытых водах.
«Хоку» застопорил ход, когда легкое суденышко поравнялось с ним и мужской голос окликнул капитана, прося принять двух пассажиров. Капитан велел спустить трап, и Гидеон с Кимо Пакеле поднялись на борт парохода. Гребцы отсалютовали им на прощание веслами и, довольные полученной изрядной суммой, повернули в обратный путь к Лахайне.
Было уже совсем темно, когда пароход «Хоку» причалил к пристани Кавайихе.
Холодный дождь встретил их на Большом острове. Штилевой покой предыдущего солнечного дня сменился штормовыми порывами ветра. Небо закрылось желто-черными тучами. Листья пальм мотались и хлопали, точно мокрое белье, развешанное на веревках. Ледяная сырость мгновенно пропитала одежду.
Гидеон и Кимо Пакеле быстрым шагом направились к чайной китайца А Во. Нужно было обсушиться и хоть немного отдохнуть перед дальней дорогой.
Им везло.
Под навесом чайной они увидели своих паньолос во главе с доном Филиппом. Ребята мирно покуривали черные кубинские сигары и попивали сидр, обсуждая планы на завтра: им предстояла погрузка скота, пригнанного с пастбищ. Погрузка в такую погоду обещала быть нелегкой, так что паньолос могли позволить себе немного расслабиться в ожидании плотного ужина из жареной свинины, овощного рагу, вареного арахиса и капельки, всего только капельки, ананасного самогона. Паньолос Алика тихо бренчал на укулеле, мурлыча какой-то незатейливый мотивчик, лошади мирно похрустывали овсом, щедро насыпанным в торбы… Боже, каким родным показалось все это Гидеону!..
— Ого! Поглядите-ка, братцы! Босс! Сеньор Кейн! Сеньор Кимо! Какими судьбами?
Паньолос тесной толпой окружили Гидеона и Кимо Пакеле, похлопывая их по плечам, наперебой предлагая стаканчики с сидром и сигары. Кто-то набросил на плечи Гидеона теплое сухое пончо, кто-то стаскивал с него промокшие сапоги…
— Спокойно, мальчики! Ребята, сейчас не до отдыха! Нам срочно нужны лошади и пара дождевиков. Скорее!
Паньолос не нуждались в долгих объяснениях. Это были настоящие друзья, умевшие все понимать с полуслова.
— Возьмите мой плащ!
— Мои лошади ждут вас, дон Гидеон!
— Дядюшка Кимо! Вы хотите ехать прямо сейчас, на ночь глядя, в такую непогоду… Что произошло? Мы же думали, что вы сейчас вместе со всеми на борту «Килауела» и уже подходите к Гонолулу… — Филипп, спрятав в карман сигару, которую еще не успел раскурить, подошел к Кимо Пакеле.
— Сказать по правде, я и сам еще ничего не знаю. Тут что-то вроде кошачьего инстинкта, понимаешь, Филипп… У здешних гадалок есть такая пословица: «Кошки предсказывают бурю тогда, когда небо еще ясно». Этому трудно поверить, но, боюсь, что предчувствие не обманывает ни мистера Гидеона, ни меня. Кажется, в доме что-то случилось, какая-то беда. Пошли кого-нибудь в Хило за шерифом Пако, дружок! Он нужен сейчас же, немедленно. Пусть он отправляется следом за нами на ранчо. Скажи ему, пусть он едет так быстро, как только сможет…
Филипп изменился в лице. Это было заметно даже в слабом свете масляной лампы, стоявшей на перилах веранды. Сбивчивое объяснение Кимо Пакеле ничуть не удивило его. Испанец по крови, он свято верил в предчувствия.
— Я поеду с вами, сеньор Гидеон!
Гидеон согласно кивнул:
— Спасибо, Филипп. Твоя помощь мне сейчас нужна больше, чем когда-либо. Седлай лошадей, амиго, а обо всем остальном мы поговорим в дороге.
Они провели в седле всю ночь, лишь однажды остановившись для краткой получасовой передышки в хижине пожилого гавайца. Раскаты грома, вспышки молний сопровождали их, но все же, опередив шторм, сереньким тусклым утром они уже подъезжали к ранчо.
Издали слышно было мычание коров.
— Слушайте! — приказал Пакеле.
Все остановились. Нетерпеливое, жалобное мычание доносилось с огороженного пастбища неподалеку от дома.
— Они не доены, понимаете?
Гидеон мгновенно понял, что встревожило Кимо:
— Возможно, их не успели подоить из-за шторма?
Кимо неопределенно пожал плечами:
— Возможно.
Глаза их понимающе встретились. Такого еще не случалось: каждый Божий день на закате и на рассвете добросовестные служанки Пуани, Айрин и Мапуана непременно, что бы ни случилось, выдаивали коров. Вечернее и утреннее молоко частью отправлялось в деревню, частью шло на местную сыроварню. Порядок был строг и исполнялся неукоснительно. Сейчас невыдоенные коровы ревели так настойчиво и страдальчески, что мурашки бежали по спине.
— Есть только один способ понять, в чем тут дело. — Филипп пришпорил своего жеребца, пустив его в галоп.
Гидеон и Кимо тоже подхлестнули своих скакунов.
Сердце Гидеона буквально выскакивало из груди от бешеной гонки и нетерпения, когда они наконец оказались на холме возле усадьбы. Гидеон осмотрелся. Двор был совершенно пустынен.
Гидеон подскакал к маслобойне, объехал хозяйственные постройки.
Кузница, столярка, амбары — везде ни души. Все будто вымерло. Что за черт! Куда же все подевались?
— Смотрите! Смотрите сюда, сеньор!
Гидеон резко обернулся в направлении, указанном Филиппом.
Джулия верхом на огромном гнедом мерине перелетела через ограду за кухней и пустилась вскачь по полю…
Она — в ее положении — берет такие препятствия! О чем она думает, Господи! Куда это она летит очертя голову?
Гидеон развернул своего резвого жеребца и понесся наперерез жене.
Джулия держалась в седле, орудуя хлыстом и поводом не хуже жокея с ипподрома Капиолани, не щадя мерина-великана, отвыкшего от таких скачек. На ней вместо амазонки был мужской дорожный костюм его отца; две туго набитые сумки тяжело бились о толстые, крутые бока мерина.
— Джулия! Возвращайся назад, немедленно!
То ли ветер отнес его крик в сторону, то ли она сделала вид, что не слышит его…
Ему удалось поравняться с ней только на вершине холма.
На полном скаку Гидеон перелетел со своего коня на широкий круп взмыленного мерина и, резко рванув Джулию за пояс кожаной куртки, сдернул ее с седла.
Они покатились по мокрой траве.
Джулия вырывалась из его рук, бешено извиваясь и шипя.
— Довольно! Если ты еще разок дернешься, я забуду о том, что воспитан джентльменом!
— Оставь меня! Отпусти! Тебе нужен Джеки, а не я! Ты только зря теряешь время! Ты же и так все знаешь, Гидеон, Томас все рассказал тебе, он связался с Аланом Пинкертоном…
— Заткнись!
Он поднялся на ноги, не выпуская ее запястья.
Джулия испуганно посмотрела на него. Гидеон всегда говорил с ней спокойно, не повышая голоса. Сейчас он так рявкнул, что у нее засосало под ложечкой от страха.
— Гидеон, — захныкала она, — прошу тебя, отпусти… Мне больно!
— Едем домой. Там разберемся во всем.
Поручив Джулию заботам Филиппа, который бережно вел ее под руку, не спуская с нее глаз и придерживая левой рукой пистолетную кобуру, висевшую на ремне, Гидеон устало шел к дому. Джулия что-то сказала о Томасе.
Что Томас мог рассказать ему и когда?
Он не виделся с ним со дня отъезда из Гонолулу…
И при чем тут Пинкертон? Гидеон слышал о нем всего один раз в жизни, еще до женитьбы на Джулии, когда дядя Шелдон хотел навести справки о прошлом его невесты в знаменитом национальном агентстве Алана Пинкертона. Он еще чуть не разругался тогда со всеми: ему казалось, что это идет вразрез с его принципами… Значит, дядя все-таки настоял на своем, а услужливый Томас переслал на ранчо отчет об этом семейном расследовании… Результаты, должно быть, ошеломляющие. Что бы там ни было, он должен заставить Джулию признаться во всем, что ей известно. Пусть она думает, что он знает все. Пусть она лжет и выкручивается — он будет терпелив и докопается до истины, чего бы это ни стоило.
Гидеон сидел за письменным столом, вертя в руках конверт с отчетом национального агентства.
Джулия была сломлена и сама спешила выложить все до последнего. Захлебываясь слезами, теперь уже непритворными, вздрагивая при каждом движении Гидеона, словно ожидая пощечины, она начала рассказ:
— Я не вдова Дэвида Леннокса, Гидеон. Я обманула тебя. И никогда не была вдовой Дэвида. Я встретилась с Дэви Ленноксом в Балтиморе во время войны. Он держал небольшую труппу в кафешантане и дела его шли неплохо. Сам знаешь, во время войны люди развлекаются охотнее и платят щедрее, чем в мирные времена.
Я работала на Леннокса, пела, танцевала, развлекала клиентов, как все девушки, но мне крупно подфартило, и он, что называется, на меня клюнул.
Джулия понемногу успокаивалась.
— Я была здоровой, смазливой, глупой провинциалкой: ничего не знала и не умела. А Дэви был такой шикарный, щедрый, одевался как джентльмен и имел свое дело. Он обещал, что всему меня научит: как держаться и как говорить, как леди — и что у нас все будет красиво — и не на сцене, а по-настоящему, в жизни. Я поверила ему. — Джулия пожала плечами. — А почему бы и нет… Он мне все рассказал о своих родных: и что у него мама из Бостона, и что в Мэриленде она вышла замуж за человека по имени Леннокс, и что одну из его кузин зовут Софи, и она замужем за американцем Шелдоном Кейном, а у Шелдона, видите ли, сахарные плантации на Гавайях. И я вообразила, что Дэви тоже богат… и все такое. В последний год войны я вышла за него замуж!
— И что же?
— Когда южан разгромили, Дэви напился в стельку. Муж все до единого цента поставил на конфедератов, но раз их разбили, то он и потерял все до единого цента. Дэвид ходил по кабакам, пил и всем говорил, что он нищий. У меня остались всякие безделушки, довольно ценные, которые он дарил мне. Он стал меня просить, чтобы я отдала ему эти вещи. Или продала. А с какой стати? Я поняла, что он ненадежный, конченый человек, собрала все, что было ценного, взяла то, что было отложено на черный день, и ушла тайком. Сбежала. Да, Гидеон, я обворовала Дэви, своего мужа, и сбежала от него — ваш Пинкертон не ошибся.
— Так Дэвид Леннокс не умер? И ваш брак… Ты еще считаешься его женой? Что с ним сейчас? — Гидеон не верил своим ушам. Итак, его брак с Джулией недействителен! Они с Эммой смогут обвенчаться!
Джулия недоумевающе посмотрела на него:
— Какого черта! Откуда мне знать, что с ним теперь? По крайней мере когда я уходила от него, он был живехонек и здоровехонек! Но ты должен торопиться, Гидеон…
Гидеон не слушал ее. Он словно оглох от счастья. Благодарение Богу! Он избавил его от этой женщины.
— Гидеон! Если ты хочешь догнать Джека, ты должен поторопиться!
— Джека? Почему я должен его догонять? Он что, украл что-нибудь?
— Но ты же не дал мне объяснить. Ты сначала стащил меня с коня, потом крикнул «заткнись!», а теперь сидишь тут и допрашиваешь меня, словно ты — местный шериф! Я говорю, что ты должен, должен найти Джека Джордана, иначе будет поздно!
— Зачем? Почему ты все время толкуешь мне о Джеке Джордане?
— Да потому, что он увез их с собой, Гидеон! Он хочет убраться с острова, а чтобы его не могли схватить, взял с собой заложницу, твою островитянку.
— Заложницу? Ты… ты говоришь об Эмме?
— Да, да, да! Джек убил твоего отца. Он ясно дал мне это понять. Теперь он хочет смыться отсюда! Он взял ее в заложницы, чтобы полиция не смогла его арестовать! Ну! Гидеон! Ты же знаешь, что это такое! Он может убить ее здесь или увезти с собой… если ты не поторопишься!
— Вот как? Почему я должен верить тебе? А если это новая хитрость? Ты отправишь меня в погоню за Джорданом, а сама тем временем… Что же мне делать с тобой, моя дорогая жена?
Она поняла его.
— В глубине души, Гидеон, я надеялась, что ты… отпустишь меня. Поверь мне, я уже не желаю зла ни тебе, ни Эмме, клянусь. Ты должен поверить мне! Я никогда не хотела смерти твоего отца. Джекоб Кейн был единственным человеком, который любил меня в этом доме. Я ведь только хотела получить с вас немного денег и все. Джордан поклялся мне, что, как только получит выкуп, отпустит Джекоба, не причинив ему никакого вреда. Он обещал мне, что мы получим деньги и уедем в Америку, начнем там новую жизнь. И я помогла ему…
— Что? В чем же ты помогла ему, Джулия? — Голос Гидеона был ровным и бесцветным.
— Я выбрала время, когда мы были только вдвоем, и сказала Джекобу, что у тебя есть любовница, что ты изменяешь мне. Я сказала ему, что ты поехал не в клинику, а к развалинам древнего капища — на свидание. Я просила его поговорить с тобой и запретить тебе разрушать семью Он пообещал мне, что сейчас же сам разберется во всем этом, и уехал… Исчез навсегда… Но ведь я не хотела этого!
— Ты послала его на смерть, Джулия!
— Да…
— И ты могла надеяться на прощение?
— Гидеон, не смотри на меня так, умоляю! Я знаю, знаю, что одна и все ненавидят меня! Ты можешь убить меня — и никто не пожалеет обо мне! Но ты должен меня пожалеть! Отпусти меня, Гидеон!
— Шериф из Хило сейчас будет здесь! Пако был другом моего отца, они охотились вместе, когда отец пропал, шериф несколько суток искал его по всему острову… Пусть он пожалеет тебя!
— Шериф? — У Джулии зуб на зуб не попадал от страха. — Гидеон, не позволяй ему забирать меня в тюрьму… Я боюсь тюрьмы… Я убью себя там!
— Поздно, Джулия! Пусть закон решит, что делать с тобой. Думаю, что тебя ждет петля, а не тюремная камера! Кимо!
— Да, сэр!
— Убери от меня эту женщину! Я не могу поручиться за себя…
— Не трогайте меня! Уберите руки! Гидеон! Гидеон, еще одно слово! Выслушай меня, умоляю! Пусть меня ждет петля, но я хочу, чтобы ты знал еще одну вещь… Может быть, после этого ты станешь добрее ко мне…
— Кимо, уведи ее, я не владею собой, я ударю ее!
— Джеки взял с собой не одну Эмму! Он похитил и Махеалани! Девочку, Гидеон!
— Сестру Эммы?
— Нет, Гидеон, нет! Не сестру. Ее дочь.
— Что ты говоришь? Ты сошла с ума, у Эммы нет никакой дочери, у нее есть младшая сестренка Махеалани, дочь ее матери Малии и ее отца, каторжника Джека Джордана…
— Нет, Гидеон. Это дочь Эммы Калейлани и твоя дочь, Гидеон Кейн! Что же ты так побледнел, Гидеон? Ты ведь так мечтал о ребенке…
— Ты лжешь! Лжешь, потому что хочешь отомстить мне…
— Я достаточно долго и близко смотрела в ее глаза и скажу без тени сомнения: это твоя родная дочь, Гидеон, твоя кровь и плоть. Женщину трудно обмануть, особенно если она ревнива, как я, Гидеон. — Джулия не выдержала и сорвалась на крик. — Так что же ты стоишь и болтаешь тут, как баба у колодца? Ты отец! Спаси ее! Или ты хочешь, чтобы Джек Джордан поступил с ней так же, как и с другими?.. Он же маньяк! Он был на каторге из-за этого. Когда-то он хотел изнасиловать Эмму! Теперь он изнасилует твою дочь! Ему ничто не помешает теперь! Спаси их, Гидеон!
Волна ужаса захлестнула его. Он наконец поверил ей.
Какой бы ни была, но она все-таки оставалась женщиной, для которой любой ребенок дороже всего на свете.
— Где они сейчас, как ты думаешь, Джулия?
Гидеон произнес это медленно и тихо, как бы с трудом пробуждаясь от сна.
— Он не сказал мне, каким путем поедет на Кавайихе, но Эмму и Махеалани он, должно быть, подстерег у них дома…
Отсюда до Вайкалани было добрых два часа езды.
— Кимо! Лошадей! Я должен спешить!
— Лошади готовы, Моо! Но как я должен поступить с этой женщиной.
— Оставь ее. Проводи в спальню и приставь к ней кого-нибудь из прислуги до приезда шерифа. Распорядись, чтобы ей дали все, что она попросит, — еду, питье… Все, кроме ножа и веревки. Не запирайте ее. Она все равно не сможет сбежать с острова. Ей некуда деться. Ступай к себе, Джулия, и молись, чтобы с Эммой и девочкой ничего страшного не случилось! От этого зависит твоя жизнь. Подожди!
Джулия, уже стоявшая в дверях, обернулась.
— Скажи, Джулия, твоя беременность. Я хочу спросить, в ту ночь на Гонолулу… мы с тобой тогда действительно были близки?
— Нет, Гидеон, нет, насчет этого ты можешь быть совершенно спокоен. Ты был мертвецки пьян и прохрапел всю ночь рядом со мной. Но от этого не рождаются дети, мой дорогой, а другого случая заиметь от тебя ребенка ты мне не предоставил.
Странно, но насмешливый, хотя и немного дрожащий голос Джулии показался ему печальным. И острое чувство вины и жалости больно кольнуло Гидеона. В конце концов, он сам сунул голову в этот капкан…
Часы в гостиной пробили полдень. Шторм стремительно приближался к центру Большого острова.
— Джек Джордан! Дальше идти нельзя. Ветер усиливается, он может сбросить нас в пропасть! Ты же видишь, животные не хотят идти дальше…
Все озарилось белыми светом молнии, страшный удар грома потряс землю.
Лошадь Эммы жалобно заржала: она упиралась, скользя копытами в жидкой глине, не желая подниматься по головокружительно крутой и узкой горной тропе над обрывом.
Эмма старалась не смотреть вниз. У нее и так кружилась голова.
Джек не останавливался и не отвечал.
Лишенная возможности управлять поводьями, Эмма изо всех сил била пятками в проваленные от усталости бока запаленной лошади:
— Ие-ех! Давай, давай, вперед!
— Слезай с коня! Поведешь его в поводу! — крикнул Джордан.
— Давай, моя хорошая, давай, моя золотая! Еще немножко…
Лошадь подчинилась ее успокаивающе-ласковому голосу.
— Сейчас будет вход в пещеру! Там переждем немного!
Голос Джордана казался диким, как визг койота, ужаленного змеей.
Только к середине дня Гидеон, Кимо и Филипп достигли долины Вайкалани.
Шторм усиливался. Ручьи вышли из берегов. Груды обломанных веток, стволы рухнувших деревьев преграждали им путь. Ветер швырял в лицо пригоршни мокрых листьев…
Небо, набухшее ливнем, черно-лиловое, то и дело рассекали молнии. Гром гремел почти непрерывно, Гидеону казалось, что он и его товарищи, как на войне когда-то, передвигаются под шквальным огнем десятка батарей.
— Горе нам! — воскликнул Кимо. — Великие боги сражаются, они жаждут кровавых жертв!
— Молчи, Кимо! Не накличь еще больших бед! — отозвался Филипп. Как все испанцы, он не любил, когда богов беспокоили всуе.
Гидеон пришпорил коня. «Только бы не опоздать, только бы успеть… Эмма, девочка моя, я спешу к тебе. Потерпи немного!»
Пещера была совсем крохотной, но в ней все же можно было укрыться от ветра и чуть-чуть передохнуть. Эмма растирала озябшие ручонки Махеалани.
— Лани, а что будет с лошадками?
— Все будет хорошо, моя радость. И с лошадками ничего не случится…
Эмма лгала, стараясь быть спокойной. Девочка и так уже была перепугана насмерть.
Джек Джордан, помогая себе локтями, вполз в пещеру.
Было темно, хоть глаз выколи.
Только узкая полоска света позволяла увидеть друг друга.
Джек чиркнул спичкой.
— Пресвятой Боже!
Под ногами у него лежал рассыпавшийся скелет. Лицо Джордана исказилось страхом. Он перекрестился.
— Не пугайся, Джек. Это кости ушедших жрецов. Они не повредят тебе… Тебе надо бояться живых…
— Заткнись, Эмми! Я никого не боюсь. Мне просто противно, поняла? Противно сидеть среди этих дохляков. Тут воняет…
— Это сера, Джордан. Просто здесь пахнет вулканической серой.
— Ну да, все точно в геенне огненной: запах серы, покойники, гром и молния, недостает только самого дьявола…
— Он и так здесь, Джордан. Жаль, что в пещере нет зеркала. Ты бы увидел его, Джек!
— Молчи, говорю, тебе! Не зли меня. Никто не смеет судить меня — ни боги, ни черти, ни проклятые жрецы.
Кимо Пакеле остановил коня Гидеона, взяв его под уздцы:
— Ты сошел с ума, милый мой Моо! Нельзя спускаться в долину, пока не прекратится шторм. Это самоубийство! Мы должны немного передохнуть, обсудить создавшееся положение и выбрать более доступный путь, если это возможно. Иначе я не тронусь с места.
Филипп поддержал его:
— Пакеле прав, дон Гидеон! Вы не имеете права рисковать так бессмысленно. Ваша жизнь нужна не вам одному. Все это может плохо кончиться.
— Мне некогда рассуждать и выбирать удобные пути. Там беспомощная женщина!.. Там ребенок!.. Они в руках насильника и убийцы. Вот это может плохо кончиться, только это — и ничто другое. Я не могу медлить! Кимо! Филипп! Я должен идти вперед!
— Мне жаль, сеньор, но я имею другие указания…
— Кто смеет здесь указывать, кроме меня, Филипп?
— Я, Моо! Я, управляющий ранчо Кейнов. Поверьте мне, мистер Гидеон, все, что мы делаем, то делаем для вашего же блага. Я должен остановить вас…
Кимо подмигнул Филиппу, и тот незаметно приблизился вплотную к Гидеону.
— Простите, хозяин…
Гидеон не успел понять, что произошло. Что-то вспыхнуло перед его глазами, и страшный удар кулака оглушил его.
Эмме казалось, что она бредит. Кто-то в пещере напевал что-то по-гавайски.
Голос был странный, какой-то нечеловеческий: то высокий и плачущий, то низкий, хриплый и угрожающий… Мурашки пробежали по спине Эммы Калейлани, когда она разобрала слова этой песни:
Голос слышался из дальнего угла пещеры, оттуда, где лежал скелет, завернутый в полуистлевший лоскут тапы. Эмме показалось, что над костями колышется оранжево-красное пятно света. Пятно меняло очертания, мерцало, вспыхивало, точно язык костра, потом становилось как бы огненным шаром…
Эмма крепче прижала к себе Махеалани:
— Молчи и не двигайся, детка. Это всего лишь шаровая молния. Она не тронет нас, если мы будем неподвижны и спокойны.
Шар оторвался от стены, поплыл через пещеру, нырнул в узкий лаз и бесследно растворился в черном небе.
Шаровая молния предвещает смерть…
Джек хрипло рассмеялся:
— Ты видела это, Эмма? Ты тоже видела? Вот ты, полукровка, объясни мне, белому человеку, как они делают это, колдуны поганые, а? Веревки, хлысты, огонь… Какая все это чушь. Огонь жжет меня, Господи! Говори же, Эмма, не молчи…
— Я не знаю. Кто может знать, что решили жрецы? Это сила иного мира, Джордан.
— Какие жрецы? Подонки грязные, шарлатаны! Насмотрелся я на них! Это трюк, обычный трюк, как на ярмарке. Ох, в Ботани-Бей были такие фокусники… Порчу наводили. Я тогда понял: главное — не поддаваться им! Я им никогда не поддавался и всегда знал, что ни с кем не должен считаться, а со мной должны считаться все. А кто не хотел со мной считаться, тех я заставлял силой. Сила — вот закон! А жрецы — это выдумки здешних баб. Я в них не верю, не верю! Пока не веришь, они ничего не могут сделать с тобой! Как поверишь, так попался! Но я-то не попадусь!
— Ты бормочешь, словно у тебя горячка, Джордан! Если ты не веришь в жрецов и в силу их колдовства, почему же ты тогда так испугался, Джек?
— Джек Джордан ничего не боится! Мне плевать на всех! Я убью тебя, если ты будешь спорить со мной!
Он замолчал, прислушиваясь к тому, что делалось за стенами их убежища.
Ветер выл в ущелье. Но вдруг и он затих. Только слышно было, как шумит вода по камням. В этой гнетущей тишине послышалось ржание лошади.
Лошадь, оставленная на круче, видимо, оступилась и теперь скользила вниз, удерживаясь из последних сил, чтобы не сорваться в пропасть.
Лошадь кричала, как человек.
Потом она сорвалась и с грохотом рухнула вниз, разбившись об острые камни на дне ущелья.
— Бедняга! — сказала Эмма. — Нет у нас больше лошади… Я выйду, посмотрю, что можно сделать, чтобы спасти хотя бы твоего мула, Джек.
— Что-о? Ты бежать задумала? Удрать на моем муле? Нет, проклятая колдунья, ты не получишь моего мула! Держись от него и моих вьюков подальше, поняла?
— Пусти меня! Если он упадет вниз, у тебя не будет ни мула, ни вьюков, безумный ты человек!
— Назад! — взревел Джек, бросаясь к ней. Он хотел было схватить ее за горло, но Эмма отбросила его руку прочь и выбралась из пещеры.
Махеалани заплакала.
Джек опомнился и хитро посмотрел на нее.
Он подумал, что раз девчонка осталась с ним, то Эмма никуда не денется: — не бросит же она ее — уж кто-кто, а Эмм знает, чем это может обернуться для такого розового лакомого поросеночка. Так пусть себе возится с этим паршивым мулом, может, ей действительно удастся спасти его. Пока Махеалани здесь — он хозяин положения.
Джек Джордан не хотел признаваться себе самому в том, что он боялся отпускать Эмму из пещеры еще и потому, что не мог оставаться здесь один, с этим мешком костей, который только что пел ему песню о смерти и еще о каких-то веревках, хлыстах… О, если бы сейчас глотнуть хорошенько из полной бутылки виски!
Он осторожно повернул голову.
Мерзкая падаль у стены снова начала светиться. Он видел это так же ясно, как свою собственную пятерню.
Пещера наполнялась жаром и светом, свет теснил его, выталкивая прочь, адский огонь жег его!
Извиваясь ужом, Джордан выполз наружу и выпрямился.
Он стоял спиной к обрыву, почти на самом краю, башмаки его скользили по мокрому, гладкому камню, но Джек даже не сделал попытки схватиться за что-нибудь, за корень или лиану. Чудом сохраняя равновесие он, как зачарованный, смотрел в черную дыру, ведущую в пещеру.
Все длилось одно мгновение.
Бог смерти, бог Милу, дохнул на него огнем…
Джек сделал шаг назад и, нелепо взмахнув руками, полетел вниз, в разверстую пропасть, на камни, в зубы дьявола, к черту в лапы!
Каторжник Джек Джордан, сам для себя — закон, страшный грешник, убийца, закончил кровавый свой путь.
Бурлящий горный поток уносил его тело и нераскаянную душу в подземное Царство Мертвых.
Эмма очнулась на рассвете.
Махеалани мирно дремала, уткнувшись в ее плечо. Шторм утих.
В долине все было спокойно. Только нагромождения камней и сучьев, да потоки грязи, затопившие изумрудную зелень травы, напоминали о прошедшей буре.
Эмма с опаской глянула туда, где должен был лежать скелет, завернутый в тапи. Но там ничего не было. Только красная галька горкой лежала под той стеной.
Неужели ей все привиделось?
А как же Джек? Ведь и он видел огненный шар над сухими костями, слышал песню, зовущую его в преисподнюю… Как он страшно кричал, когда падал вниз, в поток, утащивший его тело так стремительно, что она даже не успела хорошенько понять, как все это произошло. Упокой, Господи, его грешную душу!
Эмма выглянула из пещеры.
Разрушенное селение виднелось вдали.
Боже мой, а ее школа? От нее тоже, наверно, ничего не осталось. Ничего, только бы ребятишки остались живы и здоровы. Эмма вспомнила их чудесные мордашки, и ей стало немного веселей на душе.
Что ж, надо жить, надо побыстрей выбираться из этого страшного места. Но как? Махеалани смертельно устала, целые сутки она провела в таком напряжении, без пищи, промокшая насквозь, прозябшая… У нее может не хватить сил для обратного пути. Даже сейчас он крайне опасен.
И все же, как бы то ни было, они с Махеалани живы и свободны. Свободны! Это самое главное.
Чего же еще ей желать? Боги взяли их под защиту. Боги спасли им жизнь. А со всем остальным она должна как-нибудь справиться сама.
— Эмма-а-а! Махеалани-и-и! Эмма-а-а!..
Она напрягла слух. Ей показалось, что это был голос Гидеона. Должно быть, ей почудилось от усталости.
— Эм-ма-а!
Ветер, подувший в их сторону, позволил ей увериться в том, что это и в самом деле был голос Кейна.
— Мы здесь! Мы здесь, Гидеон! Вот мы где! — Эмма плакала от счастья и смеялась одновременно.
— Держись подальше от края, любимая! Мы сейчас будем наверху. Не двигайся с места. Здесь подмыло обрыв…
— Я люблю тебя, Гидеон!
Гидеон, поднявшись первым на выступ, подхватил ее и сжал в объятиях.
— Любимая! Не плачь, Эмма! Все позади!
Филипп поднял сонную, ослабевшую, но улыбающуюся Махеалани на руки. Он смеялся:
— Дон Гидеон! Пусть мисс Калейлани посмотрит, какое у вас личико… Повернитесь-ка к свету, дон Гидеон!
Лицо Гидеона украшал огромный синяк.
— Боже мой, Гидеон, ты ранен?
— Нет, дорогая! Просто Филипп доходчиво объяснил мне, что моя жизнь нужна не мне одному.
Кимо Пакеле, слегка запоздавший из-за своей тучности, мешавшей ему карабкаться по камням с той же легкостью, что и его хозяин, смущенно кашлянул:
— У нас не было другого выхода, Моо. Вы так брыкались, что пришлось слегка успокоить вас, а то бы у нас не было возможности найти более или менее безопасную дорогу к этому мысу.
Махеалани во все глаза смотрела на Гидеона.
— Лани, смотри, он сейчас такой же красивый, как тогда…
— Как когда, моя радость?
— Как тогда, когда он уронил в ручей гирлянду из горных фиалок, помнишь?
— Помню, Махеалани. Я никогда не забывала об этом.
Прошло шесть месяцев с того дня, когда останки Джекоба обрели наконец покой на небольшом семейном кладбище Кейнов.
Эмма Калейлани Джордан… Нет, уже миссис Эмма Кейн, просто Эмма, легко переступая босыми маленькими ножками, вышла на середину круга, образованного циновками, уставленными, как и положено на свадебном луалу, великим множеством разнообразных блюд, с дымящейся дичью, овощами, фруктами, сладостями всех сортов и прочими лакомствами — все это было приготовлено самыми искусными кулинарками острова, вызвавшимися помогать тете Леолани Пакеле в подготовке празднества. Можно было смело сказать, что на этот раз они превзошли сами себя. У гостей, как говорится, слюнки текли и рты не уставали похваливать.
И вот теперь, когда первые тосты были произнесены и первый голод, разыгравшийся после довольно длительного путешествия до деревни Вайми, где совершен был обряд венчания, и обратно, в усадьбу Кейнов, — вот теперь почтенное собрание во главе с уважаемым семейством Корнуэллов и строгим шерифом Пако дружно требовало, чтобы молодые вместе исполнили хулу, гонимую хулу, запрещенную хулу, ту самую, без которой на этой свадьбе никак нельзя было обойтись.
Невеста в саронге цвета отшлифованной слоновой кости была так хороша, что все замерли от восхищения. Она ступала по лепесткам роз, рассыпанных по траве, и сама казалась нежным цветком жасмина, кружившимся в воздушном потоке, который бережно нес ее туда, где сидел жених.
Гидеон, босой, согласно обряду, высокий, смуглый, стройный, мужественный, атлетически сложенный, поднялся ей навстречу.
— Йех-ха! Что за молодец Моо, вот это мужчина!
Гости одобрительно переглядывались.
Гидеон вышел на середину и встал рядом с невестой.
Глухо ударил большой барабан, к нему присоединились резкие голоса пастушьих флейт… Эмма повела рукой, и Гидеон, подчиняясь ей, горделиво выпрямился. Прозвучали первые слова хулы:
Эмма и Гидеон кружились в древнем обрядовом танце, и гости в благоговейном молчании следили за каждым их движением, словно скреплявшим те клятвы в вечной любви и верности, которые прозвучали сегодня перед алтарем маленькой деревенской церкви.
Танец новобрачных завершился продолжительным страстным поцелуем, таким откровенным, что присутствующие дружно зааплодировали, а музыканты грянули туш. После этого местный оркестрик уступил место большому оркестру из Гонолулу. Грянул вальс, и молодежь пошла танцевать. Официанты во фраках и ослепительно белых манишках, специально приглашенные для такого торжественного случая, разносили прохладительные напитки. Гидеон и Эмма принимали подарки от приглашенных. Здесь были отрезы ткани тапа тончайшей выделки, изукрашенные самыми причудливыми и яркими узорами, какие только можно было вообразить, резные гребни и бусы работы местных мастеров, шкатулки и блюда из драгоценных пород дерева.
Эмма глаз не могла оторвать от чудесных вещей дивной художественной работы. Особенно покорила ее шкатулка для рукоделия со множеством ящичков и отделении, с инкрустациями на темы островных мифов, которые можно было разглядывать часами.
Гидеон любовался испанским седлом из желтой кожи, которое преподнес ему Филипп, сменивший Кимо Пакеле, месяц назад ушедшего на отдых, в должности управляющего ранчо; Филипп смущенно извинялся за то, что преподносит вещь, сделанную собственными руками, а Гидеон уверял его в том, что в жизни не видел такого превосходного, такого нарядного и удобного седла.
Приезжие, в основном американцы, дарили хрусталь, столовое серебро, льняные вышитые скатерти.
Моми Фулджер, горделиво и многозначительно улыбаясь, развернула перед молодыми стеганое одеяло, расшитое прелестным орнаментом, составленным из листьев и плодов хлебного дерева, символизирующего плодородие. Разглядывая этот подарок, гости весело перемигивались и подталкивали друг друга локтями: вот уж действительно настоящий свадебный подарок!
— О, как это прекрасно, Моми! — Эмма обняла и расцеловала раскрасневшуюся от удовольствия мастерицу. — Такое одеяло настоящее сокровище! Клянусь укрываться им каждую ночь и не расставаться с ним никогда!
— Сомневаюсь я, доченька, что тебе понадобится теплое одеяло, когда рядышком будет такой горячий муженек, как твой Гидеон, пошли вам Господь всяческих радостей! — Растроганная Моми рассмеялась мелким смешком, словно курочка-несушка закудахтала на насесте.
— Истинную правду говорите вы, тетушка Моми! — Гидеон наклонился и благодарно поцеловал пожилую женщину в румяную щеку. — Как дойдет до дела, я уж заставлю мою милую женушку пылать, словно жаркий костер! Ох, и разгорится в ней кровь! Светло станет вокруг, точно днем!
— Уймись, бесстыдник! — Эмма повисла на его могучей руке, весело хохоча.
— Миссис Кейн, дорогая моя жена, не мешай мне говорить правду людям… А теперь, — шепнул он ей на ухо, — я должен просить у вас, миссис Кейн, разрешения отлучиться ненадолго по одному важному делу.
Она состроила обиженную гримаску:
— Какие дела могут быть у вас в такой день, мистер Кейн?
— Дорогая, я тебе все объясню чуть позже, ты поймешь, что это очень, очень важно…
Вид у него был таинственный.
— Ах так, значит, ты оставляешь меня и даже не говоришь, ради чего?
— Нет, не говорю.
Она удивленно вскинула бровь:
— Интересно… Ну, в таком случае, задержись хоть ненадолго. Я ведь тоже собиралась преподнести тебе свой свадебный подарок?
— Как? Неужели ты не можешь потерпеть до той поры, когда гости проводят нас в опочивальню, и собираешься осчастливить меня прямо сейчас, при всех? Ах ты, маленькая испорченная девчонка! Ну если так, то я готов.
— Глупый, я совсем не о таком подарке говорю. Гидеон! — Эмма посмотрела на него так строго и серьезно, как только могла. Ее головка, убранная жасмином и белыми розами, была так прелестна, что Гидеон не удержался и поцеловал ее в макушку, но Эмма с важностью отстранилась и достала из складок саронга свернутый и перевязанный белой атласной лентой лист пергамента. — Вот, любовь моя, прими мой подарок!
Он развернул пергамент, просвечивавший водяными знаками и слегка пожелтевший от времени, поднес его ближе к свету и начал читать. Когда Гидеон закончил, в глазах его блеснули слезы.
— Эмма, но ведь это дарственная на землю! — воскликнул он дрожащим от волнения голосом.
— Да, Гидеон. Я уже давно попросила моего поверенного и друга моей матери мистера Мак-Генри вписать в эту дарственную твое имя. Я отдала бы тебе эти земли даром, даже если бы ты не смог жениться на мне. Я хочу, чтобы у твоих стад было вдоволь чистой, прозрачной воды, хочу, чтобы они никогда не страдали от жажды.
— Эмма! — Гидеон прошептал ее имя, и в голосе его звучало благоговение. — Эмма, радость моя!
Он заключил ее в объятия.
— Ай-яй-яй, что я вижу! Разве можно солидной супружеской паре так вести себя при людях! Никакой стыдливости! — Леолани Пакеле, нарядившаяся по случаю праздника в самое яркое и пышное коленкоровое платье из своего гардероба, подошла незаметно и обхватила их обоих своими великанскими ручищами. Лицо ее расплылось в широкой белозубой улыбке. — Ну, что вы спорхнули, мои голубки? Да разве можно такой хорошей парочке пугаться, да еще старую, выжившую из ума тетю Лео? Разве сегодня не ваш день? Да какая может быть свадьба без сладких поцелуев? Смелей, девочка моя, целуй его, не стесняйся!
Тетя Лео весело хлопнула Гидеона по плечу, ласково потрепала по щеке Эмму и, оставив их так же неожиданно, как и появилась, вплыла в круг танцующих. При виде толстухи Пакеле паньолос-музыканты вновь подхватили свои инструменты. Тетя Лео, грациозно покачивая необъятными бедрами, прошлась по кругу, и, хотя больше всего она была похожа на огромную пеструю клумбу, гости встретили ее рукоплесканиями.
Барабаны гремели, тетя Лео с немыслимой при ее габаритах легкостью и изяществом кружилась в танце, гости, танцуя вместе с ней, радостно смеялись.
Гидеон, воспользовавшись тем, что в общем шуме и веселье все немного отвлеклись и позабыли о молодых, осторожно высвободил свой рукав из пальцев заглядевшейся на танцующих Эммы и, никем не замеченный, направился к конюшне.
Тропическая ночь дышала густым ароматом трав и цветов.
Махеалани с Пикале и Камуело, внуками Кимо и Леолани, играла на заднем дворе.
— Интересно, что это вы тут делаете, ребятишки?
Он напугал их. Камуело, младший из внуков, недовольно потупился. Махеалани приветливо улыбнулась Гидеону:
— Мы в расшибалочку играем, кто больше камешков собьет. Хочешь с нами?
— Чуть попозже, дорогие мои. Я должен исполнить одно важное дело. Пойдешь со мной, Махеалани?
— Я? Ты хочешь взять меня с собой? Правда? — Огромные черные глазенки радостно засияли.
Гидеон взял девочку на руки, и она доверчиво приникла к нему. Ей было все равно, куда он идет и что будет делать. Важно было только то, что он хочет быть с ней.
— Я хочу, Махеалани, приготовить сюрприз для Калейлани, для твоей мамы. Хочешь мне помочь?
— Конечно! — Девочка тихонько призналась: — Я все забываю, что Калейлани надо звать мамой, еще не привыкла.
— Какая разница, малышка, зови ее как хочешь…
— Я и тебя не зову папой? Это тебе тоже все равно? — Махеалани испытующе заглянула ему в лицо. В голосе ее звучало волнение.
— Нет, мне не все равно. Просто, я решил, что подожду, когда наступит такой прекрасный день и ты назовешь меня так. А пока можешь звать меня дядя Гидеон или Гидеон, как тебе больше нравится.
Махеалани успокоенно вздохнула и замолчала. Она еще не совсем оправилась после пережитого. Девочке нелегко было забыть страшного Джека Джордана, которого она так долго считала своим отцом, и тот ужасный день, когда кругом гремела гроза, ревел ветер, хлестал дождь, сыпались со всех сторон камни… В тот день она узнала имя своего настоящего отца. Ее чуткое сердечко тянулось к Гидеону с той поры, когда он уронил в ручей гирлянду фиалок, а она подобрала ее и принесла милой Лани… И вот все кончилось так прекрасно, как в сказке: дядя Гидеон, красивый, точно принц, оказался ее папой, а Калейлани оказалась ее мамой. Все это было замечательно, лучше и быть не могло, но к этому надо было привыкнуть.
Гидеон, седлая Акамаи, тоже молчал. Он был слишком счастлив, для него все случившееся тоже было похоже на сказку. У него была дочь, Махеалани, чудесная девочка, которую он с каждой минутой любил все крепче. Он не сердился на Эмму за то, что она не рассказала ему обо всем сразу. Гидеону было больно думать о том, какие лишения и трудности испытала его любимая, как горько ей было хранить тайну рождения его дочери, как мучительно было отдавать девочку на воспитание в любящую, но все же чужую семью кузины Анелы. Он гордился Эммой: она сама со всем справилась, сама достигла всего в жизни. Какое мужество понадобилось ей для того, чтобы сохранить достоинство и доброту, какая сила духа, какая верность…
Махеалани первая нарушила молчание:
— Дядя Гидеон…
— Что, родная моя?
— Мы будем вместе готовить сюрприз для Калейлани?
— Да, вместе. Ты будешь мне помогать. Ты умеешь зажигать спички?
Она важно кивнула.
— А ты не обожжешь пальчики?
— Я не знаю. Ты мне покажи, как делать правильно. Тогда я, пожалуй, попробую.
— Ах ты, моя радость! Я бы ни за что не справился с этим без тебя, дочурка, я просто счастлив, что ты согласилась помочь мне!
Он нежно чмокнул ее в носик, и она ответила ему тем же.
Мириам Кейн ласково обняла свою невестку:
— Глупая ты моя, почему же ты сразу не прибежала ко мне да не рассказала обо всем? Тебе же было так трудно одной с Махеалани! Боже, как бы мы с Джекобом были счастливы, если бы узнали, что у нас есть внучка, как бы мы заботились о ней, о вас обеих…
— Я боялась, что вы осудите меня. — Эмма склонила голову на плечо Мириам и застенчиво перебирала бахрому ее вышитой шали. — Мне было так стыдно… Мы с Гидеоном не должны были вести себя так безрассудно. Воспитательницы в монастыре всегда говорили мне, что это страшный грех, что Бог наказывает за него…
Мириам удрученно покачивала головой:
— Бедная моя Калейлани! Сколько же ты вынесла, сколько перестрадала в свои юные годы! Я знаю: ты всегда была чистой и хорошей девочкой. Мое сердце открылось тебе еще в ту минуту, когда Кимо Пакеле привел тебя к нам. Ты была тогда совсем крошкой, еще меньше, чем Махеалани, внученька моя, которую ты подарила мне в утешение на старости лет, Господь благослови тебя за этот великий дар! Тогда, в ту ночь, я хотела оставить тебя у нас, но Кимо Пакеле и Джекоб уговорили меня не делать этого. В чем-то они были конечно правы: Малия никогда не согласилась бы расстаться с тобой, она не перенесла бы того, что ее родная дочь называет чужую женщину своей матерью, хотя у нее и не достало силы воли на то, чтобы окончательно порвать с этим мерзавцем, с этим Джорданом. Джекоб тогда прежде всех понял, с кем мы имеем дело.
Эмма опустила голову. Ей было тяжело возвращаться мыслями к своему печальному прошлому.
— Да, мэм… Да, я тоже никогда не забывала ту ночь. Она перевернула всю мою жизнь, мое детство кончилось тогда, радость, любовь близких, казалось, навсегда ушли в прошлое.
Мириам крепко обняла ее:
— Я понимаю тебя, Эмма. Боже, как тяжело было тебе, малышке, оказаться вдали от дома, в этой сиротской школе, среди монахинь-воспитательниц, в такой суровой обстановке, а ведь ты выросла на воле, ты была такой живой, непоседливой… Но что же еще мы могли предпринять, чтобы защитить тебя от злодея-папаши? Я не знаю, что за разговор был у него с Джекобом в ту ночь, но женщины из деревни, которые видели Джордана наутро, рассказывали мне, что все лицо у него было в страшных ссадинах и синяках. Да, мой Джекоб был всегда таким добрым, всем и каждому стремился помочь, но, когда речь шла о чьей-то подлости, жестокости, несправедливости, если он узнавал о чьих-нибудь черных делишках, он мог впасть в бешенство, взъяриться, точно бешеный бык. Ох, упокой Господь его душу! Что ж, Библия учит нас любить ближнего своего, как самого себя, ты хорошо знаешь это, дитя мое. Там говорится, что, если тебя ударили по одной щеке, надо подставить другую, но там сказано и иное. Око за око, вот что там сказано, Эмма. Джекоб тогда заставил Джека Джордана подписать бумагу обо всех его преступлениях. Там все было написано: и то, что он бежал с каторги в Ботани-Бей, и то, что он замыслил сделать с тобой, с собственной малюткой-дочерью… На самом-то деле ни в чем он не раскаялся, а только запомнил на всю жизнь то унижение, которому его подвергли, силой принудив признаться во всем. Он тогда уже, видно, задумал отомстить всем нам. Впрочем, Джекоб еще по-хорошему с ним обошелся, даже слишком по-хорошему, Джекоб легко мог передать Джордана в руки правосудия и навсегда избавить от этого мерзавца наш прекрасный остров. Но он поддался благородному порыву и пожалел Малию. Какой позор ожидал ее, если бы Джордана арестовали! Джекоба погубила его доброта, он расплатился за свое прекраснодушие собственной жизнью. Увы, его больше нет с нами! Но нет и гнусного каторжника Джордана, и этой ужасной женщины, Джулии Леннокс, — слава Богу, я чувствую себя как-то спокойнее, зная, что она сидит в тюремной камере под надежной охраной. Теперь все будет хорошо, я уверена в этом.
— О, конечно! — воскликнула Эмма. — Я тоже в это верю! Подумать только, сколько лет Джек копил в своей черной душе ненависть к вашему мужу!
Эмма невольно вздрогнула: ей представились волчьи, горящие желтым злобным огнем глаза Джордана.
— Да, он ненавидел Джекоба настолько, что отнял у него жизнь… — горестно согласилась Мириам. Слезы потекли по ее щекам.
Чувство сострадания и любви охватило Эмму. Она порывисто схватила маленькую смуглую руку свекрови и прижала ее к своим губам.
Мириам стерла слезы со щек и упрекнула сама себя:
— Ах, как же я посмела забыться в такой счастливый день, день твоей свадьбы, доченька! Не-ет, Джекоб Кейн не одобрил бы меня сейчас. Он был сильным человеком, он не любил тех, кто нагоняет тоску и докучает жалобами людям. Давай-ка, Эмма, пойди, потанцуй, повеселись с гостями. Смотри, вот, кстати, прибыл один из самых почитаемых наших гостей, наш друг, адвокат Александр Мак-Генри. Думаю, он будет счастлив пригласить очаровательную невесту моего сына натур вальса. Ты уж не отказывай ему, доставь старику такое удовольствие…
Эмма поднялась навстречу дорогому гостю.
Александр Мак-Генри… Это имя она некогда бросила в лицо Джеку Джордану, не выдержав боли, которую он причинил ей, рассказав о перехваченных им письмах. Да, она не выдержала и выдала тайну Малии, назвав Александра Мак-Генри своим настоящим отцом.
Тогда эта тайна казалась ей всего лишь постыдной. Теперь, когда ей столько всего довелось пережить, Эмма поняла: в том, что произошло с ее матерью, не было ничего позорного. Теперь она понимала и Мак-Генри, безутешного вдовца, поддавшегося не столько страсти, сколько чувству одиночества и тоски по безвременно умершей жене, и молоденькую, хорошенькую служанку Малию Кахикина, искренне полюбившую доброго и несчастного хозяина. «Вот откуда в моей судьбе столько горечи, — порой размышляла Эмма. — В час беды и несчастья призвал меня к жизни Господь».
Малия ничего не потребовала от Мак-Генри взамен своей любви. Она всегда была безответной и милосердной, в ее душе не было места гневу и обиде. Почувствовав себя беременной, Малия покинула дом Мак-Генри, поскольку ее дальнейшее пребывание под этим кровом было неприличным. Она уехала в долину, ничего не сказав Мак-Генри о том, что она ждет от него ребенка. Даже составляя завещание, Малия, оставив все ей принадлежащее Эмме и ее мужу, не упомянула имя отца своего ребенка. Что ж, Эмма ни в чем не нарушила ее последнюю волю.
— О, да вот они где, обе миссис Кейн, одна прекрасней другой, не знаешь, кого и выбрать…
Мистер Мак-Генри пробирался к ним сквозь шумную толпу танцующих гостей.
— Разрешите мне все-таки выбрать ту, которую все сегодня называют новобрачной. — Адвокат, церемонно поцеловав руку Мириам, галантно поклонился Эмме.
— Буду очень рада, мистер Мак-Генри! — Эмма кокетливо наклонила головку, улыбнулась свекрови и последовала за адвокатом на лужайку.
Они протанцевали уже второй тур вальса, когда к ним подошел Гидеон.
— Милая Эмма, боюсь, ваш муж захочет увести вас от меня, но мы ему этого не позволим, не так ли? — Весело подмигнув, Мак-Генри закружился еще быстрее. — Давненько я не вальсировал с такой прелестной юной леди! Грех отказываться от такого удовольствия.
Однако, сделав еще круг, он остановил ее, запыхавшуюся и смеющуюся, перед Гидеоном.
— Вот она, твоя женушка, парень. — Мистер Мак-Генри передал Эмму с рук на руки красавцу мужу. — Я отдаю ее тебе в целости и сохранности, а ты уж позаботься о том, чтобы с ней всегда все было в порядке.
— Заботам о ней, сэр, я решил посвятить всю свою оставшуюся жизнь. — Гидеон счастливо и в то же время загадочно взглянул на Эмму и поспешно увел ее подальше от гостей.
— Гидеон, подожди, куда ты меня тащишь? Я ведь еще не успела поблагодарить всех, принять все поздравления. Нехорошо хозяйке оставлять праздник, не переговорив со всеми…
— Боюсь, дорогая, это непосильная задача. Ты не успеешь управиться с этим до следующего утра. Идем, Эмма. К тому же, я успел извиниться перед нашими друзьями за то, что мы покидаем прежде времени наше свадебное луалу… Я должен кое-что показать тебе, жена. Ты сама скоро поймешь, насколько это важно для нас обоих.
— В самом деле? — Эмма посмотрела на него, точно перед ней стоял волшебник, от которого можно было ждать всяческих чудес. Она была сейчас очень похожа на маленькую Махеалани.
— Увидишь… Надеюсь, ты будешь довольна. Идем скорей. Только сначала мы пройдем на конюшню, где нас уже ждет наша дочка. Махеалани так полюбился мой Акамаи, что она не пожелала расстаться с ним даже на эти несколько минут.
— Гидеон, признайся, ты нашел клад?
— Очень может быть.
— Дай мне руку, моя дорогая. Я поведу тебя, чтобы ты не споткнулась в этих потемках.
Ранчо осталось в получасе езды. Гидеон спешился и привязал Акамаи к стволу охия лехуа. Листья священного дерева отливали серебром в лунном свете, издалека доносились звуки чудесной музыки. Глаза Гидеона таинственно мерцали, в них переливались синие и голубые искорки. Он поднял Эмму, обняв ее за талию и крепко прижав к себе.
— Гидеон, сейчас же прекрати! Отпусти меня. Я прекрасно могу идти сама… Говорю тебе, отпусти меня, бесстыдник! — Она вырывалась, болтая ногами в воздухе. — Куда ты меня завез? Мы нарушили границы частной собственности, это чужая земля, ты понимаешь это? Сейчас сюда прибегут люди и начнется скандал!..
Не обращая внимания на ее сопротивление, Гидеон понес ее по тропинке, вьющейся между невысоких скал.
— Мне лучше знать, на какой мы земле, своей или чужой, миссис Кейн. Теперь я хозяин твоей судьбы, твой владыка и повелитель. Ты должна во всем слушаться меня, Эмма, и если будешь вести себя как следует, то скоро сможешь сушить юбки на новых воротах. Это я тебе твердо обещаю.
— Сушить юбки на новых воротах? Так говорят мужья своим женам, когда собираются ввести их в свой дом. — Эмма недоверчиво оглядывалась кругом. — Но где же эти ворота? Я ничего не вижу, кроме каких-то балок и стропил…
Ей показалось, что она стоит под сводом ребер какого-то гигантского кита, выброшенного бурей на берег океана.
Запах свежих стружек и скипидара, заглушивший все остальные запахи ночи, казался ей таким приятным, таким уютным… Она с наслаждением вдыхала его.
— Так где же обещанные новые ворота, сэр? Я не вижу тут ничего похожего на них. — Эмма капризно топнула ножкой, и Гидеон еще раз подивился тому, как мило ему каждое движение, каждая нотка ее прелестного голоса.
— Ты ничего не видишь, радость моя, потому что смотришь пока на все это своими глазами…
— Как ты странно говоришь? Конечно, я смотрю своими глазами, а чьими еще глазами ты мне прикажешь смотреть? Не слишком ли ты многого требуешь от меня, глупый и заносчивый мужчина, погрязший во грехе гордыни и самоуверенности?
— Нет, Эмма. — Голос его звучал так серьезно и взволнованно, что она решила оставить шутливый тон. — Я только прошу тебя взглянуть на все это глазами воображения, понимаешь.
Лавируя между штабелями досок и грудами опилок, Гидеон донес ее до свежеструганных ступенек, ведущих внутрь недостроенного двухэтажного дома.
— Стой здесь, смотри внимательно и скажи мне, что ты видишь теперь, что ты видишь своим вторым зрением, миссис Кейн?
Эмма стояла на пороге, оглядывая двор, тропу среди высокой травы, по которой они пришли сюда, дерево охия лехуа, возле которого пасся серый жеребец, верный Акамаи…
— Ну же… Сосредоточься немного… Ты видишь теперь?..
— Что же я должна видеть, Гидеон? Новые ворота?
— Да, прекрасные, узорные чугунные ворота с чудесными литыми украшениями. Смотри, какой затейливый рисунок, какие цветы и травы, какие сказочные звери и рыбы вплетены в него. Они сделаны по специальному заказу в Новой Англии и привезены сюда по океану. Смотри, как похожи на часовых эти массивные тесаные блоки из белых кораллов, к которым они крепятся! Разве они не великолепны? Не только на острове, но и во всей Америке нет ничего подобного.
Эмма согласно кивала, осторожно поглядывая на Гидеона. Да-да, прекрасные, великолепные ворота, но не пригласить ли сюда срочно доктора Форестера? Похоже, что ее дорогой муженек свихнулся от счастья. Опасно спорить с сумасшедшими — ее предупреждали об этом еще воспитательницы в монастыре, когда учили ухаживать за больными. Честное слово, она немного испугалась.
— Ну, а теперь самое главное! Дом!
Он понес ее на руках вверх по лестнице, временами останавливаясь, чтобы поцеловать свое сокровище. На самой верхней ступеньке он бережно поставил ее на ноги.
— Не желаете ли войти, дорогая? — Гидеон широким жестом распахнул перед ней воображаемую дверь и повел вперед, придерживая за плечи, чтобы она не оступилась.
— Вот холл, мэм, взгляните и убедитесь сами, что он достаточно светел и просторен. Вот винтовая лестница, ведущая на второй этаж. Она очень изящна и удобна, не правда ли? Может быть, вы соблаговолите подняться, уважаемая хозяйка? Наверху вас ждет мастер. Он жаждет получить от вас подробные указания по дальнейшему обустройству этого дома.
— Гидеон, ты и в самом деле сошел с ума? Что мы делаем здесь, объясни мне. Ворвались в чужие владения, бродим по чужому недостроенному дому, вместо того чтобы провести первую нашу ночь у себя, в своей спальне? Давай-ка, уедем отсюда поскорее, пока нас не застукал настоящий хозяин этих мест.
— А он уже здесь, дорогая! — Гидеон смотрел на нее сверху вниз, горделиво приосанившись. Его бархатный баритон звучал так нежно и вкрадчиво… Он был так величав, так спокоен, так прекрасен… Точно знойный самум обжег щеки Эммы, — так страстно любила она его в эту минуту.
Гидеон ласкал горячими пальцами черные завитки волос у нее на затылке.
— Милая, это наш дом. Я обещал тебе когда-то, что построю его для нас с тобой — и вот он ждет тебя, счастье мое! Уже полжизни он ждет, когда ты войдешь в него полновластной хозяйкой.
Фиалковые глаза ее блеснули.
— Это твой дом, Гидеон? Правда?
— Нет, не мой, а наш, Эмма. Я так долго мечтал о нем, что уже и не верил в то, что настанет час, когда ты увидишь его. И вот ты здесь — и делишь со мной эту радость!
— И ты сам строил его?
— Целых шесть месяцев. И он еще не закончен. Но я придумал его еще до того, как забил первый гвоздь. Ты помнишь, когда это было, Эмма?
Она растерянно молчала. Помнила ли она? О да! Она слишком хорошо помнила, как семь лет назад один долговязый влюбленный мальчишка обещал ей построить большой красивый дом из дерева коа, дом с длинной верандой над берегом океана, на которой они будут сидеть вдвоем вечерами и любоваться пенными гребнями волн и диким пляжем, пристанищем их первой любви! Разве могла она забыть эти счастливые часы, которые выкрадывала с таким трудом, разве могла она забыть ту полную луну, при свете которой они любили друг друга под кровом из лоз винограда? Именем этой луны она назвала свою и его дочь, малышку Махеалани, зачатую в полнолуние.
— Как я счастлива, Гидеон, что ты помнишь все это! Но ведь мы были тогда всего лишь глупыми детьми.
— Возможно. Но мы были уже достаточно взрослыми, чтобы понять, что не сможем жить друг без друга.
Гидеон перецеловал ее пальцы, коснулся губами нежной ложбинки в середине ладони. Неотрывно глядя любимой в глаза, он словно старался прочесть ее мысли. Эмма чувствовала, как страсть, нежность и великая гордость за то, что этот большой сильный человек так предан ей, переполняют ее душу.
Это чувство опьяняло ее, все ее тело трепетало, щеки пылали. Ей казалось, что они стали единым целым, она ощущала его с такой полнотой, какой не знала до этой минуты.
В каждой вене, в каждой жилке ее билось желание.
— Идемте, миледи…
Гидеон старался сохранять спокойствие, но голос его прерывался.
Эмма поднялась с ним по лестнице на второй этаж. Она гладила перила, глядя на иссиня-черный свод небес, усеянный крупными, немигающими звездами. Как огромны и прекрасны были эти звезды, сиявшие в просветах между стропилами, — небо, словно расцвело невиданными цветами, сплетавшимися в чудный свадебный венок созвездий! Это была ночь Небесной Звезды, их первая брачная ночь!
Сердце ее билось так сильно, что Эмма, боясь упасть, крепче сжала широкую, мозолистую ладонь Гидеона. Это была рука настоящего зрелого мужчины, знакомого с тяжким трудом, много пережившего и перенесшего в жизни, но оставшегося таким же молодым и прекрасным, как и семь лет тому назад. Это была рука мужа, отца, защитника. Ее пальцы ласкали его ладонь. Эта невинная ласка доставляла им обоим неизъяснимое наслаждение. Нет, их чувства не изменились за годы разлуки.
— Нет, Эмма, я не согласен с тобой в этом. Кое-что все-таки изменилось.
Он подслушал ее мысли. Как он понимает ее!..
— Что же изменилось, Гидеон?
— Во-первых, я люблю тебя теперь сильнее, чем раньше. А во-вторых, ты стала еще прекраснее с тех пор, как удостоила меня счастья называть тебя женой.
— Я стала еще прекрасней? Это невозможно! — Она рассмеялась и вдруг обняла его, прижавшись к нему всем телом.
Гидеон почувствовал полноту ее груди, тяжесть тела, дрожавшего от страсти.
— Невозможно? — эхом откликнулся он.
— Конечно, ты ведь всегда любил меня, как сумасшедший!
— Разумеется, моя жестокая обольстительница. Но теперь я просто обезумел от любви к тебе. Еще ни один мужчина на свете не любил женщину так, как я люблю тебя, миссис Эмма Калейлани Кейн! И ты даже представить себе не можешь, как я буду любить тебя в нашу первую брачную ночь.
— О-о! А я думала, что все знаю о тебе. Неужели я ошибалась?
— Да, дорогая, я обещаю тебе, что в эту ночь мы узнаем друг друга совсем по-новому, иначе, лучше, чем прежде. Но сначала поднимемся в мой рабочий кабинет, в мастерскую строителя, возводящего этот дом. Неужели тебе не интересно побывать в нем?
— Побывать в твоей мастерской? Я всю жизнь мечтала только об этом!
Они вышли на просторную площадку, где стояли козлы, лежали груды стружек и щепок. Это был ход на веранду.
Эмма замерла в восхищении. Она уже видела весь дом, мысленно украшала его, расставляла в нем мебель из ротангового дерева, развешивала люстры и бра из граненого хрусталя — каскады подвесок, отражавших свет сотен свечей, тоненько и мелодично звенели при каждом шаге, и она уже слышала этот нежный звон, хотя над головой не было ничего, кроме черного бархата ночного неба… Она слышала говор гостей, прибывших из Гонолулу, Сан-Франциско, Бостона… Она видела картины, тяжелые шторы, снежно-белые занавеси на окнах. У нее будет собственная гостиная, уставленная мягкими удобными креслами, столовая с огромным обеденным столом под тяжелой крахмальной скатертью, где всем найдется место и обеденный прибор из старинного серебра… Все комнаты в этом доме будут просторными и светлыми, в высокие французские окна от пола до потолка будет щедро литься яркий солнечный свет… И повсюду будут цветы роскошные розы, жасмин, фиалки… В полдень она будет принимать у себя светских дам и беседовать с ними о том, о сем за чашечкой ароматного чая. За ужином соберутся их мужья и будут обсуждать с Гидеоном свои дела и всякие события, происшедшие на острове за истекший день. Они будут попыхивать дорогими, душистыми сигарами, а она отправится в спальню Махеалани, чтобы рассказать ей на ночь новую сказку.
А потом, на будущий год, Бог даст, в этом доме появится еще одна детская кроватка. Ведь у них с Гидеоном обязательно родится сын. Счастливая Мириам будет баюкать маленького внучонка, у которого будут такие же черные волосы и голубые глаза, как и у Гидеона. Они назовут мальчика Джекобом. О, с какой гордостью она будет произносить его полное имя: Джекоб Александр Хокулани Кейн — в честь обоих дедушек и Ночи Небесной Звезды, сегодняшней ночи, когда он будет зачат! Она уверена в этом!
— Что-то ты приумолкла, радость моя? — Гидеон взял ее под руку. — Что-то беспокоит тебя, родная?
— Нет. Я просто думала о том, какой это будет прекрасный, просторный дом, дом для тебя, для меня, для наших детей и внуков.
— Да, и ты сможешь жить в нем спокойно, никого не боясь.
Она вдруг нахмурилась:
— Я не могу поверить в это счастье, Гидеон. В сущности, у меня никогда не было своего дома. Я никогда не жила так, как мне хотелось. Многие годы я провела в монастыре, где все напоминало казарму, в моей родной хижине до смерти боялась оставаться наедине с Джорданом…
— Забудь об этом навсегда, Эмма. Ты не должна больше думать об этом, тем более — в такую прекрасную ночь. Посмотри лучше сюда. — Он повел ее на веранду, и она ахнула от восхищения, увидев десятки маленьких плошек с водой, расставленных повсюду, в них плавали маленькие горящие свечи из белого воска, смешанного с ароматным имбирем. Огоньки свечей отражались в воде, дрожали, переливались. Эмма уронила голову на широкую грудь Гидеона и завороженно смотрела на этот хоровод огоньков, мерцавших, точно крошечные звезды. Оба молчали.
Эмма взглянула вдаль. Боже, как знакома ей эта бухточка, окруженная стройными кокосовыми пальмами! Ведь это их место, здесь они впервые встретились и полюбили друг друга. Здесь зародилась жизнь их дочери, Махеалани!
— Гидеон, ведь это же Близнецы!
Эмма протянула руку, указывая на силуэты двух скал, черневших неподалеку от берега океана. Теперь она понимала, почему он ничего не говорил ей о своем секрете.
Эмма вспомнила ночь у костра, рыжее, точно огненные волосы великой богини Пеле, пламя, освещавшее его лицо, темно-синие глаза, глядевшие на нее с таким изумлением, точно она пришла к нему из другого мира. Скалы-Близнецы, свидетели их первых свиданий, свидетели их горькой разлуки, теперь станут свидетелями их новой жизни, полной безоблачного счастья.
— Знаешь, Гидеон, мне кажется, что Близнецы — это мы с тобой. Мы должны жить так, чтобы люди сложили о нас новую историю, в которой будет все по-прежнему, все: и встреча, и разлука, долгая, как сама вечность, и страсть, жгучая, как огонь, и смерть, беспощадная и холодная, как глаза змеи, и счастливый конец, правда? Ты понимаешь меня, Гидеон?
— Да, милая моя, я именно этого и хотел, именно об этом и мечтал, когда выбирал это место. Близнецы — это мы с тобой. Мы с тобой — одно целое, Эмма.
Оба они уже не помнили о долгих семи годах разлуки. Любовь победила все: и годы, и войну, и человеческую жестокость. Они были вместе, и сам Господь благословил их союз на веки вечные.
— Пока я дышу, я не покину тебя… — прошептал Гидеон слова древнего заклятия.
— Никогда?
— Никогда, моя единственная радость!
Изо всех сил он прижал ее к своему сильно бьющемуся сердцу. Они застыли в объятиях друг друга, желая только одного — чтобы это мгновение никогда не кончалось. Они стояли неподвижно до тех пор, пока он не положил свою ладонь на ее вздрогнувшую грудь — и она вскрикнула от счастья. Он сделал это медленно, не спеша — ведь теперь не надо было прятаться и торопиться, им никто не мог помешать, им некого было бояться и не на кого было оглядываться.
Им не надо было больше красть часы и минуты — они принадлежали друг другу навсегда, на всю долгую и прекрасную жизнь.
Ха ина иа май ана капуана…
Что означает — конец истории.