Из-за высоких деревьев акажу[1] выглянуло утреннее солнце, залив золотистыми лучами землю. Но как-то по-особому в то утро светило солнце над одной из деревень, скрытой в непроходимых джунглях побережья Гвинейского залива.

Это было довольно крупное селение, расположенное на холме. Хижины, квадратные или прямоугольные, крытые ветками папоротника или широкими листьями кувшинок, стояли группами, по принципу африканских семейных поселений[2], обнесенных общей высокой стеной да еще живой изгородью из колючего кустарника: по ночам приходилось опасаться не только страшных когтей льва, но и могучих клыков гиены, животного трусливого, однако весьма коварного и злобного. Кокосовые и масличные пальмы, а также вечнозеленые деревья кола, дающие тонизирующие орехи, во множестве росли по обочинам узеньких извилистых улочек, разбегающихся между усадьбами.

Так вот, именно в этой деревне солнце как будто запоздало явиться на небеса, потому что задолго до рассвета все население было уже на ногах. Повсюду царило необычайное оживление: юноши племени ашу́ку готовились к отправке в лесной лагерь, чтобы пройти обряд посвящения в младшую возрастную группу «дого́» — обязательный ритуал, благодаря которому молодые люди как бы преодолевают барьер; отделяющий их от взрослых, и становятся настоящими мужчинами, свободными думать и поступать, как им заблагорассудится. Обряд этот совершался примерно раз в шестнадцать лет.

…Итак, сборы в тот день начались с первыми петухами. Женщины наготовили еды и накормили мальчиков до отвала, потому что путь им предстоял неблизкий и трудный. А после завтрака на главной деревенской площади собралась огромная толпа людей, завороженно ожидающая момента отправки юношей в лес[3]. На специальном сиденье из золота в виде морды крокодила[4] важно восседал великий Вождь, отец племени. Это был высокий, крупный мужчина лет шестидесяти, облаченный в просторную и длинную рубаху-бубу из тонкого синего шелка, купленного у европейцев на побережье. На шее у Вождя красовалось длинное ожерелье из разноцветных стеклянных бусинок, а на запястьях — серебряные браслеты. Головной убор с золотыми пластинками по бокам венчал седую голову патриарха.

Рядом с ним сидели другие старейшины, тоже в богатых одеждах. В отдалении толпились отцы, матери и друзья тех, кто вот-вот должен был покинуть деревню. Там же находились и сами герои дня.

Наконец великий Вождь поднялся и торжественно заговорил:

— Дети мои, вскоре вы станете членами класса «дого». Вы пройдете обряд и получите мужские имена. Со всем вниманием отнеситесь к тому, чему вас будут учить. В теперешнем мире всякий разумный человек испытывает страх перед будущим. Мы же, африканцы, тем более. Но страх перед будущим вовсе не поможет нам спастись от возможной грядущей беды. Именно поэтому мы обязаны всегда быть готовы вовремя отразить любую угрожающую нам опасность.

Вождь ненадолго умолк. Хранила молчание и вся огромная толпа, мертвая тишина повисла над площадью. Каждый понимал, что значили слова Вождя. Мир на побережье Гвинейского залива стал очень уж ненадежен. Беспокойство воцарилось там с тех пор, как по морю приплыли в Африку белые люди и стали торговать людьми. Работорговля неумолимо ширилась и развивалась, потому что вожди некоторых африканских племен и даже цари некоторых государств, потеряв стыд, начали участвовать в позорных сделках с работорговцами. Они нападали на мелкие деревеньки, захватывали их жителей в плен и продавали в рабство белым.

Вождь племени ашуку заговорил вновь:

— Когда-нибудь наступит и наш черед, не жалея жизни, защищать собственную свободу, и главное в этой схватке — не отступить. А на вас я очень надеюсь, — сказал он и поглядел на тех, кому предстояло сегодня уйти в лес. — Идите же, дети мои, и учитесь смазывать ядом стрелы, метко стрелять из лука — готовьтесь защитить и себя, и нас.

Кончив говорить, Вождь дал сигнал к отправлению. Множество стрел взлетело ввысь — как салют в честь великого события. Залаяли собаки. Со слезами на глазах провожали своих сыновей матери — они гордились ими, но и тревожились. Сколько воды утечет, пока они снова увидят своих детей? Да и увидят ли?[5] Отцы, более мужественные, улыбались, вспоминая те далекие дни, когда сами покидали деревню, чтобы пройти посвящение в класс «дого».

Отдохнув, они снова двинулись в путь. К вечеру, когда красный диск солнца опустился в бескрайнее зеленое море джунглей, путники достигли наконец Долины Дьявола.

Это была довольно обширная котловина, окруженная такими крутыми склонами, что нередко попадавшие туда звери не могли выбраться назад. И лишь людям, благодаря их находчивости, удавалось не только спуститься в долину, но и выбраться оттуда. Впрочем, ценой немалых усилий.

Здесь будущие молодые воины ашуку проходили посвящение в первый мужской класс и обучались необходимому мастерству.

Погас свет дня, уступив место непроницаемой тьме. Юноши, собрав кучу хвороста и валежника, разожгли громадный костер, чтобы отогнать диких зверей, которые стали проявлять что-то уж слишком большой интерес к пришельцам.

В самом сердце долины, как раз там, где они разбили свой лагерь, возвышались гигантские деревья, их наполовину вылезшие из земли толстые корни образовывали что-то вроде пещер, вполне пригодных для ночлега. Юноши, поев жареных клубней иньяма, расстелили свои циновки в этих богом данных убежищах и улеглись спать.

Над джунглями повисла невероятная, пугающая тишина.

Многие уснули не сразу — слишком далеко был родной дом, слишком близко подступал дикий, враждебный лес. Те двое мужчин, что сопровождали мальчиков, думали о своих женах и детях. Их подопечные тоже не спали. Одни, погрузившись в воспоминания о матери, о теплой, уютной постели в материнской хижине, не могли сдержать слез: это были так называемые балованные дети. Другие, сжав кулаки, все же заставили себя уснуть: эти считались отчаянными, готовыми на все, но, увы, пока еще ни на что дельное не способными. И были те, кто думал лишь о словах, сказанных им на прощание Вождем. Они понимали, что предстоящая церемония — не наказание и не развлечение, и хотели быть достойными доверия Вождя. Эти мальчики еще не были посвящены в класс взрослых мужчин, но в душе они мужчинами уже стали. Апуша, глава всей экспедиции, разумеется, тоже входил в одну из перечисленных групп, ибо известно, что люди, старея, уподобляются детям душой, а порой и своими поступками.

Понемногу, забыв о своих тревогах и огорчениях, заснули все.

Утром ни крик петуха, ни ласковый голос матери не напомнил им, что пора вставать. Только вовсю распевали на ветвях пальм-карите́ птицы; пронзительно кричали, устраиваясь спать после ночной охоты, летучие мыши, а чуть ниже, страшно заинтересованный происходящим, каркал во все горло ворон.

Приготовления к обряду начались с самого раннего утра. В калеба́с, сосуд, сделанный из большой тыквы, собрали довольно много сока какого-то дерева и туда же добавили рыжего порошка, полученного из растертого корня незнакомой юношам травы. Калебас поставили на огонь, но он не только не загорелся, а даже и не закоптился ничуть, хотя сок в нем закипел и постепенно превратился в клейкую массу с тошнотворным запахом, в которую потом подлили немного расплавленного масла карите и яда гадюки.

Так готовился яд для новых стрел. И юноши погрузили все свои стрелы в калебас с ядом.

Вечером в глубине леса раздались звуки тамтама. Все мальчики с бешено бьющимися от нетерпения сердцами построились в одну шеренгу и ждали мига своего посвящения. Оба взрослых мужчины и Апуша сидели на стволе упавшего дерева. Перед ними был разложен настоящий арсенал: луки, колчаны со стрелами, длинные ножи в ножнах, копья с острыми наконечниками. А еще перед ними стояла чаша с беловатой жидкостью, издававшей едкий запах.

Церемония посвящения началась. Юноши по очереди проходили перед старейшинами, получая свое настоящее мужское имя.

И вот остался всего один юноша. Он торжественно вышел в середину круга, образованного его товарищами. Лет пятнадцати-шестнадцати. Круглоголовый. С большими живыми черными глазами. Высокий и стройный. Это был сын великого Вождя племени ашуку. Он гордо стоял перед Апушей. Старик особенно торжественно обмакнул пальцы в чашу с каолином[6] и нарисовал магические знаки на лбу и на груди юноши, после чего, как и все, сын Вождя выпил ужасный на вкус священный напиток[7]. Он был настолько горьким, что юноша, не сдержавшись, поморщился. Потом ему вручили лук, колчан, полный стрел, недавно пропитанных ядом, копье и нож.

Апуша поднял лицо к небесам — ведь издавна считается, что духи предков и боги живут на небесах, — и сказал:

— О сын нашего возлюбленного Вождя! Мне, Апуше, выпала честь принять тебя в младший мужской класс «дого». Отныне ты мужчина. И когда-нибудь тебе выпадет доля вести наше племя навстречу судьбе.

Молодой человек стоял не шевелясь и с беспокойством ожидал, когда же назовут имя, выбранное для него отцом. Словно отвечая его горячему желанию, Апуша произнес:

— Твой отец нарекает тебя именем Камелефата́[8].

Сын Вождя чуть не потерял сознание. Это прославленное в веках имя принадлежало прадеду его отца, великому воину и мудрецу. Мог ли он мечтать о таком? Потеряв голову от счастья, он вышел из круга и присоединился к своим товарищам. Все радовались: ведь теперь они считались совсем взрослыми и получили право голоса в присутствии старейшин, а по возвращении каждый из них должен был получить собственную хижину и разрешение жениться. И вот, под гром тамтама, молодые воины пустились в пляс и танцевали, танцевали без устали, и радость переполняла их сердца.

Теперь новые воины ашуку должны были получить необходимое физическое и военное воспитание. Дисциплина соблюдалась строжайшая, а ежедневные упражнения были весьма сложны.

Каждое утро Камелефата и его товарищи должны были забираться по отвесным склонам, окружавшим долину, на самый верх и спускаться оттуда, раскачиваясь в воздухе на лианах, как обезьяны. Они учились беззвучно ходить по лесу и прятаться столь искусно, что становились совершенно незаметными даже в жалкой зелени колючих кустарников. Учились они и метко стрелять из лука, и безошибочно поражать цель копьем.

Особенно отличался, выполняя все эти упражнения, Камелефата, и старшие все время его хвалили. Друзей поражала его ловкость, а двое взрослых порой открыто им любовались. Особо выделялся сын Вождя во время тренировочных сражений. В рукопашной его противнику очень скоро приходилось убедиться, что из этих рук — настоящих железных тисков — не вырвешься.

День за днем проводили молодые ашуку в утомительных тренировках. Иногда воспитатели, желая дать юношам передышку, посылали своих учеников в лес, чтобы каждый мог побродить там в одиночестве, поохотиться, а заодно и пополнить общие запасы продовольствия.

Как-то раз, когда юные охотники разбрелись по лесу, Камелефата неторопливо пробирался сквозь заросли, мечтая подстрелить хоть какого-нибудь зверька, хотя бы карликовую антилопу. Он бесшумно крался, будто индеец из племени сиу, и сторожко вглядывался в чащу; напряженные мышцы в любой момент готовы были отбросить тело в безопасное укрытие. Вскоре Камелефата очутился на какой-то поляне, где с ним произошли весьма странные вещи.

Когда он пришел в себя от неожиданности и вновь обрел способность двигаться, спасаться бегством ему уже расхотелось. В конце концов, теперь он мужчина и носит имя своего великого предка, которое должен с честью защищать. И, вспомнив об этом, Камелефата решительно двинулся вперед.

Перед бедной хижиной, стоявшей на поляне, на солнышке сидела седая старуха. Казалось, что ее иссохшее тело обладает неким сверхъестественным могуществом.

Невозможно было выдержать взгляд ее желтоватых глаз. Бедра старухи были обернуты старенькой набедренной повязкой. На шее висели бусы из раковин каури, на запястьях болтались черные колдовские браслеты.

Именно наружность старухи и поразила Камелефату. Немного придя в себя, он стал рассматривать ее жилье.

Это была маленькая квадратная лачуга, страшно обветшавшая. Старые листья папоротника на крыше высохли до такой степени, что в любой момент их, казалось, могло унести самым легким ветерком. Глинобитные стены, готовые вот-вот рухнуть, во многих местах были испачканы кровью и налипшими перьями мелких птиц, явно принесенных в жертву духам. Над входом висел гигантский череп быка.

Старуха вроде бы даже обрадовалась юноше и позволила ему рассматривать все, что он хочет. А когда он вдоволь насмотрелся, спокойно сказала:

— Добро пожаловать, храбрый Камелефата.

Сын Вождя так и подпрыгнул: откуда этой старухе известно его имя?

— Ничему не удивляйся, мой мальчик, — успокоила его старая женщина. — Я знаю все, что хочу знать. Могу тебя заверить, что с тех пор, как вы находитесь в Долине Дьявола, мне известно про каждого из вас все.

— Но в вашем возрасте нельзя ходить так далеко, — смущаясь, пробормотал Камелефата.

— Я уж давно никуда и не хожу, — ответила она. — Просто у меня есть особые глаза, каких у других людей нет. Но входи же, сынок, лучше нам продолжить беседу в хижине.

Камелефата помог старой женщине войти в дом. Там он уселся на табуретку странной формы и стал осматриваться. Стены хижины почернели от дыма. В одном углу возвышалась в рост человека целая пирамида горшков и горшочков. Перед ней на полу в строго определенном порядке были расставлены сосуды, наполненные какими-то разноцветными жидкостями. Три крупных камня, тщательно подогнанных друг к другу, образовывали очаг. Постелью служила куча сухих листьев, покрытых старой циновкой. На стенах висели устрашающего вида маски и фигурки, искусно вырезанные из дерева.

Старуха взяла семнадцать раковин кау́ри и бросила их на пол. Потом собрала их и принялась ими жонглировать. Камелефата подивился ее ловкости: собеседница его давно уже превзошла тот возраст, когда люди способны жонглировать раковинами[9].

Что же касается старухи, то она как ни в чем не бывало продолжала свое занятие. Каждый раз, бросив каури на пол, она внимательно всматривалась в них, и выражение лица ее постепенно менялось. Несколько раз она сокрушенно покачала головой, словно о чем-то сожалея. Видно, каури о чем-то с ней говорили, рассказывали ей такие вещи, которых Камелефата слышать не мог.

Вдруг внимание юноши отвлек звук чьих-то шагов. Он поднял глаза, посмотрел на дверь и в изумлении увидел юную девушку, которая показалась ему пришедшей из сказки. Она была маленькая, совсем еще ребенок. В ее хрупкой фигурке таилась какая-то дикая прелесть. Огромные, как у антилопы, глаза сверкали подобно звездам. У нее был четко очерченный, красивый рот с довольно полными губами. Длинные волосы тщательно причесаны и изящно уложены на макушке в высокую башню. Одета девушка была лишь в коротенькую юбочку из зеленых листьев. Легкой походкой она прошла прямо к старухе и села с ней рядом, не сводя с юноши вопрошающего взгляда.

— Это моя дочка, — пояснила старуха.

Еще немного помолчали, и тут старуха снова заговорила. Судя по тому, что она сказала, известно ей было очень и очень многое.

— Ты храбр и щедр, — сказала она юноше, — но хотя эти качества и прекрасны, они принесут тебе много горя. В этом мире ты призван совершить великие деяния, но немало будет препятствий на твоем пути!

Старуха снова помолчала, словно собираясь с силами.

— Камелефата, мальчик мой, будь мужественным. Тебя постигло великое горе, — выговорила она наконец. — Так распорядилась Судьба, и я ничем не могу тебе помочь. Предупреди своих товарищей, и назавтра возвращайтесь в деревню.

— Пожалуйста, откройте мне все, — молил ее Камелефата, — я не боюсь правды.

— Нет, я не могу ничего сказать. Знаю только, что это великое несчастье.

Она поднялась и вместе с дочкой проводила гостя до порога. Камелефата обратил внимание, что дочь ее носит на запястье необычный браслет. Но это не слишком удивило его: в хижине колдуньи странного хватало.

— А теперь иди, — велела ему старая женщина.

— И пусть покровительствуют тебе духи предков, — сказала девушка.

Это были единственные слова, которые она произнесла с тех пор, как появилась в хижине. Голосок у нее был чистый, певучий.

Камелефата поблагодарил обеих и поспешил в лагерь. Возбужденный мозг рождал тысячи догадок и сомнений. Чего он только не передумал, но так и не смог разгадать эту загадку, которая продолжала терзать его душу.

Товарищи уже давно ждали его и беспокоились. Камелефата поведал им о встрече с колдуньей, и старый Апуша решил, что в путь они отправятся завтра с рассветом, потому что уже наступила ночь.

Ночь эта была ужасной. Камелефату преследовали кошмары. Он видел людей без лица, пляшущих вокруг огромного костра и издающих вопли, от которых душа уходила в пятки. И вот что странно: он снова и снова ясно слышал слова старой колдуньи: «Я знаю только одно: это великое несчастье». В очередной раз услышав это, Камелефата вскочил как ужаленный, весь мокрый от пота. Спать он больше не мог и стал думать об отце, о замечательном Вожде, который дал своему племени силу и процветание.

Не слишком многочисленное, племя ашуку продолжало оставаться независимым, несмотря на соседство с более могущественными племенами. Ашуку вели себя достойно и по отношению к царю, правившему всей обширной территорией, на которой разместилось и их племя. Мирные и трудолюбивые, ашуку занимались земледелием, а если им и приходилось обучать своих юношей воинскому искусству, то всего лишь для того, чтобы те умели защитить себя и своих сородичей.

Утром юному воину казалось, что время тянется чересчур медленно, хотя еще до рассвета все были готовы к возвращению в деревню. Маленький отряд гуськом двинулся в обратный путь. Первым шел Камелефата. Всем не терпелось узнать, что же произошло в деревне, до которой было пока далеко.

Молодые воины яростно продирались сквозь заросли, путаясь в лианах и корнях деревьев. Потом им пришлось идти через распаханное поле под паром, что оказалось еще труднее, но они во что бы то ни стало решили срезать путь и выиграть время. Действительно, вскоре завиднелись поля родной деревни. Солнце давно уже встало, но в полях почему-то не было ни души, никто не работал, и Камелефата, который изо всех сил старался отогнать предчувствие беды, понял, что беспокоился не напрасно: беда все же случилась.

Еще издали они увидели деревню или, вернее, то, что от нее осталось. Камелефата бросился вперед, остальные не отставали. Перед ними открылась картина столь ужасная, что трудно было поверить глазам.

Огромная деревня превратилась в сплошное пепелище. Лишь кое-где возвышались еще остатки стен, закопченные и обугленные. Повсюду валялись трупы людей. Камелефата вбежал во двор родного дома. Великий Вождь лежал, вытянувшись, на пороге. В правой руке он по-прежнему крепко сжимал копье, хотя был уже мертв. Чуть поодаль юноша увидел мать, из горла у нее торчал кинжал. Увиденное потом не задержалось в его памяти. Чудовищная пустота возникла в душе: Камелефата смотрел и не видел, слушал и не слышал.

Однако понемногу он взял себя в руки. Камелефата понимал, что стонать, плакать, жаловаться — все это бесполезно и унизительно. Ведь теперь он мужчина.

Вновь выйдя на улицу, Камелефата увидел застывшую в ожидании толпу: это были оставшиеся в живых мужчины, женщины и дети. Лица их были искажены страданием. От толпы отделился согбенный, высохший старец, и голос его нарушил мертвящую тишину, нависшую над разрушенной деревней.

— О Камелефата! Мне уже сказали, как теперь твое имя, и я надеюсь, что ты сможешь достойно перенести горе, постигшее наш народ. Твой отец погиб, защищая нас, жизнью заплатив за свое великодушие и благородство.

Потом старик начал рассказ о том, что произошло в деревне.

Прошлой ночью огромная банда чернокожих мужчин, говоривших на одном из южных диалектов, напала на селение ашуку. У многих из них были ружья. Среди жителей деревни, которых застали врасплох, поднялась паника, и очень быстро оборона стала слабеть. Тогда Вождь приказал старикам, женщинам и детям укрыться в лесу. Потом сам он и его воины, которых осталось не так уж много, с отчаянием обреченных вступили в битву.

К полуночи шум сражения затих, наступила полная тишина. Но люди, спрятавшиеся в лесу, увидели, что их родная деревня вдруг разом вспыхнула подобно факелу.

В тяжелом молчании слушала толпа этот рассказ. Лишь у женщин порой прорывались рыдания, да плакали дети. Печаль мужчин была столь велика, что им, казалось, больше не хочется жить. Старик продолжал:

— После гибели старого Вождя главой племени ашуку становишься ты. Отомсти за смерть своих близких и защити оставшихся в живых — даже если это будет стоить тебе жизни!

Камелефата не произнес ни слова. Взгляд его был рассеянным, лицо оставалось безучастным. Потом, словно очнувшись, он вернулся к отчему порогу и над телами родителей произнес свою клятву:

— Отец мой и мать моя, я отомщу за вас, или не знать мне больше покоя. Вы были смелыми, мужественными людьми, я постараюсь быть таким же. Отец, благодарю тебя за все, что ты дал мне, особенно — за то великое имя, которым ты меня назвал. Я сделаю все, чтобы быть достойным этого имени.

Потом Камелефата вновь вышел к людям, ожидавшим его, и приказал похоронить мертвых со всеми подобающими почестями.

Судьба нанесла Камелефате жестокий удар. Теперь эта судьба будет следовать за ним по пятам, будет стремиться во что бы то ни стало подчинить его себе.

В ночь после похорон Камелефата не сомкнул глаз. Он думал о том, как покарать тех, кто коварно напал на его племя, как отомстить за дорогих сердцу погибших.

Едва забрезжил серый прохладный рассвет, он велел своим землякам собраться на центральной площади. Пришли все.

Камелефата впервые обращался к своему народу как вождь. Множество печальных глаз неотступно следили за ним, словно он был для людей последней надеждой.

Камелефата хотел послушать тех, кто был в деревне, когда разыгралась трагедия.

— Люди из племени ашуку не падают духом при первых же ударах судьбы, — заговорил молодой вождь, — но чтобы должным образом отомстить врагам, мы прежде должны узнать, кто же напал на нас. Рассказывайте, братья мои.

Он внимательно посмотрел в лицо каждого. Вперед медленно вышел слепой старик, одетый в лохмотья и с палкой в руках.

— Дан видеть не может, — заговорил он, — но этот недостаток лишь придал силы прочим его чувствам. Деревню разгромили люди из племени ка́йя.

Камелефата так и подпрыгнул. Кайя принадлежали к кочевникам, немногочисленным на побережье. Очень воинственные, они первыми взялись помогать белым работорговцам, первыми заключили с ними сделку. Камелефате никогда и в голову не приходило, что кайя могут отважиться забраться так глубоко в джунгли, где жили ашуку.

— Ты уверен, что это кайя? — спросил молодой вождь, стараясь не выдать охватившего его волнения.

— Совершенно уверен, — ответил слепой. — В ту ночь я был у покойного Вождя, и мы с ним говорили о дальнейшей судьбе нашего племени, когда вдруг с улицы стали доноситься крики. Твой отец поднялся, вышел и быстро вернулся. Я слышал, как он, выругавшись, схватил оружие, приговаривая: «Работорговцы! Проклятые кайя!» Потом он приказал женщинам, детям и старикам укрыться в лесу. А меня спрятал за циновкой, прошептав: «Если со мной что-нибудь случится, передай сыну: пусть завершит начатое мной, пусть без пощады борется с работорговлей, но пусть жажда мести не слепит ему глаза». Таковы были его последние слова.

Камелефата словно окаменел. Он уже ничем не напоминал того мальчишку, каким был еще вчера. Теперь это был глава несчастного разоренного племени, которое ему предстояло защищать. И еще: он должен был отомстить, должен был выполнить свою клятву.

В толпе поднялся ропот. Люди размахивали руками, кое-кто уже собрался броситься за кайя в погоню. Страсти разгорались. Молодой вождь повелительным жестом прекратил шум.

— Это безумие — атаковать кайя сейчас. К тому же мы не знаем, где эти проклятые находятся. Многие наши мужчины убиты или ранены. Но час придет, и мы сурово накажем кайя и всех прочих, кто, совершая предательские набеги, продает своих чернокожих братьев в рабство к белым.

В толпе вздохнули с облегчением.

— Братья мои, — продолжал Камелефата, — мы соберем все свои силы и поведем беспощадную войну с работорговлей. Это чудовищное преступление — продавать людей.

Толпа бурно приветствовала его слова.

— Но разве покупать людей — преступление менее тяжкое? Все вы знаете, что рабство хуже смерти. Смерть положена природой по закону, а работорговля — это тяжкий грех, угодный лишь злым духам и злым людям. И мы никогда не допустим, чтобы людей продавали, какого бы роду-племени они ни были. Дело это нелегкое, и я прошу всех ашуку о помощи и поддержке. Ведь цель у нас одна.

Молодой вождь умолк и стал внимательно вглядываться в лица односельчан. Толпа загудела.

— Он унаследовал мудрость своего отца, — сказал какой-то старик.

— И справедлив от рождения, — сказал другой.

— Камелефата, мы за тобой в огонь и в воду, только прикажи! — кричали ровесники молодого вождя.

Камелефата был горд. Он сумел убедить людей, они его поняли. Теперь нужно было решить, как противостоять угрозе работорговли.

Толпа стала расходиться, восхищенная силой духа молодого вождя. Но сам Камелефата прекрасно понимал, что задачу поставил перед собой нелегкую и на всю жизнь. Мысленно обратившись к отцу, он стал молить покойного: помоги выполнить обещание, данное народу.

Медленно возвращался Камелефата в родную усадьбу, некогда такую веселую и приветливую, но мрачную теперь, словно там навсегда поселилась горькая тишина.

Время текло, как река; жизнь шла своим чередом. Камелефата по-прежнему считал себя обязанным во что бы то ни стало обеспечить безопасность своего народа.

После трагической гибели старого Вождя племя со всем пылом взялось осваивать воинское ремесло. Мужчины, разумеется, продолжали заниматься земледелием и различными ремеслами, но большая их часть уже прошла военное обучение, и из них-то Камелефата и создал довольно крепкую собственную армию. Обеспечить воинов оружием оказалось нетрудно: пригодились привычные охотничьи луки и стрелы, копья и длинные ножи, в ход могли пойти также кирки и железные дубинки.

Кузнецы ашуку, как и кузнецы всех народностей Дагомеи[13], славились своим мастерством. Они так же легко придавали нужную форму металлу, как резчик по дереву меняет облик своей скульптуры одним прикосновением ножа, как ткач создает на одной основе разные рисунки, как сапожник делает обувь разных фасонов.

Теперь Камелефата считал себя вполне готовым к тому, чтобы начать борьбу с работорговцами, ведь это из-за них погибли его родители, из-за них племя ашуку год от года становилось все малочисленнее. Естественно, та горстка воинов, какую представляла собой «армия» ашуку, и подумать не могла о нападении на могущественные соседние племена и целые королевства, ставшие пособниками белых работорговцев. Тут следовало применить хитрость, и Камелефата ждал подходящего случая. Вскоре такой случай представился.

Когда девушка открыла глаза, она узнала того юношу, которого видела однажды в хижине матери.

— Ну, как дела? Лучше тебе? — обеспокоенно спросил Камелефата.

— Да, — ответила спасенная девушка.

— Тогда расскажи-ка нам, почему ты оказалась в лесу среди ночи да еще просила о помощи?

Девушка, не скрывая ничего, рассказала и о собственном горе, и о той трагедии, свидетельницей которой невольно оказалась.

Мать ее умерла, и девушка, решив переселиться в ближайшую деревню, отправилась в путь.

— Внезапно, — рассказывала девушка, — я услышала ужасные крики, а когда подошла поближе, то увидела, что горит вся маленькая деревня. Это было делом рук «помбе́йрос». Они напали на деревню, чтобы угнать ее жителей в рабство. Двое «помбейрос» заметили меня и бросились за мной вдогонку. Бегаю я хорошо… Но поняла, что мои преследователи отстали, только когда солнце уже село. Да и леса я больше не узнавала. Я совсем заблудилась. Напрасно пыталась я найти дорогу, а когда землю окутала тьма, стала звать на помощь. Кричала я долго, и вот вы меня нашли. И я очень вам благодарна.

Камелефата внимательно слушал ее.

— Я очень хорошо знаю здешние места, — сказал он. — Мы сейчас находимся к югу от нашей деревни. А та маленькая деревушка, о которой ты рассказывала, — к западу от нее, в том же направлении, что и Долина Дьявола.

— Что будем делать? — спросил один из воинов.

Но Камелефата недаром был настоящим военным командиром. Он принимал решения почти мгновенно и чаще всего раз и навсегда. Товарищу он так и не ответил, но спросил девушку:

— Ты, случайно, не знаешь, эти бандиты все еще там?

— По-моему, они сами боятся, как бы на них не напали, поэтому, пока темно, наверняка поспешили со своими пленниками в город, на рынок.

Это было разумно. Легкая улыбка осветила печальное лицо юного вождя. Он принял решение. Десять воинов, прятавшихся в кустарнике, по легкому свистку своего командира собрались вокруг него. Камелефата распорядился:

— Вы двое отведете девушку в деревню. Пусть там о ней позаботятся.

— А вы что будете делать? — спросил один из назначенных в сопровождающие.

— А мы нападем на «помбейрос», — ответил молодой вождь спокойно и уверенно.

— Но их так много, а вас так мало! — запротестовала девушка.

Какое-то мгновение Камелефата смотрел на нее внимательно.

— Как тебя зовут? — наконец спросил он.

— Ситье́,— ответила она.

— Значит, так, Ситье, запомни: ашуку не боятся многочисленного врага. Мужество и храбрость одерживают верх над теми, кто превосходит числом. Да и судьба улыбается смелым и удачливым.

Теперь наступила очередь молодой девушки посмотреть на своего собеседника повнимательнее. Он удивительно изменился с тех пор, как они повстречались в Долине Дьявола. Это был уже не тот улыбчивый мальчик, которого она видела в хижине старой колдуньи. Перед ней стоял настоящий мужчина, вдумчивый и серьезный, готовый к любым трудностям и упорный в своих намерениях.

Итак, Камелефата с десятью воинами двинулся на запад, а двое остальных ашуку пошли провожать Ситье в деревню.

Луна, выглянув из-за облаков, светила вовсю. Ее молочный свет заливает джунгли в тот час, когда там ходят лишь колдуны, духи и звери.

Маленький отряд шел вперед, не зная ни усталости, ни страха. Опасности как бы и не было вовсе, ведь сердца ашуку горели жаждой мщения.

Вдруг Камелефата поднял руку, и все замерли на месте. Прямо впереди, шумно переговариваясь, двигалась группа африканцев. Ситье не ошиблась. Это были именно «помбейрос», мулаты африкано-португальского происхождения, люди жестокие и суровые, совершающие вылазки в самую глубь страны, чтобы захватить рабов и потом с выгодой продать их на побережье.

Рабы, закованные в цепи, шли гуськом, и вид у них был плачевный. На шеи им были надеты широкие железные ошейники, соединенные друг с другом. Точно так же короткими цепями и железными кольцами были соединены лодыжки идущих друг за другом людей. Мужчин, женщин и детей били кнутом, как скотину, заставляя двигаться быстрее.

Камелефата успел заметить еще одно: среди «помбейрос» были и люди кайя. Значит, мерзавцы объединили свои усилия.

Камелефата и его товарищи буквально вскипели от гнева и, потеряв самообладание, чуть было не наделали глупостей как раз тогда, когда необходимо было соблюдать полное хладнокровие. Камелефата, как всегда внешне спокойный, постарался ни одним жестом не выдать своего внутреннего волнения, хотя на самом деле он, возможно, испытывал самые жестокие душевные муки: перед ним витал образ отца и всех погибших в ту страшную ночь. Камелефата быстро отдал приказания, и его спутники, словно по мановению волшебной палочки, растворились во тьме, а он в одиночку пошел навстречу вооруженным до зубов торговцам рабами. Эффект был поразительным! Работорговцы увидели, как вдруг из-за темных кустов появился какой-то человек, который повелительным тоном заявил:

— А ну-ка освободите этих невинных, да поживей!

Работорговцы решили, что наглец, видно, не в своем уме и в лучшем случае заслуживает хорошенькой порции свинца в живот.

— Да кто ты такой, чтобы тут распоряжаться? Откуда ты только взялся? — проревел огромного роста мулат со шрамом на роже.

— Я враг работорговли, — спокойно и уверенно ответил Камелефата. — И я отвечаю за то, что происходит в моей стране. — Голос молодого человека звучал сурово. — Я веду борьбу за свободу не только своего племени, но и всех угнетенных. Вообще-то я уже давно мог бы всех вас перестрелять, но в людей я стреляю только тогда, когда меня к этому вынуждают обстоятельства.

Вожак работорговцев был изумлен этими словами до крайности. Интересно, как этот нахал рассчитывал перестрелять тридцать вооруженных людей в одиночку? Оскалившись, вожак приказал:

— Схватить его!

Огромная плоская сабля сверкнула в руках Камелефаты, и он воскликнул:

— За свободу!

И тут же в ночи зазвучали голоса рогов, отдаваясь эхом в лесу. Роем пчел взвились стрелы. Работорговцы оказались окруженными воинами ашуку, которые в мгновение ока спустились с ближайших деревьев. Камелефата еще раз показал, что прекрасно умеет руководить боем. Воодушевленные жаждой мести, ашуку в один миг внесли полный беспорядок в ряды противника, не ожидавшего нападения. Но силы — одиннадцать против тридцати — были, конечно, неравные, и Камелефата понял, что если не применить хитрость, то перевес легко может оказаться на стороне противника. Тогда, продолжая вести бой, он стал понемногу приближаться к рабам. Ему удалось быстро отомкнуть первые кандалы, и, рискуя собственной головой, он принялся освобождать рабов, которые тоже прекрасно понимали, что от исхода битвы зависит и их жизнь, и, сбросив оковы, присоединялись к отважным ашуку. Вместе они решительно сокрушили сопротивляющихся «помбейрос», которым осталось лишь удирать в джунгли подобно трусливым зайцам.

Во время сражения погибло двадцать два работорговца, из них семнадцать были кайя. Отравленные стрелы ашуку не пощадили их.

Работорговцы не успели даже как следует использовать свои ружья и сумели ранить лишь пятерых ашуку и четверых пленников.

И вот в ночное небо взлетел клич радости, облегчения и надежды. Камелефата блестяще выиграл свой первый бой в великой войне с работорговлей, войне без пощады, войне за свободу его братьев.

Борьба против работорговли не мешала Камелефате и его друзьям порой и развлекаться, как в старые добрые времена.

Иногда вечерами при свете луны на деревенской площади устанавливали большие тамтамы, а потом юноши и девушки устраивали танцы. Девушки появлялись наряженные в яркие набедренные повязки-пани, на спине и на груди — перекрещивающиеся нитки бус из раковин каури, на запястьях — браслеты из слоновой кости. Танцевали девушки с трогательной грациозностью кошечек. Юноши, напротив, были одеты очень скромно — в одни лишь коротенькие набедренные повязки. Их главным украшением были обнаженные мускулистые торсы.

Барабаны гремели, и молодежь танцевала до упаду. Аплодисменты, смех и крики слышались со всех сторон. В этом веселье как-то забывались и опасности, и беспощадные сражения в джунглях с работорговцами. Все были счастливы.

И лишь один юноша не поддавался всеобщему веселью — Камелефата. Он никогда не танцевал. Сидел вместе со стариками и с удовольствием наблюдал, как танцуют другие. Похоже вела себя и Ситье, к которой уже привыкли в деревне с тех пор, как она там появилась. Камелефата очень к ней привязался, а схожесть характеров еще более способствовала сближению молодых людей.

Вскоре у молодого вождя ашуку появилось множество новых друзей. Более слабые племена, жившие по соседству, видели в нем защитника. Их вожди всячески поддерживали Камелефату и предоставляли ему любую посильную помощь.

Таким образом, малочисленные племена постепенно объединились с ашуку, создав довольно обширный союз, во главе которого стал Камелефата. Он согласился на это вовсе не из честолюбия и уж тем более не из желания расширить свои владения — нет, цель его была вполне конкретна и вызвана необходимостью: Камелефата мечтал уничтожить всех работорговцев до одного.

Но если у молодого вождя ашуку теперь и было множество друзей, то и врагов у него тоже хватало. Племена, предавшие интересы африканцев и вступившие в подлый сговор с белыми работорговцами, наживались на этом и, естественно, ненавидели Камелефату, опасаясь его влияния на соседей.

Но чем же так полюбился вождь ашуку своим союзникам? Дело в том, что миролюбивые земледельцы ашуку не подчиняли себе соседей, а только защищали их. И вскоре присоединившиеся к ашуку племена стали называть своего главного защитника Камелефата-Освободитель.

Камелефата старался, чтобы жизнь племени, как и прежде, шла своим чередом: соблюдались традиции, посвящение в первый мужской класс «дого» по-прежнему оставалось самым значительным ритуалом и по-прежнему юношей специально готовили к вступлению во взрослую жизнь. Правда, теперь после обряда посвящения физические упражнения стали особенно суровыми, а дисциплина соблюдалась неукоснительно, как во время войны.

Однажды на рассвете Камелефата и его трое друзей отправились на охоту в лес. За ними бежала целая стая собак; псы челноком сновали в траве, без конца пересекая извилистую тропинку и заливаясь радостным лаем. С ветки на ветку перепархивали беззаботные пташки, щебетом приветствующие утро нового дня.

Камелефата мечтал сразиться с диким быком. Он уже представлял себе, как их, охотников, встретят с такой добычей в деревне. Перед ними будут бежать деревенские ребятишки, радостно галдя и подпрыгивая, сияя улыбками, такие невинные и беззаботные. Предвкушал молодой вождь и вкусный ужин.

Камелефата настолько замечтался, что ничего вокруг не замечал, пока охотники не остановились на берегу какого-то ручейка. Над каменистым дном, усыпанным разноцветной галькой, бежала прозрачная вода. Трое охотников сразу перешли на другой берег, а Камелефата опустился на колени, чтобы напиться. Вдруг его словно кто-то толкнул. Юноша поднял голову и увидел громадного питона, обвившегося вокруг ствола деревца и затаившегося в ожидании жертвы. Камелефата успел крикнуть, но как раз в этот миг удав, разинув пасть, бросился на одного из охотников, обвил его своими кольцами, и тот упал на землю. Это оказался Сума́. Реакция Камелефаты была мгновенной. С быстротой молнии он натянул тетиву лука, вложил стрелу и выстрелил. Отравленная стрела впилась в левый бок чудовища. Камелефата знал, что любой раненый зверь становится особенно опасен, и все же посылал стрелу за стрелой. Все они попали в цель, но ужасная змея развернулась во всю длину и, не обращая внимания на стрелы, которые частоколом торчали из ее спины, устремилась к большому дереву, росшему неподалеку, бросив на земле свою жертву.

Сума стонал от боли. Камелефата, не мешкая ни минуты, бросился к своему несчастному другу, подхватил его на руки и с силой отчаявшегося сделал огромный прыжок в сторону как раз в тот момент, когда разъяренный питон решил вновь вернуться к своей добыче. Неся на руках потерявшего сознание друга, Камелефата бросился прочь от этого места.

Двое других охотников убежали уже давно, не обратив на упавшего на землю товарища ни малейшего внимания. Это очень удивило Камелефату. Он еще ни разу не видел, чтобы ашуку бросил друга в беде. Он изо всех сил звал беглецов, но те не откликнулись. Тогда Камелефата снова бросился бежать — и бежал так, словно за ним по пятам гнался сам дьявол. Отбежав от злополучного места достаточно далеко, он положил друга на землю и внимательно его осмотрел. Сума все еще был без сознания, но питон, похоже, не успел нанести ему серьезных повреждений.

Сума был лучшим другом Камелефаты, тем человеком, на которого молодой вождь полностью полагался. Это был юноша среднего роста, чуточку старше самого Освободителя. Его мужество не знало границ, и он из любой переделки всегда находил выход. Камелефата не раз восхищался своим другом.

Наконец Сума открыл глаза.

— Издалека же ты вернулся, — облегченно вздохнул Камелефата.

— Ты спас меня, — задумчиво ответил ему Сума. — Спасибо. Я этого никогда не забуду. Но скажи, куда подевались оба брата Агба, ведь они только что были рядом с нами?

— Не знаю. Я звал их, но напрасно.

— Небось сразу удрали, когда питон бросился на меня, ведь так?

Камелефата колебался. Этот вопрос смутил его: он стремился не сеять разногласий между своими людьми. Братья Агба поступили плохо, но гнать их от себя, может быть, все же не стоит. Кто знает, чем это кончится. Но лгать Камелефата не умел, а потому рассказал, как все было на самом деле, постаравшись найти оправдание для братьев Агба: они, дескать, потеряли от страха голову, увидев громадного разъяренного питона.

Камелефата и Сума вернулись в деревню.

Скоро вернулись и оба брата Агба и сразу же принялись рассказывать, что Камелефата и Сума убежали, испугавшись какого-то удава, которого они, братья Агба, естественно, убили. Питон этот, рассказывали они, забрался на высокое дерево-акажу, устроился среди ветвей и, прежде чем рухнуть мертвым на землю, пел, как петух на заборе.

Камелефата вздрогнул. Он хорошо знал, что значит это пение. Отец когда-то предупреждал его, что от раненого питона, который стремится забраться на дерево, следует бежать как можно дальше, потому что любой, кто услышит, как поет перед смертью забравшийся на дерево питон, неизбежно погибнет сам. Так вот почему тогда Камелефата бессознательно бросился бежать, унося подальше раненого друга. Бедняги! Теперь и ему, Освободителю, не под силу спасти этих двоих от неминуемой смерти.

Агба Эде, их старший брат, поздравил младших братишек и торжествующе посмотрел на Камелефату.

Молодой вождь никогда не мог понять, почему все в семействе Агба относятся к нему враждебно, но потом решил, что это, наверно, один из законов природы: ведь не бывает так, чтобы все на свете тебя любили и чтобы ты сам любил всех на свете. С этим уж ничего не поделаешь. Правда, чтобы кого-то уж очень сильно ненавидеть, нужны серьезные причины, а что он, Камелефата, сделал такого этим Агба? Он не мог припомнить со своей стороны ни одного дурного поступка по отношению к ним.

На следующее утро обоих младших братьев Агба нашли в собственных постелях мертвыми. Вот чем обернулось пение питона.

Ночное небо было покрыто густыми облаками, временами сверкали молнии — наступил сезон дождей. Деревня ашуку тихо спала. У ее ворот подремывали сторожа. Время от времени над уснувшей деревней с криком пролетала ночная птица.

В этот поздний час дверь одной из хижин приоткрылась, оттуда выскользнул какой-то высокий человек и решительно двинулся прямо в непроницаемую тьму. Он подошел к дому, где на веранде стоял ткацкий станок и были разложены другие принадлежности ткача.

Ночного гостя, видимо, ждали: дверь отворилась и он исчез в хижине.

Масляная лампа слабо освещала жилище. Она была устроена весьма примитивно: кусок фитиля, опущенный в банку с пальмовым маслом. В полумраке можно было различить человек двенадцать, сидевших вокруг калебаса с банджи́ — пьянящим напитком из сока масличной пальмы.

Вошедший поклонился, приветствуя присутствующих. Те хором ответили ему. Он обвел их лица суровым взглядом и важно проследовал к оставленному для него месту. Уселся, затем спросил:

— Все собрались?

— Да, ждали только тебя, — тихо ответил старик с белой седой бородой, глава одного из семейных кланов, — Для чего ты нас здесь собрал ночью, словно заговорщиков?

— Мы слушаем тебя внимательно, — перебил старика другой человек.

Вошедший вздохнул с облегчением.

— С тех пор как умер наш великий Вождь, произошло много такого, что я про себя отметил и хотел бы обсудить с вами, — начал он.

— Ты нас словно на медленном огне поджариваешь, — проворчал старик с седой бородой.

— Наш клан, — продолжал человек, — всегда считался самым слабым и наименее уважаемым.

— Хоть я и глава этого клана, — снова вмешался тот же старик, — но это действительно так. Так уж оно сложилось, и возразить тут нечего.

— Но это вовсе не значит, что можно позволить плевать себе в лицо! — страстно воскликнул высокий человек. — Двое из членов нашего клана мертвы, они требуют отмщения. Кровь мертвых да падет на головы тех, кто ее пролил!

— Но никто их крови не проливал, это все знают.

Высокий человек покачал головой, словно выражая сомнение по поводу такой точки зрения.

— Это Камелефата убил их! — взорвался он наконец, — Камелефата, ваш «освободитель», на которого все племя чуть ли не молится! Особенно те, кто послабее. Слишком уж много он себе позволяет. Вот и вы, слепцы, доверились ему, а что такого особенного сделал этот «освободитель» для нашего племени? Ничего, слышите вы, ничего! Интересно, чего он хочет? Счастья для народа ашуку? Счастье народа ашуку зависит от его богатства. У нас сильная армия, и мы легко могли бы подчинить себе те народы, которые прилепились к этому Камелефате.

— Но ведь Камелефата так великодушен, — неуверенно возразил глава клана, в отличие от остальных совершенно обескураженный этими словами. — Племя наше и правда небогато, но Освободитель справедливо говорит, что не в деньгах счастье. Да и работа никогда еще так не спорилась у нас, как сейчас. Мы спокойно трудимся на своих полях, соседние племена завидуют нашим полным амбарам. И мы счастливы среди этого потерявшего покой мира, разве не так? Так чего же нам жаловаться на своего вождя?

Слушая старика, высокий человек, казалось, вот-вот взорвется от гнева, но сдерживает себя. Когда старик умолк, он снова пустил в ход свои доводы:

— Племена, живущие на побережье, куда богаче нас. Вы просто не хотите понять, где ваше счастье зарыто. Я уверен, что когда-нибудь наш клан станет самым уважаемым и могущественным. Обещаю вам это. Я только прошу вас: не мешайте мне и немного помогите, когда понадобится. И вы об этом не пожалеете.

— Мы поможем тебе, брат, — решил глава клана, — и да помогут тебе духи наших предков! Но смотри — не оступись!

Получив это обещание, человек встал, выпрямился во весь свой громадный рост, произнес слова прощания и вышел через низенькую дверь из хижины, согнувшись пополам. Жестокая усмешка освещала его искаженное злобой лицо; этот негодяй давно уже лелеял честолюбивые планы: он хотел стать вождем племени ашуку.

«Ничего, — думал он, — наши дорогие соседи еще увидят, как прекрасно я буду их тогда «защищать».

И так же быстро, как появился, высокий человек скрылся во мраке ночи.

Народ ашуку умел выращивать огромные клубни инья́ма, и каждый земледелец стремился доказать, что в этом искусстве он превосходит остальных. Устраивались даже настоящие состязания. Так, например, все молодые мужчины, включая вождя, соревновались за то, кто первым и лучше всех окучит целое поле иньяма. Выигрывали, разумеется, наиболее ловкие и выносливые.

Во все времена молодые люди испытывали потребность в соревнованиях — не важно, в какой области, — потому что там могли продемонстрировать свое превосходство над другими. Вот и теперь под палящим полуденным солнцем темнокожие юноши яростно вонзали свои мотыги в увлажненную первыми дождями землю. Близился праздник сбора урожая. Могучие молодые мужчины радостно окучивали огромные, почти созревшие клубни иньяма, а следом за земледельцами шли гриоты и пели в их честь хвалебные песни, которые должны были подбодрить работников и поднять их боевой дух.

Соперники трудились не разгибая спины до тех пор, пока гриоты не стали созывать их к трапезе. Когда соревнования в разгаре, их участники вполне могут забыть о еде и проработать без передышки до самой ночи или до тех пор, пока кто-то, совсем лишившись сил, не сдастся первым. Камелефата хорошо помнил рассказы отца о слишком ретивых работниках, умерших вот так, с мотыгой в руках. Эти несчастные были слишком самолюбивы, чтобы оказаться в числе побежденных, и слишком жаждали почестей, за что и понесли наказание, увы, слишком жестокое.

С восьми лет юные ашуку учатся возделывать землю. Они несколько раз проходят посвящение в различные возрастные классы, прежде чем вступят в младший мужской класс «дого», после чего получают наконец право работать наравне со взрослыми мужчинами.

В день начала очередных соревнований Камелефата и в мыслях не держал, что придется снова что-то кому-то доказывать. Он уже давно доказал всем, что значительно превосходит своих сверстников в этом искусстве, и хотел просто присутствовать на соревнованиях, где бороться за звание лучшего будут другие, еще не успевшие должным образом показать себя. Но судьбе угодно было изменить ход событий: Агба Эде настоял, чтобы Камелефата при всех принял его вызов и вышел с ним соревноваться.

С виду этот старший из братьев Агба был страшен и могуч, как огромный дикий вепрь, и к тому же весь покрыт волосами, как павиан. Он рассчитывал победить соперника благодаря своей нечеловеческой силе. И мечтал при всех посрамить Камелефату-Освободителя: ведь тогда он одержал бы над своим врагом двойную победу.

Камелефата почуял опасность, но не испугался. Он решил еще раз продемонстрировать племени свою силу и умение, и, хотя некоторые удерживали его, он стремительно вырвался из их рук и бросился в бой. Его мотыга пушинкой взлетала в воздух, и Камелефата играючи опередил соперника, чем вызвал полный восторг в рядах женщин.

Солнце поднялось уже высоко, но ни Камелефата, ни Агба Эде, казалось, не замечали чудовищной жары и двигались в том же стремительном темпе. По обе стороны окучиваемых рядов иньяма вырастали одинаково высокие и мощные отвалы земли.

Все остальные, побросав мотыги и присоединившись к зрителям, с тревогой следили за ходом этого поединка, который приобретал все более опасный характер. Камелефата отказался от предложенной пищи, так же поступил и Агба Эде.

Солнце уже совсем склонялось к горизонту, и Камелефата решил завершить борьбу. Он незаметно ускорил темп и стал понемногу отрываться от Агба Эде, оказавшегося не в силах догнать соперника. Агба Эде видел, что тает его последняя надежда хотя бы продержаться вровень с Камелефатой до темноты — все же это было бы каким-то утешением. Но теперь он понимал, что это невозможно. Камелефата продолжал неутомимо продвигаться вперед, а следовавшие за ним гриоты неистово вопили самые лестные похвалы в его адрес.

И тут Агба Эде не выдержал. Силы его иссякли, и, с большим трудом разогнув спину, он с размаху отшвырнул свою мотыгу, чувствуя себя побежденным и униженным.

Над полем загремели радостные крики, все восхищались Камелефатой, который, хотя и устал до изнеможения, все же продолжал окучивать борозду так же легко и умело, как в самом начале состязания. Но тут чья-то рука мягко остановила его мотыгу: это была Ситье.

Она заботливо и нежно помогла юноше распрямить усталую спину, взяла его за руку и, не говоря ни слова, повела в деревню, а за ними двинулась толпа односельчан, обрадованных победой своего любимца.

Когда Камелефата, смахнув со лба пот, поднял наконец глаза, то увидел, что глаза его спутницы полны слез.

— Почему ты плачешь? — встревоженно спросил он.

— Я ужасно боялась, как бы этот человек не обогнал тебя, — улыбнулась она сквозь слезы, которые придавали ее улыбке непередаваемую ангельскую прелесть.

Камелефата тоже улыбнулся. Он рад был еще раз дать урок своим молодым соплеменникам. При каждой возможности он старался убедить их, что вкус хорошей работы куда лучше вкуса оружия, и сейчас был уверен, что сегодня ночью приснится многим юным ашуку. И они будут мечтать вот так же победить когда-нибудь в состязании на поле, чтобы гриоты воспевали их в хвалебных гимнах, следуя за ними по борозде.

Сума швырнул на землю дикобраза, которого тащил на плече. Зверек попался в одну из ловушек, которые Камелефата и Сума устроили вокруг поля с иньямом. Детишки радостно подхватили дикобраза и понесли на кухню.

Сума, избавившись от ноши, вошел в хижину друга. Он был из рода гриотов. Жизнерадостный и словоохотливый, Сума считался лучшим рассказчиком племени. С Камелефатой они были неразлучны. И обряд инициации прошли одновременно, хотя Сума и был немного старше. В день их трагического возвращения из лесу в деревню Сума, как и Камелефата, обнаружил, что его родители убиты, а братья угнаны в рабство.

Камелефата еще спал. В углу хижины, в очаге, радостно потрескивал огонек. Сума потряс спящего за плечо:

— Вставай, лентяй! Солнце уже высоко.

— Ох! — проворчал Камелефата, протирая глаза. — И устал же я!

— Ну и задал тебе вчера этот Агба! — поддел его Сума. — Еще немного, и ты бы носом в землю ткнулся.

— Молчи уж! Сам-то небось позади тащился. Может, я вру?

— Да нет, все так и было, — согласился Сума. — А вот догадайся, кто в наши ловушки попался!

— Ящерица какая-нибудь, — пробормотал Камелефата.

— Совсем не угадал, — заявил Сума. — Дикобраз!

Друзья от всей души порадовались удаче, потом разговор пошел о другом и, разумеется, снова о работорговле.

— Что-то давненько в нашей местности работорговцы не показывались. Так ведь и возгордиться недолго да и успокоиться, — сказал Сума.

Камелефата только вздохнул и помрачнел.

— Да нет, гордиться пока особенно нечем, а успокаиваться и вовсе рано. Пока что мы справились лишь с первым порывом ветра, а настоящая буря еще далеко, и нам, друг Сума, нужно быть готовыми встретиться с ней, когда придет время.

Камелефата принадлежал к тому редкому типу людей, которые сочетают в своем характере осмотрительность и умение при любых обстоятельствах владеть собой с безудержной храбростью.

— В деревне ходят подозрительные слухи, я чувствую, что против нас что-то затевается. Тут надо держать ухо востро.

— Что ж, в любом случае рассчитывай на меня. С тобой мне и море по колено, — тут же откликнулся Сума. — Но ведь у нас везде выставлены посты, никто не может проникнуть в деревню незамеченным.

Камелефата только грустно улыбнулся. Он поднялся с циновки, умылся и уселся перед миской горячей жидкой каши из миля[15], жестом пригласив друга разделить в ним трапезу. Завтрак приготовила и принесла в хижину Ситье.[16]

Друзья взяли в руки деревянные чашки и принялись за еду. Камелефата вдруг снова заговорил, словно отвечая Другу:

— Ты вот все говоришь о том, что враг не может проникнуть в деревню извне… А если этот враг находится в самой деревне, среди ее жителей?

Сума чуть не подавился:

— Ты думаешь, что…

— Это пока только мои догадки, — спокойно ответил молодой вождь, — Но осторожность никогда не помешает. Все возможно, друг мой.

Они не спеша продолжали разговаривать за едой. Решение столь непростой новой проблемы требовало деликатности. Кроме того, у Камелефаты были и другие планы.

— А как ты думаешь, Сума, что, если мы отправимся на побережье — слоновой костью торговать?

Камелефата указал на сложенные в углу бивни.

— Хорошая мысль, — одобрил Сума.

Хоть Камелефата и говорил, что не в деньгах счастье, он понимал, что без денег в этом мире не проживешь, хотя именно из-за них людей постигают многочисленные беды.

Чтобы пополнить запасы слоновой кости, Камелефата и его друзья несколько раз выходили на охоту. Они старались не убивать слонов зря, выбирали тех, у кого бивни крупнее. И кроме того, убить слона — дело не простое. Для этого какой-то охотник должен приблизиться к огромному зверю в одиночку. Остальным же до поры до времени следует держаться подальше.

Самым лучшим охотником среди ашуку считался длинный и костлявый старик. Все его тело было опутано бусами из раковин каури и зубов различных зверей и увешано разными амулетами.

В деревне говорили, что он колдун и сам может превратиться в любого зверя.

Камелефата частенько и с удовольствием беседовал со старым охотником. Тот действительно знал очень много. Юноша успел, конечно, кое-чему научиться у своего отца, но слишком большая ответственность была теперь на нем, пока еще не обладавшем достаточным опытом. Старик рассказывал ему историю племени ашуку, делился секретами охоты на различных животных. Например, чтобы убить слона, нужно было прежде всего понять, откуда дует ветер, и постараться подойти к толстокожему гиганту так, чтобы он тебя не заметил, а отравленной стрелой непременно попасть в хобот — самое уязвимое место слона. В конце охоты необходимо было совершить некий магический обряд, пока Камелефате неизвестный по причине его молодости.[17]

Что ни говори, а старый охотник был, без сомнения, необыкновенным человеком: ночью он всегда ходил без факела.[18] И говорил Камелефате:

— Ты можешь выследить врагов и защитить народ ашуку днем, а я несу свою службу ночью.

И это было правдой. Потому что старый охотник был к тому же еще и могучим колдуном — защитником племени.

Наконец Камелефата и Сума закончили приготовления к путешествию и с отрядом из двенадцати человек, вооруженных и нагруженных слоновой костью, покинули деревню. Вышли они довольно поздно, уже после обеда, и хотя продвигались по заросшей густым кустарником местности довольно быстро, ночь застала их в пути и пришлось сделать привал. Разбили лагерь, поужинали и улеглись спать прямо под открытым небом. В ночной темноте искрами вспыхивали мириады светлячков; в ближайшем озерце радостно заливались лягушки.

Ночь прошла спокойно, и на рассвете отряд снова двинулся в путь. Пересекли границу владений племени ашуку. Навстречу стали попадаться тихие и печальные деревушки, заброшенные, заросшие поля. Все молодые мужчины ушли отсюда в город в поисках счастья или вступили в банды проклятых пособников работорговли. Словно злой паук, дьявол наживы опутал все вокруг своей паутиной.

Камелефата вел отряд дальше и дальше. Гнев и возмущение не утихали в его душе при виде этого запустения. Но сейчас перед ним стояла вполне конкретная задача: продать слоновую кость, добытую в течение долгих месяцев упорного труда. Молодой вождь рассчитывал на вырученные от продажи деньги купить огнестрельное оружие. Он успел оценить его преимущества. А его племени перед лицом могущественного врага необходимо позаботиться о защите. Но хотя Камелефата и понимал, что из ружья можно поразить гораздо более далекую цель, чем из лука, сам все же предпочитал лук. Этот вид оружия, хоть и весьма древний, имел в его глазах неоспоримое преимущество — бесшумность.

Однако, кроме ружей, нужны были порох и пули. Камелефата все рассчитал. За свой товар они должны были получить достаточно раковин каури. Эти небольшие раковины, продолговатые, овальной формы, служили разменной монетой на всем побережье Гвинейского залива.

И вот Камелефата со своим отрядом достиг большого города, ставшего для европейцев рынком, где торгуют живым товаром. Это и была конечная цель путешествия нашего героя. В коротком жилете из толстой, словно кольчуга, ткани и в тесно обтягивающих ноги штанах он гордо шагал во главе своего отряда и был так же спокоен, как если бы находился в родной далекой деревне. Городские жители не обращали на ашуку ни малейшего внимания, и путешественники спокойно продолжали свой путь по узеньким и извилистым улочкам города.

Высоко над городом, на холме, возвышался богато украшенный королевский дворец, царивший над старыми низенькими хижинами горожан, разбросанными тут и там. Как же сильно отличались эти жилища друг от друга!

До чего же несправедлива судьба! Одни лишены самого необходимого, другие обладают множеством благ, и вовсе не потому, что замечательно трудились, — просто так захотелось судьбе. Камелефата гнал эти мысли прочь; он нисколько не завидовал королевским богатствам. Он вообще никому никогда не завидовал. Да и своими собственными успехами Камелефата не слишком гордился, разве что тем, что удачно провел свое первое сражение с работорговцами и вел себя тогда достойно. Продолжая идти вперед, он все время посматривал по сторонам. Из кузниц не слышалось ни ударов тяжелого молота по наковальне, ни перезвона молотков. Не слышно было и ткачей, обычно весело насвистывающих за работой. Все было так непохоже на родную деревню Камелефаты!

Если бы при отправке на рынок Камелефата и его товарищи случайно задержались неподалеку от родной деревни, они заметили бы, что за ними следует какой-то странный человек: сначала он направился вроде бы совсем в другую сторону, потом вернулся и все время шел за отрядом, держась на почтительном расстоянии, так, чтобы видеть все, не будучи при этом замеченным.

Этот человек появился в городе чуть позже Камелефаты и его друзей. У него не было ни дорогих товаров, ни рабов-телохранителей, и все же он решительно направился прямо к королевскому дворцу, возвышавшемуся на холме. Дворец представлял собой цепь белоснежных строений из обожженной глины, сверкавших на солнце. Вдоль них тянулись многочисленные террасы, где король по вечерам мог отдохнуть на свежем воздухе под молочно-белым, нежным светом луны в окружении знаменитых сказителей и гриотов, которые воспевали его величие, великодушие, богатства. Стены дворца были выбелены глиной-каолином и украшены как снаружи, так и изнутри бесчисленным множеством раковин каури, составляющих разнообразные пестрые орнаменты. Изнутри беленые стены строений были еще и во многих местах красиво задрапированы ярко-красной материей, привезенной из Европы.

Пришедший настойчиво потребовал, чтобы стража немедленно допустила его к королю, и стал ждать, остановившись посреди огромного зала. Странный посетитель явно не принадлежал к числу людей осторожных, которые, прежде чем что-то предпринять, сто раз хорошенько подумают. Он во что бы то ни стало стремился поскорее добиться поставленной цели.

Наконец хозяин дворца принял его.

Король был маленьким человечком с почти круглой головой, с живым лицом, сверкающими умом небольшими глазками и расплющенным носом.

Подозрительный посетитель при появлении короля распростерся у его ног и довольно долго пребывал в этой смиренной позе, прежде чем решился наконец робко приподнять голову.

— Откуда ты прибыл, незнакомец, и действительно ли столь велика твоя нужда, что ты осмелился меня побеспокоить в час отдыха? — неприязненно спросил маленький король. Голос его оказался неожиданно звучным и резким.

— О великий король, позволь мне лишь служить тебе. Это составило бы счастье моей жизни.

— Чем же можешь ты быть полезен мне? — презрительно спросил его король.

— Воины твои в течение последних лет возвращаются с пустыми руками…

— Да, и все по вине одного проклятого мальчишки. Я знаю, что его прозвали Освободителем, но попадись он мне в руки — уж тогда его никто освободить не сможет!

При воспоминании о Камелефате король утратил все свое хладнокровие. Глаза его метали молнии. Посетитель, напротив, оставался совершенно невозмутимым.

— Но я его поймаю! Голову ему отрублю, заживо сожгу, я его… — У короля не хватило дыхания, иначе он перечислил бы все возможные казни, которым подверг бы несчастного Камелефату, которого, впрочем, пока еще не поймал.

Посетитель, увидев короля в столь сильном возбуждении, решил воспользоваться благоприятным моментом.

— Чтобы повесить Камелефату, мой повелитель, нужно иметь не только веревку, но и его самого, — спокойно сказал он.

— А я тебе говорю, что заполучу его непременно — живым или мертвым! — запальчиво крикнул старый толстый король и неуклюже пробежался по залу в своей бархатной накидке. — Да я всю армию против него пошлю, если надо! Куда ему со мной тягаться!

— Нет, мой повелитель, — сказал посетитель твердо, но учтиво, — тебе никогда не удастся так просто его схватить, поверь мне. Он ловок, как ящерица, силен, как лев, а еще он умеет быть необъяснимо храбрым. И один лишь я могу помочь тебе поймать Камелефату.

— Ты?! — воскликнул король.

— Да. Я знаю его так же хорошо, как отец — сына. Я один из его воинов.

— И ты предаешь его? — спросил король каким-то безразличным тоном.

Его собеседник улыбнулся. Как и любой другой негодяй, он считал, что цель оправдывает средства, и явно рассчитывал достигнуть своей цели кратчайшим путем. Поэтому ответил королю прямо:

— Я хотел бы когда-нибудь стать вождем своего племени. В моем лице ты обрел бы верного союзника. Камелефата сейчас здесь, в городе. Завтра он будет торговать на рынке слоновой костью. Это удобный случай…

И еще долго этот человек о чем-то рассказывал королю, который заинтересовывался все больше и больше. А когда наступили сумерки, посетитель покинул королевский дворец и отправился на поиски постоялого двора.

И здесь он совершил промашку: не узнав прежде, где остановились Камелефата и его товарищи, предатель устроился в соседней с ними хижине. Видно, так было угодно судьбе.

Камелефата открыл глаза и был ослеплен ярким лучом солнца, проникшим в хижину. Он попробовал было подняться, но чувствовал себя совершенно разбитым. Страшно хотелось поспать еще, но, увы, пора было вставать. Сума и носильщики спали мертвым сном.

Храбрые юноши вполне заслужили этот отдых. Путешествие было не из легких, но еще более утомительной была для Камелефаты и его друга прошедшая ночь. Камелефата представил себе, как поведут себя работорговцы, когда проснутся и не обнаружат ни одного раба, и улыбнулся. «Интересно, — насмешливо думал он, — а куда спрятались наши воры-хозяева? Наверно, поспешили на всякий случай унести ноги подальше».

Камелефата отодвинул циновку, закрывающую вход, и вышел во двор. Служанка тут же подала ему калебас с горячей водой; юноша привел себя в порядок, умылся и сразу почувствовал себя бодрее: голова прояснилась, и он уже с удовольствием предвкушал предстоящий день.

Камелефата собрался было выбраться из уголка, где совершал свой туалет, когда услышал чей-то голос, сразу привлекший его внимание. Человек сказал всего несколько слов, но Камелефате показалось, что он знает говорившего. Впрочем, возможно ли, чтобы кто-то из знакомых ашуку стал от него скрываться?

Камелефата вернулся в хижину, где постепенно просыпались его друзья. Сума, которой и сам только что с трудом продрал глаза, теперь совершенно безжалостно расталкивал остальных, а тем его свирепость приходилась явно не по вкусу.

Камелефата с нежностью наблюдал за другом. Как мы уже говорили, Сума был сыном гриота, а потому для него более естественно было бы где-нибудь в уголке склониться над тамтамом в согласии с традицией и воспеть хвалу своему господину. Но Сума вовсе не собирался следовать такой традиции, он был правой рукой Овободителя, настоящим помощником. И теперь демонстрировал это на деле.

Наконец все привели себя в порядок и получили на завтрак по миске рисовой похлебки, приготовленной местными поварихами.

На самом деле Камелефата был не так спокоен, как это казалось. Становилось реальностью то, о чем он лишь смутно подозревал, и теперь следовало ожидать любых осложнений. На всякий случай Камелефата решил предпринять кое-какие меры безопасности.

Он все обдумал и принялся наставлять своих друзей:

— Значит, так. Торговать пойдете без нас, но ничего не бойтесь, мы будем поблизости и глаз с вас не спустим.

— Я считать не умею, — сказал вдруг маленький тщедушный человечек.

— Что ж, вот и прекрасный повод, чтобы этому научиться, — ответив Камелефата, догадавшись об истинной причине такого заявления.

Человечек, видно, почуял, что враги неподалеку и что Камелефата хочет использовать носильщиков как приманку.

— К тому же у меня живот ужасно разболелся, — снова сказал человечек.

— Но ведь твой живот не пройдет от того, что ты дома останешься, вот и ступай на рынок, торгуй, — ответил Камелефата тоном, не допускающим возражений.

Человечек сник и умолк: в конце концов, Освободитель знает, что делает, и никогда он не играл с человеческими жизнями, как раз напротив.

Двенадцать носильщиков потащили товар на рынок, а Камелефата и Сума тоже вышли из дому и направились к рынку по параллельной улочке, стараясь не терять своих товарищей из виду.

Рынок располагался на песчаном пляже. Чем здесь только не торговали! Слоновой костью и рабами, ружьями и боеприпасами, вином в бочках, изделиями из разноцветного стекла…

Толпа покупателей и продавцов двигалась, пестрела многоцветьем, вскипала волной и была подобна океанским валам, набегающим на берег и исчезающим вдали, в бесконечности.

Камелефата никогда еще не видел моря. И он смотрел и смотрел на бескрайнюю водную гладь, где зарождались шумливые волны. Но море не манило его. Он знал, что по этим водам к далеким неведомым берегам уплыли тысячи и тысячи чернокожих, уплыли в края чудовищных страданий, нечеловеческого гнета, в края, где их считали всего лишь рабочей скотиной. Молодой вождь с горечью думал о том, что здесь погрузили на корабль и его братьев-ашуку, захваченных в плен, когда была разграблена и сожжена их деревня. Давно это было, но казалось — вчера.

Камелефата осматривался по сторонам, изучая необычную жизнь, кипевшую вокруг. Он с интересом прислушался к разговору какого-то африканца с белым работорговцем.

— Твой сын еще слишком мал, — говорил работорговец, — он и работать-то как следует не сможет.

— Он подрастет, — уговаривал его африканец. — Он скоро станет высоким и сильным, вот увидите.

— Ладно, договорились, — буркнул работорговец.

Камелефата так и застыл, онемев от того, что только что услышал. Значит, этот сильный мужчина не желает работать сам, зато без зазрения совести только что продал собственного сына!

Камелефата видел, как этот жалкий отец на вырученные деньги купил себе бочонок вина, к которому так и припал. Вот уж позор! Продать сына, напиться до потери сознания, человеческий облик потерять! Возмущенный Камелефата не удержался и из своего укрытия послал стрелу, пронзившую бочонок с вином; из отверстия тут же потекла зловредная влага.

Пьяница разразился потоком ругательств и проклятий.

Камелефата задумался: как же бороться с этой новой опасностью, которая грозит свести на нет саму его борьбу с работорговлей? Люди продают собственных детей! Когда-то дело ограничивалось тем, что в рабство продавали лишь воров да преступников. Потом начали продавать также захваченных на войне пленных, и тогда же такие, как «помбейрос», превратили войну в отвратительный источник наживы. Какое значение имело для них то, что гибнут люди? А сейчас люди продают собственную плоть и кровь.

Все это было непереносимо для бедного Камелефаты.

Молодой вождь продолжал свои горестные размышления, когда вдруг заметил четырех королевских стражников, которые направились к его друзьям, занятым торговлей.

Стражники остановились и высокомерно спросили:

— Кого из вас зовут Камелефата?

— Никого, — ответил тот самый крошечный человечек, у которого якобы болел живот. — Вот я, например, Ату-Трус. Но так прозвали меня мои приятели, которые, видно, считают себя самих чересчур храбрыми. Да, а вот и они сами, мы продаем слоновую кость, уважаемые стражники. Позвольте вам представить…

— Молчать! — рявкнул стражник, который, похоже, был за главного. — А ну-ка живо во дворец!

Ату-Трус поднял глаза и встретился взглядом с Камелефатой, так как знал, где того высматривать; Камелефата знаком приказал ему следовать за стражниками. И вот Ату и остальные затрусили через рыночную площадь, а впереди в полном молчании важно шествовали королевские солдаты.

Во дворце всех двенадцать ашуку привели в большой зал и оставили там одних. Однако вскоре стражники появились вновь.

— Вы свободны, — сказал их начальник.

— Я же говорил вам, что среди нас нет Камелефаты, — заворчал Ату Трус.

Когда двенадцать ашуку вернулись на рынок, Сума сходил на разведку, узнал от них все, что нужно, и рассказал об этом Камелефате.

«Значит, — думал Камелефата, — предатель все еще находится во дворце, куда Ату и остальных водили только для того, чтобы убедиться, действительно ли меня нет среди них».

Он не ошибся: во дворце, скрытый за занавесями, некий человек до крови искусал себе губы — ведь снова его смертельный враг ускользнул из расставленных сетей потому, что был много умнее ловца.

Между тем вся слоновая кость была распродана, и Камелефата велел передать торговцам:

— Сейчас нам не стоит нагружать себя оружием и припасами. Купите три мешка соли, и мы немедленно выступаем в путь. Впрочем, мы с тобой, Сума, нагоним их чуть позже.

Камелефата знал, что в городе в случае нападения защищаться им будет трудно. Но труднее всего сейчас — выйти из города. Кроме того, он понимал, что товарищи его представляют собой в глазах короля прекрасную наживку, на которую он, Камелефата, должен клюнуть. Но король этот оказался не больно-то сметлив. Двенадцать ашуку вышли из города с одной стороны, тогда как Камелефата и Сума вышли с противоположной. Они обогнули город по лесу, проследили, нет ли за отрядом погони, и, не заметив ничего подозрительного, воссоединились со своими товарищами. Камелефата был настороже. Он знал, что рано или поздно предатель со своими приспешниками перейдет к прямому нападению. Что же все-таки замышляют враги?

Внезапно Камелефата застыл как изваяние, приказав своим людям тоже замереть. Где-то впереди разговаривали люди, и Камелефата прислушался.

— Видали того, что шел впереди? — спросил чей-то грубый голос, напоминающий рычание гориллы.

— Что до меня, то я все стражниками любовался: уж больно красиво они одеты — должно быть, немало во дворце получают!

— Тупица, что ж ты каким-то солдафонам завидуешь, — возразил все тот же грубый голос. — Мне вот, например, самому охота королем стать. У меня брюхо небольшое, и мне, чтобы его наполнить, людьми торговать нужды нет.

Камелефата узнал голос одного из тех рабов, которых они освободили прошлой ночью. Когда оба болтуна в конце концов наткнулись на отряд Камелефаты, за спором не заметив ашуку, то сразу умолкли.

— О ком это вы только что беседовали? — спросил их Камелефата.

Маленький болтун, уже нам знакомый, не заставил себя долго упрашивать и с удовольствием принялся рассказывать:

— Мы спали в зарослях колючего кустарника, и нас разбудил шум чьих-то шагов. Знаете, теперь всегда надо быть настороже. Мы не испугались, конечно, но сидели тихо, как мыши. И увидели благородного господина, который, казалось, был вне себя от злости и все приговаривал: «Уж в этот-то раз он нам попадется! Больше ему нас не провести!» Ах да, — прибавил болтун, — забыл, ведь за господином-то этим шли два десятка королевских стражников.

— Ничего не скажешь, времени даром он не теряет, — загадочно пробормотал Камелефата.

— Кто это «он»? — подозрительно посмотрел на него Сума.

— Этого я пока и сам не знаю, — ответил Освободитель. — Я только кое-что подозреваю, но вскоре мы непременно узнаем всю правду. Этот загадочный «он» во что бы то ни стало хочет моей погибели. Что ж! Посмотрим!

Хотя Камелефата и не обладал таким опытом, как его учитель, старейший охотник племени, он все же умело принялся сбивать преследователей со следу, и к полудню отряд ашуку уже ушел довольно далеко от города. Для Освободителя выгодно было заманить солдат как можно глубже в лес, где шансы для маленького отряда ашуку значительно увеличивались, ведь они были лесными жителями.

Камелефата остановил людей, а сам отправился на разведку. К этому времени они достигли узкого ущелья, окруженного крутыми высокими холмами, — идеального места для засады. Молодой вождь осторожно обогнул один из холмов и убедился в правильности своих действий. В густой лесной поросли он разглядел королевских стражников, разбившихся на три отдельные группы. Камелефата улыбнулся: этот маневр придумал он сам, и теперь его успешно применял против него же некий предатель. Однако его беспокоило то, что он пока так и не видел своего главного врага — человека, который руководил сейчас королевскими стражниками. Камелефата вернулся к своим, рассказал об увиденном и быстро отдал соответствующие приказы.

Сам же в одиночку, вооруженный лишь луком и ножом, неспешно и гордо направился в ущелье, где ему грозила почти неминуемая гибель.

На стражников он произвел именно то впечатлений, на которое рассчитывал. Те, никак не ожидая появления одного Камелефаты, растерялись и дали ему возможность пройти по ущелью довольно далеко, тем более что того, кто ими руководил, поблизости, как назло, не оказалось. Но Камелефата, словно желая развлечься, еще более ошеломил стражников, громко крикнув:

— Эй, уважаемые стражники, подойдите-ка поближе, не бойтесь, мне всем вам надо кое-что сообщить!

Откуда этот незнакомец узнал, что они спрятались именно здесь? Стражники очень удивились, но, надеясь, что он им все объяснит, без особой опаски вышли и собрались вокруг незнакомца.

— Вы, наверно, Камелефату ждете?

— Да. А ты, случайно, дьявола этого не видел? — нетерпеливо откликнулся один из стражников.

— Камелефата — это я, — очень спокойно ответил молодой человек.

На какое-то мгновение стражники от неожиданности окаменели. Камелефата воспользовался этим, издал свой военный клич, и со всех сторон сразу же раздались звуки буйволиных рогов, наполнившие ущелье. Захваченные врасплох, стражники, которые надеялись без особых трудов поймать Камелефату, теперь смертельно перепугались.

— Сдавайтесь — это ваш единственный выход, — бросил им Камелефата.

Стражники, полагая, что имеют дело с многочисленным противником, не заставили себя уговаривать. Они побросали свои ружья, пороховницы, сделанные из рогов газелей, и тут же были окружены теми, кого сами рассчитывали взять в плен.

Камелефата выиграл сражение, не выпустив из лука ни единой стрелы. Он был доволен, но спокойствия пока не ощущал: предатель оставался по-прежнему неизвестен. Почему он сам не принимал участия в засаде? Камелефата решил, что предатель, уверенный в том, что ловушка непременно сработает, уже давно отбыл в селение ашуку, чтобы снять с себя любые подозрения.

Камелефата был прав, но не совсем. Тот человек действительно отправился было в деревню ашуку, но, услышав звуки боевых рогов, решил вернуться.

Освободитель велел своим людям привязать двадцать пленных стражников по четыре к стволам деревьев. Потом ашуку подобрали брошенные двадцать ружей. Это была неплохая добыча. Камелефата с интересом рассматривал одно из ружей — ему никогда еще не приходилось им пользоваться.

— Вперед, — скомандовал он, — это место не слишком надежное…

Вождь племени ашуку не успел закончить фразу: в его правое плечо вонзилась стрела, и он медленно опустился на землю. Кто-то выстрелил в него с вершины холма. Сума пантерой бросился туда, откуда прилетела проклятая стрела, но никого поймать ему не удалось. Стрелявший словно испарился.

Ожидая возвращения Сумы, Освободитель стонал, лежа на куче опавших листьев, плотным ковром устилавших землю.

Стрела, без сомнения, была отравлена, и, чтобы найти противоядие и спасти Освободителя, нужно было как можно скорее добраться до деревни.

Вождю ашуку грозила смерть.

Камелефата почти не сознавал того, что с ним происходит; все кружилось перед его затуманенным взором. Словно во сне видел он нежное лицо Ситье, омытое слезами, или руки деревенского знахаря, касавшиеся раненого плеча, вызывая ужасную боль.

Да, вождь ашуку теперь находился у себя дома, в родной деревне, куда его быстро доставили, чтобы о нем позаботился умелый знахарь. Но отравленная стрела успела-таки оказать свое действие, и в течение трех дней Камелефата пребывал между жизнью и смертью.

Старый знахарь сил не жалел, стараясь спасти вождя, он использовал все свои магические знания. При помощи очень острого тонкого ножа ему удалось извлечь стрелу из правого плеча Камелефаты. Затем знахарь обработал рану фина́ном — черным лечебным порошком из коры особого дерева, обожженной и смешанной с маслом карите. Тело раненого обмыли специальным лечебным отваром. За раной ухаживали особенно тщательно.

Кроме того, чтобы отпугнуть злых духов, которые могли похитить душу вождя, старый знахарь и двое его молодых помощников без устали исполняли священный танец; при этом сам великий лекарь тихонько наигрывал на маленьком барабане, а танцевали двое его учеников, точнее, проделывали множество сложных движений, которым, по-видимому, придавали большое значение.

Время от времени знахарь, обмакнув хвост черной кошки в ароматическую жидкость, сбрызгивал лицо безразличного ко всему Камелефаты.

Во дворе дома постоянно толпился народ; волнение людей достигло предела. У всех было тяжело на сердце, всех мучила одна мысль: умрет или выживет? Смерть Освободителя для многих означала гибель всего племени, гибель священной мечты — освободить родину от работорговли. Зато для иных смерть молодого вождя была весьма желанной, потому что Камелефата мешал осуществлению их собственных эгоистических целей.

И вот когда наконец Камелефата с трудом впервые открыл глаза, вокруг раздались многочисленные вздохи — не только облегчения, но и сожаления, и даже утраченных надежд.

Тем не менее теперь Камелефата был спасен, хотя должно было пройти время, чтобы как следует зажила рана, нанесенная отравленной стрелой.

Понемногу, постепенно молодой вождь ашуку набирался сил, однако слабость и головокружения не проходили. Рана его почти затянулась, и он целые дни проводил за рыбной ловлей на берегу речки или гулял в сопровождении верного Сумы в окрестностях деревни.

Жизнь текла своим чередом. Сменяли одна другую сезонные полевые работы, по-прежнему в ветвях деревьев пели птицы, и воды рек текли в том же направлении. По-прежнему дули ветры, заставляя ветви деревьев шептаться, и все же Камелефата ощущал в родной деревне множество перемен.

Вождь давно заметил, что пыла в достижении столь высокой цели у его воинов по сравнению с прежними временами поубавилось и произошло то, чего он всегда боялся. К сожалению, он не успел придумать средство для борьбы с этим злом. В селении ашуку, где ему когда-то удалось поселить настоящую радость, теперь царили сплетни и пересуды.

Его враг сумел использовать самое низменное и самое опасное оружие — клевету.

Теперь Освободителю важнее всего было разоблачить провокатора, активность которого очень его беспокоила.

Но судьбе вскоре угодно было положить конец его беспокойству. Однажды тихим вечером, когда все дышало свежестью и прохладой, деревню поднял на ноги сигнал тревоги, поданный часовым.

— Вот еще некстати, — проворчал Камелефата.

Для сражений время было неподходящим: он не испытывал к собственным воинам должного доверия, хотя мужество и храбрость не покинули его. Да и верный Сума не оставлял его ни на минуту. Вместе они быстро разработали план особой обороны, какой еще никогда не держали. Камелефата пошел на это, понимая, что предатель непременно сообщит королевским солдатам обо всех возможных ловушках. Как все-таки ужасно было сознавать, что ты окружен предателями!

Камелефата приказал первому отряду, включавшему шестьдесят воинов, оцепить селение по периметру, вдоль ограды; что-то около двадцати человек должны были отвечать за ловушки, которые представляли собой широкие и глубокие рвы, прикрытые лианами и забросанные травой и листьями. Были и ловушки другого типа — петли из лиан, накрепко затягивающиеся вокруг ноги того, кто в эту петлю ступил.

Камелефата оказался прав. Большой отряд солдат двигался вперед осторожно, тщательно обходя все опасные места. Положение становилось серьезным, и Камелефата решил эвакуировать из деревни в северную часть леса детей, женщин и стариков под охраной из десяти воинов.

Со вторым отрядом он предпринял попытку обойти врага с фланга и ударить ему в тыл. Хотя Камелефата был еще очень слаб, все же без особого труда осуществил свой замысел — зашел в тыл королевского отряда, занятого перестрелкой с ашуку, оборонявшими стены селения под предводительством Сумы.

Камелефата отдал приказ открыть огонь и первым выпустил стрелу из лука. Остальные воины последовали его примеру, и королевские стражники оказались между двух огней. Но победы Камелефаты это вовсе не гарантировало, потому что врагам хорошо известны были его излюбленные приемы.

Битва была жестокой. Стрелы и пули дождем сыпались с обеих сторон. Падали люди. Камелефата всегда хотел, чтобы в битвах проливалось как можно меньше крови, но в тот день кровь лилась рекой, и он был бессилен помешать этому.

Между тем тиски, в которые попали королевские стражники, все больше и больше сжимались. Камелефата решил избежать ненужных жертв и велел своему отряду прекратить огонь и потихоньку возвращаться в деревню, окруженную неприятелем, а сам, оставшись в одиночестве, присел на ствол упавшего дерева. До этой минуты невероятным усилием воли ему удавалось не только держаться на ногах, но и командовать отрядом. Теперь силы его иссякли. К тому же открывшаяся рана причиняла ему невероятные страдания.

Вот тут-то и появился Агба Эде. В руках он держал ружье, а вид имел еще более ужасающий, чем обычно, и глаза его странно блестели.

Камелефата обратился к нему тем тоном, каким вождь должен говорить со своими подданными:

— Что ты делаешь здесь, Агба? Твое присутствие необходимо в деревне. Ступай же на помощь своим братьям!

Агба Эде разразился страшным хохотом, эхо которого разнеслось по лесу и смешалось с криками тех, кто умирал в тот миг у стен селения, и сказал:

— Нет у меня никаких братьев в твоем селении! Да и зачем мне самому мешать исполнению своего самого заветного желания!

Итак, подозрения Камелефаты подтвердились, но было поздно. Конечно, это голос Агбы слышал он тогда, ранним утром, на постоялом дворе в городе работорговцев, конечно же, именно Агба Эде и оказался главным предателем.

— Ах ты проклятый!

Агба ухмыльнулся:

— Слишком долго ждал я этого дня! Ведь еще с тех пор, как погиб твой отец, мечтал я править племенем ашуку.

— Так, значит, не смерть двух братьев была причиной твоей злобной ненависти ко мне? — с расстановкой спросил Камелефата.

— Братья мои, — спокойно ответствовал Агба, — имели свою судьбу. А у меня судьба своя. Я не спорю, Камелефата, ты умен, но победа все же на моей стороне. И настоящим освободителем стану именно я. Это при мне народ ашуку узнает, что такое слава.

Камелефата с трудом сдерживал охватившую его ярость. Перед ним стоял человек, который заставил жестоко страдать его самого, человек, на совести которого была кровь тех, кто сейчас все еще продолжал бесстрашно сражаться у стен селения.

Агба Эде вдруг сказал:

— С твоим отцом было легче.

Камелефата почувствовал, как кровь застыла у него в жилах.

— С моим отцом?

— Ну да, ведь это я убил его — при помощи кайя.

В руках Камелефаты сверкнула сабля, и он бросился на предателя, но тому удалось отразить удар, который оказался бы смертельным, если бы достиг своей цели. И тут Камелефата понял, что силы окончательно покидают его. Он опустился на землю и, не дрогнув, ждал смерти.

— Ну, теперь тебе конец! — прорычал Агба.

— Смерти я не боюсь, предатель, — ответил Камелефата.

Агба уже кровожадно прицелился в беззащитного юношу и собирался нажать на спусковой крючок, как вдруг страшный удар по затылку бросил его на землю, где он растянулся во весь рост.

В неясном вечернем свете возник силуэт Ситье. Она заботливо склонилась над Камелефатой.

— Ты спасен, — прошептала она.

— Благодаря тебе, — ответил юноша.

— Мне было тревожно, — объяснила Ситье, — меня мучило предчувствие, что ты в опасности, и вот я выбралась из нашего укрытия в лесу и убежала…

Рассказывая, она помогла Камелефате встать на ноги, а потом, бережно поддерживая, повела его по направлению к деревне, где шум битвы постепенно стихал.

Сражение, похоже, завершилось, все вокруг казалось спокойным. Вдруг Камелефата и Ситье увидели большую группу людей, движущихся им навстречу. Камелефата не мог ни защищаться, ни бежать. Он сказал:

— Беги, Ситье, спасайся! Это, наверно, враги.

Девушка внимательно на него посмотрела и ответила:

— Я никуда не уйду. Я останусь с тобой.

Теперь пришел черед Камелефаты внимательно посмотреть на свою подругу. Взгляд ее печальных глаз был устремлен куда-то вдаль. Юноша прочитал в нем непоколебимую решимость и вечную любовь.

— Ты знаешь, Ситье, я уверен, что это враги, а я не могу тебя защитить. Я не совсем понимаю, почему ты…

— Нет! — отрезала Ситье. — Я остаюсь. Я хочу разделить с тобой любые беды. Я никогда тебя не покину, потому что ты для меня все и без тебя я не могу жить, ведь я люблю тебя.

Камелефата боролся с бурей чувств, вызванной в его душе этими словами. Он старался не обнаруживать своей тревоги и все же убедить любимую девушку не подвергать себя смертельной опасности: ведь Ситье могли убить или продать в рабство. Он тихонько прошептал ей на ухо:

— Я тоже люблю тебя, Ситье. И ты самое дорогое, что есть у меня в жизни. Дороже, может быть, только то, ради чего я веду эту борьбу, — свобода моих земляков. Но сейчас я слишком слаб, и если ты останешься со мной, это будет бесполезной жертвой. Я не желаю видеть тебя в руках мерзавцев! Прошу тебя, беги и передай Суме, что, если я не вернусь, пусть он продолжает наше дело. Иди, Ситье, и да хранят тебя духи наших предков!

— Я не могу оставить тебя, не могу! — проговорила девушка сквозь рыдания.

— Ты должна это сделать ради меня. Ты скажешь, чтобы Сума поспешил ко мне на помощь. Возможно, жизнь моя будет зависеть от этого.

Девушка вся дрожала в сильных объятиях юноши, к мускулистой груди которого она прижималась, которого она всегда любила и которого теперь должна была покинуть, возможно, навечно. Она нежно отстранилась от любимого и подняла к нему залитое слезами лицо; она так вглядывалась в него, словно хотела вырезать в памяти его облик. Ей хотелось что-то сказать, но ее прелестные губки дрожали, и она не могла выговорить ни слова. Неверным шагом, как в забытьи, Ситье пошла прочь.

Камелефата смотрел, как она уходит. Сердце его сжалось.

«Неужели я вижу ее в последний раз?» — с тоской подумал он.

Неясные человеческие фигуры приближались. Камелефата ждал, что уготовит ему судьба. Сумерки были еще недостаточно густыми, и он не надеялся, что эти люди его не заметят. Оставалось уповать лишь на то, что это могут быть ашуку.

И это действительно оказались ашуку, но какой же неожиданный и неприятный сюрприз подстерегал его! Да, эти люди говорили на языке ашуку, но, боже мой, что они говорили!

— Агба, теперь все пропало, — сказал один. — Наши союзники обращены в бегство, а мы, несчастные, зря сражались против собственных братьев.

Насчет самого Агбы сомнений у Камелефаты не оставалось. Единственное, в чем он постоянно упрекал себя, это то, что не сумел предотвратить случившееся сегодня. Да и столь большое количество союзников Агбы среди ашуку очень огорчало вождя. Вдруг прямо у него за спиной послышался голос Агбы Эде:

— Эге, да мы еще не все потеряли! Смотрите, какая крупная рыба попалась в наши сети.

Крупной рыбой, попавшей в их сети, был Камелефата.

Приятели Агбы, только сейчас разглядевшие вождя, по очереди прохаживались перед беззащитным Камелефатой и посматривали на него с торжеством победителей, отпуская презрительные шуточки и всячески стремясь его унизить.

Но Камелефата даже не смотрел на них. Слишком велико было его горе, чтобы обращать внимание на предателей. Он мужественно ожидал решения своей участи, надеясь все же, что с минуты на минуту появится Сума и спасет его.

Он не подозревал, что верный Сума в это время был далеко отсюда, увлекшись преследованием королевских солдат.

Сума так быстро примчался в порт, словно за ним гнался сам дьявол. Он готов был уплатить любую цену, лишь бы выкупить Камелефату, но было уже поздно. Вдали у самого горизонта разворачивала свои паруса нагруженная рабами каравелла, держа курс на Антильские острова, и в ее трюме вместе с другими рабами плыл Камелефата-Освободитель.

Не отрываясь смотрел Сума на далекое судно, увозившее одного из лучших людей Африки, во всяком случае, одного из самых честных ее сыновей. Сума не утирал бегущие по щекам слезы. Для него Камелефата умер, но будет жить вечно. Он умер, потому что уехал туда, откуда никто не возвращается; он будет жить вечно, потому что стал символом свободы.

«Но борьба за свободу не закончилась, — думал Сума. — Она будет продолжаться, как того хотел Освободитель. Без него она будет более долгой, более жестокой, но Камелефата научил своих людей не отчаиваться».

Сума опустил голову; самым трудным было теперь сообщить обо всем Ситье. Он побрел прочь от берега, обдумывая, как же ему быть, — ведь это он должен заменить Камелефату в борьбе с работорговцами.

— Что ж, я попробую, — печально прошептал он.

Он, конечно, сделает все, что в его силах, но как ужасно, что человек, который развернул эту благородную борьбу, теперь плывет навстречу своей печальной судьбе к Антильским островам, в этот рабовладельческий ад.

Камелефата оказался в одной из самых утомительных поз, когда его загнали в трюм рабовладельческого судна. Он и не подозревал, что сидеть без движения так тяжело. Они плыли уже три дня, и у него онемели и ныли все части тела, правда, рана в плече из-за вынужденной неподвижности болела теперь гораздо меньше. Есть он не мог, хотя пищу приносили им два раза в день: не мог вынести издевательского взгляда слуги, в котором читалось: «Ты — всего лишь жалкий раб в сравнении со мной!» А действительно, во что он превратился здесь, в этом трюме? Ведь он когда-то был гордым Камелефатой, и, вспомнив об этом, он словно очнулся. Ведь пока что на его долю выпала лишь малая толика тех страданий, которые ждут всякого раба. Силы еще понадобятся ему впереди, так же как и присутствие духа. И Камелефата вновь гордо вскинул голову.

Прошло еще несколько дней. Судно неуклонно приближалось к цели своего назначения. Для рабов было бы даже лучше поскорее добраться до места, потому что пребывание в темном и дурно пахнущем трюме становилось невыносимым; море они едва видели — только в иллюминаторы по утрам, когда в трюм впускали немного свежего воздуха.

Однажды утром Камелефате показалось, что на палубе какая-то странная суматоха, да и судно зачем-то все пытается набрать скорость, но не может, потому что слишком тяжело нагружено своим живым товаром. Чуть позже Камелефата послышались пушечные выстрелы, и у Камелефаты не осталось больше сомнений: в открытом море на каравеллу напали пиратские суда. В этом сражении Камелефате терять было нечего, а обрести он мог многое.

Видно ему не было ничего, но он предполагал, что корсары, скорее всего, одерживают верх. Похоже было, что один из их кораблей пришвартовался к корме каравеллы и сильно ее раскачал.

Вдруг трое вооруженных работорговцев вошли в трюм, где находились скованные между собой рабы, и отобрали человек двадцать. Они заставили их подняться на палубу, и один из работорговцев указал им пистолетом на бездонные океанские глубины: туда несчастным надлежало броситься, чтобы облегчить судно, неспособное развить нужную скорость.

Среди этих двадцати, обреченных на смерть в волнах океана, был и Камелефата. Если бы работорговцы умели читать мысли, то увидели бы, что Камелефата рад броситься в море, даже если ему суждено там погибнуть. Юноша вдохнул свежий чистый воздух всей грудью и решительно прыгнул в воду, за ним последовали остальные девятнадцать осужденных, в том числе Агба Эде.

Так судьба вновь свела этих людей.

Флибустьеры[19] заметили «пловцов поневоле» и стали подбирать их, вылавливая из воды.

Камелефата одним из первых самостоятельно взобрался на борт пиратского судна и глянул на воду: Агба все еще плыл. Вдруг позади него появилась огромнейшая акула с разинутой пастью. Камелефата крикнул, но слишком поздно: акула схватила Агбу и тут же ушла со своей добычей под воду. Все было кончено.

Позже Камелефата спрашивал себя: зачем он пытался предупредить Агбу? Сделал он это бессознательно и сам не мог объяснить почему. Видно, просто не мог равнодушно смотреть, как погибает человеческое существо, и ничего не предпринять. Однако, вспомнив о тех преступлениях, которые совершил Агба Эде, Камелефата прошептал: «Теперь уж ты никого не убьешь, никого не предашь, никому не сделаешь зла».

Между тем корабль корсаров (оказалось, что он был всего один) продолжал погоню за судном работорговцев, на котором вынуждены были признать, что боя избежать не удастся. Капитан каравеллы сманеврировал так, чтобы артиллеристам удобнее было стрелять из пушек, размещенных по левому борту. Флибустьеры предвидели этот маневр, развернулись еще быстрее и дали залп из своих орудий, расположенных по правому борту.

Однако пиратам хотелось захватить каравеллу, а не потопить ее. Поэтому пришлось им все же идти на абордаж, и уже через мгновение штурм работоргового судна начался.

— Забрасывайте крючья! На абордаж! — командовал капитан пиратского судна.

Флибустьеры с обезьяньей ловкостью и быстротой устремились на палубу каравеллы, где уже через несколько минут воцарился полнейший хаос. Ружейные выстрелы, звон сабель и шпаг смешивались с дикими выкриками корсаров.

Каравелла принадлежала морской торговой компании и была укомплектована ее матросами, хорошо вооруженными и бывалыми. Они оказывали пиратам яростное сопротивление.

Камелефата понимал, что поражение пиратов означает его собственную гибель и гибель его надежды вновь обрести свободу. Если же он перейдет на сторону морских разбойников, то, конечно, вправе потом рассчитывать на некоторые привилегии. Больше не раздумывая, Камелефата схватил чью-то саблю и ввязался в сражение с работорговцами, прыгнув на борт каравеллы. Тут уж он показал, каков в сражении сын лесов, пусть даже в сражении на море! Камелефата быстро вывел из строя четверых и скрестил клинки с самим капитаном каравеллы.

Это был первоклассный фехтовальщик, которому уже удалось ранить капитана корсаров. Его ловкие, неожиданные выпады были смертельно опасны, а обманные движения и виртуозное владение шпагой свидетельствовали о незаурядном мастерстве.

Но Камелефата благодаря природной ловкости и полученной закалке успешно избегал опасности. Главной его целью было измотать противника, более сильного и умелого. Именно поэтому Камелефата до поры до времени ограничивался защитными маневрами, но вскоре последовал и ответный его удар, который оказался поистине сокрушительным.

Бой вокруг них стих, все расступились. К этому времени работорговцы, почувствовав себя побежденными, прекратили сопротивление, и только командир их продолжал энергично сражаться. Особенно непереносимым для него было признать какого-то чернокожего раба победителем над собой. Это было бы слишком унизительно, и он из последних сил продолжал бой. Глаза всех были прикованы к двум соперникам, сражавшимся не на жизнь, а на смерть. Один из них во что бы то ни стало желал смыть позор кровью противника, для другого главной целью было не удовлетворить ненависть, а обрести свободу. Камелефата вовсе не хотел убивать. Вот почему ему в поединке было сложнее, чем противнику.

И тут совершенно неожиданным движением Камелефата выбил оружие из рук капитана каравеллы. Шпага, сверкнув, канула в бездонных морских глубинах.

Загремели оглушительные аплодисменты. Это флибустьеры приветствовали Камелефату-победителя. А тому вдруг припомнилась его первая победа над работорговцами.

К Камелефате подошел капитан пиратского судна.

— Ты храбрец, — сказал он юноше, — если хочешь, мы отвезем тебя на родину. А на моем судне к тебе будут относиться с должным уважением.

По лицу молодого ашуку пробежало облачко грусти. Капитан этот сказал «ты свободен», но он, Камелефата, не мог бросить на произвол судьбы своих товарищей по несчастью, даже тех, которые его самого когда-то предали. И он страдал от этой раздвоенности.

Захваченная со всем своим живым грузом каравелла следовала теперь за пиратским судном, державшим курс на восток. Лишь матросы с каравеллы и работорговцы, погрузившись в шлюпки, продолжили свой путь к Антильским островам.

Часов через двенадцать флибустьеры причалили к скалистому острову с отвесными берегами. Собственно, это было несколько небольших островков, покрытых пышной растительностью.

Убежищем пиратским судам служила естественная гавань, словно специально созданная природой. В гранитных скалах имелся узкий проход, впрочем вполне достаточный для любого морского судна. Они вошли в гавань и высадились на берег. Место было тихое и укромное. Именно отсюда отправлялись на охоту пираты и, совершив очередной налет, исчезали здесь без следа.

Как же освободить остальных рабов, теперь попавших в руки пиратов? Этот вопрос не давал Камелефате покоя. Разумеется, сами флибустьеры намеревались их продать. А почему бы не попытаться купить им свободу в бою, как он уже купил ее для себя?

Твердым шагом Камелефата направился к капитану корсаров, по дороге размышляя об этом удивительном человеке. Тому, должно быть, было около пятидесяти, среднего роста, нос крючком, плоское лицо освещают небольшие зоркие глазки, подбородок покрыт густой черной щетиной.

Несмотря на его диковатую внешность, Камелефата испытывал к нему симпатию и полагал, что хоть тот и настоящий корсар, однако не похож на человека жестокосердного.

Камелефата понимал, что если он попросит пощады для всех рабов, захваченных на каравелле, то сам капитан, возможно, и не станет возражать, но вот его люди, скорее всего, будут против. Таким образом, в рядах пиратов может возникнуть раскол, а Камелефате вовсе не хотелось натравливать людей друг на друга даже ради собственной выгоды. Решившись все же поговорить с капитаном, он и направился к нему.

Капитан обитал в обширной пещере, вполне приспособленной для жилья. Укрепленные на стенах факелы освещали неисчислимые богатства, собранные здесь. Здесь были браслеты, ожерелья и другие драгоценные украшения из золота и серебра, снятые с захваченных пиратами пассажиров торговых судов. Здесь были ткани, невероятное количество вин, целые ящики оружия и боеприпасов. Камелефата подумал было, что пираты слишком жадно грабят, собирая груды ненужных им драгоценных вещей, но споткнулся на мысли, что законные владельцы всего этого обогащались чаще всего тем, что продавали его чернокожих братьев.

Капитан в окружении всех своих сокровищ сидел за грубо сколоченным столом и ел. Камелефату он принял весьма любезно и выразил ему сочувствие по поводу его несчастливой судьбы. Ибо хоть он и был пиратом, но страдания людские прекрасно понимал, да и к самому юноше относился с большой симпатией. Он даже попросил Камелефату рассказать о своей жизни.

Камелефата рассказывал очень откровенно. Бывают такие моменты в жизни каждого, когда выговориться просто необходимо, чтобы как-то облегчить себе душу. И вот Камелефата рассказал капитану об отце и матери, об их гибели, о себе… Но он так и не ответил на вопрос, что же дала ему жизнь? Удовлетворение или одни лишь трагические переживания и утраты?.. Горе или счастье ждали его на родине — в любом случае душа молодого ашуку стремилась только туда!

Капитан внимательно выслушал юношу. Он не произнес ни единого слова, но, казалось, о чем-то крепко задумался. Наконец Камелефата подошел к тому, что и привело его сюда.

— Я хотел бы, чтобы мне позволили выкупить моих товарищей на свободу, — сказал он. — Этим я нанесу работорговле еще один удар. Прошу вас, дайте мне судно и несколько ваших матросов, а остальную команду я составлю из рабов, которых сам выберу. Все захваченные нами суда со всем содержимым будут принадлежать вам, а нам — лишь чернокожие рабы. Вы не раскаетесь, если позволите мне это, даю слово!

Капитан еще немного помолчал, подумал. Что-то подсказывало ему, что этот чернокожий парень врать не способен.

И предложение Камелефаты было принято.

Так появился экипаж Черного корабля. Камелефата очень быстро научился командовать судном и стал его капитаном. Его соотечественники тоже учились морскому делу в рекордные сроки.

Уже через два месяца крупные морские компании, корабли которых курсировали в Атлантическом океане между Африкой, Америкой и Антильскими островами, занимаясь перевозкой рабов, на свою беду, познакомились с Черным капитаном, который был черен не только кожей, но и одевался во все черное. На белом флаге его пиратского корабля был изображен негр, разрывающий цепи. Неуловимый Черный капитан быстро превратился для некоторых в героя не то сказки, не то легенды. Те, кто знал о нем лишь понаслышке, сами распространяли о Черном капитане самые невероятные сплетни. Моряки же, имевшие с ним дело, считали его настоящим дьяволом. Если он атаковал судно, можно было считать его уже захваченным. Но все, на кого он нападал, единодушно отмечали, что всемогущий повелитель Черного корабля всеми возможными способами избегает кровопролитий.

Итак, чтобы спасти своих товарищей по плену, Камелефата, несмотря на тоску по родине, поступил на службу к капитану флибустьеров. Для того чтобы всем рабам была дарована свобода, необходимо было захватить назначенное количество торговых судов. Откупаясь от флибустьеров, Камелефата вел своеобразную войну с работорговцами. Прошло совсем немного времени, а на счету у него было уже около двадцати захваченных судов; ему удалось вырвать из рук белых работорговцев двести чернокожих рабов.

Эти несчастные африканцы, практически спасенные им от смерти, познали ужасные мучения по пути в рабовладельческий ад, и Камелефата рассчитывал, что и они примкнут к нему в борьбе с работорговлей.

Камелефата мечтал, вернувшись в родные края, развернуть эту борьбу по всей стране, где обитало и его родное племя. Стать королем он вовсе не стремился, но начинал понимать, что теперешний король, пособник работорговцев, служит лишь помехой в его благородном деле. «Кроме того, — думал порой Камелефата, — разве это так уж плохо — стать королем?» Теперь ему уже так не казалось. Впрочем, он по-прежнему считал, что правителю недостойно без устали обогащаться, нимало не заботясь о благополучии своего народа.

Прекрасно понимал Камелефата и ту великую ответственность, которая ложится на плечи главы государства, который не на словах, а на деле печется о благе своего народа. Но так или иначе, все это были пока одни лишь мечты.

Как всегда прекрасное, над островом пиратов засветилось утро. Камелефата смотрел, как солнце постепенно заливает золотом ровную голубую гладь океана. Над водой носились чайки — принимали утреннюю ванну. От картины этой веяло безмятежностью. Но мог ли он, Камелефата, наслаждаться безмятежным утром подобно этим птицам, если сегодня ему любой ценой предстояло вызволить из рабства целую армию людей!

Черный капитан умылся в ручье на берегу гавани и стал ждать, пока соберутся все его братья по крови, чтобы вместе идти на переговоры с капитаном флибустьеров. Усевшись на ствол упавшего дерева, Камелефата задумался. Этот день должен непременно принести победу — ведь это будет первая настоящая победа в борьбе с работорговлей. Проиграть? Нет, ни за что!

Внезапно у ручья, неподалеку от того места, где он сидел, послышалось шуршание сухих листьев. Кто-то явно за ним подглядывал. Камелефата сделал вид, будто ничего не слышит и по-прежнему погружен в свои мысли. Тогда до его слуха долетел смешок, и из зарослей вышла белокожая девушка. Она была почти такого же роста, как Ситье, со светлыми золотистыми волосами и удивительными зелеными глазами.

— Здравствуй, Жанна, — сказал Камелефата улыбаясь.

— Здравствуй, Черный капитан, — ответила она.

Жанна была дочь, и притом единственная, самого капитана флибустьеров. Мать ее умерла, когда девочке было всего семь лет. С тех пор они жили с отцом одни. Это была хорошо образованная и воспитанная девушка, резко выделявшаяся среди неотесанных пиратов. Впрочем, нежная и очаровательная Жанна прекрасно владела любым оружием. И не удивительно, потому что капитан флибустьеров справедливо считал, что дочь его непременно должна уметь себя защитить.

С тех пор как Камелефата оказался на острове пиратов, Жанна не скрывала своей к нему симпатии.

Девушка подошла и села рядом с Черным капитаном. Она была серьезна, даже, пожалуй, грустна немного. И заговорила первой:

— Папа сказал мне сегодня утром, что ты хочешь уехать… навсегда…

Камелефата вздрогнул. Значит, капитан все слышал? Но как? Впрочем, теперь поздно что-либо выдумывать, и Черный капитан ответил искренне:

— Да, Жанна, я хочу уехать от вас.

— Но почему? Разве тебе здесь чего-нибудь не хватает? Останься с нами, и я уверена, что когда-нибудь ты станешь нашим вожаком, тебе будет принадлежать все, и мы будем жить счастливо.

— Там, в Африке, страдают мои братья, я нужен им, они тоже нужны мне. Разве ты не понимаешь, Жанна, что когда человек в течение долгих лет разлучен с теми, кого любит, ему это очень тяжело?

— Напротив, я слишком хорошо тебя понимаю, — ответила она и замолкла, а потом прибавила: — Вот потому-то мне и тяжело видеть, что ты собираешься уезжать.

Ее голос звучал так нежно, так печально, что молодой человек почувствовал смятение, но постарался взять себя в руки, подумав: а что, если эта девушка с ангельским личиком подослана своим отцом, чтобы убедить его остаться? Ну а если нет? Вообще-то Камелефате была приятна эта девушка, по сути дела лишенная человеческих радостей и живущая в чуждом ей мире разбоя.

— У тебя есть отец, Жанна, и многие тебя здесь любят. Там, в моей стране, я действительно очень нужен.

— Ты, наверное, прав, — слабым голосом ответила она.

Внезапно в зарослях раздался выстрел. Жанна резко вскочила и тут же упала на руки Камелефаты, который инстинктивно прижал ее к себе, пытаясь защитить, и почувствовал, что по спине девушки течет горячая кровь, заливая его пальцы.

Он быстро отнес девушку в заросли и бросился на поиски того, кто стрелял. Но вокруг все было спокойно, и сколько он ни рыскал, не нашел ни малейшего следа преступника. Камелефата вернулся к Жанне.

Девушка лежала на траве с закрытыми глазами и таким нежным выражением лица, будто спала. Но, подойдя к ней поближе, Камелефата понял, что она мертва.

Страшная боль пронзила душу Черного капитана: зачем погибло это невинное дитя, да еще так нелепо! Кто убил ее? Почему? В итоге Камелефата решил, что пуля-злодейка предназначалась вовсе не Жанне, а ему, Камелефате. Судьбе же угодно было распорядиться иначе.

Он поднял безжизненное, безвольное тело и понес Жанну к отцу, хорошо представляя, чего может стоить ему этот поступок. Смерти он не боялся, но должен был жить — слишком великой целью определялась его жизнь. Впрочем, цель есть в жизни каждого человека, хотя случается, что некоторые отказываются от жизни, отрекаясь тем самым и от цели, поставленной перед ними судьбой.

Камелефата со своей печальной ношей успел пройти совсем немного, когда его со всех сторон внезапно окружили вооруженные до зубов пираты, только и ждущие команды, чтобы расправиться с ним. Как ни странно, Камелефата вовсе не казался обескураженным или испуганным и спокойно приблизился к капитану флибустьеров, молча наблюдавшему за ним издали. Перед этим человеком с раненой душой и застывшим как изваяние Камелефата остановился.

Казалось, капитан не замечает его. Однако, поймав его взгляд, Камелефата увидел, что в нем смешалось все — ненависть, гнев, боль.

— Я очень ценил тебя, Черный капитан, но ты обманул мое доверие. Ты умрешь на веревке. Слишком много чести тебе — умереть от пули, — проговорил наконец вожак пиратов.

— Я понимаю тебя всем сердцем, — ответил Камелефата, — но ты ошибаешься. Не я убил эту девочку, и поверь мне, горе мое столь же велико, как и твое.

— Что стоят слова жалкого черномазого раба! — бросил вожак.

Камелефата почувствовал, как кровь гневно забурлила в его жилах, но он не бросился на оскорбителя только из уважения к мертвой девушке, которую все еще держал в объятиях. В глубине души ему все же очень жаль было раздавленного горем отца.

— Признаешь ли ты, что вчера вечером готовил заговор против меня? Я ведь собственными ушами слышал все, что говорилось на этом вашем собрании! — грозно спросил капитан флибустьеров.

— Раз уж ты там был, то сам можешь подтвердить, что это вовсе не было заговором.

Капитан не ответил. Он принял от Камелефаты тело дочери и нежно опустил его на землю. А в это время пираты уже прилаживали веревку с петлей к ветке дерева.

Камелефата грустно улыбнулся. «Что за бесславный конец для воина ашуку!» — подумал он и оглядел лица африканцев, для которых был оплотом и надеждой. Но что могли выражать их помертвевшие лица, кроме гнева и ненависти, и лишь у некоторых он прочел в глазах сочувствие, смешанное, однако, с полным собственным бессилием и полным непониманием происходящего.

Казнь Камелефаты казалась неизбежной, когда на сцене появились два новых действующих лица. Впереди шел белый юноша со связанными за спиной руками, за ним следом — огромный африканец, приятель Камелефаты, который держал в руках мушкет. Оба казались предельно измученными.

Толпа остолбенела. В наступившей тишине чернокожий поведал следующее:

— Пошел я на реку умыться, вдруг слышу — стреляют. Я туда, вижу, этот вот парень держит в руках еще дымящийся мушкет. Завидел меня да как вдруг побежит! Я — за ним. Побегать пришлось, ничего не скажешь, но все же я его словил ну и сюда доставил. — Тут он с изумлением посмотрел на Камелефату и спросил: — А его-то вы за что вешать собираетесь?

Ему так никто и не ответил. Камелефата был невиновен, это стало совершенно очевидным, особенно после того, как настоящий убийца признался в том, что совершил.

Встав на рассвете, он по пятам следовал за Жанной, заметив, что та потихоньку направилась к ручью. Он подкрался поближе и подслушал ее разговор с Камелефатой на берегу. Убийца пришел в полное отчаяние: он любил Жанну и теперь, после ее слов, понял, что она для него потеряна навсегда, если только… Да, шальная мысль привела его к страшному преступлению. Он хотел убить соперника, но дрогнула рука, и пуля попала в любимую им девушку. В его Жанну. Единственным спасением было убежать и свалить вину за смерть Жанны на Камелефату. И это ему почти удалось, но неожиданное появление великана-африканца спутало все планы…

Капитан объявил, что преступника будут судить по всей строгости. Нетрудно было догадаться, что его непременно вздернут на самом высоком суку. Камелефате капитан приказал следовать за ним и прошел в свою пещеру.

Толпа постепенно разошлась, все вернулись в лагерь, лишь речушка, свидетельница трагедии, продолжала равнодушно журчать над обкатанными прозрачными камешками.

Необычайное оживление царило на скалистом берегу бухты, где собрались почти все корсары, чтобы попрощаться с Черным капитаном, покидавшим их навсегда.

Камелефата в последний раз беседовал с вожаком пиратов.

— Прости мне, Черный капитан, мой тогдашний гнев, — сказал старый флибустьер. — Жанна была для меня в этой жизни всем.

Камелефата не решался посмотреть в его лицо, искаженное горечью утраты. Он не находил нужных слов.

— Я понимаю твое горе, — сказал он просто.

— Я давно знал, что ты хочешь уехать. Теперь ты свободен, как и твои чернокожие братья. Бери четыре фрегата и оружие, какое понадобится.

Попробуйте представить себе чувства раба, который покинул родину четыре года назад… и вот, получив свободу, может наконец туда вернуться!

Через два часа Камелефата и его товарищи были уже на борту. Черный капитан в последний раз простился с отважными корсарами, к которым успел привыкнуть, а потом, как настоящий командир маленького флота, скомандовал:

— Право руля! Курс — юг! Поднять паруса!

Четыре фрегата вышли из маленькой гавани и взяли курс на юг.

Черный капитан, спустившись в свою каюту, вспоминал тех, кого только что покинул. Все же это были славные парни, хоть и грубоватые. Он не ошибся, когда решил довериться им. Он был обязан им жизнью, да и жизнью всех остальных африканцев-рабов тоже. Конечно, ему дорого пришлось заплатить за свою свободу, но ведь и флибустьеры не стали его обманывать.

Вскоре, однако, и уже надолго мысли Камелефаты обратились к родной деревне, к близким людям. Ситье занимала главное место в его мечтах. Тщетно противился он этим грезам, чувствуя, что все вокруг начинает казаться скучным и бесполезным.

Чтобы стряхнуть с себя сладостное оцепенение, Камелефата вышел на палубу. Над океаном висела легкая дымка, которую разрезали парусами идущие одним курсом фрегаты.

Камелефата задумался о том, что беспокоило его больше всего: как, находясь в открытом море, узнать, в какой именно точке побережья находится нужный ему порт? Если плыть вдоль берега, во-первых, рискуешь напороться на рифы, а во-вторых, из европейских городов на африканском берегу тут же будут высланы военные суда с приказом догнать и потопить пиратские фрегаты. Караваны судов, французских, английских, голландских, плыли к берегам Африки, но как узнать, какой стране — Франции или Голландии — принадлежит тот или иной порт?

Вдруг Черный капитан вспомнил: когда он стал рабом и его погрузили на рабовладельческое судно, то порт они покинули печальным вечером, а на утро семнадцатого дня были атакованы пиратским судном. Таким образом, при средней скорости они смогут достигнуть родных берегов через семнадцать-восемнадцать дней после отплытия с пиратских островов.

На восемнадцатые сутки, когда луна так сверкала в небе, словно предвещала начало новой эры, Камелефата приказал, соблюдая предельную осторожность, приблизиться к берегу и спустить на воду пять шлюпок. Высадка произошла в полной тишине. На этот раз они походили на завоевателей, тайком высаживающихся на чужой берег. Однако цели этих «завоевателей» на самом деле были совсем иными: людям Камелефаты предстояло бороться с теми, кто отнял у них родину, начав работорговлю.

К счастью, Камелефате удалось быстро отыскать тропу, ведущую в селение ашуку, и высадившиеся на берег бывшие рабы длинной цепочкой вошли в темный лес. С собой Камелефата взял не всех: сначала нужно было выяснить, что произошло в этих местах за время его отсутствия. Он убедил оставшихся товарищей, что если их участие в бою будет необходимо, весть об этом будет им немедленно передана.

Маленький отряд Камелефаты быстро продвигался по ночному лесу, потому что свет луны был столь ярок, что легко пробивался сквозь негустую листву. Ах, лес! Наконец-то вновь они оказались в родной стихии, наконец-то вновь почувствовали запах палой листвы. Камелефате вспомнились дальние лесные походы, куда они отправлялись когда-то вместе с Сумой…

Наконец впереди показалась деревня. В нескольких сотнях метров от нее Камелефата остановил своих людей, один пробрался в селение и осторожно приблизился к той хижине, что была ему домом с самого первого дня его жизни. Потом вошел.

Хижина была пуста. Маленькая масляная лампа освещала ее внутреннее убранство, которое осталось точно таким, каким он его запомнил. И тут на него нахлынули воспоминания. Он присел на знакомую лежанку, когда-то принадлежавшую отцу. Внезапно чей-то звонкий голос у него за спиной приказал:

— Вставай и медленно поворачивайся. Осторожней, без фокусов — я умею обращаться с луком.

Это был тот самый голос, который он различил бы в тысяче других. Сердце его сильно забилось. Он повиновался. Девушка, которая приказывала ему, стояла прямо перед ним. Она была высокой и гибкой, в короткой рубашке до колен. В руках — лук с натянутой тетивой. Это была Ситье!

Она тоже узнала Камелефату. Отбросив лук, она кинулась к нему на шею.

— Наконец-то ты вернулся, — приговаривала она, глядя на него полными слез глазами, но то были слезы радости и счастья.

— Да, я вернулся, и теперь уж навсегда, навсегда!

Оба умолкли. Чувства переполняли их, и не хватало слов. Да и не так уж нужны слова, если души людей слились воедино. Безмерное счастье охватило обоих. Мечта, которую они считали невыполнимой, в эту ночь стала чудесной явью.

Потом вместе они отправились к Суме, где Камелефату встретила целая буря восторга.

Сума коротко поведал Камелефате о событиях последних четырех лет. Он мужественно продолжал сопротивляться работорговле. Ситье ему помогала. Ткачи, попытавшиеся организовать заговор, были разоблачены. Старый ткач, глава их клана, покончил с собой. Его примеру последовали, к сожалению, и многие другие ткачи, потому что Сума всех их объявил предателями.

Камелефата про себя решил, что этому нужно положить конец. Нужно научиться прощать людей, даже если они совершили тяжкое преступление.

Но пока что Освободитель рассказал друзьям лишь о тех планах, которые обдумал давно. Об ином, как ему казалось, способе борьбы с работорговлей. Ведь король поступил совсем не глупо, продав тогда Агбу Эде вместе с Камелефатой. И теперь Камелефата намеревался переговорить с королем, поскольку не хотел развязывать с ним бессмысленную войну. Он надеялся на понимание, ну а если король все же откажется добровольно отменить работорговлю в стране, тогда война станет неизбежной. Сума и Ситье поддержали план своего друга.

На следующий день весь народ ашуку праздновал нежданное возвращение Освободителя. Пальмовое вино текло рекой. Пили, ели, веселились, не зная усталости, весь день. Радости не было конца. Забили множество кур, коз, баранов, бычков для огромного пира. Все танцевали под звуки тамтамов, и расцветали сердца, поникшие было в печали. Словно ожили вдруг единство и сплочение, свойственные этому народу с давних пор.

Старики радостно думали, что год кончается удачно: немало предстоит свадеб, немало по этому случаю будет и пиров. Действительно, столько молодых жаждали теперь объединить свои жизни!

Подумайте только, прибытие одного лишь человека наделало столько шуму! Но сам прибывший, Камелефата, незаметно удалился к себе, оставив веселящихся односельчан, потому что с рассветом решил отправиться в город на переговоры с королем. Сума и Ситье должны были его сопровождать.

Прибыв в город, Камелефата заявил стражнику у ворот:

— Передай своему королю, что с ним хочет говорить Освободитель.

Стражник, должно быть, был новичком, потому что имя это ему ничего особенного не сказало.

Что же касается короля, то он Камелефату помнил слишком хорошо. А потому сразу же послал за своим знахарем, чтобы тот проверил ему уши: уж не ослышался ли он, ведь по его расчетам Освободитель никак не мог находиться в его королевстве и уж тем более стоять у дверей его дворца. Чтобы убедиться, не сон ли это, король сам решил выглянуть наружу и как раз в тот самый момент, когда Камелефата и его верные спутники, потеряв терпение, решили прорваться во дворец силой.

Даже сам дьявол в человеческом обличье не произвел бы на короля большего впечатления — лицо монарха исказилось от неожиданности и ужаса.

Камелефата, ничуть не смущаясь и не ожидая приглашения, преспокойно уселся, а Ситье и Сума пока любовались видом на море, открывавшимся из дворца.

— Хорошо бы вы, ваше величество, вновь обрели дар речи, потому что мне просто необходимо с вами поговорить, — насмешливо сказал Камелефата.

Ситье улыбнулась ему от окна. У короля явно не хватало выдержки, в отличие от его молодых посетителей.

— Что вам здесь нужно, наглецы? — удалось наконец выдавить королю.

— Мы пришли к вам с предложением, но прежде я хотел бы, чтобы ваши солдаты оставили нас в покое.

— Я вас слушаю, — сказал король, успокаиваясь и жестом отсылая многочисленную стражу, которая, сгорая от любопытства, толпилась вокруг них.

И тогда Камелефата начал свой рассказ о пережитых им ужасах работорговли. Сказал он и чего ждет от короля: помощи в борьбе с иноземными работорговцами и отмены работорговли на всей территории королевства, ибо счастье народа вовсе не в богатой казне, а в спокойной и мирной жизни.

— Я считаю ваше величество человеком разумным, а потому и пришел с мирными предложениями.

— А если я откажусь?! — возмутился король.

— Тогда я буду вынужден… Но я думаю, что вы не откажетесь. Впрочем, ведь я веду борьбу за свободу своего народа и в крайнем случае не раздумывая применю силу, — ответил Камелефата.

Король помрачнел и, казалось, задумался.

— Нужно быть очень уверенным, чтобы вот так на чем-то настаивать, — заявил он наконец. — Уверенности тут у многих не хватает. Они давно убили ее в себе, так и не прислушавшись к ее голосу.

— Я думаю, вы не из их числа. Так как мне понимать: готовы ли вы помочь нам?

— Нет.

Ответ прозвучал решительно и сухо. Камелефата и его друзья от неожиданности подскочили: они были уверены, что король думает совсем иначе.

— Нет, — повторил король. — Жалость, сострадание — это слабость, за которую приходится дорого платить, Камелефата. Я мог бы освободить тебя, когда твои предатели привели тебя во дворец, потому что понимал человеколюбивые цели твоей борьбы. Но я и тогда этого не сделал, и уж тем более сегодня не стану тебе помогать. Хоть ты и молод, но уже достаточно страдал, чтобы узнать, каковы же люди на самом деле, и пусть мой ответ послужит тебе еще одним уроком. Если ты собираешься со мной воевать, то я принимаю твой вызов.

Камелефата был потрясен до глубины души.

— Ситье, идем отсюда, — только и сказал он.

Вот тут-то король впервые обратил свой взор на молодую девушку, да так и застыл, словно его околдовали. Повторяя: «Ситье, Ситье», он подошел к ней, поднял ее левую руку и уставился на тот самый браслетик, который удивил Камелефату еще в первую встречу с Ситье — там, в хижине колдуньи, в Долине Дьявола.

Этот серебряный браслетик был настолько мал, что не налезал на запястье девушки, и она привязывала его к руке шнурком. Собственно, в этом и заключалась вся оригинальность браслета.

Король же, рассмотрев украшение внимательно, вдруг залился слезами и вскричал:

— Ситье, Ситье, девочка, ведь ты дочь моя! Наконец-то я тебя нашел!

Камелефате показалось, что король сходит с ума. Успокаивать старика оказалось бесполезно.

Однако через некоторое время король успокоился сам и стал рассказывать. Когда-то в его дворце много месяцев подряд прожил некий колдун со своей женой. Вместо благодарности эта пара украла малолетнюю королевскую дочь и скрылась. С тех пор прошло уже семнадцать лет. Король так и не понял, почему эти люди так поступили. Ситье он узнал не только по имени, но и благодаря этому маленькому браслетику, подарку ее матери, которая умерла с тоски по ней, так и не увидев больше свою дочь.

Ситье припомнила, что когда ее приемная мать, колдунья, умирала, то сказала ей: «Ситье, прости меня и бедного моего мужа за то горе, что мы тебе причинили. Твои настоящие родители — не мы. Береги же браслет, что привязан к твоему запястью. Когда-нибудь благодаря ему тебя узнают». Сказав так, старуха умерла.

Теперь Камелефата понял слова короля о том, что жалость — это слабость, за которую приходится дорого платить!

Когда-то король пожалел бедного знахаря-колдуна, а тот «отблагодарил» его: подло выкрал маленькую дочь.

Камелефата подумал еще, что не так уж король и не прав, не доверяя людям после этого: слишком зло подшутила над ним судьба. Но нельзя же из-за каких-то негодяев ополчаться против всего человечества…

Через два дня на всей территории королевства была отменена торговля рабами. Камелефата и его друзья праздновали победу.

Бывшие рабы, выкупленные Камелефатой у пиратов, решили, вернувшись в родные места, подобно своему Черному капитану, вести борьбу с работорговлей. Камелефата выделил им два фрегата и часть оружия, подаренного вожаком пиратов.

В зале совета король собрал своих приближенных, которым представил Камелефату. Впрочем, все они были уже достаточно о нем наслышаны.

— Освободитель больше не враг нам, — заявил король. — Он слишком великодушен, слишком смел. Если кому-то выпадет честь сражаться с ним, он должен гордиться таким противником. Камелефата, сын мой, после моей смерти королем здесь будешь ты. Твоя мудрость поможет сделать наш народ счастливым.

В своей короткой рубашке, напоминающей тунику амазонки, в зал совета тихонько вошла Ситье. Последние слова отца она услышала.

— Отец, а как же я? Что же будет со мной? — растерянно спросила девушка.

Все засмеялись.

— А тебе остается только выйти замуж за своего героя, — ответил смеясь король.

Счастливая Ситье бросилась в объятия любимого.

Верно говорили старики ашуку: в течение нескольких месяцев в королевстве только и делали, что играли свадьбы, танцевали и пировали.

И конечно же, первой в этой череде празднеств была свадьба Ситье и Камелефаты.

Вы только что прочитали увлекательную, полную драматизма повесть о борьбе одного из многочисленных народов Западной Африки против работорговли. И многое узнали о таких краях и обычаях, которые до сих пор мало известны.

Западная Африка — а описанное в повести государство Дагомея (нынешняя Народная Республика Бенин) находится именно там, на берегу Гвинейского залива, — один из основных центров зарождения и развития древней африканской культуры. Богатое прошлое Африки открылось относительно недавно, в 20—30-е годы нашего столетия. Египетская цивилизация, давшая миру зачатки наук и искусства, не была единственной на африканском континенте. В очень далекие времена африканцы научились плавить и обрабатывать металл, сооружать сложные ирригационные системы, ввели террасное земледелие, стали культивировать множество полезных растений, построили большие города и торговые дороги, создали развитую государственность, свои великие империи. Некоторые из западноафриканских государств — современники государств средневековой Европы, временами они даже превосходили их по культурному развитию. Прежде всего это такие великие африканские империи, как Гана, Мали, Борну. Один из крупнейших археологов мира Анри Брейль назвал Африку родиной древнейшего в мире искусства.

Африканская культура развивалась самостоятельно и достаточно интенсивно вплоть до конца XV века, когда португальские, а затем испанские корабли появились у берегов Верхней Гвинеи. Работорговля, которая длилась более четырех столетий, нанесла африканскому обществу смертельный удар, разрушив замечательную цивилизацию, создававшуюся веками. Прибрежные районы Дагомеи довольно быстро превратились в центр работорговли, недаром первое европейское название этой страны — Невольничий берег. Однако работорговля распространилась на территории Дагомеи далеко не сразу: страна вытянута почти по перпендикуляру с юга на север и пробраться с побережья в северные районы сквозь густые тропические леса оказалось не так-то просто.

Тропические леса еще раз сыграли для африканцев спасительную роль, ведь именно они задолго до этого преградили путь и чужеземцам-мусульманам, пытавшимся внедрить в Западную Африку культуру ислама (с севера барьером для чуждой культуры служила пустыня Сахара, а с запада — воды Атлантического океана). Понадобилось еще по крайней мере сто лет, чтобы в сложившуюся древнюю культуру Западной Африки стало проникать иноземное влияние, которому народы ее, как и племя Камелефаты, отчаянно сопротивлялись.

Известно, что человечество проходит в своем развитии от дикости к цивилизации пять основных ступеней: овладение огнем, изобретение земледелия, приручение животных, применение металлических орудий и открытие колеса. Создатели великой культуры майя, например, освоили только две первые ступени. Они не имели домашних животных, орудий из металла и не знали колеса. Африка тоже не знала колеса, но все остальные четыре ступени были ею пройдены. Относительно недавно, всего два-три десятка лет тому назад, было установлено и доказано, что в Африке был не один, а несколько центров, где задолго до нашей эры выплавляли металл в особого типа негроафриканских печах и изготовляли металлические орудия и украшения. Одним из таких центров была Западная Африка.

О том, что искусство обработки металла является достижением народов Западной и Тропической Африки, а не заимствовано ими, свидетельствует и сложное отношение к кузнецам. В Северной и Восточной Африке, сильно исламизированных, кузнец, по мусульманским представлениям, — представитель презираемой касты. В Западной и Тропической Африке, куда ислам проник значительно позже и где его влияние значительно слабее, Кузнецов очень ценят, считают владыками огня, знатоками тайн. До проникновения в Западную Африку ислама кузнец стоял там на верхней ступеньке социальной лестницы — был советником царей, хранителем культа предков, руководил инициацией, похоронным обрядом, многочисленными аграрными праздниками. Сведения об этом не только сохранились в фольклоре, согласно которому именно кузнецы участвовали в создании человеческого рода, научили людей земледелию и ремеслам, выковали луну и звезды; кузнец и поныне — один из самых уважаемых членов западноафриканской сельской общины. И в повести «Камелефата» обрядом инициации руководят кузнецы, похоронами — кузнецы.

В книге довольно подробно рассказано о том, как воспитывался будущий герой, в частности об инициации — обряде посвящения в класс взрослых, связанном с целой системой испытаний и с получением суммы необходимых навыков и знаний. Обряд этот жив в Африке и поныне. Особенно в сельской местности. А во времена Камелефаты, то есть в XVII веке, он считался самым ответственным и важным в западноафриканском обществе.

Во время обряда инициации посвящаемые как бы совершают путешествие на тот свет со счастливым концом (совсем как в наших волшебных сказках!), умирают и вновь рождаются на свет в новом качестве — взрослыми. «Умирают» во время инициации чаще всего так: юношей «поглощает» ритуальное чудовище, тотем-прародитель. В Западной Африке чаще всего лев или крокодил. Об этом ярко и выразительно рассказано, например, в книге гвинейского писателя Камара Лая «Африканский мальчик» (М.: Радуга, 1987). В повести «Камелефата» прямо не сказано, каким именно чудовищем испытывались юноши, но есть намек, что это был гигантский крокодил: вождь племени, прощаясь с мальчиками перед их отправкой в лес, восседает на троне в виде морды крокодила. Подобная атрибутика свидетельствует о том, что крокодил в данном случае — символ высшей власти, древний покровитель племени, его тоте́м, а потому он, скорее всего, и «участвует» в обряде инициации, который проходят молодые ашуку.

Крокодил — распространенный тотем-покровитель в Западной Африке; достаточно сказать, что название одного из ее крупнейших народов — бамана означает буквально «народ крокодила». Когда «пожирающим» чудовищем во время инициации является крокодил, посвящаемые обычно проползают сквозь искусно сделанного зверя, влезая в его пасть.

К сожалению, не всегда представления о взаимоотношениях с крокодилами-покровителями бывают безобидными. В сельской местности некоторых стран Африки и до сих пор жив обряд «свадьбы» юных девушек с крокодилом, во время которого несчастную жертву привязывают на ночь на берегу реки, кишащей жуткими тварями, или бросают ее в воду, предварительно вспоров живот. В настоящее время этот варварский обычай сурово преследуется законом.

О том, что африканских юношей серьезно готовили к различным жизненным испытаниям, а может быть, и подвигам, свидетельствует в повести многое. Имя, которое получает наш герой во время инициации, — Камелефата требует, чтобы юноша, став взрослым, соответствовал своими поступками деяниям великого предка, воина-победителя. Мудрое поведение молодого вождя ашуку во многом связано с тем, что он постоянно заимствует опыт старшего поколения, не устает учиться у стариков, что в африканском обществе всегда одобрялось и приветствовалось. Очень ответственны и необычные для нас бытовые испытания молодых африканцев, причем не только соревнования, например, в поле, но и особые отношения принадлежащих к одному возрастному классу юношей и девушек, подобные тем, которые существовали между Камелефатой и Ситье.

Выбор девушкой друга, «хранителя ее души», — очень распространенный в Западной и Тропической Африке обычай, который жив и сегодня. Отзвук аналогичного обычая мы находим и в русских сказках: испытания Морозом работящей и умелой падчерицы и ленивой дочки-неумехи; роль «ласковой сестры», которую исполняет царевна в сказке Пушкина о семи богатырях.

Для будущей африканской женщины-хозяйки нет лучшей школы, чем самостоятельное ведение дома и работа в поле и огороде — ведь это и есть ее будущие функции в семье. А для будущего мужчины очень важно научиться чувствовать свою ответственность за чью-то судьбу, научиться уважать женщину, ее нелегкий труд и ту душевную нагрузку, которую она несет как жена и мать.

При этом вовсе не обязательно, чтобы такая пара становилась мужем и женой, как раз наоборот — чаще всего девушка выходит замуж за другого, для которого бывший «хранитель ее души» становится братом.

Готовясь вступить в класс взрослых людей, молодые африканцы получали достаточно большой запас традиционных навыков и знаний: учились охотиться, искать лекарственные растения, возделывать землю, пасти скот и так далее. Но может быть, важнее всего то, что в них буквально с самого раннего детства воспитывали понимание красоты и достоинств родной страны, преданность ей. Немалую роль в этом играли народные сказители и историки — гриоты. Их мастерство особенно развито в Западной Африке. Нигде в мире нет и никогда не было аналогичной профессиональной касты хранителей и распространителей устной исторической информации. Камелефата, как нам известно, часто и с удовольствием слушал песни и рассказы гриотов, благодаря которым узнавал о великом прошлом своей страны, о своих собственных предках, о миролюбии родного народа и о великих воинах, защищавших его свободу и независимость. Это очень много значит — знать, что прошлое твоей страны достойно восхищения, тогда никакие мелкие проявления недостатков отдельных представителей ее населения не смогут погасить пламенного чувства патриотизма в твоей душе. Именно благодаря этим знаниям Камелефата не только борется против антигуманной бессовестной работорговли, против чужеземцев, захвативших власть на его родной земле, и их чернокожих пособников, но он абсолютно уверен, что народ его — прекрасен, а Родина — лучшая в мире. Это и дает ему силы для совершения всех тех подвигов, о которых вы прочитали в этой книге.

Акажу, или красное дерево, — тропическое дерево, произрастающее в Африке, тропической Америке и Юго-Восточной Азии; чаще всего используется в мебельной промышленности.

…по принципу африканских семейных поселений… — Семейное поселение, «африканский дом», у многих народов Западной Африки представляет собой несколько хижин (чаще всего семь), объединенных общим двором. У главы семьи хижина всегда отдельная.

…отправки юношей в лес. — Обряд посвящения во взрослый возрастной класс, или инициация (от лат. initiatio — совершение таинств), всегда осуществлялся в лесу, или, если леса нет, в кустарнике, или в ином, скрытом от глаз посторонних месте. См. об этом, например, в книге В. Я. Проппа «Исторические корни волшебной сказки» (Л., 1986).

…сиденье из золота в виде морды крокодила… — Крокодил у многих народов Западной Африки является тотемом-покровителем, а также воплощением высшей власти, с чем связана и атрибутика более поздней власти вождя племени или короля.

…пока они снова увидят своих детей? Да и увидят ли? — Считается, что при обряде инициации посвящаемые сначала умирают, а потом рождаются на этот свет уже в ином качестве — взрослыми и с новыми именами. Иногда их даже полагается «не узнавать».

…в чашу с каолином… — Каолин — глина белого цвета. Именно она и была в чаше, стоявшей во время церемонии посвящения перед жрецом. Магические знаки, наносимые каолином, свидетельствуют о том, что неофит (посвященный) действительно «побывал в царстве мертвых» и теперь вернулся. У всех народов Африки белый цвет — это цвет смерти, загробного мира.

…ужасный на вкус священный напиток. — Тоже обязательный атрибут загробного мира, типологически сходный с мертвой водой из волшебных сказок. Его отвратительный вкус свидетельствует о том, что напиток взят не из мира людей.

Камелефата — это слово можно перевести примерно как «убивающий взрослых мужчин» или «побеждающий взрослых мужчин (в бою)». «Камеле» или «камелеп» на многих родственных языках этого региона Западной Африки значит: «взрослый мужчина, прошедший посвящение» (это и название соответствующего возрастного класса), а слово «фата» или «фагата» — причастие от глагола «убивать» или, в данном случае, «убивать в бою». Недаром сказано, что имя это принадлежало великому воину.

…жонглировать раковинами. — Раковины каури повсеместно считаются в Африке носителями магических свойств, а потому используются в качестве амулетов, волшебных бус, предметов для гадания и предсказания судьбы (как в данном случае). Действо гадания всегда обставляется достаточно пышно, гадальщик должен обладать незаурядным мастерством и ловкостью рук, поскольку часто жонглирует не только раковинами, но и другими «священными» предметами. Число «семнадцать» взято, по-видимому, потому, что включает в себя «волшебные» числа — семь и десять. Следует отметить, что в странах Африки каури использовались, а кое-где используются и сейчас в качестве денег.

…каста кузнецов — профессиональная каста, к которой, хотя у мусульман она и считается одной из низших, в Африке, особенно Западной, относятся с большим уважением, полагая, что кузнецы обладают особой мудростью и колдовскими чарами. Согласно западноафриканским мифологическим представлениям, именно кузнецы были первыми людьми на Земле, получившими от бога-громовника власть над огнем и металлом.

Гриоты — народные сказители, историки (гриоты-архивисты), певцы, музыканты и артисты, составляющие так называемую профессиональную касту, которая находится на довольно низкой ступени социальной иерархии. Гриоты — хранители устной исторической и фольклорной традиции в Западной и Тропической Африке, что связано, в частности, с тем, что языки населяющих эти регионы народов до последнего времени не имели письменности. Воспитание и образование гриотов-историков, хранящих в голове целый архив сведений, осуществляется по строго определенному канону. Каждый знатный двор обычно имел своего гриота, который жил и кормился при дворе своего господина, а часто и воспитывал его детей. При королевском дворе могло быть несколько гриотов, из которых один мог выделиться, выполняя, например, функцию советника короля. Гриотам, не имеющим покровителя, часто приходилось осваивать еще какую-нибудь профессию, чтобы заработать на жизнь. Иногда гриоты объединяются в бродячие «театры», представления которых пользуются в народе большой популярностью. В настоящее время многие профессиональные театры Африки в своем искусстве стремятся подражать гриотам.

…сам должен был хоронить отца… — Это значит, что Камелефата был старшим или единственным сыном вождя, потому что эта почетная миссия возлагается именно на старшего сына.

…кузнецы всех народностей Дагомеи… — Дагомея с 30 ноября 1975 года называется государством Бенин. Бывшая колония Франции. Основные народности: фон, эве, фульбе, аджа, йоруба. Официальный язык — французский.

…после обряда инициации… — См. примечание № 3.

…каши из миля… — одна из разновидностей мелкого проса.

Завтрак приготовила и принесла в хижину Ситье. — Во многих странах Африки весьма распространенная форма добрачных отношений между молодыми людьми или подростками, принадлежащими примерно к одному возрастному классу. В некоторых районах Западной и Тропической Африки такие отношения сохранились и поныне. Отношения эти во многом напоминают семейные, однако юноша обязан, подчиняясь закону, беречь часть порученной ему так называемой подружки; как правило, он даже не женится на ней, а отдает в жены другому, до появления которого он должен охранять девушку и оказывать ей должное уважение. Девушка же днем приходит в его жилище, убирает, стирает, готовит, а часто и обрабатывает поле друга. Делается все это, разумеется, только с согласия родителей, которое друг девушки должен предварительно испросить. Таким образом, девушка как бы готовится к будущей женской доле, а юноша берет на себя ответственность за ее обучение. Оба они при этом проходят часть необходимых молодым людям, готовящимся к самостоятельной жизни, испытаний, за которыми наблюдает все племя.

…неизвестный по причине его молодости. — Как уже говорилось, возрастных классов у народов Западной Африки несколько. Последние из них, посвящение в которые происходит уже в зрелом возрасте, обязательны не для всех. Соответственно, магические знания, получаемые в результате такого посвящения, доступны далеко не всем — лишь жрецам и особо уважаемым старейшинам. Очевидно, что старый охотник такое посвящение прошел, тем более что и назван колдуном-защитником племени.

…ночью он всегда ходил без факела. — Очевидно, старый охотник был никталопом, то есть обладал способностью видеть в темноте, что безусловно приписывалось его колдовским качествам.

Флибустьеры — морские разбойники XVII–XVIII вв.; использовались Англией и Францией в борьбе с Испанией за колонии. В тексте в качестве синонимов автор употребляет также слова «корсары» и «пираты», что означает «морские разбойники».