Совсем не так, как мечтала Мэнди Фенн, сложились ее отношения с женихом. Неожиданно опорой для девушки в это тяжелое время стал Саймон Деррингтон, с которым она познакомилась на свадьбе лучшей подруги. Вскоре Мэнди почувствовала, что полюбила Саймона, но сердце ее избранника принадлежало другой…
О, если ты не умерла, когда мечта прошла —
То не зови мечту любовью!
— Кому до Блейк-сквер или пролива Ла-Манш? Не забыли взять купальник, мисс?
Кондуктор автобуса улыбался, глядя, как Мэнди, одной рукой прижимая к груди сумочку и сверток, а другой натягивая капюшон малинового плаща на темные густые волосы, пробирается к выходу, с трудом удерживая равновесие.
Кондуктор был ее добрый знакомый, и она, спрыгнув наконец на мостовую, повернулась и весело улыбнулась ему. Между высокими крышами домов на другой стороне сквера проглядывал кусочек голубого неба, но там, где стояла девушка, дождь хлестал в лицо как мокрые простыни, развешанные на веревках. Крепко держа пакет, Мэнди прошлепала по луже, больше похожей на мелкое озерцо, шагнула на тротуар и свернула за угол, по направлению к своему дому.
Домом Мэнди была квартира на чердаке, которую они снимали вместе с Эйлин Мэннерз в старом лондонском квартале. На завтра у Эйлин была назначена свадьба, и в прямоугольном свертке Мэнди несла подарок подруге.
Хорошо бы, если в день свадьбы не будет такого дождя, с надеждой подумала Мэнди, но тут же вскинула голову и подставила лицо теплому апрельскому ливню. Она обожала апрель. Она всегда считала, что родилась первого апреля, хотя Матрона приюта настаивала, что это вполне могло произойти и тридцать первого марта. Мэнди, всегда думавшая о неизвестной ей матери с нежностью и грустью (потому что какая мать, которую обстоятельства заставили оставить ребенка в зале ожидания вокзала Виктория, не заслуживает нежности и грусти?), очень жалела, что та забыла приписать дату ее рождения, а оставила только записку с именем «Мэнди», самым старомодным образом приколов ее к пеленке. Впрочем, раз уж так получилось, и тридцать первое марта было ничуть не хуже всех остальных дней, с усмешкой порой думала про себя Мэнди. Она довольно рано, еще в детстве, поняла, что если уметь смеяться над неприятностями, они становятся не такими страшными.
Когда она подошла к дому двадцать два, дождь уже перестал, и на небе быстро ширилась голубая полоса. Может быть, это знамение, мелькнуло в голове у Мэнди. Может быть, сегодня она получит письмо от Робина, из Нейсаланда. В свои двадцать лет Мэнди не очень верила в знаки судьбы, хотя забавно было угадывать, что готовили ей звезды. Она всегда бросала соль через левое плечо и ни за что не оставила бы два ножа лежать скрещенными — скорее забыла бы почистить зубы на ночь.
В выложенной плиткой прихожей собака домосмотрителя — крупный коричневый пес, из всех пород больше всего напоминавший эрделя, — немедленно бросился к ней навстречу, как будто она только для этого и пришла… впрочем, может, и для этого. Карие глаза собаки, весело машущий хвост, счастливое повизгивание — все ясно говорило о том, что Мэнди явно была любимицей этого обитателя квартиры, как, впрочем, и остальных.
— Перестань, Болтер, ну, успокойся, девочка. Не опрокинь меня с лестницы, — засмеялась Мэнди, пока собака радостно крутилась вокруг нее. — Болтер, домой, — приказала наконец девушка, решительно толкая пса к лестнице.
Она отлично знала, что стоит слегка приласкать ее — и собака сочтет это за приглашение в гости и будет сидеть в квартирке Мэнди наверху и влажными глазами просительно смотреть на хозяйку, ожидая, когда на ее долю перепадет какое-нибудь угощение или ласка.
— Нет, Болтер, не сегодня. — Мэнди решительно отвернулась от умоляющих преданных глаз. — Сегодня вечером у меня куча дел. Для гостей нет времени.
Нехотя, но послушно огромная псина потопала вниз, а Мэнди начала подниматься к себе. Их квартира была единственной на третьем этаже. Девушка открыла входную дверь своим ключом и сразу же посмотрела на столик в прихожей, куда Эйлин складывала почту. Там было бы письмо от Робина… если бы оно было. Но на столике лежал только синий берет самой Эйлин.
Мэнди охватило жгучее разочарование. Почему-то она была уверена, что именно сегодня получит от него письмо. Уже три месяца он не писал ей… самое долгое молчание за те два года, что он в отъезде.
Когда они прощались и Робин поцеловал ее перед разлукой, он с шутливой суровостью велел Мэнди держать свое сердце на крепком замке, а не то!..
— Буду писать каждую неделю, — весело обещал он.
Конечно, так часто он не писал, да она этого и не ожидала. У нее до сих пор замирало дыхание при мысли, что Робин Марш… Робин, с его золотистой копной волос, насмешливыми синими глазами, с его умением дать тебе почувствовать, что ты единственная девушка на свете… что он выбрал именно ее из множества других, наверняка более блистательных девушек, с которыми был знаком, и влюбился в нее.
— Если бы не дурацкое викторианское правило, которого придерживаются Марсдены, будто молодой человек не может жениться или даже обручиться, не проведя положенных двух лет за границей, я сейчас уже надевал бы кольцо на твой пальчик, — сказал тогда Робин, целуя ее в кончик этого самого пальца. — Ну ничего, и без кольца — пусть хоть один парень попробует заглядеться на мою девушку, и я ему… я…
Он безнадежно замолчал и потом добавил:
— Мэнди, ты будешь меня ждать?
— Я ждала тебя почти девятнадцать лет, — тихо ответила она. — Так что еще два года подожду.
Теперь два года почти подошли к концу. Робин мог в любой момент вернуться… она знала это по новостям в офисе, потому что сама работала в компании Эдмунда Марсдена, торговавшей импортным чаем, где они и познакомились с Робином. Последнее письмо пришло сразу после Рождества, и с тех пор она не получала от него ни весточки, хотя сама добросовестно писала каждую неделю.
На стене над столом висело зеркало. Мэнди мельком взглянула в него. Густые спутанные волосы, потемневшие от дождя, мокрое лицо, уголки рта опущены от обиды.
Но вдруг губы Мэнди тронула улыбка. Девушка наклонилась к зеркалу и вслух сказала себе:
— У тебя такой вид, как у морского котика, которому никто не бросил рыбку. Ты что, забыла, что завтра у Эйлин свадьба? Ну-ка, соберись, слышишь?
На кухне она увидела на газовой плите кофейник, булькающий на маленьком огне. Страшный беспорядок говорил о том, что Эйлин начала готовить сандвичи, но ее спешно кто-то прервал. Мэнди сделала себе несколько сандвичей и пошла в гостиную. Здесь дела были еще хуже. Всюду валялось белье и одежда, приготовленные к отъезду, столик у стены завален свадебными подарками. Серый чемодан Эйлин лежал на кушетке, из него свисал ярко-голубой джинсовый костюм. Мэнди встала посередине комнаты и оглядела царящий вокруг хаос. В ее карих глазах вспыхнул огонек. Но не успела она собраться с духом, чтобы приняться за уборку, как в дверях возникла сама Эйлин, запыхавшаяся, со счастливым видом.
— Мэнди… ты вернулась! Слава богу! У меня все вверх дном! А тут еще сестра Кент пришла и сказала, что Дик зовет меня к телефону, мне пришлось бросить все и бежать вниз. Как тебе нравится мой новый тостер? Только что принесли, от дяди Джеймса. По крайней мере, будет в чем делать тосты к завтраку для Дика, если больше ничего не окажется. О, дорогая Мэнди, ну почему ты не научила меня готовить?
— Я придумала кое-что получше, — засмеялась Мэнди. — Вот тебе мой подарок. — И она протянула подруге прямоугольный сверток.
Эйлин быстро сорвала бумагу. Глаза девушки сияли от счастья. До краев бурлящая жизнью, с темпераментом под стать своим огненно-рыжим волосам, щедрая, импульсивная — хотя порой и на редкость практичная, — такова была Эйлин Мэннерз, которая уже завтра станет Эйлин Барратт. И Мэнди всем сердцем любила подругу.
— Мэнди! «Подарок молодым хозяйкам» миссис Битон! — задохнулась от восторга Эйлин. — Ну разве это не чудо? Ты просто прелесть, Мэнди, подумала о том, что понадобится мне каждый день. Дай тебе Бог счастья за это.
— Нет, тебе правда понравилось? Ты на меня не обиделась? — усмехнулась Мэнди.
— О, ты же меня знаешь: меня обидеть — надо очень постараться. Нет, серьезно, я очень ценю этот внушительный том, и огромное тебе за него спасибо. С такой полезной книгой, может быть, Дик все-таки втайне не будет жалеть, что не женился на простой крестьянской девушке.
Книга миссис Битон заняла почетное место на столике среди других подарков, и девушки уселись у электрического камина, чтобы съесть сандвичи и выпить кофе, как они делали обыкновенно.
— А Дик уже готов к этому испытанию?
Эйлин радостно вспыхнула:
— На самом деле он ждет не дождется. А, кстати, он звонил мне и сказал, что кое-что меняется. Его брат не успевает приехать. У него там какая-то скотина заболела. Дик, похоже, больше расстроился из-за этой коровы, чем из-за того, что брата не будет на свадьбе. Ох уж эти фермеры!
— Какая жалость! — воскликнула Мэнди. — Получается, у нас теперь нет шафера?
Она была крайне раздосадована. Она знала старшего брата Дика и надеялась, что этот большой невозмутимый человек успокоит ее взвинченные до полуобморока нервы — ей впервые предстояло быть подружкой невесты.
— Ну, на самом деле нет, — сказала Эйлин. — Дик кого-то пригласил взамен брата. Своего домовладельца. Я тебе говорила, кажется, что он снимает дом в Уиллоумед у одного парня, которого знает по Кембриджу. Так вот это будет он. Зовут его Саймон Деррингтон… Сэр Саймон Деррингтон, кстати, — прибавила она, приподняв брови.
— О господи, совсем незнакомый. Или ты его знаешь?
— Видела один раз, несколько минут, — ответила Эйлин и тут же попыталась утешить подругу: — Ничего, для паники нет причин. Мне он показался совершенно обыкновенным, хоть и с титулом. Ему лет тридцать с небольшим… высокий такой, волосы темные, очень спокойный. Знаешь, он, кажется, из обедневшей семьи, что-то в этом роде. Он не живет в фамильном особняке, а сдает его под санаторий.
Мэнди откусила от бутерброда с ветчиной.
— А чем же он занимается? Ездит по поместью верхом на норовистом вороном жеребце?
Эйлин хихикнула:
— А вот и нет. Он разводит розы.
— Розы? А разве розы можно разводить?
— Ну, значит, можно. У него их целые поля.
Мэнди вздохнула:
— Поля роз… Подумать только!
— О, тебе бы это подошло в самый раз, да, моя милая? — Эйлин хитро покосилась на подружку и продекламировала: — Красавица Мэнди Фенн встретила высокого темноволосого и прекрасного сэра Саймона Деррингтона на свадьбе подруги. Он спросил: «Любите ли вы розы?» И она ответила: «Я их обожаю». И все кончилось…
— Перестань, дурочка! Давай доедай последний бутерброд. Тебе еще пригодятся силы сегодня вечером. И вообще, хватит соблазнять меня своими родовитыми приятелями. Я девушка верная.
Внезапно посерьезнев, Эйлин кивнула:
— Да, я знаю, малышка, что ты такая. — Помолчав минуту, она добавила: — А от Робина никаких известий?
— Нет, уже целую вечность. Знаешь, мне начинает казаться, что он уже передумал.
Было невыносимо мучительно шутить на эту тему, но каким-то образом Мэнди удалось сохранить хладнокровие.
— Наверняка скоро напишет. Наверное, уехал куда-нибудь в глушь, как в прошлый раз, когда он не писал несколько месяцев, — успокоила ее Эйлин.
— Да, наверное, все дело в этом, — жизнерадостно согласилась Мэнди, вставая со стула и стряхивая крошки с юбки на поднос. — А сейчас мне надо заняться делом. Хочу сегодня все закончить, чтобы завтра осталось только накрыть на стол, собрать букеты и самим одеться.
Поначалу, когда Мэнди предложила устроить свадьбу у них в квартире, вызвавшись сама все приготовить, Эйлин покачала рыжей головой и заспорила:
— Зачем, чтобы ты уработалась до полного изнеможения? А потом после свадьбы все убирать и мыть? Мэнди, детка, такое даже на лучшую подругу нельзя взваливать… даже на такую, как ты.
Но Мэнди стала возражать, что вряд ли ей еще представится случай приготовить все те роскошные лакомства, которые она так любила готовить, и при этом не думать о том, как они вредны для фигуры, и что на самом деле и посуду вымыть ей не сложно. И в конце концов Эйлин согласилась, что действительно гораздо уютнее будет отпраздновать свадьбу здесь, в их маленькой, «семейной» квартирке.
— А когда ты будешь выходить замуж, мы устроим банкет в Уиллоумед, — прибавила она.
Она пошла вслед за Мэнди на кухню и воскликнула от восторга при виде всего, что наготовила Мэнди за два предыдущих вечера. Мэнди горделиво показала ей пирожки, пышные и румяные, которые нужно было еще наполнить взбитым паштетом из лобстера, миниатюрные колбаски, бисквиты, канапе на серебряных блюдах. Свадебный торт Мэнди сделала уже несколько недель назад. Но вчера она покрыла его первым слоем крема, и теперь его оставалось украсить, как называла это Эйлин, разными «завитушками». Та облокотилась на газовую плиту, глядя, как Мэнди творит чудеса с помощью тюбиков с кремом и взбитыми сливками.
— Фантастика, — выдохнула Эйлин, когда на поверхности торта появился первый круг крошечных белых листочков. — Мэнди, у тебя просто кулинарный талант.
Мэнди закончила украшать торт с победным возгласом и сказала:
— Да нет, не думаю. Просто меня вдохновляет пример Матроны. Она так любила готовить и была в этом деле просто бесподобна. Так что у нас все, кто этим интересовался, просто не могли не научиться у нее.
— Ты ее любишь, да? Наверное, ты часто будешь наведываться в приют, когда я от тебя уеду, Да, малыш? Повидаться с Матроной… и с юным Пипом, конечно.
Семилетний Пип была одной из немногих тем в жизни, на которые Мэнди не могла шутить. Она тратила на него много сил, с тех самых пор, как его прислали к ним в приют почти шесть лет назад с пометкой «мальчик нуждается в особом уходе и заботе». В первую ночь она рыдала, пока не уснула от усталости — такой он был маленький и трогательный, и она никак не могла его развеселить. Прошло несколько месяцев, прежде чем врачам удалось выяснить, что в результате жестокого обращения отца, после смерти матери, у мальчика был поврежден позвоночник.
— А как сейчас Пип поживает? Ты его давно видела? Я последнее время так занята своими делами, что даже забыла спросить, — поинтересовалась Эйлин.
— Все так же. Плохо двигается, и у него все еще бывают приступы сильной боли. Я ездила туда в воскресенье, когда ты была в Уиллоумед. Пип все вспоминает, как он приезжал сюда к нам, и без конца говорит про Болтер. Собака его просто потрясла. — Она вздохнула. — Так жалко, что ему нельзя иметь собственную собаку, но, естественно, для него не будут делать исключение из правил.
Эйлин вышла в гостиную, чтобы закончить укладывать вещи, а Мэнди все продолжала думать о маленьком калеке, ее приемном племяннике, который был ей дорог, как родной младший братик. Может быть, когда-нибудь, в будущем, она сможет помочь Пипу… помочь по-настоящему, взволнованно думала она. Если бы она только знала, как это сделать!
Дождь чисто умыл Лондон, и трудно было придумать более славный день для свадьбы. Так размышляла Мэнди, стоя позади Эйлин на ступенях часовни. Косые лучи утреннего солнца проникали сквозь цветные стекла восточного окна, выхватывая малиновый ковер и резные скамьи.
Мэнди любила эту старинную церковь и часто приходила сюда по воскресным дням. Она думала о Робине и о том, какая у них будет свадьба.
И вот Дик надевает Эйлин на палец кольцо, они медленно идут к алтарю и преклоняют перед ним колени, белое муслиновое платье Эйлин изящно подчеркивает ее фигуру. Мэнди почувствовала ком в горле. Это был такой торжественный, такой волнующий миг — и в то же время все было так просто: мужчина и женщина клянутся любить друг друга до конца жизни.
А сама она будет ли когда-нибудь стоять перед алтарем на коленях рядом с Робином? Замечтавшись, стоя в своем голубом платье, вдыхая аромат роз, которые держала в руках, Мэнди невольно посмотрела вбок, словно надеясь увидеть рядом с собой Робина. И тут же отвернулась, потому что вместо веселых синих глаз Робина встретила холодный стальной взгляд шафера, Саймона Деррингтона, смотревшего на нее с таким равнодушным спокойствием, что весь ее восторг исчез.
Наверное, это только игра воображения, пыталась уверить себя Мэнди, но в течение следующих двух часов ее будто неотступно преследовал этот внимательный, пристально изучающий взгляд.
— Вас ведь даже не успели толком представить друг другу, кажется? — спросил Дик, когда они стояли возле ризницы. — Мэнди, познакомься, это Саймон Деррингтон. Саймон, это Мэнди Фенн. Пожалуй, мне следовало бы самому жениться на этой девушке, если бы я только встретил ее раньше. А мне попалась жена, которая не умеет даже яйца всмятку сварить. Вот не поверишь — Эйлин мне сказала, что все свадебное угощение — дело рук Мэнди, в том числе и свадебный торт.
— Необычное достоинство для такой юной особы, — заметил глубокий спокойный голос. — Рад познакомиться, мисс Фенн.
Она, запинаясь, ответила, что тоже рада, высвобождая руку из крепкого рукопожатия. Мэнди стоило немалых усилий посмотреть прямо в эти несмеющиеся серые глаза. Она вдруг остро пожалела, что корове брата Дика вздумалось заболеть именно в такой момент. Она не сомневалась, что с Томом Барраттом чувствовала бы себя намного увереннее и уютнее, чем с этим шафером. Во всяком случае, с ним у нее точно не было бы такого ощущения, словно над ней втайне посмеиваются. Ей оставалось только надеяться, что этот надутый Деррингтон не станет слишком серьезно относиться к своим обязанностям по отношению к подружке невесты.
Возле церкви новобрачные и гости сфотографировались, и Эйлин с Диком умчались на взятой напрокат по этому случаю машине. Родственник Эйлин, дядя Джеймс, архитектор, который специально приехал из Ноттингема на свадьбу, сказал:
— Могу захватить с собой человек пять, — и направился к своей машине.
Мэнди пошла было за ним, но ее остановило легкое прикосновение к руке.
— Привилегия шафера, — шепнул девушке Саймон Деррингтон и открыл перед ней дверцу своей машины, длинной, черной и блестящей.
Четверо остальных гостей — Джоан и Боб Хантеры, сами только недавно поженившиеся, и Гвинет с Пэм, художницы, работавшие с Эйлин в рекламном агентстве, — уехали с дядей Джеймсом.
Саймон оглянулся:
— Никого не забыли? Тогда поехали. Вам удобно?
Он улыбнулся ей сверху вниз. Когда он улыбался, то становился совсем другим. Пропадало отстраненное, немного надменное выражение. Может, он человечнее, чем показался сначала? Однако за все недолгое время, что они ехали к дому, он не промолвил ни слова, и мысли Мэнди обратились к более насущным проблемам — они так до сих пор и не решили, подавать ли кофе или ограничиться шампанским. Несмотря на яркое солнце, в воздухе чувствовался весенний холодок… да, наверное, кофе придется кстати.
При первой же возможности Мэнди выскользнула на кухню, надела зеленый фартук и включила кофеварку. Это был первый серьезный прием в ее жизни, за который она полностью отвечала, и она очень переживала. Раньше ей приходилось устраивать вечеринки, но только для своих: узкого круга близких приятелей и знакомых Эйлин по рекламному агентству — развеселой компании, где никто и внимания бы не обратил, если бы жареные пирожки оказались чуть пережаренными или пирожные недостаточно хрустящими.
В дверях возникла высокая фигура, и глубокий голос произнес:
— А это что такое? Золушка после бала?
Мэнди слегка улыбнулась ему через плечо и от всей души пожелала, чтобы Саймон Деррингтон оставил ее сейчас в покое. Из-за того, что он стоял и наблюдал за ней, она нервничала еще больше. Однако он продолжал стоять, облокотившись о притолоку и почти касаясь головой верхней перекладины. Девушка скорее чувствовала, чем видела, что он не сводит с нее серых бесстрастных глаз.
Наконец, не в силах больше этого вынести, она сунула ему в руки поднос:
— Раз уж вы собрались здесь стоять, то подержите вот это. А то мне некуда его поставить.
Саймон спокойно держал поднос, пока она расставляла на нем чашки, и ей вдруг очень захотелось узнать, о чем он думает сейчас, молча стоя и разглядывая ее.
От волнения Мэнди принялась болтать без умолку — что для нее было очень нехарактерно.
— Я мало знаю ту часть Англии, где вы с Диком живете, — наобум говорила она, снова занявшись кофеваркой. — Во время войны нас эвакуировали в деревню, впрочем, может, это была и не деревня, потому что я помню только грязь на дорогах и длинные-длинные деревянные изгороди. Я была так рада, когда нас вернули обратно в приют, в Лондон. Я сирота, воспитывалась в приюте, — добавила Мэнди, не то чтобы с вызовом, но она считала, что новые знакомые должны знать об этом с самого начала. Ей было забавно, что многие от этого сообщения несколько смущались, застигнутые врасплох.
Но сэра Саймона Деррингтона, видимо, трудно было чем-нибудь смутить, отметила она про себя.
— Да, — сказал он, — я знаю.
Мэнди пришло в голову, что ему, может быть, известно о ней еще что-нибудь, и от этой мысли ей стало немного не по себе.
— Не могли бы вы отнести поднос в гостиную, — попросила она, водружая на поднос кофейник. — Поставьте его с краю стола.
— Конечно, мэм. — Легкая усмешка мелькнула в уголках холодных глаз, он повернулся и вышел. Мэнди смотрела, как он идет по коридору, и впервые заметила, что Саймон заметно прихрамывает. Некоторое время она стояла, думая о нем, потом пошла в гостиную, где царила веселая суматоха.
Время летело незаметно. Все болтали, смеялись, произносили вдохновенные тосты и речи в честь молодоженов… все было просто, по-дружески, как и хотела Эйлин. Эйлин отрезала кусок свадебного торта и настаивала, чтобы Мэнди отпробовала плоды своих трудов. Затем, как шаферу, на долю Саймона Деррингтона выпала задача вслух читать поздравительные телеграммы. Только он закончил читать последнюю, седьмую, как раздался звонок в дверь и дядя Джеймс пошел открывать.
— Еще одна телеграмма. — Он протянул ее Саймону. — Вернее даже, «молния».
— Но у меня нет богатых родственников за границей, — наморщила лоб Эйлин. — Наверное, ты утаил какого-нибудь богатого дядюшку, — смеясь, сказала она мужу.
Саймон Деррингтон быстро вскрыл конверт, пробежал глазами по строчкам и нахмурился. Затем он снова посмотрел на адрес на конверте и сказал:
— Простите, мне не следовало его вскрывать. Это вам, мисс Фенн.
Мэнди уставилась на конверт, который он держал в руке. Ей показалось, что кровь постепенно уходит из ее жил, уходит… пока наконец все ее тело не стало пустым и холодным. «Робин, — пронеслось у нее в голове, — с ним что-то случилось!»
В комнате воцарилась полная тишина, словно все гости почувствовали, что стряслась беда.
Мэнди взяла в руки «молнию».
— Спасибо, — с усилием выговорила она онемевшими губами. — Прошу… прошу меня извинить. — Она развернулась и, спотыкаясь, побрела в спальню.
Эйлин пошла за ней и закрыла за собой дверь.
— Прочти сама, Эйлин. Прошу тебя. Я не могу.
Мэнди опустилась на кровать. Она вся дрожала.
Тут Эйлин начала хохотать:
— Мэнди, Мэнди, солнышко, Робин возвращается домой. Чего ты так испугалась? Он сегодня приезжает, во второй половине дня. — И она вслух прочла: — «Приезжаю пятницу вокзал Виктория около пяти. Робин». — Она внимательно всмотрелась в листок и добавила: — Телеграмма отправлена сегодня утром из Рима. Значит, он должен прилететь на самолете, но при чем тут тогда вокзал Виктория? Ну ладно… Мэнди, Мэнди, перестань плакать. Ну, чего ты боишься?
Мэнди вытирала глаза, смеясь и всхлипывая одновременно:
— О господи, какая же я идиотка! Я почему-то решила, что с ним случилось что-нибудь ужасное. Знаешь, у меня было такое предчувствие.
Она прочитала телеграмму сама.
— Смотри, он приезжает домой, Эйлин. Значит, сегодня мы с ним увидимся. — Она ущипнула себя за руку и рассмеялась от радости. — Все, я проснулась. Значит, это мне не снится. О, Эйлин!..
В дверь громко застучали, и до них донесся голос Дика, который объявил:
— Лимузин ждет у двери, жена моя.
Это опустило Мэнди на землю, она снова вернулась к практическим заботам и кинулась помогать Эйлин переодеваться в твидовый дорожный костюм. Обе девушки возбужденно болтали, перебивая друг друга:
— Так, перчатки… носовые платки… здесь… сумка… чулки… да, все в порядке, все на месте. Эйлин, обещаю тебе написать, сообщу про наши планы с Робином… А твои остальные вещи я соберу, и ты их заберешь, когда вернешься в Лондон… Нет, я еще не решила, что делать с квартирой. Но раз теперь Робин возвращается домой…
Ах, Робин возвращается домой!.. Эти слова песней звучали в ее сердце, пока все прощались друг с другом. Дик взял в аренду автомобиль, чтобы отвезти молодую жену на их первый свадебный уик-энд.
— До свидания, до свидания!
Машина плавно тронулась с места и покатила вперед, и старый башмак, который кто-то успел привязать к заднему бамперу, прыгал по дороге. Эйлин высунулась в окно и махала всем на прощание, пока лимузин не скрылся за поворотом. Мэнди с крылечка махала платком удаляющейся машине, Гвинет с Пэм нарисовали смешной портрет жениха и невесты на куске скатерти, прицепили его к палке и тоже размахивали этим странным флагом. Даже чопорный дядя Джеймс присоединился к всеобщему веселью.
— Все, уехали, — вздохнула Мэнди, поворачиваясь к двери.
Но тут ее ожидал еще один удар. Перед ней в дверях стоял Саймон Деррингтон, и лицо у него было суровым и неподвижным. В прямой линии рта не было и тени улыбки. Но на этот раз ее не смутили его холодные серые глаза. Робин скоро приедет домой, все прекрасно и замечательно. Да и все равно шафер скоро уже должен уехать, и она, скорее всего, никогда его больше не увидит.
Однако, к ее удивлению, когда остальные гости разошлись, Саймон Деррингтон все еще слонялся по гостиной, которая сейчас напоминала поле битвы после сражения.
— Все прошло превосходно, — заявил он. — Вы можете гордиться собой. Позвольте, я закурю трубку?
— Конечно, курите, — вежливо отозвалась Мэнди. Все равно он скоро уйдет. А ей еще надо столько дел переделать до приезда Робина.
Но он как будто не торопился откланиваться и встал у камина, набивая табаком короткую широкую трубку.
— Как мне этого не хватало! — признался он. — Это самое ужасное на всех официальных церемониях. Не разрешают курить.
Он раскурил трубку, с наслаждением затянулся и спросил:
— Так, что у нас дальше? Позвольте пригласить вас куда-нибудь на обед? Уверен, вы возились с готовкой и сами ничего не поели. Хотя, должен отметить, угощение было превосходным.
— Благодарю вас, сэр Саймон, — церемонно сказала Мэнди, чуть удивившись. — Только боюсь, у меня нет времени. Видите ли, мой… мой жених неожиданно возвращается домой сегодня вечером. Это он прислал телеграмму-молнию, — добавила она.
Теперь, как она считала, шафер мог с чистой совестью освободить себя от всякой заботы о ней, но он никак не отреагировал на ее сообщение. Он по-прежнему стоял и задумчиво глядел на девушку.
— Ясно, — произнес он наконец. — Вы, наверное, вся в ожидании?
— Мне кажется, я в любой момент могу взлететь к потолку, — призналась Мэнди.
— Не думаю, что вам там будет удобно, — заметил он совершенно серьезно. — А что, если я останусь и помогу вам убрать весь этот хаос? — Он оглядел комнату и добавил: — Дел здесь, похоже, невпроворот.
— Да нет, что вы, — стала отказываться Мэнди. — Чтобы шафер на свадьбе помогал мыть посуду! Как прозаично!
Ей показалось, что в серых глазах промелькнула усмешка.
— Жизнь, — сообщил Саймон, — вещь вообще довольно прозаичная. И если это ваше единственное возражение, тогда давайте приниматься за дело. Могу вас заверить, что я большой специалист по мытью посуды. Я всегда ее сам мою, когда моя экономка берет выходной. Потом, согласитесь, для подружки невесты это ведь не менее прозаично. Это не приходило вам в голову?
Он оказался прав — работы было действительно непочатый край. Саймон снял пиджак, повязал фартук и спросил:
— С чего начнем?
— Огромное вам спасибо, — сказала Мэнди через некоторое время, когда разгром в квартире превратился в стопки чистых тарелок, чашек и блюдец и шеренгу сияющих бокалов.
Теперь она чувствовала себя свободней с невозмутимым сэром Саймоном, и ей уже не так досаждал холодный взгляд этих спокойных серых глаз. Наверное, решила она, это оттого, что совместное мытье посуды очень сближает и помогает привыкнуть друг к другу. Впрочем, скорее всего, причиной тому была телеграмма Робина. Мэнди чувствовала такой подъем и уверенность в своих силах, что сейчас легко справилась бы с дюжиной насмешливых саймонов деррингтонов, причем на их территории.
— Рад был помочь, — легко отозвался тот, опуская рукава рубашки и застегивая их золотыми запонками. Руки у него были гладкие и загорелые, как и лицо, загар подчеркивал белизну рубашки.
Наверное, он много работает на улице, мимоходом подумала Мэнди.
Они вместе прошли в гостиную.
— Эйлин сказала, что вы разводите розы, — первой начала разговор Мэнди, стараясь завести светскую беседу. — Должно быть, этим очень приятно заниматься.
В серых глазах вспыхнул огонек.
— Да нет, не сказал бы, что очень приятно. Это тяжелый труд. Сейчас у меня примерно девяносто тысяч кустов. В следующем сезоне надеюсь довести их число до ста тысяч.
Мэнди с удивлением посмотрела на человека, который говорит о розах исключительно математически, но настаивала:
— Должно быть, райское зрелище, когда они все цветут. Даже представить себе трудно.
— Буду счастлив показать вам мои плантации, когда приедете навестить подругу. К вашим услугам.
— Спасибо, — сказала она несколько чопорно. — Но ведь розы цветут в июне, не правда ли? А мы, скорее всего, будем в это время плыть к берегам Африки. Робин пробудет в Лондоне всего полтора месяца.
— Понятно, — протянул Саймон без особого интереса и добавил: — А сколько времени ваш жених был за границей?
— Почти два года, — вздохнула Мэнди.
— Хм, два года — долгий срок, в молодости так трудно ждать.
Она чуть не рассмеялась вслух. Как будто ему самому несколько сот лет, а не тридцать два или около того. Ее так и подмывало подразнить его, пробиться сквозь непроницаемую маску его самообладания.
— А, значит, вы не очень доверяете долгим помолвкам, сэр Саймон?
Но он кинул на нее невозмутимый взгляд.
— Дорогая мисс Фенн, — сказал Саймон. — Я вообще не доверяю помолвкам.
Мэнди показалось, что за этими сухими словами прозвучала легкая насмешка.
Он посмотрел часы:
— А теперь вы должны меня извинить — у меня в городе встреча в три часа… Собеседование с претенденткой на вакансию секретарши. В агентстве хотели послать ее сразу ко мне в поместье, но я решил, что лучше сначала поговорить с ней здесь.
— Обычно агентствам по найму можно доверять, — еще раз поддразнила она его.
Саймон взял с вешалки шляпу и пошел к дверям.
— Возможно, — сухо ответил он, — но, знаете ли, по своему опыту могу сказать, что лучше вообще никому не доверять, кроме самого себя.
И снова Мэнди не могла сказать с полной уверенностью, смеется он над ней или нет. Боже, что за невыносимый тип!
Девушка с улыбкой протянула ему руку.
— Надеюсь, вы останетесь довольны своей новой секретаршей… и она вами, — злорадно прибавила она. — Будет над чем подумать в ближайшие дни, не так ли?
Саймон вдруг усмехнулся.
— В самую точку, — согласился он и протянул ей руку. — До свидания, мисс Фенн.
— До свидания, сэр Саймон… и спасибо за помощь.
— Не стоит благодарности! — И снова легкая усмешка. Нет, в нем все же есть что-то человеческое!
Мэнди смотрела, как он, прихрамывая, спустился по лестнице на три этажа вниз, потом вернулась в гостиную и подумала: Робин! И тут же напрочь забыла про сэра Саймона Деррингтона.
Однако Саймон, наметанным глазом разыскав свою длинную черную машину на оживленной улице, не забыл о Мэнди.
Какой необычный ребенок эта маленькая подружка невесты, размышлял он. Симпатичная, с серьезным детским личиком, худенькая, с сияющими карими глазами. И не такая уж тихоня. Он нещадно изводил ее насмешками, но она давала ему отпор по мере сил. Он даже решил, что она, пожалуй, выиграла последний раунд, с этой ее притворной скромностью.
Глупо, что он так легко поддался уговорам участвовать в свадьбе… Вообще не надо было приходить сюда. Он не любил свадебные церемонии. Он согласился только потому, что Дик Барратт был славным парнем и просто чудеса творил на его ферме. Такого не забывают, особенно если вспомнить, в каком состоянии была ферма, когда… впрочем, нет, не надо снова об этом вспоминать.
Как эти двое смотрели друг на друга, словно, кроме них, никого больше нет на целом свете! Такие вещи до сих пор его трогали, от этого он готов был изойти бессильной яростью. Нет, не потому, что он до сих пор любил Дрейдру, но потому, что ненавидел неверность… когда его доверие втаптывали в грязь.
А эта малышка, подруга невесты, тоже слегка взбудоражила его. С такими сияющими счастливыми глазами, вся в ожидании, когда ее жених вернется и они сыграют свадьбу. Надо же, ждать два года… преданная. Впрочем, кто знает? Видит Бог, верность не очень-то ценится в наши дни. Но он почему-то был в ней уверен. Он пожелал, чтобы парень оказался достойным ее. Впрочем, ему об этом никогда не узнать. Скорее всего, они с этой малышкой никогда больше не увидятся.
А что до него самого… розы приносят неизмеримо больше радостей, чем предмет обожания. Серые глаза Саймона, зорко следившие за дорогой, сузились; широкий рот скривился в невеселой усмешке. С розами тебя не ждет неприятных сюрпризов. Сейчас у него была одна новая роза… Тони Прайс сказал, что она вполне может получить награду на конкурсе садоводов. Если ему выдадут на нее сертификат, он сможет послать ее на осеннюю выставку. Впрочем, это в случае, если новая секретарша знает свое дело и ему не придется проводить половину времени за нудными конторскими делами. Но чтобы создать что-то новое, прекрасное — для этого стоило потрудиться.
Он ехал по Стрэнд. Надо найти это агентство, но сначала еще нужно разыскать место для парковки. Негромко насвистывая, Саймон сосредоточился на этой, самой сложной на данный момент проблеме.
Мэнди стояла на вокзале возле палатки с фруктами. Большие станционные часы показывали время прибытия поезда. Это были последние секунды мучительного ожидания; внутри у нее все было натянуто и пусто. Она уже пересчитала ряды красных блестящих яблок, пересчитала огромные апельсины, орехи… что угодно, лишь бы отогнать смущение, которое овладело ею.
Потом послышался стук колес, повалили клубы пара и длинный поезд подполз к краю платформы. Люди сновали мимо нее, смеялись, здоровались, обнимались. Девушка с тревогой вглядывалась в лица мужчин в толпе, обтекавшей ее с обеих сторон.
Вдруг кто-то сжал ее руку, и мужской голос произнес:
— Мэнди… ну вот ты, наконец. — И высокий, стройный, загорелый незнакомец наклонился и поцеловал ее в щеку. Незнакомец, который странным образом был в то же время Робином.
Она попыталась что-то сказать, но ее слова поглотил шум вокзальной сутолоки.
— Такси, сэр?
Робин передал дорожную сумку водителю.
— Боже, давай скорее отсюда выбираться. Я достаточно напутешествовался, хватит до конца жизни.
Мэнди забралась в такси, и Робин сел вслед за ней. Мотор ожил, затарахтел, и водитель оглянулся через плечо:
— Куда ехать, сэр?
Робин взглянул на Мэнди:
— Я еще не заказал номер в гостинице.
— Тогда давай поедем ко мне на квартиру. У меня уже чай готов. — В голове у нее мелькнула картинка гостиной, где она все так красиво устроила — низкий столик с чаем у камина, пышные булочки на подносе.
— Давай, — согласился он, пожав плечами. Боюсь, адреса я не помню. Скажи ему сама, Мэнди.
Робин закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Бедный милый Робин, думала Мэнди, скользя взглядом по его исхудавшему бронзовому лицу. Вид у него такой измученный…
— Наверное, тяжелый был переезд?
Он слабо улыбнулся, и в нем мелькнуло что-то от прежнего Робина… веселого, шумного, бесконечно обаятельного. Что с ним случилось?
— Просто ужас, — сказал Робин. — Теперь я понимаю, что надо было дождаться прямого рейса, но на него невозможно забронировать билет, приходится ждать мест неделями. Поэтому я самолетом добрался до Парижа, поездом до Ла-Манша и потом на пароме домой. На пароме была жуткая качка. — Он похлопал ее по руке и добавил: — Да что я все жалуюсь и жалуюсь. Как ты, Мэнди?
— О, прекрасно, — ответила она, и снова наступила тишина.
Ничего, когда мы приедем домой, будет лучше, убеждала она себя. Естественно, поначалу мы чувствуем себя чужими людьми после такой долгой разлуки.
— К сожалению, квартира на третьем этаже, — извинилась девушка, когда таксист высадил их у ряда высоких зданий на площади.
Он взглянул наверх и поморщился:
— Что на тебя нашло — зачем ты переехала сюда из общежития? И лифта, наверное, нет?
Она усмехнулась:
— Лифт нам не положен. Зато сверху открывается божественный вид. В ясный день даже видна река… ну, не совсем видна, просто видно, как блестит солнце, в чем-то отражаясь, и понимаешь, что это река.
Он тащился позади нее вверх по лестнице.
— Бедный Робин, — насмешливо сказала Мэнди когда они добрались до ее этажа. — Ты совсем избаловался в своем роскошном бунгало.
Но Робин не улыбнулся ее шутке. Он уронил сумку на пол, и Мэнди заметила, как тяжело и прерывисто он дышит. Вглядевшись в его лицо, она испугалась: в нем было что-то еще, помимо усталости от долгого нелегкого путешествия.
— Робин, с тобой все в порядке? — с тревогой спросила она.
Уезжая на вокзал, она оставила электрокамин включенным, и теперь Робин подошел к нему и рухнул в кресло. Его била дрожь.
— Я думал, все пройдет, но стало еще хуже. Боюсь, мне предстоит то же самое, что было на Рождество.
— Ты был болен? — Она опустилась рядом с ним на колени.
— Да уж, не то слово. Какой-то чертов вирус, черт его знает… у них там этих вирусов огромное множество, — с горечью сказал Робин.
— Ты болел… а я ничего не знала.
— О, только не надо впадать в панику, Мэнди. — В его голосе сквозило нескрываемое раздражение.
— Нет, не буду. Ты прав, не надо впадать в панику. Но что же делать, Робин? — Она старалась взять себя в руки.
— У тебя не найдется выпить чего-нибудь?
Она задумалась:
— Может, немного шерри осталось, надо посмотреть. И еще, кажется, была бутылка пива.
Неужели еще сегодня утром, мелькнуло у нее в голове, была свадьба Эйлин! Казалось, это было так давно.
— Пиво! — Он поморщился и придвинул кресло поближе к огню. Зубы у него стучали.
На мгновение Мэнди охватил страх. И тут она вспомнила, что в квартире внизу живет медсестра Кент. Добрейшей души человек… если только она окажется не на дежурстве, то наверняка подскажет, что делать.
Слава небесам, сестра оказалась дома. Она выслушала путаный рассказ Мэнди и спокойно кивнула седой головой:
— Не волнуйся, деточка. Сейчас я к тебе поднимусь и посмотрю. Экзотические болезни часто вот так — проявляются позже, через некоторое время. Подожди минутку, я захвачу градусник.
Робин безучастно дал измерить себе температуру. Взглянув на термометр, сестра Кент поджала губы:
— Срочно в постель, между двумя одеялами. Грелки с горячей водой. Я помогу.
Она была несгибаемой скалой мужества. Сама уложила Робина в кровать, пока Мэнди искала в чемодане его пижаму, наливала в бутылки горячую воду, перетаскивала электрокамин в спальню, потом бегала в аптеку за таблетками, которые велела купить сестра Кент.
— Ну вот, больше пока мы ничего не можем сделать, — сказала седовласая медсестра, после того как Робин принял таблетки и откинул голову на подушки. Лицо его пылало, глаза были закрыты. — Завтра надо вызвать врача, чтобы осмотрел его, если температура не спадет. Но мне кажется, все будет в порядке. Думаю, это просто перенапряжение от путешествия. — Она сочувственно посмотрела на Мэнди. — Ты завтра работаешь?
— Нет, к счастью, завтра суббота, у меня выходной.
— Ну вот и хорошо. А мне пора идти. Я сейчас дежурю по ночам. Зайду к вам утром, сразу после дежурства, и посмотрю, как у вас тут дела. И не пугайся, если ночью он начнет бредить. При этих тропических инфекциях температура может быть очень высокой, но она так же быстро падает, как поднимается. Бедный ребенок, как тебе не повезло, так долго ждать — и вот пожалуйста.
Мэнди через силу улыбнулась:
— Ничего, справлюсь. Даже хорошо, что он заболел сейчас, когда я рядом и могу присмотреть за ним.
Медсестра ушла, а Мэнди села возле кровати в полутемной комнате, не спуская глаз с лица Робина. Несмотря на заверения сестры Кент, она догадывалась, что Робин болен серьезно. Она помнила, как дежурила как-то ночью у постели маленького Пипа, когда у того было воспаление легких. И он выглядел тогда точно так же, как Робин сейчас. А потом они узнали от врача, что Пип в ту ночь был на грани жизни и смерти.
Несколько часов Робин спокойно проспал, но затем начал метаться и стонать, что-то невнятно бормоча. Мэнди старалась подавить панику, помня предупреждение медсестры, что ночью он может впасть в бредовое состояние.
Она положила руку на его пылающий лоб:
— Все в порядке, Робин. Все будет хорошо, дорогой. Я здесь, с тобой.
Он открыл глаза и остановил взгляд на Мэнди. Она с содроганием увидела, что это незрячий взгляд горячечного больного. Она поняла, что Робин не узнал ее.
Он попытался привстать с подушки, лихорадочной скороговоркой лепеча что-то, и вцепился Мэнди в руку:
— Никола, выслушай меня. Это все неправда, что обо мне говорят. Они лгут, они хотят настроить тебя против меня. — Голос перешел в исступленный вопль: — Я люблю только тебя одну. Я прошу тебя выйти за меня замуж. Не надо на меня так смотреть… Никола!..
С бессвязным бормотанием Робин упал обратно на подушки и затих.
Мэнди почти машинально гладила его горячий лоб. Через некоторое время она взглянула на больного и увидела, что тот мирно спит. Она встала, стараясь не потревожить его, и осторожно вышла.
В ярко вспыхнувшем свете кухня казалась чужой и неприветливой. Девушка налила себе стакан воды и залпом выпила. Вода была ледяная, и у Мэнди запершило в горле.
Какой ужас, что ей пришлось подслушать бред Робина! Ей было противно, она чувствовала себя подлой и бессовестной, словно стояла у замочной скважины. Скорее всего, эти слова ничего не значат. Он же бредит… он в забытьи. Хотя в таком состоянии часто прорывается наружу то, что спрятано глубоко внутри.
Окна кухни выходили на площадь. Мэнди стояла, глядя в темноту, ее немного трясло. Часы на соборе пробили три, и с этим размеренным знакомым звуком жизнь начала возвращаться к привычному ритму.
Мэнди заметила, что у нее под рукой была дощечка для хлеба, рядом лежал хрустящий батон. Она помнила, что вынула его из хлебницы, собираясь приготовить бутерброды к чаю. Но чай они не пили. Туг она сообразила, что ничего не ела с… с каких пор? С самой свадьбы, да и тогда съела совсем немного. Ах да, еще этот байронический сэр Саймон приглашал ее на обед. Как давно все это было!
Мэнди сделала два бутерброда с мармеладом, жадно съела их и сразу почувствовала себя гораздо лучше. Губы ее слегка скривились. Смешно: она уплетает бутерброды, когда только что услышала, как Робин признался в любви к другой женщине! Никола. Она усмехнулась. А вдруг Никола всего лишь персонаж какого-нибудь фильма или книги. Когда Робин поправится, она ему расскажет об этом, и они вместе посмеются. Да куда подевался ее здравый смысл, почему она так разволновалась из-за бессвязных слов Робина? Ведь он вернулся к ней, разве это не главное? Разве он был бы здесь, если бы хотел на самом деле жениться на этой Николе?
Она неслышно вернулась в спальню и встала около кровати, глядя на него. Он лежал на боку, укрытый одеялом, которое мерно вздымалось и опускалось при его дыхании. Свет настольной лампы падал на его волосы, делая их золотисто-рыжими. Во сне Робин казался совсем мальчиком, почти школьником.
Мэнди отвела взгляд. Она ужасно, ужасно его любила. Ее нежность была едва ли не осязаемой вещью, которую можно взять в руки.
Она опустилась в кресло рядом с постелью в совершенном изнеможении. Сестра Кент была права, слава богу — Робину стало лучше. Завтра все будет по-другому. Откинув голову на изголовье кресла, Мэнди погрузилась в глубокий сон.
Робин выздоравливал на редкость быстро. Серьезный молодой врач, которого сестра Кент привела с собой утром, очень заинтересовался этим случаем и начал рассказывать про тропические заболевания всякие ужасы, от которых у Мэнди по спине ползли мурашки. Ей даже показалось, будто врач был несколько разочарован, что Робин с каждым днем чувствовал себя все лучше.
— Кто бы мог подумать, что уже через неделю тебе станет настолько лучше, видел бы ты себя в субботу, — заметила Мэнди, хлопотливо накрывая стол к завтраку.
Робин, не спуская ног с кушетки, лениво ухмыльнулся в ответ:
— Вот что значит быть примерным мальчиком и выполнять все предписания сиделки.
Проходя мимо него по дороге к буфету, Мэнди наклонилась и чмокнула его в золотистые волосы:
— Да, ты был очень примерным мальчиком. Образцовый пациент. А я-то всегда думала, что мужчины становятся как раненые медведи, стоит им заболеть.
Он поймал ее за запястье, притянул к себе и прижался ртом к теплой шее под темными кудрями.
— А кто бы не был примерным пациентом с такой сиделкой? Ты чудесно за мной ухаживала, Мэнди.
— На самом деле сестра Кент взяла на себя всю самую сложную работу, — напомнила та. — Она такая милая, все время заходила к нам после дежурства.
— А мне показалось, ей это даже нравится. Медсестры так любят проявлять заботу. И потом, она такая страшилище, согласись. А ты, моя сладкая Мэнди…
И он привлек ее к себе и поцеловал, искусно прервав ее возмущенный протест. Но Мэнди быстро вырвалась от него.
— Как же я буду готовить обед, если ты меня все время отвлекаешь? — засмеялась она, поправляя взлохмаченные волосы.
После обеда они сидели рядышком на кушетке, Робин крепко держал Мэнди за талию.
— Мэнди, я вот все думаю, — заговорил он вдруг таким серьезным голосом, что Мэнди слегка отстранилась и внимательно посмотрела ему в лицо. — Думаю, — продолжал он, — что будет дальше. Я имею в виду — я не могу все время жить у тебя, тебе приходится спать на неудобной раскладушке внизу, у сестры Кент, а потом прибегать сюда и готовить мне…
— Но я с радостью это делаю… ради тебя. Ты же знаешь, дорогой.
— Да, конечно. Ты ужасно меня балуешь, и, конечно, мне это нравится, кому это не понравится? Но все равно, врач велел мне побольше быть на свежем воздухе, выезжать за город. Я хотел бы ненадолго съездить к морю. В Брайтон или Борнмут — в общем, в те края.
Она сжала его руку:
— Ну конечно, Робин. Это превосходно и поможет тебе окончательно выздороветь. Дорогой, так удачно, представляешь, у меня как раз осталось две недели от отпуска с прошлого года, так что мы можем поехать уже на следующей неделе. Может быть, в среду, если ты будешь в состоянии. В такое время там легко снять номер в гостинице.
— Радость моя, не торопись. Жалко ведь будет истратить твой драгоценный отпуск на такую развалину, как я. Я ведь только и буду что сидеть на скамейке и дышать морским воздухом, как старый дед.
Она улыбнулась с воодушевлением:
— А я буду счастлива сидеть рядом с тобой и тоже дышать морским воздухом.
— Нет, Мэнди.
В его голосе послышалась неожиданная резкость, и девушка отодвинулась, глядя на Робина во все глаза.
— То есть… ты не хочешь, чтобы я с тобой ехала?
Он вздохнул:
— Дорогая, ну зачем ты все так воспринимаешь? Я просто хочу сказать, что для тебя это будет пустая трата времени и денег. Гостиница стоит дорого, и наверняка цены уже повысились с тех пор, как я уехал за границу. Две недели обойдутся не меньше чем в сорок фунтов.
— Сорок фунтов… на одного?!
Он кивнул, слегка улыбнувшись:
— Конечно на одного, смешная моя, неопытная девочка.
— Боже мой! — Лицо Мэнди вытянулось, хотя она отчаянно пыталась скрыть свое разочарование. — Да, мне это не по карману. Я вообще не очень хорошо разбираюсь в финансах.
Робин хмыкнул:
— Дорогая, я бы заплатил за тебя, не сомневайся, но я думаю, что лучше нам приберечь деньги на будущее. Тогда мы сможем поехать куда-нибудь вместе и как следует развлечься. Думаешь, я не об этом мечтал все время, пока был в Африке?
Он снова притянул ее к себе, и она уронила голову ему на плечо. Мужчины такие странные, думала Мэнди. Неужели он не может прямо, без околичностей сказать, что имеет в виду медовый месяц?
— Ну тогда поезжай один, Робин, — великодушно предложила она. — Так будет лучше. А потом, когда ты окончательно поправишься, мы…
Мэнди прижалась к нему, надеясь, что он за нее скажет о том, что ждет их в будущем. Как и любой женщине, ей хотелось услышать нечто совершенно конкретное. Она представила колечко на пальце, их семейный дом…
— А, кстати, чуть не забыл. Тебе сегодня утром принесли письмо, когда ты была на работе.
Робин встал и вынул письмо из-за часов на каминной полке.
— А, это от Эйлин. Как мило, что она так быстро ответила. Я написала ей всего пару дней назад.
— Эйлин? — рассеянно переспросил Робин, опуская руку в карман шелковой пижамы.
Мэнди вскрыла конверт, с теплым чувством подумав, что Эйлин нашла минутку написать ей. Ведь они, наверное, приехали домой всего несколько дней назад и фермерское хозяйство, должно быть, показалось городской девушке нелегким.
Эйлин писала:
«Бедная моя девочка, как тебе не повезло, что Робин свалился, как только вернулся домой. Когда я прочла твое письмо, сначала хотела тотчас кинуться к тебе, но у нас кое-что случилось. Мы приехали в понедельник, и тут выяснилось, что дочка миссис Пилкингтон в Канаде родила тройню и срочно вызвала мать к себе! Естественно, мать поехала к ней, и кто может ее в этом винить? Но я тут задыхаюсь, как рыба на песке, несмотря на помощь миссис Битон!
Так вот. Считай это сигналом SOS! Со свойственным мне эгоизмом я предлагаю тебе взять на работе те две недели, что у тебя остались от прошлогоднего отпуска, и приехать вместе с Робином к нам, как только он встанет на ноги. У нас есть две отличные пустые комнаты с отоплением и кондиционером. (Это просто чудо что за дом, со всеми современными удобствами.)
Пожалуйста, прошу тебя, не отказывайся, Мэнди, ну пожалуйста. Я просто пропадаю, конечно, потом я найму временную прислугу, правда, в деревне это не просто. Но самое главное, я буду искренне рада видеть вас с Робином здесь, у нас. Он моментально поправится, только представь себе: свежие яйца, сливки, фрукты и солнце. Дику скоро надо будет ехать в Лондон по делу. Он может приехать в любой день, когда скажете. Мы оба приедем и заберем вас. Пожалуйста, Мэнди».
Она подняла глаза от столь характерных для Эйлин импульсивных строк:
— Робин, это письмо от Эйлин. Она просит нас обоих приехать и пожить у них, пока ты окончательно не поправишься. Ее домработница внезапно уехала. Я помогу ей по дому и на кухне. Дорогой, ну разве это не чудесное совпадение? По-моему, это самое лучшее решение. Она пишет…
Робин насупился:
— Подожди, Мэнди. Не так быстро. Кто такая Эйлин, хотел бы я знать?
— Робин, ты должен ее знать. Я же столько рассказывала тебе о ней в письмах. Это та девушка, с которой мы вместе снимали квартиру. На прошлой неделе она вышла замуж, и они с мужем живут на ферме где-то между Хенли и Оксфордом. Это славное место, судя по всему.
Он вздохнул:
— Деточка, неужели ты считаешь, что я захочу похоронить себя заживо в деревне, пусть и очень славной? Не обижайся, малышка. Дело не в том, что я не хочу ехать с тобой. Но я так долго скитался вдали от родных мне людей, на чужбине, что сыт этим по горло. И мне совсем не улыбается снова ехать к каким-то незнакомым людям.
Мэнди молчала. Она отчаянно пыталась понять, что происходит. Она думала: «Что касается меня, то я поехала бы куда угодно, лишь бы быть вместе. Но может быть, у мужчин все иначе?»
— Но знаешь, — сказала она потускневшим голосом, — с Эйлин и Диком несложно познакомиться. Они тебе понравятся, Робин. На вот, прочти сам ее письмо.
Он быстро просмотрел страницу и перевернул на другую сторону. Там было написано еще что-то, что Мэнди не заметила.
Когда Робин снова заговорил, в голосе его не было и следа недавней капризности.
— А, вот это интересно. Ты прочла про то, что с ними по соседству живет знаменитый американский кинопродюсер?
Она взяла у него письмо и прочитала приписку.
«Соседи у нас народ очень пестрый. Саймон Деррингтон часто заходит, говорит исключительно о своих розах. Они с Диком закадычные приятели. Один американец по имени Рандт снял здесь на лето очень элегантный дом. Он какая-то звезда на киностудии и приехал сюда на съемки фильма. С ним здесь жена и уж-а-а-сно, уж-а-а-сно милая дочка. Саймон с ними тоже познакомился (знаешь, как американцы обожают аристократические титулы!), говорит, что они очень непосредственные и что они ему понравились. А в устах Саймона это редкая похвала, можешь мне поверить».
Мэнди сложила письмо и сунула его обратно в конверт. Сейчас ей было не до этих милых сплетен.
Робин затушил в пепельнице недокуренную сигарету, подошел к дивану и сел рядом с Мэнди:
— Послушай, дорогая, я веду себя как последний дурак, я вижу, что от этого ты огорчаешься. Ну давай поедем, а я постараюсь вести себя прилично и быть милым славным мальчиком?
В его слегка прищуренных глазах под немыслимо длинными ресницами появилась улыбка, так хорошо знакомая ей. Недовольство исчезло, он снова стал оживленным и бодрым. Это был прежний, настоящий Робин, каким Мэнди его помнила, и ее сердце растаяло.
— Дорогой… правда? Ты правда хочешь поехать? — Она засомневалась. — Ты делаешь это не из-за меня?
Он приподнял ее подбородок и поцеловал в теплые мягкие губы:
— О, ты меня знаешь. Такого закоренелого эгоиста, как я, еще поискать. Ну хорошо, теперь иди звони своей Эйлин, не откладывая. Почему бы нам не договориться обо всем сразу?
На следующий день, в среду, Мэнди и Эйлин спускались по лестнице с чемоданами в руках. Болтер, собака домосмотрителя, понуро плелась следом, не прыгая вокруг них, как обычно.
— Слушай, мне кажется, она понимает, что мы уезжаем, — сказала Эйлин, погладив собаку по голове. — Ты всегда была ее любимицей, Мэнди, а говорят, эрдели выбирают себе одного хозяина на всю жизнь. Хотя ты у нас ведь не совсем эрделька, правда, Болтер, девочка? Но все равно что-то от породы явно есть.
Хохоча, они дошли до площадки первого этажа и вышли на улицу к машине.
— К сожалению, у нас просто «лендровер». Но я положила туда кучу подушек, а Робин может сесть впереди, вместе с Диком. Там ему будет лучше. — Она понизила голос и добавила: — Мэнди, он настоящий красавец, и такой элегантный. До чего же ты везучая!
Мэнди усмехнулась:
— Да уж. — Она забросила чемодан, коврик и два плаща в багажник машины. — Нет, нет, Болтер, слезай, детка. Тебе с нами нельзя.
Рыжая собака нехотя выпрыгнула из машины.
— Бедная наша Болтер. Мне так ее жалко, — вздохнула Мэнди и прибавила: — Даже в самые счастливые моменты все равно приходится кого-то терять, так всегда. Вчера я успела заехать в приют, повидать маленького Пипа. Он тоже немного расстроился, когда я ему сказала, что некоторое время не буду к нему приезжать.
Они молча пошли назад в квартиру. Мэнди вспомнила, как Пип махал ей на прощание, такой маленький и худенький, стоя в воротах и опираясь на свой костыль. Он всегда казался ей ужасно одиноким и несчастным. Как бы попечительница и прочие служащие в приюте ни старались окружить детей любовью, все равно это не та родственная любовь, которая одна и может залечить раны в сердцах брошенных ребятишек. Мэнди всегда надеялась, что Пипа усыновят, но теперь на это было трудно рассчитывать. Кому нужен маленький калека, да еще к тому же (какой смысл отрицать?) робкий и застенчивый?
Дик и Робин спускались по лестнице. Дик, казавшийся еще крупнее в мешковатом твидовом пальто, был словно воплощением здорового деревенского парня, а Робин рядом с ним смотрелся хрупким и истощенным. Сердце Мэнди сжалось. Она постарается как можно лучше заботиться о нем, когда они приедут в Уиллоумед. Она не пощадит для этого сил.
— Так, вроде бы все уложили, — сказал Дик. — Но лучше посмотри сама, Мэнди, прежде чем закрывать дверь.
Эйлин повернулась и пошла вниз вместе с ними. А Мэнди прошлась по квартире, потом заперла ее и отнесла ключи жене смотрителя. Это была маленькая сгорбленная женщина с затравленным взглядом. Мэнди всегда подозревала, что муж покалачивает ее. Когда Мэнди постучалась и вошла, та как раз стелила на стол замызганную скатерть, вздрогнула и подняла на девушку глаза. Мэнди объяснила, что они уезжают, что в квартире никого не будет пару недель, и попросила взять ключи.
— Да, мисс Фенн. Джо говорил, что вы уезжаете за город. Надеюсь, вы там хорошо проведете время.
Лицо женщины было унылым, а рука слегка дрожала, когда она вешала ключ на гвоздик.
Мэнди, замявшись, поблагодарила ее. Но что она могла поделать? Несколько огорченная, потому что беды других людей всегда принимала близко к сердцу, она спустилась к машине и села на заднее сиденье рядом с Эйлин.
— Ну все, поехали, — расплылся в широкой улыбке Дик. — Надеюсь, старина, вас не слишком растрясет, — прибавил он, обращаясь к Робину. — Эта колымага сделана скорее для сельских дорог, чем для комфортного путешествия.
И они помчались вперед. Робин что-то неразборчиво ответил, улыбнувшись весьма вяло, что отметила про себя Мэнди. Она надеялась, что поездка не очень выбьет его из колеи.
Они ехали уже три четверти часа, когда Эйлин вдруг взвизгнула:
— Дик, стой! Здесь кто-то есть… оно шевелится!
Широко раскрытыми глазами она уставилась на кучу плащей и ковриков за задним сиденьем.
Дик остановился у обочины, пошутив насчет нервных женщин, которым вечно что-то мерещится.
— Ну, смотри, — снисходительно усмехнулся он. — Никого здесь нет!
И он поддал один из ковриков ногой. Коврик медленно поднялся, потом свалился на пол, и перед ними появилась коричневая голова и умоляющие карие глаза Болтер, полуэрделя.
Эйлин покатилась со смеху:
— У нас заяц! Мэнди! Я же говорила, что она не хотела с тобой расставаться! Болтер, Болтер, ну что нам теперь с тобой делать? Дик, что нам с ней делать?
Дик наморщил широкий лоб:
— Думаю, лучше всего отвезти ее обратно. Пока мы еще не далеко отъехали.
Робин впервые вмешался в разговор:
— Возвращаться? — В голосе его слышался нескрываемый ужас. — Боже милостивый, ни за что на свете! Может, просто выпустим ее здесь? Говорят, собаки сами находят дорогу домой. Это ведь безродный пес вашего смотрителя, да?
Мэнди ласково обняла псину.
— Робин, что ты такое ужасное говоришь! — вспылила она, не в силах скрыть возмущение.
Возникла неловкая пауза, но Робин тут же мило улыбнулся:
— Мэнди, дурочка… Я же несерьезно. Ты что, шуток не понимаешь?
Эйлин внимательно посмотрела на него и сказала негромко:
— Да вроде бы Мэнди всегда понимала шутки.
Только Дик, казалось, не заметил возникшей неловкости.
— Да что тут такого, подумаешь! — усмехнулся он. — Как будто в Уиллоумед не хватит места для одной собаки. Как приедем, сообщим вашим хозяевам, что случилось, и потом отправим беглянку обратно домой с поездом, вот и все.
— Ну конечно, правильно, — с облегчением улыбнулась Эйлин. — Напишем им, как только приедем домой. А то они будут волноваться.
Но тут Мэнди вспомнила виноватое выражение лица жены смотрителя. Все на самом деле не так просто. Болтер не случайно оказалась в машине, ее туда специально спрятали. Но почему?
Когда они снова тронулись в путь, Робин повернулся к ней и тронул за руку с раскаянной улыбкой, от которой у Мэнди всегда таяло сердце:
— Все еще сердишься?
Она отрицательно качнула головой:
— Нет, конечно.
Он просто устал и оттого раздражителен, ничего удивительного, убедила она себя. К тому же поездка и вправду оказалась далеко не мягкой. Робин сказал это просто так, не подумав, тем более что он совсем не знал Болтер. Как глупо, что она так сразу набросилась на него. К тому же вышло так неловко, при посторонних! Пока машина подпрыгивала на неровной сельской дороге, Мэнди спрятала пылающее лицо в густой собачьей шерсти, раздосадованная на себя за маленькое облачко, которое уже появилось на их с Робином горизонте.
Но настроение Мэнди сразу улучшилось, когда они приехали наконец в Уиллоумед. Фермерский дом был уютным и располагающим, словно и в нем тоже чувствовался характер его хозяев. Низкий, длинный, с ползучими растениями, увившими стены из розоватого кирпича. В доме были высокие стропила, дубовые полы, которые местами скрипели, большие открытые камины, прекрасно уживавшиеся с новыми модными занавесками и покрывалами, которые привезла Эйлин.
— Правда, миленький дом, правда ведь? — спрашивала Эйлин. — Я знала, что он тебе понравится. Саймон сам собирался здесь жить, но ему пришлось сдать его вместе с фермой.
Девушки пошли в просторную кухню с современным оборудованием и приготовили холодный ужин, а Дик тем временем занялся своими ежевечерними обязанностями. Робин отправился отдохнуть после дороги.
— Кстати, как тебе понравился Саймон? — спросила Эйлин, со звоном бросая на поднос ножи и вилки.
Мэнди не ответила сразу, и та заметила:
— Наверное, он показался тебе слишком чопорным?
Мэнди снова вспомнила серые стальные глаза, взгляд которых немного нервировал ее. Но она вспомнила и то, как Саймон с готовностью скинул пиджак и, засучив рукава, помог ей перемыть всю посуду.
— Нет, не то чтобы чопорным. Но с ним, наверное, трудно сойтись накоротке, — наконец ответила Мэнди и вздрогнула, окуная салат в ледяную воду.
Эйлин бросила готовить ужин и уселась на стол.
— Знаешь, мне удалось еще кое-что о нем разузнать, пока я здесь живу. Деревня вся так и кишит слухами и сплетнями. Похоже, дело было так. Он решил заняться здесь фермерством, сразу после войны, и даже приступил к делу. Но с ним случился какой-то несчастный случай, с трактором, и он долго пролежал в больнице. Ему даже говорили, что он больше не сможет ходить.
— А, вот почему он прихрамывает. А я все думала: в чем дело?
Мэнди стряхнула воду с салата и стала раскладывать его на блюде, размышляя, как там Робин и что ему лучше сразу лечь спать, а не ждать ужина. Ей захотелось пойти в гостиную и посмотреть, все ли с ним в порядке, но Эйлин решила изложить подруге все сведения о Саймоне Деррингтоне.
— Ну так вот, они нашли хорошего специалиста, и тот почти поставил его на ноги. Но тем временем управляющий, на которого Саймон оставил ферму, забросил все дела, запустил ферму и кое-что еще снял со счета в свою пользу. Вот так все получилось. И вот Саймон выходит из больницы, почти не в состоянии передвигаться, не говоря уж о работе по ферме. Приезжает, видит, что на ферме все из рук вон плохо, финансы в плачевном состоянии. А этот парень, управляющий, уже уехал в Америку. Так что станешь тут невеселым, тебе не кажется?
— Да, правда.
Мэнди, невольно втянувшись в эту историю, слушала уже с живым интересом. Она вспомнила огонек в его глазах, когда Саймон сказал ей: «По собственному опыту я знаю, что самое безопасное доверять только себе».
— Да, — задумчиво повторила она. — Тогда, конечно, понятно…
Мэнди не договорила, не в силах передать словами свою мысль. Даже то, что его так жестоко предали и обманули, не объясняет его холодности и отчужденности. Впрочем, откуда ей знать? Ее же никогда никто не предавал, кроме разве что ее матери, но дело это слишком давнее.
— И после этого он продал ферму Дику?
Эйлин кивнула:
— Да. Ему это, наверное, было нелегко, но делать было нечего. Он не сможет работать на ферме еще несколько лет, а доверять дела другому управляющему он, видимо, уже не хотел.
Она соскочила со стола и взяла поднос:
— Пойду накрывать на стол. Не годится мне разлениться оттого, что ты приехала. Просто мне показалось, тебе интересно будет узнать про Саймона, вы наверняка с ним будете теперь часто видеться. Светские знакомства он не поддерживает… да к тому же у него слишком много хозяйственных хлопот. Но он любит заходить к нам вечерком поболтать с Диком. Салат готов? Давай клади его на поднос, я отнесу в комнату.
Оставшись одна в кухне, Мэнди медленно вытерла руки полотенцем. Перспектива увидеться с Саймоном Деррингтоном странным образом разволновала ее. У нее появилось непонятное желание бежать без оглядки.
Ну что за глупости, начала упрекать она себя. И потом — может быть, он перестанет сюда ходить, когда узнает, что они с Робином приехали. Во всяком случае, на это вполне можно надеяться.
Но случилось так, что она вновь встретила Саймона Деррингтона в тот же вечер.
Болтер отвели на ночь угол в пустом хлеву, и после позднего ужина Мэнди пошла покормить собаку и посмотреть, как она устроилась на новом месте.
Крупный эрдель запрыгал от счастья, увидев ее. От восторга собака свалила Мэнди с ног, но к еде не притронулась. Мэнди гладила ее, хлопала по спине, уговаривала, потом, наконец, сделала вид, что рассердилась, — ничего не помогало. Болтер, похоже, считала, что вечер — время для игр, включая высокие прыжки, катание на спине и громкое гавканье.
— Болтер… ну Болтер… пожалуйста, поешь, будь умницей. И успокойся ты наконец, — урезонивала ее Мэнди.
— Вы зря теряете время. Собака хочет, чтобы ее вывели погулять, — сообщил за ее спиной густой невозмутимый голос.
Мэнди, затаив дыхание, резко повернулась к входу:
— О… как вы меня напугали!
Темная фигура у двери сказала:
— Извините. Не мог оторваться, глядя, как вы пытаетесь справиться со своей собакой.
Она не знала, сколько он уже стоит здесь. Его манера наблюдать за ней, не говоря ни слова, действовала ей на нервы.
Из-за этого Мэнди ответила довольно резко:
— Просто она недрессированная, все дело в этом. К тому же это не моя собака.
В сгущающейся темноте она не могла рассмотреть его лицо, но была уверена, что он улыбается своей загадочной улыбкой. Саймон сказал:
— Ну вот, мы уже скрестили шпаги. А ведь я пришел сюда с единственной целью передать вам и вашему жениху свои поздравления. Я знал, что вы приезжаете сегодня.
— А, — неловко выговорила она. — Спасибо, сэр Саймон.
В этот момент Болтер, которой наскучило слушать разговор, прыгнула на Мэнди со всей силы, и девушка от неожиданности потеряла равновесие. Саймон Деррингтон ловко подхватил ее и вернул в вертикальное положение, словно она была манекеном в витрине магазина. Мэнди это показалось таким смешным, что она едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.
— А может быть, — заговорил он, прежде чем Мэнди успела его поблагодарить, — пойдем погуляем с собакой по полям, чтобы она израсходовала избыток энергии. А то, боюсь, ее придется на ночь помещать в клетку с мягкими стенами.
Болтер, будто поняв его слова, кинулась через двор и, радостно пыхтя, остановилась перед закрытыми воротами, так что у Мэнди не оставалось другого выхода, как рассмеяться и согласиться.
Воздух весенней ночи был прохладным и чистым. В небе мерцали звезды. И когда они шли по тропинке между полями, влажная трава холодила лодыжки Мэнди.
— А чья же это собака, если не ваша? — вежливо поинтересовался Саймон Деррингтон.
И Мэнди рассказала ему историю Болтер.
— …Хотя у меня такое чувство, что ее специально посадили в машину, — это дело рук жены смотрителя, уж не знаю почему. Я им написала об этом, как только мы приехали, так что, думаю, через пару дней получить ответ. У них нет телефона. Надеюсь, они не очень переживают из-за пропажи собаки. Если бы Болтер была моей собакой и так внезапно пропала, я бы ужасно расстроилась.
Она снова обратила внимание на то, что Саймон, шедший рядом с ней по дорожке, слегка прихрамывает, однако хромота не сказывалась на его быстром шаге. Девушке приходилось чуть ли не бежать, чтобы не отстать от него.
Когда он снова заговорил, его слова привели Мэнди в смятение. Она думала, что Саймон скажет что-нибудь незначительное, чтобы поддержать разговор. Но он задумчиво произнес:
— Да, Мэнди, у вас мягкое сердце. Такие, как вы, всегда тревожатся.
— Такие, как я? — возмущенно вспыхнула она. — Да мы с вами встречались всего один раз… ну, два раза. Откуда вы знаете, какая я?
— Несложно догадаться. — Ей снова показалось, что он улыбается. — У вас очень выразительное лицо.
— Я категорически возражаю, чтобы меня рассматривали, как микроба под микроскопом.
— Вот как? — тихо отозвался Саймон. — В самом деле? А разве вам не приятно, что разговор зашел о вас? Большинству людей это нравится.
Мэнди невольно рассмеялась:
— Вы со всеми так разговариваете, на второй день после знакомства?
— О нет, далеко не со всеми. Только с немногими избранными. Так что можете считать, что вам оказана большая честь.
Они дошли до края поля и повернули назад, Болтер скакала вокруг них, выделывая широкие круги, и время от времени замирала, внюхиваясь в воздух.
— А как поживает ваш жених? — Голос Саймона Деррингтона стал исключительно светским. — Какая неприятность — попасть в такую передрягу в первый же день возвращения домой!
— О, ему уже гораздо лучше, спасибо.
Мэнди удивилась и слегка устыдилась, вдруг подумав, что совсем забыла про Робина. Он, наверное, думает, куда она пропала… может быть, даже вышел из дома искать ее. А на дворе холодно, и он может простыть.
Когда они подошли к хлеву, благодарная Болтер съела всю принесенную еду и позволила уложить себя на соломенной подстилке.
— Ну вот видите, — засмеялся Саймон Деррингтон, когда они заперли дверь за угомонившейся собакой, — как я хорошо разбираюсь в психологии людей и собак.
— Собак — возможно, — согласилась Мэнди. — А насчет людей я пока не уверена.
— Ну, может, мне еще удастся вас в этом убедить, — живо откликнулся он, открывая ворота во двор дома. — Наблюдающий со стороны, знаете ли, обычно видит игру лучше остальных.
Она промолчала. А ведь действительно, говорить с ним интересно. Но вот приятно ли? В этом она тоже не была уверена.
К облегчению Мэнди, выяснилось, что Робин и не думал ее искать. Он сидел в удобном кресле у камина и курил сигарету, перед ним на столе стоял бокал. Казалось, Робину было уютно и спокойно здесь, и сердце Мэнди подпрыгнуло от радости.
К ней подошла Эйлин:
— Вот и ты, наконец, Мэнди. Ага, и Саймон здесь. Заходите, я вас представлю.
Робин выбрался из объятий мягкого кресла и пожал руку Саймону. Эйлин представила их друг другу, причем Мэнди поймала себя на том, что внимательно всматривается в лицо сэра Саймона Деррингтона. «Он считает себя таким знатоком людей, — пронеслось у нее в голове. — Интересно, что он подумает о Робине? — И вслед за этим: — Да какое мне дело, что он подумает о Робине? Какие глупости!»
— Пойду скажу Дику, что ты здесь, Саймон. Он, кажется, в коровнике.
Эйлин вышла из комнаты, а Мэнди приблизилась к мужчинам, стоявшим возле камина, и продела руку под локоть жениха. Робин был ей так дорог, и сейчас выглядел таким милым и красивым в свете, падавшем от камина. В его лице было что-то невинное, мальчишеское, резко контрастировавшее с мрачноватым видом сэра Саймона, с его низкими черными бровями и прямым неподвижным ртом.
— Я как раз рассказывал вашему молодому человеку, как мы получили его телеграмму во время поздравлений на свадьбе. Должен заметить, вы чуть не упали тогда в обморок, мисс Фенн.
— Да, я пережила самые страшные минуты в жизни. Сама не знаю почему, но я решила, что с тобой приключилось что-то ужасное, Робин.
Она подняла к нему лицо, счастливо улыбаясь, но глаза Робина были устремлены на Саймона. Тот тем временем вынул из нагрудного кармана короткую трубку и принялся с большим тщанием набивать ее.
Покончив с этим и неторопливо раскурив трубку, он обратился к Робину:
— Я слышал, вы жили в Восточной Африке? Интересно, не случалось ли вам там встретить одного моего старого приятеля, мы с ним соседи? Он глава фирмы по производству чая, у него плантации в Ньясе. Кстати, он как раз сейчас в Африке со своей дочерью Николой. Их фамилия Марсден. Эдмунд Марсден.
Мэнди была оглушена, словно ее ударили. Откуда-то издалека до нее донесся голос Робина:
— Марсден? Нет, как будто я их не встречал.
Он говорил вежливым непринужденным тоном, но при этом сильно сжал ее руку. «Не выдавай меня», — словно говорило это пожатие. В голове у Мэнди все перемешалось. Она не могла поверить, что Робин отрицает знакомство с мистером Марсденом… С собственным начальником!
— Ах да, действительно, Африка не такая уж маленькая. — В серых глазах мелькнул насмешливый огонек. — Было бы странно, если бы вы там случайно встретились.
В этот момент вернулись Эйлин с Диком, и разговор стал общим. Но Мэнди не в силах была вымолвить ни слова. Никола. Никола… Это имя, казалось, пульсировало в ее мозгу. Как все это понимать?
Колоссальным усилием воли она заставила себя прислушаться к тому, что говорит Саймон Деррингтон:
— Я хочу вам кое-что предложить. Вы знаете, Эйлин, что я живу настоящим отшельником, но в будущую субботу собираюсь нарушить свое уединение — я пригласил в гости наших новых соседей, семейство Рандт. И это самое меньшее, что я мог сделать, — папаша Рандт явился во всеоружии и предъявил мне ни больше ни меньше как рекомендательное письмо от моей крестной матери, сейчас она живет в Голливуде, — как ее туда занесло, бог весть. Да и признаться, мне понравились эти Рандты. Так что форма одежды парадная. Милости просим на чай на лужайке — если погода не испортится — часа в четыре, договорились?
— Ах, светский прием! Какая прелесть, — воскликнула Эйлин. — Спасибо, Саймон.
— Ну, не то чтобы прием, — предупредил он. — Не уверен, что моя миссис Доббин устроит нам грандиозную пирушку. Однако в округе она славится своими пшеничными лепешками и клубничным вареньем. — Взгляд Саймона скользнул с Мэнди на Робина, и он добавил: — Надеюсь, вы тоже придете?
Робин ответил за них с Мэнди:
— Будем очень рады, сэр Саймон. Если вы не сочтете это наглостью с нашей стороны.
И он улыбнулся с неотразимой искренностью. Трудно было поверить, что тот же самый Робин еще несколько дней назад уверял, что знакомиться с людьми для него невыносимое бремя.
Совершенно растерявшись, оглушенная этими необъяснимыми противоречиями, Мэнди едва заметила, как ушел Саймон Деррингтон. Она очнулась, только когда Эйлин произнесла:
— Наверное, мы тебя совсем измучили этой болтовней, да, Робин, после такой тяжелой дороги? Хочешь пойти лечь спать? А мы тут еще посидим.
— Да, признаться, я несколько утомлен. Так что — спокойной ночи. И спасибо за то, что вы были так добры ко мне, — добавил он с кривой усмешкой.
— Я пойду с тобой наверх, посмотрю, все ли есть, что тебе нужно, — сказала Мэнди, и они вместе стали подниматься по лестнице.
На лестничной площадке она положила руку ему на локоть:
— Робин…
— Душечка, я знаю. Я соврал, и ты гадаешь, зачем я это сделал. — Его голос звучал очень устало. — Мэнди, поверь, тебе нечего волноваться. Завтра я тебе все объясню. Сегодня я так вымотался, что уже ничего не соображаю. Так что не бери ничего в свою милую головку.
Робин притянул ее к себе:
— Ты мне веришь?
— Да, конечно, Робин. Но…
Он приник к ней губами, и все вопросы Мэнди остались незаданными.
— Терпение, радость моя. Завтра ты узнаешь всю правду, и ничего, кроме правды. Спокойной ночи, Мэнди, любимая.
У двери своей комнаты он обернулся и послал Мэнди воздушный поцелуй Он и вправду был бледен и осунулся, и ей вдруг стало его отчаянно жаль.
— Спокойной ночи, дорогой Робин, — прошептала Мэнди и пошла по коридору к себе в комнату.
Там она машинально взбила подушку и встала у окна, глядя в темный сад. Итак, Никола — дочь мистера Марсдена. Она этого не знала. Но что Никола значит для Робина? Она высунулась из окна и глубоко вдохнула прохладный ночной воздух, как будто он мог прогнать это ощущение — Мэнди казалось, что тысячи колючих иголочек пронзали ее голову. А затем ей словно послышался голос Саймона Деррингтона, говорившего: «Такие, как вы, всегда тревожатся».
«Нет, я не такая, — возмущенно подумала Мэнди, как будто он был здесь, и повторила это вслух. — Докажу вам, что это не так. Я буду верить Робину».
Она гордо подняла подбородок, решительно отметая весь цинизм мира, и отправилась спать.
На следующее утро Робин сошел вниз, когда Мэнди и Эйлин уже заканчивали завтрак. Дик к тому времени уже несколько часов работал в поле. Мэнди поставила на стол чашку и вскочила:
— Я хотела отнести тебе завтрак в постель, Робин. Я думала, ты еще не проснулся.
Он снисходительно улыбнулся:
— Доброе утро, леди. Наверное, здоровый деревенский воздух заставил меня встать ни свет ни заря.
— Выпей пока кофе, — пригласила Мэнди. — А я пойду приготовлю яичницу с беконом.
Вскоре она вернулась в гостиную, неся на тарелке яичницу, шипящую и аппетитную.
Эйлин сказала:
— Я говорила Робину, что мы с Диком собрались сегодня съездить в Оксфорд и что мы там пообедаем. Думаю, вы не обидитесь, что мы вас ненадолго оставим одних. — Она сверкнула белозубой улыбкой, поглядев на обоих. — Мэнди, пойдем со мной на кухню, я покажу тебе, где что лежит. Я приберусь, вытру пыль и застелю кровати, тогда с чистой совестью уеду, а тебе останется только приготовить обед, Мэнди. Мне порекомендовали женщину, которая, может быть, согласится приходить помогать мне по хозяйству. На обратном пути заеду в деревню и поговорю с ней.
Когда Дик с Эйлин уехали на своем «лендровере», Мэнди принялась хлопотать на кухне, пытаясь убедить себя, что она не нарочно избегает Робина. Она надеялась, что тот сам зайдет к ней, но Робина было не слышно и не видно. К одиннадцати часам она поняла, что больше так не выдержит, поставила на поднос кофе и булочки и пошла в гостиную.
Но там его не было. Стоял теплый солнечный майский день… Наверное, Робин вышел в сад. Мэнди подошла к окну. Да, он сидел там, растянувшись в гамаке, золотистые волосы ярко блестели на солнце. Мэнди собралась было окликнуть его, но тут увидела, что он не один. На стуле рядом с ним сидела девушка. Сначала Мэнди показалось, что это подросток, девочка. Но, приглядевшись повнимательней, она поняла, что ошиблась. Девушке было на вид лет двадцать или чуть больше, стройная и подтянутая. Серебристые светлые волосы были коротко подстрижены пушистой шапкой. Нежную кожу покрывал золотистый загар цвета спелой пшеницы. Платье из тускло-рубинового хлопка, даже на неизощренный взгляд Мэнди, было явно парижского образца и пышным шлейфом опускалось в траву.
Мэнди была далеко и не слышала, о чем они говорят. Но, судя по заливистому смеху красавицы, Робин был в ударе и веселил ее изо всех сил. Мэнди в нерешительности постояла у окна, застеснявшись простого платья в цветочек, которое носила дома, и подумав, что у нее, наверное, блестит нос от жара плиты. Но не успела она решить, что делать, как девушка встала, и они с Робином начали неспешно, бок о бок, прогуливаться по лужайке перед домом. Мэнди подождала, пока они скроются из виду, затем вынесла поднос в сад. Робин вернулся через несколько минут, очень довольный жизнью.
— А, привет, малышка. — Он с силой упал обратно в гамак. — Ты видела это?
— О да, что-то потрясающее, — ответила Мэнди, становясь на колени и разливая кофе. — Кто она такая?
— Это дочь Рандта, того киномагната. Заметила меня из их сада. — Он усмехнулся. — Поразительная особа, правда?
— Да, очень стильная.
Робин взял чашку, которую она ему протянула, и поморщился, потом вспомнил о чем-то и придал лицу серьезное и чрезвычайно торжественное выражение:
— Ах да, я и забыл, я ведь еще под подозрением. Должен дать полный отчет, почему я сказал неправду твоему высокородному приятелю вчера вечером. Ну что ж, можешь начинать допрос.
Когда он так шутил, она не могла на него сердиться.
— Я не собираюсь тебя допрашивать, Робин, — сказала Мэнди, чувствуя, что вот-вот расплачется.
— Мэнди… прекрати! Зачем все принимать так близко к сердцу? Неужели ты правда так расстроилась? — Он поставил чашку на поднос и коснулся щеки Мэнди. — Да ты плачешь! Господи, да я подумать не мог, что ты станешь так из-за этого переживать. Все это сущая ерунда. Понимаешь, я разругался с Марсденами, окончательно, и решил, что лучше будет притвориться, что я их вообще не знаю.
— Ты хочешь сказать, что бросил работу на фирме? И ты больше не поедешь в Ньясу? Но, Робин, почему ты мне ничего не сказал?
Он пожал плечами:
— Да вот, все собирался. Но ты так переживаешь из-за всякой ерунды. Поэтому я хотел сначала найти другую работу, а потом уж тебе все рассказать.
— Но почему, Робин, что случилось? Я… боюсь, я вообще ничего не понимаю.
— Почему я с ними расстался? Потому что мне там было скучно… скучно, и все! — Он потянулся, широко расставив руки. — Нет, сама работа не такая уж тяжелая. Можно было работать, когда хочешь, вернее, когда сумеешь уговорить местных заняться твоими делами. Но после работы… пойти можно только в клуб, за семь миль от дома. День за днем одни и те же стариковские лица, раз в неделю кино, причем показывают только старые фильмы! Все про всех сплетничают и стараются побольше досадить соседу! Ты даже представить себе не можешь, что за жизнь в этих маленьких британских колониях на краю света, Мэнди. Я даже не знаю, как мне удалось там так долго продержаться.
Мэнди села на траву у его ног, молча сплетя пальцы. Она изо всех сил пыталась примириться с совершенно новыми обстоятельствами. И ей это было нелегко. Она так часто представляла себе, как они будут жить в Африке, а теперь Робин отмел все это одним взмахом руки… хотя, видимо, ему тоже непросто было на такое решиться. У него самого эта идея наверняка зрела очень долго.
— И что ты теперь думаешь делать? — спросила она наконец.
— Сюрприз! — подмигнул он ей. — Я буду работать в кино. — Не дожидаясь, что она скажет, Робин с воодушевлением заговорил: — В прошлом году у нас была одна съемочная группа. Они снимали фильм про британские колонии и сделали несколько кадров нашего городка. Я там познакомился с одним парнем. И он мне дал кое-какие сведения.
Мэнди едва перевела дух от неожиданности:
— Но ведь… наверное, сначала надо долго учиться, прежде чем снимать кино?
— Снимать? Да нет, ты не поняла, я не собираюсь снимать. Я хочу сам сниматься. — Он скромно потупил глаза и добавил: — Надо тебе сказать, что старый добрый Робин, что называется, вполне фотогеничен.
— Но с чего ты начнешь? Прости, если кажусь тебе глупой, Робин, но все это так туманно…
Он не дал Мэнди договорить и, обняв, притянул к себе.
— Урок номер один. Начинать надо так же, как начинают в любом другом деле, когда не хотят тратить долгие годы на то, чтобы пробить себе дорогу. Сначала следует завести нужные знакомства. Вот, например, я уже начал с… мисс Вирджинии Рандт, которую ты видела здесь несколько минут назад. Сейчас маленькая Вирджиния поскачет домой к своему папочке и между делом скажет, что она только что познакомилась с уж-а-а-сно приятным молодым человеком, который немного снимается в кино. Это будет первый шаг. И так дальше.
Мэнди безнадежно покачала головой:
— По-моему, все это просто безумие.
Робин рассмеялся и потерся щекой о ее волосы:
— А вот и не безумие. Ты заговоришь иначе, когда увидишь «Робин Марш» неоновыми буквами, и тогда ты сможешь сказать: «Это мой муж». У меня получится, Мэнди, я чувствую. Я и так уже слишком долго прозябал на задворках.
Мэнди тяжело, прерывисто вздохнула. Только сейчас она посмела признаться себе — ее пугало, что до сих пор Робин ни разу не заговорил об их совместном будущем. Но теперь она успокоилась. Теперь она могла расслабиться и наслаждаться жизнью, сколько бы ей ни пришлось ждать, пока Робин воплотит свою мечту в реальность.
— Ну как тебе мой план, солнышко?
— Ну, если тебе так хочется, думаю, что идея превосходная, — рассудительно ответила она. — Уверена, тебя ждет успех, стоит тебе только начать. — Мэнди откинулась назад и стала накручивать на палец его золотистые волосы. — Ты ведь и вправду до безобразия красив.
— А за такие слова, — с шутливой угрозой сказал Робин, — я вот возьму и поцелую тебя. — И он приник губами к ее рту.
— Ну что, довольна? — прошептал он наконец, отпуская Мэнди.
Она вздохнула и пересела поближе к нему, поджав ноги.
— Робин?
— М-м?
— Дорогой, мне приходили в голову всякие страшные мысли. Я даже начала было думать… — она осеклась, — а вдруг ты передумал на мне жениться. — Сейчас ей было с Робином так хорошо и спокойно, она так верила в их нерушимую связь, что без малейшего опасения добавила: — Знаешь, когда ты болел и бредил, ты меня не узнавал. Ты принимал меня за какую-то другую девушку, по имени Никола.
Не успела Мэнди проговорить эти слова, как поняла, что не надо было этого делать. Она почти физически ощутила взрыв злости, который потряс его. Потом Робин заговорил:
— Никола… а что ты знаешь о Николе? — Голос у него был резкий и хриплый.
Мэнди отпрянула и с тревогой посмотрела ему в глаза. И в ту же секунду все ее страхи и сомнения вернулись к ней с новой силой.
— Я ничего о ней не знаю, кроме того, что ты говорил о ней в бреду. Ты звал ее по имени все время… снова и снова… и говорил, что ты… что хочешь на ней жениться.
Робин долго, бесконечно долго смотрел на нее, и наконец его злость сменилась деланым ужасом.
— Я так сказал? Неужели правда? Да, я помню, что проснулся тогда в ужасном состоянии. Теперь я понимаю, в чем дело. Должно быть, у меня был ночной кошмар. Но… — тут он нахмурился, — ты же не могла хоть на минуту вообразить, что это не горячечный бред? А?
Мэнди опустила глаза и посмотрела себе на руки.
— Я была потрясена услышанным, — честно призналась она. — Но тогда я решила, что лучше всего просто не думать об этом. И я почти забыла… пока вчера Саймон Деррингтон не упомянул в разговоре Николу, и тогда мне стало ясно, что это дочь мистера Марсдена.
Робин молчал. Мэнди подняла голову и посмотрела на него. На этот раз вид у него был не злой и не шутливый, а самый что ни на есть серьезный, — таким серьезным она никогда раньше его не видела.
— Мэнди, мне неприятно тебе об этом говорить, но ты не оставляешь мне выбора. Никола Марсден принадлежит к тому типу женщин, что охотятся за мужчинами. Они не пропускают ни одного мало-мальски симпатичного мужчину, чтобы не вцепиться в него своими коготками. Когда она поняла, что я не намерен ей подыгрывать, она постаралась сделать мою жизнь невыносимой. Знаешь, я предпочел бы встретить тигра-людоеда, чем ее. Все это было крайне неловко, особенно когда старик Марсден пригласил меня переехать в их бунгало, после того как я выписался из больницы. Не знаю, какую чепуху я нес, когда был в горячке с температурой под сорок, но это вся правда, Мэнди. — И он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты мне веришь?
Его искренность покорила ее сердце. Мэнди поразилась, как она могла хоть на минуту в нем усомниться.
— Ну конечно верю, Робин. Прости, что я вообще об этом заговорила. Хотя нет, не жалею. Я очень рада, потому что теперь я чувствую, что у нас не осталось друг от друга никаких секретов. Но раз так, я тоже не хочу оставаться работать у Марсденов. Мне противно будет к ним возвращаться.
Он пожал плечами:
— Как хочешь, дорогая. Но только не делай ничего сгоряча.
Холодный ветерок пронесся низко над лужайкой, и Робин поежился:
— Я лучше пойду в дом. Здесь такие сквозняки, меня может продуть.
Мэнди вскочила:
— Робин… ты замерз, дорогой? Боже мой, какая из меня сиделка!
Она протянула обе руки и помогла ему вылезти из гамака. Но прежде чем отпустить ее, Робин наклонил голову и мимоходом поцеловал девушку.
— Ну что, довольна, дорогая? — насмешливо спросил он. — Больше у тебя нет вопросов и сомнений?
— Прости меня, Робин, я была просто сама не своя.
Они пошли назад к дому, взявшись за руки, и Мэнди, наконец, почувствовала себя по-настоящему счастливой впервые после возвращения Робина. Теперь все стало ясно и понятно, и хотя будущее казалось несколько туманным, даже это было не так важно. Если Робин хочет всерьез заняться карьерой кино, что ж… они ведь так молоды. Можно и подождать. Она найдет себе другую работу; получить место секретаря несложно. А Мэнди была хорошей секретаршей. Оставаться у Марсденов она не хотела и не собиралась. Возможно, с ее стороны это не очень благоразумно, потому что ведь Никола Марсден не имела никакого отношения к фирме отца, но, несмотря на доводы рассудка, Мэнди уже решила, как только вернется в свою комнату, написать письмо с просьбой об увольнении, даже если ей не заплатят деньги за месяц вперед.
В субботу выдался чудесный день раннего лета, теплый и солнечный. Мэнди надела на прием платье, которое сшила себе в приданое… совсем новое, бледно-сиреневое, с узором из белых листиков… и вся была словно комок нервов. Она не привыкла к большим светским приемам, и ей никогда еще не доводилось бывать на подобных мероприятиях. Она встречалась с Саймоном Деррингтоном в их маленькой квартирке, потом здесь, в Уиллоумед, и совсем забыла, что сэр Саймон был наследником рода, веками владевшего этим поместьем.
До дома «Дауэр», где жил Саймон, было всего десять минут пешком через парк. Обе девушки шли впереди, и Мэнди, оглядывая густую высокую траву и мощные старые деревья, заметила с опаской:
— Должна признать, что нервы у меня на пределе.
Эйлин ободряюще улыбнулась и покачала пушистой рыжеволосой головой под белой шляпкой:
— Не волнуйся. Выглядишь в этом платье отлично, Мэнди, просто прелесть. Этот цвет так идет к твоим темным волосам и свежему цвету лица, что я даже немного завидую. У меня кожа скоро станет цвета спелого томата, если солнце не перестанет так палить. К тому же ты не одна, а с Робином. Ничто так не прибавляет уверенности, как выход в свет с мужчиной, — добавила она, усмехнувшись.
Саймон Деррингтон, видимо, созвал всех своих друзей и знакомых на встречу с американцами. На изумрудных лужайках вокруг дома толпилось множество мужчин в летних костюмах и женщин в легких платьях. Они сидели в шезлонгах или стояли группками на террасе и под развесистыми буковыми деревьями. Большинство из них, казалось, были хорошо знакомы друг с другом.
Робин подошел к Мэнди, и они вместе двинулись к дому.
— Слушай, Мэнди, вон там тот магнат из Голливуда, вот тот… коротышка с сигарой. Смешной такой, да? А вот та крупная особа в латах, наверное, его жена.
Мэнди невольно улыбнулась. Модный костюм серебристого оттенка, туго натянутый на полной фигуре этой женщины, действительно напоминал латы рыцарей былых времен.
Саймон Деррингтон заметил их и, слегка прихрамывая, двинулся навстречу по мягкой шелковистой траве. У Мэнди появилось странное ощущение, что только здесь, в его собственном доме, она, наконец, действительно познакомилась с ним. Высокий, элегантный, он чувствовал себя свободно в толпе своих гостей, и Мэнди удивилась, как у нее вообще хватало дерзости спорить с ним.
Поздоровавшись, он повел их на террасу, чтобы представить героям торжества — своим американским приятелям. Мэнди сразу прониклась симпатией к мистеру Рандту; ей понравились его прищуренные живые глазки, которые ничего не упускали вокруг, но в то же время светились дружелюбным любопытством. Ей понравился его непривычный акцент, казавшийся немного гортанным. Его жена тоже была очень приятной дамой, хотя ее блестящий серебристый костюм несколько резал глаз. Маленькая шляпка-таблетка венчала ее высоко уложенные волосы голубоватого оттенка.
Из дома вышла Вирджиния Рандт и недолго постояла на фоне темного проема окна, поодаль от общества. Мэнди сразу ее узнала. Во всем — в одежде, манерах Вирджинии — безошибочно чувствовался налет роскошного лоска и изысканности. Сегодня она была в зеленом платье простого кроя, что подчеркивало ожерелье из неровно отшлифованных опалов. Мэнди услышала, как у нее над ухом Эйлин с присвистом втянула в себя воздух — это была дань восхищения ожерелью Вирджинии, радужно сверкавшему на солнце.
Девушка чистыми серо-зелеными глазами несколько секунд медленно оглядывала группы гостей, собравшихся на террасе. Затем улыбнулась широкой искренней улыбкой и подошла к Робину, протягивая ему руку.
— О, да это мистер Марш, — воскликнула она с явным удовольствием.
Она слегка растягивала слова, что было очень симпатично. Робин взял девушку за протянутую руку и стоял, глядя в ясные зеленоватые глаза. Мэнди вдруг с легким уколом в сердце почему-то вспомнила, что опалы — к несчастью.
Но прием продолжался, она забыла про глупые предрассудки и веселилась вовсю. Робин не отходил от нее, Эйлин с Диком тоже все время были неподалеку. Мэнди познакомилась со множеством людей, и все были так внимательны и открыты, что не вызывали у нее никакого смущения, тем более что, как оказалось, от нее требуется всего лишь улыбка и два-три приветственных слова. Чаепитие прошло очень непринужденно. На покрытом белой скатертью столе стояли угощения, а чай разносила добродушная пожилая дама, сердечная, как старая нянечка. Как поняла Мэнди, это и была упомянутая сэром Саймоном «миссис Доббин».
— Посиди здесь, Мэнди, пойду принесу что-нибудь поесть, — сказал ей Робин.
Она послушно присела, глядя, как он пробирается сквозь толпу между группами гостей и столиками на лужайке, и сердце ее преисполнилось гордости. Он был самым импозантным среди всех и держался так уверенно и светски. Какой смысл притворяться, что внешность в мужчине не главное, лукаво подумала Мэнди про себя, если на самом деле это очень даже важно.
Время шло, но Робин все не возвращался, и Мэнди уже нигде не видела его в толпе, собравшейся у столов с угощениями. Наконец к ней подошли Дик с Эйлин. Дик нес в руках нагруженный поднос. Они придвинули стулья и сели рядом.
— А где Робин? — оглянулась Эйлин. — А, все понятно. Во власти мисс Америки. Просто мука иметь такого красивого жениха, вот что я скажу тебе, Мэнди, голубка, — поддразнила она подругу.
Мэнди проследила за ее взглядом и наконец увидела Робина. Он стоял на террасе около Вирджинии Рандт, потом они повернулись и ушли куда-то за угол дома, пропав из виду.
Она снова почувствовала укол в сердце и поняла, что ревнует, но тут же взяла себя в руки. Да, Робин не теряет зря времени, стараясь пробиться в киноиндустрию с помощью дочки магната! Какое счастье, что он все ей рассказал, поведал о своих планах! Ведь это вполне честно и даже разумно — он делает все возможное, чтобы завести знакомства, которые помогут ему в будущем, рассуждала Мэнди. Однако она не могла избавиться от легкого недовольства из-за того, что Робин выбрал столь неординарную карьеру.
После чая Эйлин сказала, что им с Диком пора домой, потому что пришло время вечерней дойки и надо еще покормить кур.
— Мэнди, хочешь, пойдем с нами, или будешь ждать Робина?
Мэнди улыбнулась, заметив сомнение в глазах подруги, и ответила, что, если она уйдет сейчас, Робин будет ее искать. Впрочем, сама она не была в этом так уверена. С довольно смешанным чувством она смотрела, как Дик с Эйлин идут через лужайку, чтобы попрощаться с хозяином. Ей очень хотелось уйти вместе с ними, но она усиленно старалась избегать всего, что хоть немного могло усложнить их с Робином отношения. Она должна дать ему понять, что принимает и одобряет его поведение, его старания, пусть даже ради этого ей приходится сидеть одной на вечеринке, пока он там очаровывает Вирджинию Рандт.
Однако время шло, а Робин все не возвращался. Мэнди начала злиться на себя и уже жалела, что ей не хватает сил просто встать и распрощаться.
Эйлин права, огорченно думала она, на таких приемах действительно чувствуешь себя неуверенно, когда рядом нет мужчины.
И тут она увидела приближающегося Саймона Деррингтона.
Он остановился возле ее столика и сказал:
— Я заметил, что вы одна, но все никак не мог подойти к вам. — Он присел. — А что случилось с той собакой? Я все хотел вас спросить.
— А… Болтер? — Мэнди улыбнулась с искренним облегчением.
Саймон был очень рад, что интуиция, подсказывавшая ему подойти к Мэнди сейчас, не обманула его. Бедная девочка чувствует себя как дурнушка на танцах, которую никто не приглашает, пока ее кавалер веселится с Вирджинией Рандт.
— Вчера я получила письмо от жены смотрителя, — ответила она. — Все оказалась так, как я подозревала… это она посадила бедную Болтер в машину. Если читать между строк, можно понять, что она опасалась, как бы ее муж не стал обижать бедное животное. Он довольно жестокий тип, — мрачно прибавила Мэнди.
Саймон громко расхохотался, и она вдруг подумала, что впервые слышит, как он смеется. Она не поняла, что такого смешного сказала, но тот не стал объяснять, а, поднявшись, спросил:
— Вы останетесь, пока я не выпровожу гостей? Я хотел вам кое-что показать.
— О, большое спасибо. Только… — заколебалась Мэнди.
— Если вас беспокоит ваш друг, то я видел, как они вместе с Вирджинией ушли в сторону дома Рандтов.
— Ах… ах вот как, — немного заикаясь, пробормотала она и прибавила с легким вызовом: — Я и не думала о нем беспокоиться. С какой стати?
В непроницаемых серых глазах мелькнул лукавый огонек.
— Действительно, с какой стати? — И, повернувшись, Саймон пошел впереди нее к дому.
Она заторопилась, стараясь не отставать. Ей хотелось, чтобы Робин поскорее вернулся. Мэнди была поражена тем, что он мог так запросто взять и уйти с приема, оставив ее одну.
Пока Саймон Деррингтон прощался с последними гостями, она скользнула в открытую дверь с террасы в тесноватую, скромно обставленную гостиную с отполированной до блеска мебелью темного дерева и кружевными салфетками под каждой вазочкой. Образ хозяина дома никак не вязался с этой обстановкой, мельком отметила Мэнди, и взяла иллюстрированный журнал. Через несколько минут Саймон вошел в гостиную, потирая руки.
— Ну вот, я исполнил свой долг, по-моему, все очень неплохо провели время, — улыбнулся он. — А теперь, если вам интересно, я хочу показать вам мои розы.
— Розы? В начале мая?
— О, они еще не цветут. Я из тех зануд, что без конца водят людей по саду и говорят: «Вот здесь будет чудесно через пару недель» или «Как жаль, что вы не видели, как здесь все цвело в прошлом месяце». Так что, если пойдете со мной, я покажу вам, что будет.
Мэнди рассмеялась. Сегодня он был не такой колючий, как всегда, даже казался вполне человечным и милым.
— Рискну, пожалуй, — сказала она.
Саймон кинул взгляд на ее легкие босоножки и предложил:
— Может быть, поедем осмотрим сад на машине? Или вы готовы пешком пройти через парк?
— Пешком, конечно, — попросила Мэнди. — Босоножки у меня крепкие, должны выдержать. Другие я и не покупаю.
Тропинка в траве вела в противоположную сторону от Уиллоумед. По дороге Саймон показал ей верхние башенки старого дома, видневшиеся за ветвями.
— Когда я решил продать «Фэарингз»… вернее, когда я понял, что мне не на что его больше содержать… я поставил условие, чтобы старинный розарий остался в моем распоряжении. Моя мать очень его любила, и сад всегда содержался в образцовом порядке. Я тоже за ним ухаживаю, устраиваю там выставки и развожу новые сорта. А коммерческая плантация — там, дальше, за усадьбой. Сначала осмотрим ее. Обещаю не заставлять вас рассматривать каждый куст.
Они подошли к тисовой изгороди, и он открыл перед Мэнди калитку. Все поле, насколько хватало глаз, было усажено низкими кустами, ряд за рядом, — целые тысячи. На них только пробивались листочки.
— Пока еще не так впечатляет, — раздался у нее за спиной голос Саймона Деррингтона. — Это все поздние сорта. Эти цветы мы будем поставлять покупателям только осенью.
— Я даже не могла представить такого огромного поля. — Мэнди не могла оторвать глаз от посадок. — Но… они что, все будут цвести?
— О да, позже у каждого куста появится один или два бутона. Наши покупатели часто сами приезжают и выбирают цветы, какие им понравятся.
Девушка вздохнула:
— Как мне хотелось бы увидеть все это поле в цвету.
— За чем же дело стало? Ах да, вы же говорили, что скоро отплываете в Африку, я прав?
Они уже вернулись к калитке и теперь входили в ограду розария. Саймон открыл другую калитку, и Мэнди прошла внутрь.
— Нет, мы никуда не едем, — ответила она. — Наши планы… изменились.
Она помолчала, надеясь, что ей не придется начинать подробные объяснения. К ее облегчению, сэр Саймон только вежливо откликнулся:
— Ясно, — и стал рассказывать про две розовые клумбы, устроенные несколько поодаль от остальных в дальнем конце сада.
— А вот теперь я стану страшным занудой, — предупредил он. — Здесь моя радость и надежда. Короче, эти кусты — моя новая роза.
— Новая роза? Вы хотите сказать, что сами вывели новый сорт?
Он улыбнулся:
— Да, выведение гибридов — самое увлекательное, но и самое рискованное занятие в нашем деле. Это невероятная удача, если получится вывести абсолютно новую разновидность, которую можно назвать по-своему, и это меня больше всего и привлекает. Я даже надеюсь стать когда-нибудь настоящим селекционером, таким, как Макгриди, или Кордес, или Шарль Маллерэн. Но это задача всей жизни. А тем временем мне и так неслыханно повезло, что за восемь лет удалось вывести вот этот, вполне приличный, сорт.
Мэнди воскликнула восхищенно:
— Да, потрясающе! Я и понятия не имела… Вернее, я читала, конечно, о розах, но не знала, что так много времени уходит на выведение сорта. Для этого требуется огромное терпение.
Он засмеялся:
— От ваших слов я почувствовал себя стариком. В молодости мы все так нетерпеливы. Правда?
Они еще немного походили по розарию, потом Саймон сказал, что покажет ей короткий путь через поля обратно к Уиллоумед.
Когда они дошли до вершины холма, Мэнди остановилась и огляделась: от красоты открывшегося вида захватывало дух. Земля полого спускалась перед ними, вдали в лучах закатного солнца полыхали оранжевым и пурпурным вересковые холмы, местами перемежаясь золотисто-шафрановыми всполохами.
— Как красиво, — вздохнула она. — Кажется, я никогда еще не видела закат солнца в холмах.
Девушку вдруг охватил подъем, но никакими словами невозможно было передать ее эмоции. Ее спутник молчал, но Мэнди чувствовала на себе его взгляд. Наконец Саймон произнес:
— Вам повезло.
— Повезло? Что я всю жизнь прожила в городе?
— Нет. Повезло, что вы в первый раз в жизни увидели заход солнца в холмах.
— Да, — задумчиво согласилась Мэнди. — Вы правы. Действительно, это потрясающе, когда видишь что-то прекрасное в первый раз. Наверное, ужасно, когда уже все видел и все попробовал и больше нечего ждать от жизни. В этом, кстати, — заметила она здраво, — преимущество тех, кто был воспитан в сиротском приюте. К тому времени, когда становишься взрослым, практически ничего не успеваешь увидеть или попробовать. А мне так много хочется увидеть…
— Что же, например?
— Горы. Высокие дикие горы. И море. Я только раз была на море. Нас возили туда на один день. Но мы моря почти не видели. — Она усмехнулась: — Мы почти все время катались на карусели, пили чай в кафе или играли на автоматах. Но зато я покаталась на пони. Вот это было здорово!
Он громко рассмеялся:
— Я вижу, вы одна из тех редких особ, кто умеет находить утешительные моменты в самых безнадежных ситуациях.
— О боже, звучит очень претенциозно.
— Ничуть. Логично, и только. Нас учат: нет худа без добра, во всем есть хорошая сторона и прочее. Очень хорошие советы, которым, как водится, трудно следовать.
Он замолчал, и пока они шли по хребту холма, девушка подняла голову и заглянула Саймону в лицо — на нем опять было то же мрачное, недоступное выражение. Ну что за непредсказуемый человек, подумала Мэнди. Но теперь ей казалось, что она знает его чуть лучше. Порой он циничен, скептически отзывается о людях; он не может, как он сам сказал, никому доверять, кроме себя самого. Но когда Саймон рассказывал о розах, Мэнди почти физически ощутила, как он весь словно загорелся неподдельным энтузиазмом. Интересно, доволен ли он своей жизнью в одиночестве? Ему, должно быть, около тридцати, и надо полагать, нет отбоя от девушек, желающих стать женой сэра Саймона Деррингтона. Нашел ли он среди них ту, которую смог полюбить? Или в глубине его холодных серых глаз таится обида, какое-то горькое разочарование? Если и так, то вряд ли он когда-нибудь признается Мэнди в этом — не стоит даже и рассчитывать.
— Вон там, — показал он спутнице через несколько минут, — видите, поднимается дымок? Это трубы Уиллоумед, над верхушками вязов. Теперь сами найдете дорогу? Я дальше не пойду, с вашего разрешения. Из-за сегодняшнего приема я не успел кое-что сделать, и теперь надо наверстать упущенное.
— Но вы же не сами следите за всеми этими плантациями?
Саймон рассмеялся:
— Господи, нет, конечно. Для этого у меня есть Гомер, который работает в нашей семье со времен потопа, и еще несколько наемных рабочих, сезонных. Но все равно у меня тоже куча обязанностей. Оно и к лучшему… не дает впадать в тоску. Доброй ночи, мисс Фенн.
— До свидания, сэр Саймон. И спасибо за приглашение. Мне очень понравилось.
Однако, неторопливо шагая к дому, Мэнди размышляла о том, что сейчас у нее было бы совсем другое настроение, если бы сэр Саймон не заметил, что она сидит одна, и не подошел к ней. Все это выходило далеко за рамки любезного гостеприимства. Она улыбнулась. Всегда приятно, когда люди оказываются лучше, чем ты о них думаешь.
Глянув на часы, девушка увидела, что уже почти семь. Бедная Эйлин, наверное, в одиночку пытается состряпать ужин, а Робин уж точно вернулся и недоумевает, куда делась Мэнди. Наверное, у него есть для нее интересные новости. Может быть, ему даже обещали небольшую роль в фильме, который собирается снимать мистер Рандт… или надеяться на это слишком смело? Мэнди совершенно не разбиралась в таких вещах, но жизнь ее вдруг наполнилась новыми заманчивыми перспективами. Девушка сбежала по холму, словно на ногах у нее выросли крылья.
— Привет, Мэнди. — Эйлин вскинула на нее глаза — она сидела на корточках перед электропечкой. — Я только что поставила разогреваться пирог, который ты испекла утром, но понятия не имею, сколько его надо держать в духовке.
Мэнди быстро повязала фартук и взялась за приготовление ужина, пока Эйлин заканчивала чистить яйца. Нарезав картофель и поставив его вариться на плиту, она будто невзначай спросила:
— Робин уже пришел? — и с ужасом заметила, что голос у нее какой-то сдавленный. Значит, она на самом деле ревнует! Какая пошлость, с отвращением подумала Мэнди о самой себе.
— Нет. А разве он был не с тобой? Я думала, вы вместе вернетесь. — Эйлин метнула на подругу быстрый взгляд.
— Сэр Саймон часть пути проводил меня до дому. Он показывал мне свой сад и розовые плантации. Занимательное зрелище.
Но Эйлин эта уловка не обманула.
— Да, но где же Робин? Я говорила ему, что мы уйдем раньше. Он знал, что ты останешься одна… мы с Диком видели его с той американкой, когда уходили… — Она сердито сдвинула брови.
Мэнди не могла ей объяснить, что такое внимание Робина к Вирджинии объясняется совершенно другими мотивами… совсем не то, о чем подумала Эйлин… но пока ей не хотелось говорить о дальнейших планах Робина ни с кем, даже с лучшей подругой.
— А, думаю, он скоро придет. Ничего страшного, — рассеянно ответила Мэнди.
Но Робин явился только после того, как они закончили ужин. Он встал в проеме дверей, весь воплощение наигранного раскаяния.
— Вот и я, осыпаю голову пеплом. Вообразите, меня заманила американская сирена. — Он сел за стол. — Правда, Эйлин, я виноват, прости, но я никак не мог от нее отвязаться. Знаете, каково гостеприимство у этих американцев?
— Ты лучше перед Мэнди извинись, — довольно строго сказала Эйлин. — Ты оставил ее совершенно одну, в таком неловком положении. Как, ты думаешь, она должна была себя чувствовать?
— О, ради бога, перестань, ничего страшного, — пробормотала Мэнди, зная об импульсивности Эйлин и о том, что она всегда готова броситься на защиту своих друзей.
— А не осталось ли еще бесподобного яблочного пирога Мэнди? — жалобно попросил Дик и, получив от жены уже третью порцию, сказал с усмешкой: — Можно тебя попросить пожить у нас еще годик-другой, Мэнди? Больно уж мне нравится твоя стряпня.
Эйлин скорчила ему рожицу:
— Можешь проглотить свои слова вместе с пирогом, ты, обжора. Если хочешь знать, я сама лично делала эту шарлотку вот этими руками. Просто я очень способная ученица, — хихикнула она.
Мэнди облегченно вздохнула: напряжение разрядилось. Меньше всего на свете ей хотелось вытягивать из Робина оправдания и извинения. Но когда после ужина они вышли вдвоем в звездную ночь, он прижал Мэнди к себе.
— Ты меня простила? — прошептал Робин, склонившись к ней. — Но я не мог пропустить такой шанс, он бывает раз в жизни.
— Конечно, — сказала она. — Я понимаю.
Потом они сидели рядом на скамейке, и Мэнди спросила:
— Так что там произошло, Робин? Тебе удалось о чем-нибудь договориться в доме Рандтов?
Робин крепче обхватил ее за талию.
— О, в таких делах нельзя скакать напролом, — вальяжно заговорил он. — Сначала надо подготовить почву. Но кое-что мне уже удалось выяснить. Папаша Рандт приехал сюда в отпуск на несколько недель «пропитаться атмосферой», как он выразился, после чего они приступят к съемкам. Это исторический фильм, про роялистов и пуритан. Старик начитался литературы про то время и собирается снять батальную сцену на месте событий… это местечко Кайнитон в Ворвикшире. Завтра они поедут туда осмотреть местность и пригласили меня поехать с ними. Ты не возражаешь, детка? Может быть, я и тебя смогу взять, — прибавил он.
Мэнди задумалась:
— Я бы, конечно, хотела поехать… Но мне не хочется оставлять Эйлин одну. Ведь я для того и приехала, чтобы помогать ей готовить. А она пока не нашла помощницу по хозяйству.
— А, ну хорошо… тогда в другой раз. Да, впрочем, я не думаю, что это будет очень интересно. Стародавние поля сражений не в моем вкусе. Просто поразительно, как эти американцы увлечены историей. Взять, к примеру, Вирджинию, она на этом просто помешана. Хочет побывать в Кенилворте, Ворвике, осмотреть родину Шекспира, и все такое. Как-то так вышло, что я пообещал ей показать все эти достопримечательности. Ты ведь не против? Это наш с тобой единственный шанс поскорее пожениться, сама понимаешь.
— Ты же знаешь, я не стану возражать, Робин. Только… можно я расскажу про твои планы Эйлин? А то мне неприятно, что она думает, будто ты мной пренебрегаешь.
Робин невесело рассмеялся:
— Да, признаться, сегодня вечером она довольно сердито на меня шипела. Разумеется, расскажи ей все, только если она не станет сплетничать об этом повсюду.
— Эйлин ни за что не станет об этом рассказывать, если я попрошу ее. — Мэнди не смогла скрыть легкого раздражения в голосе.
Он опять засмеялся:
— Ах, девчонки, вы просто обожаете друг друга. Ну, поступай как знаешь, солнышко. И постарайся поддержать мою репутацию. Будет обидно, если твоя рыжеволосая подружка укажет мне на дверь, прежде чем я совью себе гнездышко, грубо говоря.
Мэнди промолчала. Ее немного коробило то, каким образом Робин устраивал свои дела. Видимо, он почувствовал это, потому что спросил:
— Все еще дуешься, детка? Перестань, все по-честному, все тип-топ. Просто это не то же самое, что поступить на грошовую работу в контору, поверь мне. А теперь пожелай мне спокойной ночи, и пойдем в дом. Не годится ссориться с нашей доброй хозяйкой.
В следующие дни подозрения и беспокойство Мэнди то уходили, то возвращались вновь. Было просто выше ее сил совсем не чувствовать уколов ревности, когда ярко-красная двухместная машина Вирджинии с откидным верхом лихо подкатила к дому. Вирджиния самолично сидела за рулем, напоминая тропическую птицу в ярком уборе. Она крикнула нараспев:
— Ро-о-бин… Ро-о-бин! Ну где же он? К чему такой гид, если его никогда не до-озовешься?
Однако, когда Робин вернулся из этого турне по историческим местам, жалуясь, что из-за болтовни Вирджинии прогулки с ней похожи на экскурсию по зоопарку с разбушевавшимися мартышками, Мэнди удивилась себе, вдруг возразив, что он неблагодарный тип и что Вирджиния на самом деле само очарование.
Робину пообещали небольшую роль в будущем фильме, что позволило ввести Эйлин в курс дела по поводу его карьерных устремлений. Эйлин, однако, приняла новость сдержанно.
— А что ты сама по поводу этого думаешь? — спросила она Мэнди.
— Ну, раз он так хочет — я буду только рада, — решительно заявила Мэнди. — Зачем тратить жизнь на работу, которую ты ненавидишь.
— Возможно, — не без сомнения согласилась Эйлин, — но я как-то не представляю тебя в роли жены актера, малышка, ты уж прости.
Мэнди растянула рот в счастливой улыбке и ответила, что постарается соответствовать, однако ее задело столь явное отсутствие энтузиазма со стороны Эйлин.
Но она расстроилась бы намного больше, если бы услышала разговор между Эйлин и Диком, произошедший в тот же вечер. Эйлин сидела перед зеркалом, энергично расчесывая на ночь пышные огненные волосы, и вдруг неожиданно развернулась и спросила мужа:
— Дик, а что ты думаешь о Робине Марше?
— М-м? — Дик, уже удобно устроившийся в постели, с трудом оторвался от «Известий скотовода». — О ком? О Робине? Он как будто ничего.
Она подошла, села рядом с мужем на постель и отобрала у него газету.
— Дорогой, — твердо сказала Эйлин, — прости, конечно, но это очень важно.
Тот покорно вздохнул:
— Слушаю.
— Мужчины иногда понимают друг друга лучше, чем женщины. Я хочу знать, каким тебе кажется Робин с мужской точки зрения.
— Ну, раз такое дело, мне надо закурить на сон грядущий, — сказал он, прикуривая.
Дик помолчал, дожидаясь, пока идеально ровное колечко дыма не поднялось до потолка, потом решился:
— Я бы сказал, что Робин скорее по женской части, чем по мужской, если ты меня понимаешь.
— Да, — вздохнула Эйлин, — боюсь, что так. Я и сама так думаю, глядя, как он обхаживает Вирджинию Рандт. Конечно, он может говорить, что хочет получить роль в фильме, но все это как-то скользко. Мэнди, разумеется, старается закрывать на это глаза, но я чувствую, что ей не по себе. Хотела бы я знать, что он на самом деле задумал. Он все твердит Мэнди о том, что они скоро поженятся… она мне сама говорила… но он так и не подарил ей кольцо на помолвку.
— Я думал, это он нарочно, чтобы у них на фирме ничего не узнали. А потом, когда ему было ходить по магазинам?
— Да, да, все так, — нетерпеливо перебила она, — но если девушка помолвлена, она должна получить кольцо как залог серьезности намерений. Мэнди столько ждала Робина. Если он серьезно намерен жениться, он сам должен хотеть, чтобы она носила его кольцо, даже если ему пришлось бы купить его через «Товары — почтой». Нет, знаешь, мне кажется, тут что-то не так, какой-то подвох. Робин, по-моему, не из тех людей, кто станет хранить верность девушке годами.
— Да, это вряд ли, — сухо поддакнул Дик.
— Ну хорошо, пусть даже так, главное, что он к ней вернулся, знаешь, как заблудившаяся покорная овечка возвращается в родное стойло. Вопрос простой — зачем ему это было надо?
Дик медленно растянул губы в усмешке:
— На данный момент он имеет постоянный пропуск в дом Рандтов, причем с очень удобной стартовой позиции. Если хочешь знать мое мнение, то я бы скорее предположил, что он решил вернуться к Мэнди, потому что обжегся на ком-то и хотел залечить раны под ее нежной опекой.
Эйлин в изумлении уставилась на него:
— Дики, кто бы мог подумать. Ну у тебя и нюх!
— Стараюсь, как могу, — довольно ответил тот.
Она вздохнула:
— Да, интересно было бы узнать, что из всего этого получится. Мэнди мне так дорога, я не хочу, чтобы ей причинили горе. Кстати сказать, она уволилась с работы. Она сказала мне об этом как-то уклончиво, хотя это совсем на нее не похоже.
Минуту она посидела, глубоко задумавшись, потом выпалила:
— Дик, послушай, ты не будешь возражать, если я попрошу их еще пожить у нас какое-то время?
Дик усмехнулся:
— Нет, ни в коем случае. Особенно если это сулит мне такие же яблочные шарлотки, как была сегодня… Ну ладно, ладно… — Он отмахнулся от жены. — Готов признать, что это плоды твоих усилий.
Когда шутливая потасовка улеглась, Эйлин откинула со лба непослушные волосы и сказала:
— Завтра поговорю с ними, попрошу остаться по крайней мере до конца мая. У меня ужасное предчувствие, что Робин бросит Мэнди как нечего делать, как только ему подвернется что-нибудь получше. Надеюсь, что я ошибаюсь. Но если я окажусь права, то мне хотелось бы быть рядом с Мэнди в такую минуту, чтобы она совсем не раскисла.
Дик с нежностью оглядел ее:
— А еще говорят, что дружбы между женщинами не бывает. Кстати, ты не забыла, который час? Завтра, между прочим, у нас нелегкий день.
С нежной улыбкой Эйлин выключила свет и скользнула под одеяло.
Эйлин решила поговорить с Мэнди на следующее утро, когда они мыли посуду после завтрака.
— Мы тут Диком подумали, как было бы замечательно, если бы вы могли еще немного погостить у нас, хотя бы до конца мая. К тому времени я бы уже стала сносной кухаркой. И потом… — она искоса взглянула на подругу, — вы с Робином определились бы с дальнейшими планами.
Мэнди долго и тщательно вытирала чашку.
— Ну, не знаю, как мы можем так долго надоедать вам, — сказала она. — Наверное, вам с Диком не терпится остаться вдвоем. В конце концов, это же ваш медовый месяц?
— Ерунда, — отрезала Эйлин. — На самом деле мы планируем поехать в свадебное путешествие осенью, когда Дик будет посвободнее. А по поводу готовки я серьезно говорю. И Дик, кстати, тоже, — прибавила она с гримаской. — Понимаешь, я ведь рассчитывала, что мне будет помогать миссис Пилкингтон, пока я сама не освоюсь. Ну пойди мне навстречу, Мэнди. Забудь на время про свою независимость и помоги лучшей подруге.
Мэнди улыбнулась:
— Когда ты так просишь, я не могу тебе отказать. Я спрошу Робина, но уверена, что он будет за, тем более теперь, когда ему удалось заполучить роль в фильме мистера Рандта. А это так чудесно, правда? Я и представить себе не могла, что все получится так просто.
— Он у тебя ужасно красивый. — Эйлин яростно выжала губку для мытья посуды и бросила ее обратно на полочку. — Он далеко пойдет.
Мэнди слегка поджала губы:
— Ты, кажется, не очень одобряешь актерскую карьеру, а, Эйлин?
Эйлин посмотрела на нее виновато и примирительно улыбнулась:
— Ну извини, дорогая, не обижайся. Просто я хочу, чтобы ты была счастлива и поскорее устроила семейную жизнь. Я же знаю, как ты ждала возвращения Робина. А сейчас все стало как-то зыбко. Прости, Мэнди, не будем об этом.
Девушки понимающе улыбнулись друг другу и вышли в сад. Там они нашли Робина, углубленного в чтение сценария, который дал ему мистер Рандт. Слава богу, он, кажется, серьезно увлекся этим фильмом, подумала Мэнди, кинув быстрый взгляд на Эйлин и словно говоря ей: «Ну, вот видишь!»
Робин выразил удовольствие, узнав о предложении хозяев погостить у них еще немного, и так очаровательно и мило поблагодарил Эйлин, что Мэнди немедленно убедила себя, что ее подозрения, будто эти двое самых дорогих для нее на свете людей не очень понравились друг другу, — всего лишь игра ее воображения.
— Вот только не знаю, что делать с квартирой, — задумалась Мэнди. — Я же не могу оплачивать пустую квартиру, мне это не по карману, к тому же столько людей в Лондоне ищут жилье. Думаю… как вы смотрите, если я съезжу на поезде в Лондон и все улажу?
— А зачем вам ехать в Лондон на поезде? — услышали они сзади голос Саймона Деррингтона. — Привет, меня прислала миссис Доббин за свежими яйцами для пирога. Кто тут собирается в Лондон? Я сам завтра туда еду на машине. В поезде сейчас ужасная духота. Могу подбросить несколько человек, но не больше пяти.
Эйлин сказала:
— О, спасибо, Саймон, это было бы очень кстати. Едет только Мэнди. Они с Робином остаются у нас еще на некоторое время. И она хочет уладить дела с арендой квартиры в городе.
Саймон отвесил Мэнди небольшой церемонный поклон. Сегодня его глаза, как она заметила, снова блестели насмешливым огоньком.
— Рад служить.
— Большое вам спасибо, но, боюсь, я причиню вам неудобства, — промямлила Мэнди.
Весь ее задор улетучился, как только она представила себе довольно продолжительную поездку с этим непостижимым человеком, от которого никогда не знаешь, чего ждать.
— А, вы все переживаете? — Он приподнял брови. — А знаете, не стоит. Вы меня нисколько не затрудните, а даже если бы и так, я в любом случае рад быть полезным. Заеду за вами завтра утром часов в девять, мисс Фенн. Это для вас не слишком рано?
— Да, да. То есть нет, не рано, все нормально. Большое спасибо. — Она почувствовала, что розовеет, сама не зная почему.
Эйлин повела Саймона на кухню, чтобы отдать ему яйца, а Робин устремил на Мэнди вопросительный взгляд:
— И как все это понимать? Я не знал, что вы с этим высокородным господином в таких теплых дружеских отношениях.
— Вовсе нет, — сдержанно бросила Мэнди. — Мы с ним встречались всего пару раз, и каждый раз так получается, что мы все время пикируемся. А для него я, наверное, забавная новинка. Он воображает себя мудрым учителем простых смертных и до меня еще никогда не был знаком с сироткой из приюта.
«Ну и зачем, — спросила она себя, — я это сказала? Я ведь никогда раньше не раздражалась на Робина. Тем более что на самом деле это неправда. А это еще раз доказывает, как сказала бы Матрона в приюте, какие глупости можно наговорить, если не следить за своим языком!»
— О боже, — вздохнула девушка, — вот видишь, во что я ввязалась! А я-то думала, что завтра мы с тобой устроили бы небольшой пикник — взяли с собой еду и пошли куда-нибудь погулять. Я совсем не вижу тебя последние дни, дорогой.
Она стояла рядом с его креслом. Робин потянулся и взял ее за руку:
— Ах, солнышко, это было бы чудесно. Но, знаешь, завтра я тоже буду занят. Вирджиния только что звонила. Она попросила меня отвезти ее на очередную экскурсию. Вчера, когда мы были в Оксфорде, она купила книгу о Гражданской войне и теперь жаждет найти какие-то места, с этим связанные. Эта девица просто без ума от чар старой доброй Англии.
Он потерся щекой о руку Мэнди, затем перевернул ее ладонью вверх и поцеловал.
— Ничего, детка, держись, мы оба страдаем ради великой цели, — усмехнулся он. — Но скоро мы получим награду… и может быть, даже раньше, чем ты думаешь.
Мэнди почти до вечера провозилась на кухне, готовя еду впрок, на весь следующий день. У Эйлин и так будет завтра много хлопот в ее отсутствие. Она приготовила пирожки с мясом, ячменные лепешки, огромный фруктовый торт и еще — десертов на три дня вперед, мимоходом подумав, как хорошо иметь холодильник, чтобы хранить запасы. Мэнди работала, а в ее сердце звенела веселая песня от одного воспоминания о том, как Робин посмотрел ей в глаза и прошептал: «…и может быть, раньше, чем ты думаешь».
Для поездки в Лондон Мэнди выбрала свой единственный приличный костюм — светло-коричневый, она купила его на одной распродаже.
Шляпка у нее была самая простая, фетровая, и грубоватые темно-коричневые туфли, зато сумочка и перчатки были из настоящей кожи, на них Мэнди копила несколько недель.
Улыбка коснулась уголков ее губ, когда она посмотрела на себя в зеркало. По крайней мере, сэру Саймону Деррингтону будет не стыдно с ней ехать, решила Мэнди. Впрочем, даже если бы ему было стыдно, он ведь ни за что не подаст виду! Она стала гадать, в каком настроении он будет сегодня, и понадеялась, что не в обычном насмешливо-сардоническом. Насколько проще и приятнее она чувствовала себя с Саймоном, когда он бывал открыт и дружелюбен.
Но, как выяснилось, его настроение снова поменялось. Саймон был не то чтобы нелюбезен — но замкнут и сосредоточен. Вел машину он быстро, очень ловко, и Мэнди рада была молча сидеть в уголке и смотреть на мчавшуюся навстречу гладкую полосу дороги, на мелькавшие мимо дорожные знаки, чувствовать на щеке солнечное тепло. Они ненадолго остановились выпить кофе в Мейденхеде, и уже вскоре после одиннадцати машина затормозила у входа в лондонский дом Мэнди.
— Я заберу вас часов в пять. Дайте-ка проверю адрес. — Саймон вынул из заднего кармана брюк записную книжку. Мэнди сказала, что хочет зайти в приют, когда закончит дела с квартирой, и навестить Пипа, своего племянника.
Саймон на всякий случай попросил и адрес приюта, и тут она заколебалась:
— Не знаю, может быть, вам будет неудобно… Оттуда легко доехать на электричке до Оксфорда, а потом…
Он прервал ее нетерпеливым жестом:
— Детка, не говорите ерунды. Как вы довезете сама все вещи, которые заберете из квартиры?
Наверно, вид у нее был очень ошарашенный, потому что Саймон чуть улыбнулся, едва заметно, и снисходительно посмотрел на девушку:
— Не все же вам оказывать всем услуги, Мэнди. Вы, добрые сердца, все время об этом забываете. Надо же учиться и принимать услуги от других. Это конец первого урока на сегодня. Итак, в пять часов.
Она смотрела вслед, пока черная блестящая машина не исчезла за поворотом, потом, слегка пожав плечиками, отчасти в недоумении, отчасти от удовольствия, повернулась и стала подниматься по каменным ступеням.
Мэнди собрала все оставшиеся вещи, свои и Эйлин, поговорила с агентом, потом зашла к жене смотрителя и долго убеждала ее, что нет-нет, никто не осуждает ее за то, что та пристроила к ним в машину собаку, Болтер отлично живется в загородном доме, мистер и миссис Барратт очень-очень счастливы, что собака живет у них, и так далее. На все это ушло больше времени, чем она рассчитывала. Уже пробило четыре, когда Мэнди спрыгнула с подножки автобуса на широкой шумной улице. Раньше здесь был элитный жилой район, а теперь на нее трогательно и грустно смотрели обветшавшие дома, где сдавались внаем квартиры, офисы или склады. Девушка с умилением оглядывалась по сторонам, ведь для нее это были родные места.
Она толкнула тяжелые ворота с маленькой вывеской «Детский приют Фонда святого Фомы», прошла вперед по гравиевой дорожке, обогнула дом и вошла через черный ход. Мэнди помнила: сегодня у кухарки выходной, и была почти уверена, что застанет Матрону на кухне. И не ошиблась: приоткрыв дверь на кухню и заглянув в нее, она действительно увидела там Матрону в зеленом фартуке, ее седые волосы слегка растрепались, сильные руки были по локоть в желтой миске с мукой.
Когда дверь открылась, она подняла глаза:
— Мэнди!
Добродушное лицо озарилось улыбкой, и Матрона протянула руки навстречу. Ее обожали все воспитанники, она была им скорее матерью, чем воспитательницей.
Мэнди нежно обняла ее.
— О господи, — воскликнула Матрона. — Твой нарядный костюм!
— Фу-у! Это же только мука, сейчас я отряхну. Как вы, Матрона? Нет, нет, занимайтесь пирогом. Я догадалась, что вы будете на кухне, сегодня четверг, и у вас наверняка нет ни минутки свободной. Я посижу, а вы мне расскажете все новости, хорошо?
Она присела на край изрезанного стола, пока Матрона продолжала месить тесто, успевая осыпать гостью короткими вопросами. Понравилось ли ей на ферме? Поправился ли Робин? Она очень переживала, когда узнала о его болезни.
— Ферма замечательная, а Робину с каждым днем лучше. Но я вам потом все расскажу, а сначала скажите, как дела у маленького Пипа. Когда я была в прошлый раз, мне показалось, что он очень грустный.
— Да, с маленьким Пипом дела неважные. Я рала, что ты приехала, Мэнди. Он всегда так счастлив, когда ты приезжаешь.
Матрона разложила тесто по формочкам и сунула их в огромную духовую печь.
— А что с ним? Очередной приступ?
— Да. Беда в том, что таблетки, которые прописал ему доктор, перестают помогать. Бедный малыш в последние дни сильно страдает от болей.
Мэнди соскочила со стола, сердце у нее упало. Она очень любила Пипа, и ее испугало серьезное выражение лица Матроны.
— Он в постели? Можно я к нему поднимусь?
— Ну конечно. Но должна тебя предупредить, что, скорее всего, застанешь его не в духе. Доктор решил отправить его в больницу на обследование — за мальчиком сегодня приедет «скорая», — а ты знаешь, как Пип относится к больницам.
Мэнди кивнула:
— Да, знаю. — Она слабо улыбнулась. — Хотя за это время вроде бы уже должен был привыкнуть, правда? Пойду постараюсь его немного развеселить.
Девушка чуть не разрыдалась, увидев Пипа в полосатой пижаме, одиноко лежавшего в постели в громадной спальне. Он лежал на боку, уставившись в стену напротив, тонкие ручки были безжизненно вытянуты поверх одеяла.
— Пип! Здравствуй!
Она ужаснулась про себя, когда слабый мальчик даже не шевельнулся в ответ. Только большие карие глаза зажглись радостью при виде Мэнди и сразу же наполнились слезами.
Она села к Пипу на постель и ласково сжала его руки, притворяясь, что не замечает слез, и шутливо ругая, что как только она уехала, он сразу принялся болеть, потом стала рассказывать про ферму и всяких животных.
Мальчик лежал откинувшись на подушки, не отрывая зачарованных глаз от лица Мэнди, и ей вдруг стало страшно. Он выглядел сейчас так, как в тот день, когда его привезли к ним, несколько лет назад, беспризорного ребенка, с едва бьющейся в нем ниточкой жизни, ни к чему не проявлявшего интереса. Нет, он не должен быть таким, отчаянно подумала Мэнди.
— А знаешь, что я тебе скажу, Пип. Про ту большую собаку, помнишь, коричневую, которую ты видел у меня в квартире…
И принялась рассказывать ему всю историю — долго и подробно, не пропуская даже самых незначительных деталей, местами присочиняя, пока наконец Пип не успокоился и даже хихикнул пару раз.
В спальню зашла Матрона и со значением посмотрела на Мэнди. Мэнди бросила взгляд на дверь и увидела, что за ней уже ждут санитары. Пип их тоже увидел. Она почувствовала, как маленькое тельце напряглось, мальчик прижался к ней, краска сползла с его лица, в глазах застыла паника.
Она тоже прижалась к нему щекой и прошептала на ухо:
— Тебя отвезут туда всего на несколько дней, малыш, они подлечат тебя, и твоя боль пройдет. А потом я приеду и заберу тебя на ферму. И ты снова увидишь Болтер.
Пип отрицательно замотал головой, личико его скривилось, он изо всех сил старался не заплакать.
— Не отдавай меня им, — только и смог выговорить он.
Мэнди безнадежно посмотрела на Матрону, и вдруг ее озарило.
— А что, если я поеду с тобой, мой маленький? Мне разрешат поехать с тобой на машине, а я уложу тебя там спать и подоткну тебе на ночь одеяльце.
— А потом ты опять уйдешь. — Он отчаянно цеплялся за ее руку.
Она проговорила не раздумывая:
— А я приду навестить тебя завтра. И послезавтра, и после-после… пока ты совсем не выздоровеешь, и тебя отпустят домой. А потом мы подумаем, можно ли отвезти тебя на ферму.
Матрона одобрительно кивала седой головой, ласково глядя на них.
— Правда? — прошептал Пип.
— Не сойти мне с этого места.
Мальчик прерывисто вздохнул.
— Ладно, — сказал он, успокоившись. — Тогда пускай забирают.
Мэнди не уходила от Пипа, пока он не заснул, и было уже около восьми вечера, когда она вернулась в приют. Матрона накрыла ей холодный ужин в своей гостиной, приятной комнате, выходящей окнами в сад, с яркими малиновыми рододендронами в синих вазах.
— Заезжал сэр Саймон, как ты предупреждала, — рассказывала Матрона. — Я ему все объяснила, и он все понял. Он обещал заехать к твоим друзьям на ферму и сказать, что ты осталась в городе. Но, дорогая, я думаю, тебе лучше самой позвонить им. Наверное, Робин будет очень недоволен?
— Спасибо, Матрона, но я все же напишу. В письме я смогу все подробно объяснить. А по телефону — это так официально.
Матрона улыбнулась:
— Это верно. Ну, делай как хочешь, деточка. Я так тебе благодарна, что ты согласилась остаться. Для Пипа это сейчас так важно. Ты для него — все на свете, Мэнди. — Некоторое время она молча штопала чулок, потом добавила: — Да, если у тебя любящее сердце, приходится переносить трудности, которые это приносит.
Щеки Мэнди разгорелись от удовольствия. Матрона, хотя и добрая, никогда никому не льстила, и такая похвала была редкой в ее устах — и тем более драгоценной.
Мэнди заговорила о другом:
— А сэр Саймон ничего не сказал? Дело в том, что ему ведь пришлось специально заезжать за мной.
— Нет, он не выказал неудовольствия, если ты об этом. Он просил передать тебе, что заберет твой чемодан со старой квартиры и отвезет на ферму. Знаешь, Мэнди, а он весьма интересный человек. Он так восторгался моими розами-первоцветами… в этом году они на удивление рано расцвели. Мне показалось, он человек хороший, добрый, — твердо заключила она.
Матрона всегда быстро составляла мнение о людях, и Мэнди не помнила, чтобы она хоть раз ошиблась. Но «добрый»!.. сэр Саймон Деррингтон — добрый? Казалось, такое определение ему совсем не подходит.
Матрона сменила тему:
— Я приготовила для тебя комнату мисс Смарт, Мэнди. Она как раз уехала в отпуск, тебе там будет удобно. Уверена, она не будет против, если ты возьмешь ее ночную рубашку, и я положила тебе новую зубную щетку.
— О, спасибо, Матрона. — Как здорово иметь собственную отдельную комнату! А она уже приготовилась к тому, что ей выделят кровать в общей спальне. — Можно я пойду в комнату и напишу письма? — Усвоенная с детства привычка на все спрашивать разрешения ничуть не смущала ее, для Мэнди это было совершенно естественным.
Матрона улыбнулась ей теплой, любящей улыбкой:
— Ну конечно ступай. Благослови тебя Бог, Мэнди. Ты добрая девочка.
Пип пролежал в больнице пять дней. И самым ужасным за эти дни было то, что Робин ни разу не написал ей. Каждое утро Мэнди спешила вниз, в вестибюль, в уверенности, что ее ждет письмо. И каждое утро ей приходилось скрепя сердце бороться с разочарованием, когда среди писем она не находила конверта, адресованного ей, надписанного знакомым торопливым, размашистым почерком. Мэнди написала ему длинное письмо в самый первый вечер, вложив в строчки всю свою нежность к Робину, все ласковые слова, которые ей легче было написать, чем произнести вслух. Но он не отвечал, и Мэнди казалось, что этим он словно швырял ей в лицо все ее нежности. Она пыталась придумать оправдания: Робин терпеть не может писать, занят своей новой ролью. Может быть, даже, уехал… может, они делают пробы на натуре или что-то еще? Но мозг сверлила та же ранящая, неотступная мысль: все равно он мог найти время, чтобы написать ей.
Эйлин же ответила на следующий день. Она писала, что все понимает, что, конечно, Мэнди должна сейчас остаться с Пипом. Наконец ей удалось найти помощницу по хозяйству, хотя бы для уборки, но вот что касается готовки… что ж, придется посидеть несколько дней на яичнице с ветчиной! Заканчивалось письмо так: «О Робине не беспокойся. Я за ним присмотрю. Сообщи, когда будешь возвращаться. Дик встретит тебя с поезда».
Мэнди написала ответ, рассказав все новости про Пипа. Ей трудно было удержаться от вопросов о Робине, но тогда Эйлин догадалась бы, что сам он Мэнди не пишет, а этого она допустить не могла.
Дни шли, Мэнди вернулась к своей прежней небогатой событиями жизни в приюте: помогала убираться, иногда мыла посуду, водила младших детей на прогулку в ближайший парк и играла с ними во дворе после вечернего чая, разбирала грязное белье и штопала прохудившиеся вещи… все те же мелкие дела, которые она, как старшая воспитанница, выполняла много лет назад.
Под воздействием лечения Пип выздоравливал с каждым днем. В больнице, где он лежал, очень одобрительно относились к посещению больных детей, поэтому Мэнди могла проводить с ним много времени. Матрона с воодушевлением заявляла, что присутствие Мэнди. сотворило с Пипом чудо. Когда мальчика выписали, он выглядел намного крепче и веселее, чем обычно.
Они вернулись в приют в среду днем, и, к невероятному огорчению Пипа, его опять немедленно уложили в постель.
— Завтра сможешь вставать, — пообещала ему Мэнди, складывая на тумбочке в аккуратную стопку книжки и комиксы, которые прислали ему в больницу другие дети.
— Мэнди?..
— Да, малыш? — Она подошла и села к нему на кровать.
— Мне ведь теперь лучше, да? — Его большие темные глаза серьезно смотрели на девушку.
— Да, Пип, тебе гораздо лучше.
— И я ведь хорошо себя вел, правда? Я ведь сам поехал в больницу?..
— Ты был просто маленький ангелочек. Ну… почти ангелочек, — улыбнулась она.
— Значит, мы поедем? А когда? Ну, на ферму, к Болтер!
К этому она оказалась не готова. Она должна была знать, как буквально дети относятся к обещаниям взрослых. Теперь надо каким-то образом выполнить обещание, но Мэнди не могла так навязываться Эйлин. Она сама у нее жила, да еще Робин. Потом Болтер. А теперь еще и Пип? Нет, это уже решительно невозможно.
— Мы ведь поедем, Мэнди, да? Ты же обещала.
Она засмеялась и взлохматила его темные волосы:
— Ну разумеется, поедем, сладкий мой. Раз обещала — значит, поедем.
— А когда?
— Ты прямо как маленький шмель. Жужжишь и жужжишь. Я скажу тебе, когда придет время. А сейчас ложись-ка и как следует отдохни.
Она подоткнула ему одеяло, задвинула шторы на окнах и пошла к Матроне, которую застала в бельевой.
— Матрона, представляете, Пип заглотил наживку. Я пообещала взять его с собой на ферму, когда он вернется из больницы, и малыш не забыл об этом. Как вы думаете, я могу его забрать? То есть если я смогу договориться, чтобы там за ним был уход?
— Мэнди, дорогая, что тебе нужно от меня — разрешение или совет?
Матрона положила стопку белья на полку и внимательно посмотрела в лицо Мэнди.
— Ну… на самом деле, и то и другое.
— Что касается разрешения, то, конечно, я согласна. Тут даже говорить не о чем. Для Пипа поездка за город — подарок судьбы и не принесет ему ничего, кроме пользы. Но конечно, нужна особая забота. Он не может просто бегать и играть во дворе, как остальные мальчишки.
Мэнди наморщила лоб:
— Да, наверное, не следовало ему это обещать. Но теперь не могу же я обмануть его ожидания. — Она невесело усмехнулась и добавила: — Вы ведь всегда предупреждали нас, чтобы мы сначала думали, а потом говорили, да?
Она начала рассеянно складывать наволочки, потом вдруг не выдержала:
— Матрона, у меня появилась идея. Можно я позвоню из вашей комнаты?
Найти номер сэра Саймона Деррингтона по справочной было делом нескольких минут. Вскоре Мэнди стояла и ждала, когда ее соединят с абонентом, вцепившись в трубку как в последнюю соломинку.
Ответил женский голос:
— Сэр Саймон? Да, он, кажется, у себя. Как вас представить?
Наверное, это миссис Доббин. Сердце колотилось в груди у Мэнди, пока она ждала. Это все ради Пипа, повторяла она себе, представляя его радость, если ее план удастся.
— Алло, Мэнди?
По телефону голос Саймона был точно таким же — глубоким, спокойным и язвительным. Но, слава богу, она не почувствовала в его интонации раздражения из-за того, что его потревожили.
— Сэр Саймон, мне страшно неловко вас беспокоить… я бы не стала вам звонить, но у меня безвыходное положение. Я… вам звоню, чтобы… чтобы попросить об услуге…
«О господи! — в ужасе подумала Мэнди. — Я несу какой-то вздор!»
— Я не ослышался? — Она угадала, что на другом конце провода усмехнулись. — Мисс Мэнди Фенн просит об услуге! Ну что ж, слушаю вас.
Она поперхнулась. «Давай, Мэнди, ты должна это сделать».
— М-м, дело вот в чем. Я обещала Пипу, что если он будет послушным мальчиком и поедет в больницу, я… я возьму его с собой на ферму, когда он поправится. Я совсем об этом забыла, а Пип не забыл. Он мне ничего не говорил, но, оказывается, мечтал об этом все время, пока лежал в больнице, и теперь я просто не могу его разочаровать. Но я не могу и просить Эйлин разместить его у себя. Она, конечно, не откажет, но это будет наглостью с моей стороны. Так вот, я хотела попросить… — Она замерла, набирая воздуху, и быстро договорила: — Не могли бы вы устроить его в «Фэарингз»… санаторий для выздоравливающих… на недельку. Разумеется, все расходы за мой счет.
Все… сказала. Но молчание на другом конце, казалось, длилось вечность. Не в силах дольше этого вынести, Мэнди слабо прошептала:
— Прошу вас, забудьте о моей просьбе, если это слишком хлопотно.
Он пропустил ее слова мимо ушей и заговорил очень деловым тоном:
— Да, я могу для вас это устроить, это нетрудно. Просто я задумался, как вас с ним привезти сюда. Мне надо будет на днях поехать в город к своему адвокату. Завтра вас устроит? Я мог бы за вами заехать в половине третьего.
Мэнди сглотнула:
— Даже не знаю, как вас благодарить. Мне так жаль, что я пока ничем не могу отблагодарить вас!
— Когда-нибудь, возможно, я потребую с вас этот должок. Итак, завтра в половине третьего. До свидания, Мэнди.
Она положила трубку и стояла, глядя на телефон. Колени у нее подгибались. «А я смелее, чем думала», — с усмешкой решила Мэнди про себя и побежала наверх сказать Матроне, что она обо всем договорилась.
Пип так обрадовался, что долго не мог уснуть. А проснулся с первыми лучами солнца, так что к тому времени, как Саймон приехал за ними, уже клевал носом от усталости. К счастью, заднее сиденье было широким и мягким, Мэнди обложила мальчика подушками и предложила немного поспать, от чего тот решительно отказался. До сих пор он выезжал из приюта только на машине «Скорой помощи», поэтому все возбуждало его живейший интерес.
Саймон отвечал на бесчисленные вопросы Пипа с самым серьезным видом и необычайным терпением, которое несколько удивило Мэнди. Она не представляла, что этот человек «умеет ладить с детьми». Со своей стороны она была только рада, что ей не надо поддерживать разговор, потому что мысли и вопросы вихрем кружились у нее в голове. Почему Робин не писал ей? И даже не позвонил? Может быть, письмо затерялось на почте? Может ли мужчина, который любит девушку и собирается на ней жениться, допускать такое равнодушие? Она ведь совсем не разбирается в мужчинах. Может быть, от них и не следует ожидать особой внимательности. Впрочем, скоро это все выяснится. Когда Мэнди посмотрит ему прямо в глаза, сразу поймет, скучал ли он по ней так же, как она по нему все эти дни.
Миля проносилась за милей, и, погрузившись в размышления, девушка не сразу заметила, что возбужденная болтовня Пипа смолкла. Ее вернул к реальности голос Саймона Деррингтона:
— Посмотрите-ка назад.
Пип сладко спал на заднем сиденье.
— Я наблюдал за ним. Он боролся со сном до последнего, но его все-таки сморило. А теперь мне надо вам кое-что сказать, Мэнди. Что вы сказали Пипу? Я имею в виду, куда вы обещали его отвезти?
— В санаторий, конечно. Я сказала, что смогу забирать его каждый день… надеюсь, с этим все в порядке.
— Да, все в порядке. Только он не поедет в санаторий. Боюсь, я несколько покривил душой, когда мы говорили по телефону. Видите ли, этот санаторий принадлежит одной индустриальной компании и предназначен исключительно для их служащих. Так что я не мог устроить туда Пипа.
— Но… почему же вы мне не сказали? — Мэнди почувствовала, как ее щеки жарко вспыхнули.
— Я подумал, что вы станете возражать на мое предложение. Поэтому с характерной для меня бесцеремонностью взял и организовал все сам, без вашего ведома. — Он кинул на нее хитрый взгляд.
— А именно?
— Я отвезу Пипа к себе домой. И поручу его заботам моей восхитительной хозяйки, миссис Доббин, которая, должен заметить, в восторге от такой перспективы.
Она взволнованно проговорила:
— Но все равно надо было сначала сказать мне.
— А если бы я вам так сказал, что бы вы ответили — разрываясь между желанием помочь Пипу и нежеланием быть у меня в долгу?
— Не знаю, — честно призналась Мэнди.
— Вот именно, так что согласитесь, я хорошо сделал, что все решил за вас.
Мэнди ответила не сразу. Она сидела, глядя на мелькавшие телеграфные столбы. И наконец спросила:
— А почему вы решили это сделать?
Он не отрывал глаз от дороги.
— Вам кажется, это нетипичное для меня поведение? На вид я вам представляюсь не очень великодушным человеком?
— Д-да, в общем-то это так.
— Вы меня считаете закоренелым циником, высокомерно презирающим всех прочих смертных?
— О боже, ну нет… не совсем.
— Но по крайней мере, я недалек от истины?
— Ну вы же сами говорили, что никому, кроме себя, не доверяете. И потом, у вас всегда такой вид, словно вы оцениваете людей… — Она вдруг замолчала.
Его губы сжались в тонкую линию. Мэнди поняла, что Саймон обиделся, но, с другой стороны, сам напросился, разве не так? Потом в уголках его губ показалась улыбка.
— Черт возьми, какой же я получаюсь симпатичный парень. Я, честно говоря, не до конца представлял себе, какое впечатление произвожу на окружающих. Впрочем, меня это мало трогало. Знаете, есть такие рыбы, которые выпускают едкую жидкость, когда мимо проплывает другая рыбка. Я, наверное, как раз похож на такую. — Он усмехнулся. — Признаться, очаровательный образ.
— Ну вот видите! Вам самому нравится быть таким.
Он запрокинул голову и громко расхохотался:
— Мэнди, вы просто прелесть. Со временем, думаю, вы смогли бы превратить меня в человека.
— Кстати, — напомнила она, когда Саймон опять стал серьезным, — вы так и не ответили на мой вопрос.
— Почему я помогаю Пипу?
— Да.
Он задумался:
— Скажем так — это еще больше поднимает меня в собственных глазах, я чувствую себя добрым самаритянином. А может быть, — добавил он, вдруг понизив голос, — это помощь одного калеки другому калеке. Так что выбирайте мотив на свой вкус, Мэнди, какой хотите.
Девушка бросила на него быстрый неуверенный взгляд.
— Скорее всего, второе, — произнесла она.
Когда Саймон снова заговорил, голос у него был обычный, холодновато-отстраненный:
— А вы, наверное, никогда не делаете ничего необдуманного, да? Всегда ищете в людях только хорошее.
Мэнди ощутила беспомощность, как всегда, когда он обращал жало своей иронии против нее. Но все же Саймон помогает Пипу, подумала она. Ради этого она готова была со многим примириться, и насмешки сэра Саймона Деррингтона были не самой страшной платой.
Миссис Доббин ждала их в «Дауэр-Хаус» — такая уютная в своем голубом платье, ее маленькие глазки на полном лице так и лучились доброй улыбкой. Пипа разбудили, и он сидел на заднем сиденье, молча, с широко раскрытыми глазами. Мэнди догадалась, что теперь, когда они приехали на место, мальчик засмущался и перепугался. Саймон, наверное, тоже об этом подумал, потому что ободряюще улыбнулся и сказал:
— Итак, мой юный друг, мы прибыли. Мы с Мэнди решили, что здесь тебе больше понравится, чем в санатории, правда, Мэнди?
Мэнди открыла заднюю дверь и села на сиденье рядом с Пипом.
— Это дом сэра Саймона, — объяснила она ему, — а ферма вон там, за теми высокими деревьями, я буду приходить к тебе каждый день, а ты будешь приходить к нам в гости. Идет, зайчик?
Пип переводил большие тревожные глаза с нее на Саймона, стоявшего рядом, потом на миссис Доббин — беззащитный, открытый детский взгляд. А затем произнес с забавной серьезностью:
— Спасибо, Мэнди, я буду рад остаться здесь, — и прибавил, вспомнив, как его учили хорошим манерам: — Спасибо, что пригласили меня, сэр… сэр Саймон.
— Мы очень рады принимать тебя у нас дома, — без тени улыбки заверил его Саймон, — только тебе не кажется, что «сэр Саймон» звучит мрачновато? Может, ты будешь называть меня просто Саймон? Мы тут все друзья. Кстати, тебя это тоже касается, Мэнди, — добавил он, глядя ей прямо в глаза. — А теперь не пора нам выходить, ребята?
Он наклонился и поднял Пипа на руки, как пушинку.
— Мэнди, идемте с нами в дом, устройте, чтобы Пипу было удобно.
Мэнди пошла за ними и улыбнулась милой домашней миссис Доббин, которая в ответ озарила ее искренней радушной улыбкой и отошла с дороги, пропуская их.
— Куда мы его поместим, миссис Доббин? Наверное, следует его отправить на чердак?
Пип взвизгнул от удовольствия и обхватил Саймона руками за шею. Мэнди сразу воспрянула духом. Она была уверена, что Пипу здесь будет хорошо. И опять она увидела Саймона совершенно новым. Он стал вдруг молодым и веселым, с взъерошенными темными волосами и помятым воротничком.
— Я накрыла чай в кабинете, сэр Саймон, и разожгла там камин. Я решила, что так будет удобнее для юного господина Пипа, если он не захочет пойти поспать с дороги. Как вы считаете, мисс?
Мэнди многозначительно посмотрела в счастливое личико Пипа и ответила:
— Думаю, мы не станем сразу отправлять его в постель, пусть остается на чай. Вы согласны, миссис Доббин?
Экономка ушла, шелестя юбками, готовить чай. Саймон опустил Пипа на глубокий кожаный диван и протянул ему блюдо с домашними лепешками, покрытыми толстым слоем масла и золотистым сиропом.
— Миссис Доббин испекла их специально к твоему приезду, Пип. Она сама мне сказала. Давай, давай, бери еще, так, две… три… еще, сколько хочешь.
Пока Пип был полностью занят лепешками, Саймон повернулся к Мэнди.
— Это мое убежище, — сказал он. — А гостиная у меня, как говорит миссис Доббин, только для «посетителей».
Она смущенно оглядела комнату — чисто мужская комната, это сразу видно. Кожаные кресла, полированный дубовый паркет с большим ковриком из овечьей шкуры перед каменным камином. Пара литографий на стенах. У окна стоял колоссальных размеров письменный стол, весь заваленный книгами и бумагами. На каминной полке она увидела фотографию в серебряной рамке. Мэнди вежливо отвела от нее глаза и посмотрела в сторону, но потом ее взгляд невольно вернулся к снимку.
На фотографии была изображена девушка. Короткие светлые волосы, широко расставленные глаза под задумчивым лбом, губы полны сострадательности и нежности. Она была настоящей красавицей!
— Это Никола Марсден. Они живут напротив, через парк. У ее отца чайные плантации в Ньясе. Я думал, ваш молодой человек встречал их там, но он сказал, что нет. Мила, не правда ли? — Саймон взял фотографию с полочки и стал ее рассматривать.
— Очень мила, — автоматически ответила Мэнди.
Она не могла прийти в себя от изумления. «Это… это и есть та самая Никола Марсден? О которой Робин говорил, что она «запускает коготки в любого мало-мальски симпатичного парня, какого увидит»… Да мне легче было бы встретить тигра-людоеда, чем ее!» Все это казалось просто невероятным.
Саймон вдруг резко поставил фотографию на место.
— Впрочем, эта фотография ей льстит, — сказал он самым равнодушным тоном. — Просто она поражает цветом волос и глаз. А, вот и миссис Доббин с чаем. Вы разольете чай, Мэнди?
Прошло немало времени, прежде чем Пип улегся спать в маленькой веселой комнате окнами в сад. Мэнди подоткнула ему со всех сторон одеяло, а мальчик обнял ее за шею, когда она наклонилась поцеловать его. В его глазах снова появилась тревога, из-за того, что она уходила.
— А ты придешь завтра, Мэнди? И Болтер приведешь? Правда?
Она пообещала.
— А… а ты попросишь миссис Доббин оставить на ночь свет?
— Конечно, Пип. Пойду поищу ее.
Он свернулся калачиком и закрыл глаза. Мэнди помедлила у кровати, глядя на него, и у нее сжалось сердце.
Миссис Доббин она нашла на кухне и сразу приступила к делу:
— Сэр Саймон объяснил вам все про Пипа, миссис Доббин?
— Нет, он только сказал, что мальчик калека, бедненький.
— Нет, все гораздо хуже. Отчим обращался с ним очень жестоко и сильно покалечил его. За это он попал в тюрьму, но Пипу это уже не поможет.
Лицо экономки побагровело, ее рука сжала кухонный нож, которым она нарезала холодную телятину.
— Бывают же такие люди! Я бы не только в тюрьму его посадила! Да я бы… я бы… — Больше она ничего не могла выговорить.
— Сделаю все, чтобы бедному малышу было у нас хорошо, — просто закончила она.
— Я в этом не сомневаюсь, миссис Доббин. Но мне нужно вам кое-что сказать. Дело в том, что ребенок очень нервный. Он боится ночью темноты. В приюте в общей спальне всегда оставляют небольшой ночник. Я хотела попросить вас, чтобы вы оставили ему дверь приоткрытой или…
— Зачем, сделаем по-другому, мисс. Схожу в деревню и куплю ему ночник, чтобы он не испугался, если проснется ночью. И дверь тоже оставлю приоткрытой.
Мэнди улыбнулась с облегчением.
— Спасибо, миссис Доббин. Уверена, — вдруг с чувством добавила она, — что Пип непременно вас полюбит.
Саймон ждал ее в зале.
— Ну как, все в порядке? Теперь вам, наверное, хочется поскорее вернуться в Уиллоумед. Я вас отвезу.
— Да, пожалуйста.
И сердце Мэнди тревожно забилось при мысли, что скоро она увидит Робина. До сих пор девушка пыталась скрывать от себя тревогу, но сейчас она вернулась к ней с новой силой. Мэнди чувствовала, что вся ее дальнейшая жизнь зависит от этой встречи с Робином.
Когда они подъехали к дому на ферме, Эйлин, видимо услышавшая шум машины, вышла из-за дома, рыжие волосы ее растрепались и пламенели на солнце, в обеих руках она держала по корзинке.
— Мэнди… ну, слава богу, вернулась, жива-здорова. Не могу к тебе подойти, дорогая. Я вся чумазая… В курятнике дверь заело, а Дик где-то далеко пашет на тракторе. Вы не зайдете в дом, Саймон?
Саймон извинился и уехал, и девушки направились к заднему крыльцу. Войдя на кухню, Эйлин плюхнулась в кресло и начала стаскивать грязные ботинки.
— Хорошо, что ты приехала, Мэнди. Я получила сегодня утром твою весточку. Все-таки я считаю, что ты должна была привезти Пипа к нам, но я тебя понимаю. И миссис Доббин такая добрая душа. Вот увидишь, как она его избалует. А Болтер по тебе очень скучала. Бродила по всей ферме, тосковала. А вот сейчас расскажу тебе о моем новом «приобретении»! Ее зовут Энни, она золовка местного почтальона.
Так она продолжала болтать, и Мэнди вдруг почувствовала, что подруга тянет время, откладывая какую-то неприятную новость. Но наконец все темы иссякли.
Мэнди решительно спросила:
— А как Робин? Он дома?
— Робин? — Эйлин надела тапочки и посмотрела на нее. — Как… ты разве ничего не знаешь?
— Что не знаю?
— Ну, он же тебе, наверное, написал. Его здесь нет. Он уехал на следующий день после того, как ты отправилась в Лондон. Он сейчас живет у Рандтов в усадьбе «Вишневое дерево». С тех пор мы его не видели.
Мэнди упала на стул. Она чувствовала, что Эйлин смотрит на нее испытующе. Голос у подруги был встревоженный, когда она заговорила:
— Подожди, я ничего не понимаю. Он сказал, что обо всем написал тебе.
Мэнди опустила глаза, посмотрела на свои руки и увидела, что они дрожат.
— Нет, я ничего не знала. Он мне не писал.
Что ж, к чему скрывать. Теперь все ее так долго копившееся волнение прорвалось наружу, как кровь из свежей раны.
— Ну и дела, — возмутилась Эйлин. — Я всегда считала, что он тебя ни в грош не ставит, но это уже не лезет ни в какие рамки!
Эйлин вскочила и забегала по кухне, кипя негодованием. Постояв некоторое время около открытой двери, она вернулась и уселась на коврик около стула Мэнди.
— Малышка, ну не надо так переживать. Я погорячилась. Ты же знаешь — я иногда не могу сдержаться. Наверное, этому есть какое-то объяснение: бывает же, что письма теряются… а может быть, он по рассеянности написал не тот адрес, или еще что-нибудь. — Но голос у нее был неуверенный.
— Да, — сказала Мэнди тускло.
Она похолодела от страха, совсем как в ту ночь, когда Робин бредил. Это был страх чего-то, чего она сама не понимала.
Она встала:
— Эйлин, можно мне позвонить? Лучше сразу все выяснить.
Ей ответил женский голос. Наверное, служанка, рассеянно подумала Мэнди.
— Могу я поговорить с мистером Маршем, пожалуйста? Он должен быть у вас. Скажите ему, что это мисс Фенн.
После долгого молчания она услышала в трубке голос Робина:
— Мэнди? А, привет. Ты уже вернулась?
— Да, только что. Эйлин сказала мне, что ты уехал. Я ничего не знала.
— Она тебе все сказала? А, ну хорошо. Я хотел тебе написать, каждый день собирался, но все как-то не получалось. Ты же знаешь, я не большой любитель писать письма, и вообще… все как-то так завертелось. — Он немного замялся. — Когда мы увидимся, Мэнди?
— А ты хочешь меня увидеть? — Она сама удивилась издевке в своем голосе.
— О боже… ну не станешь же ты злиться из-за того, что я живу здесь? Ты же знаешь, зачем мне это нужно. И потом, ты сама оставила меня одного на ферме со своими друзьями, а что мне оставалось делать? Я решил, что тебе на меня наплевать.
— Робин, ты прекрасно знаешь, что это неправда. Я тебе обо всем написала…
— Ну хорошо, не будем пререкаться по телефону, — перебил он. — Давай встретимся завтра в деревне, часов в одиннадцать утра. Там есть кафе, и мы сможем обо всем спокойно поговорить наедине. Идет?
— Хорошо, Робин, — согласилась Мэнди.
Было ясно, что говорить больше не о чем.
Она осторожно положила трубку и молча стояла у столика. Вся тревога этой долгой недели словно превратилась в огромную зловещую тучу, которая целиком поглотила ее.
Мэнди сидела у окна в кафе «Медный чайник». Она ждала уже около получаса. Болтер лежала под столом, положив голову на лапы, и время от времени зорко посматривала на хозяйку, как будто боясь, что ее обожаемая спутница снова куда-нибудь исчезнет. Мэнди был виден гараж рядом с перекрестком. Робин должен был прийти с той стороны — если он вообще придет.
Она увидела его, когда он вышел из-за угла и широкими шагами направился к кафе, и, несмотря на все намерения быть спокойной, сердце Мэнди часто заколотилось у нее в груди. Робин был в светлых брюках и бледно-голубом свитере. Солнце золотило его светло-русые волосы.
Он весело помахал рукой, увидев Мэнди. Но когда он уселся за столик, ей показалось, что лицо у него измученное и напряженное.
— Привет, Мэнди. Извини, что опоздал. Здесь уютно, ты не находишь? И никого больше нет.
Когда официантка принесла им кофе и пирожные, Робин откинулся на стуле и по-мальчишески улыбнулся:
— Ну хорошо, признаюсь, я был не прав, в очередной раз. И молю о прощении на коленях. Дорогая, прости меня и не пытайся смотреть на меня так сурово. Тебе это не идет. Ну правда, правда, я хотел написать, честное слово.
Но Мэнди скрепя сердце не ответила на его очаровательную улыбку.
— Дело не только в этом, Робин. Почему ты уехал с фермы Эйлин, даже не предупредив меня? Я выглядела перед ней дурой… Я даже не знала, где ты, пока не вернулась из города.
Он застонал и взъерошил пальцами волосы:
— Какой я негодяй! Но как только ты уехала, киска, знаешь, атмосфера стала такой напряженной. Твоя рыжая подружка очень гостеприимная, и все такое, но я представить себе не мог, что она считает меня подонком и недостойным тебя. А тут как раз Рандты пригласили меня пожить у них и повозить Вирджинию по окрестностям, и я просто не мог не ухватиться за их предложение. И должен тебе сказать, Эйлин не очень-то расстроилась, когда узнала, что я уезжаю.
Мэнди почувствовала, что слегка краснеет.
— Ты придумываешь.
Но про себя она подумала, что в его словах есть доля истины. Вполне естественно — когда Робин почувствовал, что Эйлин его недолюбливает, он просто воспользовался возможностью уехать с фермы. И Мэнди снова засомневалась — а может, она несправедлива к нему?
Робин покачал головой, улыбнулся и слегка прищурился от яркого солнца, проникавшего сквозь большие окна кафе. Вся ее прежняя нежность к нему переполнила сердце Мэнди; ей отчаянно захотелось протянуть руку, дотронуться до рукава его свитера. Но нельзя… нет, сейчас нельзя.
— Но, Робин… ты же вернешься на ферму, раз я приехала?
Он виновато пожал плечами:
— Честно говоря, я бы с удовольствием. Ужас как надоело таскаться за Вирджинией по всем этим холмам и старинным ратушам. Но боюсь, в данный момент у меня нет выбора. Папаша Рандт более-менее пообещал мне роль побольше в его следующем фильме, если у меня хорошо получится моя первая роль. А после этого я уже смогу ставить свои условия. Но пока это дело не выгорит, я просто не могу себе позволить ссориться с Рандтами. Знаешь, так забавно: принято считать, что американцы гораздо непосредственнее и раскованнее в общении и знакомствах по сравнению с нами, а вот и нет. Боюсь, мои акции сильно упадут, если я сейчас возьму и уеду от них. Они, судя по всему, приняли меня в семью в качестве «гида» Вирджинии, как она это называет.
— Но… — Мэнди озадаченно нахмурилась. — Странно, что они себя так ведут. Они ведь, я надеюсь, знают… ну, про нас?
Он бросил на нее удивленный и оскорбленный взгляд:
— Мэнди, да за кого ты меня принимаешь? Ну конечно они в курсе. Поэтому они меня и пригласили к себе, когда узнали, что ты уехала в Лондон и я остался не у дел. Я им скажу, что ты вернулась, но сейчас не сможешь уделять мне много времени, потому что будешь занята с мальчиком-калекой, которого привезла из города. Ты ведь его привезла, да? Ты мне писала, что постараешься это устроить.
— Да, — ответила она. — Я привезла Пипа.
Она помолчала. В ней все восставало против отвратительных хитростей и уловок Робина. Словно прочитав ее мысли, он протянул через стол руку и сжал ее ладонь:
— Ну, девочка моя, не будь такой маленькой пуританкой. В наше время приходится шевелить мозгами, чтобы пробиться. Ты должна меня поддержать. Это ведь все ради нашего с тобой будущего. Ты же хочешь, чтобы у меня все получилось, правда?
Когда он так смотрел на нее, Мэнди казалось, что она его подводит.
— Да, конечно, я хочу, чтобы у тебя все получилось, дорогой. Но… все это так туманно. Дело в том, что у меня в запасе осталось не так много денег, а работу я бросила. Если бы ты более определенно посвятил меня в свои планы…
Робин перебил ее:
— Мэнди, Мэнди! Как ты любишь все планировать! В мире кино нельзя строить никаких планов. Просто ищешь, где можешь, и ждешь, когда тебе улыбнется удача. И потом, радость моя, — нежно напомнил он, — я ведь не просил тебя бросать работу у Марсденов, согласись? Допила кофе? Тогда пойдем пройдемся.
Они свернули с главной дороги и пошли по узкой тропинке. Высокие старые березы образовывали над ними шатер, где соседствовали свет и тень. Болтер тащилась за ними, тяжело дыша от жары. Внезапно Робин остановился и развернул Мэнди к себе:
— Ну что, ты все еще сердишься, дорогая? В такое чудесное утро?
Он обнял ее и притянул к себе, но впервые в жизни ей не хотелось отвечать на его поцелуи. Наконец Робин отпустил ее:
— Ну вот, ты все еще дуешься. Дорогуша, если ты меня любишь, ты должна мне доверять, а я уж постараюсь обеспечить наше с тобой будущее.
Его обычное дурашливое выражение вдруг исчезло. Он серьезно посмотрел Мэнди в глаза, так проникновенно, что все последние сомнения развеялись.
Она вздохнула:
— Я очень люблю тебя, Робин. И разумеется, я тебе верю.
— Вот и умница. Милая моя!
На этот раз Мэнди была уступчивее. Все будет хорошо, пусть не сразу. Ей надо набраться терпения. И не ожидать от Робина немедленных чудес.
Они сели рядом на поваленное дерево.
— Извини, Робин, — заговорила она. — Я не хотела тебя пилить. Нет, правда. Я знаю, у тебя сейчас такое неопределенное положение… Наверное, лучшее, что можно придумать, — мне найти новую работу, хотя бы на время, как ты думаешь?
— Не знаю, может быть, — неохотно отозвался Робин, крепко обнимая ее за талию. — Хотя мне так неловко тебя просить об этом. Впрочем, это ведь ненадолго. Как-нибудь на днях куплю тебе все, что ты захочешь. Что скажешь о норковом манто, крошка?
— То же, что любая другая девушка на моем месте, — усмехнулась Мэнди, думая про себя, что норка ей совсем не нужна. Но как чудесно, что он предлагает ей такой подарок.
Часы на церкви пробили двенадцать, она вскочила:
— Господи, мне же надо в «Дауэр»! Пип подумает, что я про него забыла.
Робин, доставая из коробка спичку, чтобы прикурить, приподнял брови:
— В «Дауэр»?
— Ах да, ты же ничего не знаешь. Я решила, что неудобно просить Эйлин приютить Пипа у них, и позвонила сэру Саймону, чтобы он устроил мальчика в санаторий для выздоравливающих. Но… — Мэнди решила опустить подробности. — В конце концов сэр Саймон предложил привезти Пипа к нему, в «Дауэр». Его экономка любит детей и обожает с ними возиться.
Робин выпустил облако дыма:
— Ага, вот, значит, как — твой благородный друг вообразил себя милосердным лордом? Кто бы мог подумать!
— Да нет, Робин. Нет, правда. — Мэнди сама удивилась тому, с каким жаром кинулась защищать Саймона.
Он кинул на нее задумчивый взгляд:
— Может, ты просто хочешь заставить меня ревновать, а?
Она от души расхохоталась:
— Дорогой, не говори ерунды! Мы с ним скорее недолюбливаем друг друга и каждый раз спорим до хрипоты, когда встречаемся. Но все же он был очень добр к Пипу, я ему за это благодарна.
— Верю, верю, — улыбнулся Робин. — Вот видишь, как легко я тебе поверил! До свидания, солнышко. Я тебе позвоню.
На углу он повернулся и помахал Мэнди рукой. Его озабоченность и беспокойство исчезли, и теперь Робин снова выглядел как обычно — бодрым и уверенным в себе. Бедный Робин, подумала она. Наверное, он чувствовал себя виноватым, что обидел ее. Он ведь извинился, чего же еще, зачем заставлять его вставать перед ней на колени?
Настроение ее сразу улучшилось. И когда Болтер, оживившись в теньке, стала радостно прыгать вокруг, девушка крикнула:
— Вперед, вперед!
И они бросились наперегонки к указателю, на котором была прибита дощечка: «К санаторию «Фэарингз» и «Дауэр-Хаус».
Пипа Мэнди нашла в саду. Он сидел на деревянном раскладном стуле и изо всех сил замахал руками, завидев ее издали, слез со стула и сам заспешил навстречу Мэнди своей неловкой ковыляющей походкой.
— Мэнди, а я думал, ты про меня забыла… Ух ты!..
Он замер, широко раскрыв глаза. Болтер весело ткнулась в него носом.
— О… о… — все повторял он, и вдруг личико мальчика скривилось, и он отвернулся.
Мэнди понимала, что с ним происходит. Когда столько мечтаешь, и ждешь, и надеешься, и вдруг все это начинает сбываться… «Только мои мечты чуть посложнее твоих», — грустно подумала она.
Вскоре Пип пришел в себя и начал бросать собаке палки, насколько мог далеко, и Болтер бегала за ними. Наконец он бросил палку с такой силой, что потерял равновесие и свалился.
— Ты счастлив, малыш? — спросила его Мэнди, обнимая и крепко прижимая к себе.
Он с выражением вздохнул:
— Еще как!
И принялся болтать и выкладывать все свои новости — что на завтрак ему попалось яйцо с двумя желтками. А в ванной была а-а-агромная голубая мочалка, и еще там есть такая кнопочка, что если ее нажмешь, то вода начинает брызгать во все стороны, как из фонтанчика в парке, только не вверх, а вниз. А еще Саймон обещал показать ему маленькие розочки, которые растут в парнике… а еще…
— А где, кстати, Саймон? — поинтересовалась Мэнди, жалея мимоходом, что с трудом называет его просто по имени, как легко называл его Пип.
— У вас за спиной, — ответил глубокий спокойный голос, и Мэнди подпрыгнула на месте. — Я вас напугал? Простите. Я подошел от дома по газону. Я видел, что вы пришли, и хотел спросить, не желаете ли кофе. Он еще теплый, миссис Доббин только что его сварила.
— Нет, спасибо большое. Я уже пила. Мы с Робином встречались в кафе в деревне.
Поняв, что это может вызвать его удивление, она добавила:
— Пока я уезжала, он переехал к Рандтам. Да вы, наверное, в курсе?
— Нет, я не знал. Я не видел Рандтов с того дня, когда вы были здесь. Мне пришлось много работать — хотел побольше сделать, чтобы Гомеру с ребятами было полегче. На следующей неделе мне надо будет уехать на пару дней, на ярмарку в Челси.
Пип с усилием поднялся и, прихрамывая, ушел играть с Болтер, а Саймон сел на его место. Он был в своей рабочей одежде: вельветовые брюки и темно-красная рубашка с закатанными рукавами, обнажавшими загорелые руки.
— Пип на седьмом небе от счастья, — заметила Мэнди, и он кивнул.
Некоторое время они сидели молча, глядя, как хромой мальчик весело играет с собакой, затем Саймон неожиданно спросил:
— А когда вы с Робином планируете пожениться?
— Мы… — Мэнди не знала, что сказать. — У нас пока нет конкретных планов. Понимаете, Робин сейчас решил покорять мир кино, и для него это совершенно новое начинание. Мистер Рандт дал ему небольшую роль в своем новом фильме.
— Вот как?
Мэнди не понравился этот краткий холодный ответ, этот отстраненный взгляд серых глаз, и она добавила:
— По-моему, это замечательно.
— Да, вам должно так казаться, — заметил Саймон.
Вдруг его отстраненность показалась Мэнди раздражающей, что после волнений утра разбудило в ней беса противоречия.
— Вы, должно быть, считаете меня полной идиоткой, которой каждый может вертеть как хочет?
Но он не поддался на ее запальчивость.
— Нисколько. Это ваше дело, раз вы явно полностью доверяете своему молодому человеку.
Она подняла подбородок:
— Безусловно. Когда собираешься за мужчину замуж, естественно, ему доверяешь.
Однако, к огорчению Мэнди, ей хотелось убедить в этом не столько Саймона, сколько себя. Тот ответил не сразу. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и не спускал взгляда с Мэнди. Долгое молчание, видимо, никогда не смущало Саймона Деррингтона.
Наконец он произнес:
— Вероятно, я произвожу на вас впечатление человека, для которого доверчивость есть качество нежелательное либо предосудительное. Вы знаете, это не так. Скорее напротив. Разумеется, какой смысл думать о женитьбе или замужестве, не испытывая доверия к этому человеку. Вот почему сам я об этом и не думаю, — прибавил он. В углу его губ мелькнула усмешка.
Сегодня его невыносимый цинизм уже не казался Мэнди забавным.
— Странный был бы у нас мир, если бы все рассуждали, как вы, — холодно отозвалась она.
— Может быть, а может быть, и нет. Тогда, по крайней мере, не распадалось бы столько семей, вам не кажется?
Теперь он уже неприкрыто улыбался, как бы предлагая перевести разговор в шутку.
Мэнди встала и сказала:
— Мне не хочется говорить на эту тему.
— Полностью с вами согласен. Но вы ведь сами начали, разве нет? — Саймон кинул на нее насмешливый взгляд. — Идемте посмотрим, как там Пип, а то он уж очень разыгрался с собакой. Это будет полезнее, чем спорить о моральных вопросах. Дети и животные так прелестно непосредственны и понятны в своих мотивах, не правда ли?
Рассказать Эйлин про встречу с Робином было для Мэнди легче, чем она думала. Эйлин приняла все довольно спокойно, и Мэнди даже усомнилась в том, что подруга не одобряет Робина.
Но когда она заговорила о том, что ей скоро надо будет возвращаться в Лондон и искать новую работу, Эйлин вскипела:
— Нет, нет, даже не думай об этом. Ты будешь жить здесь, у нас… по крайней мере, пока Пип будет в «Дауэре». Я лично хотела бы, чтобы ты побыла у нас, пока Робин не определится. Но я же знаю, какая ты у нас независимая девочка. Ну вот видишь, ты уже качаешь головой. Все равно, — продолжала она, — зачем тебе непременно возвращаться в Лондон? Уверена, ты сможешь найти работу в Оксфорде. С твоим знанием стенографии и машинописью работодатели наверняка будут выстраиваться в очередь.
Улыбка Мэнди смягчилась. Подруга всегда действовала на нее так ободряюще.
Зазвонил телефон, и Эйлин пошла отвечать. Мэнди, оставшись в гостиной одна, почувствовала громадное облегчение, что ей не придется возвращаться в Лондон. Наверное, в душе она все же совсем не горожанка. Тут она задумалась, где живут киноактеры, и сразу в ее воображении возник маленький домик с запущенным садом и то, как Робин возвращается вечером домой после целого дня съемок на киностудии. Но картинка эта была какой-то слишком нереальной.
Вернулась Эйлин:
— Звонила миссис Рандт. Она устраивает в субботу вечеринку, что-то вроде новоселья, и приглашает нас прийти. Будут показывать фильм, а потом танцы. Звучит как будто заманчиво.
— У меня нет подходящего платья, — искренне призналась Мэнди. — Во всяком случае, для такого торжества.
— А мы сошьем тебе платье, — решила Эйлин. — Уж в этом я тебе точно смогу помочь. Завтра поедем в Оксфорд и купим материал. У нас есть отличная, совершенно новая швейная машинка, которую Дик купил в свое время своей домработнице. Попрошу его достать ее и смазать. Мэнди, ты просто должна пойти, а то что подумает Робин, если ты не пойдешь?
Да, действительно, решила Мэнди, надо идти. Если она не придет, Робин окажется перед Рандтами в неудобном положении. Они знают, что Мэнди и Робин помолвлены, и сочтут странным, если она не примет их приглашения. И в любом случае Робин наверняка сам ей позвонит и пригласит. Он же сказал, что скоро позвонит.
— Я пойду, — кивнула она. — Спасибо, что предложила помочь сшить платье.
На следующий день позвонил Робин:
— Я по поводу субботнего вечера… а… ты придешь, Мэнди?
— Да, я собираюсь. Правда, у меня нет платья, но Эйлин предложила мне сшить. Мы как раз сейчас этим занимаемся. Думаю, у меня будет не совсем обычное платье.
Его ответ утонул в шуме разговора и громких мужских голосах.
— Робин, что там у тебя происходит? — засмеялась Мэнди. — Какой-то шум.
— Я звоню из паба в деревне, — торопливо ответил он. — А то у Рандтов вечно кто-нибудь висит на телефоне, там поговорить спокойно невозможно. В этом доме никакой личной жизни!
— Бедный Робин! Похоже, тебе там несладко живется. — От этой мысли все в ней словно запело.
— Но я ведь там живу ради дела, я же тебе говорил, — мрачно напомнил он. — Я вот зачем тебе звоню. Слушай, Мэнди, мне очень хочется тебя видеть, но я даже не знаю, буду ли на новоселье. Мне предложили поработать помощником по организации приема, так что, наверное, я буду занят. Знаешь, я там такой мальчик на побегушках.
— Но, дорогой, я все понимаю, не беспокойся. Я буду не одна, со мной придут Дик и Эйлин.
— Ах да. — Но в голосе Робина все еще оставалось сомнение. — А… ну ладно, если тебе так хочется туда идти…
— Но ты же хочешь, чтобы я пришла? Если ты считаешь, что мне лучше не приходить, я просто извинюсь перед миссис Рандт и все объясню ей. Придумаю какою-нибудь отговорку…
Мэнди с тревогой ждала его ответа, но Робин ее успокоил:
— Детка, конечно, я хочу, чтобы ты пришла. Ради бога, не надо ничего усложнять. Я просто боялся, что тебе одной будет скучно, вот и все.
Она вздохнула с облегчением:
— Ну тогда все в порядке. А скучно мне не будет — я буду счастлива, даже если увижу тебя один разочек, мельком, когда ты будешь проходить мимо.
Они распрощались, и Мэнди постояла некоторое время в холле. С плеч у нее будто свалилась гора, девушка чувствовала радость и облегчение, каких не испытывала за последние несколько недель.
Следующие три дня пролетели незаметно. Новая помощница по хозяйству была женщина добросовестная, но не слишком расторопная, как заметила Эйлин, так что Мэнди все равно продолжала трудиться. Каждую свободную минуту она проводила с Пипом, в «Дауэр-Хаус». Саймон был в это время в Лондоне на цветочной ярмарке. Пип, который успел подружиться с Гомером, старым садовником, довольный, бродил везде, куда позволяла дойти его хромота, и всюду находил все новые чудеса.
В отсутствие Саймона Мэнди очень сблизилась с миссис Доббин. Они имели схожие мнения обо всем, что касалось приготовления еды и воспитания маленьких мальчиков, и часто уютно беседовали на просторной прохладной кухне дома.
Каждый вечер Мэнди шла через парк в «Дауэр-Хаус», чтобы почитать Пипу на ночь книжку и уложить его спать. Затем она торопилась назад и дошивала платье и под конец дня так уставала, что засыпала, едва успев повалиться на постель.
В субботу, собираясь в гости, она чувствовала нарастающее волнение. Новое платье, жасминово-желтое, висело на вешалке на шкафу. Оно получилось очень удачным. Серебряная сумочка, такой же пояс и сандалии были разложены на кровати. Мэнди сидела перед зеркалом в нейлоновом пеньюаре. Она попробовала убрать с лица темные кудри и сразу стала выглядеть старше, утонченнее… гораздо больше похожей на жену молодого знаменитого актера. Она представила себе голос Робина, низкий и немного насмешливый: «Дорогая, ты сегодня выглядишь потрясающе… не могу от тебя глаз оторвать». «Роковая женщина — вот кто я такая буду сегодня», — вдруг расхохоталась она.
Расчесав волосы так, что они заблестели, Мэнди по-новому уложила их. Немного пудры… помада другого цвета, нежно-розового… немного жасминовых духов, которые Эйлин, несмотря на протесты подруги, купила ей в Оксфорде… теперь можно надевать платье.
Мэнди накинула его через голову, просунула руки, и оно опустилось волной до пола. Она защелкнула серебряный поясок на талии. Серебряные сандалии, серебряная сумочка. Она покрутилась перед зеркалом, щеки ее заалели, губы заулыбались. Что такого, что теперь у нее счета из магазинов на угрожающую ее банковскому балансу сумму? Это ведь ее первый настоящий выход в свет, ее первое вечернее платье, и Робин увидит ее такой впервые.
На комоде лежала шерсть, которую Мэнди купила в Оксфорде, чтобы связать свитер Робину. Она начнет работу завтра же, раз платье уже закончено. Шерсть была светло-голубая — Робину так идет этот цвет, — и она свяжет его свободным, с напуском, решила Мэнди. Может быть, плотной резинкой. Она уже представляла себе, как он будет выглядеть.
— Мэнди, мы готовы… — пропела снизу Эйлин.
— Иду!
Затаив легкую улыбку, она на секунду приложила к щеке грубую шерсть, словно это уже связанный свитер и он уже был на нем, Робине, затем схватила с вешалки летнее пальто и кинулась вниз.
Мэнди еще никогда в жизни не была в таком доме, как «Вишневое дерево», — там ноги по щиколотку утопали в коврах и все дышало роскошью и шиком. Мистер и миссис Рандт раздавали гостям напитки в длинном изысканном зале, куда вошли Мэнди и Эйлин, оставив пальто в гардеробе. Они как будто приятные люди, решила про себя Мэнди. Даже немного простоватые, несмотря на великолепное платье миссис Рандт, ярко-голубое, со стразами.
Комната была полна гостей, и Мэнди, стоя между Диком и Эйлин и слушая веселую болтовню вокруг, перезвон бокалов, вдыхая аромат дорогих цветов в вазах, машинально искала глазами золотистую голову и веселые голубые глаза своего Робина. Но его нигде не было видно; она поняла это, быстро оглядев зал. Наверное, занят чем-то, подумала Мэнди.
— А интересно, Саймон тоже здесь? — спросила Эйлин. — Мэнди, ты не знаешь, он еще не приехал?
— Миссис Доббин сегодня получила от него письмо. Он должен был вернуться сегодня днем, так что, скорее всего, заглянет сюда попозже…
Слова замерли у нее на губах, потому что в этот момент Мэнди заметила Робина — он стоял в дверях рядом с Вирджинией Рандт. Сердце ее болезненно сжалось. Робин выглядел шикарно в вечернем костюме… просто шикарно, и чувствовал себя вполне вольно среди веселых гостей. Вирджиния Рандт была на этот раз в восхитительном длинном платье из бархата глубокого черного цвета.
Эйлин их тоже заметила.
— Красотка с обложки, — выдохнула она, когда американская красавица продела руку под локоть Робина с видом законной владелицы.
Робин тоже их увидел, помахал рукой и виновато пожал плечами, как бы говоря, что народу слишком много и он не может к ним пробраться.
Несколько минут спустя все начали продвигаться в сторону бильярдной, где мистер Рандт установил кинопроектор, и Робин пропал из виду.
Показ состоял из нескольких короткометражных документальных фильмов, в основном про природу. Как отметил в речи перед показом мистер Рандт, фильмы еще не выходили в широкий прокат. Все они оказались очень интересными — подводные съемки каких-то необыкновенных рыб, джунгли, пустыня с огромными колючими кактусами; в другое время Мэнди смотрела бы не отрываясь, но сейчас она испытывала все нарастающее волнение, словно в ожидании чего-то. Стоит ей только поговорить с Робином — пыталась она успокоиться, — и сразу придет в себя.
Но произошло это лишь после ужина.
— Мэнди… привет, детка. — Он сжал ее руку. — Это и есть твое новое платье? Очень хорошенькое. Тебе здесь нравится?
— Да, очень. — Она словно язык проглотила. Здесь, в этом роскошном доме, Робин казался ей. чужим. — Как твои дела? — спросила Мэнди, стараясь говорить непринужденно и раскованно.
Он поморщился:
— Как я и думал… надо быть здесь, там и всюду сразу. Боюсь, сегодня мы с тобой не сможем побыть вместе.
— Мне и так хорошо, — сказала она.
Тут через зал прошла Вирджиния Рандт, длинный подол ее платья почти волочился за ней.
— Ро-обин! Ах вот ты где! — Она положила маленькую белую ручку ему на рукав. — Папа просил тебя найти Смита, пусть он принесет в зал еще два ящика шампанского.
Хотя она при этом очаровательно улыбнулась, ее слова больше походили на приказ, с изумлением отметила про себя Мэнди. Она читала про американок, которые ведут себя по-мужски. Эта девица была явно из их числа.
Робин замялся, переводя взгляд с одной на другую.
— Поторопись, любовь моя, — процедила Вирджиния и, вскользь улыбнувшись Мэнди, прошелестела дальше, к зимнему саду, где уже начинались танцы.
Мэнди приподняла бровь:
— «Любовь моя»?
— Американцы так говорят вместо «дорогой», — усмехнулся Робин. — Это слово у них просто в ходу, это ничего не значит! — Он вынул платок и тайком вытер лоб. — Фью! Да, за такую работу надо требовать приличный гонорар. — Однако голос у него был веселый, скорее даже в нем слышалось облегчение.
Когда он ушел выполнять поручение, Мэнди отошла к стене зала, приготовившись стоять там, разглядывая красивые вечерние платья дам и наслаждаясь легкой праздной атмосферой бала. Это был тот мир, куда так стремился попасть Робин, мир, в который предстоит войти и ей, когда они поженятся. Теперь у нее не оставалось сомнений, куда метит Робин, — на вершину социального успеха. Но нужно ли ей это? Конечно, рассудительно заметила она сама себе, конечно нужно. Сейчас она немножко чувствовала себя Золушкой на балу. Но, надо думать, Золушка неплохо провела время при дворе, выйдя замуж за своего Принца! При этой мысли на губах Мэнди появилась легкая улыбка.
Где-то у нее за спиной зазвенел электрический звонок, и служанка быстро пошла открывать. Тут же появилась и миссис Рандт в блистающем стразами платье, и Мэнди услышала, как она высоким голосом приветствует какого-то запоздавшего гостя.
— Конечно, сэр. Вы ничуть не опоздали, сэр Саймон. Прошу вас, проходите. И ваша дама тоже, мы очень рады…
Значит, Саймон все-таки пришел! Мэнди не могла понять, почему она так обрадовалась. С тех пор, как Пип поселился в «Дауэр-Хаус», ее чувства к владельцу этого дома, как она теперь поняла, несколько изменились. Став другом для Пипа, Саймон стал и ее другом. Они могли сколько угодно спорить и не соглашаться, но постепенно за его напускным цинизмом Мэнди начала чувствовать обоснованность и надежность, которых не замечала раньше.
Сегодня вечером Саймон показался ей почти симпатичным: импозантный, в своем обычном мрачноватом, байроновском стиле. Вечерний костюм сидел безупречно, рубашка тоже, как всегда, была белоснежной.
Мэнди перевела взгляд на его спутницу, и дыхание у нее перехватило. Девушка была хрупкая, стройная и едва доставала Саймону до плеча. Одета в простое белое платье, пшеничные волосы заплетены в косу, обвивавшую лоб, линия губ нежно изгибалась, и Мэнди с другой стороны зала видела, что глаза у нее глубокого прозрачно-голубого цвета. Эта была та самая девушка, чью фотографию она видела в кабинете у Саймона… девушка, которую Робин называл кровожадной тигрицей… Никола Марсден.
Первая мысль Мэнди была о Робине. Его надо хотя бы предупредить. Ему в свое время нелегко было вырваться из лап этой хищницы, даже пришлось бросить работу и карьеру в фирме ее отца. Разумеется, будет очень неловко, если он вдруг встретит ее здесь, ни о чем не подозревая.
Но не успела Мэнди сойти с места, как из соседней комнаты вышел Робин собственной персоной с тарелкой сандвичей и стал пробираться среди гостей, которые стояли небольшими группками, болтали, смеялись, перекидываясь с ним какими-то шутками, когда он проходил мимо.
Мэнди сделала было шаг вперед, даже не заметив этого, но было уже поздно. Робин оказался лицом к лицу с девушкой в белом платье.
То, что произошло потом, было похоже на сцену из второсортного фильма. Сначала Робин застыл на месте, покрывшись малиновой краской, а в следующее мгновение блюдо с бутербродами оказалось на полу, с грохотом разлетевшись по натертому дубовому паркету.
Какая-то женщина завизжала:
— Мое платье! Он выбил у меня из рук стакан!
Потом поднялась страшная суматоха. Кто-то кинулся подбирать бутерброды, крича:
— Осторожно! Здесь повсюду битое стекло! Где этот недотепа, который все это устроил?
Появилась служанка с совком и веником, и вскоре беспорядок был убран. Женщину, которой испачкали платье, увела с собой миссис Рандт. А Робин исчез.
Саймон глубоким голосом окликнул Мэнди с другого конца зала:
— Ах, вот же она, Никола. Мэнди, у нас для вас новости.
Они шли ей навстречу, взявшись за руки, как счастливые любовники… или как старые друзья.
— Никола, познакомься, это Мэнди Фенн. Мэнди… Никола Марсден.
Искренние голубые глаза посмотрели на Мэнди, девушка протянула ей руку и сказала спокойным, дружелюбным тоном:
— Как поживаете, Мэнди? Я слышала про вас много рассказов из уст юного мистера Пипа. Мы принесли вам от него весточку: он страшно горюет, что не увидит вас в вашем новом вечернем платье. Так, Саймон?
— Совершенно верно.
Мэнди пыталась собраться с мыслями.
— Мне придется надеть его завтра снова, специально для Пипа.
Саймон сделал кривую мину:
— Тогда он не заснет сегодня полночи, будет ждать этого момента. Я предлагаю отвезти вас к нему немедленно, вот только пойду поздороваюсь с хозяином и хозяйкой и выпью чего-нибудь, а потом доставлю вас в «Дауэр-Хаус», чтобы Пип мог вами полюбоваться. Чтобы не волновать миссис Доббин и самого Пипа, может быть, приедем сюрпризом? Идите возьмите свое пальто.
Через несколько минут она уже шагала рядом с ним по открытой площадке перед домом, где рядами стояли припаркованные машины.
— Мне пришлось оставить машину сбоку. Нигде не мог найти места, — сказал Саймон.
Он открыл ей дверцу, затем сел за руль.
— Сначала надо оглядеться, — пробормотал он. — Не хочется заехать в клумбу с геранями.
Он включил фары и вдруг воскликнул «Черт!», не в силах сдержаться.
Свет фар ярко осветил две фигуры, слитые в объятии, на фоне темных кустов. Мужчина стоял наклонив голову, и на свету были ясно видны его светло-золотистые волосы. Девушка жадно прильнула к нему, обхватив руками за шею, ее черное платье сливалось с его темным вечерним костюмом.
Через секунду они исчезли в темноте.
— Черт, — снова выругался Саймон, заведя наконец мотор и подавая машину задним ходом.
Автомобиль со скрежетом вылетел на асфальтовую дорожку, за ворота и на улицу.
Они проехали полмили до «Дауэр-Хаус» в полном молчании. Саймон выключил зажигание и сказал:
— Это был ваш Робин, да?
— Да.
— Я бы не стал относиться к этому слишком серьезно, — продолжал он. — Ведь не всегда в этом виноват мужчина, к тому же сегодня было слишком много шампанского.
Она промолчала. Как она могла рассказать ему про темный страх, словно заливавший ее изнутри, поглощая все?
Саймон вышел из машины и открыл Мэнди дверцу. Она не шелохнулась, и он мягко спросил:
— Может, действительно сейчас лучше не ходить к Пипу? Я постараюсь его успокоить, придумаю что-нибудь.
Мэнди перевела дыхание. Горло ее сжалось.
— Нет, я пойду, — проговорила она с трудом и улыбнулась. — Не могу разочаровать Пипа только потому, что мой жених целовался на танцах с юной красоткой, правда ведь?
О, если бы дело было только в этом, думала она, поднимаясь по лестнице вслед за Саймоном. Она не могла выбросить из головы взгляд Робина, его лицо, когда он увидел перед собой Николу Марсден… это было лицо человека в отчаянии, лицо человека, загнанного в ловушку.
Пип упорно сидел на постели, тараща сонные глаза.
— А, пришли наконец, — с удовлетворением сказал он. — А я вас ждал.
Мэнди покрутилась перед ним, демонстрируя свое платье, широкая желтая юбка красиво кружилась у ее ног.
— А теперь танцуйте… вдвоем, — скомандовал довольный Пип.
Мэнди беспомощно посмотрела на Саймона. Он слегка поклонился ей и сказал самым серьезным тоном:
— Могу я пригласить вас на танец, мисс?
— Я… я не очень хорошо танцую.
— И я тоже. Но надеюсь, наш юный друг будет к нам не слишком строг?
Он вопросительно взглянул на Пипа. Тот явно был очень горд тем, что Саймон обращался к нему как к взрослому, хотя и не совсем понимал, о чем идет речь. Мальчик усмехнулся и поощрительно захлопал им в ладоши.
Когда Робин только еще собирался вернуться в Англию, Мэнди, готовясь к его приезду, предусмотрительно взяла несколько уроков танцев. И теперь, когда Саймон вел ее по комнате, кружа в каком-то подобии быстрого степа, она легко следовала за ним, приноравливаясь к его хромоте.
— Благодарю вас, — не менее торжественно откланялся он, отпуская ее. — Вот не думал, что мне еще доведется потанцевать, к тому же с таким удовольствием. — Он присел на край кровати Пипа и сказал: — Видишь, старина, даже мы, хромоножки, можем иногда не отставать от прочих, если как следует постараемся.
— Но тебе Мэнди помогала, — отметил Пип.
— Да, и я этого не забыл, — кивнул Саймон.
После этого Пип позволил уложить себя спать, подоткнуть со всех сторон одеяло, и Мэнди увидела, что он заснул прежде, чем она включила ему ночник.
Саймон ждал ее внизу.
— Идите выпейте чего-нибудь, потом я отвезу вас назад, — сказал он и повел ее в свой кабинет, не дожидаясь ответа. — Это вас подкрепит. — Он наливал ей что-то в бокал из стеклянного графина. И вдруг воскликнул: — Воды нет! Вот я задам этой миссис Доббин!
Он пошел на кухню. Мэнди, оставшись одна, стала рассматривать гравюры и рисунки, висевшие на стенах. Что угодно, лишь бы не эта ужасная сцена в темном саду, которая так и стояла у нее перед глазами.
— Нравятся?
Она не заметила, как вернулся Саймон.
— Мне… нет, не очень. Военные гравюры такие мрачные. Но мне нравятся вот эти, фантазии. Подсолнечник с солнцем и пляж в Димчерче…
— Ага, вот как! Я, кажется, не приглашал искусствоведа в свое скромное холостяцкое жилище.
Она вспыхнула:
— Ну что вы, я вовсе не то имела в виду. Просто в свое время много бродила по галереям. Это было недорого и приятно.
— А кому еще из современных художников вы отдаете предпочтение, кроме Нэша?
Она кинула на него осторожный взгляд, но в серых глазах сейчас не было насмешки. Мэнди подумала: «Он старается меня отвлечь… от той сцены, что мы видели… какой милый».
— А… — Она задумалась. — Моне, конечно, с его чудесным цветом. Дафи. Он такой яркий и веселый. Пауль Клее довольно мил, эти его грустные маленькие человечки…
Он одобрительно кивал в такт ее словам, пока она по пальцам перечисляла имена.
— А Пикассо? — напомнил он.
Но Мэнди отрицательно покачала головой:
— Нет, терпеть его не могу.
Саймон тихо улыбнулся:
— Я так и думал. Однако я думаю, вам должны понравиться некоторые его работы. У меня есть альбом репродукций, как-нибудь покажу вам. А теперь будьте умницей и допивайте свой бокал.
Она залпом выпила то, что он ей протянул, и напиток обжег ей горло.
— Хотите придать мне мужества?
— Время от времени нам всем это бывает нужно, — сказал Саймон просто, ставя на поднос оба стакана.
Мэнди посидела не двигаясь. «Возвращаться! — думала она. — И снова видеть Робина и ту девушку! Нет, это невыносимо!»
— Наверное, с моей стороны это трусость, — слабо проговорила она, — но что, если я попрошу вас отвезти меня прямо домой?
Саймон ответил не сразу. Потом спокойным голосом, безо всякой интонации сказал:
— Полагаю, головная боль до сих пор может служить уважительной отговоркой для дамы. А трусость тут вовсе ни при чем, если учитывать обстоятельства. Я извинюсь за вас перед хозяевами.
— Вы очень любезны, — прошептала Мэнди, когда за ними захлопнулась парадная дверь и они шли к машине.
Он молча сел за руль, включил зажигание и передние фары и только тогда ответил — так сердито, как никогда еще с ней не разговаривал:
— Я бы сделал гораздо больше. Я бы сшиб этому парню голову. И с огромным удовольствием, по одному только вашему слову, Мэнди. Но разумеется, этого слова я от вас не услышу.
Вопрос был явно риторическим и не требовал ответа, да Мэнди и не могла говорить.
Машина остановилась перед фермерским домом. Все его окна были темными. Саймон помог ей выйти, подождал, пока она открыла дверь, потом коротко кинул «Доброй ночи», сел и уехал. Она смотрела, как красные огоньки исчезают вдали, затем почти на ощупь повернулась и вошла в дом.
На следующее утро Дик зашел на кухню с довольно мрачным видом. Было около десяти часов утра.
— А где Мэнди?
Эйлин повернулась к нему от плиты:
— Она осталась лежать у себя в комнате. У нее все еще голова болит. А что такое, Дики, что-то случилось? — Она быстро подошла к мужу.
— Да уж, случилось. Я только что виделся с Саймоном. Представляешь, этот парень, Марш, уехал вместе с этой девицей Рандт. Так что ты в конце концов оказалась права, Эйлин.
— Мэнди… бедная Мэнди! Дик, какой ужас! — Она села, вернее, упала на ближайший стул. — Хуже просто быть не может. Вот бы мне с ним сейчас поговорить. Я бы… я бы его…
— Да, и я тоже, — подхватил Дик, глянув на свои большие руки.
— Расскажи, а что именно произошло и откуда ты все узнал? — принялась расспрашивать Эйлин.
— Старик Рандт прибежал с утра к Саймону за советом, что делать. Судя по всему, они сбежали на рассвете, на машине Вирджинии… у нее полугоночная машина. Вирджиния оставила у себя в спальне записку, довольно, надо отметить, бессвязную. Похоже, у нее голова забита всякими романтическими бреднями, в духе рыцарских романов. Папаша Рандт рвет на себе волосы, а жена валяется в обмороке.
— Но… но ведь они не могут так просто взять и пожениться? По-моему, сейчас моментальные браки вне закона.
Дик пожал плечами:
— Откуда мне знать? Но по-моему, Робина Марша это меньше всего волнует. Он наверняка знал, что их так быстро не поженят. Тем более, что девчонка — американка, это еще больше осложняет дело. Но я тебе скажу, у американцев довольно строгие взгляды. О да, я знаю, они очень спокойно смотрят на развод, но дело в том, что до развода надо еще пожениться.
— Да, — рассеянно кивнула она. — Я все думаю о Мэнди. Как она это воспримет? Для нее это будет такой удар. Она ведь столько лет жила одним Робином. Это убьет ее наповал.
Дик набил трубку табаком и тщательно размял его.
— Может быть, ты ее плохо знаешь. В ней есть стержень. Не думаю, что она так легко падет духом.
Эйлин ударила кулаком по столу:
— Но я одного не могу понять… почему это случилось именно сейчас? То есть я хочу сказать, Мэнди ни за что не стала бы навязываться мужчине против его воли. Робин мог бы все ей выложить начистоту. В конце концов, все эти тайные ночные бегства с возлюбленным он-то сам ни в грош не ставит. Наверное, что-то такое произошло, что подвигло его на это.
Он пожал плечами:
— Может быть.
Эйлин подошла к нему и прижалась щекой к его пиджаку.
— Придется мне пойти и все ей рассказать, — вздохнула она, — обязанность не из приятных.
Дик обнял ее одной рукой и притянул к себе:
— Я знаю, милая моя, я все понимаю. Но все равно кто-то ей должен будет рассказать, и думаю, ей будет легче узнать все от тебя.
Мэнди тихо стояла у окна в своей комнате, когда Эйлин постучала и вошла. Так непривычно было видеть Мэнди с опущенными плечами, что у Эйлин дрогнуло сердце.
— Детка, как твоя голова, лучше?
Мэнди повернулась к ней и улыбнулась:
— Да, немного получше, кажется. Сейчас спущусь, помогу тебе приготовить завтрак.
Эйлин сделала шаг вперед и остановилась:
— Мэнди, я… я хочу тебе кое-что сказать…
Она увидела, как ее подруга замерла и побелела словно полотно.
— Это… касается Робина, да?
— Да. — Эйлин отвела взгляд, до того безжизненным стало лицо Мэнди.
— Говори быстрее, Эйлин, не томи.
Эйлин прокашлялась:
— Они уехали вместе вчера вечером… сбежали… Робин и Вирджиния Рандт. Мэнди, дорогая, Мэнди, не надо так убиваться! — Она схватила стул и осторожно усадила подругу. — Детка, он тебя не стоит, правда. Если он может так поступить с тобой, не стоит о нем жалеть ни секунды.
Она крепко обняла Мэнди за плечи, а сама отчаянно что-то говорила и говорила. Слова были не способны заглушить боль — Эйлин знала это, но надеялась, что ее любовь пробьется к несчастному сердцу и немного утешит подругу.
— Поплачь, Мэнди. Не обращай на меня внимания. Нужно выплакаться как следует, тебе станет легче.
— Я не могу, — ответила Мэнди слабым, сдавленным голосом. — Странно, правда? Но я совсем не могу плакать.
Она встала.
— Не понимаю, у меня что-то с коленями, — сказала она с неуверенной улыбкой. — Такая слабость в них. А в остальном я в порядке. Пойду, пожалуй, погуляю, Эйлин. Одна, сама по себе. Ты не против?
— Ты же знаешь, что нет. Только… ты точно в порядке?
— Я в порядке, — ровно подтвердила Мэнди. — Просто мне сейчас хочется побыть одной.
Они вместе спустились по лестнице. Эйлин сунула подруге легкий плащ:
— Я положила тебе в карман пачку печенья.
Она стояла и смотрела ей вслед, пока Мэнди не скрылась из виду, понурая тоненькая фигурка, она медленно шла по тропинке, ведущей в пологие холмы за фермой.
— Ну что? — спросил Дик, подойдя к жене.
Эйлин медленно повернулась к нему.
— Ты был прав, Дики, — сказала она. — Совершенно прав.
Мэнди дошла до вершины холма и села на траву. «Почему я ничего не чувствую?» — думала она. Ей казалось, что ее накрыла огромная зеленая волна, и не могла толком понять — утонула она в ней или нет.
Наверное, из-за того, что все ее чувства притупились, мозг работал исключительно ясно. Ей стало вдруг так понятно все то, что она не хотела видеть раньше. Робин вернулся к ней не потому, что любил ее, а потому, что сам пережил трагедию и хотел, чтобы она его утешила. А придя в себя, бросил ее без малейших сомнений, даже не задумываясь.
Она вспомнила тот день в ее квартире. Он ведь сначала не хотел ехать на ферму к Эйлин. И только когда она сказала, что по соседству снимает дом семейство Рандт, вдруг передумал. Робин по-прежнему делал вид, что любит ее, потому что она была ему нужна. Теперь Мэнди точно знала: он не рассказал Рандтам о том, что они помолвлены.
Он играл нечестно… подло, коварно. Он лгал ей, совершенно не заботясь о ее чувствах, бездушно используя ее в своих интересах. А может быть, он вообще никогда не любил ее? Теперь ответ был ей ясен и очевиден. Робин никогда никого по-настоящему не любил, кроме себя самого.
Интересно знать, что на самом деле произошло между ним и Николой Марсден? Наверное, про нее он тоже налгал? Даже по первому впечатлению, которое Мэнди вынесла из короткой встречи с девушкой, было ясно, что это так. Может быть, когда-нибудь правда выплывет наружу.
Она заложила руки за голову и легла на спину на теплую траву. Все вокруг было так прекрасно; свежее, чистое, цветущее, готовое к началу лета. В начале у них тоже все было так же прекрасно… у них с Робином.
«Он уехал, — с удивлением подумала Мэнди. — Он уже никогда не обнимет меня, я никогда не увижу его глаз, прищуренных и насмешливых, никогда не повторится мгновение перед его поцелуем».
Оцепенение от удара начинало постепенно проходить. Что-то стало точить ее изнутри, и Мэнди, захлебываясь рыданиями, перевернулась и уткнулась носом в землю, не замечая, как сухая стерня колет ей щеки, и оплакивая целый утраченный мир.
Солнце уже садилось, когда Мэнди, бледная, но успокоившаяся, вернулась на ферму. Она немного подкрепилась заботливо оставленным для нее на кухне Эйлин ужином, а потом сказала, что ей надо пойти повидать Пипа перед сном.
— А может быть, сегодня лучше не ходить? — встревоженно спросила Эйлин. — Я могу позвонить миссис Доббин, если хочешь.
Но Мэнди покачала головой.
— Я хочу туда пойти, — настаивала она.
Она пришла позже обычного, и Пип уже дремал в кровати; он так устал за день, что даже согласился пропустить обычную сказку на ночь. Так что ей оставалось только обнять его, поцеловать, и мальчик счастливо юркнул под одеяло и свернулся там калачиком.
Девушка помедлила у его постели. Он заметно окреп за это время. Руки и лицо загорели, исчезла пугающая прозрачная бледность. Длинные ресницы опускались на щеки; одна рука обнимала подушку. В этот момент, при взгляде на него, спящего, Мэнди словно окатила волна нежности и участия. Как она могла думать, там, на вершине холма, что больше ей незачем жить?
Спускаясь по лестнице, она услышала мужские голоса, доносившиеся из кабинета, и с облегчением поняла, что у Саймона посетитель. Сегодня ей не хотелось с ним разговаривать. Но не успела она дойти до конца лестницы, как Саймон вышел из кабинета, один.
Он подождал, пока она подошла к нему, и сказал негромко:
— Я все ждал, придете ли вы сегодня, Мэнди. Я восхищаюсь вашей стойкостью.
Она отвернулась от него, боясь, что от этих добрых слов сочувствия не выдержит и разрыдается. Саймон продолжил:
— У меня в кабинете сидит мистер Рандт. Он пришел кое о чем спросить меня, но я ему сказал, что только один человек может дать ему нужную информацию и этот человек вы. Вы не обязаны с ним разговаривать, если не хотите, — добавил он.
— Я не могу, — взмолилась Мэнди. — Я не могу его сейчас видеть.
Но тут дверь кабинета распахнулась, и вышел сам мистер Рандт. Она помнила, что он показался ей невысоким, но сейчас будто еще больше съежился. Лицо его было бледным и осунувшимся, под глазами лежали темные круги.
Он прошел через холл, не сводя с нее глаз:
— Мисс Фенн, моя жена говорит… впрочем, все это, возможно, пустые сплетни… что Робин Марш ваш жених, что вы с ним обручены? Я прошу вас сказать мне только одно… ради бога… это правда?
В этот миг неожиданно, сквозь свою боль, Мэнди ощутила, каково должно быть сейчас этим милым, немолодым уже людям. Их единственная дочь сбежала с малознакомым парнем, в чужой стране. Как могла она так с ними поступить?..
Она сжала руки за спиной и расправила плечи:
— Можете передать вашей жене, мистер Рандт, что это не так. Мы с Робином хорошие друзья, это верно, но… хотя я надеялась… однако… мы с ним ничем не связаны.
Она услышала за спиной возмущенный выдох Саймона, но он ничего не сказал. Измученное лицо американца слегка просветлело, и он протянул ей руку:
— Благодарю вас, мисс Фенн. Огромное вам спасибо. Не могу скрыть, для меня это огромное облегчение. Я рад, что все выяснилось сейчас, прежде чем я начал разыскивать парочку этих молодых идиотов.
Мэнди словно сквозь туман видела, как мужчины вышли за дверь, затем раздался шум уезжающей машины, и наконец Саймон вернулся и встал рядом с ней.
— Вам не кажется, что это уже лишнее? — тихо-тихо спросил он.
Она молча закрыла глаза:
— Но это правда. Он так и не подарил мне обручального кольца.
— Это отговорка, Мэнди, и вы это прекрасно знаете. Вы считали… да и все вокруг считали… все его поведение безусловно доказывало, что он собирается жениться на вас, дарил он вам кольцо или не дарил…
Она никогда не слышала, чтобы у него был такой сердитый голос.
— Прошу вас… — слабо запротестовала она.
Но он продолжал обличать ее:
— Значит, он опять выкрутился! Он наносит вам такие обиды, а вы все равно стоите за него горой!
Глаза Мэнди наполнились слезами, и она не видела лица Саймона — только слышала голос, и в этом голосе ей почудилось осуждение и презрение. Этого она уже вынести не могла.
Она откинула голову:
— Я любила Робина, а он меня предал, вот и все, Я не собираюсь мстить ему за это и не хочу причинять Рандтам больше горя, чем им уже причинила их собственная дочь. — Голос ее дрожал, но она упорно продолжала: — Вы, должно быть, считаете меня безвольной и сентиментальной дурой, но я не потерплю ни от кого таких упреков, и я лучше буду миллион раз доверять людям, которых люблю… даже если меня будут обманывать еще много раз… чем становиться подозрительной и циничной.
Он сказал совсем тихим голосом:
— Речь, видимо, идет обо мне?
Мэнди была на грани полного срыва.
— Понимайте как хотите, — выкрикнула она в лицо Саймону и вслепую кинулась к двери, побежала, спотыкаясь, по дорожке через лужайку и поле на ферму, словно за ней гналась целая стая демонов.
Саймон стоял в дверях дома, смотрел, как она убегает, и на губах его играла грустная нежная усмешка. Даже после того, как девушка скрылась из виду, он все еще стоял, упираясь плечом в косяк двери и механически набивая трубку табаком.
Когда наконец раздался недовольный голос миссис Доббин, которая спрашивала, не пожелает ли он еще чего-нибудь, прежде чем отпустить ее спать, Саймон повернулся и непонимающе посмотрел на нее:
— А?.. Нет, нет, ничего, благодарю вас. Спокойной ночи, миссис Доббин.
Только тогда он зашел в дом и запер за собой дверь.
Уже светало, когда Мэнди наконец задремала. Проснулась она от того, что кто-то тормошил ее. Комната была залита светом, а у постели стояла Эйлин с чашкой чая.
Случилось что-то страшное, непоправимое. Мэнди вдруг все вспомнила, и внутри у нее отозвалась тупая боль. Она взяла чашку, пытаясь улыбнуться Эйлин, но рот ее как-то странно искривился, и глаза наполнились слезами.
Эйлин подошла к окну и стояла, глядя в сад, пока Мэнди пила чай.
— Прекрасно. Спасибо тебе, Эйлин.
Мэнди поставила чашку на стол. Она уже вполне овладела собой.
Эйлин подошла, присела на край ее постели и сказала:
— Сегодня чудесное утро. Я подумала, ты захочешь пораньше пойти к соседям и забрать Пипа. Дик сегодня едет в Оксфорд, и я думаю, он захватит нас и высадит где-нибудь по дороге. Найдем какое-нибудь симпатичное местечко, устроим пикник.
Эйлин говорила спокойным добрым голосом, но Мэнди заметила следы усталости на ее лице.
Она села в постели, с трудом борясь с утомлением, разлитым во всем теле. Робина больше нет рядом. Все, что придавало смысл жизни, все эти годы, ушло вместе с ним. Однако жизнь продолжается. Есть еще Пип… и есть Эйлин, которая смотрит на нее такими тревожными заботливыми глазами.
— Да, по-моему, это очень хорошая мысль, — ответила она и рада была услышать, что голос у нее почти не дрожит. — Можно Болтер тоже взять с нами, правда? Пип будет счастлив. Кстати, представляешь, миссис Доббин говорит, что у Болтер будут щенки. Может быть, поэтому жена смотрителя выставила ее тогда из дома, как думаешь? Наверняка это будут какие-нибудь страшненькие полукровки, но Пип в восторге. Теперь он считает, что Болтер надо звать «миссис Болтер», раз такое дело, и хочет взять себе одного щенка… девочку, и дать ей имя «мисс Болтер»… Такой смешной.
Только где будет Пип и где будет она сама, когда родятся эти щенки?
Она выскользнула из постели, отворачиваясь от Эйлин, чтобы та не видела ее лицо, и спросила глухим голосом:
— Во сколько поедем?
— Успеешь собраться к одиннадцати? У Дика назначен обед в Оксфорде, а до того ему надо заехать еще в два места.
— Конечно успею. У нас еще час, успеем сделать бутерброды. А потом я схожу за Пипом. Думаю, все будет великолепно.
И как ни странно, день действительно прошел великолепно. Как оказалось, можно было будто отгородить часть себя самой, где зияла свежая рана, и жить другой частью.
Когда они тряслись по дороге домой в машине Дика, в голове Мэнди проплывали разные картины прошедшего дня: миссис Болтер бросается за воображаемыми кроликами, Пип, чье худенькое личико озарено счастьем, прихрамывает следом за ней…
Сейчас Пип сидел на переднем сиденье и как взрослый болтал о чем-то с Диком, между ними устроилась собака. На заднем сиденье размещались девушки и стояло несколько деревянных ящиков.
— Я все не перестаю мечтать, — вполголоса сказала Мэнди, — что когда-нибудь Пип выздоровеет и перестанет хромать.
Эйлин придвинулась к ней поближе и спросила:
— А на это есть надежда? Хоть немного?
— Доктора ничего определенного не говорят. Там у него что-то с нервами в позвоночнике. Они как будто надеются, что с возрастом все само собой выправится. Или… — она еще больше понизила голос, — или, наоборот, станет хуже. Я стараюсь об этом не думать. Но у него еще не было ни одного приступа с тех пор, как мы сюда приехали. Это уже что-то.
Эйлин положила руку на спинку сиденья и сказала с воодушевлением:
— А Саймон ничего не говорил, сколько Пип будет у него жить? Потому что… подожди, ничего не говори, выслушай меня сначала… я подумала, что было бы неплохо, если б вы с Пипом остались у нас до конца лета. Мэнди, я говорю серьезно и очень прошу тебя согласиться. Это не потому, что я такая добрая или сентиментальная. Пипу можно будет дать отдельную комнату, а ты будешь такой милой и продолжишь учить меня готовить. И сама сможешь побыть на солнце и свежем воздухе. Тебе это очень пойдет на пользу. Пожалуйста, Мэнди, подумай.
Мэнди почувствовала, как слезы защипали глаза.
— Эйлин, у тебя такое доброе сердце. Спасибо тебе, но я не могу. Мне нужно найти новую работу. К тому же Пипу надо возвращаться в школу. Кстати, надо написать об этом Матроне. О боже… — Она откинула со лба темные волосы. — Мне еще столько надо продумать. Но самое главное, Эйлин, и это мне надо сделать непременно, — снова встать на ноги и быть независимой. Ведь ты меня понимаешь?
Эйлин поморщилась:
— Наверное, да. Хотя, на мой взгляд, ты можешь прекрасно стоять на ногах и у меня на кухне, не хуже, чем в любом другом месте. Во всяком случае, пока.
— На самом деле ты уже прекрасно справляешься со всем сама, врушка. Да, да, пора признаться — ты уже стала превосходной хозяйкой и отлично готовишь!
— Отлично! Какая отчаянная лесть! Ну хорошо, Мэнди, голубка, поступай как знаешь, но никогда не забывай, что я здесь. Ты ведь, считай, вся моя семья, сама знаешь.
У Мэнди перехватило горло, и она сказала дрогнувшим голосом:
— Это самое прекрасное из всего, что мне когда-нибудь говорили.
После чая она с трудом увела Пипа обратно в «Дауэр-Хаус».
— Сегодня помоемся по-быстрому, дорогой. Ты и так уже спишь на ходу.
У миссис Доббин, как всегда, все уже было наготове, и вместе они вымыли и уложили полусонного мальчика в постель за рекордно короткий срок.
Мэнди наклонилась над ним:
— Спокойной ночи, Пип. Хороший был день? Ты доволен?
Тонкая ручка обвила ее за шею.
— Самый лучший. Просто самый-самый лучший. Мэнди, а когда родится моя мисс Болтер?
— Я точно не знаю, маленький. Об этом надо спросить миссис Доббин, она наверняка знает.
Пип глубоко вздохнул:
— Ладно. Мэнди…
— Да?
— Знаешь, сегодня можешь не оставлять мне ночник. Я ведь уже не маленький, чтобы спать с ночником, правда? Выключи его, ладно?
— Ну, стесняться этого не надо, но если он тебе не нужен, я его выключу.
— Нет, не нужен, — последовал твердый ответ, и она погасила ночник.
— Спокойной ночи, Мэнди. И закрой дверь, пожалуйста.
Она сделала, как он просил, и, почти спотыкаясь, вышла из комнаты и спустилась по лестнице.
Саймон, видимо, приехал, пока Мэнди укладывала Пипа. Он позвал ее, когда она проходила мимо открытой двери его кабинета:
— Мэнди, на минуточку. Хочу вам кое-что сказать.
Во рту у нее сразу пересохло, когда она зашла к нему. Она уже не помнила, что наговорила ему вчера, — только то, что была очень зла и, наверное, нагрубила.
Он стоял спиной к камину, сжимая зубами свою короткую трубку. Когда девушка вошла, он вынул трубку изо рта и, держа ее в руке, молча глядел на Мэнди. Она поняла, что Саймон пытается угадать ее настроение, слегка выпрямилась и отчаянно заморгала ресницами. Она могла бы объяснить, что слезы, которые он сейчас видит у нее на глазах, — из-за Пипа, а вовсе не из-за глупой жалости к себе.
— Не хотите ли присесть? — предложил он, и голос его был на редкость мягким. — Я хотел вас спросить… какие у вас сейчас планы, Мэнди? Я спрашиваю не из праздного любопытства. Я думаю о Пипе. И о себе, кстати, тоже.
Забившись в угол кожаного дивана, она подняла на Саймона глаза, пораженная его словами. Какое отношение могут иметь к нему ее планы?
Он пододвинул вращающееся кресло на колесиках и сел рядом с ней.
— Помните, когда мы с вами встретились первый раз, на свадьбе, я собирался на собеседование с секретаршей?
Она кивнула.
— Так вот, я ее взял, — мрачно продолжал Саймон. — Она была уже шестая за последние четыре месяца. Видимо, надо было заранее предупредить ее, что ближайший кинотеатр здесь в десяти милях, а автобус ходит, мягко говоря, нерегулярно. Но по опыту я знаю, что если сразу сказать им об этом, девушка не то что через неделю сбежит — она вообще не поедет сюда работать. Возможно, вы заметили, что, пока вы здесь были, я обходился без секретарши?
— Я как-то не обращала внимания, — призналась Мэнди.
— Ну конечно, зачем? — В голосе его чувствовалась сухость. — Тем не менее это так. Последние несколько недель я засиживаюсь далеко за полночь, пытаясь сам разобрать всю корреспонденцию. Печатаю я на машинке одним пальцем и почти весь день провожу в поле, так что частенько засыпаю прямо посередине письма. Однако не подумайте, что я пытаюсь вызвать у вас жалость.
Она встретилась с ним взглядом:
— И что вам нужно?
Его тонкие губы изогнулись.
— Разве не ясно? Прошу вас поработать на меня. Для начала — шесть фунтов в неделю. Если вам понадобится жилье — его готова предоставить сестра миссис Доббин, она живет в деревне, и я уверен — зная старую добрую миссис Доббин, — что по части чистоты вы останетесь довольны. Но разумеется, если хотите, можете по-прежнему жить у Барраттов.
— Нет, нет, это совершенно невозможно.
— Я почему-то так и думал.
Мэнди не знала, что стоит за этими словами, но выражение лица у него осталось непроницаемым.
Он помолчал немного, потом тихо сказал:
— Как вы наверняка успели подумать, я преследую чисто эгоистические мотивы. Но у меня остался еще козырной туз в рукаве. Задумывались ли вы о будущем Пипа?
Она закусила губу:
— Разумеется. Вы очень добры, что приютили его у себя… но не подумайте… мы, разумеется…
— Разумеется, мы… — резко оборвал он ее. — Никаких «разумеется».
Он резко развернулся на кресле к столу и вынул из пачки письмо:
— Это от Матроны из вашего приюта. Прочитать? — И, не дожидаясь ответа, быстро, проглатывая слова, прочел:
— «Уважаемый сэр Саймон, большое спасибо за ваше письмо. Не могу вам передать радости и облегчения, с какими я узнала, что Пипу стало намного лучше. Вы сделали и делаете для него много больше, чем мы, при всем нашем старании, можем сделать для него здесь, в приюте. Вы относитесь к нему с особой заботой, он чувствует себя нужным и любимым, что незаменимо для ребенка с таким тяжелым прошлым, какое было у Пипа. К тому же, как я полагаю, свежий воздух и деревенская жизнь как нельзя лучше скажутся на его здоровье. Как вы просили, я связалась с директором школы, и он, по настоятельному совету врача, согласился отпустить Пипа из школы до конца лета. Мы очень благодарны вам за ваше любезное предложение оставить Пипа у себя до сентября».
Он остановился, поднял на Мэнди глаза, затем стал читать дальше, но уже медленнее:
— «То, что Мэнди всегда рядом с ним, очень много значит для мальчика. Она всегда была для него спасительным якорем. Прошу вас, передайте от нас привет Мэнди. Непременно буду писать вам и впредь».
Саймон молча пробежал глазами последние несколько абзацев и положил письмо на стол:
— Ну что? Убедил я вас?
Мэнди быстро соображала. Она была бы бесконечно рада навсегда покинуть это место, связанное с такими тяжелыми воспоминаниями, оказаться подальше от этого человека с холодным взглядом. Но был еще Пип… Пип, который стал другим, Пип, который попросил ее закрыть на ночь дверь и выключить ночник.
— Но вам ведь ничего не известно о моих секретарских навыках, — произнесла она.
Он заметно расслабился:
— Дорогая моя, если вы в состоянии напечатать «Большая рыжая лисица прыгает…». Через что она там прыгает, не знаю…
— Ленивую собаку, — механически добавила Мэнди.
Он прищурил глаза и улыбнулся:
— Наверное. Так вот, если вы в состоянии проделать это, ну и еще сосчитать до пяти, то для начала вполне хватит. А я думаю, вы способны на большее, не так ли?
К своему удивлению, Мэнди вдруг с детской гордостью подумала, что Саймон удивился бы, узнав, сколько всего она умеет.
— Да, — сказала она. — Гораздо большее.
— Отлично. — Он встал. — Итак, по рукам. Испытательный срок — три месяца… то есть до сентября. Миссис Доббин договорится со своей сестрой насчет жилья. А что касается меня, то чем раньше вы начнете, тем лучше. Вы только посмотрите сюда.
Он указал на большой, заваленный бумагами стол. Мэнди окинула взглядом гору писем и бумаг, но, увидев фотографию Николы Марсден, быстро отвела глаза. Если бы не Никола, Робин был бы сейчас с ней. Но потом она с болью подумала: «Нет, все равно это случилось бы — раньше или позже».
— Я начну завтра с утра, — сказала она.
— Превосходно. — Саймон протянул ей руку, и она, неожиданно для себя самой, подала ему свою. Его пожатие было твердым и дружеским. Ей вдруг пришло в голову, что с ним, наверное, легче будет ладить как с начальником.
Так оно и оказалось. Он был вдумчив и заботлив и благодарен ей за все, что она для него делала. С самого начала дел оказалось так много, что за целый день — во всяком случае, во время работы — у Мэнди не оставалось ни одной свободной минуты, чтобы грустить и жалеть себя.
Саймон настоял, чтобы время от времени она выходила проветриться в сад. Он входил размашистым шагом в кабинет, высокий, загорелый, в вельветовых брюках и темно-красной рубахе, сжимая в крупных белых зубах трубку. И все небольшое помещение сразу словно наполнялось его мужской притягательностью.
— Так, вы здесь что-то засиделись, — говорил он. — Пора вам выйти на солнышко.
Он вел ее в сад или на плантации с посадками роз, показывая что-нибудь. Некоторые ранние сорта уже зацвели. И Мэнди с нетерпением ждала того момента, когда все эти обширные пространства наполнятся буйными красками и ароматом. Многое из того, что рассказывал Саймон, было для Мэнди непонятно, хотя она постепенно узнала о таких вещах, как прививки и почкование, мульчирование и подрезка, и порой помогала ему недолго по саду, прежде чем возвращаться домой к ужину.
Как-то ранним вечером в начале июня она помогала Саймону подвязывать кусты роз. Ее пальцы ловко и осторожно касались ствола молодого растения.
Саймон, работавший рядом, обернулся и одобрительно посмотрел на нее:
— А у вас уже начинает получаться, Мэнди. Смотрите, вот здесь еще нужно подвязать.
Девушка села на пятки, привязывая к ветке веревку. Она любила смотреть, как Саймон возится с розами. Он становился совершенно другим человеком: никакой позы, никакой задиристости — просто человек, занимающийся любимым делом. Мэнди хотелось подольше продлить этот момент, и она начала расспрашивать его о новой розе и истории ее появления.
— О, это очень давняя история. — Саймон взглянул на нее, чуть прищурившись от лучей заходящего солнца. — Как-нибудь, когда у вас будет свободных часов пять-шесть, я расскажу вам про весь процесс. Но если приблизительно, вы выбираете для своего гибрида материнскую и отцовскую особь, потом семечко прорастает. В первый год появляется несколько отростков — с них вы и начинаете. Года через три у вас получается первый настоящий цветок, и тогда будет ясно, стоит ли продолжать. Если нет — вы выбрасываете его на помойку и начинаете все снова. Но если он подает надежды, вы продолжаете с ним работать, пока у вас не получится довольно устойчивое, крепкое растение. Тогда шесть цветков вы посылаете в Испытательную палату Национального общества разведения роз. И через три года испытания вы можете получить сертификат на свой цветок.
Он вдруг прервал себя и взглянул ей в лицо:
— Что такое, Мэнди, вам все это скучно?
— Нет, совсем нет. Я просто думала… впрочем, это не важно.
— Скажите, что такое, — попросил Саймон, кладя руку ей на плечо.
— Так, ничего, — прошептала она. — Я просто подумала… надо же, даже роза знает своих родителей.
Она пожалела об этих словах, едва произнесла их. Они показались ей сентиментальными и жалкими, проявлением слабости, с которой Мэнди давно уже научилась справляться.
Саймон неторопливо закончил подвязывать куст, потом встал.
— Да, это так, — сказал он наконец, — но можно посмотреть на все иначе. Все эти роскошные экзотические розы появились на свет от диких роз. Специалисты утверждают, что розы даже древнее человека. Так что так ли уж важно знать своих непосредственных родителей? Все эти розы… все-все… — и он обвел рукой убегающие вдаль поля с мириадами низких кустов, — всех их надо скрещивать с дикими природными розами, чтобы растение было крепким и здоровым.
Она не могла ничего ответить. Его глубокое понимание и сочувствие невыразимо тронули ее.
Саймон раскурил трубку, прежде чем снова заговорить, потом спросил, безо всяких эмоций:
— А вы даже представления не имеете, кто могли быть ваши родители?
Протянув обе руки, он помог ей подняться, и они вместе пошли к дому.
Мэнди покачала головой:
— Нет, меня даже не оставили на крыльце чужого дома. Однажды меня обнаружили в зале ожидания вокзала Виктория. У меня до сих пор сохранилась шаль, в которую я была тогда завернута, и к ней была приколота записка с именем «Мэнди». Матрона говорит, что шаль была чистая и довольно дорогая, а почерк на записке она назвала «образованным». От этого мне намного легче. Я ужасный сноб, правда?
В горле у нее клокотал смех. В этот момент тот факт, что она сирота, показался Мэнди просто забавной шуткой.
Саймон задумчиво покосился на нее:
— Наверное, вы были хорошенькой малышкой. Странно, что вас никто не прихватил.
— Не удочерил, вы имеете в виду? Меня взяли в семью, когда мне было полгода. Но пока оформляли документы, глава семейства заболел, слег и потерял работу. И я снова оказалась в приюте. В тридцать девятом меня тоже брали «на испытательный срок», но потом началась война, и те люди решили, что во время войны приемный ребенок им ни к чему, и я опять вернулась. А когда война закончилась, я была уже слишком взрослой, и никто не хотел меня брать. И теперь я даже рада этому. В приюте ко мне все были очень добры.
— Трудно представить, чтобы кто-нибудь не был к вам добр, Мэнди.
Она поняла, что Саймон говорит о Робине, и боль снова кольнула ее. Слезы навернулись ей на глаза, и она закусила губу. Именно сегодня Мэнди было важно, чтобы Саймон не презирал ее за слабость.
Но он не смотрел на нее. Прикрыв глаза от солнца рукой, он спросил:
— Это не Никола там идет?
Девушка в белом платье шла в их сторону по зеленой траве. Подойдя поближе, она помахала им, и Мэнди увидела, что это действительно Никола Марсден.
— Саймон, милый мой, как я рада тебя видеть Я не могла больше сидеть в Лондоне с отцом в такую чудную погоду. Мне просто нужно было домой. А это твоя новая секретарша? Мэнди, да? Ты писал мне о ней. Привет, Мэнди, мы, кажется, виделись недавно, впрочем, совсем мельком. Надеюсь, он еще не замучил вас работой до полусмерти?
Она стояла, протягивая ей руку, красивая девушка с золотистыми пшеничными волосами, пушистым ореолом окружавшими лоб, с глазами, такими же голубыми, как медальон с ляпис-лазурью, который висел у нее на шее. И очень приятная. В ее улыбке была непоказная приветливость и живой интерес.
Они с Мэнди пожали друг другу руки, и все втроем двинулись к дому. Никола щебетала Саймону что-то общих друзьях, о спектаклях, которые она видела в Лондоне, но Мэнди шла молча, гадая, знает ли эта девушка про их с Робином отношения. Если Саймон написал ей про то, что взял ее, Мэнди, в секретарши, то уж наверняка должен был упомянуть и про ее размолвку с Робином.
Никола сама по себе оказалась для нее загадкой. Робин говорил, что она злобная, мстительная, охотница за мужчинами. Но Мэнди никак не могла этому поверить, теперь, когда сама познакомилась с ней. Но с какой стати Робину было врать? И если он не боялся мести Николы, то зачем ему понадобилось бежать? Все-таки она должна это выяснить, даже если правда окажется слишком тяжелой.
Они остановились у ворот дома.
— Не хотите зайти? — Саймон обвел взглядом обеих спутниц.
— Нет, не сейчас, в другой раз, — ответила Никола. — Я просто зашла сказать, что вернулась. Папа будет дома в пятницу, так что не придешь ли к нам на ужин? Если хочешь, я зайду к тебе завтра. Мне много надо тебе рассказать.
Голубые глаза, устремленные на Саймона, просили… умоляли.
Мэнди быстро вставила:
— Да, мне тоже пора идти. Меня ждут к ужину.
— А вы идете в деревню? Ну так идемте вместе — предложила Никола.
Они молча шли по проселочной дороге. Наконец Мэнди набралась храбрости и спросила:
— Вы встречались с Робином Маршем, когда были в Африке, так?
Никола вздрогнула:
— Да, я знакома с ним. — Она помолчала, затем порывисто добавила: — Саймон говорил мне, что у вас с ним вышла размолвка. Мне очень жаль, Мэнди.
— Благодарю. — Мэнди прокашлялась и продолжала: — Вы не будете против, если я кое-что спрошу у вас? Это довольно личное, но мне очень важно это знать.
— Я расскажу вам все, что знаю, — просто ответила Никола.
Мэнди пожалела, что заранее не продумала этот разговор. Но, начав, она уже не могла остановиться.
— Робин рассказывал мне, что жил у вас в бунгало, когда выздоравливал после болезни. И он сказал, что вы… вернее, что он… О боже, в общем… не знаю…
Никола спокойно вставила:
— Не знаю, что он вам сказал, но могу рассказать, как все было, с моей стороны. Возможно, вам следует это знать.
— Да, пожалуйста, — прошептала Мэнди.
Они остановились на мосту через реку и присели на каменный парапет, глядя вниз на мерцающую воду.
— Вначале Робин показался мне очень милым, обходительным и остроумным, — медленно заговорила Никола. — Мы проводили вместе много времени, когда он выздоравливал. Потом… он начал ко мне приставать. Но я не придавала этому большого значения. В конце концов, я была единственной девушкой на много миль вокруг — его можно было понять. Но я не уступала ему, потому что… — Ясные, голубые глаза вдруг потускнели. — В общем, потому что я тогда любила другого.
Саймона? — заподозрила Мэнди, вспомнив выражение радостного ожидания на лице Николы, когда она шла к ним через поляну.
— Но он, кажется, решил, что я просто изображаю из себя недотрогу, — продолжала та. — Отношения наши стали накаляться. Он даже предлагал мне выйти за него замуж.
— О… — Мэнди не могла удержаться, чтобы не вздрогнуть.
Никола кивнула:
— Я знаю, жестоко вам это говорить, но если бы такое произошло со мной, я хотела бы знать всю правду. Мне кажется, вы со мной согласитесь.
— Прошу вас, продолжайте, — попросила Мэнди.
Никола бросила веточку вниз, в бегущую воду, и смотрела, как она проплывает под мостом. Затем она сказала:
— В конце концов я решила уехать. Я поехала к моей давней подруге, ее зовут Клэр. Она замужем за одним из менеджеров отца и жила в поместье в нескольких милях от нашего… там все недалеко, впрочем. Когда я к ней приехала, она была в ужасном состоянии. Ее замужество оказалось неудачным, и она как раз собиралась возвращаться домой, в Англию. Разрыв случился давно, это была очень некрасивая история, и в ней был замешан… Робин Марш.
Она искоса посмотрела на Мэнди и с сочувствием спросила:
— Вы уверены, что хотите выслушать все до конца?
Мэнди молча кивнула, не в силах говорить.
— Дело было так. Робин работал одно время в том поместье, где жила Клэр. Конечно, там было очень скучно и нечем заняться, особенно женщине, сами понимаете. Клэр очень хотела детей, а их все не было. Потом получилось так, что муж Клэр уехал на несколько дней по делам, а вернулся внезапно, поздно вечером… когда Клэр его не ждала… в общем… — она пожала плечами, — думаю, дальше все понятно. Нужно только добавить, что, когда я в следующий раз увидела Робина Марша, я выложила ему все, что я о нем думаю. С тех пор он меня сильно невзлюбил.
Они медленно дошли до коттеджа, где жила Мэнди. Около калитки Никола остановилась и задумчиво сказала:
— Наверное, вам было больно все это услышать.
— Да, больно. Но зато теперь мне все понятно. Когда все время спрашиваешь себя: «Почему? Ну почему?» — это гораздо мучительнее. Когда ищешь ответа и не можешь найти и бесконечно ходишь по кругу.
— Да, — откликнулась Никола. — Я понимаю.
В голосе ее была такая горечь, что Мэнди даже на время забыла о своих бедах.
— Спасибо, что все мне рассказали, мисс Марсден, — сказала она. — Вам, наверное, тоже было нелегко это сделать.
Девушка улыбнулась:
— Ради бога, никакой «мисс Марсден». Теперь мы будем с вами часто видеться, раз вы работаете у Саймона. До свидания, Мэнди.
И она быстро пошла по тропинке.
Мэнди медленно побрела к дому. Теперь она не сомневалась, что Никола любит Саймона… Саймона, чье сердце решительно противится семейной жизни.
Какой несправедливой бывает жизнь, думала Мэнди.
Розы расцвели словно сговорились — в один день, все разом. Маленький розарий Саймона и обширные поля кругом стали живым морем цветов. Иногда Мэнди даже думала, что сама по себе эта красота заживляла в ее душе болезненную рану. Уложив Пипа спать, она обыкновенно выходила в наполненную ароматами темноту летней ночи и бродила, наслаждаясь миром и покоем этих мест.
В офисе ей приходилось много работать. Начали поступать заявки на осенние поставки роз, они шли сплошным потоком, каждый день приезжали посетители, желающие осмотреть розы в цвету. Мэнди нашла конторские дела в полном запустении и принялась заново налаживать делопроизводство. Саймон очень одобрительно смотрел на ее инициативы, но не вмешивался, оставив все на усмотрение Мэнди и признаваясь, что совершенно не разбирается в конторских делах.
— Какое счастье, что ты появилась так вовремя, Мэнди, — говорил он ей. Они как-то незаметно перешли на «ты». — Торговля так быстро растет, я сам ни за что бы не справился.
Говоря это, он подписывал письмо. Теперь его кабинет, оснащенный двумя металлическими картотеками и специальным столиком с пишущей машинкой, стал больше походить на современный офис.
Он крутанулся на стуле и сказал:
— Сегодня утром я получил письмо от Прайса. Я почти обещал ему поехать завтра в Сент-Олбанс, в Испытательный комитет. Скоро мне должны сообщить, получит ли моя новая роза сертификат. В любом случае полезно будет послушать, что Прайс имеет мне сказать.
К этому времени Мэнди уже все знала о знаменитом Испытательном комитете Национального общества по разведению роз — туда посылали новые сорта со всей страны, там их испытывали в течение двух или трех лет, прежде чем выдать сертификат или отказать в его выдаче. В случае успеха новый сорт показывали на выставке, и тогда он мог пойти в массовую продажу. Мистер Прайс был пожилым и очень опытным селекционером, чье мнение Саймон высоко ценил.
— Я могу выехать утром пораньше и вернуться затемно, чтобы успеть вечером еще поработать в саду. Как ты думаешь, ты управишься одна в офисе? У нас на завтра никто не назначен?
Мэнди посмотрела свои записи:
— Люди из Уилесдена. Потом еще делегация из Женского института. «Брэдиз» должны позвонить насчет компоста для семян. А железнодорожникам нужны инструкции по поводу пустых ящиков.
Саймон занялся двумя последними делами, затем сказал:
— Гомер с удовольствием поводит старушек из Женского института, это у нас ежегодная традиция. После того, как им покажут плантации, миссис Доббин обычно подает им чай с пирожными на лужайке перед домом. А ты можешь заняться покупателями из Уилесдена. Выйди к ним, поболтай немного. Если они будут что-нибудь заказывать, примешь заказ. В каталоге все пронумеровано и расставлено по названиям. Только будь осторожней с «миром». Его у нас вечно не хватает, столько заказов! Он быстро расходится. Я мечтаю когда-нибудь вывести такую розу, как «мир».
Мэнди посмотрела на него, карандаш застыл в воздухе.
— Это все?
— Пока да. Если еще что-нибудь появится, придется тебе заниматься этим самой.
Она быстро опустила голову, но Саймон заметил, что она тайком улыбнулась.
— В чем дело, Мэнди? Я сказал что-то смешное?
— Нет, разумеется, нет. — Девушка начала складывать бумаги в ящик стола.
— Ну-ка, выкладывай, в чем дело, Мэнди.
Саймон принялся набивать трубку. Сегодня он был как будто в очень благодушном настроении.
— Просто… я просто вспомнила твои слова, когда мы в первый раз встретились.
— О, должно быть, я наговорил немало глупостей в свое время, готов признать, что ж такого. Или я сказал что-то особенно глупое?
— Ты говорил, что научился никому не доверять, кроме себя. Так что я могу чувствовать себя польщенной, что ты уезжаешь и оставляешь на меня все дела.
Она пожалела о сказанном, не успев договорить. За секунду до того, как Саймон наклонил голову к зажженной спичке, она увидела, как застыло его лицо. Мэнди беспомощно смотрела на его густые темные волосы, пока Саймон раскуривал трубку. Ну почему ей обязательно надо ляпнуть что-нибудь не то, и как раз в тот момент, когда отношения у них стали вроде бы налаживаться?
Она нервно накрыла пишущую машинку чехлом и встала.
— Мэнди… прошу тебя, присядь на минутку.
В голосе его послышалась повелительная нотка, и девушка послушно села. В серых глазах, смотревших на нее, снова сверкнула знакомая неотразимая искорка.
— Ты, должно быть, считаешь меня жестким и циничным, не так ли? — спросил Саймон. — А тебе никогда не приходило в голову поинтересоваться, почему я таков?
Она упорно смотрела в стол перед собой.
— Я думала… может быть, из-за несчастного случая с ногой и из-за того, что тебе пришлось продать ферму? Эйлин говорила что-то об управляющем, который довел тебя до разорения.
— И ты решила, что у меня настолько дурной характер, что я позволил себе затвердеть душой из-за таких вещей?
— С какой стати мне судить? — Она приподняла подбородок.
— Ах нет, конечно нет, простите, мисс, я забыл. Вы же не судите людей, так ведь?
Мэнди вдруг показалось, что он вмиг постарел, осунулся. Она прикусила язык, чтобы не выпалить какую-то колкость в ответ.
— На самом деле произошло кое-что еще, — продолжал он. — Кое-что, о чем никто больше не знает. Может быть, ты сможешь составить обо мне более объективное мнение, если я скажу, что человека, который развалил мое хозяйство, пока я два года лежал в больнице, я считал своим лучшим другом? И что он забрал не только большую часть капитала — все, что смог выжать из моей фермы, но прихватил с собой и… и девушку, которая обещала стать моей женой?
Она ахнула:
— Не может быть!
— Может, еще как. — По контрасту с ее ужасом Саймон говорил с ледяным спокойствием, даже слегка усмехнулся своей циничной усмешкой. — Мне кажется, тебе следует об этом знать, Мэнди. По некоторым причинам мне не хотелось бы, чтобы ты дурно обо мне думала. И… к тому же… теперь мы товарищи по несчастью, не правда ли?
Возникла короткая пауза. Потом Мэнди произнесла:
— Спасибо, что все рассказал мне.
Он отвернулся. Если бы на его месте был любой другой человек, а не Саймон Деррингтон, она подумала бы, что он смутился.
— Знаешь, ты заслуживаешь откровенности, — снова заговорил Саймон. — В конце концов, во многом благодаря тебе я стал другим человеком.
— Благодаря мне? Другим человеком?
— Да, и не смотри на меня с таким изумлением. Это истинная правда. То, как ты повела себя в этих… прискорбных обстоятельствах… заставило меня пересмотреть многое в моем собственном характере. И знаешь, мне не очень-то понравилось то, что я увидел. Теперь мне кажется, что я поступил более чем глупо, повернувшись спиной к жизни только потому, что два человека, пусть и близких мне, предали меня. Так что, как видишь, мне есть за что тебя благодарить.
Их взгляды встретились, и у Мэнди перехватило дыхание… Ей не приходило в голову усомниться в том, что Саймон говорит серьезно. Она просто не могла поверить, что ее поступки могли перевернуть его жизнь.
— Мэнди… — начал он.
Тут на столе зазвонил телефон, и Саймон взял трубку:
— Розовые плантации Деррингтона. А, привет, Ники, это ты. — Голос сразу потеплел, стал простым и домашним. — Рад тебя слышать. Нет, я еду завтра с утра в Сент-Олбанс. Правда? Хочешь, я тебя подвезу? Да, конечно, с удовольствием. Я к тебе заеду около восьми, и тогда обо всем договоримся. — Послушав, он сказал: — Нет, Мэнди здесь. Ну тогда скажи мне «спокойной ночи». Спокойной ночи, Ники.
Он положил трубку, улыбаясь:
— Никола завтра едет в Лондон. Я ее подброшу, мне по дороге.
Он встал. И вид у него был, как показалось Мэнди, опять очень довольный жизнью.
— Сегодня вечером меня не будет дома, когда ты придешь укладывать Пипа спать, так что до завтра, Мэнди. Я вернусь самое позднее в восемь. Но если ты закончишь раньше, можешь меня не ждать.
— Я лучше подожду, — пообещала она.
Он кивнул и вышел из комнаты, тихонько насвистывая.
Мэнди осталась сидеть за столом. Значит, больше можно не жалеть Николу. Может быть, Саймон именно это хотел сказать… что переменил свое отношение к женитьбе? Но внутри у нее все сопротивлялось догадке о том, что Никола и Саймон любят друг друга.
«Ты как собака на сене, — упрекнула себя Мэнди. — Завидуешь чужому счастью, потому что упустила собственное».
Изобразив улыбку, она вышла в сад искать Пипа.
Это случилось на следующий день, после обеда. Мэнди зашла на кухню и увидела миссис Доббин, которая сидела на стуле, вцепившись руками в сиденье и вся посерев.
— Это люмбаго, — простонала она. — У меня как-то раз уже был такой приступ. Ой-ой! — Лицо ее исказилось от боли, когда она попыталась шевельнуться. — А сегодня приезжает делегация из Женского института.
Мэнди моментально оценила ситуацию:
— Об этом можете не беспокоиться, миссис Доббин. Я займусь ими сама. А вам надо немедленно лечь в постель. Я знаю, что такое люмбаго: у нас в приюте миссис Уилльямс от этого страдала. Бедная вы моя, это такая ужасная боль. Идемте со мной, опирайтесь на меня, я помогу вам подняться в вашу комнату.
Путь оказался долгим и мучительным. Но к половине третьего миссис Доббин лежала в постели, укутанная в одеяло и обложенная горячими грелками, делая вид, что ей уже намного лучше.
— Ни о чем не беспокойтесь, дорогая, — заявила Мэнди. — Я со всем справлюсь сама.
И ей действительно это удалось. Она накрыла чайный стол на лужайке для дам из Женского института, они оказались очень милыми дружелюбными старушками. Пип, прихрамывая, бегал от одного стола к другому, разнося традиционные лепешки, не забывая по дороге проглотить несколько штук, и очень довольный суматохой, царившей вокруг.
Когда дамы уехали и Мэнди перемыла всю посуду, она пошла наверх проведать миссис Доббин.
— Сейчас я пойду в деревню, скажу вашей сестре, что случилось. И захвачу свою зубную щетку и ночную сорочку — переночую здесь, в западной комнате, чтобы утром успеть приготовить завтрак.
— О, милая моя, как мне не хочется нагружать тебя всем этим, — проворчала старушка. — Но я, видишь… ой-ой-ой! Меня хоть в утиль сдавай.
Мэнди похлопала ее по руке:
— Пока просто лежите в постели, не вставайте, придет доктор, а там посмотрим.
Часы пролетали незаметно. Пришел врач, прописал полный покой, горячие ванночки и таблетки. Заглянула сестра миссис Доббин и предложила сделать больной горчичники, против чего Мэнди протестовала что есть сил — она считала, что горчичники еще хуже, чем люмбаго.
Мэнди постелила себе в западной комнате и приготовила ужин себе, Пипу и миссис Доббин. Потом Пип вывел ее на улицу, чтобы она пожелала спокойной ночи Миссис Болтер. Когда наконец девушка уложила спать не на шутку разбаловавшегося Пипа, было уже почти восемь часов. Она сделала чай миссис Доббин и сама выпила чашечку.
— Сэр Саймон ничего не говорил, будет ли он ужинать, когда вернется? — спросила Мэнди.
— Оставь ему что-нибудь холодное, и все, — ответила миссис Доббин. — Сэр Саймон очень непривередлив. Никогда не требует себе горячего ужина, если поздно приезжает. Он всегда был такой — добрый, заботливый, еще мальчишкой. Помню, он всегда помогал своему младшему братику…
— А я не знала, что у него есть брат, — удивилась Мэнди, но миссис Доббин тут же переменила тему, сказав, что в холодильнике осталась холодная говядина.
— Тогда я сделаю салат, — решила Мэнди. — Достану еще сыр, печенье, что-нибудь из фруктов, а потом сварю кофе. Этого будет достаточно?
— Он обычно как раз так и ужинает летом, — кивнула миссис Доббин. — Как ты только угадала?
Мэнди улыбнулась про себя. Трудно представить, чтобы Саймон уплетал сладкие пудинги. Она взглянула на часы:
— Наверное, он уже скоро будет. Пойду на кухню. Миссис Доббин, вам больше ничего не нужно? Все хорошо?
Экономка поблагодарила Мэнди со слезами на глазах за то, что та так добра к ней, и пообещала, что завтра будет снова на ногах. Мэнди строго предупредила ее, чтобы она не вставала, пока доктор не разрешит, потом пошла вниз, в прохладную полутемную кухню, и принялась готовить ужин сэру Саймону.
К четверти девятого все было готово, но он так и не появился. Мэнди взяла журнал и села у окна в гостиной, откуда была видна подъездная дорожка к дому.
Медленно прополз час. Конечно, убеждала себя Мэнди, ехать ему довольно далеко. В такой чудесный летний вечер на дорогах должно быть много машин, и Саймон мог попасть в пробку.
Она поднялась наверх и заглянула к Пипу, который мирно спал. Из комнаты миссис Доббин тоже не доносилось ни звука. К половине одиннадцатого сумрак превратился в темноту. Что там Саймон говорил про то, что хочет еще поработать в саду до темноты?
Мэнди пошла в оранжерею. Все здесь, казалось, было наполнено присутствием Саймона. Его запасная трубка лежала на подоконнике. За дверью на вешалке висел его твидовый пиджак.
Из открытых окон дул прохладный ночной ветер. Она закрыла их, надеясь, что поступает правильно, затем налила воды в ведро и протерла влажной тряпкой пол и крыльцо, что, как она видела однажды вечером, делал Саймон.
Наконец Мэнди вернулась в дом. Было уже начало двенадцатого, и она начала беспокоиться. Выбранив себя за глупое беспокойство, она включила свет в гостиной и задернула занавески, но через несколько минут, услышав какой-то шум на улице, снова отдернула их и погасила лампу. Мэнди почувствовала, что во рту у нее пересохло и горло сжалось от волнения.
А вдруг он попал в аварию? Откуда она знает? Перестань быть идиоткой, Мэнди. Да что угодно могло задержать его. Он же не знает, что миссис Доббин заболела. И что ты сидишь здесь и ждешь его. Он мог вообще остаться в городе на ночь, а приехать домой только утром. Но нет, он позвонил бы, если бы у него что-то изменилось. Саймон очень ответственный.
Ответственный. А вот Робин совсем безответственный, как выяснилось. Эйлин часто так о нем говорила. Робин… теперь он казался ей далеким-далеким прошлым. Теперь даже мысль о нем не причиняла больше мучений.
Но куда же подевался Саймон? Часы пробили полночь… час ночи… Мэнди уже потеряла счет времени, сидя у окна, свет просачивался только из освещенной прихожей. Время от времени она слышала шум машины с основной дороги, в полумиле от дома. И каждый раз задерживала дыхание, прислушиваясь к звуку мотора, который приближался к их переулку. И с каждым разочарованием тревога ее все усиливалась, пока наконец все ее тело не заныло от напряжения и утомления.
Наверное, она ненадолго уснула, положив голову на спинку кресла. Внезапно очнувшись, Мэнди открыла глаза, и наконец-то сквозь кусты блеснул долгожданный свет фар. Из темноты вынырнул черный силуэт машины Саймона. Мотор еще немного потарахтел и замолк у парадного крыльца.
Мэнди бросилась через гостиную и в мгновение ока оказалась в коридоре. Саймон в это время вошел в дверь — лицо усталое, через щеку тянулась грязная полоса.
— Мэнди… Боже мой, ты что, так до сих пор здесь и сидишь, в такое время?
Она постаралась отвечать твердым голосом, мигая заспанными глазами при свете яркой лампы:
— Я… ждала. А миссис Доббин слегла. У нее люмбаго, поэтому я решила не возвращаться в деревню, а остаться здесь на ночь, в свободной комнате, чтобы завтра с утра пораньше встать и приготовить завтрак. Я приготовила ужин… а потом, наверное, заснула.
Если она и покривила слегка душой, пересказывая события вечера, то Саймон был не в том состоянии, чтобы обращать на это внимание. Он медленно пошел в гостиную и упал в кресло, прикрыв глаза руками. Мэнди пошла вслед за ним, хотела спросить, что случилось, не ранен ли он, но догадывалась, что сейчас не надо его трогать.
И вдруг, глядя на него, она почувствовала, что ее так и тянет коснуться его склоненной головы, чтобы успокоить и утешить, как она часто утешала Пипа. Господи боже, ужаснулась Мэнди про себя, что бы он мне сказал, если бы я так сделала? Смешок, больше похожий на всхлип, застрял у нее в горле.
Он поднял на нее глаза:
— Мэнди, ты бледная как привидение. Иди спать. Марш! Я сам о себе позабочусь.
Она не двинулась с места:
— У тебя на лице… ты, случайно, не ранен, не ушибся?
Саймон коснулся щеки:
— А… я что, грязный? Я попал в аварию с мотоциклом. Парень лежал посреди дороги, просто чудо, что я успел его объехать. Он слишком разогнался на повороте и врезался в телеграфный столб. Юнец какой-то. Пришлось вызвать «скорую»… потом давать показания полиции. Потом я остался в больнице ждать, чтобы узнать, как он. Врачи говорят — будет жить. Так что понимаешь, почему я так поздно.
Он посмотрел на нее неожиданно пристально и сказал:
— А что, Мэнди, ты, случаем, не беспокоилась за меня, а?
— Ну конечно беспокоилась. Я уже воображала себе всякие ужасы, не знала, что случилось. Знаешь, какое у женщин бывает воображение в таких случаях. Но теперь все в порядке, раз ты жив и здоров. По крайней мере, давай я накрою ужин, пока не легла спать.
Они вышли в темную столовую, и Саймон съел все, что Мэнди ему принесла, а она тем временем рассказывала о событиях, случившихся за день:
— А еще я закрыла окна и протерла оранжерею. Правильно? Больше ничего не могла придумать.
Саймон откинулся на спинку стула и улыбнулся ей:
— Мэнди, Мэнди, что бы я без тебя делал? Я только сегодня говорил Николе, что ты стала для меня просто незаменима.
Мэнди помолчала, прежде чем спросить:
— А мисс Марсден… то есть Никола, она была с тобой во время аварии?
— Нет, к счастью, не была. Она осталась в городе на несколько дней. Ей надо сделать кое-какие важные покупки, — добавил Саймон с улыбкой.
Важные покупки! Он так это сказал, что это могло значить только одно… она покупает себе приданое. Значит, они скоро объявят о помолвке. А может быть, в один прекрасный день он просто возьмет и скажет ей: «Мы с Николой решили пожениться». И все.
Он сложил салфетку и поднялся из-за стола:
— Ужин был прекрасный. А экспромтом всегда лучше. А теперь, малышка, давай-ка, беги спать, уже поздно. Надеюсь, ты себе приготовила постель.
На минуту его рука задержалась у Мэнди на плече. Пальцы его были легкими и твердыми.
— Ступай, ступай, — настойчиво повторил Саймон. — Не годится моей секретарше так изматывать себя на работе.
— Ничего, я выдержу, — улыбнулась она. — Спокойной ночи, Саймон.
— Спокойной ночи, — ответил он, — и спасибо, что беспокоилась обо мне.
Она не посмела посмотреть ему в лицо, боясь увидеть обычную насмешку. Медленно поднимаясь по лестнице, она знала, что Саймон стоит внизу и смотрит на нее, но прошла прямо к себе в комнату, не оглядываясь.
Наступил июль. Мэнди стояла на коленях в траве перед кустами роз в саду, помогая Саймону обирать завядшие бутоны — это была ежедневная процедура.
В то утро ему сообщили, что его роза получила в Испытательном комитете сертификат первой степени.
— И это моя первая попытка, — с удовлетворением рассуждал Саймон, толкая тачку вдоль ряда. — А так редко бывает, чтобы первая роза — и сразу удачная. Повезло, конечно, ничего не скажешь, все равно что выиграть заезд на бегах. Теперь я могу продолжать это дело и послать свои экземпляры на осеннюю выставку… В начале сентября, например, будет выставка в Лимингфилде. А потом, если моя роза получит там какой-нибудь приз, я могу в следующем сезоне попробовать поучаствовать в Общенациональной выставке.
Мэнди оторвала засохший бутон и осторожно положила его в мелкую корзинку, стоявшую перед ней. Хотя листья уже безвольно свисали со стебля, они были все еще влажными и бархатистыми. Ей на ум пришло коротенькое французское стихотворение, которое она выучила в последнем классе школы, — грустная история о двух возлюбленных, которые как-то вечером пошли посмотреть на розу, расцветшую только утром, и увидели, что на земле уже валяются опавшие лепестки. «О да, Природа так жестока, — горевал юноша, — коль до заката лишь цветок живет!»
Мэнди подавила вздох и бодро спросила:
— А ты уже решил, как назовешь свой новый сорт?
Саймон улыбнулся. В последние дни он часто улыбался — странной, загадочной улыбкой. И вообще он очень изменился — стал как будто моложе, счастливее.
— Да, я уже решил. Есть только одно имя на свете, которое я могу дать моей новой розе.
— Правда? — с притворным изумлением протянула она. И вдруг, поняв значение его слов, залилась краской и пробормотала: — А… ну да, понятно.
Конечно, он назовет свою розу «никола». «Никола марсден». А может быть, к сентябрю это будет уже «никола деррингтон»?
Она почувствовала, что он за ней наблюдает.
— Как думаешь, Мэнди, хорошо я придумал?
— Очень хорошо, просто замечательно.
Мэнди опустила голову, перебирая малиновые лепестки в своей корзинке.
— Рад, что ты одобряешь, — весело откликнулся Саймон, — потому что в этом есть и твой вклад.
Ее вклад? В том, что он решил жениться на Николе? При чем тут она? Вдруг Мэнди вспомнила, о чем он говорил ей в тот день в кабинете. «Благодаря тебе я по-новому взглянул на свой характер. Более чем обидно, что я полностью отверг жизнь из-за двух людей, которые когда-то предали меня». Он это имеет в виду?
Наверное, недоумение отразилось у нее на лице, потому что Саймон продолжил:
— Ну конечно. Если бы ты не помогла мне свалить с плеч конторскую работу, я никак не смог бы выкроить время на выведение новой розы. На это уходит масса времени, ты же знаешь. Ну что, дитя, — прибавил он шутливо, — теперь понимаешь, что я имею в виду?
— Какая разница, — промямлила Мэнди, ужасно смутившись, и, еле поднявшись на ноги, пошла дальше вдоль рядов посадок, чтобы прекратить этот разговор. Немного выждав, она соврала, будто бы ждет телефонного звонка, и ускользнула из сада.
Подойдя к дому, она встретила Николу Марсден, только что вышедшую из двери. Сегодня она казалась особенно хорошенькой, солнце золотило ее светлые волосы, а глаза блестели как два бриллианта.
— А, привет, Мэнди, — улыбнулась она. — Что сегодня за чудесный день! А я ищу Саймона… он там, в саду? Очень хорошо, пойду найду его.
Мэнди повернулась и посмотрела, как та бежит по траве к саду. В походке ее была легкость и стремительность, летнее платье весело развевалось, мелькали стройные загорелые ноги. Видимо, Саймон заметил ее издали, и подошел к воротам, вытянув вперед руки. Подбежав к нему, Никола просунула руку ему под локоть и подняла лицо.
Всем существом Мэнди хотелось отвернуться и уйти в дом, чтобы не видеть эти две фигуры, но что-то удерживало ее на месте. Они казались ей актерами, как если бы смотреть на них с самых задних рядов зрительного зала театра… маленькие, отчетливо видные фигурки, Саймон в старой бордовой рубахе, Никола, юная и свежая, в голубом платье. И тут бордовое и голубое слились в одно, Никола закинула обе руки за шею Саймона и притянула его к себе. Мэнди резко повернулась и пошла в дом.
Миссис Доббин тяжело спускалась по лестнице, переводя дух на каждой ступеньке.
— Мисс Мэнди, не могли бы вы подняться? Мистер Пип пошел отдохнуть после ужина, а потом не спустился, так что я решила пойти на него взглянуть. Мне не понравилось, как он выглядит, мисс. Он говорит, что спина у него опять стала болеть, и вид у него действительно неважный.
На ее лбу собрались морщинки, а маленькие добрые глаза беспокойно блестели.
Не говоря ни слова, Мэнди рванулась вверх по лестнице. Пип лежал в кровати, не шевелясь, лицо его было бледным и сморщенным. Мэнди подошла к постели и взяла его за руку:
— Что такое, Пип? Что с тобой случилось, мальчик мой?
— Мэнди… у меня опять болит. Еще хуже, чем раньше.
Он скосил на нее глаза, но не двигал головой. Вид у него был перепуганный.
Срочно надо врача, подумала Мэнди. Врача, немедленно.
Она тронула его лоб. Он был влажный и горячий.
— Сейчас мы снимем боль, Пип, — пообещала Мэнди, молясь про себя, чтобы это оказалось возможно. — А пока полежи спокойно, а я пойду найду Саймона. И сразу вернусь к тебе. Хорошо? — Она улыбнулась.
— Хорошо, — прошептал Пип. — Только ты не… — у него перехватило дыхание, — долго, ладно?
Она сбежала по лестнице и выскочила в сад. Саймон и Никола гуляли там, взявшись под руку. Девушка сияла, но сейчас счастье Николы совершенно не трогало Мэнди. Сейчас все было не важно, главное — помочь Пипу.
— Саймон! — задыхаясь, крикнула она издалека. — Пип заболел… что-то серьезное. У него начались страшные боли, намного хуже, чем прежде. Мы можем вызвать врача?
Саймон посмотрел на нее, быстро повернулся и побежал к гаражу.
— Ждите меня, — крикнул он через плечо, — я привезу Смитсона, даже если мне придется обыскать всю округу.
Через несколько секунд большая черная машина с визгом вылетела на дорогу. Никола нерешительно топталась на месте.
— Я могу чем-нибудь помочь, Мэнди? — спросила она с искренним сочувствием. — У меня дома есть лекарства, которые врач прописывал мне от головной боли. Может быть, они помогут?
Мэнди заколебалась:
— Спасибо большое, но я думаю, лучше все же дождаться врача.
— Да, ты права. Тогда я пойду. Тебе надо побыть с Пипом. Но если я что-нибудь могу сделать, то не стесняйся…
Какая она милая, подумала рассеянно Мэнди. Ей действительно не все равно, что Пип заболел. Она добрая и искренняя. И в глубине души Мэнди безотчетно почувствовала, что когда-нибудь это сыграет свою роль.
Дом сразу стал чужим и странным, как всякий дом, где болеет ребенок… зашторенные комнаты, приглушенные голоса, негромкие шаги.
Саймон вернулся меньше чем через двадцать минут с низеньким доктором Смитсоном, Пипу сделали укол, он заснул и перестал чувствовать боль. После ухода врача Саймон вызвал Мэнди из комнаты на лестницу.
— Смитсону не нравится состояние мальчика, — сказал он мрачно. — Он посоветовал пригласить к нему Глина Филпота из Лондона. Я Филпоту уже позвонил, он приедет около половины двенадцатого. Это один из лучших специалистов в стране по позвоночнику… честно говоря, я лично с ним знаком. Он тот самый хирург, который делал мне операцию несколько лет назад.
«Хирург!» — мелькнуло у Мэнди в голове.
— Понятно, — кивнула она и вдруг — не потому, что это было важно, а потому, что надо было что-то сказать, добавила: — Наверное, этот визит будет стоить много денег? Боюсь, их нельзя будет взять из расходов на персонал.
Губы его дрогнули в улыбке.
— Ты практична, как всегда, Мэнди! Я заплачу из своих личных средств.
— Да, но с какой стати?..
Он нетерпеливо отмахнулся от вопроса:
— Даже если бы Поп не заболел, я все равно собирался предложить, чтобы его осмотрел Глин Филпот, раньше или позже. Может быть, операция спасет его и он станет совершенно здоров, и если так, то мне хотелось бы дать парню такой шанс. Понимаешь, я ведь и сам знаю, каково быть калекой.
В голосе Саймона слышалась неподдельная горечь, особенно когда он произнес последнее слово. Мэнди это потрясло.
— Но ты же не калека!
— А что, разве не видно?
— Нет, конечно, — тепло возразила она.
Саймон успокоился:
— Ну хорошо, дитя, не надо на меня так сурово смотреть. Уже пора было бы понять, что такой уж я тип — очень люблю себя жалеть.
В глазах его мелькнула насмешка, но она тут же исчезла, когда он добавил:
— Так, теперь пойду к Пипу, а ты немного отдохни. Мы с тобой еще не знаем, чего нам ожидать этой ночью.
Мистер Глин Филпот прибыл без четверти двенадцать — высокий, крупный человек, слегка сутулый, с руками художника. Казалось, он ничуть не удивился, что его просили приехать за сотни миль, да еще в такой поздний час. Раз срочный случай… тем более что речь идет о жизни ребенка. Только увидев, как серьезно Саймон и врач отнеслись к этому делу, Мэнди наконец осознала, насколько сложна ситуация. Когда осмотр был закончен, она зашла в комнату и села рядом с кроватью Пипа, а мужчины пошли вниз. Пип спал под действием снотворного. Мэнди не могла отвести глаз от его лица; сейчас оно было таким спокойным, безмятежным, но что будет, когда он проснется и боль вернется? Ей страшно было об этом думать.
Вскоре она услышала, как машина доктора отъехала от дома. Саймон вошел в комнату.
— Как я и предполагал, — сказал он полушепотом. — Пипа надо класть в больницу Святой Матильды, это частная больница Глина Филпота, надо делать полное обследование, рентген и все прочее. Это очень срочно, время не терпит. Его там будут ждать завтра утром. Я сам его отвезу. Ты поедешь с нами, Мэнди?
— Да, если можно, — прошептала она.
Это была странная поездка. Они выехали затемно, еще не было четырех часов утра. Мэнди сидела на заднем сиденье, держа на коленях завернутого в одеяло Пипа. Саймон вел машину плавно и очень осторожно. Они молчали. Только иногда, оглядываясь через плечо, он коротко спрашивал:
— Как там у вас, все нормально?
Перед рассветом он остановил машину у дорожного круглосуточного кафе и принес Мэнди дымящуюся чашку чаю. Девушка попыталась высвободить руки, но Пип шевельнулся во сне, и она отрицательно покачала головой.
— Лучше не буду шевелиться, — прошептала Мэнди.
— Давай я тебя напою, — предложил Саймон.
Он поставил колено на переднее сиденье, наклонился к ней и поднес чашку к ее губам.
Мэнди благодарно улыбнулась ему в сереющем сумраке рассвета:
— Спасибо, чай был очень вкусный.
— Теперь уже недалеко, — сказал он. — Ты просто молодец, Мэнди.
От ласковой похвалы в его голосе ноющие от тяжести руки, казалось, слегка отошли.
— Так держать! — слегка улыбнулась ему Мэнди.
На какое-то мгновение по ее телу прошла волна теплого счастья, какого-то странного восторга, что в эту сумасшедшую ночь она вместе с человеком, который — против обстоятельств, против всех ожиданий — стал самым важным в ее жизни.
Они подъехали к больнице около шести часов утра.
— Так, прежде чем выходить из машины, давай договоримся, — сказал Саймон, останавливая машину на больничном дворе. — Вы с Пипом пока посидите здесь, а я пойду все оформлю в приемном покое. Потом я поеду назад, договорюсь обо всем с Гомером; Никола, я думаю, возьмет на себя телефон и офис. Я пробуду там часа два, не больше, и тут же вернусь к вам. Возможно, придется принимать решение. У тебя есть с собой деньги?
— Да, наверное, — неуверенно ответила Мэнди.
Он открыл бумажник и вынул несколько купюр:
— Возьми — никогда не знаешь, вдруг понадобится. Не забудь поесть что-нибудь. Найди здесь какое-нибудь кафе. Может быть, поблизости есть небольшая гостиница. Как только доеду, сразу с вами свяжусь. Все ясно, Мэнди?
Она кивнула:
— Да.
— Молодец.
Саймон быстро вышел из машины и двинулся к больнице. Через несколько минут оттуда вышли два санитара с носилками. Ну вот, началось, подумала Мэнди, и страх пополз вверх по ее спине — кто знает, какие испытания предстоят этому маленькому мальчику, которого она сейчас держит на руках.
Верный своему обещанию, Саймон вернулся в больницу еще до двух часов дня. Мэнди ждала его в маленькой приемной, куда ее отвела медсестра, пока Пипа увезли на очередное обследование.
Саймон встретился с ней взглядом:
— Ну что, какие новости?
— О, Саймон, это все так… он держится таким молодцом… — И вдруг, вспомнив все подробности этого ужасного, долгого дня, Мэнди покачнулась и закрыла глаза руками.
Саймон кинулся к ней и обнял:
— Бедняжка Мэнди… бедная моя девочка.
Она отчаянно моргала и через пару мгновений умудрилась улыбнуться.
— Господи, не хватало, чтобы тебе еще со мной пришлось возиться! Просто… в общем, Пип мне как брат, понимаешь, в некотором смысле.
И она начала рассказывать все, что случилось за день, но не успела закончить, как в дверь постучали, и вошел мистер Глин Филпот вместе с больничным доктором в белом халате.
Поздоровавшись, Глин Филпот сразу перешел к делу:
— Вы, конечно, хотите знать результаты обследования. Мы только что провели небольшое совещание, и мы, я и мистер Джеллинг, пришли к полному согласию.
Врач в белом халате кивнул, и хирург продолжил:
— Заболевания позвоночника трудно распознать, поэтому трудно поставить окончательный диагноз. Думаю, у него защемление нерва, помимо всего прочего. Хотите узнать подробности?
— Нет, сэр, не стоит, — ответил Саймон. — Мы вам доверяем. Что же следует предпринять?
— Я бы посоветовал немедленную операцию. Прогноз сомнительный, но мы хотя бы сможем облегчить частые приступы боли и снять воспаление. А в самом лучшем случае — полностью восстановить функцию ног.
Саймон наклонился вперед и задал вопрос, который крутился и у Мэнди в голове:
— А риск есть?
— Риск есть всегда, — спокойно ответил хирург. — Ребенок очень слабенький. Но сейчас риск таких операций меньше, чем в прежние времена. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь мальчику.
— Да, — сказал Саймон. — В этом я не сомневаюсь. Ну что же, спасибо вам, сэр. Все ясно. Мне нужно получить разрешение на операцию у заведующей приютом, которая в настоящее время несет ответственность за мальчика. Я вам уже говорил.
Хирург кивнул:
— Я буду его оперировать сегодня в четыре часа. Времени терять нельзя. Не бойтесь, мы все должны надеяться на хороший исход.
Он ласково кивнул им и вышел, за ним — врач в белом халате.
Саймон повернулся к Мэнди:
— Пойду позвоню Матроне. Подождешь меня здесь?
Ждать… ждать! Это было хуже всего. Если бы она могла хоть что-нибудь сделать для Пипа! Но Мэнди весь этот долгий день оставалось только ждать и переживать.
Саймон отвел ее в гостиницу недалеко от больницы, там они выпили чаю и перекусили. Он болтал, и Мэнди понимала, что он специально старается отвлечь ее от того, что происходит сейчас в больнице. Наконец Саймон вздохнул:
— Ты, кажется, ни слова не слышишь из того, что я говорю, а, Мэнди?
Они сидели рядом на широком диване. Саймон крепко сжал ее руку и сказал:
— Нет смысла так переживать, Мэнди. Поверь мне, это лучшие врачи, каких только можно было найти.
Она заморгала:
— Да, я знаю, Саймон. Просто… он такой маленький… мне почему-то кажется, что он мой родной младший братик, даже не знаю почему. Ах да, я вроде уже это говорила?
Саймон ответил с кривой улыбкой:
— Ну хорошо, раз так, давай поговорим о Пипе. Я хотел сказать тебе об этом попозже, но, может быть, сейчас как раз самое подходящее время. У меня насчет Пипа есть планы. Я решил оставить его у себя.
— Как это — оставить? То есть…
— Да, усыновить. — Он улыбнулся ее изумлению и добавил: — Такое случается, как тебе известно.
— Ну разумеется. Просто это так неожиданно. А он уже знает? А, нет, конечно, иначе он обязательно рассказал бы мне.
Мэнди сидела неподвижно, уставившись на высокий серебряный чайник, пытаясь представить себе это: Пип — сын Саймона. Саймона и… Николы.
Тот, видимо, догадался, о чем она думает, и сказал:
— Вообще официальные ведомства обычно неохотно дают холостякам разрешение на усыновление. Но я объяснил, что в ближайшее время могу исправить это положение. Тогда больше никаких препятствий не будет.
Она с трудом проговорила:
— Для него это будет прекрасно, Саймон. И… ты так добр.
— Нет, — перебил он довольно резко, — не подумай, что я такой альтруист. Видишь ли, у меня ведь тоже был младший брат. Ему было примерно столько лет, сколько сейчас Пипу, когда он свалился с пони. Но он… он не смог выкарабкаться. Поначалу мы думали, что он выздоровеет. Он тоже ходил на костылях, как Пип. Но в конце концов, — Саймон пожал плечами, — мы ничего не смогли сделать. Он умер. Так что отчасти поэтому, когда мне представилась возможность помочь Пипу, я воспользовался ею. Он мне очень напоминает Алана.
— Тогда понятно, — медленно ответила Мэнди.
Оказывается, Саймон потерял не только возлюбленную, но пережил еще одно горе — смерть младшего брата. А она смела его судить!
Был один вопрос, который Мэнди должна была ему задать, но не знала, как к этому подойти. Наконец нарочито небрежным тоном она спросила:
— А как Никола относится к усыновлению Пипа?
— Никола? — Саймон помахал рукой проходившему мимо официанту. — Никола? Чек, пожалуйста. — Он подождал, пока принесут чек, и положил на стол банкнот. — А, Ники считает, что это очень хорошо. Знаешь, мне даже кажется, что это Ники подала мне такую идею. Иногда я думаю, что она знает меня лучше, чем я сам, а ведь ей было известно, как я переживал из-за Алана. Он был намного младше меня, и все это произошло уже после того, как наши родители умерли.
Он встал:
— Не пора нам возвращаться?
Мэнди, взглянув в его лицо — сразу помрачневшее, — поняла, что сейчас Саймон с болью вспоминает прошлое. Она молча взяла сумочку, перчатки и пошла к двери.
Когда они вернулись в больницу, им пришлось еще подождать. В коридоре, возле двери отдельной палаты Пипа, они забросали вопросами медицинскую сестру. Да, операция закончилась, сказала она, и пациент уже в палате. Больше она ничего не знала. Она была совсем молоденькая, и на лице ее Мэнди заметила жалость.
Саймон резко сказал:
— Мэнди, оставайся здесь. Пойду постараюсь что-нибудь разузнать.
Он вернулся через несколько минут со старшей медсестрой:
— Оказывается, Мэнди, нам на самом деле сюда нельзя входить, но сестра разрешила, так что можешь быстренько зайти в палату и взглянуть на него.
Проходя вместе с Мэнди в палату, сестра тронула ее за рукав:
— Но только на минуту, не больше. Он еще не отошел от наркоза.
— А он меня узнает?
— Возможно. Подбодрите его. — Сестра мило кивнула и вышла.
Мэнди подошла к высокой кровати. Рядом с ней стояла другая медсестра, она держала Пипа за руку, проверяя пульс.
Пип лежал с закрытыми глазами. Он был тих и бледен, и Мэнди показалось, что у нее сейчас станет плохо с сердцем.
Она наклонилась к нему и нежно погладила по темным волосам.
— Пип, — прошептала она. — Это Мэнди, я здесь, милый, пришла тебя проведать. А у меня для тебя есть хорошие новости… Мисс Болтер родилась. Она ждет тебя дома, у нее белые пятна вокруг глаз, и белая манишка, и большие толстые лапки, и она мне сказала, что очень ждет, когда же Пип вернется домой и будет с ней играть.
Мальчик открыл глаза, и губы его раздвинулись в чуть заметной улыбке. С ним все будет в порядке, подсказало Мэнди сердце. Медсестра тоже улыбнулась и кивнула, словно подтверждая это.
Когда Мэнди вышла в коридор к Саймону, тот улыбался.
— Я только что говорил с доктором Глином Филпотом, — объявил он. — Он очень доволен результатами операции. Похоже даже, что Пип сможет ходить, как все люди, правда, не сразу.
Мэнди не смогла ничего ответить; она только посмотрела на него, глаза ее сияли. А он взял ее за руку и повел к лестнице.
Когда они дошли до приемного покоя, Саймон спросил:
— Ну, как там наш парень?
— Он мне улыбнулся, — похвалилась Мэнди. — Я наговорила ему всякой чепухи. Сказала, что щенок ждет его дома и чтобы он поскорее выздоравливал. — В горле у нее встал комок.
Саймон посмотрел на нее со странным выражением и сказал:
— Ты, как всегда, практична… ну кто еще мог до такого додуматься? А щенки еще даже не родились!
— Я знаю. — Она усмехнулась. — Так что если Миссис Болтер не произведет на свет щенка-девочку с белой манишкой и белыми кругами вокруг глаз, даже не знаю, как я буду смотреть в глаза Пипу.
Она почувствовала, как голос у нее дрогнул, и Саймон, наверное, тоже это заметил, потому что сказал:
— Идем, моя дорогая, пока тебе здесь больше нечего делать. Я сниму тебе номер в гостинице, где мы пили чай. Там совсем неплохо. А потом тебе надо как следует выспаться. Я был бы рад остаться, но, боюсь, мне надо вернуться домой до вечера. У меня там тысяча дел…
— Ну конечно, надо так надо, — пробормотала она.
Уже сидя в машине, он говорил:
— Останься здесь подольше. Пип будет лучше поправляться, если ты станешь к нему приходить каждый день. А ты будешь звонить мне каждый вечер и рассказывать, как у него идут дела, а потом мы договоримся, как везти его обратно домой.
— Домой! О, Саймон, можно я ему скажу, ему сразу станет лучше! То есть что ты решил его усыновить. Или хочешь сам ему об этом сообщить?
Саймон резко включил зажигание и ответил:
— Кто сделает это лучше тебя?
Потом он задумчиво прибавил:
— Вот хорошо будет, когда он вырастет большой, станет всюду бегать, лазить по деревьям, уплетать еду за обе щеки…
— Все еще не могу в это поверить, — улыбнулась Мэнди. — Все произошло так быстро. Мне даже кажется, что этого просто не может быть.
Но когда машина вырулила из ворот больницы на оживленную улицу, в голове у Мэнди мелькнула грустная предательская мысль: «Только я всего этого уже не увижу».
День за днем Пип шел на поправку. Уже через неделю он начал сидеть и свешивать ноги с кровати. Еще через два дня, при поддержке медсестры с одной стороны и Мэнди с другой, мальчик сделал первые шаги.
— Я сам шел, Мэнди! Сам шел, своими ногами. — Он повторял это много раз и продолжал говорить об этом, даже когда уже лег в постель.
— Ну конечно сам, Пип, — согласилась она, чувствуя спазм в горле. — Скоро тебе нужны будут сапоги-скороходы, как у того великана, про которого я тебе читала в книжке.
Он выглядел таким счастливым, и Мэнди решилась — сейчас самый удобный момент рассказать ему про решение Саймона. Сначала Пип не понял, о чем речь.
— Остаться у Саймона? Как это?.. Навсегда?
Мэнди кивнула:
— Пока ты не вырастешь и не станешь взрослым. Ты этого хочешь, Пип?
— А… а я могу помогать Саймону выращивать розы? И играть с Миссис Болтер, и с маленькой Мисс Болтер, и с другими щенками? — Слабенький голосок возбужденно звенел. — И тогда я увижу, как вырастет дерево… маленькое сливовое дерево, которое посадила для меня Никола?
— Конечно увидишь, — ровным голосом отозвалась Мэнди. Она ничего не знала про сливовое дерево.
Она смотрела, как расширились глаза мальчика, пока в его воображении возникали все новые и новые перспективы.
— Пип, тебе этого хочется? Что мне ответить Саймону, когда я буду звонить ему сегодня вечером?
Пип вдруг принял очень серьезный взрослый вид:
— Мэнди, поблагодари его за это предложение. И скажи, что я с радостью буду у него жить, если он меня возьмет, — произнес он сдержанно. И потом вдруг сморщил нос, как любой маленький мальчишка в предвкушении удовольствия, и добавил: — Мэнди, а здорово будет, правда?
Она прижала его к себе, пряча лицо.
— Ну конечно, мой милый. Будет очень, очень здорово.
Они все вместе пили чай на лужайке. Накануне Саймон привез Мэнди и Пипа из Лондона на своей машине, а уж миссис Доббин расстаралась — она наготовила для Пипа его любимые ячменные лепешки с маслом и сиропом. В мгновение ока разродилась и Миссис Болтер, произведя на свет шестерых щенков — причем все, как один, были с белыми манишками и белыми окружьями вокруг глаз, — трех девочек и трех мальчиков. Пипу нелегко было решить, кто же из них долгожданная Мисс Болтер, и в конце концов он выбрал самую маленькую и слабенькую из девочек и осторожно прижал ее к себе.
Никола тоже была с ними, очаровательная в своем легком белом платье. Она так и лучилась безмятежным счастьем.
По предложению Саймона Мэнди собрала вещи и переехала из коттеджа в дом, чтобы все время быть рядом с Пипом.
— А Никола пока поможет мне в офисе, — сказал он, откидываясь в плетеном кресле и хитро косясь на девушку, разливавшую чай. — Она, кстати, неплохо справлялась, пока ты была в Лондоне, Мэнди. Я даже предположить не мог, что из нее выйдет такая толковая секретарша.
— Эксплуататор, — шутливо возмутилась Никола.
Мэнди отвернулась, чтобы не видеть взгляда, которым обменялись эти двое.
Потом Саймон ушел переговорить с Гомером, прежде чем тот уйдет на день в поля, и Никола, со значением глядя на Пипа, который разрывался между кучей визжащих в корзинке щенков и лепешками миссис Доббин, тихо сказала:
— Приятно на него смотреть, правда? Я имею в виду Пипа. Он стал совсем другим.
— Это похоже на чудо. И все дело рук Саймона. Он был так добр и щедр… — Мэнди запнулась. Она не находила слов, чтобы высказать Николе, какие чувства испытывает к Саймону.
— Да, Саймон очень добрый, — задумчиво согласилась Никола, полузакрыв глаза, — хотя обычно он изо всех сил скрывает это. Я даже понять не могу, почему многие мужчины — причем не самые худшие, как правило, — из кожи вон лезут, чтобы убедить окружающих, а заодно и самих себя, что им незнакомо слово «милосердие». За всеми этими ухватками сурового молчаливого циника, каким так любит выставлять себя Саймон, на самом деле скрывается милейший человек на свете. Уж я-то это знаю, — добавила она с нежностью.
Она немного помолчала, затем метнула в Мэнди осторожный взгляд и сказала:
— Кстати, наверное, тебе стоит знать, что, когда ты была в Лондоне, они приезжали…
— А, ты имеешь в виду… Робин и…
— Да. И его невеста. Представляешь, они все-таки умудрились пожениться, несмотря ни на что.
— А они все еще… все еще здесь? — У Мэнди внутри все сжалось.
— Нет, к счастью, уже уехали. Они пробыли здесь пару дней, потом собрали вещи и уехали. Говорят, в Лондон. Тебе все еще это небезразлично? Может быть, я неделикатно вмешиваюсь не в свое дело?
— Нет, нет, что ты, все в порядке, — поспешила ответить Мэнди. — А насчет того, безразлично мне это или нет… я даже не знаю. Конечно, такие вещи трудно сразу выбросить из сердца, словно их никогда не было. Естественно, всегда больно, когда тебя бросают.
Обе замолчали. Никола, казалось, погрузилась в собственные мысли, и ее чудесные голубые глаза стали мечтательными, она сидела, глядя вдаль, на верхушки деревьев. Мэнди подумала, что, если бы на месте Николы была любая другая девушка, возможно, ей было бы труднее смириться с будущим.
Вдруг Пип испустил отчаянный вопль, и Мэнди вскочила — два щенка перекувырнулись и выпали из корзинки. Она хотела положить их обратно, но у Миссис Болтер было другое мнение относительно того, как надо обращаться с ее отпрысками. Взяв зубами за шкирку, она положила их рядышком на коврик перед собой и принялась тщательно вылизывать.
Пип, затаив дыхание, смотрел на эту картину.
— Какие они смешные, правда, правда? — не переставал восхищаться он. — Я бы смотрел и смотрел на них, весь день и всю ночь…
— И даже спать не стал бы ложиться? — вставил Саймон, неслышно подошедший к ним. — А ну-ка, молодой человек, вы и так уже засиделись с нами. Сегодня ляжешь спать пораньше. Миссис Доббин уже все приготовила, а Мэнди пойдет почитает тебе на ночь истории про Винни-Пуха, но только когда ты ляжешь в постель. Правда, Мэнди? Так что давай, Пип, прыгай ко мне.
Он опустился на четвереньки, подошел к Пипу, и тот забрался ему на спину. Мэнди с нежностью глядела, как большой мужчина катает маленького на спине, и слезы встали у нее в горле. Пип уже обожает Саймона; Никола тоже будет к нему добра. Нет, я действительно рада, твердила она себе. Для них, всех троих, это так прекрасно. Она рассмеялась и стала болтать с Николой, пока они вместе собирали со стола посуду.
После того, как Пип заснул, Мэнди отправилась в Уиллоумед и застала там Эйлин одну. Та штопала носки. Было приятно посидеть и поболтать с ней. Эйлин хотела узнать все, что случилось с тех пор, как Мэнди уехала в Лондон.
— Дик пошел к себе в клуб, так что я сейчас сварю кофе, и мы сможем всласть поболтать, как в старые добрые времена, — предложила она.
Они сидели у раскрытого окна, не включая свет, чтобы не налетели комары. Мэнди рассказала про операцию и чудесное выздоровление Пипа, и разговор перешел на другие темы — про то, что в инкубаторе скоро вылупятся цыплята и это будет ее собственный, Эйлин, выводок и она станет сама их выращивать… про то, что Эйлин наварила две дюжины горшочков с вареньем (по рецептам миссис Битон)… про праздник у викария на прошлой неделе.
Наконец они замолчали, сидя в сумерках, и Мэнди затаила дыхание.
— Эйлин, я уже давно собиралась тебе кое-что сказать, только все как-то случая не было. Я хотела поблагодарить вас с Диком за… за то, что вы были ко мне так добры. И еще хочу сказать, как мне неприятно, что все так обернулось. Как будто мы воспользовались вашим гостеприимством в дурных целях.
— Ты прекрасно знаешь, что не нужны нам никакие благодарности, — проворчала Эйлин. — Так что даже перестань об этом думать. Наверное, я должна сказать, что сочувствую тебе из-за того, что произошло… только на самом деле я нисколько не жалею о том, что все так случилось. Мэнди, ты никогда не была бы с ним счастлива, поверь мне. — Она помедлила. — А ты слышала новости?
— Что они приезжали сюда? Робин с Вирджинией? Да, Никола Марсден мне рассказала. Я рада, что не застала их. Страшно представить, если бы я натолкнулась на них случайно. Ты знаешь, Эйлин, мне кажется, они очень могут быть счастливы вместе. Робин может быть очень милым, когда все идет так, как ему хочется, и Вирджиния его, похоже, обожает. На самом деле она та девушка, которая нужна ему, — девушка, которая будет смотреть ему в рот и считать, что он неотразим. Может быть, он по-своему и любил меня. Я ведь тогда тоже считала его неотразимым. Только у меня нет таких возможностей, какие может дать ему Вирджиния.
Эйлин задохнулась от возмущения:
— Ну это уже просто немыслимо! Я-то думала, ты его возненавидишь после всего, что случилось.
— Ты знаешь, наверное, так и случилось бы, если бы для меня это было серьезно. Но теперь я понимаю, что на самом деле это было просто увлечение — он мне нравился, его внешность, обаяние… — Мэнди грустно пожала плечами. — Наверное, я просто смогла с этим смириться. И потом, какой смысл мне его ненавидеть? Люди, которые всех ненавидят, всегда ходят с таким видом… как… как надутые моржи.
Эйлин хмыкнула:
— Старый добрый юмор еще не утрачен. Ты всегда умела найти смешное даже в грустных вещах. Ну, в любом случае я рада, что у тебя в сердце не осталось занозы. Я уверена, что очень скоро ты найдешь человека посимпатичнее, даже не сомневайся.
Мэнди порадовалась, что в сумерках не было видно ее лица. Скоро она уедет отсюда, но сердце ее останется здесь навсегда. Здесь… с Саймоном, с Пипом, с самой Эйлин, которая всегда была хорошим верным другом. И если она сумеет это сделать с веселым видом, что ж, Мэнди будет за что уважать себя.
— Кстати, о Саймоне. Не то чтобы Саймон был похож на надутого моржа, как ты выразилась, но все же порой он казался мне мрачноватым. Зато в последнее время он так преобразился… я подумала — как ты считаешь, это не связано с Николой Марсден? Он совершенно переменился с тех пор, как она вернулась сюда. В деревне, естественно, все об этом судачат, мисс Трейн, которая шила ей наряды, рассказывала, что недавно Никола ездила в Лондон и накупила там всяких тканей, одежды и всего другого, что может означать только одно — приготовления к свадьбе. Ты об этом ничего не знаешь? Может, слышала разговор, ты же живешь там? Видишь, как я быстро стала любопытной деревенской кумушкой?
Мэнди сцепила пальцы, ладони у нее были холодные и влажные.
— Знаешь, думаю, ты права, — сказала она наконец. — Саймон часто бывает у Марсденов, а Никола не расстается с ним. Думаю, скоро они объявят о помолвке. Наверное, они ждут, когда закончится сентябрьская ярмарка. А может быть, они вообще не будут ничего объявлять. — Она замолчала, но потом нашла в себе силы продолжить: — Саймон как-то говорил мне, еще в самом начале нашего знакомства, что не очень-то верит в помолвки.
Широкая темная фигура появилась в открытом окне, и до них донесся запах табака.
— Это кто не верит в помолвки? — лениво поинтересовался Дик. — Или я вмешиваюсь в ваши девичьи секреты?
— Да, вмешиваешься, и нечего нас подслушивать, — нежно упрекнула его жена. — Мы сплетничаем про нашего соседа, Саймона Деррингтона.
Дик перепрыгнул через низкий подоконник и сел в кресло между ними, угольки его трубки тускло мерцали в сумерках.
— Так старина Саймон решил жениться? Ни за что в это не поверю, — заявил он. — Саймон у нас такой отшельник… ну, то есть из тех ребят, которые прекрасно обходятся без женщин.
Эйлин поцокала языком:
— Глупости! Никакой мужчина не может обойтись без женщины.
— А что, вполне здравая мысль, — одобрил Дик, откидываясь на спинку кресла и довольно попыхивая трубкой.
— Мы считаем, что это Никола Марсден, — выложила Эйлин.
Дик задумался:
— Может быть. Очень может быть. Да, выгодный брак. Дружат семьями, Марсдены здесь живут испокон веков.
Эйлин возмущенно фыркнула:
— Господи, перестань нести этот старомодный феодальный вздор. Милорд должен найти жену из своего сословия, и все такое… Уверена, Саймону нет до этого никакого дела.
— Как знать, может, ты и права… а может быть, нет, — пробубнил Дик. — Хотя я лично считаю, что если ты родился аристократом, это уже неисправимо. Впрочем, об заклад я бы биться не стал. — И он рассмеялся громким добродушным смехом. — Сам-то я не баронет, почем мне знать.
Мэнди вскочила:
— Мне пора возвращаться, Эйлин, уже поздно.
— Да, конечно, иди, дружок. А я-то, эгоистка, болтаю тут с тобой, совсем забыла про время. Ты, наверное, устала.
Эйлин тоже вскочила, захлопотала и наконец уговорила Мэнди, что Дик подвезет ее на машине.
Когда Дик высадил ее у ворот «Дауэр-Хаус», Мэнди некоторое время постояла, глядя, как красные огоньки машины исчезают за поворотом. Действительно, она чувствовала себя страшно усталой, но по какой-то странной причине ей не хотелось идти ложиться спать.
И тут, совершенно неожиданно, над верхушками деревьев взошла луна, Мэнди стояла как зачарованная, глядя, как она поднимается все выше и наконец плывет высоко в черном небе, полная и сияющая.
«Как красиво! — подумала Мэнди. — Такая яркая, такая спокойная и такая холодная. Сколько сердец ты разбила, а тебе и дела нет. Ну конечно, ты же луна».
Она жалко улыбалась, подходя к крыльцу, но все же это была улыбка. Темная тень отделилась от крыльца ей навстречу, оказавшись Саймоном.
— Любуешься луной? — проговорил он вполголоса, нежно и загадочно. — Вот и я тоже. Наверное, к старости становлюсь романтичным.
Мэнди подумала: «Нет, на сегодня хватит, я уже больше не выдержу».
— Я сплю на ходу… так устала, что сил на луну уже нет. — Она зевнула почти натурально.
— Бедная малышка, тебе досталось сегодня. Скорей ступай спать. — Он слегка подтолкнул ее к двери. — Будут у тебя еще и другие ночи… тоже лунные. Спокойной ночи, Мэнди.
Из окна своей спальни она наблюдала за его высокой темной фигурой — он прохаживался по лужайке, потом пошел в свой розарий. Да, осталось три недели до ярмарки, вспомнила Мэнди, а там она уедет отсюда и найдет другую работу. Скорее всего, вернется в Лондон. Лондон такой огромный, такой равнодушный, там легко все начать сначала.
Собираясь спать, она вдруг поймала себя на том, что повторяет слова старой французской песенки. «По крайней мере, мне повезло больше, чем той розе, — думала она. — У меня осталось еще целых три недели, чтобы цвести. И надо не потратить их зря».
По мере того как приближалась Цветочная ярмарка, их все больше охватывало радостное волнение. Саймон почти не отходил от клумбы со своими экспериментальными посадками. Кусты, с которых должны были срезаться розы для выставки, охранялись так тщательно и с такой любовью, словно это были наследные принцы. Крошечные белые зонтики, прикрепленные к веткам, защищали каждый бутон. Ежедневно эти зонтики прилаживались заново, в зависимости от погоды — достаточно низко, чтобы загораживать прямые лучи солнца, но не настолько, чтобы воздух под зонтиком был влажным.
В августе сухая жаркая погода установилась во всей Англии. Утренние туманы переходили в знойные томные дни. Земля рассохлась и превратилась в красную пыль.
Сухая погода очень радовала Саймона.
— Я могу их сам поливать и регулировать влажность воды, чтобы бутоны хорошо завязались, — ликовал он. — Я только молюсь, чтобы накануне выставки не поднялась буря и не растрепала бутоны.
Но даже от этого непредвиденного случая он застраховался. Он купил где-то старые куриные домики, Гомер с рабочими их очистили, продезинфицировали и приладили так, чтобы они берегли розовые кусты от всех капризов непогоды.
— Странно даже, — подтрунивала над ним Никола, — что ты не вытащил в сад кровать и не караулишь свои драгоценные розы ночи напролет.
— А что, может быть, и до этого дойдет, — не смущался Саймон.
Мэнди всегда считала, что когда любишь по-настоящему, всегда можешь понять, что чувствует любимый человек. А она знала точно, что под кажущейся собранностью и бравадой Саймона скрывались нервы, напряженные, как под электрическим током. Это был итог его восьмилетних трудов. Восемь лет надежд и разочарований, бесконечного терпения и энтузиазма. Даже, можно сказать, преданности. Если он потерпит неудачу, что ж, он пожмет плечами, улыбнется и начнет все сначала. Но как она надеялась на то, что этого не произойдет!
Розы словно знали, чего люди ждали от них. Ровно в положенное время бутоны налились и округлились. Они были бледного чистого желтого цвета, как рассвет зимним утром. За три дня до выставки они сделались крепкими и упругими, вот-вот готовыми распуститься.
— Господи, они такие чудесные, что просто хочется стонать, — воскликнула Мэнди.
Саймон рассмеялся и назвал ее сентиментальной дурочкой.
— Розы — как женщины… им нужен укорот.
И он связал бутоны толстой мягкой шерстяной ниткой, чтобы они не раскрылись раньше времени и не отцвели до дня выставки.
— Все, финишная прямая, — неторопливо сказал Саймон, прилаживая маленькие белые зонтики над бутонами за два вечера до дня выставки. — Завтра утром я срезаю бутоны. А послезавтра настанет тот самый день. Я выезжаю в Лимингфилд на рассвете. Ты ведь поедешь со мной, Мэнди, да? Я очень рассчитываю на твою помощь, надо красиво расставить цветы. Девять или десять лучших бутонов надо будет «изящно расположить полукругом», как написано в Правилах. Думаю, изящества у тебя побольше, чем у меня, детка.
И он скорчил ей гримасу. Последнее время они стали такими друзьями, подумала Мэнди. Возможно… возможно, они смогут и дальше общаться, после того, как он женится на Николе. Может быть, она в конце концов научится довольствоваться простой дружбой. Хотя она прекрасно знала, что это у нее никогда не получится.
В тот же день позвонила Никола. К телефону подошел Саймон, и Мэнди показалось, что голос его звучал напряженно, почти раздраженно.
— Но, дорогая моя, я никак не могу, ты же знаешь. Лучше сама сюда заходи. Что? А! Понял. Ну ладно, хорошо, зайду, примерно через час.
Он обратился к Мэнди:
— Пойду зайду к Марсденам, но ненадолго. Сегодня вечером я собирался остаться дома. Наверное, я старый глупец, но мне кажется, что если в последний момент что-нибудь пойдет не так, я просто все брошу. И потом, с погодой не все ясно. Эта жара не может держаться вечно, когда-нибудь погода должна смениться, и тогда наверняка будет ливень. Но я срочно понадобился Николе.
В тот вечер Мэнди все откладывала обычную процедуру укладывания Пипа в постель. Самое дорогое становится еще дороже, когда знаешь, что скоро лишишься этого.
Пип в последние дни был в отличной форме. Он уже ходил сам, без посторонней помощи, и довольно уверенно. Как уверяли врачи, скоро он будет бегать, и лазить по деревьям, и играть во все игры. Саймон планировал отправить его после Рождества в подготовительную школу. Дети жили там как в интернате, но были и приходящие ученики, вот таким учеником и станет Пип. Предполагалось каждый день возить его в школу и обратно на машине. А если ему там понравится, то со временем, если захочет, он сможет остаться в интернате.
— Не хочу сразу на него давить, — говорил Саймон. — С другой стороны, чем быстрее он свыкнется с мыслью, что ничем не отличается от остальных детей, тем лучше. Но надо продвигаться вперед постепенно, шаг за шагом, и не торопить события.
Мэнди была с этим согласна, поражаясь и восхищаясь тем, как терпеливо и предусмотрительно относился Саймон к ребенку.
Когда обычный ежевечерний ритуал принятия ванны и чтения на ночь был закончен, она спустилась вниз и села возле открытого окна в сгущающихся сумерках. Она знала, что разумнее было бы включить свет и почитать что-нибудь или достать свое вязание — она вязала теплый жакет Пипу, — но сегодня вечером впервые в жизни была не в состоянии заняться хоть чем-нибудь.
Здесь она сидела тогда, в ту ночь, когда ждала Саймона. Мэнди вспомнила, как кровь словно быстрее побежала по ее жилам, когда, наконец, она увидела фары его машины, подъезжавшей к дому, как огромная волна облегчения и радости захлестнула ее.
«Саймон, мой милый, мой любимый».
Она пошире раскрыла створку тяжелого окна и высунулась в темный сад. Стояла гнетущая жара, не было ни малейшего ветерка. Побыстрее бы вернулся Саймон на случай, если скоро разразится буря. Мэнди со стыдом вспомнила, как при вспышках молнии всегда бежала прятаться под одеялом, как маленькая, но если бы Саймон был здесь, с ней, она бы ничего не боялась.
Как глупо, твердила она себе… глупо так переживать. Сейчас она задернет шторы и найдет себе какое-нибудь занятие. Но вдруг темноту прорезала вспышка молнии, почти вслед за ней раздался раскат грома. Потом секунд десять стояла тишина, неподвижная, зловещая. И внезапно хлынул ливень как из ведра, застучал по крыше гаража, превратил гравиевую дорожку в озеро, застучал барабанной дробью по листьям вишни под окном.
— Розы! Розы Саймона!
Времени размышлять не было. Некогда было искать плащ или колпак. За несколько минут Мэнди добежала по траве до розария, вздрагивая от ударов грома и вспышек молний, бросилась к калитке. На Мэнди уже не было сухого места, ее легкое платье промокло насквозь.
Теперь уже молнии сверкали беспрерывно, заливая сад мертвенным белым светом. Деревянные ящики стояли в углу под навесом. Они были тяжелые и громоздкие, почти с нее ростом, и Мэнди, напрягая все силы, потащила их по раскисшей земле.
Любой ценой надо было закрыть две клумбы с выставочными розами. Может быть, даже уже поздно, похолодела она, таща и толкая вперед неподъемные ящики. Дождь словно стальными прутьями хлестал ее по лицу и по рукам, а шквальный ветер раскачивал и трепал ломающиеся кусты.
Наконец, пять ящиков надежно укрывали розы. Остался еще один. Мэнди вся дрожала, еле держась на ногах от волнения и усталости, но она должна закончить свое дело… Но последний ящик намертво застрял в мокрой глине, она никак не могла сдвинуть его с места. Девушка упала на колени, в остервенении и отчаянии стала разгребать руками грязную жижу, чтобы высвободить застрявший угол ящика, потом снова встала и, упираясь одной ногой и обеими руками в ящик, попыталась сдвинуть его с места, тихо всхлипывая.
Ящик вдруг рывком подался вперед, увлекая за собой Мэнди. Потеряв равновесие, она споткнулась, ударилась о него головой и плашмя упала на мокрую ледяную траву.
«Все, я пропала, — подумала она. — Я даже встать не могу». А может, последний ящик уже и не нужен, может быть, она уже спасла достаточное количество роз? Сквозь раскаты грома она услышала непонятный звук и вдруг поняла, что смеется — смеется и никак не может остановиться.
Затем она почувствовала, что кто-то поднимает ее на руки. И голос Саймона, испуганный и незнакомый, крикнул:
— Мэнди… Мэнди, дорогая моя, ты в порядке? Никогда себе этого не прощу, никогда.
Он погладил ее по мокрым волосам. Ее голова лежала у него на плече. Мэнди слабо подумала: «Он назвал меня «дорогая». Конечно, это он так, несерьезно, просто испугался, но все равно приятно».
— Да, со мной все в порядке, Саймон, — хрипло прошептала она. — Просто последний ящик застрял, я никак не могла его вытащить. Саймон… там… розы…
Мэнди не была уверена, что правильно расслышала, но ей показалось, будто сквозь раскаты грома она услышала нечто вроде «К черту розы!».
После ревущего потока в саду дом показался ей тихим уютным пристанищем. Саймон отнес Мэнди сразу наверх, в спальню, положил в кресло и включил электрокамин.
— Горячую ванну, — скомандовал он. — Ты сможешь сама ее принять?
— Да, конечно. Это было бы просто счастье. Я…
Она хотела было встать, но зубы у нее заклацали, и он строго сказал:
— Нет, сиди здесь, у огня, грейся. Я пойду налью тебе ванну. А что, миссис Доббин ушла, не знаешь?
— Да, она пошла к своей сестре. Думаю, вернется не раньше, чем дождь перестанет… Саймон, я боюсь, что Пип проснется — он очень испугается. Пойду к нему посмотрю…
Он снова остановил ее:
— Девочка моя, подумай прежде всего о себе, хоть раз в жизни.
Потом снял с вешалки ее халат и бросил на стул рядом с камином:
— Снимай скорее мокрые вещи, переоденься в халат, а я пока приготовлю ванну. Думаю, парень спит себе без задних ног и не слышит, что творится на улице. Но я к нему все равно загляну. Давай переодевайся, — проворчал Саймон и вышел в коридор.
— Да, сэр, — покорно ответила Мэнди.
Совершенно неожиданно, словно в противовес всему случившемуся, она вдруг испытала нарастающий восторг. Она смогла что-то сделать для Саймона. Теперь он ее никогда не забудет. И когда-нибудь, когда станет известным садоводом-селекционером, подумает: «Да, если бы не та девочка, Мэнди…» Она усмехнулась своему полету фантазии.
— Все готово, — крикнул Саймон из ванной.
Мэнди надвинула шлепанцы и накинула халат.
— Ах, какая роскошь, — вздохнула она, видя, что ванна уже полна почти до краев.
— Да, ты это заслужила, можешь себя побаловать. Осторожно, смотри, не слишком ли горячо. А после ванны шагом марш в кровать. Я пойду налью тебе грелку и положу в постель, потом приготовлю чай. Славный крепкий чай и еще что-нибудь вкусненькое к нему. Это, я думаю, тебя сразу вылечит.
Через несколько минут он постучал в дверь и громко сказал:
— Юный мистер Пип спит как ни в чем не бывало. Я сейчас пойду посмотрю, как там мои розы. И я поставил чайник.
Необыкновенным наслаждением было нежиться в горячей ванне. Но когда Мэнди начала сушить волосы, ее вдруг пронзила острая боль. Чуть не вскрикнув, девушка вытерла запотевшее зеркало и посмотрела в него. На лбу около того места, где начинают расти волосы, красовалась рваная рана. Видимо, пока Мэнди боролась с неуступчивым ящиком, она поранилась, но рана была неглубокой. Мэнди осторожно промокнула выступившую кровь.
Вернувшись в спальню, она забралась под одеяло и свернулась калачиком, прижимая к себе грелку. Мэнди было уже неловко, что Саймон так хлопочет о ней из-за того, что она сделала. Но так приятно, когда о тебе хлопочет Саймон.
Вскоре он поднялся к ней с подносом, на котором небрежно были расставлены старый коричневый чайник, кувшинчик молока, чашки и графин с бренди.
— А ты, наверное, не знала, что я такой хозяйственный? — Он поставил поднос на пол. — Я сейчас выходил, смотрел розы, Мэнди. Малышка, ты все сделала просто отлично. На всех остальных клумбах бутоны сорваны… или растрепаны вконец.
Он присел на стул у огня и без слов посмотрел на нее. Она знала — сейчас в его воображении проносится картина того, что стряслось бы с его выставочными розами, если бы не ее помощь.
Она усмехнулась:
— Я очень довольна собой. Чувствую себя маленькой героиней. Но мне не помешала бы чашка чаю.
— О, чай тебе обеспечен, — заверил Саймон.
Он налил чай, добавил бренди из графина и протянул Мэнди, и тут его взгляд упал на ее лоб.
— Ну-ка, а это что такое? Что с тобой стряслось?
Она дотронулась пальцами до лба и отняла их — на них была кровь.
— Это так, царапина. Это все последний ящик — я споткнулась и упала. Он был такой упрямый!
— Ничего себе царапина! Ну-ка, дай взгляну.
Голос его был нарочито грубый, но прикосновение рук бесконечно нежным, когда Саймон осторожно отодвинул волосы со лба Мэнди.
— Знаешь, что-то мне это совсем не нравится, — сказал он наконец. — Пожалуй, вызову Смитсона, пусть сам все сделает.
— А стоит ли? Рана совсем не болит.
Ей так не хотелось, чтобы он сейчас покидал ее, даже только за тем, чтобы позвонить. Ей хотелось, чтобы эта минута длилась вечно. Она была счастлива побыть наедине с Саймоном, при свете уютной лампы и камина; с чайным подносом, стоящим на коврике у кровати. Так уютно… так тепло… почти интимно. Ей будет что вспомнить потом, когда она останется одна.
Но он возразил:
— Никаких споров, тебе непременно нужен врач. Допивай чай, а я пойду позвоню ему.
Доктор Смитсон приехал слишком быстро, к большому неудовольствию Мэнди. Он осмотрел рану, промокнул кровь и наложил повязку.
— Доктор, это серьезно?
Беспокойство в голосе Саймона очень ей понравилось… впрочем, естественно, что он беспокоится. Он должен чувствовать свою ответственность. Не обольщайся, Мэнди, строго сказала она себе.
— Ничего страшного, пару дней соблюдать постельный режим, и все будет в порядке. — Доктор щелкнул замком своего чемоданчика.
— Пару дней?.. но это никак невозможно… — ужаснулась Мэнди.
«Завтра Саймон срежет розы и уедет с ними на выставку. Я никак не могу это пропустить», — в отчаянии подумала она.
Доктор важно кивнул и улыбнулся:
— Вот увидите, завтра вам захочется полежать.
На следующее утро Мэнди вынуждена была признать, что он оказался прав. Все ее тело болело, ныл каждый сустав и даже мышцы, о существовании которых она вообще не подозревала. Несмотря на прописанные врачом таблетки, в голове пульсировала тупая боль.
Миссис Доббин, которая, как выяснилось, была в курсе вчерашних событий, с материнской заботой хлопотала вокруг нее.
— Ох и досталось же вам, мисс Мэнди, подумать страшно. В деревне говорят, у нас уже двадцать лет не было такой страшной грозы. — Маленькие глазки блеснули, и она добавила: — Рассказала бы я вам, как вас расхваливал сэр Саймон, да, боюсь, вы покраснеете.
Чуть погодя к ней в комнату заглянул Пип и поглядел на нее большими встревоженными глазами:
— Мэнди, с тобой все в порядке? Я так за тебя переживал. Я принес тебе Мисс Болтер.
Он присел на краешек кровати, щеночек тут же устроился у него на коленях. Мэнди больно было видеть, что на личико мальчика вновь вернулось знакомое несчастное выражение. Все непривычное, неожиданное все еще очень пугало его. Сердце у нее упало при мысли, что скоро ей придется огорчить его еще больше. Но Мэнди не видела другого выхода.
— А ты долго еще будешь лежать в постели? — Он рассеянно гладил щенка по шелковистому носу, а сам не сводил глаз с Мэнди. — Когда тебя нет внизу, мне одному не по себе, и Саймон тоже уехал. Он сегодня ругался на Миссис Болтер, что она спихнула носом его трубку на ковер. А она просто хотела сказать ему «доброе утро».
Легкий голосок спросил от двери:
— Можно мне войти?
К кровати подошла Никола:
— Дорогая моя, какой ужас тебе пришлось пережить! Бедная моя, у тебя такой измученный вид. Боюсь, Саймон никогда меня не простит за то, что я вызвала его из дому на ночь глядя.
Она скорчила виноватую рожицу, но, несмотря на это, Мэнди видела, что светловолосая нежная красавица словно излучает счастье, как золотистый свет.
— Сегодня утром мне надо побыть в офисе, — продолжала Никола. — Саймон весь как на иголках. Никогда еще не видела его таким нервным. Впрочем, я пока переношу это стоически. Сегодня буду присутствовать на торжественной церемонии срезания роз. Вдруг понадобится помощь. В таких ужасных обстоятельствах это меньшее, что я могу для него сделать.
— Мне надо бы самой спуститься, — заволновалась Мэнди. — Я ведь обещала ему помочь.
— Только не забывай, что если бы не ты, то и срезать сейчас было бы уже нечего, — резонно заметила Никола.
Они весело поболтали еще несколько минут, потом она поднялась и сказала Мэнди:
— А теперь лежи, отдыхай и ни о чем не беспокойся. Идем со мной, мой славный Пип, миссис Доббин уже приготовила тебе обед. Нам пора скакать дальше, а Мэнди пусть отдыхает. — Обняв мальчика за худенькие плечики, Никола вывела его из комнаты, и он доверчиво и весело пошел с ней. Мэнди закрыла глаза. Скоро все это кончится. Наверняка ей станет легче, когда она будет далеко отсюда, займется делами и начнет устраивать свою жизнь заново.
В течение дня к Мэнди пару раз заглядывал Саймон, а в начале вечера поднялся к ней с целым ведром воды, в котором стояли его драгоценные розы изысканного желтого оттенка.
— Я подумал, ты захочешь на них посмотреть. Ой, какой кошмар, я пролил воду на ковер. Сейчас миссис Доббин меня убьет.
Мэнди с удовольствием посмотрела на розы, потом на Саймона, который, встав на колени около кровати, вытирал лужицу своим носовым платком.
— А тебе самому они нравятся? На мой взгляд, они просто превосходные.
Он сдержанно кивнул, но Мэнди заметила, как сияли его глаза.
— Да, ничего. Конечно, заранее сказать трудно, надо еще посмотреть, что другие привезут на выставку, но… в общем, надежда есть. Мне так хотелось, чтобы ты тоже поехала со мной, но к утру ты еще не оправишься. Слушай, знаешь что, давай я тебе позвоню, как только закончится оценка жюри? Я останусь на время в Лимингфилде, как ты знаешь. Надеюсь, что заказы потекут рекой. А сейчас пойду отнесу моих красавиц в прохладное место. На ночь поставлю их в кладовку… Боюсь, правда, что миссис Доббин этого не одобрит, но по такому случаю, я думаю, она возражать не станет.
Саймон взял ведро и постоял, глядя на нее. В его серых глазах больше не было привычного холодка. Они светились лаской и улыбкой. Теперь Мэнди была его товарищем по делу, и он относился к ней с нежностью.
— Ну, выздоравливай скорее, малышка, — сказал он ей, — и молись за меня завтра. Когда я уеду, ты еще будешь сладко спать.
Но она не спала. В пять часов утра сна у нее не было и в помине, Мэнди лежала, настороженно прислушиваясь к звукам внизу, на кухне, где Саймон сооружал себе завтрак на скорую руку. Ей было ужасно жаль, что она не может спуститься и приготовить ему завтрак сама, но она знала, что Саймон этого не одобрит.
Затем в доме все стихло. Вскоре послышался шум мотора, заскрипела и захлопнулась дверь гаража. Мэнди осторожно выскользнула из кровати и подошла к окну — как раз вовремя, чтобы увидеть, как машина выезжает из ворот и поворачивает на улицу.
— Удачи тебе, любимый, — прошептала она.
День тянулся невыносимо долго. Мэнди встала с постели перед обедом. Если не считать повышенной чувствительности кожи на лбу, в целом она чувствовала себя нормально. После обеда, пока Пип отдыхал в своей комнате, она вынесла шезлонг на солнце, так чтобы услышать телефон. Без Саймона дом казался совсем пустым. Пип, похоже, тоже это почувствовал. Он был притихшим и задумчивым весь день, даже когда играл с щенками на лужайке.
— А когда мы узнаем, выиграл Саймон приз или нет? — спросил он.
— Он обещал нам позвонить, — ответила Мэнди, подумав про себя: «Только вспомнит ли он об этом?»
Но в половине третьего раздался звонок. Саймон звонил из Лимингфилда.
— Мэнди? Ты уже встала? Как у тебя дела?
— Уже лучше, — нетерпеливо ответила она, — намного лучше. А у тебя какие новости?
— Догадайся, — ответил он, и по его тону Мэнди поняла, что новости хорошие.
— Первый приз, — быстро сказала она.
— Угадала. И еще — серебряный кубок!! — В голосе Саймона звучал ликующий триумф. — Заказов не счесть… ну, не то что бы не счесть, но появляются.
— О! Саймон! Я так рада… так рада… очень рада. Как мне сказать, что я рада?
— Да, точно, слов и не хватает. По крайней мере, не по телефону. Слушай, Мэнди, а ты правда себя лучше чувствуешь? Ты в порядке?
— Лучше просто не бывает, — заверила она, — я готова хоть до луны прыгать.
— Слушай, тогда тебе нужно обязательно сюда приехать. Я не успокоюсь, пока не поделюсь с тобой моей маленькой победой. Ведь если бы не ты… Но помимо всего прочего, мне еще нужна твоя помощь. Я бы заехал за тобой, но у меня здесь куча дел. Я только что звонил на станцию. Есть поезд, который сюда приходит без двадцати пять. Он выходит из Бенфорда в три двадцать пять. Позвони в гараж Фоксу и попроси отвезти тебя на станцию к этому поезду. А я тебя здесь встречу. А? Что ты думаешь? Ты сможешь приехать?
— С удовольствием, — воскликнула Мэнди.
Быть с ним вместе в такой момент, в момент его успеха!
— Отлично. Я надеялся, что ты согласишься. Тогда я забронирую тебе номер в отеле. А вечером устроим маленькую пирушку по этому поводу. Кстати, Никола тоже здесь, рядом со мной. Она передает тебе привет, и еще она просила передать… Никола, я забыл, что… а, да, она просила передать, что у нее для тебя есть важные новости.
На том конце трубки послышался смех — смех Саймона и серебристый колокольчик голоса Николы.
— Хорошо, Мэнди, значит, жду тебя без двадцати пять. До свидания.
Она положила трубку и постояла, глядя на телефон. Как она могла забыть, что там, с ним, Никола? Он сказал — устроим пирушку по случаю победы. Видимо, праздновать будут не только получение первого приза, но и еще кое-что! Конечно, они, наверное, так этого ждали… ждали, пока наконец смогут вполне насладиться своим счастьем. «А мы решили пожениться», — объявят они, и посмотрят друг другу в глаза…
«Нет, я этого не вынесу, — вдруг поняла Мэнди. — Я не могу туда ехать. У меня не хватит сил».
Но если она не поедет, как она это объяснит? Поднявшись к себе в комнату, Мэнди села на постель, рассеянно глядя за окно и напряженно размышляя. Пока наконец у нее не созрел план… Это будет бегство, но иначе она поступить не могла. По крайней мере, она сразу и навсегда разрешит эту ситуацию и сохранит свою гордость.
Она спустилась вниз, позвонила на станцию, а потом в гараж.
— Вам машину на лондонский поезд в три двадцать восемь, мисс? Да, конечно, пришлем.
Потом она упаковала все вещи, которые влезли в чемодан, а остальное аккуратно сложила в шкафу. Когда-нибудь после миссис Доббин перешлет их. Осталось только написать письмо Саймону. Оно заняло у Мэнди немало времени, но и это было закончено.
«Прошу меня простить, — писала она, — за то, что делаю это так внезапно. Я дала себе обещание, что дождусь выставки. Теперь, после твоего грандиозного успеха, когда работы станет гораздо меньше, я чувствую себя вправе уехать.
Я думала, смогу остаться здесь, в этих местах, где все напоминает мне об одном человеке, который никогда уже не сможет стать моим, но оказалось, что мне это не под силу. Несомненно, ты сочтешь меня глупой и сентиментальной. Но я думаю, что ты сможешь понять мои чувства.
Прошу меня простить, что не предупредила о своем отъезде заранее. Я старалась оттянуть время отъезда, так мне больно расставаться с Пипом. Я знаю, что поначалу он будет по мне скучать, но уверена: он будет счастлив с тобой и Николой. А потом, много позже, когда я превращусь в полузабытую тетушку, возможно, ты позволишь мне приехать навестить его.
Спасибо за все, что ты сделал для меня, и прошу еще раз простить меня.
Ну вот, этого вполне достаточно. Саймон решит, что измена Робина потрясла ее больше, чем она показывала. Мэнди представила, как на его лице снова появится слегка сардоническое выражение и, возможно, он мельком подумает: «Ох уж эти женщины!»
А теперь надо было поговорить с миссис Доббин. Мэнди положила письмо на столик рядом с трюмо и пошла в кухню. Миссис Доббин сидела у окна, нацепив очки и подшивая простыню аккуратными мелкими стежками.
Она выжидательно посмотрела на Мэнди, когда та вошла. Наверное, она слышала, как звонил телефон и теперь ждала новостей.
— Только что звонил сэр Саймон, миссис Доббин, — сказала Мэнди. — Его роза получила первый приз и серебряный кубок. Разве это не замечательно?
Миссис Доббин вся расплылась в сияющей улыбке.
— А я так и думала, с самого начала. Он, наверное, счастлив? — Она отложила простыню. — Пойду-ка сообщу об этом Эмили.
— Сейчас, одну минуточку, миссис Доббин. Мне надо успеть на поезд. Послушайте меня внимательно, это очень важно. Сэр Саймон ждет меня в Лимингфилде, но у меня изменились планы. Я только что узнала, что мне надо срочно быть в Лондоне… непредвиденные обстоятельства. Он собирается встречать меня с поезда, и когда поймет, что я не приехала, будет звонить сюда. Передайте ему, пожалуйста, что я оставила ему записку, там все сказано. Хорошо?
Миссис Доббин воззрилась на нее поверх очков:
— Мэнди, что-то случилось?
Мэнди выдавила безмятежную улыбку:
— Нет, не волнуйтесь, все в порядке, миссис Доббин. Сейчас за мной приедет машина и отвезет меня на станцию.
Она обернулась и увидела, что у двери стоит Пип. Он явно все слышал и больше не мог молчать.
— Ты что, уезжаешь… насовсем, Мэнди? — Худенькое личико побледнело, глаза были огромными и тревожными.
— Только ненадолго, сладкий мой. Я вернусь.
«Ведь это не ложь, — взмолилась она про себя. — Я ведь правда когда-нибудь к нему приеду».
Она быстро обняла мальчика, откидывая со лба непослушные волосы, и порывисто прижала его к себе, чтобы он не видел ее лица.
Зазвонил дверной звонок, и миссис Доббин сказала:
— Я открою, мисс. Это, наверное, пришла машина.
Прежде чем выйти из комнаты, она, нахмурившись, бросила на Мэнди быстрый взгляд, и девушка с чувством вины поняла: старая добрая экономка догадывается, что происходит что-то не то.
Она помахала через заднее окошко машины миссис Доббин и Пипу, которые вышли на крыльцо проводить ее. А потом сидела, ничего не видя вокруг и пытаясь перебороть самую страшную боль, которая когда-либо сжимала ее сердце.
Только раз — в кассе на станции — Мэнди заколебалась. В ее голове вдруг мелькнула предательская мысль, что ей стоит только взять билет до Лимингфилда и уже через час она увидит Саймона. Но ведь там с ним будет и Никола.
— До Паддингтона, в один конец, — решительно сказала она.
Поезд на Лимингфилд уходил раньше на три минуты. Мэнди стояла на платформе в шумной толпе и смотрела, как он уходит с другого пути. Она словно окаменела и не могла пошевелиться.
Почти тут же подкатил поезд на Лондон, шелестя как змея, вынырнул из-за угла и со скрежетом замер у платформы. Мэнди пошла вперед вместе с остальными пассажирами. Поезд был переполнен — люди стояли даже в тамбурах. Она не знала, долго ли еще простоит, и боялась, что в любую минуту упадет в обморок.
— Проходите, мисс. Давайте сюда ваш багаж.
И носильщик подхватил ее чемодан. Мэнди двинулась за ним и шагнула на подножку вагона.
— Эй, Мэнди! Куда это ты собралась?
Это был голос Саймона. Она повернулась и увидела его прямо позади себя.
— А ну-ка, детка, давай прыгай обратно. Ты садишься не на тот поезд.
Люди смотрели на них, улыбались… Побагровев от смущения, Мэнди сошла обратно на платформу. Саймон вынес из поезда ее чемодан и повел ее к выходу со станции, одной рукой крепко придерживая за дрожащий локоть. Еле сдерживая смех, он сказал:
— Мэнди, какая ты дурочка. Это же экспресс. Ты бы на нем доехала до Лондона… и чтобы ты стала тогда делать? Какое счастье, что я смог все-таки выбраться и приехал на машине забрать тебя и отвезти в Лимингфилд. Я чувствовал себя таким виноватым перед тобой — заставлять тебя ехать на поезде, в твоем-то состоянии. Но я не нашел тебя на платформе и уже не знал, что и думать. А потом, слава богу, заметил, что ты садишься на другой поезд. Я еще никогда в жизни так быстро не бегал!
Выйдя на улицу, на яркий солнечный свет, Саймон вдруг наклонился к ней и внимательно посмотрел ей в лицо:
— Мэнди… ты что, плачешь? О господи боже, девочка моя. Я же не хотел тебя обидеть. Я совсем тебя не ругаю, не думай. Я просто переживал за тебя, и все.
— Я в порядке, — всхлипывала Мэнди, вытирая слезы сжатыми кулачками, как маленькая девочка.
— Нет, не надо было просить тебя приезжать на выставку, — сокрушался Саймон. — Ты еще не совсем выздоровела. Какой я самовлюбленный тип. Сейчас отвезу тебя домой, и ты сразу ляжешь в постель, договорились?
Она взяла себя в руки и сказала:
— Нет. Нет, не надо, поедем лучше в Лимингфилд, как мы хотели. Со мной все хорошо.
— Ты уверена? — Он все еще сомневался.
— Конечно. Пожалуйста, поедем скорее.
В машине она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Саймон, казалось, тоже не хотел разговаривать, и она была этому рада. Итак… в конце концов ей не удалось уехать, и теперь придется собрать в кулак всю свою волю, все мужество, чтобы пережить этот вечер.
— Все, мы приехали. Мэнди, ты спишь?
Она открыла глаза и увидела, что машина остановилась перед большим отелем, утопающим в зелени деревьев и кустарников. Наверное, она все-таки задремала. Поездка прошла незаметно, как одно мгновение.
Саймон обошел машину и помог Мэнди выйти.
— Никола должна быть где-то здесь. Сейчас я ее разыщу, и она тебе покажет твой номер — ваши номера рядом.
Через мгновение он вернулся вместе с Николой. Та выглядела еще прелестней, чем обычно, в изящном зеленом костюме.
— Привет, Мэнди, бедняжка. Саймон такой невыносимый, заставил тебя приехать, несмотря на твое состояние. Хорошо, что он еще успел снять тебя с другого поезда, а то ты уехала бы в Лондон! Ха-ха! Ну пошли, я провожу тебя в твой номер. А ты, — бросила она через плечо с насмешливой строгостью, — возвращайся на свою выставку.
— Дайте мне хоть чемодан донести, — взмолился он. — Носильщиков что-то не видно.
Саймон пошел с ними до лифта, неся чемодан и ворча, что только женщина может умудриться набить такой огромный чемодан, уезжая всего на один день. В симпатичном номере, выходившем окнами в сад, он поставил чемодан на пол и сказал:
— Пока оставлю вас, попейте чаю. Но обязательно приведи Мэнди на выставку до закрытия, поняла?
— Мы сами разберемся, — ответила Никола. — Я ее приведу, только когда она как следует отдохнет, и не раньше. А ты ступай!
— Слушаюсь, мэм. — Саймон коснулся пальцами лба и почтительно поклонился.
«Я никогда еще не видела его таким, — удивлялась Мэнди. — Таким веселым и таким… таким мальчишкой».
Она немного поправила косметику и причесалась, а потом они с Николой спустились вниз и выпили чаю, после чего Мэнди заявила, что готова идти на выставку.
— Точно? — с тревогой спросила Никола. — Ты все еще такая бледная. А на выставке очень шумно, душно и ужасно жарко.
— Я очень хочу пойти, — твердо ответила Мэнди.
Они прошли через сад к высоким белым тентам, которые образовывали целое поселение.
— Розы там, в дальних павильонах, — махнула рукой Никола, когда они вошли на территорию выставки. — Нам надо поторопиться, скоро закрытие.
Они протискивались сквозь плотную толпу посетителей. Мэнди почти не обращала внимания на цветы… а вокруг нее царило буйство красок и ароматов. Они шли от павильона к павильону. И вдруг…
— Вот она, Саймон. Я ее привела, как ты велел.
Мэнди подняла глаза, и во всем павильоне словно не осталось никого, кроме нее и Саймона, высокого, с бронзовым загаром, в элегантном сером костюме и белоснежной рубашке. Он сейчас выглядел точно так, как в день их знакомства, когда она впервые встретила стальной холодный взгляд его серых глаз. Только теперь этот взгляд больше не был холодным. Сейчас он был добрый и… в нем было что-то еще, чему Мэнди не могла найти названия.
— Я рад, что ты пришла, — просто сказал Саймон.
И повел ее туда, где были выставлены его розы.
— О… — замерла Мэнди.
Они были так прекрасны, что все слова застряли у нее в горле. Цвета солнечного света, они горделиво возвышались в вазах, лепестки закруглялись шелковистыми завитками, множество еще не раскрывшихся бутонов желтели в обрамлении блестящих темных листьев.
— А сейчас, — раздался у нее над ухом голос Саймона, — самое главное.
Он протянул ей синий ярлычок, она машинально взяла его в руки и молча уставилась на него, не в силах поверить глазам. Под напечатанными словами «первый приз» было написано: «Гибридный сорт «мэнди».
Наконец она подняла глаза.
— Это я? — заикаясь, спросила она. — Ты назвал свою розу в честь меня?
— Конечно… кого же еще? Ты разве не знала? Я даже не хотел тебе заранее говорить, чтобы не испортить сюрприз. Я снова спрятался в свою раковину и трясся от страха, что тебе все еще нужен тот, другой. Я все заранее спланировал… я хотел подождать, пока смогу порадовать тебя своим успехом. И только в последний момент выяснилось, что я сделал пару огромных ошибок: ты чуть не утонула тогда в саду и чуть не разбила голову.
Где-то прозвонил звонок, и люди начали постепенно выходить из павильонов. Мэнди стояла не двигаясь, ничего не видя, и смотрела на цветы. Она чувствовала, что Саймон стоит совсем рядом с ней и ждет, когда уйдут последние посетители. Наконец все павильоны опустели и они остались одни.
— Я все не могу прийти в себя. — Мэнди покачала головой. — Я думала, что Никола… я все это время считала, что вы с Николой…
И вдруг она похолодела. А что было бы, если бы Саймон не оказался на станции? Тогда он прочел бы ее записку и подумал, как она того и хотела, что она на самом деле до сих пор любит Робина. Она побледнела. Какой ужас!
— Никола? — В голосе Саймона звучало изумление. — Конечно, я очень люблю Николу и всегда ее любил. Мы с ней как брат и сестра, как будто из одной колыбели. А потом, у Ники хватало своих проблем… дело в том, что мужчина, которого она… в общем, он был несвободен и не мог на ней жениться, и только сейчас… Понимаешь, у нее довольно строгий отец, с викторианскими идеями, он против развода, и все прочее. Но я помог им все устроить. Эдмунд Марсден высоко ценит мое мнение, может быть, потому что он очень дружил с моим отцом. Поэтому мне приходилось так много времени проводить в доме у Марсденов. Но теперь наконец все разрешилось, и Ники с Генри могут быть счастливы. Правда, мы еще недели две назад не знали, как все обернется, так что бедной Ники приходилось все держать в строжайшем секрете. Она хочет теперь все тебе рассказать. Мэнди, они с Генри приглашают тебя сегодня вечером на ужин. Он приедет из Лондона. Но только, Мэнди… — голос его упал, — ты мне так и не сказала. Пожалуйста, разреши для меня эту загадку. Я не умею красиво говорить, но я так люблю тебя, моя дорогая, ты для меня как солнышко.
У нее перехватило дыхание.
— Конечно, я люблю тебя. Я полюбила тебя уже давно.
Мэнди встретилась с ним взглядом, и они, словно по обоюдному согласию, пошли вон из павильона.
У входа появилась фигура в униформе.
— Мы закрываемся, сэр, — сказал человек весело.
— Черт возьми, — вполголоса выругался Саймон, потом усмехнулся. — Идем, Мэнди, дорогая моя. Мы будем пировать, пить вино и веселиться. У нас еще вся ночь впереди.
Они ужинали в «Старой мельнице» — маленьком ресторанчике около реки, — их было четверо, Мэнди с Саймоном и Никола со своим милым, вежливым и спокойным Генри. Все они были, как показалось Мэнди, немного притихшими, несмотря на празднование и заздравные тосты. Как будто у всех было чудесное необыкновенное ощущение, что все несчастья остались позади и впереди их ждет только радость, в которую даже трудно поверить.
В центре стола красовался серебряный кубок с пятью розами Саймона — их он называл «отбросами», хотя, на взгляд Мэнди, они были великолепны. Прежде чем они вышли из отеля, Саймон прикрепил на лацкан ее костюма бутон розы, и сейчас Мэнди вдыхала ее мягкий аромат, который как будто говорил: «Да, это происходит на самом деле. Это не сон».
После ужина Мэнди и Саймон вместе вышли и пошли в сумерках по тропинке к мосту над мелкой речушкой.
— Мне очень понравился Генри, — мимоходом заметила Мэнди.
Теперь, когда они остались наедине с Саймоном, ее вдруг охватила невыносимая застенчивость.
Он поднял сломанную веточку и вертел ее в руках. Ей вдруг пришла в голову невероятная мысль, что Саймон, наверное, тоже смущен.
— Да, он отличный парень, Генри. Один из моих лучших друзей. Это я их познакомил, поэтому всегда отчасти чувствовал себя ответственным за то, как развиваются их отношения. В молодости он неудачно женился. — Саймон остановился и сухо добавил: — Мы все порой делаем ошибки.
— Да, — вздохнула она.
Они шли по горбатому деревянному мостику, потом остановились и облокотились на перила. Уже стемнело. За их спинами на фоне пурпурного неба чернел ресторанчик. Пела какая-то ночная птица, внизу журчала река.
Саймон накрыл руку Мэнди своей загорелой твердой ладонью.
— Так это все позади, Мэнди? — спросил он.
— Все давно уже позади. Знаешь, прекрасные принцы случаются почти у всех девушек… в мечтах.
Он хмыкнул:
— Я так понимаю, что я не вхожу в эту категорию?
От его близости у нее замерло сердце.
— Ты ведь не сон, не мечта, правда? — прошептала она.
Он медленно повернулся к ней и, взяв за подбородок, крепко поцеловал в губы.
— Ну что, похоже на сон?
Мэнди отрицательно покачала головой. Вся ее скромность улетучилась. Ее охватило ослепительное, безудержное счастье.
— Это реальнее чем все, что было раньше. Может быть, — задумчиво прибавила она, — для девочек из сиротского приюта жизнь начинается только тогда, когда они встречают… свою настоящую любовь. Но мне все-таки интересно, Саймон… получится ли у нас? Я имею в виду, мы такие разные, как будто из разных миров.
Он положил руки ей на плечи и слегка встряхнул ее:
— Когда ты уже запомнишь, маленькая моя, что главное — это люди, а не их окружение? К тому же я уже ответил на этот вопрос раньше, когда рассказывал тебе про дикие розы, помнишь? Ты будешь моей дикой розой, Мэнди? Но не розой из сентиментальных стихов, а крепкой, независимой розой, прелестной и храброй, любимой и очаровательной.
Она поперхнулась:
— Но я совсем не такая, Саймон.
— А что такое?
— Видишь ли, дело в том, что я… я не по ошибке садилась на тот поезд до Лондона. Я хотела сбежать.
— Мэнди… но почему? — В голосе Саймона послышался ужас.
— Я думала… что вы с Николой собираетесь сегодня вечером объявить о своей помолвке. И я… я не могла этого вынести.
Он стоял и смотрел на нее долгое, долгое время. Потом глубоко вздохнул и обнял ее обеими руками, крепко прижал к себе, будто не хотел никогда больше отпускать.
Они молча пошли по мосту и спустились на берег. Там, где над тропинкой возвышался развесистый старый дуб, Саймон остановился и повернулся к Мэнди.
— Ты счастлива? — спросил он. — Ты меня любишь?
— Я люблю тебя, Саймон, — твердо ответила она.
Он отколол розочку с ее лацкана и положил ее на траву.
— Здесь ей самое место, — сказал он. — У твоих ног.
В темноте Мэнди увидела, как его губы дрогнули.
— К тому же, — голос Саймона звучал глухо, — мне не хотелось бы ее помять.
Он протянул к ней сильные руки, и она радостно шагнула в его объятия, словно, наконец, после долгого путешествия, вернулась домой.