Было, как я уже сказал, очень прохладно. Пошли в дом, чтобы на втором этаже поужинать: рис с шампиньонами, зеленый салат. Гостиная была обшита деревом. К западной стенке лепилась скромная книжная полка. В проеме между окнами висела «Девочка на красном фоне» Анкера[4] (разумеется, репродукция). Офорты с изображением трав и пейзажей украшали остальные стены.

На десерт подали кофе и печенье. Баур сказал, что раньше он был заядлым курильщиком. С двадцати четырех лет он больше не курит — по случайному совпадению ровно столько же лет, сколько он дымил как паровоз. Он считает, что курение сжигает духовную энергию. Кстати, именно в этой комнате лежала Лина, жена Филиппа, когда у нее был туберкулезный менингит, и она выздоровела.

Над полями и угодьями между тем наступила ночь. Уже замерцали отдельные звезды. Серп луны висел прямо над Амрайном, где все слышнее громыхал карнавал: шутихи, гудки, сигналы трубы, беспорядочный барабанный бой.

Я подумал о Филиппе — и о вопросах, которые хотел бы задать.

Поблагодарил Катарину, собрался было спуститься вниз, но взгляд упал на один из офортов с изображением горы, цветной офорт, Баур, видимо, тоже обратил на него внимание, потому что тут же ни с того ни с сего подошел ко мне и сказал: «Завтра вечером именно здесь — причем топографически изображение не очень точное — будут праздновать День солнцестояния. На гребне этой горы зажгут огни, точно не менее пятидесяти, а у подножия будут запускать ракеты, чтобы в ночном небе распустились хризантемы, японские вишни (все в цвету, конечно), целые сады. А вот оттуда, — и он указал на место правее офорта, — другой такой же клуб будет стараться запустить в небо свои огненные сады, тоже с помощью фейерверка, внизу границу обозначат горящими кострами. Раньше этот праздник солнца праздновали каждый год, и всегда в карнавальное воскресенье по старому календарю, в восемь вечера, открывался он выстрелами из ракетниц. Это очень известная церемония. И тебе, Биндшедлер, думаю, понятно, что с годами, по прошествии десятилетий, она слилась воедино с религией, с карнавалом, с танцами инквильского гимнастического общества, которые исполнялись каждый раз на площади перед красной гостиницей — все эти индейские, негритянские и цыганские танцы. И если в течение года вам доведется увидеть замок Бехбург, то нередко вместе с ним вы видите хризантемы и огненные сады, и именно в тех местах исполняются упомянутые танцы».

Баур надел очки, показал пальцем на какую-то точку на офорте со словами: «Видишь, вот Амрайнская церковь. Это южный склон Юрского массива. Правда, замок Бехбург уже не так выглядит. Вот эта башня еще стоит, и та — тоже, но строения между ними уже разрушились, только фасады остались, а за ними ничего нет. На их месте сейчас висячий сад, и позади него старые каштаны, они хорошо видны.

В этом замке Бехбург я был однажды на дне рождения. Причем тогда мне впервые довелось посмотреть на Амрайн сверху. Южный склон Юры я до того момента тоже никогда не видел с этой перспективы. Вид на Швейцарское плато был просто грандиозен. Во время праздника я не раз заходил и в висячий сад, бывал там и в сумерках, и ночью — чтобы взглянуть на окружающие земли или чтобы снаружи заглянуть в пиршественный зал, одновременно держа правую руку на бруствере, чтобы прощупать пульс замка. Я люблю этот замок, Биндшедлер. Ну а кто, собственно, не любит замков? Недавно я прочитал книжку о замках Луары, довольно бегло ее просмотрел — и выяснил, что эти замки очень интересовали Бальзака, некоторые из них даже попали в его книги. Я стал думать о Бальзаке лучше.

Всякий раз заново для человека оказывается сюрпризом, Биндшедлер, что местность, импонирующая человеку, сразу вызывает в памяти образ женщины, и ты непроизвольно приписываешь ей историю жизни, обязательно связанную с обсуждаемой местностью и обладающую красноречивыми, хотя и юношескими, достоинствами. Причем выдуманные истории жизни всегда оказываются проще, чем реальные». Он отступил на шаг. Снаружи слышались вопли, гудки, беспорядочный барабанный бой.

«Так вот, значит, речь у нас шла о замке Бехбург, который сейчас выглядит несколько иначе. Теперь к замку ведет аллея. У меня она всегда связана с Рильке, с его „Осенней песнью“. И когда я по этой аллее шагаю, Райнер Мария Рильке тут же присоединяется и шагает вместе со мной. И восточная башня Бехбурга кажется мне тогда башней замка Мюзот, где Рильке заканчивает свои „Дуинские элегии“, где на него находит ужасающая немота, в этой атмосфере его сводит в могилу болезнь, а далекая возлюбленная преданно ухаживает за ним до смерти — находясь далеко от Мюзота», — сказал Баур и добавил, что День солнцестояния празднуется теперь раз в три года.

Катарина тем временем отнесла всю посуду на кухню и сразу приступила к мытью. Мы предложили свою помощь, она отказалась.

Снова отправились в путь, спустились вниз по лестнице, вышли на террасу и остановились. Баур указал на фруктовый сад, говоря: «Вон в той низине стоял обрубок ивы, прутья которой действительно шли на плетение корзин, а плел их Якоб-корзинщик, тот, что жил на склоне и был не только корзинщиком, но и пасечником, коз разводил и за деревьями ухаживал. В этом саду тоже есть деревья, которые он прививал. Он применял прививку черенков в расщеп. Просто никакого другого способа не знал. Якоб-корзинщик был большим ретроградом. Например, он не терпел у себя электрического света. Перед домом у него рос каштан. А под каштаном был колодец, в каменной нише которого он замачивал ивовые прутья, чтобы они сделались гибкими. Якобу-корзинщику открывался вид на долину, на лес, над которым весной дымилась цветочная пыльца, словно желтые облака невиданной величины. Небо тоже необычайно красиво смотрелось с его участка. Якоб-корзинщик вовсю использовал это преимущество и сделался знатоком погоды, соглядатаем сил небесных. А в синеве его глаз была частица амрайнского неба в ту пору, когда расцветает луговой шалфей. — Баур провел рукой по голове, ладонь его задержалась на затылке, пока он разглядывал Большую Медведицу, раскинувшуюся над Юрскими горами. — А сегодня от той ивы ничего уже и не осталось», — добавил он под конец.

Было зябко, посмотрели на градусник, висевший в беседке: минус два. Что поделаешь, февраль на дворе. Температура к утру может опуститься еще на три-четыре градуса. А днем погода уже, собственно говоря, теплая и солнечная, десять-двенадцать градусов тепла. Возможно, в марте февральская неустойчивость продолжится.

Когда мы вошли в нижнюю комнату, Баур указал на глиняные плиты со словами: «Здесь когда-то раньше стояла печка с подогреваемыми сиденьями, не кафельная, а облицованная песчаником. Однажды трубочист отсоветовал ею дальше пользоваться. К тому же выяснилось, что стену за печкой повело и она все больше выпучивается — пришлось ее срочно заменять. Решили дымоходы не перекрывать, и вместо печки построили камин. Кузина Элиза частенько стояла, прислонившись к этой печке, вся в черном, худая, с покрасневшими глазами. Локтем правой руки она опиралась обычно на верхнюю плиту-сиденье, рассказывая нам про жизнь, в основном про ту, которая шла на другом берегу реки. Вот так, Биндшедлер, она у меня в памяти и осталась — как кузина Элиза, стоящая у печки, и повешена эта картина на южный склон моей души». Баур шмыгнул носом довольно демонстративно и зашагал взад-вперед, на разворотах пружинисто прочерчивая в воздухе полукруг правой ногой.

Шторы на окнах подняли вверх. На столе в глиняном кувшине стояла ветка форзиции. Я сел в кресло, стоявшее, вполне вероятно, там, где когда-то стоял Баур в день конфирмации в синем костюмчике, держа в руках коричневые полуботинки, и говорил мне, что между окнами на секретере вроде бы должны стоять две влюбленные парочки, которые Баур предоставил для призов в дни детского храмового праздника, а потом заполучил обратно, так что эти милые фарфоровые фигурки вновь встали по обеим сторонам зеркала, перед которым приводила себя в порядок Иоганна, когда ей довелось исполнять роль Гельвеции летним воскресным днем в двадцатые годы.

Мне пришло в голову, что в картинной галерее Баура (во всяком случае, согласно моему опыту), судя по рассказанному, должны непременно висеть следующие картины: Кузина Элиза, стоящая у печи, Поле, усеянное костями, Три женщины с хризантемами.

Из Амрайна снова донесся барабанный бой, гудки, ликующие крики. Баур решил развести в камине огонь: поверх скомканной газеты он шалашиком сложил тонкую лучину, добавил более увесистых поленьев, поджег бумагу и схватил каминные щипцы, чтобы подправить это дровяное сооружение, если, горя, оно начнет разваливаться. Огонь начал гореть ровно, и Баур подложил пару крупных березовых плашек, наверное, от тех самых сваленных им берез, которые он уже упоминал. Одна, трехствольная, стояла раньше прямо перед домом, две другие — по отдельности позади дома, причем настолько близко, что сережки и листья всякий раз засоряли водосток, и ситуацию никак нельзя было улучшить подрезкой деревьев, поскольку березы этой операции не переносят и отвечают на обрезку истерически буйным ростом.

Баур подложил еще дров, посидел некоторое время на корточках перед камином, из которого поначалу пыхнуло дымом в помещение, провел рукой по каминной полке, к которой утром время от времени прислонялся, рассказывая о встрече ветеранов и то и дело сожалея, что я не мог на ней присутствовать.

Между тем я взял в руки иллюстрированную книгу «Замки Луары», которая лежала на видном месте, думая о словах Баура, что, мол, местность, располагающая к себе человека, как правило, сразу требует женщину, которой вегетативно можно приписать оживленную жизнь, соотносящуюся с этой местностью. Я как раз открыл страницу про замок Вилландри, где с правой стороны, в цвете, — общий вид замка, живописное изображение в разгар лета. И почувствовал, что точка зрения Баура и вправду добавляет достопримечательным местам очарования.

На другой странице я увидел черно-белую фотографию с изображением павильона, у которого левая сторона была обрезана краем страницы, перед ним — булыжная мостовая, лестница с двумя маршами, ведущая в террасный сад и обрамленная деревьями. Между лестницей и павильоном открывается вид вдаль.

Но самыми обворожительными в Вилландри были сады. Их восстановил доктор Карвальо в тридцатые годы. Эти сады, среди которых возвышалась главная башня и красовался на холме сам замок, располагались тремя ярусами. Их задумали в подражание садам эпохи Ренессанса: огород, огромный квадрат с цветочными клумбами, окаймленными стрижеными кустами самшита, фигурный сад в партере с разноцветными грядками, в самом верхнем ярусе — каскад фонтанов.

Две трети цветных иллюстраций посвящены были самшиту, фигурно подрезанные кустики которого составляли орнамент. Сам дворец стоял на берегу маленького озерца, сиял желтыми имперскими фасадами, отличался импозантной конструкцией крыши и многочисленными каминами.

Дымка истории, обволакивавшая Вилландри, навевала чуть ли не меланхолию. На ум приходили Наполеон, Бородино, Наташа, а между тем сквозь окна ворвалась ночь. Девочка на красном фоне сидела у открытого окна на самом верху башни, слушая звуки гитары, доносившиеся из самшитового сада, под луной, подернутой розовой дымкой. Да-а! Вот в какие дебри может увлечь Баур своей болтовней о замках и женщинах. Я захлопнул книгу с большой неохотой.

Между тем в каком-то подъезде, гараже или сарае наверняка уже поставили ту коляску, покачивание которой, как мы достоверно выяснили, связано было с кривизной деревянных ободов, ту самую, которую вечерней порой везла супружеская пара в масках, идя какое-то время позади детского маскарадного шествия. Правда, ее содержимое (астральные субстанции, которым — как утверждал Баур — суждено противостоять разрыву времен, и это происходит всякий раз в первый день Амрайнского карнавала) наверняка уже улетучилось.

Баур зажег два свечных огарка, сунул вилку в розетку, подошел к проигрывателю, поднял крышку и сказал: «А сейчас послушаем балалайку».

К слову, эту пластинку привез им из России сын вместе с остальными шестью пластинками. Он ездил по Транссибирской магистрали, не обошлось без приключений, что называется, потому что, пока ехали до Байкала, у него разыгралась невралгия, и левая половина лица распухла, так что потребовалась срочная консультация врача, и весь план путешествия порушился, потому что ему пришлось срочно отправиться в Москву, а оттуда он самолетом вернулся на Байкал, чтобы продолжить путешествие Транссибирским экспрессом.

Баур выключил свет. Мы расположились у камина. Балалайка все сильнее и сильнее затмевала того гитариста в самшитовых кустах под окном. Казалось, мы перенеслись на берега Немана, где стоял Наполеон, глядя в подзорную трубу на русские степи, в глубине которых ему мнилась Москва и откуда его прогнал неповоротливый с виду Кутузов, и этот факт отогнал балалайку на некоторое расстояние, побудил ее на время уступить поле битвы гитаре, пока Наполеон не оказался у окна на острове Святой Елены, он стоял, скрестив руки на груди, наблюдая за парусным судном, вот оно отошло от берега, и тут балалайка начала прорываться снова, все громче и громче, а парусник все удалялся — с Марией Валевской на борту.

Тем временем к нам присоединилась Катарина. Теперь мы сидели у камина втроем, слушая балалайку и отдаленный барабанный бой.

— Как поживает Филипп? — спросил я у Баура.

— Филипп умер, — сказал Баур.

Раздался выстрел из ракетницы, и перед глазами распустилась розовая вишня, огненный сад.

— Месяца полтора назад мы ездили на кремацию, — сказала Катарина.

Баур сделал музыку потише. Пахло березовыми дровами.

«Иоганна говорила, что Филиппу снова пришлось делать химиотерапию, — сказал Баур. — Это было перед Рождеством. И на этот раз он на все рождественские поздравления ответил, как говорится, с обратной почтой, еще и поздравление к Новому году успел послать.

А потом звонок Иоганны: „Филипп умер“.

Это было в воскресенье.

В тот же день началось расследование одного происшествия, и машинист локомотива показал, что рано утром, недалеко от станции Бехбург, прямо на путях перед локомотивом внезапно возник человек. Тело подняли с рельс, и тут обнаружили машину, в которой была найдена жена этого молодого человека, она была мертва.

Знаешь, Биндшедлер, несколько десятилетий назад тут сгорело одно подворье. Оно стояло южнее Амрайна, на лесной опушке. Во время спасательных работ пожарники наткнулись на два обгорелых трупа. Это был мужчина с винтовкой в руках и корова с веревкой на шее.

На месте пожара позже стоял улей одного учителя, который каждому своему классу читал вслух притчу Толстого „Сколько человеку земли нужно?“ и дом которого постигла та же участь (то есть он сгорел), и было это в тот период, когда в Амрайне месяц за месяцем, всегда в ночь с воскресенья на понедельник что-нибудь да горело. Теперь на месте пожарища весной и осенью устраиваются выставки, и музыка из выставочных павильонов — при нужном ветре, разумеется, — долетает до упомянутого улья, владелец которого наверняка давно уже сменился.

Представляешь, Биндшедлер, тот мужчина с винтовкой в руках был дедом супруга той женщины, которая сидела в машине возле железнодорожной платформы — мертвая».

Долго смотрели в огонь.

У меня перед глазами запестрели фиалки, которые (по словам Баура) зацветают на южном склоне Юры как раз в пору Амрайнской весенней ярмарки. Причем в синеву фиалок вливался барабанный бой, такими пульсирующими толчками.

«Иоганна взяла на себя заботу о венке. Был вторник, когда мы отправились в крематорий. Холодно было», — сказал Баур, подложив в огонь пару березовых поленьев. Он выглядел утомленным.

«Ну вот, ехали в поезде. Гизела приехала на пригородном из Верденбурга. Иоганна, Фрида и наша дочь ехали на скором, в который мы потом должны были подсесть. Мы с Катариной оказались напротив Иоганны и Гизелы. Остальные сидели через проход. Дочь пыталась подбодрить всех анекдотами. Мне нездоровилось.

„Ты слишком мало ешь!“ — сказала Иоганна, посмотрев на меня.

Мне невольно вспомнились индюшки моей матушки, их неотступные взгляды, булькающие звуки, их заискивающая манера поведения, в конце концов. Впечатление усугубляло обилие красного цвета в их экстерьере и трепетание налитого кровью гребня.

Я сказал сам себе, что индюки мне, собственно говоря, никогда не нравились, хотя англичане и американцы на Рождество едят именно индюшатину. А еще я подумал, что Гизела явно постарела, а ее сыновья как раз в том возрасте, в каком умер Фердинанд. И спросил себя, что должна чувствовать Гизела, видя того из сыновей, который копия Фердинанда.

За окном пробегали заснеженные пейзажи с редкими темными прогалинами, время от времени показывались деревушки, в основном неказистые. И я подумал, что ведь Филипп освоил несколько профессий, но с одной из них — ремеслом зверолова — опоздал эдак лет на сто пятьдесят. Наверное, он тогда играл бы на аккордеоне, как заправский зверолов, наигрывал бы народные мелодии, швейцарские, конечно, сидя у костра, под перламутровым небом, и смотрел бы, как ветер гонит барашки облаков из Канады, над лиловыми лужами, к Тихому океану.

Слышь, Биндшедлер, Филипп ведь был еще и хорошим танцором. Он, ну, как принято говорить, имел успех у женщин. Еще в очень юном возрасте он мне рассказывал, как занимался любовью с девушкой из Амрайна прямо в вагоне пригородного поезда. Тогда прямо вдоль полотна стояли каштаны. И нижние ветки ласкали вагонные бока на полном ходу, а при ветре — и на остановках. И еще колодец был под этими каштанами, из литого чугуна, весь в завитушках, и вокруг него — круглая чаша. Воду из этого колодца первоначально накачивали особой педалью. Позже сделали проточный колодец, и вода все время переливалась через край чаши, размягчая почву вокруг нее», — сказал Баур.

Снова раздался выстрел из ракетницы, рождая хризантемы и цветение японской вишни. Гудение рожков и крики тут же заглушили звуки балалайки. Обнаружился и барабан, выдавая присутствие внука вдовы столяра, который вечером возглавлял детское маскарадное шествие подобно амрайнскому крысолову.

Балалайка смолкла.

Баур подошел к проигрывателю, перевернул пластинку, еще убавил громкость, и музыка теперь звучала, так сказать, эхом из туманной дали. Катарина принесла бокалы со спиртным.

«Если подытожить жизнь Филиппа, Биндшедлер, что у нас будет тогда в сухом остатке?

У меня, как уже сказано, останется в памяти, как он занимался любовью с дочерью Амрайна, причем в вагоне пригородного поезда, стоящего на запасном пути под каштанами, возле чугунного колодца с шестигранным основанием, изделия фин-де-сьекль. И что была ночь, когда все это происходило, и что вода в колодце журчала, а ветер гнал по привокзальной площади древесный лист (или множество листьев), и одновременно листья каштана придавали подвижность свету фонарей, переменчивый отраженный свет то и дело ласкал груди девушки, груди, которые уже тем временем истлели на амрайнском кладбище, после того как стойко перенесли увядание в горячем свете амрайнского лета.

С этой привокзальной площадью, Биндшедлер, у нас вообще немало связано. Здесь, например, однажды упала на землю моя мама, споткнувшись о проволоку. Она шла к тете Ханне, которая была старше кузины Элизы, любившей стоять у печки, и в облике которой, во всяком случае в области глаз, наблюдалось сходство с императором Францем Иосифом того периода, когда он, всякий раз наклонившись вперед, подтирал нос указательным пальцем.

Тетя Ханна жила за сыроварней. Надо было взобраться по внешней деревянной лестнице, оттуда вы попадали на сумрачную веранду, с веранды — в темную кухню, и уже оттуда — в комнатку при кухне, где обычно все сидели вместе за чашкой чаю. Остальные комнаты никто никогда не видел. Пахло сушеными грушами, липовым цветом, перечной мятой, в редких случаях — квашеной капустой. Впоследствии тетя Ханна слилась для меня с прустовской тетей Леони», — улыбаясь, заявил Баур. Теперь он принялся расхаживать взад-вперед, словно стоял на тропинке, по которой хаживал его отец, а затем и Бенно, ранним утром, с сигаретой в зубах, а тем временем на рождественской елке горела одна-единственная свечка, по-видимому, не столько организуя, сколько подытоживая их жизнь, ибо его (Баура) род жил, собственно говоря, скорее прожитой жизнью. Когда Баур снова уселся, заложив ногу за ногу, сложив руки на коленях, стало казаться, что он вслушивается в какой-то отдаленный звук. Катарина принесла бутылку «Амзельфельдера», тарелку с арахисом, бокалы. Взяли по бокалу, Катарина разлила. Чокнулись за здоровье. Выпили. Держа в руках бокалы с вином, смотрели в огонь.

«Ну вот, мы сидим в поезде, — продолжил Баур. — И Гизела вдруг говорит: „Кстати, а что будет с имуществом Филиппа?“

Справа пробегали виноградники, а слева точно так же назад уходило Бильское озеро. Проехали мимо острова Святого Петра, вспоминая знаменитое имение Жан-Жака Руссо, заняться чтением которого я уже давно намеревался. Добрались до конца озера, потом глянули на Ле Ландерон, и дочь сказала: „Хочу как-нибудь съездить туда, в Ле Ландерон. Прелестный городишко, наверное“. Остальные подтвердили. Филипп рассказывал мне, что в Ле Ландероне он время от времени работает. Дело в том, что он какое-то время торговал швейными машинами, чинил их, делал профилактический осмотр. Так что Ле Ландерон неразрывно связан у меня с этой работой Филиппа, которая, правда, длилась недолго, но это от технических умений Филиппа никак не зависело.

Добравшись до Нойенбурга, надели плащи, вышли на перрон, встали прямо перед Филиппом, который явился нам во плоти — галлюцинация, не более того.

Под ручку с Гизелой спустился вниз по лестнице, прошел через подземный переход, опять поднялся вверх, как и все остальные. Стоя перед вокзалом, все единодушно решили перекусить — прямо здесь, в буфете, потому что времени было уже почти час дня, но я сказал, что мы дома успели пообедать. Я, тем не менее, тоже вошел в буфет, вспоминая, что мы тут уже как-то перекусывали с Филиппом.

Иоганна заказала еду, разумеется, по-французски. Мы с Катариной взяли фруктовый пирог и кофе.

„Каспар, ты слишком мало ешь!“ — обратилась ко мне Иоганна. И перед глазами опять встала индюшка с трясущимся красным горлом.

В привокзальном буфете пахло рвотой. Мы с Катариной ели за отдельным столиком. Разговор за соседним столом перерос в ропот недовольства. Дело в том, что еду, заказанную Иоганной, принесли, но напутали и подали не то. Возник небольшой скандальчик. Дело попытались уладить. На лицах посетителей за другими столиками расцвела улыбочка, хотя и не очень добрая. Мы между тем получили свой пирог и кофе. Пирог был вкусный.

За едой я поглядывал вокруг. „Эти итальяшки как-то живее, — подумал я, — да и благороднее“. Сообразил, что Филиппу десятилетиями приходилось общаться с ними.

Через высокие окна падал свет, холодный, какой-то городской зимний свет. Я полностью отдался во власть мгновения, изображая Филиппа, который частенько здесь сиживал. Я добавил к свету рвотного запаха, подмешал недовольного ропота, хождение туда-сюда, звяканье приборов, звон бокалов — и, выпив эту микстуру, добился ощущения легкого блаженства.

Сделали попытку заплатить. Опять разыгрался небольшой спектакль. В результате за всех заплатила Фрида — всю сумму.

Надели плащи, нашли туалет — те, кому он был нужен, разумеется.

Я спросил, не хочет ли кто-нибудь еще раз пройтись по городу и оттуда уже поехать в крематорий. Время-то есть. Договорившись, двинулись прочь парадным маршем, сокрушая рвотный запах. Шагая к озеру, миновали угодья, подвигнувшие дочь к восклицанию: „Папа, до чего прекрасно! Хотела бы я там жить“. Гизела шла со мной под ручку. Было холодно, но ясно.

Спустившись вниз, решили было, что видим перед собой музей. Это оказалось здание почты. Я вспомнил, что в здешнем музее должно висеть несколько полотен Ходлера[5], среди них — пейзаж с вишней, таким юным и хрупким вишневым деревцем в осеннем наряде, и еще картина с изображением улицы, которая уводит к горизонту, прямая как стрела, слева и справа обрамленная каштанами. Каштаны не особенно пышные и стоят не густо, как обычно вдоль аллей, а гораздо реже.

Справа располагался ресторан, где мы с Филиппом как-то перекусывали, прямо на бульваре. Слева, в гавани, стояли корабли. Прошли вперед, там надо было повернуть под прямым углом, прошагать мимо солидной шеренги желтых имперских фасадов, а по левую руку уже открылось озеро, и над ним гулял зимний ветер, который, конечно, долетал и до набережной, засаженной платанами, за которыми на берегу виднелись те самые желтые строения, создававшие атмосферу больших городов, не в последнюю очередь благодаря дующему с востока ветру.

Людей, кроме нас, почти не было. Какая-то женщина кормила чаек. Уцепившись за Гизелу, одетую в черное (как и Иоганна), я то и дело оборачивался, наблюдая за чаячьим балетом. В центре большой стаи чаек упомянутая женщина выглядела как хореограф (она тоже была вся в черном), в то время как наша благородная массовка, казалось, благотворно влияла на представление, придавая ему, однако, оттенки хичкоковского сценария, потому что все задавались вопросом: „Хорошо, а что мы будем делать, если эти чайки внезапно на нас нападут?“

Найдя нужную автобусную остановку, мы еще раз выпили кофе в чайной напротив.

Когда мы вышли на остановке „Крематорий“, стало еще холоднее. Справа, на склоне, виднелось желтое здание, со всех сторон окруженное деревьями. По дороге к кладбищу мы встретили квартирную хозяйку Филиппа. Поблагодарили ее. Недалеко от лестницы заметили детей Филиппа. Они разговаривали с каким-то знакомым. Племянников было не узнать. Собралось шестнадцать человек. Когда все спустились вниз по лестнице, похоронный служащий дал знак подойти ближе. При входе в ритуальный зал в глаза сразу бросался венок из еловых веток, огромный, с красными розами и красными гвоздиками. Он стоял на фоне тяжелого лилового занавеса. На полу также несколько ваз с цветами и гроб.

Все расселись по местам. Заиграл невидимый орган. Неслышно вошел молодой священник. Орган смолк. Священник начал говорить, по-французски разумеется.

„Французский надо бы знать“, — подумал я. И тут же: Филипп, тебе жилось нелегко. Но в то же время тебе жилось хорошо. Ты умел жить, остановив мгновение. А потом не смог. Мы постараемся держаться твоих принципов… Ты умел играть на аккордеоне. Ты мог на слух подбирать так называемые народные мелодии, только раз услышав их. И знаешь, Филипп, у тебя всегда были такие узкие, длинные, но главное — остроносые ботинки, чести донашивать которые был удостоен именно я. В техникуме я тоже носил такие, то есть это были твои ботинки. И во время перерывов, когда мне приходилось проходить мимо групп техников, у меня было ощущение, что непременно надо наклоняться вперед, но не из-за техников, а скорее из-за ботинок, потому что, когда слегка наклонишься, края брючин лучше закрывают ботинки.

Я никогда не стыдился тебя, Филипп, только самую малость — из-за ботинок. Летние туфли у тебя были, как правило, с дырочками. А помнишь, Филипп, как ты подвесил мяч в бывшей конюшне, на резинке, закрепленной вверху на потолке и внизу на земле? А как ты прыгал — легко, словно перышко? А как бил по мячу? Ты еще там, в конюшне, повесил мешок с песком, тяжелый такой. И ты убивался над ним в прямом смысле этого слова. Я до сих не могу понять, как это все вынесли твои суставы, локти и ключицы.

А ты помнишь, Филипп, как доктор пришел извиняться, когда умерла Лина, потому что за два-три дня до этого он сказал, что Лина — симулянтка? Ты ведь помнишь, как больно нам было слышать эти слова доктора, когда он назвал твою Лину симулянткой? И помнишь, как руки Лины в агонии пытались завести часы? И ты точно должен помнить, как потом, над траурной процессией, впереди, у поворота дороги, трепетали цветы вишни. Потом ты уехал в романскую Швейцарию. И остался там. Женился на другой. А потом однажды позвонил мне и сказал — голосом, который трудно было узнать: „Каспар, у меня рак гортани. Завтра операция“.

Позже ты своими боксерскими руками пытался помогать себе, когда говорил, но эти звуки уже нельзя было назвать речью. Ты кашлял через специальное кольцо, вделанное в шею. И тебе приходилось прочищать горло через это кольцо особой щеткой, тонкой и длинной.

Потом тебя бросила жена, забрав с собой детей. Старший сын, Филипп, завел себе тяжелый мотоцикл, наверное, почти такой же, какой был когда-то у свояка Фердинанда. Ты ведь в курсе, у него был этот знаменитый „Харли-Дэвидсон“. Мы ведь с тобой в детстве то никогда таких мотоциклов не видели. И помнишь, как мы гордились тем, что у нашего свояка, то есть у мужа нашей Гизелы, был настоящий „Харли-Дэвидсон“? И как они на нем выезжали по воскресеньям, и Гизела ехала в коляске сбоку? И как Фердинанд стоял потом за домом и, глядя на вишню в нашем саду, говорил: „Я не допущу, чтобы вишни вымахивали такие высокие. Все верхушки буду спиливать. Не нравится мне, когда вишни высокие“. Помнишь все это, Филипп?

Кстати, белоцветники, которые мы собирали в Левентале, расцветают по-прежнему. Когда они цветут, я сажусь перед ними на корточки и жду, когда порыв ветра принесет аромат.

Потом ты попросил сына завести себе автомобиль, потому что считал мотоцикл слишком опасным. На этом автомобиле он и врезался в стену. На его кремации ты еще смог присутствовать. А потом остался практически один. Однажды ты сообщил мне, что у тебя появилась подруга. Я сегодня пытался отыскать ее в толпе… Сейчас твои кости, твои глаза, твое сердце сжигают. Для тебя больше нет тени, нет зимы», — сказал Баур, пристально глядя на пылающие угли.

Свечи догорели.

Катарина хотела было подлить вина. Бутылка оказалась пуста.

Музыка стихла. Баур сказал, что сейчас надо было бы поставить Четвертую симфонию Шостаковича, но уже поздно.

Доели последние орешки. Из центра Амрайна звуки рожков, возгласы, барабанный бой слышались теперь с такой интенсивностью, что было ясно: карнавал достиг своего апогея.

Катарина принесла сверху три свечи, вставила их в шведские фарфоровые подсвечники, зажгла свечи. Баур подложил еще дров. И потом заходил взад-вперед, так сказать, по своему исторически сложившемуся маршруту.

Я подумал о том утре Бородинской битвы, когда над Колочею, в Бородине и по обеим сторонам его, особенно влево, там, где в болотистых берегах река Война впадает в реку Колочу, стоял тот туман, который тает, расплывается и просвечивает при выходе яркого солнца и волшебно окрашивает и очерчивает все виднеющееся сквозь него. К этому туману присоединялся дым выстрелов, и по этому туману и дыму везде блестели молнии утреннего света — то по воде, то по росе, то по штыкам войск, толпившихся по берегам и в Бородине. Сквозь туман этот виднелась белая церковь, кое-где крыши изб Бородина, кое-где сплошные массы солдат, кое-где зеленые ящики, пушки. И все это двигалось или казалось движущимся, потому что туман и дым тянулись по всему этому пространству. Как в этой местности низов около Бородина, покрытых туманом, так и вне его, выше и особенно левее по всей линии, по лесам, по полям, в низах, на вершинах возвышений, зарождались беспрестанно сами собой, из ничего, пушечные, то одинокие, то гуртовые, то редкие, то частые клубы дымов, которые, распухая, разрастаясь, клубясь, сливаясь, виднелись по всему этому пространству…[6]

Баур тем временем наконец сел. Втроем мы смотрели в огонь.

«Снова зазвучал орган, — сказал Баур, — и панихида подошла к концу. Выходя, мы оглянулись, мысленно послали последний привет Филиппу, посмотрели на венок с розами и гвоздиками; заметили раскрашенного ангела.

Над площадью по-прежнему сиял все тот же свет.

Посетили могилу Филиппа-младшего. Когда возвращались по склону наверх, из трубы крематория вылетело облачко дыма. За ним еще одно. И еще. И тогда стало совсем холодно.

Сквозь первое, верхнее облачко пролетели три чайки».