Пожалуй, знаменитого испанского гранда дона Хуана Тенорио де Маранья, известного также под несколькими десятками других имен и фамилий, по количеству версификаций можно сравнить только с Иисусом Христом. Писатели, поэты и даже философы кем только его не выставляли: соблазнителем — коварным, бессердечным, пылким, искренним, бесчестным, юным, прожженным… авантюристом — храбрым, воинственным, трусливым, хитрым, везучим… ученым и меценатом, полководцем и путешественником, монахом и богоборцем, грешником и искателем истины, распутником и безоглядно влюбленным, хладнокровным убийцей и несчастным дуэлянтом… наконец, импотентом и даже женщиной.

За что, спрашивается? Что он им всем, въедливым труженикам пера и чернильницы, сделал?

«Людям безумно нравится видеть человека, которому на сцене позволено делать все то, о чем они только мечтают, и которому в конце концов приходится за это поплатиться», — предположил в своей версии «Дон Жуана» Макс Фриш — кстати, измысливший для своего героя на редкость страшную кару.

Предположение, казалось бы, объясняет практически любые изыски и спекуляции (кроме импотентной версии). Монах де Молина рисует нам светского соблазнителя; неловкий и физически слабый Моцарт — неотразимого красавца; затравленный женой Гофман — представителя инфернальных сил; женоподобный (во всех смыслах) Верлен — настоящего мужчину; Чапек, от которого плакала половина Праги (а вторая половина — скрежетала зубами), — импотента… Правда, из этого ряда немедленно вываливается Пушкин, которого Бог любовью не обидел, но Пушкин по своему обыкновению вываливается из любого ряда.

И ведь каждый из них уверял человечество, что именно его Дон Жуан — самый донжуанистый Дон Жуан в мире! Некоторые даже ссылались на спиритуалистические свидетельства как самого гранда, так и его бесчисленных «жертв».

Короче, Дон Жуан стал в вечно сумеречном общественном сознании коллекционером женских скальпов, неумолимым бабником и безбашенным бретером.

…В тысяча четыреста пятидесятом году в семье богатого, хотя и несколько провинциального испанского вельможи дона Диего Тенорио де Маранья родился долгожданный мальчик, которого неосторожные родители назвали Хуаном — в честь дедушки, прославившего фамилию в боях с кастильскими пиратами. Ни они, в смысле, родители, ни духовник семьи, благочестивый отец Хименес, будущий наставник мальчика, — никто в целом мире, включая непогрешимого Папу, и предположить не мог, что родился не человек, а — явление. Стихия. Миф. Даже так — МИФ! (Если вам сейчас вспомнился Асприн — сверните его в трубочку…)

У ребенка было обычное испанское детство времен Реконкисты: молитвы, мулеты, шпаги, кони, быки, кастаньеты, дуэньи, доспехи, знамена, пленные мавры — и любимая мамина красная мантилья.

В восемнадцать лет наследник почти не знал латыни, но непревзойденно владел шпагой и сочинял стихи. На испанском языке — что было не в обычае тех лет.

Таким его и приняла в свои нестройные ряды молодая испанская армия. Два года прошли в боях, походах и сочинении милых сердцу военного человека строк. Солдаты командира любили. И не только за отменные, с их точки зрения, стихи. Дон Хуан уже тогда снискал славу отважного офицера, умевшего побеждать противника не только на поле брани, но и за столом переговоров. Но столь блистательно начавшуюся карьеру оборвала трагедия: на дурацком поединке, затеянном по вздорному поводу, гибнет дон Диего, и его сыну приходится вступить в права наследства. Управление хозяйством отвлекло от горя и способствовало кардинальной перемене интересов.

Молодой гранд пушечным ядром влетел в политику. И опять у него все получилось: он стал одним из немногих дворян, которые способствовали тайному бракосочетанию короля Арагонского Фердинанда и принцессы Кастильской Изабеллы. С Фердинандом он сошелся очень близко, и в дальнейшем это не раз пригодилось.

Война между тем продолжалась. Дон Хуан командовал верными королю и королеве войсками во время подавления кастильского мятежа, угрожавшего самому существованию королевства, и в окончательном освобождении испанской земли от мавританского владычества. Так, он лично принимал капитуляцию у короля Гранады Боабдила — и совершенно очаровал этого сурового мавра. Сохранилась их переписка, занимающая два объемистых тома, и драгоценный миниатюрный портрет короля с дарственной надписью.

Вопреки распространенному мнению, испанцы в то время, даже под чудовищным моральным давлением католической церкви, вовсе не были такими ханжами, какими представляют их литературные источники. Представьте себе ситуацию перманентной гражданской войны: король далеко, Бог высоко, а до ближайшего попа — сто верст по бездорожью. Так что ж теперь, и не?.. Как-то выкручивались испанцы. Не вымерли.

Та же свобода нравов царила и в верхних слоях атмосферы — то бишь в окрестностях Вальялолида. Больше всего это заставляло нервничать одного человека: королеву Изабеллу. Бедняжка получила полноценное монастырское воспитание. А поскольку муж ее Фердинанд и его закадычный друг дон Хуан были неразлучны в своих эскападах, королева задалась целью во что бы то ни стало женить охальника. С шестого или седьмого раза — удалось.

Жертвой королевской затеи стала воспитанница того же монастыря, тихая милая девочка из хорошей, но обедневшей семьи. Звали ее Эльвира де Охеда. В полуобморочном состоянии она была извлечена из монастыря и так удивила нашего героя своей миловидностью и скромностью, что он рассыпался в неосторожных комплиментах. Августейшая Изабелла, завзятая интриганка, немедленно перетолковала все по-своему и, не дав молодым людям даже мяукнуть в знак возражения, запихала их под венец. Сыграл свою неприглядную роль и дон Хименес, к тому времени превратившийся в пересохшего грифа, — именно он совершил обряд венчания. Возможно, это была его месть за мулету, некогда вонзенную воспитанником в филейную часть наставника…

Первая, а за ней вторая, третья…дцатая брачные ночи прошли в богословских беседах. Именно так, по представлениям Эльвиры, и должна была выглядеть идеальная супружеская жизнь. Дон Хуан ее детских заблуждений не разделял, однако проявлял понимание и недюжинное терпение. Его дипломатический талант впервые не привел к успеху, но не драться же с ней было! Гранд ретировался с поля боя и с удвоенной энергией принялся исправлять страшный вред, нанесенный организму долгим и мучительным воздержанием.

Дамы пришли в восторг.

Королева была крайне недовольна.

Донна Эльвира молилась.

Фердинанд в честь возвращения друга к нормальной жизни проставился в пяти крупнейших кабаках Севильи (в «Юной девственнице» до сих пор сохранилась памятная грабовая табличка, рассказывающая о сем замечательном событии).

А войны как назло не было!

Поэтому, чуть придя в себя, дон Хуан предпринял путешествие в Турцию с дипломатической миссией. Неизвестно, чем он занимался на самом деле, но вернулся с ценнейшим грузом — морской картой адмирала Пири. Уникальной картой, надо сказать: на ней за бескрайним Океаном были обозначены неизвестные земли. И называться бы Америке Маранией или Хуанией, да вот подвернулся — опять же в кабаке — заезжий генуэзский купец, игравший в карты еще лучше, чем дон Хуан. Фатальное невезение в игре немедленно привело к фантастической удаче в любви: дон Хуан встретил наконец свою Беатриче (кстати, так ее и звали)! Молодая жена старого флорентийского дожа не побоялась ни зудения шпанских кумушек, ни многоэтажных проклятий отца Хименеса. (А уж как вопил отец Хименес потом — спускаясь с лестницы не совсем привычным для себя способом!..)

Стоит ли говорить, что дона Хуана и генуэзского путешественника связали дружеские узы, скрепленные подарком на счастье — той самой морской картой. Преисполненный благодарности за знакомство с Беатриче дон Хуан даже устроил своему новому другу встречу со старым — королем Фердинандом. О чем они говорили — дону Хуану было уже не интересно. Он и Беатриче неделями не покидали своей загородной резиденции, предаваясь любовным утехам, гуляя в саду и сочиняя фривольные рифмованные ответы на злобные письма отца Хименеса.

Подавал Тенорио и на развод, и неоднократно. И так же неоднократно получал суровые отповеди и категорические отказы.

Донна Эльвира каждый раз вздыхала с облегчением.

Королева была крайне недовольна.

Фердинанд пил, как простой звонарь церкви святого Варфоломея.

Дамы страшно завидовали.

Всех родившихся у Беатриче детей, одного за другим, признал своими старый дож. Их было семеро — четыре мальчика и три девочки.

На тринадцатый год совместной жизни, когда восторги влюбленной пары наконец-то чуть поутихли, генуэзский мечтатель снарядил-таки экспедицию на запад и уплыл. Дон Хуан сопровождал его до Канарских островов. А дальше — просто не смог.

…Он погиб на охоте в тысяча четыреста девяносто седьмом году, в самом расцвете сил. Последнее, что он видел, были заплаканные глаза старшего сына, так похожие на глаза матери…

Злобный отец Хименес изощренно отомстил за двойное поругание своей филейной части, сочинив богато иллюстрированный пашквиль «Ввержение в ад дона Хуана Тенорио, безбожника и нечестивца, происшедшее в Севилье в наставление неопытным девам», так некстати — или кстати? — обнаруженный в 1627 приором Габриэлем Тельесом, более известным под именем драматурга Тирсо де Молины.

Мы с вами знаем, как работали сервильные драматурги советских лет. Католические были ничуть не лучше. Да и любые ангажированные — вспомним хотя бы, как пакостно очернили доброе имя короля Ричарда Третьего. Или Бориса Годунова.

Но, как сказал классик, рукописи не горят. Архив семьи Тенорио был обнаружен в позапрошлом году, совершенно случайно, во время реконструкции доминиканского монастыря в Севилье, и уже частично передан научным учреждениям. Вероятно, вскоре мы сможем ознакомиться и с юношескими стихами этого замечательного сына испанского народа, и с его мемуарами, полными рисунков на полях, и с многочисленными любовными письмами, представляющими собой подлинный памятник той сложной и бурной эпохи.