Грааль — сравнительно «новый» символ: он известен в Европе лишь с XII века, но даже первое знакомство с ним вселяет в сердце уверенность, что он древний, как мир.

Первое изложение легенд о Граале мы находим в романе известнейшего французского трувера Кретьена де Труа «Персеваль, или Сказание о Граале». Написанный по заказу графа Филиппа Фландрского шедевр средневековой поэзии так и не был окончен из-за смерти автора. Прославленный трувер описывает Грааль как золотой сосуд, украшенный «разными каменьями, самыми богатыми и драгоценными, какие только можно было найти под водой и на земле». Средневековый поэт упоминает чашу или блюдо для рыбы (элемент, который позже уйдет из символики Грааля), а также рассказывает о раненом короле-рыбаке — хранителе чаши. Интересно, что изображение рыбы было знаком христиан, по нему они узнавали друг друга во враждебном языческом окружении. Греческое слово ihtus, «рыба», состоит из начальных букв слов Iesus Hristos Tei Uos Soter, «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель». Кроме того, время рождения Христа связано с началом астрологической эры Рыб, нового этапа истории человечества. Кретьен де Труа дает в романе и один из ключей к величайшему из таинств: чтобы стать хранителем Грааля, человек должен научиться любви и состраданию.

В различных версиях средневековых легенд о Граале выделяются два основных сюжета. В одном Грааль предстает в виде Чаши Тайной вечери, в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь распятого и пронзенного копьем Христа как последний священный дар Учителя. Иосиф стал первым в цепочке хранителей Грааля, которые должны были следить за тем, чтобы эта святыня не только христианского мира, а всего человечества продолжала свой путь сквозь столетия. После смерти Иосифа чаша, подобно скрытому туманом Аваллону — священному острову в рыцарских легендах, — пребывала незримой, спрятанной от любопытных глаз людей вплоть до времен Короля Артура. Легендарный Круглый стол, подаренный королю волшебником Мерлином, был предназначен для того, чтобы принять Грааль, а братство рыцарей после нелегких испытаний должно было стать братством хранителей.

Другой сюжет наиболее полно передал в своем романе «Парцифаль» Вольфрам фон Эшенбах. У него Грааль предстает в образе Камня:

Так же как чаша, появляясь в зале, он наполняет все вокруг неизъяснимым светом и красотой. Дама, которой Грааль сам поручил нести себя, звалась Репанс де Шой, «Не знающая гнева»: природа Грааля такова, что тот, кто о нем заботится, должен быть человеком совершенной чистоты. Подобно рогу изобилия, он насыщает всех, а те, кто видят его, перестают стареть.

Весьма интересна фигура самого Эшенбаха — он был рыцарем, мастером меча, победителем многих турниров. И миннезингером, «певцом любви» — так называли трубадуров в Германии. Его романы написаны на «сокровенном языке», полны символов и криптограмм. Судя по характеру повествования, Эшенбах был тесно связан с традициями мусульманского юга, хранившего тайные знания алхимии, астрологии и каббалы. И потому любопытно упоминание им источников, из которых он взял эту легенду: провансалец Киот нашел в испанском городе Толедо (центре иудейских и суфийских эзотерических учений и школ) древнюю рукопись на арабском языке, автором которой был некий Флегетанис — рассказывали, что он «умел предсказывать исчезновение каждой звезды и момент ее возвращения… Изучая созвездия, язычник Флегетанис открыл глубокие тайны, о которых он говорил с трепетом. Он говорил, что существовал предмет, именуемый Граалем. Это имя он ясно прочитал по звездам. Войско ангелов положило его на землю. С тех пор о нем должны были заботиться люди». Символика камня близка арабской культуре с ее почитанием Каабы, кубического храма с вделанной в его стену святыней, «черным камнем». В романе Грааль назван lарsit exillis, что, учитывая игру слов, можно расшифровать как lapis ex caelis — «камень, пришедший с небес» и как lapis elixir — философский камень алхимиков.

Символ чаши известен многим древним культурам. У кельтов мы встречаем знаменитые котлы: котел возрождения, в который опускали мертвых воинов, а выходили живые; неисчерпаемый котел Дагды, дающий пищу; котел Мудрости, капли из которого попали на волшебника Талиесина, сделав его величайшим бардом.

У кельтов было четыре важнейших символа: котел Дагды, копье Луга, меч Нуаду и камень Фаль, который определял короля Ирландии, — интересно, что все они тесно связаны с Граалем.

Единые мотивы утраты и поиска сближают Грааль с другими мифологическими предметами: золотым руном, золотыми яблоками из сада Гесперид, мельницей Сампо, цветком бессмертия в эпосе о Гильгамеше.

^{Египетский иероглиф «сердце»}

^{Голова индуистского бога Шивы с налобной жемчужиной}

^{Зороастр — основатель религии древних персов — с пламенеющей чашей}

В нартском эпосе упоминается легендарная чаша Амонга, предвещавшая счастливые или несчастливые события. В исламе чаша из бирюзы Джами, в которую смотрят суфии, символизирует зеркало мира. В Индии мы находим представления о чаше с напитком бессмертия — Сомой или амритой (хаома в зороастризме, амброзия в Греции), утерянным даром богов, делающим человека сопричастным Вечности. Великой святыней считают верующие и чашу Будды, почитая ее как источник мудрости и силы, символ чистоты и возвышенных стремлений. Пламенеющая чаша отчеканена на древнееврейских серебряных шекелях времени Соломона и более древних. В тибетском буддизме Бодхисаттвы изображаются держащими чашу с языками пламени.

Если смотреть сверху, чаша предстает как круг с точкой в центре: круг Неба отразился в круге чаши. Неслучайно в волшебных сказках говорится о чашах, которые показывают весь мир, все возможные события. Чаша означает единство земли и неба, глины и божественного напитка. Пустота чаши имеет смысл ради наполнения ее содержимым. Чаша хранит и отдает. В Древнем Египте изображение сосуда стало иероглифом сердца.

Грааль и камень

Не менее интересна символика камня. Камень — воплощение силы земли, ее крепости, твердости. Символ вечного и неуничтожимого. Высокие камни, подобно горе, символизируют мировую ось, центр мира, центр стабильности и место действия закона. Омфал — по греческим преданиям, камень, упавший с неба в храме Аполлона Дельфийского, — считался центром Вселенной, местопребыванием солнечного духа и обозначал место встречи небесного и земного. Алхимики путь души человека представляли как превращение свинца в золото, необработанного, грубого камня — в алмаз, пропускающий и усиливающий свет солнца благодаря своей идеально упорядоченной структуре. У масонов символом пути духовного совершенствования считалась обработка дикого камня человеческой натуры, превращение его в краеугольный камень, который становится основанием нового храма, храма души. Ту же идею воплощают готические соборы — глыбы камня, преображенные трудом рук в изящное кружево узоров, оплетают витражи, и, проникая сквозь их радужные стекла, божественный свет наполняет внутреннее пространство храма и превращает его в драгоценный кристалл.

В мифах о Граале чаша Тайной вечери, в которую собрал кровь Христа Иосиф Аримафейский, была сделана именно из камня — огромного изумруда, выпавшего из короны Люцифера, когда он был повержен архангелом Михаилом. Этот камень, неся в себе, подобно налобной жемчужине индийского бога Шивы, «чувство вечного», был подарен людям, чтобы в виде Грааля пребывать в мире вечно благодаря его незримым королям и хранителям.

* * *

Книга, сердце, родник… Образы, связанные с Граалем, множатся, их смыслы переплетаются, передавая понятие столь великое, глубокое, что его невозможно определить одним словом. Оно не принадлежит одной культуре, одному времени, одному месту, но всегда и везде Грааль означает то самое главное, сокровенное, без чего жизнь человека теряет смысл. Это образ Центра, без которого неясна цель пути, не с чем сверять свои шаги и оценивать пройденное. Это символ узла, связывающего мир в единое целое и дающего смысл каждой его части. Великие таинства скрывает до поры Грааль. И сегодня, как многие века назад, он ждет своих неутомимых искателей и верных хранителей.

Если бы все, кто в разные времена отправлялись на поиски Грааля, читали эти слова, как много ошибок не было бы совершено!.. Но и тот, кому они адресованы, — Парцифаль, герой одноименного романа Вольфрама фон Эшенбаха, — не сразу постиг их смысл. Подобно многим искавшим Грааль, он был очарован его волшебными свойствами, еще не зная, сколь обманчивым может быть их внешний блеск.

Впервые о Граале миру поведал в конце XII века Кретьен де Труа, и предание с невиданной быстротой распространилось по Европе. Оно гласило, что в загадочной стране есть неприступная гора, на которой возвышается замок Монсальват, «Гора спасения». Путь наверх преграждают бурная река и отвесные скалы. И только чистый сердцем, самоотверженный, помогающий слабым и сражающийся за добро и справедливость может войти в замок Монсальват, где хранится величайшая святыня — Грааль. Только победивший соблазны и искушения этого мира и развивший многие добродетели может созерцать Грааль. И то — если будет позван. Неудивительно, что начиная с XII века многие пытались попасть в загадочную страну и достичь высочайшей из целей. История этих поисков весьма поучительна: для немногих людей поиск Грааля стал духовным приключением, для большинства же — погоней за вполне конкретным сокровищем, источником власти и бессмертия. И если о первых сложили легенды, то деяния вторых либо забыты, либо… К чему приводили попытки огнем и мечом, силой и вероломством завоевать Грааль, рассказывает эта статья.

…В 1165 году византийский император Мануил получил загадочное письмо от не менее загадочного автора. «Пресвитер Иоанн, всемогуществом Божиим и властью Господина нашего Иисуса Христа царь царей, повелитель повелителей, желает другу своему Мануилу, князю Константинопольскому, здравствовать и благоденствовать по милости Божией» — так начиналось то послание. Далее в нем описывалось расположенное где-то на Востоке необыкновенное государство, которым правил христианин и которое во многом превосходило остальной христианский мир, как бы мы сейчас сказали, по уровню жизни. В стране пресвитера Иоанна, пользующегося почетом и уважением королей 72 стран, рассказывалось в письме, водятся слоны, верблюды, рогатые люди, кентавры, сатиры, великаны и легендарная птица феникс, а в самом центре его владений бьет источник вечной юности: тот, кто три раза выпьет воды из него, никогда не станет старше 30 лет. Пресвитер Иоанн укорял императора Мануила: «Мы хотим знать и спрашиваем, есть ли у тебя общая с нами истинная вера и придерживаешься ли ты во всех делах Иисуса Христа? Ибо, в то время как мы знаем, что мы люди, твои легионы считают тебя богом, а между тем нам известно, что ты смертен и подвержен человеческой бренности». Столь дерзкое обращение к императору не могло остаться без ответа, и 27 сентября 1177 года папа Александр III пишет «Возлюбленному во Христе пребывающему Иоанну, прославленному и благородному царю Индийскому, епископу преосвященному» письмо и доставить его поручает своему верному врачу Филиппу. Посольство Филиппа, который должен был найти загадочное царство пресвитера Иоанна, как и другие, отправленные вслед за ним, не вернулось, но умы христиан продолжал будоражить загадочный и недосягаемый источник благоденствия.

Одно время этот источник, казалось, был совсем близко — только руку протяни: по всеобщему убеждению жителей средневековой Европы XIII века, хранителями Грааля были катары. Влияние катаров, «чистых», проповедовавших нравственную чистоту в противовес царившим в то время нравам, было так велико, что в 1209 году папа Иннокентий III объявил крестовый поход против этих еретиков. Он хотел не столько уничтожить катаров (для этого требовалось значительно меньше сил), сколько захватить таинственный Грааль, дававший им несомненное духовное превосходство. Парадоксально, но именно в борьбе за чистоту своей веры, построенной на любви к ближнему, Церковь продемонстрировала невиданную дотоле жестокость. Когда жители окруженного городка Безье отказались выдать папскому легату Амори катаров, он приказал «не щадить никого, независимо от сословия, возраста или пола, и без жалости убивать и катаров, и католиков. Господь Бог потом сам разберется». Жертвами устроенной резни стали 15 тысяч человек, среди них было всего 222 катара! Именно во время этого беспрецедентного по жестокости крестового похода в Тулузе был учрежден церковный орган, призванный в дальнейшем уничтожать неверных, — трибунал Инквизиции.

В ноябре 1243 года началась осада последнего прибежища катаров — замка Монсегюр на юге Франции, в Лангедоке. В феврале 1244 года сопротивление защитников крепости было сломлено, они согласились сдаться, но попросили 10 дней перемирия, в течение которых провели таинственные обряды. Перед самой сдачей Монсегюра несколько человек ночью, рискуя жизнью, спустились по веревке с отвесной скалы, унося с собой нечто очень важное. Им удалось незамеченными пробраться мимо крестоносцев. Остальные катары были обвинены в ереси и казнены.

В 1307 году в погоне за Граалем принял участие король Франции Филипп IV по прозвищу Красивый. Во время парижского бунта магистр ордена тамплиеров милостиво укрыл короля от народного гнева в стенах самого надежного во Франции сооружения — Тампля, парижской резиденции ордена. В Тампль Филиппа провели по подземному ходу, ведшему через сокровищницу. В то время только по официальным данным имущество рыцарей Храма в три раза превышало владения французской короны… Богатства, которые Филипп Красивый увидел в подземельях Тампля, не оставляли его в покое. Но, как и многие до него, он прекрасно понимал, что не деньги давали истинное могущество «бедным воинам христовым»: почти два столетия назад они нашли в Святой Земле нечто, что не только позволило ордену фантастически разбогатеть, но и охраняло все начинания тамплиеров. Грааль, источник духовного могущества ненавистных Филиппу рыцарей, стал предметом его вожделения. Нужно было действовать, и действовать немедленно. В булле «Vox in excelso» Папа Климент V, ставленник Филиппа Красивого, обвинил тамплиеров во всех возможных грехах и фактически запретил дальнейшее существование ордена.

^{А. Ли. Подъезд к Замку дев}

Святой Грааль охраняли девы-ангелы — девы Грааля.

^{Руины последнего оплота катаров — замка Монсегюр во Французских Пиренеях.}

Он считается легендарным замком Грааля отчасти потому, что из этой неприступной цитадели во время ее осады таинственно исчезли четверо рыцарей-катаров, которые предположительно увезли с собой величайшее сокровище — Святой Грааль.

До обнародования папской буллы Филипп IV разослал по всем городам Франции секретный приказ рано утром 13 октября 1307 года, в пятницу, арестовать всех тамплиеров, а их имущество — конфисковать. Приказ был исполнен в точности. Тамплиеры (представлявшие собой самую могущественную армию Европы!) не оказали сопротивления, но… их сокровища бесследно исчезли! А больше всего взбесило короля то, что из его рук ускользнуло главное сокровище. Филипп прекрасно понимал, что именно оно помогло тамплиерам, несмотря на разгром их ордена, остаться непобежденными. Мало кто видел, как ранним утром из порта Ла-Рошель вышли и быстро исчезли в предрассветном тумане, увозя с собой Тайну, 16 тяжело груженных галер.

Существование Грааля, таинственного Сокровища, дарующего бессмертие и безграничную власть, не давало покоя и нашим современникам. Незадолго до Октябрьской революции представитель Далай-ламы XIII в России Агван Дорджиев построил в Санкт-Петербурге первый буддийский дацан, ориентированный на легендарную Шамбалу, землю вечного благоденствия. С помощью Дорджиева уже после революции Чичерин пытался организовать две экспедиции в Тибет — формально перед ними ставились исключительно научные цели. Гражданская война нарушила эти планы, но следующим двум экспедициям удалось побывать в Лхасе и передать Далай-ламе дары от Советского правительства. Представляет интерес и пятая экспедиция, идеологом которой стал Александр Барченко. Он писал: «По мере поступательного движения революции возникали картины крушения всех общечеловеческих ценностей, картины ожесточенного физического истребления людей. Передо мной возникали вопросы — как, почему, в силу чего обездоленные труженики превратились в „зверино-ревущую“ толпу, массами уничтожающую работников мысли, проводников „общечеловеческих идеалов“, как изменить острую вражду между простонародьем и „работниками мысли“? Как разрешить все эти противоречия? В своей мистической самонадеянности я полагал, что ключ к решению проблем находится в Шамбале-Агарти, этом конспиративном очаге, где сохраняются остатки знаний и опыта того общества, которое находилось на более высокой стадии социального и материально-технического развития, чем общество современное. А поскольку это так, необходимо выяснить пути в Шамбалу и установить с нею связь». Экспедиция Варченко не состоялась: Чичерин посчитал, что для проникновения в Тибет «имеются более надежные способы».

В то же время в мире рождалась новая империя, которая также не могла остаться в стороне от поисков Грааля, — Третий Рейх. Исследованиями оккультной символики и поисками древних реликвий там занимался целый институт, а точнее, общество, включавшее в себя более 50 научных институтов, — «Анненербе». Под руководством Эрнста Шеффера нацисты организовали в Тибет несколько экспедиций, цели которых не разглашались. Известно только, что идеолог этих экспедиций Карл Хаусхофер посещал существовавшее с 1926 года в Мюнхене Тибетское общество и мечтал об установлении связи с тайными правителями Тибета, обладавшими древними знаниями и огромным могуществом, для решения стратегических вопросов германской политики. А в те же годы Грааль на склонах Монсегюра искал Отто Ран. Он тщательно изучил историю катаров, много раз посещал Лангедок, а с 1943 по 1944 год возглавлял экспедицию, исследовавшую подземные ходы в районе горы и окрестностей. Разумеется, поиски оказались безрезультатными; Отто Ран покончил жизнь самоубийством.

Единственный, кто ухитрился добиться материального благополучия благодаря Граалю, — небезызвестный Дэн Браун. Придав литературный вид версии журналистов Майкла Бейджента, Ричарда Лея и Генри Линкольна, которую они изложили в книге «Святая кровь и Святой Грааль», Браун издал ставший бестселлером «Код да Винчи». Совершенно не касаясь смысла и символики мифа о Граале, он популяризировал версию, согласно которой Грааль не более чем «святая кровь», то есть представители генеалогического древа, начало которому положил Иисус. В одночасье лишив миф его метафизической части, Дэн Браун подменил духовное приключение детективом.

Каждому, кто отважился найти Грааль, говорят легенды, предстоит пройти трудный путь испытаний. Быть хранителем Грааля — далекая вершина, цель долгого, длиной в целую жизнь странствия. Немецкий миннезингер XIII века Вольфрам фон Эшенбах подробно описал этапы этого пути. Давайте и мы вслед за его героем Парцифалем пройдем извилистой тропой внутреннего поиска.

Парцифаль — сын великого короля-воина, павшего на поле битвы; но мать, не желая, чтобы ее сын повторил трагическую судьбу отца, держит это в тайне. Парцифаль чист, как дитя, но живет в неведении — в лесу, вдали от мира, вместе с матерью, в окружении придворных и слуг, которым запрещено говорить при нем о королях, рыцарях и сражениях.

Ее желание окружить заботой, защитить Парцифаля по-человечески естественно. Но от чего она стремится уберечь сына? От его предназначения, от его великой судьбы? Такое часто случалось не только во времена Короля Артура — с этим сталкиваемся и мы в нашей жизни. Поэтому история Парцифаля в то же время и правдивый рассказ о каждом из нас. Но спрятать человека от его судьбы никому еще не удавалось. Мать юноши

Парцифаль слышит зов — зов Грааля, зов судьбы, который ничто не может заглушить. Он задает матери вопросы о Боге, о добре и зле, а сердце его с надеждой ищет в дремучем лесу хоть какого-нибудь знака.

Открывается новая страница в жизни героя: неведомый зов в его душе обретает отчетливые очертания. Узнавание

^{У. Крейн. Молодой Парцифаль спрашивает сэра Оуэна}

Родные и близкие из самых лучших побуждений пытаются остановить Парцифаля. Юношу, ничего не знающего об обычаях рыцарей, они наряжают в одежду шута и, благословив на подвиги, провожают до границы леса, рассчитывая, что, встретив насмешки прохожих, он свернет с выбранного пути и возвратится в родные края. Они пытаются удержать его в том привычном и уютном мире, где живут сами. Но Парцифаля, услышавшего зов судьбы, уже не остановить. Даже несмотря на шутовской наряд в нем узнают благородного сына короля. В его сердце просыпается неведомая сила, она зовет на подвиги и помогает одолеть непобедимого воина по имени Красный Итер. Облачившись в доспехи побежденного врага, Парцифаль сам становится Красным рыцарем. Красный цвет в алхимии (а с ней Эшенбах, скорее всего, был хорошо знаком) соответствует рубедо, символическому этапу, на котором ищущий обретает философский камень, а вместе с ним и способность превращать свинец в золото. Рубедо зовет к действию, решительному и упорному, требует концентрации и дисциплины. Это этап узнавания миссии, и все, кто оказываются рядом с Парцифалем, уже видят в нем не шута, а будущего хранителя Грааля.

Купец и рыцарь, пеший, конный Навстречу юноше спешат. Он каждого приветить рад, По материнскому совету Стремясь душой к добру и свету.

^{Парцифаль и Красный рыцарь. Роспись в Зале певцов баварского замка Нойшванштайн. XIX в.}

Сила сострадания

Сражаясь, Парцифаль обретает силу. Но он пока «молод и глуп» и не знает, что сила — не единственное, что должен пробудить в себе рыцарь, отважившийся на поиск Грааля. Сила без сострадания, без чистой, глубокой любви к ближнему превращает его в орудие разрушения и убийства. Судьба испытывает Парцифаля, проверяя качества его сердца. Будто бы случайно юноша попадает в Мунсальвеш, замок короля-рыбака, хранителя Святого Грааля. Король страдает от смертельной раны, и, по древнему преданию, спасти его может только юноша с чистым сердцем, который в порыве сострадания задаст вопрос о болезни короля и захочет ему помочь. Но Парцифаль, очарованный волшебным видением Грааля, смущенный торжественной обстановкой, видит больного короля и… молчит. Подчас сострадание — единственное, что от нас требуется, чтобы стать самим собой. Парцифаль, уже вплотную подошедший к заветной тайне Грааля, из-за сердечной скупости в один миг теряет все.

Скажите, рыцарь: как же так? Вам скорбный встретился Рыбак, Несчастием томимый… А вы? Промчались мимо! В ту приснопамятную ночь Лишь вы могли ему помочь, Но вас не занимала Чужая боль нимало… Испытания

И наступает самый тяжелый этап — несмотря на отсутствие всякой надежды, искать и искать то, что, кажется, навеки утрачено.

Душу мою застилает мрак. Вот здесь я стою перед вами И выразить не могу словами, Какой измучен я тоской… Не нужно радости мне людской, И я назад к вам не приду, Пока Грааль вновь не найду… Я сознаю, в чем я виновен: Был непомерно хладнокровен.

В жизни, как и в легендах, бывают минуты, когда кажется, что ты все потерял и что все, к чему стремился, ускользает навеки и тает в дымке несбывшихся грез. Но такие страдания не бывают напрасными: без символической смерти не будет и внутреннего перерождения, без суровых испытаний не творится ни одна великая судьба. И нужно идти несмотря ни на что. Все потерять — и все-таки идти. Потому что любовь к тем, ради кого идешь, сильнее твоей боли, сильнее всех твоих страданий. Зов Грааля так силен, что придает силу любой попытке. Это этап пробуждения подлинной силы, перед которой исчезают все препятствия, снимаются все запреты, рассеиваются все рассудочные представления о невозможном. Это этап сражений. У Парцифаля их было множество — злодеи, отнимающие кров и хлеб у слабых, темные рыцари, сеющие раздор, враги, попирающие справедливость. Обретение силы связано с пробуждением любви, которая одна не дает сбиться с пути.

Меня догадка осенила: Бог есть Любовь. Любовь есть Сила, Та, что должна меня спасти И в пещеру привести, Где праведник живет, отшельник. Встреча с Учителем

На пути к Граалю есть очень важный и очень красивый этап — встреча с наставником, Учителем. Рядом с тем, кто ищет Грааль, всегда, зримо или незримо, присутствует наставник. Парцифалю он явился в образе мудрого отшельника Треврицента. Он открывает юноше тайны Грааля, учит распознавать добро и зло, направляет его судьбу и благословляет на дальнейшие подвиги:

Герой наш долгих две недели Провел в отшельнической келье. Молитвенным словам внимал И жизнь по-новому воспринимал. Он с легкостью сносил лишенья И уповал, что прегрешенья Когда-нибудь ему простятся. …Но вот пришла пора прощаться. И Треврицент ему сказал: «Твои грехи себе я взял. Пред Богом за тебя отвечу!.. А ты иди судьбе навстречу! Задуманное соверши, Прочь выкинь слабость из души, Во всем Господню слову следуй — И дело кончится победой!»

Покинув пещеру отшельника, Парцифаль продолжает поиски, но уже не самонадеянным юношей, поклявшимся во что бы то ни стало добиться своего, а мудрым и зрелым учеником, обладающим силой и ясным пониманием, куда и зачем он идет.

Встреча с самим собой

На последних страницах романа Вольфрам фон Эшенбах описывает странный эпизод: Парцифаль — всесильный рыцарь, при виде красных доспехов которого отступали самые страшные враги, — вступает в поединок с соперником, которого не может одолеть.

^{Отшельник Треврицент рассказывает Парцифалю о Святом Граале. Росписи в Зале певцов замка Нойшванштайн}

 ^{Галахад, Парцифаль и Борс созерцают Святой Грааль. XIV в.}

Только трем рыцарям открылся Святой Грааль. Непорочный Галахад смог прикоснуться к нему, красноречивый Боре рассказал о чуде, простак Парцифаль остался охранять святыню.

Этот рыцарь — его полная противоположность: язычник, прибывший из-за моря, с кожей странного цвета в черных и белых пятнах. Их битва завершается неожиданно, когда они вдруг понимают, что они братья: отец Парцифаля, странствуя по дальним странам, женился на восточной королеве, но тоска по родине взяла верх, и он вернулся, оставив за морем сына, о котором Парцифаль ничего не знал. Остановив бой, рыцари объединяют свои усилия и продолжают искать Грааль вместе. Этот удивительный эпизод — символическое описание встречи героя с самим собой. Это битва человека с собственной тенью, победить в ней значит не уничтожить тень, а подчинить ее своей воле и служению благородной цели. И тогда «пятнистый брат» из врага превращается в союзника.

Обретение Грааля

И последний этап — Святой Грааль открывается сам. Он приходит к герою как награда за стремление сердца, за поиск, за сверхчеловеческое упорство и огромную преданность мечте. Он открывается только тому, кто грезит им днем и ночью, во сне и наяву. Тому, чьи мысли постоянно обращаются к нему, а все помыслы сосредоточены на главном — найти Грааль.

Ты вскоре будешь коронован Первейшей из земных корон, Вступивши на Граалев трон. На камне письмена сказали, Что небеса тебя назвали Владыкой, избранным судьбой!

Встреча с Граалем происходит одновременно и на земле и на небе, потому что символически это встреча человека с сокровенной сутью самого себя. Грааль позволяет открыть божественный источник света, который озаряет все мечты и стремления, благословляя на новые поиски и преодоления.

Эту статью лучше читать дома, вечером, при мягком, приглушенном свете. Потому что днем, в суете и сутолоке, когда голова занята массой мелких проблем, все равно не поверить в то, о чем пойдет речь. Признаться честно, мы сами не очень верили, пока однажды не провели ночь в замке. В настоящем замке.

Нам и раньше приходилось слышать, что замки могут говорить. Но воспринималось это скорее как поэтический образ и как побуждение к тебе самому, находящемуся в роли созерцателя, сделать шаг навстречу и попытаться проникнуть в его загадочную душу. Теперь, после Нойшванштайна, не отрицая вышесказанное, хочется только добавить: замки могут очень многое рассказать, но рассказать своим, особым языком.

Мы (съемочная группа телерадиокомпании «Альтаир-TV», видеостудии «Нового Акрополя» и корреспонденты нашего журнала) приехали в Нойшванштайн для сбора материалов к фильму и статье об этом замке. Нам повезло: было получено разрешение на съемку в вечернее время, когда все посетители уже покинули замок. Незаметно шло время, мы делали свою работу, перемещаясь из зала в зал и стараясь запечатлеть в памяти видеокамеры и в своей собственной все самое важное, что видели, и одновременно все больше и больше подпадая под действие магии Нойшванштайна. Видя это, Крепф, хранитель замка, не спешил выгонять нас, несмотря на то, что уже были нарушены все сроки, а вместо этого открывал все новые и новые подробности истории Нойшванштайна. А вокруг оживали легенды. Их персонажи смотрели на нас с полотен на стенах и потолке; мы неожиданно сталкивались с ними, рассматривая предметы интерьера, и подчас даже самый маленький и незначительный предмет обихода служил ключом к пониманию смысла. На какое-то время, не измеримое обычными часами, мы как будто оставили XXI век и перенеслись в таинственный, возвышенный и благородный мир рыцарских легенд. Руки привычно носили и устанавливали штативы с освещением, перенастраивали аппаратуру, а душа старалась уловить что-то очень родное и близкое.

У каждого человека есть сердце, физический и духовный центр, и у Нойшванштайна тоже есть свое сердце, свой центр, где сосредоточено самое важное, — это так называемый Зал певцов, Singers’ Hall. Это не просто самый большой, высокий и богато убранный зал. Здесь непроизвольно хочется смотреть одновременно вверх и вглубь. Вверх, чтобы рассмотреть бесчисленные детали росписей, посвященных главному герою этого зала — Парсифалю. Вглубь себя самого, потому что чем больше видишь и понимаешь, тем больше находишь параллелей с легендой в себе самом.

Парсифаль — сын знатного рыцаря Гамурета, прославившего себя доблестью и благородством, но погибшего в бою. Его супруга Герцелойда дала себе слово, что их сын никогда не станет рыцарем, дабы не повторить трагическую судьбу отца… Вместе с несколькими верными служанками она поселилась в глухом лесу и попыталась оградить сына от всех трудностей и опасностей мира реального. Маленький сын Гамурета вел легкую и беззаботную жизнь и должен был поверить, что именно с этим спокойным и безобидным миром, созданным Герцелойдой, связана его судьба. Но неужели возможно заглушить голос собственного предназначения?

На одной из сцен изображен момент неожиданной встречи Парсифаля с двумя рыцарями, случайно проезжавшими через лес. До чего же странными показались они ему! Одетые в смешные блестящие доспехи, они вели разговор на непонятную тему… Но вместе с тем в них было что-то удивительно знакомое, что-то необъяснимое и влекущее. Парсифаль еще не знал, кто такие рыцари, но уже знал, что должен стать рыцарем сам.

Эта встреча — лишь небольшой эпизод легенды; главному герою еще предстоит пройти через победы и разочарования, и значительные. Почему же именно этот момент его жизни запечатлен в главном зале Нойшванштайна? Может быть, потому, что автор придавал особое значение этой встрече, ставшей, фактически, встречей юного рыцаря со своим предназначением? Ведь его мать сделала все, чтобы отвратить Парсифаля от рыцарского пути! Его охраняли даже от малейшего упоминания о рыцарстве. Но встреча все-таки произошла. И в то время, когда его разум отказывался признать саму возможность существования увиденных им рыцарей, сердце подсказало, что он наконец-то нашел то, что так долго искал. И Парсифаль доверился знанию сердца, гораздо более сильному, чем просто предчувствие.

^{Замок Нойшванштайн}

Однако, как говорит легенда и вторят ей картины на стенах Зала певцов, мало просто узнать свой путь. Недостаточно даже решиться идти к цели, вместо того чтобы плыть по течению жизни. Эту решимость еще надо подтвердить. На соседней картине будущий рыцарь изображен сидящим на старой и жалкой кляче, которую Герцелойда выдает за боевого коня. Парсифаль одет в нелепый шутовской костюм, но мать называет его «доспехами». Ее хитрость проста: долго ли выдержит насмешки и издевки окружающих любимый сын? Конечно же, он сполна вкусит такого «рыцарского пути» и, разочарованный, быстро вернется домой, к прежней жизни. Кстати, именно так чаще всего и происходит: вдохновленные иногда даже очень высокими целями, мы отказываемся от борьбы, испугавшись самых первых трудностей, с которыми нас сталкивает реальность.

Но не таков был Парсифаль. Он не отступил и проехал через множество сел и городов, выдержав град насмешек, оскорблений и даже угроз, ведомый одной-единственной целью: найти короля Артура и поступить к нему на службу. Парсифалю пришлось терпеть лишения и сражаться с опасными противниками, искать выход из неожиданных ситуаций и приобретать необходимые навыки, заново познавать мир и побеждать собственное несовершенство. Но он был сполна вознагражден за свою решимость и преданность цели — сам Артур принял его в братство рыцарей Круглого Стола. Однако на этом не закончился его путь; наоборот, начался самый важный период жизни Парсифаля — обучение в братстве Круглого Стола.

Рыцарская наука никогда не была простой, ведь помимо искусного владения оружием и знания приемов ведения боя от рыцаря требовалось умение владеть собой и знание многих наук. А самое главное, он должен был собственным примером доказать, что существуют добро, справедливость, честь, благородство — добродетели, на защите которых стояло рыцарство во все времена. Высшей целью такого обучения был поиск Грааля — главной рыцарской святыни. Рыцари отправлялись на поиск Грааля, не зная, как он выглядит и где находится, но зная, что его необходимо найти и что в этом поиске заключается последний, наивысший, этап их обучения и смысл всей жизни.

Кульминацией легенды о Парсифале является момент, когда герой попадает в Замок Грааля. И именно он сознательно выделен в росписи Зала певцов: на самой большой центральной картине изображен эпизод, когда Парсифаль впервые видит Грааль. После долгих поисков он неожиданно попадает в прекрасный замок, где становится свидетелем необычной церемонии. В центре великолепно убранного зала на ложе он видит человека с благородными чертами лица. Но лицо его омрачено страданием, причина которого Парсифалю неизвестна. Он порывается спросить, но боится нарушить законы рыцарской вежливости. В этот момент открывается дверь, и мимо Парсифаля проходит таинственная процессия, возглавляемая прекрасной дамой, несущей Грааль. Парсифаль поражен и ошеломлен, он не может найти объяснения происходящему, его переполняют чувства. Когда все заканчивается, слуги провожают его в опочивальню, и наутро он обнаруживает, что все исчезло, а он остался в замке вдвоем со стариком-хранителем.

Что же произошло? Парсифаль, находившийся всего в двух шагах от вожделенной цели, внезапно лишился всего, к чему стремился. Причину произошедшего ему объяснил хранитель. Перед тем как обрести Грааль, каждый рыцарь проходит последнее испытание — на сострадание. Способность чувствовать чужую боль как свою должна стать выше всех остальных стремлений, иначе рыцарь не сможет выполнять основную миссию: защищать. Человек, которого Парсифаль видел на ложе, — Амфортас, Король Грааля. Амфортас смертельно болен, но он не может умереть, не передав Грааль своему преемнику, которым и должен был стать Парсифаль. От Парсифаля требовалось только одно: задать вопрос. От этого единственного вопроса сострадания зависело его будущее, будущее Амфортаса, будущее братства Грааля, но герой оказался внутренне не готов преодолеть законы формальной вежливости:

Я сознаю, в чем я виновен: Был непомерно хладнокровен. Мне быть не может оправданья, Поскольку выше состраданья Законы вежества поставил! И ради соблюденья правил Молчал перед лицом несчастья, Ничем не выразив участья Амфортасу, кому в ту ночь Я мог, обязан был помочь!.. Вопрос с моих не сорвался губ Потому, что молод я был и глуп, Но совестью клянусь моею, Что возмужаю, поумнею И подвиг свой святой свершу!..

Парсифаль совершил еще много подвигов. Он стал Королем Грааля, сменившим Амфортаса. Но напоминаний об этом нет в Зале певцов Нойшванштайна. Момент испытания на сострадание, а не окончательной победы был выбран ключевым в росписи; очевидно особое значение, которое придавалось ему. Казалось бы, совсем иные качества должны в первую очередь ассоциироваться с рыцарством: мужество, доблесть, сила, справедливость, доброта. Но они ничего не стоят без сострадания, без умения чувствовать чужую боль как собственную, определявшего мотивы всех действий рыцаря…А в наше время тысячи туристов ежедневно проходят через Зал певцов, но на экскурсии ничего не говорится о том, что за богатой и прекрасно выполненной росписью главного зала замка скрывается величайшая тайна рыцарства.

Георгий

Нойшванштайн не спешит раскрывать свои тайны. Каждому, кто пытается понять скрытый смысл вещей, с первых шагов по его залам становится ясно, что не для увеселений и повседневной жизни он строился. Нет здесь традиционных семейных портретов, сцен охоты и зачастую безвкусных, но зато привычных натюрмортов. Их заменяют мифологические герои, сцены из легенд и, изредка, исторические персонажи. Очевидно, что все подчинено единому замыслу, но сам он остается загадкой. Что же делать, где искать ключи к сокровищам Нойшванштайна? Ведь не довольствоваться же, в самом деле, словами экскурсовода: «Создатель замка, король Людвиг II Баварский, будучи сумасшедшим, воплотил в своем творении собственные безумные фантазии и романтические мечты…»?! Один из ключей — легенды. В росписи на стенах замка встречаются персонажи западноевропейских преданий о Короле Артуре и рыцарях Круглого Стола, герои скандинавского эпоса (в том варианте, который мы встречаем в операх Вагнера). Однако Людвиг не старался донести содержание самих легенд, но использовал их самые яркие моменты для передачи собственного замысла.

Этот замысел становится понятнее, складываясь из отдельных частей, подобно гигантской мозаике, когда ближе знакомишься с замком. Один из наиболее часто встречающихся мотивов — победа над драконом или змеем. Найти его можно везде: в декоративном орнаменте, на капителях колонн, деревянных резных ручках кресел, фрагментах росписей, бронзовой скульптуре и, наконец, на огромном изображении Георгия Победоносца в Тронном зале. Чем вызвано такое внимание к этому сюжету? Почему так много драконов и змеев, но не торжествующих, а обязательно побежденных?

В европейской традиции змей, дракон, чудовище, дикое животное символизировали низшую, животную, природу человека, низменные инстинкты и желания, которые необходимо было победить в себе. Победа рыцаря над драконом символизировала его внутреннюю победу над своим низшим «я». И значит, постоянно встречающиеся в Нойшванштайне изображения битвы с драконом — своего рода напоминание о ведущейся рыцарем непрерывной внутренней битве и призыв к бдительности. Людвиг хотел не просто передать романтику и благородство рыцарства, но и подтолкнуть к размышлениям и действиям. Для создателя Нойшванштайна рыцарство — не просто предание старины, это универсальный путь, на который никогда не поздно вступить. И в подтверждение тому — еще один интересный факт.

Тайна молота

В Нойшванштайне каждое помещение играет свою роль. Холл перед Тронным залом посвящен легенде о Зигмунде и его сыне Зигфриде. Зигмунд владеет Нотунгом — волшебным мечом, дарующим непобедимость. Но он нарушает божественный закон, запрещающий использовать волшебство меча в своих личных интересах, и Нотунг ломается на две части.

Сын Зигмунда Зигфрид готовится к поединку со страшным змеем Фафнаром. В победе над чудовищем он видит свое предназначение, но ему нужно оружие. Герой обращается к гномам, владеющим тайнами созидания, с просьбой выковать ему достойный меч. Гном Миме трудится не покладая рук, но каждый сделанный им меч Зигфрид одним ударом разбивает о наковальню — нужный меч не получается.

^{Святой Георгий, поражающий змея. Тронный зал}

Неожиданно Зигфрид находит две половинки сломанного Нотунга и просит Миме сделать меч из них. Гном берется за работу, но очень нерасторопно. Когда он в очередной раз отвлекается, Зигфрид берет молот и выковывает себе меч сам. Этим мечом он одним ударом разрубает надвое наковальню, им же он впоследствии побеждает Фафнара.

Поворотный момент легенды — когда Зигфрид еще не может понять, что его судьба зависит только от него, что он должен сам, только сам заново выковать меч, — изображен на стене в холле перед Тронным залом дворца. Мы бы и не обратили на него особого внимания, если бы не случай. Поздним вечером мы остались в замке одни вместе с Крепфом. Было невозможно удержаться от вопроса о тайнах и загадках Нойшванштайна, известных только его хранителю, — а вдруг?! К нашему изумлению, Крепф спокойно выслушал вопрос и утвердительно кивнул головой: да, есть такое. Потом подвел нас к той самой картине, на которой Миме кует меч, а Зигфрид никак не решается взять молот и тем самым принять свое предназначение. Крепф обратил наше внимание на огромный молот, изображенный на переднем плане картины, в том месте кузни, где он совершенно не нужен. И попросил посмотреть на молот с разных сторон. Мы стали передвигаться и тут заметили, что ручка молота — о чудо! — постоянно «поворачивается» к смотрящему. Художественный прием помог передать смысл картины: каждый из нас может оказаться (и периодически оказывается) в роли Зигфрида — перед тем или иным жизненным выбором. И создатель картины, «направляя» ручку молота на тебя, как будто говорит: «Ну что же ты? Не сомневайся, действуй. Возьми молот и выкуй свой собственный меч!»

^{Гном Миме пытается сковать меч Зигфриду. Холл перед Тронным залом}

С тех пор мы стали гораздо внимательнее к деталям, но сами ничего «особенного» не заметили, а Крепф больше о «тайнах» не распространялся. Тем не менее, мы убедились, что Нойшванштайну действительно есть что рассказать. Но чтобы услышать его рассказ, необходимо хорошее знание сюжетов легенд, стремление понять и… немного удачи.

Лебединый мотив

Но самой большой загадкой Нойшванштайна по-прежнему остается «лебединый мотив» — именно так с легкой руки журналистов называют сейчас не понятую современниками любовь Людвига II к этому образу. Даже само название замка «Нойшванштайн» — дословно «Новая лебединая скала» — говорит о том же. А в самом замке поражает не столько количество всевозможных изображений лебедей, сколько удивительные любовь и внимание, с которыми каждое из них сделано. Нет сомнений, что для Людвига лебедь имел особенное значение. Известна даже причина этого — Людвиг не скрывал своего восхищения образом Лоэнгрина, легендарного рыцаря-лебедя.

…Нарушена справедливость, и прекрасная Эльза может пострадать от несправедливого обвинения. Ее обидчик торжествует, ведь по правилам он может быть наказан, только если найдется рыцарь, готовый вступиться за честь дамы и победить его в бою. А это вряд ли произойдет: все в округе знают силу обидчика и его умение владеть мечом. Тем не менее, турнир назначен, но никто не осмеливается защитить Эльзу: это сулит верную смерть. И в тот момент, когда надежда уже почти потеряна, собравшиеся на турнир зрители вдруг слышат таинственный мелодичный звон. Обернувшись к реке, они видят прекрасного лебедя, который везет по реке лодку. В лодке спит красивый юноша.

Он просыпается, выходит на берег и на все вопросы отвечает лишь, что здесь нарушена справедливость и он должен ее восстановить, сразившись с обидчиком Эльзы. Несмотря на отговоры юноша вызывает обидчика на бой и побеждает его. Возникшая между ним и Эльзой любовь приводит к вызвавшей всеобщее ликование свадьбе и решению остаться. Единственное условие, которое таинственный спаситель ставит Эльзе, заключается в том, что она никогда не должна спрашивать о его имени и происхождении. Вначале это не является препятствием, но злые языки подогревают любопытство, и вскоре Эльза не выдерживает и просит своего мужа все объяснить.

^{Гобелен «Появление Лоэнгрина» и фарфоровая фаза в виде лебедя (подарок австрийской императрицы Элизабет). Гостиная короля Людвига II}

^{Людвиг Баварский}

И тогда он рассказывает, что его зовут Лоэнгрин, что он сын Парсифаля и состоит в братстве Короля Артура, которое не исчезло, а просто удалилось в не доступные для других места. Из года в год благородные рыцари наблюдают за тем, что происходит на земле. И если где-то нарушены основные законы добра и справедливости, посылают своего гонца, который должен во что бы то ни стало восстановить порядок. Одним из таких гонцов был и Лоэнгрин. Но, согласно правилам, он мог оставаться в миру только до тех пор, пока его имя и происхождение были неизвестны. И поэтому сейчас Лоэнгрин должен вернуться назад. Со стороны реки слышится звон колокольчиков, появляется лебедь, который забирает Лоэнгрина и увозит вверх по течению. На этом заканчивается легенда, но только начинается история замка. Романтик по натуре, Людвиг мечтал о возвращении Лоэнгрина и верил в то, что это может произойти. И не просто верил, а старался быть достойным встречи и создать замок, достойный этого. А если легенда все-таки останется легендой, то Нойшванштайн сможет рассказать о ней другим, ведь кто знает, о чем думают сейчас вот эти туристы перед картиной? Кто-то, наверное, о ее стоимости. А кто-то, быть может, точно так же мечтает о возвращении Лоэнгрина. А если так, то отнюдь не сумасшедшим был король Баварии!

Среди многочисленных изображений Грааля есть одно необычное — картина «Чудо Грааля». Ее по заказу Людвига Баварского создал Вильгельм Хаусчайлд для центрального Зала певцов в сказочном замке Нойшванштайн. Необычна и редка она тем, что на ней изображено не только видение Грааля Лоэнгрину, но и голубь, опускающий загадочное Нечто в Чашу, являя тем самым чудо Грааля.

Что же это за чудо?

О природе Святого Грааля нет единого мнения. Чаще всего говорят о Чаше, которая использовалась во время Тайной вечери и в которую после гибели Христа Иосиф Аримафейский собрал последние капли крови Учителя. По другой версии, Грааль — это некий священный камень, таинственным образом попавший к людям и совершающий чудеса. Есть и другие версии… И все эти внешне разные представления сходятся в том, что Грааль обладает волшебной природой и может даровать людям бессмертие, может накормить и исцелить и является не просто реликвией, а высочайшей ценностью и предметом поиска стремящихся к духовной жизни — он дарует Спасение. И возможно, Грааль не материальный предмет, а особое состояние души человека, воссоединяющее его с Богом.

Явившись мистическим центром и средоточием духовных исканий средневекового рыцарства, Грааль стал своего рода главным героем многих литературных произведений и живописных полотен. Однако, если мы начнем искать в них описание загадочного события, запечатленного на картине «Чудо Грааля», мы не найдем много. Всего лишь несколько строчек в «Парцифале» немецкого поэта-миннезингера Вольфрама фон Эшенбаха могут указать направление поиска:

Оказывается, чудодейственная сила Грааля не данность, не то, что проявляется всегда и ни от чего не зависит. Она нуждается в ежегодном возобновлении, которое происходит, когда спускается с небес голубь и опускает в Чашу облатку. Облатка в католичестве — евхаристический хлеб (в православии ее аналогом является просфора). Евхаристия (по-гречески «благодарение»), святое причастие, — главнейшее, признаваемое всеми христианскими вероисповеданиями таинство восстановления связи с Богом, причащения к Нему. Оно — основа и кульминация главного христианского богослужения, литургии, во время которой, как считается, богослужение происходит одновременно на Небе и на земле, стирается граница между двумя мирами.

^{В. Хаусчайлд. Чудо Грааля. 1880–1881}

«Если существует некоторое слияние противоположностей всего мира, дольнего и горнего, — оно здесь», — писал о литургии Иоанн Геометр. Получая от священника облатку (просфору), верующий подтверждает и возобновляет связь с Божественным.

Грааль не статичен, он живой, возобновление его силы, по легенде, происходит раз в году — «на пятницу страстную», в канун праздника Пасхи. Интересно, что Пасха всегда была связана с весенним равноденствием, когда Солнце символически рождается заново и начинает с новой силой новый цикл. Именно поэтому столь важным считалось встретить этот восход Солнца и увидеть его первый победный луч — луч возобновления.

У Вильгельма Хаусчайлда Лоэнгрин становится свидетелем настоящего чуда: чуда возрождения, возобновления сакральной связи. На примере величайшей святыни художник пытается донести до нас важный принцип: все живое нуждается в возобновлении, никто в этом мире не покинут и не лишен такой возможности. Только если в природе оно происходит естественно, то от человека уже требуется личное сознательное усилие. Но особое. Дионисий Ареопагит, поясняя литургическое священнодействие, говорит о необходимости анамнезиса — воспоминания. Будучи неоплатоником, он знал о «великой амнезии», в которую впадает воплощенная человеческая душа, забывая на время жизни свое божественное происхождение. Рано или поздно, но эта амнезия должна быть прервана воспоминанием человека о Боге, которое равносильно осознанию им собственной божественной природы.

Это осознание и называется обретением Грааля, ибо открывает в человеке поистине неиссякаемый источник силы, любви, творчества. И это действительно таинство, потому что человеку не дано знать, когда именно произойдет чудо Грааля. Но зато ему дана вера, чтобы победить амнезию, любовь, чтобы укрепить связь с Небом, и надежда… чтобы дождаться голубя!

У меня есть любимая книга — «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха. Книга, которую я читал несколько раз, каждый раз открывая в ней нечто новое. Вначале это был роман о настоящем герое, прошедшем путь от полной безвестности до обретения величайшей рыцарской святыни — Грааля. Потом — прекрасная сага о настоящей любви и верности. Чуть позже — символическое повествование о пути внутреннего изменения главного героя со всеми сопутствующими этапами. И каждое новое прочтение на удивление всегда оставляло нераскрытым что-то неуловимое, но очень важное. Казалось, что произведение таит в себе сокровенный смысл, который, как ты ни пытайся его объяснить, все равно остается до конца не высказанным.

Этот смысл мне хотелось найти непосредственно в самом произведении: в логике повествования, символике персонажей, параллелях с внутренним миром человека… Увы, оказалось, одной логики и символики здесь недостаточно. Более того, нужно было нечто совершенно иное. Спасибо Судьбе, так сложились обстоятельства, что ключ к «Парцифалю» стал очень нужен мне самому: теоретический исследовательский интерес сменился практическим, жизненным. И самое удивительное, что именно тогда постепенно начал раскрываться смысл.

Теперь можно обо всем по порядку. И начать нужно с истории Парцифаля.

Парцифаль, сын благородного рыцаря Гамурета и прекрасной Герцелойды, был воспитан вдали от людей, вдали от общества с его противоречивыми законами. Мать искренне пыталась уберечь его от опасного рыцарского пути, приведшего ее мужа к гибели, и поэтому детство Парцифаля было лишено малейшего упоминания о рыцарстве как таковом. Ради этого она оставила свой дом и поселилась вместе с прислугой в лесу вдали от людей.

Но от Судьбы, как известно, не уйдешь, и в определенный момент Парцифаль узнает от «случайно» встреченных в глухой части леса рыцарей о рыцарском братстве короля Артура и рыцарском пути как таковом. Услышанное будит в его душе необычные, но одновременное очень родные предчувствия:

^{Парцифаль прощается с матерью. Роспись в Зале певцов замка Нойшванштайн}

Этот зов поведет его дальше, через все испытания и приключения; этому зову он будет верен всегда. Здесь мне хотелось бы немного остановиться, чтобы рассказать об этом основном качестве, которое отличает Парцифаля, — святой простоте и верности. На протяжении повествовании эта верность будет меняться от земной до неземной, но именно простота, вера и верность всегда будут отличать героя. Парцифаль удивителен верностью своим убеждениям. В будущем его убеждения будут меняться, трансформироваться, но он никогда им не изменит. На первом же этапе его убеждениями становятся… советы матери. Провожая сына в путь, Герцелойда наставляет его:

Парцифаль выполняет ее советы со всей возможной простотой и доверчивостью, он верен ее советам. Пока он понимает верность как буквальное, дословное следование советам. Как своего рода выполнение поручений. Иногда это выглядит забавно: он может очень долго искать брод через реку, если ее вода покажется мутной и, следовательно, коварной. Иногда это уже не забавно: он силой отнимает кольцо у понравившейся ему девушки. Но пока в большинстве случаев это его спасает и приводит к новым советам и заповедям, в этот раз уже не материнским, а «старца мудрого» Гурнеманца:

Помогать людям, особенно тем, кто «обижен и гоним», служить им — в жизнь Парцифаля входят элементы рыцарского кодекса. Это некое новое знание для него, и он так же будет верен ему. Но верен, опять же, буквально — по-другому он просто пока не умеет. И эта буквальная «верность», увы, сыграет с ним злую шутку.

Неисповедимыми путями господними Парцифаль попадает в таинственный замок Мунсальвеш, где становится свидетелем необычной сцены. В обстановке величайшей торжественности мимо него проносят Чашу Грааля, ставя ее перед хозяином замка Анфортасом, не встающим при этом со своего ложа. Лицо этого благородного человека несет печать не прекращающегося ни на секунду страдания, причину которого Парцифаль не знает и не может понять. Он поражен, он хочет облегчить страдания Анфортаса, но не решается задать вопрос о сути происходящего, помня завет Гурнеманца.

Сам того пока не понимая, Парцифаль совершает ошибку, хотя, как выясняется впоследствии, своим вопросом он мог бы спасти Анфортаса:

^{Испытание Парцифаля в замке короля-рыбака. Роспись в Зале певцов замка Нойшванштайн}

Парцифаль оказывается в парадоксальной и безвыходной ситуации. В ситуации, когда любой его поступок оказывается неверным. В самом деле: задать вопрос, не будучи представленным, ему недвусмысленно запрещают рыцарский кодекс и завет Гурнеманца. Если посмотреть на ситуацию немного шире, то можно сказать, что задать вопрос Парцифалю не позволяет то знание, которым он обладает на настоящий момент. Это знание очень конкретное, знание правил вежливости и рыцарского кодекса, которому он должен следовать. С точки зрения Парцифаля пойти против этого знания и задать вопрос — ошибка.

Невольно напрашивается параллель с некоторыми жизненными ситуациями, очень и очень похожими на ситуацию Парцифаля, когда ты очень хорошо знаешь, что нужно делать. Ты закончил школу, и тебе нужно поступать в институт, разве нет? Ты отучился в институте и получил диплом — нужно работать, чтобы обеспечить себя и семью материально. И пусть работа не приносит того удовлетворения, о котором ты мечтал, но зато ты выполняешь свой долг. Ты должен дать хорошее образование и воспитание своим детям, ты должен стараться сохранить семью во всех жизненных штормах. Ты должен не забывать друзей, родственников, коллег по работе… Ты должен, должен, должен… А должен ли? Конечно, должен, отвечаешь ты себе, ведь ты четко знаешь это, ведь, в конце концов, так принято. Но… вернемся пока к нашему герою, попавшему в аналогичную ситуацию.

Парцифаль не может нарушить правила, рыцарский кодекс, но, с другой стороны, он чувствует потребность задать вопрос. Что может значить эта потребность по сравнению с его знанием? Пока ничего. Знание для него точно, потребность абстрактна. Однако Эшенбах решительно осуждает Парцифаля за подобный поступок: с его точки зрения, своим молчанием тот принес «вред». В дальнейшем мы увидим, что, оказывается, Парцифаль в тот момент вообще совершает тягчайший грех, оставляя Анфортаса страдать. По мнению автора, не задать вопрос — тоже ошибка.

Позвольте, как же быть? Оба возможных поступка ведут к ошибке. Поставив себя на место Парцифаля перед Анфортасом, сможем ли мы найти правильное решение? И возможно ли оно вообще в подобной ситуации?

Отчаяние

В полной растерянности Парцифаль покидает Мунсальвеш. Один из самых смелых, благородных рыцарей, во всех смыслах самый достойный — он столкнулся с ситуацией, из которой не смог найти выход. Он не осознаёт, что произошло, но постепенно начинает понимать, что случилось нечто ужасное. И в этом его очень жестко убеждают встречающиеся на его пути люди, начиная уже со стража замка:

                            …«Для вас Пусть день померкнет ясный! Пришелец вы злосчастный, Вас злобный рок сюда занес! Вопрос! Всего один вопрос Задать вам стоило, и круто Все изменилось бы в минуту. Но вы не для славы рождены И слыть глупцом осуждены!..»

Как же так, почему? Услышанное не укладывается в голове Парцифаля; он продолжает искать новых приключений, он все еще следует исключительно рассудку и рыцарскому кодексу. Понимая (именно понимая, а не чувствуя, не ощущая, не сопереживая), что он чем-то не угодил хозяину замка, он стремится совершить новые подвиги в его честь, дабы таким образом выказать ему свою благодарность. И судьба наносит ему новый удар: он встречает Сигуну, сестру своей матери, символ чистоты и верности в романе. Он ждет поддержки, но, вопреки всем ожиданиям, Сигуна дает ему не менее резкую отповедь:

…«Так молви, так обрадуй Известием, что там, где был, Вопрос задать ты не забыл!..» «Спросить я не решился!..» «Знай: ты всего лишился!.. О я, распятая судьбой, Зачем я встретилась с тобой? Зачем не промолчала С самого начала? Подумать только, что видали Глаза твои в том волшебном зале! Копье, сочащееся кровью, Хозяина в странном нездоровье, Рубины, золото, хрусталь, Наконец, святой Грааль! Ты блюда дивные едал, Ты столько, столько повидал И доброго и злого — И не спросил ни слова?! О, гнусное отродье волчье! Душа, отравленная желчью! Узревши короля в несчастье, Вопрос, исполненный участья, Ты должен, должен был задать! Отныне ты не смеешь ждать Ни снисхожденья, ни пощады!.. Будь проклят! И другой награды Не жди, помимо этих слов!..»

Мучимый раскаяньем, покидает Парцифаль Сигуну. Он уже понял, что совершил тяжкий грех. Понял, но не пережил… Увы, условия испытания суровы, и чаша должна быть выпита до дна. В стане Короля Артура, в присутствии благородных рыцарей и прекрасных дам ему предстоит услышать уничижительные слова Кундри, служительницы Грааля:

«Вам скорбный встретился Рыбак, Несчастием томимый… А вы? Промчались мимо! В ту приснопамятную ночь Лишь вы могли ему помочь, Но вас не занимала Чужая боль нимало… (До чьей-то скорби снизойти?! Куда там! Мне не по пути! Того печаль изъела? Но мне-то что за дело?!) Вы даже не раскрыли рта!.. Но Бог вам разомкнет уста И вырвет, вырвет ваш язык За тот невыкрикнутый крик Простого состраданья!.. …Да понимаете ли вы сами, Что значит грех, совершенный вами, О бессердечный Парцифаль? Пред вами пронесли Грааль, Среди разубранного зала Пред вами кровь с копья стекала!.. Узрев редчайшее из див, Вы смолкли, даже не спросив, Что все бы это означало… Бессмертье вас бы увенчало, Мир вас бы к звездам превознес, Задай вы хоть один вопрос!»

Парцифаль растоптан. Кундри камня на камне не оставила от его, казалось бы, заслуженной гордости: ведь чем гордиться, если своими поступками ты принес столько боли и горя, пусть даже сам того не ведая? Парцифаль совершенно искренне, как учили, искал подвигов, славы, он искал любви, но в результате лишь причинил страдание многим людям. Может быть, он не то искал? Или не так искал? Сейчас он уже не знает…

Прозрение

Не знает, потому что именно в этот момент в его душе пробуждается новое, доселе незнакомое, но столь целительное чувство: Парцифалю становится невыносимо стыдно за содеянное.

Герой Парцифаль промолвил так: «Душу мою застилает мрак. Вот здесь я стою перед вами И выразить не могу словами, Какой измучен я тоской… Не нужно радости мне людской, И я назад к вам не приду, Пока Грааль вновь не найду… Я сознаю, в чем я виновен: Был непомерно хладнокровен. Мне быть не может оправданья, Поскольку выше состраданья Законы вежества поставил! И ради соблюденья правил Молчал перед лицом несчастья, Ничем не выразив участья Анфортасу, кому в ту ночь Я мог, обязан был помочь!..»

^{К. Як. Фалькенштейн, Замок Грааля. 1883}

Разрушены прежние устои, Парцифалю уже не нужно «радости людской», не нужно славы и уважения, не нужно сражений и подвигов. Ему больно. Больно от всего, что он услышал, но еще больнее от осознания тех страданий, которые он сам принес. И в его душе начинает звучать незнакомый тихий голос… Голос, который поведет его дальше. Внутренний голос, голос совести, голос сердца, голос Бога — у него много имен.

Немецкий философ Мартин Бубер считает, что именно в подобной ситуации, ситуации внутреннего кризиса и отчаяния, человек способен услышать этот зов, голос Бога, взывающего к человеку: «Где ты?» Он пишет, что «…человеку некуда скрыться от ока Божия; скрываясь от него, он скрывается от самого себя. Конечно, и сам он хранит в себе Нечто, ищущее его, но это Нечто наталкивается на преграды, самим же человеком и сотворенные и мешающие ему самого себя найти. Вот на эту-то ситуацию и направлен вопрос Бога. Он хочет добраться до человека, сломать его укрытия, пытаясь показать ему, куда же тот угодил, пробудить в нем великую волю вызволиться оттуда.

Все зависит лишь от того, насколько человек готов к этому вопросу. Конечно, у каждого… „затрепещет сердце“, когда Божий глас достигнет его слуха. Но его защитное устройство поможет ему справиться и с движением сердца. Ведь голос является не в „огне и землетрясении“, которые бы угрожали существованию человека; он — как „голос тонкой тишины“, и его легко заглушить.

Покуда все обстоит так, жизнь человека не станет путем. Сколь бы преуспевающим и счастливым человек ни был, какой бы властью он ни обладал и какие бы великие деяния ни совершал, в его жизни пути не будет, покуда он не отзовется на этот голос»[2].

* * *

Парцифаль отзывается, и с этого момента начинается его Путь. Путь искупления, путь к Граалю, путь к самому себе. Ему предстоит совершить еще немало подвигов, несколько раз оказаться на грани жизни и смерти, прежде чем он удостоится чести вновь лицезреть Грааль и Анфортаса и, наконец, задать тот самый вопрос. И это уже будет его вопрос. Что же изменилось в нем?

Если помните, отличительной чертой Парцифаля и его сильной стороной является верность — он всегда верен собственным убеждениям и неуклонно следует им. Правда, сами убеждения эти меняются по мере его внутреннего взросления: вначале это советы матери, потом слова мудрого старца, затем рыцарский кодекс. Долгое время у него нет собственных убеждений, и он следует чужим мнениям в той или иной форме. И так могло бы продолжаться сколько угодно, если бы в его жизни не появился Анфортас. Встреча с ним буквально переворачивает Парцифаля, пусть и не сразу у него наступает прозрение. Переворачивает, перепахивает всю его душу: он не в силах жить с осознанием того, что где-то из-за него терпит муки живой человек. Анфортас страдает и будет продолжать страдать, пока Парцифаль не станет другим.

Парцифаль прозревает, когда боль Анфортаса становится его собственной болью. Именно тогда его жизнь приобретает очень конкретный смысл: спасение Анфортаса становится этим смыслом. Не слава, не подвиги, не любовь, не Грааль. Парцифаль даже к Граалю стремится лишь потому, что его обретение позволит исцелить короля. Отныне боль за другого направляет душу рыцаря.

И даже страшно представить себе судьбу Парцифаля, представить, кем бы он стал — без встречи с Анфортасом. Сила и знание без любви и сострадания могут породить лишь холодную жестокость. В «Голосе Безмолвия», прекрасном поэтическом тексте о пути внутреннего становления человека, «головное», исключительно рациональное познание без душевной мудрости считается хуже неведения. А для обретения душевной мудрости человеку нужны не знания, нет. Каждому человеку нужна его собственная «встреча с Анфортасом». Ведь что спасло Парцифаля, что позволило преодолеть формальные запреты и пробудить в самом себе нечто по-настоящему человеческое? Его сердце откликнулось на боль и впустило в себя Анфортаса.

Мне кажется, человеку нужен символический Анфортас: то, на что ты захочешь потратить свою жизнь, за что будет болеть твоя душа, как она заболела у Парцифаля. Это может быть другой человек или люди, как это было у матери Терезы. Это может быть книга, как это было у Экзюпери с «Цитаделью». Это может быть красота и искусство, как это было у Рериха. Это может быть забота о детях, как это есть у Чулпан Хаматовой.

В принципе, наверное, не так важно, что это может быть. Главное, чтобы это было. И мне очень хочется пожелать всем нам — найти своего Анфортаса.

Многое передумал король Франции Филипп Красивый накануне 13 октября 1307 года, подписывая секретный приказ, на основании которого на территории Франции в одночасье должны были быть арестованы все тамплиеры. Позади остались колебания, решение принято, и воображение монарха уже рисовало картины счастливого и благополучного будущего.

Казалось, стоит просто протянуть руку — и вот они, легендарные сокровища тамплиеров, несметные богатства, накопленные Орденом всего за полторы сотни лет. Разве это допустимо, разве может король при изрядно опустевшей за последние годы казне смириться, когда в руках у монахов (пусть даже и называют их рыцарями-монахами — это не меняет дела) — находятся капиталы, большие, чем у Франции и Англии вместе взятых? Подумать только, король Франции должен унижаться и просить у «бедных рыцарей Христовых» — так они себя зовут — немалые суммы в долг! Кто поверит теперь в мощь французской короны, если сам король вынужден во время восстания парижан искать убежища не у себя в Лувре, а в ненавистном Тампле, резиденции тамплиеров в Париже?

Нет, этому должен быть положен конец! Благодарение Господу, получено согласие папы — ведь без него по иронии судьбы никто, даже сам монарх, не может ничего сделать против Ордена, подчинявшегося исключительно главе церкви, да и то формально.

Довольно! Не будут больше эти надменные рыцари устанавливать свои порядки в Европе… Филипп поймал себя на мысли, что больше всего боится сейчас оказаться в положении Генриха III Английского, который в 1252 году тоже попытался оказать давление на Орден. Тогда между английским королем и Великим магистром состоялся диалог, заставивший многих призадуматься, кому и по какому праву принадлежит последнее слово в решении политических проблем в Европе. «Вы, тамплиеры, — резко говорил король, — имеете столько свобод и хартий, что ваши безграничные возможности наполняют вас гордыней и наглостью. То, что вам было так неосмотрительно дано, должно быть предусмотрительно взято обратно, и то, что вам было по неосторожности пожаловано, должно быть продуманным образом отобрано». В ответ прозвучал спокойный голос Великого магистра: «Что говоришь ты, о король! Неуместные слова твои больно слышать. Пока ты будешь справедлив, ты будешь царствовать; но если ты нарушишь справедливость, ты перестанешь быть королем!»

Тяжелее всего признаваться самому себе, и именно этот порог никак не мог переступить Филипп IV по прозвищу Красивый. Не о золоте тамплиеров мечтал он в глубине души, не о тех сокровищах, что скрывали подземелья их банков. С самого момента основания Орден был окружен ореолом таинственности; создавалось впечатление, что он хранит некую тайну, заботливо не допуская к ней непосвященных, тайну, в которой заключается причина его головокружительного успеха и непревзойденного могущества. Именно этим сокровищем хотел обладать Филипп, оно было конечной целью тщательно разработанного им плана. Казалось, развязка близка… Король ждал вестей о благополучном осуществлении задуманного, но, увы, успокоиться не мог. Несмотря на все старания не думать об этом, он вновь и вновь мысленно возвращался на два столетия назад, пытаясь найти ответ…

В 1099 году христианский мир ликовал. Еще бы! Результатом первого крестового похода стало освобождение Иерусалима, а это значит, что Святая земля перестала принадлежать неверным. И гораздо важнее расширения территориальных пределов стало возвращение надежды в сердца людей, вновь обретших святыню взамен церковных догматов, пронизавших к тому времени практически все сферы жизни. Освобождение Иерусалима стало освобождением от оков более духовных, нежели материальных по своей сути. Истосковавшиеся по настоящему, глубокому, великому, люди разных национальностей, мужчины и женщины, юноши и старики устремились в Иерусалим с одной целью: поклониться святым местам.

К сожалению, религиозный порыв, возвышающий душу, не является достаточной защитой от всех превратностей пути. Преодолев многие тяготы морского путешествия (наиболее доступный путь из Европы в Святую землю проходил по Средиземному морю), паломники зачастую становились жертвами вначале просто шаек, а затем и организованных банд грабителей. Именно тогда, а точнее — в 1118 году, девять рыцарей во главе с Гуго де Пайеном предложили королю Иерусалимскому Болдуину II взять под свою защиту караваны паломников в последней, самой неспокойной части их пути: из портового города Яффы через ущелье Шато Пелерин в Иерусалим.

Не сохранилось исторических документов, описывающих этот момент, и потому нам приходится пока только догадываться о побуждениях рыцарей, о том, что заставило их приняться за столь небезопасное дело без видимой выгоды для себя. Официально считается, что они пытались добиться отпущения грехов и заслужить себе вечное спасение. Оставим это без комментариев, тем более что дальнейшие события, на первый взгляд, лишь подтверждают эту точку зрения.

Неожиданно для всех рыцари приняли три традиционных монашеских обета: бедности, послушания и целомудрия, — к которым добавили четвертый: защищать паломников. Король Болдуин II передал им в пользование часть своего дома (они не имели жилья в Иерусалиме), расположенного на развалинах легендарного храма Соломона. Считается, что именно поэтому рыцарей, составивших костяк будущего Ордена, в народе стали называть храмовниками, рыцарями Ордена Храма. Храм по-французски — «тампль» (temple), поэтому нам они известны как тамплиеры. Личной отвагой и мужеством рыцари быстро снискали всеобщее уважение и признание. Тамплиеры не только охраняли пилигримов на их пути в Святую землю, но и сопровождали короля в его поездках, делая их безопасными. Очень скоро Орден был окружен романтическими легендами о бескорыстных и бесстрашных рыцарях, готовых прийти на помощь попавшим в беду. Такими они и были на самом деле. Многочисленные паломники разнесли весть об этих славных воинах по всем уголкам Европы, и через несколько лет не было в Европе мест, где не восхищались бы подвигами тамплиеров.

До сих пор остается неясным, почему, несмотря на растущую известность и естественное желание многих благородных людей послужить верой и правдой делу, начатому тамплиерами, в течение первых девяти лет в Орден не принимались новые члены. Ныне, восемь веков спустя, существует огромное количество мнений по этому поводу, часто спорных и противоречивых. Не вызывает сомнения одно: это не могло быть случайностью. И то, что мы не знаем истинных причин, вовсе не значит, что этих причин не было. Они были, так же как существовали и глубокие философские концепции тамплиеров, и мудрость, почерпнутая ими на Востоке. Просто, будучи реалистами и хорошо понимая невозможность обнародования многих истин во избежание профанации, рыцари научились эту мудрость хранить, и с самого момента основания Орден можно было уподобить айсбергу, большая часть которого скрыта от глаз. Поэтому восстановить подлинную историю Ордена чрезвычайно трудно. Чтобы понять тамплиеров, надо понять их идеалы; судят же о них, как правило, лишь по внешним проявлениям.

После утверждения в 1127 году Устава тамплиеров начался быстрый рост численности Ордена. Хотя требования к происхождению и образу жизни и поведения кандидатов были строгими, в Орден принимались все новые и новые рыцари.

Орден управлялся единым руководителем — Великим магистром. Тамплиеры имели хорошо продуманную иерархическую структуру, в которой было место и маршалу, командовавшему войском, и простому конюху или ремесленнику. Однако какие бы посты, более или менее сложные и ответственные, ни занимали люди в Ордене, все они имели, согласно Уставу, одинаковые обязанности по отношению друг к другу и пользовались одними и теми же привилегиями. Основанием для получения той или иной должности были исключительно собственные заслуги человека; св. Бернар Клервоский говорил: «Среди них нет различия между личностями, и разница скорее определяется достоинствами рыцаря, нежели благородством крови».

Рыцари носили белые накидки — символ чистоты и целомудрия, в то время как слуги, оруженосцы и младшие братья должны были надевать черные. Впоследствии папой было закреплено, что рыцари могут носить красный восьмиконечный крест слева на груди в знак того, что никогда не отступают в сражениях. Когда эскадроны Ордена бросались в атаку, их первую линию составляли всадники в белом, а вторую, где были сержанты и конюшие, — всадники в черном. По-видимому, отсюда и произошел знаменитый черно-белый штандарт Ордена, так называемый Босан, — боевое знамя тамплиеров, сочетание цветов которого символизировало постоянную борьбу между Светом и Тьмой в космосе и в человеке.

Рыцари были объединены в командорства, маленькие автономные республики, имевшие свои крепости и независимые от законов области, в которой они находились. К XIII веку тамплиеры имели около пяти тысяч командорств по всей Европе и Ближнему Востоку. Только в Святой земле у Ордена было 600 рыцарей, 2000 сержантов и более 5000 рядовых всадников. С такой силой приходилось считаться, тем более что Устав Ордена запрещал его членам отступать перед врагом, если по численности он не превосходил их втрое.

Постепенно росло и материальное благополучие Ордена, необходимое для его существования и для выполнения возложенной на него миссии. Вначале были пожертвования. Богатые люди, не имевшие наследников, оставляли Ордену имения, замки, поместья. По завещанию арагонского короля Альфонса I после его смерти в 1134 году во владение Ордена перешла треть королевства на севере Испании. В 1141 году бретонский герцог Конан оставил Ордену целый остров недалеко от побережья Франции. Уже к середине XII века тамплиерам принадлежали многие сотни земельных наделов с замками и поместьями.

Это состояние, которое не переставало пополняться, впоследствии умножилось благодаря умению, с которым рыцари управляли своим имуществом. Бумажных денег в то время не было, а путешествовать с мешком золота было нелегко и опасно. Имея представительства Ордена чуть ли не в каждом городе, тамплиеры сделали подобные путешествия возможными: взамен денег, сданных в одном командорстве, человеку выдавали расписку, по которой он мог получить их обратно в любом другом. Монархи, принцы, частные лица, ювелиры и торговцы становились клиентами этих первых «банкиров». Раздробленная на многие княжества, непрестанно воюющие между собой и вследствие этого изолированные не только друг от друга, но и от всего мира, Европа постепенно начинала оживать и обретать стабильность. Появилась возможность возобновить старые торговые, а значит, и культурные связи с остальным миром.

Логичен вопрос: как же увязать подобную деятельность с обетом бедности, который давался каждым рыцарем? Что это — лицемерие, ложь или очередная загадка, преподносимая нам рыцарями Храма? Кто посмел бы назвать бедными представителей самой, пожалуй, богатой организации своего времени? И все же они действительно были бедными, просто понимали бедность не поверхностно — не как нищету и отсутствие элементарных материальных благ, а как собственную от них независимость. Тамплиер не имел личного имущества, за исключением самого необходимого. Имуществом владел (а вернее, управлял) Орден. Сегодня материальные ценности, как правило, являются целью; тамплиеры воспринимали их как средство, необходимое для дела. Отсюда и знаменитый девиз Ордена «Не нам, Господи, не нам, а все во славу имени Твоего!».

Ничто не может рассказать о миссии тамплиеров красноречивей, чем их дела. История Ордена началась на Востоке; тамплиеры были единственной организацией своего времени, открытой для восприятия всего нового и необычного для европейского сознания, что мог дать Восток. Благодаря этому рыцари быстро стали своего рода естественными «монополистами» на самые передовые достижения науки и культуры. Уже в XIII веке они прекрасно владели основами картографии, вследствие чего в Европе бурно начало развиваться строительство дорог, связавших между собой основные города и, что самое главное, связавших Европу с государствами Востока. Значение этих магистралей, которые стали в буквальном смысле каналами вначале для торговых, а затем и для культурных связей, трудно переоценить.

Их флот первым в мировой истории использует в мореплавании компас, делая сами морские путешествия безопасным, а маршруты торговых судов — выверенными и оптимальными. Орден имеет собственных врачей, применяющих в своей практике новейшие достижения медицины; первыми в мире они используют наркотические вещества для обезболивания при операциях. Аккуратный и бережливый во всех денежных делах, Орден вкладывает огромные средства в строительство готических соборов во Франции, а инженеры Ордена участвуют в их возведении. Наконец, тамплиерские «чеки» стали основой системы надежных и безопасных денежных расчетов, послуживших прообразом современной банковской системы.

Рыцари, начавшие с охраны паломников, к середине XIII века занимают, как сказали бы мы сегодня, ведущие позиции во всех сферах жизни вплоть до политической. Среди хаоса феодальной раздробленности им удается создать нечто по-настоящему прочное. Орден поражает своей жизнеспособностью. Тамплиеры добиваются всего, что задумывают; во всяком случае, так видится со стороны. В чем же секрет столь головокружительного успеха? Не претендуя на однозначный ответ, вернемся к 1127 году, когда официально утверждается идеология рыцарей Храма.

В этом году решением церковного собора — высочайшего органа, собиравшегося лишь в исключительных случаях, — был закреплен официальный статус тамплиеров: рыцарско-монашеский орден. Сам папа лично брал под свое покровительство новый орден, члены которого не только служили делу Христову, но и должны были защищать интересы этого дела везде, где бы они ни находились. Тем же Собором был утвержден и Устав Ордена, написанный знаменитым Бернаром Клервоским, талантливым молодым аббатом, известность которого простиралась далеко за пределы вверенного ему монастыря в Клерво.

Что заставило Бернара обратить внимание на «бедных рыцарей Христовых»? Обычно считается, что сами тамплиеры вдохновили его на участие в судьбе Ордена и разработку Устава своими подвигами в Святой земле, самоотверженной защитой Гроба Господня. Возможно, со стороны все выглядело именно так; все должно было выглядеть так. В умении хранить тайны тамплиерам уже тогда не было равных, и мало кто догадывался, что собор в Труа, принятие Устава были последним аккордом в произведении, мастерски сыгранном «рыцарями Христа» по партитуре самого Бернара. Незаметно для всевидящего ока церкви на свет появился «новый тип рыцарства, неизвестный прошедшим векам».

«Он непрерывно ведет войну на два фронта, — говорит Бернар Клервоский, — против зла во плоти и против духовного его воинства на небесах. Если кто-либо сильно противостоит врагу во плоти, уповая лишь на крепость плоти, едва ли я отмечу это, ибо примеров тому множество. Также и когда кто-либо борется с демонами и пороками одной лишь духовной силою, — нет в этом ничего удивительного, хотя и заслуживает похвалы, — ибо мир полон монахов. Но когда видишь человека, мужественно опоясывающего себя обоими этими мечами, кто не сочтет это достойным всяческого удивления, тем более, что раньше такого не случалось! Вот это поистине рыцарь без страха, защищенный со всех сторон, потому что душа его защищена бронею веры, тогда как тело защищено бронею из стали. Так он вооружен вдвойне». Два идеала освещали путь благородным людям того времени: рыцарский и монашеский, два пути вели их к этим идеалам: путь служения и защиты святынь с мечом в руках и путь отречения от мирской суеты и напряженных духовных исканий в уединении монастыря для обретения и защиты святого в собственной душе. Бернар мастерски соединил в одно целое эти пути, казавшиеся столь далекими друг от друга, сумев сделать их взаимодополняющими. Воистину непобедимым должен был стать рыцарь, защищенный физически и стойкий духовно!

Обучение в Ордене

Быть принятым в Орден еще не значило стать тамплиером, рыцарем Храма. Будущему рыцарю предстояло пройти путь, длина которого зависела от его собственных усилий. Сколько людей пытались разгадать загадку Ордена, с какой только стороны ни подступались — и каждый раз камнем преткновения становились его тайные учения. Как появились они в стерильной атмосфере римско-католической ортодоксии? Что означали те странные символы и обряды, сказать правду о которых так и не согласился никто из действительно знавших ее? Да и существовали ли в Ордене вообще какие-либо учения, или они явились плодом воспаленного воображения тех, кто был изгнан тамплиерами за недостойное поведение и по чьим показаниям до сих пор пытаются восстановить истину?..

Учения, несомненно, существовали. Подобно тому как дерево, лишенное солнечного света и живительной влаги, засыхает, рыцарь, лишенный идеала и мудрости, становится обыкновенным солдатом. Тамплиеры хорошо знали этот закон, и не менее хорошо они умели хранить мудрость, наполнявшую Орден жизнью и дававшую ему силу. Недаром они изменили представление о рыцаре как о смелом, но грубом и неотесанном вояке. Рыцарь в их понимании был не только примером умения владеть мечом и действовать в бою, но прежде всего человеком, способным стать опорой в любой ситуации. Тамплиеры не ограничивали себя изучением военных наук. В сферу их интересов входили история и география, математика и астрономия, химия и медицина. Основой же их знаний и мировоззрения являлись те древние таинственные учения о природе человека и строении Вселенной, которые были главным богатством, найденным ими на Востоке.

Вот где реальность поистине переплетается с мифом! И причина этого — не столько количестве легенд, что сопровождали Орден на протяжении всего его существования, сколько в самом принципе обучения, применявшемся тамплиерами. Мифы и легенды, заимствованные из разных культур или созданные Орденом, являлись для рыцаря своего рода моделью, с разных сторон и через различную символику описывали те этапы, через которые он сам проходил на пути духовного роста.

Не случайно именно во времена тамплиеров возрождается цикл преданий о Короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Эти легенды говорят, что где-то на земле существует таинственное братство благородных и справедливых рыцарей. Каждый миг они готовы прийти на помощь там, где нарушена справедливость. Это братство охраняет величайшее сокровище человечества — Святой Грааль. Заслужить право обладания этим сокровищем мечтает каждый рыцарь, но многие трудности и суровые испытания ожидают того, кто возжелает его найти. Путь к нему пролегает не по земле и не по воздуху; не в глубине вод и не в земной тверди сокрыто оно. Увидеть Грааль может только тот, кто сумеет открыть его в самом себе. Недаром Грааль хранится в священном замке, символизирующем душу рыцаря…

И вот, подобно героям легенд, вполне реальные рыцари участвуют в сражениях, отстаивают справедливость в неравных схватках, вдохновляя своими подвигами бардов и менестрелей. Наравне со знаменитым Парцифалем и Ланселотом отправляются они на поиски Святого Грааля. И легенды оживают — оживают прежде всего в сердцах и душах отважных рыцарей Храма. Не физического храма, на руинах которого был основан Орден, а Храма духовного, о воссоздании которого мечтали тамплиеры. И не только мечтали — ведь не случайно многие современники, и в их числе известный немецкий писатель Вольфрам фон Эшенбах, именно тамплиеров считали хранителями Грааля…

Для тамплиера быть рыцарем означало, в первую очередь, стремиться соответствовать идеалу рыцаря — великому и недостижимому, как Солнце, и одновременно близкому, всепроникающему и согревающему все вокруг и в самом человеке. Идеалу рыцаря, чьей миссией во все времена было стоять на защите добра и справедливости, в любых условиях суметь стать хранителем всего самого сокровенного, самого святого, что только есть в мире, не дать тьме в лице беззакония и безнравственности поглотить истинные ценности. Считалось, что рыцари появляются в тяжелые времена, когда многими людьми потеряна уже сама надежда на возвращение добра и справедливости. Появляются несмотря на все окружающие проблемы, вопреки им. И приносят с собой свою философию — простую, жизненную и действенную, как они сами.

Ради этого стоило жить и бороться, ради этого не страшно было умереть. За всю историю Ордена не было случая, чтобы тамплиер бежал с поля боя или нарушил данное им слово. Кодекс чести, передававшийся рыцарю только устно при посвящении, был его основной защитой и главным оружием. Согласно этому кодексу, где бы ни находился рыцарь и в какую бы ситуацию ни попадал, он всегда должен был оставаться на страже справедливости и служить примером вполне конкретных рыцарских достоинств.

Тамплиеры знали, что подлинно великое может быть построено лишь на по-настоящему прочном фундаменте. Как и многие их предшественники, они не нашли ничего прочнее добра и справедливости, чести и достоинства — главных добродетелей рыцарства. На пути к ним рыцарю предстояло выдержать не одно сражение и одолеть множество врагов, главным из которых был он сам, его собственное несовершенство. Но разве не ради борьбы он выбрал путь? Подобно тому как в жарком огне под тяжкими ударами молота выковывается клинок, в огне духовных сражений под ударами судьбы ковался дух рыцарства.

Это сокровище было сокрыто надежнее любого другого, ибо хранилось в сердцах настоящих рыцарей. Оно было поистине бесценным, ибо не покупалось, а заслуживалось. Вокруг этого мощного духовного центра объединились рыцари во имя выполнения своей миссии. Охраняя дороги к святыням и пытаясь восстановить физический храм, тамплиеры охраняли и добродетели в человеческом сердце, пытались восстановить мир, в котором духовные ценности являются определяющими. Честно сделав свое дело, они исчезли с арены истории. Но даже уходя, они остались верны себе…

Эпилог

Как часто бывало в истории, параллельно с развитием Ордена росла и зависть к нему. Самым могущественным государством Европы по праву считалась Франция, и ее король первым предпринял действительно серьезные шаги против тамплиеров. Понимая, что без хотя бы формального согласия религиозной власти его замысел обречен на неудачу, Филипп Красивый возводит на папство своего ставленника Клемента V, от которого и получает впоследствии необходимую бумагу. До достижения цели остается совсем немного…

* * *

…Густой туман окутывал причалы, склады и другие портовые строения города Лa-Рошель холодным ранним утром 13 октября 1307 года. Многие из тех, кто работал в порту той ночью, благодарили Небо за эту естественную завесу, так вовремя укрывшую их от посторонних глаз. С восходом солнца туман начал редеть, но даже самый внимательный наблюдатель не успел бы разглядеть, что за корабли покинули пристань в столь ранний час и куда они держат курс. Их порт назначения неизвестен и по сей день. Можно лишь строить догадки. Известно лишь, что тамплиеры, как и всегда, оказались на шаг впереди своих противников. Восемнадцать больших, полностью груженных галер под парусами с красными крестами уносили в будущее легендарное сокровище Ордена. Что это было за сокровище? Наверное, каждый найдет для себя свой ответ — и увидит еще одно проявление естественной справедливости в том, что практически ничего из ценностей, материальных и иных, не попало в руки короля.

Что остается нам? Наверное, то же, что и всегда при встрече с чем-то великим: поражаться величию и — извлекать уроки. Если вглядеться пристальнее, не так уж сильно наши времена отличаются от эпохи тамплиеров. Во всяком случае, зачастую так явственно ощущается ностальгия по настоящему, надежному, по истинному благородству и чести… Быть может, это означает, что нам не хватает рыцарей?

Существует легенда, согласно которой раз в году в склепе тамплиеров появляется величественная тень в белой накидке с красным крестом и задает один и тот же вопрос: «Найдутся ли рыцари, готовые защитить Гроб Господень?» — «Нет, — отвечают ей стены склепа, — ибо Храм разрушен». Конечно, это просто легенда… Но в том и состоит притягательная сила легенд, что они актуальны в любое время и порой пробуждают в нас самые неожиданные воспоминания. Действительно, разрушен тот духовный Храм, построению которого посвятили себя его рыцари, давным-давно нет и самих рыцарей. Но где сказано, что разрушена надежда? Ведь тамплиеры когда-то начинали с восстановления храма.

…И если однажды сама жизнь задаст нам вопрос, готовы ли мы защитить истинные ценности, — как быть тогда?

Средние века — загадочное и навевающее романтические мысли время. Авторы многих научных трудов, приключенческих романов, фильмов и книг-бестселлеров обращаются к этой странной эпохе, воспевая и проклиная ее, рассказывая о чудовищах и ангелах, о злодеях и рыцарях. И если, как утверждают авторы средневековых романов, ничто на земле не происходит случайно, то должен быть ключ к этой загадке.

Особенным магнетизмом обладают XII и XIII века с их крестовыми походами, готическими соборами, рыцарскими орденами, кансонами и сирвентами трубадуров, сказочными, полными символизма романами артуровского цикла труверов и миннезингеров.

И века эти, правда, были особенными. В нищей, невежественной, суеверной Европе началось движение. Уже первый крестовый поход 1096 года взбудоражил большую часть населения. Вдруг по непонятной причине, будто под влиянием какого-то нефизического землетрясения люди, пребывавшие в спячке несколько веков подряд и объединявшиеся только для борьбы со страшными норманнами, начали действовать. Они строили, воевали, учились и опять десятками тысяч шли воевать в Святую землю, участвовали в возведении величественных готических храмов, основывали и укрепляли города. Чудо совершилось за два столетия. В культурном, экономическом, духовном смысле Европа совершенно изменилась.

Может, именно это нас так сильно влечет? Может быть, новая готическая архитектура, поднимающая ввысь и несущая к свету, так мила нашему сердцу? Может быть, новое рыцарство, похвалу которому воздал святой Бернар из Клерво, так манит нас? Может быть, мистика темного слога провансальских трубадуров заставляет искать тайный смысл в их поэмах?

Момент, когда, будто под действием неведомой силы, цивилизация начинает бурно развиваться, современный русский историк Лев Николаевич Гумилев назвал пассионарным толчком. В этот период, согласно его теории, рождаются особые люди — пассионарии, которые от обычных людей отличаются своей жертвенностью. Они не могут жить обычной жизнью, в замке или в хижине — все равно, какая-то неумолимая энергия, независимо от сословия, движет ими и заставляет действовать. Иногда не очень осознанно, но обязательно действовать! О таких особых периодах в развитии цивилизаций рассказывает и древняя индийская традиция, и философия истории ученого прошлого столетия Карла Ясперса.

Но не вследствие только простой хаотической активности возродилась заново на обломках империи Карла Великого западная цивилизация. И не мудрость и сила какого-то одного правителя помогла ей. В 1118 году в Европе, точнее на европейском Востоке, в Королевстве Иерусалимском, возник рыцарский орден, которому не было равных в истории. Девять рыцарей во главе с Гуго де Пейном прибыли в Иерусалим к королю Балдуину II и попросили разрешить им создать рыцарско-монашеский орден, чтобы охранять пути паломников, постоянно прибывавших в Святую землю и оказывавшихся беспомощными перед местными разбойниками, которые часто нападали на них по дороге.

^{Балдуин II, король Иерусалима, передает во владение Гуго де Пейну Храм Соломона. Иллюминированная рукопись Гильяма Тирского «История заморских путешествий». XIII век, Национальная библиотека Франции}

^{Мечеть Аль-Акса на Храмовой Горе. Тамплиеры считали эту мечеть Храмом (Temple) Соломона.}

Это, казалось бы, не очень примечательное событие стало отправной точкой в истории Ордена, а возможно, и в истории Европы. Король отдал в распоряжение рыцарей часть своего дворца, построенного на том месте, где когда-то стоял храм Соломона, и с тех пор их стали называть рыцарями Храма, или тамплиерами (от французского тампл — «храм»).

Вдохновителем создания Ордена был аббат из монастыря в Клерво Бернар, тот самый святой Бернар, личность такого масштаба, что его слушались и папы, и короли, и простые горожане, которые с трепетом внимали его призывам и проповедям. А в 1128 году по его инициативе был созван Собор во французском городе Труа, на котором Орден рыцарей Храма был провозглашен официально, а святому Бернару было поручено разработать его устав. Сразу после Собора в Орден начали активно вступать новые члены, и через некоторое время он уже насчитывал тысячи человек, а затем стал бурно развиваться не только во Франции, но и в Германии, Португалии, Испании, Англии, Арагоне и других странах Европы.

Казалось бы, прекрасное начало. Но что-то загадочное есть в этом начале… Почему больше девяти лет первые рыцари Ордена жили в Иерусалиме и даже не пытались привлечь в свои ряды новых членов, хотя наверняка им необходима была военная помощь? И здесь на арену истории выходит древняя легенда о Святом Граале и Ковчеге Завета. Много написано на эту тему. Нам очень хотелось бы предположить, что в эти девять лет тамплиеры искали именно Ковчег Завета, или Грааль, или какой-то другой кладезь мудрости, сила которого постепенно проявилась в последующие два столетия. Мы верим писательнице Инге Отт, перечитывая загадочный отрывок о найденных в подземельях храма Соломона двенадцати ларцах: «Мудрейшие из мудрецов всего мира должны долго и кропотливо исследовать содержимое этих двенадцати ларцов. Разумеется, такие мудрецы есть уже сегодня. Об этом позаботился аббат из Клерво». Только странно это… Неужели древние мудрецы, потомки египетских посвященных, принесли с собой сокровенное знание высоких цивилизаций прошлого, записанное в тайных книгах, и поместили их в хранилище, которое без труда — что такое девять лет по сравнению с веками поисков! — нашли девять упорных рыцарей, исследовавших подвалы храма во время, свободное от охраны дорог паломников? А как же Девять неизвестных и царь Ашока, чьей миссией, если верить Елене Петровне Блаватской, было спрятать древние книги, чтобы люди не смогли использовать содержащиеся в них знания ради личной выгоды, что всегда ведет ко злу? Неужели те единственные сохранившиеся экземпляры были так плохо спрятаны?

Что-то другое видится в миссии девяти рыцарей. Может быть, аббат из Клерво уже имел какие-то связи на Востоке, откуда получал информацию и инструкции? Но, скорее, не на мусульманском Востоке. Неслучайно, возможно, в это время по Европе начали ходить легенды о мудром Пресвитере Иоанне, союзнике всех христиан, царствовавшем на Востоке в удивительной стране, где нет ни болезней, ни голода, ни бед…

Но что было дальше, после Собора в Труа? В Орден сразу вступают тысячи людей, однако, как пишет Луи Шарпантье в книге «Тайны тамплиеров», среди них нет организаторов и командиров. Как могли девять рыцарей, проживших почти десять лет в Святой земле и не имевших специальной выучки, так умело организовать это огромное количество народа? Тот, кто пытался управлять хотя бы группой из десяти человек, знает, что это очень непросто. А тут тысячи! Какое-то чудо менеджмента, которому позавидовали бы современные MBI. Очень естественно предположить, что за эти девять лет все было подготовлено — будущие командиры и руководители, предварительный устав, правила. И 1128 год стал лишь особым моментом, когда долго набиравшая силу волна свободно покатилась по Европе, вовлекая новых рыцарей в уже созданную структуру.

Кто же все-таки вступал в Орден, в котором на этапе окончательного посвящения в рыцари-монахи человек должен был отказаться практически ото всех материальных благ? Чем, позвольте, могут привлечь такое число людей обеты послушания, целомудрия, бедности? Конечно, красиво и величественно выглядит всадник в белом плаще с красным крестом на плече, но так сильно менять свою жизнь, постоянно подвергаться угрозе смерти, добровольно сохранять железную дисциплину — не слишком ли суровая цена за белый плащ и всеобщее уважение?..

Вернемся к теории пассионарности. В этот период в Европе появляется много людей, как будто от рождения заряженных необходимостью действовать, двигаться. Чего стоит хотя бы детский крестовый поход! А тот факт, что во Франции за эти два века было построено больше хоть сколько-нибудь значительных сооружений, чем за последующие семь веков! Города также растут с поражающей воображение скоростью. Можно предположить, что Бернар из Клерво или кто-то, кто его наставлял, знали о наступлении этого особого времени и готовились к нему. И создали форму, благодаря которой активные люди, желавшие и способные творить историю, могли это делать сообща, очень организованно — и все это вдобавок было освящено очень красивым духовным импульсом!

Странно говорить об обете бедности в Ордене, который в период своего могущества владел огромными богатствами. По данным Луи Шарпантье, к концу XIII века Орден насчитывал около тысячи командорств (территориальных единиц), каждое из которых имело, как минимум, один каменный дом, больше напоминавший крепость, и сеть хозяйств и угодий, которыми рыцари очень умело распоряжались.

^{У. Рейнолдс. Церемония принятия}

^{Рыцарь-тамплиер}

^{Печать ордена тамплиеров}

Они только распоряжались богатствами Ордена, но сами ими не владели. Обет бедности тамплиеров больше говорит не о нищете, а о том, что рыцари ничего не желали лично для себя. Ведь хорошо известно, как заманчив золотой телец, как легко он становится целью жизни и вынуждает идти на компромисс со своими глубокими мечтами и устремлениями.

Но девиз тамплиеров был: «Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam» — «Не нам, Господи, не нам, но во славу имени Твоего» (Пс. 113:9). Все дела: и сражения на Святой земле, и строительство дорог, и управление землями — они посвящали Богу и были чисты.

Тамплиеры создали практически действующую модель, как с нуля можно возродить цивилизацию, находящуюся в полном упадке. Они построили густую сеть охраняемых (!) дорог, и дороги эти сразу стали артериями, по которым потекла жизнь. Существенная деталь: за проезд по ним не взималась таможенная пошлина — явление исключительное для Средневековья! Сложно оценить общую протяженность проложенных путей… но, например, в одной только Шотландии более тридцати населенных пунктов хранят в своих названиях память о тамплиерах: Temple Way, Temple Road, Temple Bridge и другие им подобные. Но не только купцы устремились по новым дорогам — каменщики, ремесленники, ученые, астрологи, алхимики, бродячие певцы и простые люди получили возможность путешествовать из города в город.

В 1135 году Орден начал ссужать деньги испанским пилигримам, направлявшимся в Святую землю. Чтобы упростить перевоз ценностей, тамплиеры ввели прообраз современных банковских чеков. Теперь паломник отправлялся в Иерусалим с небольшим пергаментом (а не с драгоценными металлами, игравшими роль денег) и в любом командорстве, предъявив этот «чек», мог получить свои деньги. Денежная собственность владельца «чека» стала недоступной для разбойников! За операции с «чеками» брался небольшой налог. У тамплиеров можно было взять ссуду под 10 %, тогда как в среднем кредитно-ссудные кассы брали 40 %. Известно, что они так искусно вели финансовые дела, что некоторые казначеи Ордена были одновременно и казначеями королей Франции и Англии.

Как будто долго перекрытый кислород вдруг вдохнули в Европу! Она окрепла, встала на ноги, перестала зависеть от голода и неурожая.

Но цивилизация возрождается не тогда, когда люди становятся сытыми. Мощный духовный импульс прошел по европейским городам через строительство готических храмов, которые поражают и поныне. И хотя это не доказано, много косвенных данных говорит о том, что тамплиеры либо были вдохновителями идеи готики, либо сами возводили готические соборы, либо финансировали их строительство. Интересно, что во Франции при тамплиерах, с 1170 года по 1270 год, только готических соборов появилось более 150; а после тамплиеров, с XIV по XX век, было возведено не более 50 примечательных архитектурных сооружений, преимущественно замков и дворцов.

Связи с восточными учеными, развитие наук и ремесел, развитие мощного флота — лишь часть того, что можно рассказать о тамплиерах как об Ордене, двигавшем историю.

Конец Ордена Храма не был необычным. В 1307 году французский король Филипп Красивый, завидуя его богатствам и, возможно, опасаясь той власти, какую к тому времени Орден приобрел во Франции, приказал, заручившись поддержкой папы, арестовать всех тамплиеров, что ровно 700 лет назад, 13 октября, в пятницу, и было исполнено. Как водится, были подготовлены свидетели и дикие обвинения, а остальное стало делом техники… Последний Великий Магистр ордена Жак де Моле был сожжен на костре в 1314 году. Перед казнью он призвал на Суд Божий папу — через сорок дней, а Филиппа Красивого — в течение года. Через тридцать семь дней после казни папа Климент V умер мучительной смертью от дизентерии, а восемь месяцев спустя скончался от паралича, упав с коня, король Филипп. Затем началась Столетняя война, голод, эпидемия чумы…

Но тайны Ордена нельзя арестовать. Много лет спустя под тамплиерскими парусами Колумб приплыл в Америку, и кто знает, не открыл ли он этот путь, тщательно изучая карты Ордена Калатравы, в который вступили уцелевшие в Испании тамплиеры? И где сейчас сокровища рыцарей Храма, которые так и не нашел неудачливый король-палач? И что находилось на кораблях, отплывших в ночь перед арестом тамплиеров из их порта Ла-Рошель? А может быть, был в их руках Ковчег Мудрости? Может, древний ларец до сих пор охраняет человек в современном костюме или в старинном белом плаще с красным восьмиконечным крестом где-то вдалеке от цивилизации на берегу океана, и смотрит на плещущиеся волны один из Девяти неизвестных?

^{В. В. Смирнов}

Две книги, вышедшие недавно под общим названием «Воскресение тамплиеров», породили множество споров. Новый взгляд на историю Ордена Храма вызвал у одних читателей протест, для других оказался толчком к более глубокому проникновению в суть рыцарства. В любом случае, споры вокруг книг — свидетельство их неординарности, поэтому сегодня мы беседуем с автором «Воскресения тамплиеров» Виктором Смирновым.

Виктор Владиленович, с чего начался ваш интерес к Ордену тамплиеров?

Еще в отрочестве я услышал от сестры легенду о Граале, о крови Христа. Потом в юности в Пушкинском музее увидел статую короля Артура и, как Парсифаль, чуть было не упал на колени, словно узнал что-то близкое. Исследуя литературные произведения о Граале, пришел к выводу, что их герои были реальными людьми. Литературные герои Грааля связаны с историческими тамплиерами — я находил все больше подтверждений этому. А когда лет 15 назад появились книги о тамплиерах, начал уже детально изучать тему.

О тамплиерах написано очень много, причем разные авторы придерживаются прямо противоположных взглядов и на сам Орден, и на его роль в истории. Как понять, кто из них ближе к истине?

Значительное число серьезных ученых признают огромную роль тамплиеров в истории Европы. И вместе с тем существует масса самых фантастических гипотез… Например, авторы «Утра магов» Жак Бержье и Луи Повель с иронией говорят, что для кого-то вся мировая история — это история храмовников. Но считать их неким тайным орденом, который до сих пор определяет ход истории, — большое преувеличение.

Умберто Эко открыто пытается защитить тамплиеров от обвинений, ото всего, что им приписали в более поздние времена. Близкие Умберто Эко идеи высказывал еще Питер Партнер в книге «Убитые маги».

А наши любители тамплиеров и вообще русские «интеллектуалы» начитались Умберто Эко и, приняв все, что он там пишет (это сейчас модно, по крайней мере в Интернете), за аксиому, представляют тамплиеров как неряшливых, изрядно грубых, но очень честных ребят. Конечно, отдельные рыцари выглядят неприглядно. Сам Бернар Клервоский писал, что в Орден часто брали разбойников, которые еще вчера были злодеями, насильниками и так далее. Это были страстные, яростные люди, но из большинства в Ордене делали героев, из меньшинства получались отпетые негодяи.

Важно отметить, что Орден складывался из представителей лучших семей Европы, из которых выходили высочайшие интеллектуалы. Святой Бернар, например, был одним из таких людей. А Анри Монбар, входивший в первую девятку рыцарей-основателей Ордена, как известно, его дядя. Возможно ли, чтобы из одной семьи вышли тупой, ограниченный человек, не умевший читать и писать, и величайший интеллектуал?

Это заблуждение — видеть в тамплиерах только простых, честных рубак. Орден дал миру выдающихся организаторов, создавших уникальную структуру хозяйства, финансистов, дипломатов, переводчиков, историков, литераторов.

А что самое важное Европа обрела благодаря Ордену и что потеряла после его гибели?

С возникновением рыцарства европейская цивилизация обрела особый накал веры. Вы называли его путем к Храму. И как ни удивительно, более значимым событием для истории и для нас сегодняшних стала гибель Ордена. Она оказалась важнее, чем его возможное выживание. Те, кто выжили, например госпитальеры и тевтонцы, сегодня почти ничем не отличаются от обычных людей, разве что своими нарядами, ритуалами. Они столь же далеки от своих родоначальников, как нынешние масоны, которые в свое время очень много сделали для истории.

Получается, что с гибелью Ордена мы не потеряли, а приобрели?

Да, потому что тамплиеры остались для нас примером онтологического дерзания, анклавом христианских героев, погибших вместе со Святой землей. От них остались легенды, идеалы, ценности.

Еще Ницше говорил, что мир вращается не вокруг тех, у кого деньги и власть, а вокруг тех, кто создает духовные ценности. Самое главное, что сохранили тамплиеры, — это чистоту христианства. И по мне, их гибель более возвышенна, чем способность выживать других орденов.

Где они черпали свою силу?

Я думаю, там, где и первые крестоносцы. Сочетание двух идей — религиозности и рыцарства — было настолько неожиданным для всех, кто пошел в крестовый поход, что оно породило взрыв, молнию, отблесками которой мы любуемся до сих пор. Рыцари не знали, где им приложить свои силы, как человеку с оружием обратиться к Богу. Это был шанс для них! И мы поймем тамплиеров, только если обратимся к образу Outremer, «Заморья», как называли тогда христианское королевство Святой земли. Там сохранилось больше развалин замков, чем во всей Франции. Это было удивительнейшее государство, о котором почти никто, кроме историков Средних веков, не знает.

Сегодня тоже существуют святые места, и люди отправляются к ним, но новые ордены при этом не возникают.

Мы сегодня не способны так любить, как любили эту землю рыцари Храма. Ричард Львиное Сердце дважды подходил к Иерусалиму — и не решался его брать. Он плакал, когда смотрел на него. Людовик IX Святой, когда умирал, повторял: «Иерусалим, Иерусалим». Это были его последние слова. Тамплиеры погибали за Иерусалим, искали смерти за него, как ищут любви первых красавиц. Никогда, наверное, ни раньше, ни позже, человек не был так бескорыстен и благочестив в отношении с Богом.

^{Г. Доре. Людовик Святой перед Дамиеттой}

Почему вы назвали христианское королевство в Святой земле удивительнейшим, почему мы не поймем тамплиеров, не обратившись к нему?

Королевство Святой земли было крохотным, до 300 километров в длину и от 2 до 100 километров в ширину. Армия Балдуина I, например, во времена первых тамплиеров не превышала батальона, но эту горстку воинов почитали за сверхлюдей, они защищали всю землю.

Судя по историческим документам, это была феодальная республика, намного опередившая Европу: там был выборный король, подобие парламента.

Положение женщин было уникально. Королева Мелисенда фактически правила королевством. Чтобы женщина правила королевством! В то время в других странах это было просто исключено.

На Святой земле не было ни одного еврейского погрома. Православие и католичество мирно уживались в одних и тех же церквях. Тамплиерам в уставе предписывалось в дальнем походе участвовать в восточных литургиях. Арабо-испанский путешественник и писатель, недолюбливавший христиан, Ибн Джубайр с горечью отмечал, что крестьяне, исповедовавшие ислам, там при христианах жили лучше, чем при мусульманских правителях.

Католический король Иерусалима Амори I и православный император Мануил Комнин вместе восстанавливали храмы, например храм Рождества в Вифлееме. Это был уникальнейший проект — смешанный византийско-франкский стиль, православно-католическая архитектура, латинские и греческие надписи!

В общем, Outremer для нас — это христианская Атлантида. И тамплиеры могут быть поняты только в контексте Святой земли. Их же пытаются судить сквозь призму европейской истории, да еще истории Франции 1307 года. Это абсурд.

^{Карта крестовых походов}

Как же быть с обвинениями в ереси, предъявленными Ордену?

Обвинители нанесли удар в самое уязвимое место Ордена Храма. Им, черпавшим силу в самоотречении и вере, предъявили обвинение в предательстве веры.

Аналогии очень простые, Малколм Барбер обращает на это внимание: сравните со сталинскими репрессиями. В чем и кого тогда обвинили? Самых преданных людей, тех же революционеров, — в предательстве идеала. Между 1933 и 1937 годами обвинили в предательстве комсостав Красной Армии, офицеров — людей, чья преданность государству никогда не подвергалась сомнению. И под пытками их заставляли признавать эти обвинения.

А что вы имели в виду, когда говорили о страстности рыцарей-тамплиеров?

Ромен Роллан, изучавший йогу, говорил, что христианская мистика отличается от индийской своей страстностью и храмовостью. Мне кажется, что рыцарство как сословие само по себе страстное, став монашеством, добилось более высокого напряжения в вере, превзойдя священников.

Эта особая напряженность и страстность веры, их преданность, благочестие — то, что они шли на мученичество, прямо искали смерти. Когда их принимали в Орден, они так и говорили: мы ищем смерти. Это, наверное, говорит о той предельной вере или предельном вовлечении в веру, которой так требовали в свое время Кьеркегор и философы XX века, говорившие, что без этого христианство не выживет.

Поэтому вне контекста предельной веры понять тамплиеров тоже невозможно. А авторы книг об их «тайнах» эти темы — самые простые и важные — игнорируют и громоздят все на предполагаемых корысти, жадности, двуличии рыцарей. Тот же «Код да Винчи» или даже «Святая кровь и святой Грааль». У массового читателя складывается превратное представление о тамплиерах как о циничных вымогателях. Я не понимаю, как можно увлечься ими, видя в них подобное.

Мне кажется, только религиозный мистицизм, основанный на самоотречении, живой опыт трансцендентного способен придать обычным воинам силу львов. Что поразительно — даже в своей гибели они вели себя как львы!

Во Франции большинство арестованных были сержантами, 56 рыцарей сразу сожгли, потому что они ни в чем не признавались. Часть под пытками заставили заговорить, в том числе и рыцарей, но после очень долгого сопротивления. Вспомните, Жак де Моле и Жоффруа де Шарнье предпочли смерть предательству. В Арагоне тамплиеры больше года удерживали несколько замков. В Германии приоры нескольких областей явились к своим епископам в полном вооружении и потребовали Божьего суда в огне. Их тут же оправдали.

Кстати, Франция предала тамплиеров, король испросил согласия на избиение Ордена у всех сословий. Франция и сейчас не пытается защищать Храм, за редкими исключениями. Светлая книга о тамплиерах — Марион Мельвиль «История Ордена тамплиеров». Многие же авторы по-прежнему ищут у них темные тайны.

20 000 тамплиеров погибли на Святой земле, эта цифра говорит о многом. Из двадцати трех Великих Магистров тринадцать отдали свою жизнь на поле брани, шестеро из них погибли в бою, остальные от болезней и ран. При Хаттине и Лe Форбье боевые монастыри (по 300 рыцарей каждый) гибли практически в полном составе. Как из 300 спартанцев Леонида осталось несколько человек, так и от них. И Орден умудрялся восстанавливать свои силы. С точки зрения военного историка это говорит о необычайной боеспособности и боевой устойчивости Храма. Аналогов трудно найти, чтобы вооруженное подразделение после таких потерь восстанавливалось.

Но почему же все-таки при жестоком падении нравственности и духовности в Средневековье, когда была утрачена искренность и чистота веры, вдруг возникло совершенно противоположное течение — чистое, основанное на базовых ценностях? Ведь это явно произошло не благодаря, а вопреки…

Мне это тоже очень интересно. Французский историк Жорж Бордонов называет тамплиеров «Дон Кихотами Христа». Вокруг уже почти никто и ни во что не верил, а они по-прежнему сражались за веру, не обращая внимания ни на кого.

Мистики иудаизма и ислама утверждают, что Господь никогда не оставляет мир без праведников. Христианские — говорят о том же. Пророк Илия однажды обратился к Богу со словами: «Господи, они Тебя все хулят. Я один Тебя защищаю». И Бог ему ответил: «Ты чрезмерно много о себе вообразил. Не менее 70 праведников всегда остаются в поколении Израиля». Праведники существуют всегда. И в наше время могут быть люди-праведники, причем и вне Церкви. Суфии также говорят, что некоторые из их скрытых святых и понятия не имеют, что они святые. И мир стоит на таких людях.

Наше время — время консумизма, поклонения покупкам, абсолютного обращения от духовного к материальному. Мы до атома в материю проникли — но ничего не обнаружили там. Может быть, как раз для того, чтобы понять: бесполезно в материи искать смысл и ценность жизни…

Спартанцы водили своих детей к илотам, рабам. И дети смотрели на пьяных илотов, смотрели, как те себя ведут, и никогда после этого спиртного в рот не брали. Может быть, наше время — это время илотов. Чтобы будущие поколения оглядывались на нас и говорили: «Нельзя так жить, как они жили!»

Значит, между нашим временем и временем возникновения Ордена можно провести параллели?

Не исключено. В истории известны вспышки, взрывы духовности. Еще Питирим Сорокин говорил, что человек в XXI веке придет к другому способу мышления, будет менее погружен в материю. Он исследовал динамику человеческого восприятия окружающего мира. И говорил, что мы, возможно, стоим на пороге новой эпохи поиска духовного в себе, а не в материи.

Что из опыта Ордена Храма могло бы оказаться полезным сейчас?

В первую очередь мы должны научиться страстности. Это не значит, что нам нужно стать батюшками, пусть батюшками становятся спокойные люди. Это значит попытаться найти Христа, живого Христа. Таких людей в современном христианстве немного. Но если бы они появились — с философским образованием и в то же время с воинским духом, ищущие живого опыта…

Но с другой стороны, есть поговорка: «Тот, кто нашел Бога, обязательно искал Его. Но тот, кто искал Его, совершенно не обязательно нашел Его». Вопрос в том, чтобы его искать. Те же суфии говорили: «Все равно ищи!» Ибн Шибли, знаменитый юродивый, великолепный святой ислама, был потрясен, когда увидел, что собака, которую пнул ногой хозяин, сначала отбежала от дома, а когда тот зашел в дом, вернулась и снова легла у порога. Шибли очень удивился, а собака ему говорит: «А куда я пойду? Он мой хозяин». Так что, когда Ницше сказал, что Бог умер, он несколько поторопился…

Нам нужен отказ от эгоизма. А это противоречит современным ценностям. У многих молодых людей, с которыми я общаюсь, на телефоне значок «Я люблю себя». Или на сайте: «Для себя любимого». Но они пишут это и ориентируются на это, не понимая, что, даже по теории Юнга, эгоизм — наш ложный центр. Нам нужно искать другой центр, другую «точку сборки», нам нужны сейчас другие ценности, новые поиски Бога, крестовый поход Духа. А на это способны только люди особой ярости, особой страстности. Воины духа.

Вопросы задавал Вадим Карелин

Около 80 соборов и 70 храмов поменьше появилось в Европе в эпоху готики. Учитывая, что каждый из них строился десятки лет, то есть все они создавались одновременно, невольно задаешься вопросами: кто разработал новую архитектуру? Кто воспитал стольких мастеров? Кто наполнил готические храмы сложнейшей символикой? Наконец, на чьи деньги были они построены, ведь далеко не все города имели средства даже на ремонт крепостных стен? В средневековой Европе была только одна организация, способная на подобное, — Орден Храма, тамплиеры…

Принято считать, что Орден возник в 1118 году на Святой земле в Иерусалиме, куда с благородной миссией защищать паломников прибыли первые девять рыцарей. В истории Ордена, с первых дней его существования, больше вопросов, чем ответов, и это всегда давало почву для домыслов и легенд. Первые девять лет, уже обретя славу, почет и уважение на Святой земле, тамплиеры не приняли в Орден ни одного нового члена, а их основному воинскому долгу сопутствовала некая таинственная работа, которую они вели в подвалах легендарного Храма Соломона, давшего имя Ордену. Результаты поисков превзошли все ожидания и позволили уже официально учредить организацию, экономическое, военное, политическое и, самое главное, духовное влияние которой не имело себе равных. Что было обнаружено — навсегда осталось тайной.

За почти две сотни лет своего официального существования тамплиеры в буквальном смысле слова изменили историю. Они построили дороги по всей Европе и связали ими Европу с Востоком. На расстоянии одного дня пути друг от друга на каждой дороге находились укрепленные командорства, и путешествия стали безопасными. Они создали первую в мире банковскую систему, выпустив чеки, по которым любой купец мог получить золотые или серебряные монеты в любой резиденции тамплиеров, — торговать тоже стало безопасно, и торговля во времена ордена возродилась. Они построили систему зернохранилищ — и на двести лет Европа забыла, что такое голод. С Востока они привезли знания о наркотических веществах и научили врачей анестезии. Их флот не только был самым могучим и впервые использовал компас, но и внес немалый вклад в историю географических открытий: сейчас уже достоверно известно о регулярных плаваниях в Америку задолго до Колумба. Их главным богатством были люди — рыцари, прошедшие обучение и многоуровневую систему посвящений в тайное знание. Орден считался католическим, но в действительности исповедовал гораздо более древнюю религию и имел отличное от канонического отношение к доктринам о Распятии и Воскресении.

В 1307 году так же внезапно, как родился, Орден прекратил свое существование. Формально причиной стало папское обвинение тамплиеров в ереси. Примечательно, что ни материальные, ни духовные их богатства не попали в руки гонителей. Орден Храма словно растворился… Так же как загадочные строители готических соборов, тамплиеры пришли из ниоткуда, выполнили свою миссию и ушли в никуда…

Что же позволяет нам говорить о миссии Ордена? Прежде всего, название. Считается, что храмовниками их назвали потому, что первый Дом тамплиеров в Иерусалиме был возведен на руинах легендарного Храма Соломона, который, по преданию, они хотели восстановить. Наивно предполагать, что сами тамплиеры согласились бы на название Ордена, которое не соответствовало его миссии. А работы в подвалах Храма Соломона были прекращены сразу же после признания Ордена Церковью в 1128 году. Так о каком же Храме тогда идет речь?

Очевидно, что не о физическом. Долгое (после распада Римской империи) отсутствие в Европе культурных и философских центров вкупе с растущим церковным догматизмом привело к культурному и духовному истощению, и потому мы до сих пор называем Средневековье «мрачным». Мрак невежества, предрассудки, утрата идеалов сделались приметой того времени. Европа нуждалась в глубоком духовном обновлении, которое бы затронуло внутренний мир человека, его мировоззрение. Полученное тамплиерами тайное знание позволяло им мечтать о возрождении Храма в самом глубоком смысле этого понятия — о возрождении Храма в душе человека. Для этого требовалось длительное обучение, которое не могло быть публичным, но намеки на которое мы находим в тамплиерской символике. Так, своеобразные «граффити», оставленные на стенах замка Шинон иерархами Ордена, заключенными туда после ареста, позволяют судить о доктрине тамплиеров. Три переплетенные окружности, образующие семь криволинейных треугольников, свидетельствуют о знании семеричного символизма; систематическое использование точных чисел с символическим значением (3, 6, 7, 8, 9, 12 и 13) говорит о связи с пифагорейцами, пусть и не напрямую. Этика цистерцианцев, ставшая благодаря святому Бернару этикой тамплиеров, обращает особое внимание на скромность, тонкость, любовь и служение своему Идеалу — универсальные качества, требовавшиеся от учеников любой философской школы древности.

^{Шартрский собор}

Хлопнула тяжелая дверь, прервав размышления Жака де Моле. Но уже через мгновение узник вновь погрузился в блаженное состояние покоя и умиротворенности. Посланец, которого он так долго ждал, предстал перед Великим Магистром и уверил его, что все указания выполнены и дело Ордена будет продолжено. Боль и тревога, не отпускавшие сердце старого тамплиера долгие шесть лет заключения, уступили место великой благодарности. «Свершилось, Господи…» Через несколько дней он отречется от всех слов против Ордена, восстановит его святость и чистоту и 18 марта 1314 года взойдет на костер.

Еще несколько дней — такая малость для того, кто не терял надежды долгих шесть лет, — и он станет по-настоящему свободным. Господи, с какой легкой душой он покинет этот мир! А сейчас? Разве сейчас есть хоть что-то, что может ограничить его свободу?!

Жак де Моле медленно повернулся на восток и закрыл глаза. Не чувствуя боли в старческих суставах и изуродованных пытками ногах, он опустился на колени прямо на холодный каменный пол. «Восстань, светись, Иерусалим, ибо пришел свет твой и слава Господня взошла над тобою», — только и смог расслышать прилежный скриптор, записывавший каждый звук в этой камере, ибо остальное было уже произнесено не физическими устами.

Великий магистр Ордена Храма молился. Всеми силами своей души он возносил благодарность Тому, ради кого жил, кому служил всю сознательную жизнь. Он никогда не просил чудес, но разве не чудо произошло сейчас? Факел орденской миссии, как и было предсказано, не погас, а передан в надежные руки, и можно не беспокоиться: дело будет продолжено. В другом месте, но с теми же символами; именно так ему сказали.

«Над тобою воссияет Господь, и слава Его явится над тобою. И придут народы к свету твоему, и цари — к восходящему над тобою сиянию…»

^{Герб Жака де Моле}

Жак де Моле творил молитву, и окружавшая реальность постепенно растворялась в светлых образах, милых его сердцу. В них не было привычной строгости и четкости; впервые в жизни суровый рыцарь, посвященный в таинства изначального христианства, дал полную волю любви, теснившей его грудь.

^{Жак де Моле, последний Великий Магистр Ордена Храма.}

Вот он стоит на коленях перед святым Бернаром. Их разделяют два столетия. Разве это имеет теперь значение? Он всю жизнь мечтал преклонить колени перед человеком, давшим Ордену мечту о Храме. О Храме, убранство которого «в религиозном энтузиазме его обитателей», в котором «можно преклоняться пред всеми видами добродетели и благих деяний». Святой Бернар, этот великий исповедник, знал, что для восстановления Храма на земле потребуется Новое рыцарство, чудесным образом сочетающее в себе монашеские и рыцарские добродетели. Сколько раз, еще не будучи принятым в Орден, размышлял Жак де Моле над его словами: «Если кто-либо сильно противостоит врагу во плоти, уповая лишь на крепость плоти, едва ли я отмечу это, ибо примеров тому множество. Также и когда кто-либо борется с демонами и пороками одной лишь духовной силою; нет в этом ничего удивительного, хотя и заслуживает похвалы, ибо мир полон монахов. Но когда видишь человека, мужественно опоясывающего себя обоими этими мечами, кто не сочтет это достойным всяческого удивления, тем более что ранее такого не случалось!»

Каждый рыцарь в Ордене в самой глубине души мечтал пройти обучение под покровительством Бернара — или чьим угодно, но в его духе. По учению Бернара Клервоского, чтобы различать, где скрываются темные силы, и не карать невиновных, рыцарь сначала должен победить демонов в себе, утверждаясь в целомудрии, бедности, послушании, молитве и посте. Великий Магистр на себе испытал, что это значит, и не раз отговаривал горячих юношей от опрометчивости в выборе рыцарского пути, ведь не ведали они еще своей истинной силы.

«Приими, Господи, всю свободу мою. Возьми память, разум и волю мою. Все, что имею или чем располагаю, все мне Тобою даровано, и потому предаю все в полное Твое распоряжение», — повторяли губы слова, с которых начиналось обучение.

Жак де Моле, до последнего часа остававшийся простым воином Христовым, вдруг вспомнил, как более сорока лет назад его посвятил в братья-рыцари Эмбер де Перо, генеральный смотритель Ордена. Тогда вновь посвященный впервые услышал слова этой молитвы, тогда ему впервые объяснили их сокровенное значение, которое стало понятным лишь много лет спустя. Его духовный наставник, чье имя он не имел права никому передавать, говорил о стяжании божественной благодати и о свободном выборе человека. Он объяснял неофиту, которому суждено было стать 23-м, последним Великим Магистром тамплиеров, как найти источник силы и благочестия, который не иссякнет вовеки. Знал ли он тогда, как будет благодарить его и молиться о его спасении его ученик Жак де Моле? Согласно учению тамплиеров, физическая природа человека ограничена и смертна. Лишь будучи осененной божественной благодатью, может расцвести и принести поистине прекрасные плоды его душа.

Самоуверенность в Ордене порицалась, но еще большей ошибкой считалось простое упование на Господа, парализующее свободную волю рыцаря. Нет, Царствие Небесное берется приступом!.. Знакомые строки всплыли перед мысленным взором Жака де Моле, и он не сдержал улыбки: надо же было ему назвать себя на процессе «бедным и неграмотным». Неграмотный Великий Магистр… Но в голове уже звучали слова святого Бернара: «Отними свободный выбор, и не будет того, чем спасаемся; отними благодать, и не будет того, что есть причина спасения. Дело спасения не может совершиться ни без того, ни без другого: во-первых, без того, чем совершается, во-вторых, без того, в чем совершается». Да, именно таким должен был мыслить себя тамплиер, надевший белый плащ, — чистым сосудом, готовым вместить и исполнить Его волю. Подлинным воином, готовым сразиться с демонами за вожделенную чистоту. Неслучайно в своем трактате «О военных хитростях» аль-Харави предупреждал Саладина, что рыцарей Храма надлежит особо опасаться, «ибо эти монахи одержимы в своем религиозном рвении и не обращают внимания на то, что происходит в остальном мире».

Жак де Моле снова улыбнулся и вспомнил первые годы в Ордене. Дисциплина была настолько суровой и день был расписан так плотно, что не только на «остальной мир» — на себя не было возможности обратить внимание. «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…» — 13 раз перед заутреней в честь Девы Марии и 13 раз в честь святого, которому посвящен день, необходимо прочесть «Отче наш». Затем две литургии и полуденная служба, на которых тамплиер обязан присутствовать. Перед приемом пищи «Отче наш» 30 раз за живых и столько же — за погибших и умерших. Потом вечеря и повечерие… И не забыть в течение каждого часа днем 13 или 18 раз повторить «Отче наш»… Он помнил, как медленно, год за годом в его душе суровое религиозное послушание преображалось в светлое молитвенное Предстояние.

«Не нам, Господи, не нам, а во славу имени Твоего!»

Во славу имени Твоего, Господи, охранялись паломники, взыскующие Тебя и искренне стремившиеся обрести свет Твой в Иерусалиме. Во славу имени Твоего строились дороги и плыли далеко на Запад корабли. Имя Твое искали в старинных рукописях, покупавшихся на Востоке, чтобы потом навечно запечатлеть его в витражах и статуях соборов. Во славу имени Твоего в Святой земле погибли 20 000 рыцарей, но, Господи, они были самыми счастливыми из христиан, ибо жили во славу Твою! Они были счастливы неземным счастьем Причастия, которое можно испытать только в Доме Твоем, в Храме, а не его ли возрождение было миссией тамплиеров — Ордена Храма?.. «Соломон… построил Ему дом, — сказано в Писании. — Но Всевышний не в рукотворенных храмах живет!» Не многие, как и было заповедано, смогли осознать величие этой миссии.

Хмурым и суровым стало лицо Великого Магистра; на мгновение к нему вернулись физические чувства и боль вновь сковала тело. Он вспомнил весь фарс процесса, на котором одни далекие от праведности люди давали показания, а другие — выносили обвинения. Сколько было сказано о теле Ордена и ни единого слова — о его Душе! Да, тело Ордена, его физическая оболочка, не было идеальным. Как и любое тело, оно болело и уставало, но это никак не отражалось на чистоте Души Ордена, на вере, на идеалах, которым ревностно служили и за которые умирали рыцари! Отрекаясь при посвящении от распятия (а это стало основным обвинением против Ордена), тамплиеры отвергали принцип идолопоклонства (Бог не заключен в куске дерева; Он вообще не может быть заключенным), стремясь возродить чистоту веры, чистоту сердца.

^{Ян ван Эйк. Воинство Христово. Фрагмент росписи Гентского алтаря В центре на белом единороге — рыцарь тамплиер.}

^{Святой Бернар Клервоский (1090–1153). Картина XVIII в.}

«Боже милосердный, жертвую ныне все заслуги мои во искупление бедных душ. И все, что после смерти моей будет отдано и пожертвовано ради меня, заранее передаю я Тебе…»

Перед внутренним взором Жака де Моле один за другим вставали образы рыцарей, безвинно казненных или погибших под пытками во время процесса. Скоро, очень скоро он будет так близко к ним, как никогда раньше, а сейчас все пламя его сердца устремлялось в одном желании — облегчить их посмертную судьбу и искупить свою вину перед ними. Ведь, кто бы ни был прав или виноват, он единственный принимал всю полноту ответственности за судьбу каждого из рыцарей, он отвечал за них перед Всевышним. В сердце тамплиера в священном алхимическом союзе сочетались великая боль за братьев и великая любовь к ним и их общему Отцу. Его сердце изнемогало, пламенело, горело невещественным огнем, выжигало его изнутри и делало ближе к Богу, чем когда-либо. Он знал этот огонь, как знали его все иерархи Ордена, навсегда запечатлевшие образ пламенеющего сердца на стене в камере замка Шинон, где их временно содержали. Это была одна из тайн Ордена…

«Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое. Да будет воля твоя на земле, как и на небе… — повторяли пересохшие уста Великого Магистра. — Да возродится Храм Твой в сердцах сынов твоих, нынешних и будущих рыцарей. Ибо не царства от мира сего взыскуем мы, а сердце человеческое есть подлинный Храм Твой. Сердце — малый сосуд, говорит преподобный Макарий Египетский, но в нем вмещаются все вещи: там Бог, там Ангелы, там жизнь и Царство, там сокровища благодати».

^{Пламенеющее сердце тамплиеров, запечатленное неизвестным тамплиером-узником в темнице замка Шинон}

И если можно назвать великим счастье нести божественную благодать в сердце человеческом, то как воспеть счастье тысяч сердец, стяжавших благодать и звучащих в унисон?! «Можно сказать, что у множества одно сердце и одна душа», — писал о тамплиерах святой Бернар. «И эти сердце и душа более, нежели человеческие», — мысленно добавил Жак де Моле. Ведь не удача, а незримое Присутствие покровительствовало тамплиерам в сражениях и наделяло их сверхчеловеческой храбростью, устрашавшей сарацин. Не деньги и знания, а боговдохновенное мастерство позволило создать чудо готики. Воистину, Храм был восстановлен на земле рыцарями Храма, возрожден в своем исконном значении как дом Бога, как Его обитель. Почти два столетия охраняли верные рыцари путь паломников к Храму…

Но разрушен сейчас Храм Твой, Господи, и Тебе только ведомы новые сроки его восстановления. И да будет воля Твоя, и да придет время, когда вновь над землей прозвучит боевой клич тамплиеров «Да здравствует Бог, Святая Любовь!». Труден и тернист будет тогда путь рыцарей к дверям этого Храма, ибо идет он через сердце человеческое. Во славу имени Твоего, из великой любви к Небесному Иерусалиму тамплиеры заново открыли этот путь, путь любви и сострадания. На этом пути велик тот паломник, кто сумеет умалиться и омыть ноги самому несчастному, полюбив его так, как Ты полюбил нас. Воистину, как сказал Иоанн, «нет большей любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

Разрушен Храм Твой, Господи, но в грядущем отыщутся новые рыцари, готовые отправиться в священный поход ради того, чтобы Храм Твой восстановить!

Превыше небес, Боже, восстань,

Распростри над землей славу Твою!

Боже, готово сердце мое,

Готово сердце мое!

Шел теплый летний дождь, и капли, освещенные тихим солнечным светом, что-то неуловимо меняли вокруг. Все предметы расплылись, затуманились, и машины, проезжающие за окном, превратились в суровых всадников, а рекламные щиты — в грозные и величественные рыцарские стяги. Книга о короле Артуре упала с полки и открылась сама, будто ждала того, кто ее поднимет, прочтет… и тогда мир чуточку изменится.

Старая-старая легенда о рыцарях Круглого Стола. Много лет назад герои ее жили и умирали за честь короля, за свою землю и прекрасных дам. Но они живут и сегодня, очаровывая нас магией древних сказаний и перенося в мир, что существует вне границ пространства и времени, но при этом понятен каждому человеку, мир, что освещает каждый наш поступок. Король Артур и его доблестные рыцари, однажды покинув земли далекой Британии, продолжают сражаться в душах современных людей, будя в их сердцах воспоминания.

…Много-много лет назад жил на земле Британии грозный король Утер Пендрагон, и был он влюблен в прекрасную Игрейну, герцогиню Корнуольскую. За счастье соединиться с нею король пообещал магу Мерлину своего будущего сына. И когда ребенок родился, Утер, держа слово, отдал мальчика мудрому друиду, чтобы тот воспитал его по собственному разумению. Так маленький Артур лишился родителей и стал приемным сыном сэра Эктора.

Вскоре Утер умер, и в стране воцарился хаос. Опасаясь междоусобных войн, в ночь перед Рождеством собрал Мерлин английских баронов в крупнейшей церкви Лондона. Выйдя после службы из дверей храма, увидели они на площади чудесным образом появившийся камень, в который до середины лезвия был воткнут меч. «Кто может извлечь сей меч из камня, — гласила надпись, — тот станет королем Англии». Многие пожелали испытать свои силы, но меч даже не качнулся, и английский трон не обрел долгожданного властителя.

Спустя много лет, когда о мече в камне уже мало кто помнил, со всех земель Британии съехались в Лондон доблестные рыцари, чтобы участвовать в турнире. Среди гостей был и сэр Эктор с сыном Кеем, а также никому не известный Артур, служивший при своем молочном брате другом и оруженосцем. В дороге выяснилось, что Кей забыл дома меч, и честь вернуться за ним выпала Артуру. Однако слуги ушли на турнир, и дом оказался заперт. Артуру было стыдно предстать перед своим господином с пустыми руками, но, по счастью, на площади увидел он торчавший из камня меч, с легкостью извлек его и, осчастливленный находкой, отправился к Кею. Тот сразу узнал волшебный меч Мерлина и, показав его отцу, заявил, что намерен стать королем. Но под строгим взглядом сэра Эктора тут же во всем признался. Когда же Артур на глазах у изумленных рыцарей вновь вытащил меч из камня, стало ясно, кто настоящий король.

Как красиво рисуют рыцарские легенды путь героя! Артуровский миф — это символический рассказ о человеке, желающем изменить себя, ищущем смысл жизни, видящем цель и идущем к ней.

Наш герой Артур не знает своего королевского происхождения. И это его спасает. Спасает от тщеславия, от чрезмерной гордости. Он скромен и юн, он паж, он оруженосец. Он готов принести своему молочному брату Кею меч, даже если его нужно вытащить из камня. Скромность, чистота — вот то, чем стоит вооружиться, отправляясь в странствие.

Вытащить меч из камня, не имея честолюбивых целей, — это начало Пути. Так запускается удивительное колесо, которое движет нашу жизнь и отмеряет ее часы. Меч — символ духовного, волевого начала, высшего, «вертикального» начала в человеке. Камень — тяжелая и плотная материя, это мысли и устремления, связанные с материальными запросами и привязанностями. Вытащить меч из камня символически означает избавиться от шаблонов, от навязанных с детства стереотипов поведения, освободить дух от власти материи. Каждый человек должен пройти этот этап, ведь есть то, с чем можем справиться только мы. Миф об Артуре подтверждает: жизнь измеряется не прожитыми часами, а пройденными шагами и совершенными подвигами. Что требуется от Артура? Стать королем. Но стать королем — это не конец пути, а лишь его начало.

…Правил Артур, как подобает справедливому королю. Много славных дел совершил он для блага подданных. Слухами о нем полнилась земля. Мечтая о подвигах, потянулись к его двору благороднейшие рыцари Британии. Это были сильные и отважные люди, но не было среди них согласия. Частые ссоры и усобицы омрачали жизнь государства. И вот однажды все переменилось. В день свадьбы вместе с приданым своей жены, прекрасной леди Гвиневеры, получил Артур необычный стол — 150 рыцарей могли собираться за ним одновременно, и благодаря его круглой форме все они оказывались равными перед Богом и королем.

^{Артур вытаскивает меч из камня}

^{Экскалибур, волшебный меч Артура, который таинственная рука подняла из вод заколдованного озера, сверкал, как свет тридцати факелов, а ножны предохраняли владельца от потери крови во время битвы}

Так родилось Братство рыцарей Круглого Стола. Раз в год, на Пятидесятницу, собирались они в Камелоте, чтобы рассказами о подвигах подтвердить свое право на место за Круглым Столом.

Казалось бы, дальше проще простого: меч приходит как дар, мудрый Мерлин помогает советами, прекрасная Гвиневера становится женой… Самое время закончить сказку привычными словами: «Жили они долго и счастливо и умерли в один день».

Но сказка не кончается, легенда зовет вперед. Недостаточно только хорошо владеть мечом, жениться и быть образцовым королем, поддерживающим порядок в королевстве. У Артура есть миссия — стать магнитом, который соберет вокруг себя людей честных и благородных, готовых служить истине, защищать справедливость, хранить верность. А для этого он должен создать гнездо — гнездо рыцарей, гнездо чести, благородства и силы. Создать его таким, чтобы вопреки самой смерти оно призывало и растило новых птенцов. Это гнездо — Камелот.

Лучшие рыцари, лучшие мужи эпохи, заслышав звук рога, трубившего сбор, спешили на зов своего короля.

От этого зова некуда скрыться. И особенно ясно он слышен в особые моменты жизни. До поры до времени человек может и не знать ничего, но, когда он впервые сталкивается с Судьбой, душа вспоминает о своем предназначении и начинает тосковать. Бывают в жизни минуты, когда сердце начинает биться быстрее, «и странный стук зовет в дорогу», как пел когда-то Виктор Цой.

Душа рыцаря просыпается. «Я не прохожий, я — рыцарь. Я вызываю тебя на бой, слышишь ты, Дракон!» — восклицает герой Евгения Шварца Ланцелот в тот миг, когда, видя великую несправедливость, вдруг понимает, что только он и никто другой может спасти людей от власти дракона.

^{Алан Ли. Камелот. 1984}

^{Круглый стол из Винчестерского замка}

…Как хочется иногда выглянуть в окно, увидеть в ночи сторожевые огни на башне Камелота и уснуть с чувством глубокого покоя и уверенности, что Город будет защищен от зла, тьмы и коварства! Но не стоит на башне благородный Гавейн, не смотрит в окно, ища знаки на звездном небе, учитель Мерлин, не скачет вдаль, за горизонт, благородный и бесстрашный Персеваль, мечтающий стать рыцарем. Только шины машин тихо шуршат по асфальту.

В Камелоте не было недостатка в благородных мужах, лишь одно место за Круглым Столом всегда пустовало. Его называли «погибельным», потому что только самый благородный и чистый сердцем рыцарь мог занять его, не причинив себе и другим вреда. И однажды такой рыцарь появился.

В очередной праздник Пятидесятницы, когда, возобновив обеты верности Артуру и Камелоту, рыцари заняли свои места за Круглым Столом, в зале появился прекрасный юноша в белых одеждах. На спинке свободного стула тотчас проступила надпись «Галахад». Когда же Галахад занял предназначенное ему место, грянул гром, тревожно застучали ставни и на Камелот опустилась тьма. Внезапно на столе возникла чаша, накрытая белым покрывалом, и глас небесный возвестил, что чаша сия — Грааль и что до тех пор, пока живет она в мире, будет жить и братство рыцарей Круглого Стола. Никто не мог видеть ее, лишь наполнился зал прекрасными ароматами, и перед каждым рыцарем появились яства и напитки, которые были ему больше всего по вкусу. «И была священная чаша Грааль пронесена через всю залу и исчезла неведомо как и куда». У собравшихся захватило дух, а когда вновь обрели они дар речи, то, не сходя с места, дали клятву безо всякого промедления отправиться на поиски Святого Грааля. Отныне жизнь среди пиров и ратных подвигов осталась для рыцарей в прошлом.

Кстати, о пирах. Не задумывались ли вы, прекрасные дамы и уважаемые рыцари, о том, какая пища нужна душе? Мы, бывает, с удовольствием думаем о сладких пирогах и бутылке хорошего вина. И в этом нет ничего зазорного. Стоит нам не поесть один день, и мы очень активно ищем возможность утолить голод, жажду, а через три дня ни о чем другом, кроме еды, и думать не можем. Так же мы ищем пищу для эмоций, чтобы наши чувства постоянно получали насыщение, мы ищем пищу для ума, потому что ум требует знаний и размышлений. Но не всегда, увы, не всегда мы помним, что пища нужна и душе, пища нужна и бессмертной части нашего существа, и не важно, верим мы в ее существование или нет. И Святой Грааль — символ необходимости в такой пище. Меня всегда раньше удивляло, что, где бы ни появлялся Грааль, он насыщал. Почти во всех рыцарских романах встреча с Граалем сопровождается трапезой. «Кто вкушал из этой Чаши?» — думает и не находит ответа Персеваль Кретьена де Труа. «Вода нужна и сердцу», — сказал Маленький принц прекрасного писателя Антуана де Сент-Экзюпери.

Это кульминация пути рыцаря и, может быть, кульминация нашего пути, каким бы он ни был. Рыцари, несмотря на все свои подвиги и прекрасные достоинства, должны были оторвать взгляд от земли и обратить свои помыслы к небу. Святой Грааль пронесся перед ними в облаке и исчез, оставив только аромат и священный трепет в душе каждого, кто хотя бы на миг столкнулся с ним. Может, для того и создал Артур гнездо рыцарей — Камелот, чтобы, став орлами, разлетелись они в разные земли в поисках Грааля?

Может быть, для того и сложены были мифы о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола, чтобы научить нас искать Грааль. Этот поиск не прекращается с XII века. До сих пор есть люди, всерьез верящие, что Грааль — реальный предмет, спрятанный в некоем тайном месте, и что для его поиска достаточно иметь тайные сведения и карту или код. Но в легендах замок Монсальват, где хранится Грааль, по описанию больше похож на Священный остров, чем на средневековую цитадель. Легенды рассказывают странные вещи. Трубадуры и миннезингеры почему-то были уверены, что поиск Грааля — единственное важное дело в жизни, что Грааль объединяет в себе то, без чего жизнь каждого из нас теряет смысл: самые прекрасные мечты, самую великую любовь, самые высокие стремления, до которых только может дорасти и дотянуться человек, Грааль открывается только тем, кто стремится к нему всей силой своей души.

Много испытаний принесли поиски Грааля рыцарям Артура. Только трое из них: непобедимый Персеваль, чистый сердцем Боре и совершенный рыцарь Галахад дошли до цели. Грааль открылся им как награда за духовный поиск, за чистоту и мужество, открылся потому, что видели его в мечтах и днем и ночью, и во сне и наяву.

Галахад, выполнив миссию, устремил глаза к небу, и отправилась душа его ввысь, навстречу ангелам. Персеваль и Боре поклялись вернуться в Камелот и поведать всем о Святом Граале. «И видели также двое рыцарей, как с небес протянулась рука, но тела они не видели, и та рука достигла до священного сосуда и подняла его и унесла на небо. С тех пор не было больше на земле человека, который мог бы сказать, что видел Святой Грааль».

Не все рыцари вернулись в Камелот. А вернувшихся ждала последняя битва. В ней извечный враг, воплощение зла и порока Мордред смертельно ранил короля Артура. Пришло время рыцарям Круглого Стола покинуть этот мир. Бесшумно подошедший корабль забрал великого короля на волшебный остров, туда, где нет места злу, страданиям и смерти. Лучшие рыцари последовали за ним, и там, на неведомом Аваллоне, крепко спят, разделяя судьбу своего владыки.

^{Рыцари Круглого Стола клянутся отыскать чашу Грааля}

^{Раз в год, на праздник Пятидесятницы, в Камелот съезжались благородные рыцари со всей Британии}

Да, так оно и есть — где-то на далеком острове и по сей день спят рыцари короля Артура, в хрустальном гроте спит волшебник Мерлин, спят герои средневековых рыцарских романов. Спят и ждут часа, когда вновь будут нужны в этом мире.

Когда же зло окутает землю, когда туман материализма и эгоизма станет почти непроницаем — они проснутся. Они придут, чтобы вновь вернуть любовь, добро, справедливость на нашу грешную землю.

В какие одежды они будут одеты? На каком языке будут разговаривать? Какое оружие держать в руках?..

…Дождь кончился. Огромное красное солнце, заходя, прощалось с городом, отражаясь в тысячах окон. Воздух стал свежим, и почудилось, что летит над городом Чаша, защищенная полупрозрачной вуалью, и щемит сердце, и трубит рог на таинственном острове, и рвутся кони.

Трудное дело — связать легенду и историю, отделить выдуманное от истинного, реально бывшее от мифа. Вот и король Артур — легенды о нем уже тысячу лет волнуют сердца миллионов, а споры о том, где и когда он жил, да и жил ли вообще, не утихают. А вот мы — вроде как и не сомневаемся в собственном существовании, но завтра… кто нас вспомнит? Однако речь пойдет не совсем об этом.

Физики и философы говорят об антропном принципе, согласно которому наша Вселенная устроена так, что в ней неминуемо должен был появиться разумный человек. По аналогии мы можем предположить существование еще одного принципа, согласно которому наш человеческий мир устроен так, что в нем неминуемо должен был возникнуть миф о короле Артуре. Точнее сказать, миф о герое-короле, справедливом правителе, который защищает слабых, несет доброе и сражается со злым. Не важно, какое он носит имя в ту или иную эпоху. Не важно, что, может быть, никогда не было такого идеального короля. Ведь если есть легенда, значит, так должно быть, и именно поэтому когда-нибудь так будет.

По одной из версий, исторический Артур жил в Британии в V–VI веках, в темные времена, как называют их сейчас историки, и защищал свои земли от чужеземцев-саксов. Это был период между двумя эпохами — умиравшей римской и новой европейской. Возможно, Артур пришел с исторической миссией объединить и сплотить бриттов, пробудить в них воинское мужество, научить сражаться. По описаниям тогдашних историков, бритты ничего этого не умели. «Нет, они обратили к врагу спины вместо щитов и подставили шеи мечам, когда ужас пронизал их до костей; весть об этом разошлась повсюду и вошла в поговорку: бритты не проявляют ни храбрости на войне, ни верности в мире», — читаем в сочинении Гильдаса Мудрого «О разорении Британии», написанном в середине VI века.

Там же мы находим упоминание о вожде бриттов, очень похожем на Артура; затем, в начале VII века, оно появляется у валлийского барда Анейрина в поэме «Y Gododdin» и в «Истории Церкви» Беды Достопочтенного. Но первое прямое упоминание об Артуре, правда еще не называющее его королем, звучит только в IX веке в «Истории Бриттов» Ненния. А первое развернутое жизнеописание короля Артура дает Гальфрид Монмутский в середине XII века. Он рассказывает и историю бриттов, которая вполне заслуживает особого внимания. В дальнейшем легенда об Артуре перешагнула Ла-Манш и вошла в плоть и кровь европейской культуры. В XII веке появился первый стихотворный роман Кретьена де Труа, затем книги Гартмана фон Ауэ, Вольфрама фон Эшенбаха, Робера де Борона и, наконец, Томаса Мэлори. В них возник еще один величайший символ — святой Грааль. Так началась миссия Артура легендарного, впрочем очень похожая на миссию Артура исторического. Только сражается он уже не с некими завоевателями, а с самим собой, что гораздо труднее. Но это отдельная тема, а мы вернемся к истории самих бриттов до короля Артура.

^{Страница из книги Анейрина. Строфа из поэмы «Y Gododdin», включающая фразу с упоминанием Мерлина}

Мерлин больше всего известен как наставник и духовный защитник Артура. Мудрый провидец, он давал молодому королю советы, иногда больше похожие на предсказания, но всегда проникнутые мудростью. Мерлин был талантливым ученым, ему приписывают создание Круглого Стола, возведение Камелота и каменного кольца в Стоунхендже. Он изучал свое ремесло у великого мастера Блейза, который изображен здесь в образе историка, записывающего деяния Артура со слов Мерлина.

Свой род бритты ведут, ни много, ни мало, от троянцев, которые под водительством Брута, потомка Энея, и по совету великой богини Дианы доплывают до далекого западного острова, чтобы основать там новое государство. Его столицей становится Триновант — Новая Троя, впоследствии переименованный в Луд, а затем в Лондон. Вот как пишет об этом Гальфрид Монмутский в «Истории бриттов»:

Там, где солнца закат, о Брут, за царствами галлов, Средь Океана лежит остров, водой окружен. Остров тот средь зыбей гигантами был обитаем, Пуст он ныне и ждет, чтоб заселили его Люди твои; поспеши — и незыблемой станет твердыней, Трою вторую в нем дети твои обретут. Здесь от потомков твоих народятся цари, и подвластен Будет этим царям круг весь земной и морской.

А вот что рассказывает Ненний в «Истории Британии»: «Бритты происходят от Бритта. Бритт был сыном Хессициона, Хессицион — Алана, Алан был сын Реи Сильвии, Рея Сильвия — дочерью Нумы Помпилия, сына Аскания; Асканий был сыном Энея, сына Анхиза, сына Троса, сына Дардана, сына Флиза, сына Иувана, сына Иафета». Как видно, здесь начало рода возводится не только к троянцам, но и к Иафету, сыну Ноя, а от него довольно просто довести ее и до первых обитателей Рая.

Исследователи много раз развенчивали эту троянскую версию как выдумку, называя родоначальниками бриттов кельтские племена. Так что же? Все выдумка? И на этом можно успокоиться?

Но успокаиваться не хочется. Возможно, потому именно нужно было бриттам вести свой род от Бритта, Энея и самого Ноя, что не могли они жить без корней, без осознания и осмысления своих истоков, прежде всего духовных. Без ощущения себя веточкой на этом огромном дереве, которое называется Традиция. Попробуйте сравнить, хотя бы мысленно, самосознание человека, «найденного в капусте», и человека, знающего свои далекие и глубокие корни, свое мифологическое, мистическое, историческое происхождение, а стало быть, свой путь и предназначение. И если наши предки были когда-то изгнаны из Рая, то теперь куда же еще может лежать наш путь?

И королям Британии было очень важно знать, что они ведут свой род от Артура, завоевавшего когда-то всю Европу и затмившего славу Александра Македонского. Многие европейские монархи пытались подражать Артуру и его двору. И разве не удивительно, что, умерев в VI веке, бриттский вождь воскрес через шесть столетий в песнях трубадуров, легендах, сказаниях, а самое главное — в мыслях, душах, сердцах сотен тысяч людей, вдохновленных им и мечтающих о его возвращении — возвращении короля былого и грядущего, как назвал его Томас Мэлори?..

География

Современные антропологи, например Мирча Элиаде, пишут, что человек традиции не мог и не хотел жить в неосвященном пространстве и времени. Он хотел жить в Космосе — священном порядке, где есть Земля с ее мирскими заботами и есть Небо, усыпанное звездами. Есть добро и зло, жизнь и смерть, главное и второстепенное, а значит, есть путь, ведущий нас от зла к добру, от смерти к жизни… Жить в мире, где нет точки отсчета, священного центра, с которого все началось, жить в мире, где нет героев и королей, которые указывают путь, — значит жить в Хаосе. И потому все древние цивилизации создавали и защищали особые места — священные центры, подобные легендарному Камелоту короля Артура. В этих местах Небо соприкасалось с Землей, отражалось на Земле.

Одно из наиболее известных и наиболее почитаемых священных мест Британии — Гластонбери. Именно там в 1191 году на старинном монастырском кладбище меж двух каменных пирамид были обнаружены три саркофага. Среди них был огромный саркофаг со свинцовым крестом и надписью: «Здесь похоронен король Артур со своей второй женой Гвиневрой, на острове Аваллон». Об этом говорит средневековый историк и писатель Джеральд Камбрийский. Очевидцы сообщают, что даже останки королевы Гвиневры, находившиеся во втором саркофаге, оставляли впечатление о женщине величайшей красоты. Третий саркофаг принадлежал Мордреду. Веком позже останки древней королевской четы осмотрели король Эдуард I и его супруга Элеонора Кастильская. А в первой половине XVI века, во времена Реформации, когда монастырь был закрыт, а монахи разогнаны, саркофаги исчезли, и теперь уж само их существование подвергается сомнению. Хотя сегодня археологи нашли следы двух крупных захоронений в описанном средневековыми монахами месте.

Есть множество гипотез, связывающих легендарный Аваллон, Камелот и другие мифологические места с местами на географической карте. Вот одна из них.

По легенде, король Артур, подобно древнегреческому Гераклу, победил в 12 битвах и получил смертельные ранения в 13-й, произошедшей под Камланном, откуда он был увезен на ладье на остров Аваллон. Но король Артур, рассказывают легенды, не умер, а спит на острове в окружении своих рыцарей, ожидая часа, чтобы вернуться. Вернуться тогда, когда будет в нем необходимость и нужда. Так же как, согласно другой легенде, в полном чудес Бронсильонском лесу спит его учитель Мерлин, убаюканный чарами феи Вивианы.

^{Гластонбери, Сомерсет}

Пишут, что вокруг Гластонбери некогда располагался гигантский Зодиак, состоявший из знаков — холмов особой формы, озер и так далее. Интересно, что первым заговорил об этом Зодиаке загадочный Джон Ди — философ, астролог, математик, алхимик, учитель Филиппа Сиднея, друг Герарда Меркатора и Джероламо Кардано, обладатель самой большой научной библиотеки своего времени.

^{Королевства на территории артуровской Британии}

Может быть, Гластонбери и есть тот самый таинственный Аваллон, ведь когда-то, во времена Артура, он действительно был островом среди болот и озер Сомерсета? Об этом ведутся споры, и разрешить их окончательно, наверное, невозможно. Но что интересно: само название этого места на кельтском звучит как Yniys Witrin — «Стеклянный остров». Это древний кельтский символ священного места, где наш мир соприкасается с миром иным. Где видимое и невидимое объединяются в одно целое. Сейчас на вершине холма Гластонбери находится башня святого Михаила, хранителя райских врат. Тоже, наверное, неслучайно.

Когда-то, как считают, здесь была первая в Европе христианская церковь, построенная Иосифом Аримафейским. Тем самым, с которым связаны легенды о чаше Грааля. В этой церкви, посвященной Богоматери, до сих пор сохранился источник, называемый «Колодец Чаши». Мы не будем сейчас касаться этой таинственной святыни, о ней написано бесконечно много. Важно, что это был первый священный центр новой рождавшейся культуры. Новой эпохи.

В 12 милях к югу от Гластонбери располагается еще один холм, Кэдбери Кастл, где во второй половине XX века были обнаружены остатки мощных древних крепостных стен. Многие исследователи, как и местные жители, считают, что здесь и был легендарный Камелот и двор короля Артура. Возвышаясь на полторы сотни метров над окружающими землями, холм действительно достоин нести королевский замок. С его вершины прекрасно виден Гластонбери.

Легенды рассказывают, что в пещере под этим холмом спит войско короля Артура. Раз в году, в ночь на солнцестояние (иные говорят, на зимнее, иные — на летнее), открываются тяжелые железные ворота, и рыцари спускаются к источнику, чтобы напоить лошадей. И хотя призрачных всадников никто не видит, местная молва утверждает, что этой удивительной ночью слышится стук подков, ржание лошадей и бряцание доспехов.

У подножия Кэдбери начинается дорога, ведущая к Гластонбери, ее и называют тропой Артура. Там же у подножия стоит древняя церковь Святой Троицы.

По другой версии, прообразом Камелота считают древний Каэрлеон, или Каэр Легион, — город Легионов в Уэльсе, называемый у Гальфрида Монмутского Карлионом. И есть еще великое множество мест мифологических и географических почти по всей Британии. В ней везде незримо присутствуют Артур и Мерлин. Кто-то будет спорить о географии, но дело, наверное, не в ней, а в тяге наших душ к сокровенному, сильному, настоящему.

И что же в итоге? А в итоге мы по большому счету мало что знаем определенного о короле Артуре, о его временах. И имеем полное право сомневаться в его существовании. Но ведь не так важно, был ли он исторически и где именно. Может, прав был один литературный персонаж, заявивший: «„Прошло“ и „не было“ — равны между собой!» Есть только то, что существует всегда. То, о чем мы помним сегодня, сейчас. Давайте не позволим ему исчезнуть.

Когда звучит труба, это значит, что-то происходит в мире. Может быть, это труба полководца, созывающего свое войско, или легендарная труба, звуки которой разрушали самые прочные стены. А иногда прикосновение этих звуков пробуждает человеческую душу ото сна. И хотя слова «труба» и «трубадур» этимологически не связаны: название средневековых странствующих певцов происходит от французского trobar — «искать», «находить», «изобретать», — наверное, не случайно они так созвучны. Воздействие трубадуров на средневековую европейскую культуру было подобно пробуждающему звуку трубы.

С началом Крестовых походов на Восток для жителей Европы рамки сознания, которое прежде ограничивалось маленькой деревней или замком, раздвинулись до размеров целого мира. Люди внезапно осознали, что есть другие народы с другими обычаями, есть огромный мир, так не похожий на привычный. Настало время пробуждения — и стали возникать города. До XI века над человеческим сознанием довлели церковные догмы; все ожидали неминуемого конца света. Официальная церковь внушала людям, что тело греховно, что оно является темницей для души и источником ее бед, а потому должно быть подвергнуто мучениям и страданиям. Из всех видов наук и искусств допускались лишь те, которые считались угодными Богу; светская литература, театр, живопись и музыка не только не поощрялись, но считались дьявольским искушением.

Однако проходит рубеж X–XI веков, ожидаемого конца света не наступает; начинаются Крестовые походы, с Востока в Европу возвращаются забытые сочинения философов, историков и поэтов античности, из Испании проникают элементы арабской культуры — и наступает неизбежный перелом в сознании.

По всей Европе пронеслось: «Бог есть Свет» — и вознеслись ввысь готические соборы, наполненные музыкой и игрой солнечных лучей. «Материя — сосуд, принимающий божественный Свет» — и появились школы мастеров, которые создали шедевры, вдохновляющие людей в течение многих веков. «Бог есть Любовь» — и зазвучали песни трубадуров. «Бог — это Верность» — и из глубины времен вернулись баллады о Короле Артуре, об истинной чести и рыцарской верности. Авторитет ортодоксальной церкви упал, в Европе возникли «ереси» альбигойцев, появились братства алхимиков и мистиков. В средневековом обществе — будь то объединения религиозных мистиков, рыцарство или ремесленные союзы, — все больше распространялось новое мировоззрение: Бог присутствует во всем, материя не является чем-то низким и недостойным, но представляет сосуд для божественного Света. К этому божественному Свету можно приблизиться, и существует бесконечное число путей постижения Бога.

Весь мир — не только священники, но и знатные люди и многие простолюдины — устремился на поиски этого божественного Света. Свой путь постижения Бога возник и у рыцарства, которое постепенно сложилось в Крестовых походах. Теперь это была уже не горстка воинов, сидящих каждый в своем замке и враждующих друг с другом. Это было целое общество, класс, со своими идеалами и кодексом чести. Может показаться странным, но рыцарский путь постижения Божественного проходил через познание принципов Красоты, Гармонии, Справедливости и Благородства. В среде рыцарства зарождается куртуазная культура — культура придворная, светская, в которой ценилось умение не только размахивать мечом на поле боя, но и слагать стихи, галантно говорить, искусно музицировать и танцевать, совершать благородные поступки во имя дамы сердца. Возникают рыцарские идеалы, которые стоят заведомо выше действительности и при этом облагораживают ее.

^{Г. Доре. Отъезд Тибальта, короля Наварры}

Естественно, из этого не следует, что все рыцарство в одночасье сделалось благородным и галантным. Часто в одном человеке непостижимо сочетались благоговейное преклонение перед госпожой сердца и грубость и склонность к насилию. Однако идеи войны за веру, поиска Святого Грааля, рыцарской верности своему королю и своей госпоже внесли в рыцарскую среду то, чего ей не хватало. Духовенство всячески противилось рождающейся культуре, угрожающей его абсолютной власти над умами и душами. Отстаивая принципы куртуазной любви, рыцарство установило собственную систему ценностей, которая впоследствии принесла прекрасные плоды Возрождения и привела к раскрепощению личности, достигшему своей кульминации в движении Реформации. Первый импульс новой рыцарской культуры возник в XI веке на юге Франции, в Провансе. Богатые провансальские города поддерживали торговые отношения со всеми странами Востока, здесь охотно принимались арабские врачи, ученые и философы, а многие знатные сеньоры Прованса получали образование в университетах Кордовы и Гранады. Сюда пришли с Востока учение арабских мистиков-суфиев, еврейская Каббала, астрология и алхимия. И все это наложилось на старинные галло-римские традиции. Культура, которая зародилась в Провансе, просуществовала всего три века и была безжалостно уничтожена в религиозных войнах, но ее влияние мы ощущаем до сих пор — философия и поэзия Возрождения, романтизм XIX века донесли до нас голоса древних трубадуров. Дух свободы, красота, возвышающая человека и заставляющая его бороться за то, чтобы мир вокруг становился светлее и гармоничнее; благородство и честь; образ Прекрасной Дамы… Человеческая душа, обретающая крылья и возносящаяся в лучах божественного света над миром действительности… Далекая мечта, возможно, не достижимая никогда, но от этого не становящаяся иллюзорной.

* * * Длиннее дни, алей рассвет, Нежнее пенье птицы дальней, Май наступил — спешу я вслед За сладостной любовью дальней. Я верой в Господа согрет — И встречусь я с любовью дальней. Но после блага жду я бед, Ведь благо — это призрак дальний. С Творцом, создавшим тьму и свет, Любви не позабывшим дальней, Я в сердце сохраню завет, Чтоб дал свиданье с дамой дальней. Даю безбрачия обет, Коль не увижусь с дамой дальней, Ее милей и краше нет Ни в ближней нам земле, ни в дальней.

Это строки из кансона знаменитого трубадура Жоффруа Рюделя, который отправился на корабле в далекое Трипольское царство за своей Принцессой Грезой — графиней Мелисандой. Он никогда не видел ее, но долгие годы посвящал ей сонеты, покоренный прославленной добротой и куртуазностью этой дамы. В дороге трубадур тяжело заболел и скончался на руках у своей возлюбленной, успев лишь произнести: «Сиятельная и добродетельная принцесса! Не стану сетовать на смерть, когда…» Графиня, опечаленная его смертью, удалилась в монастырь до конца своих дней.

Сюжет этой печальной истории стал популярен и использовался впоследствии многими поэтами; но не в этом суть. В творчестве трубадуров был распространен мотив «дальней» любви, любви к далекой и недосягаемой даме, Даме-Мечте, Даме-Музе, которая, подобно звезде, освещает путь рыцаря и вдохновляет его на подвиги.

В куртуазном кодексе любовь — это не просто проявление чувств, это великая сила, гармонизирующая мир. Любовь — закон человека, идущего по пути внутреннего совершенствования, она требует от своего рыцаря и своей дамы жертвы, постоянной работы над собой, постоянного подвига. Простое человеческое чувство возвышается до уровня науки и искусства; правила куртуазной любви так и назывались — «веселая наука». Дама, которой рыцарь посвящал свое сердце, всегда была замужней — недосягаемой, достойной поклонения — и зачастую стояла выше на социальной лестнице. В отличие от брака, который в средние века обычно заключался исходя из политических соображений, куртуазная любовь была свободно избранной и дарованной. Рыцарь и дама, которые становились куртуазной парой, вступали на долгий путь взаимного совершенствования. Влюбленные могли подолгу не видеться, бывали даже случаи, когда они встречались два-три раза в жизни, но между их душами существовала невидимая нить, великое чувство, которое заставляло обоих совершать многие подвиги во имя любви. Часто дама отправляла своего рыцаря выполнять рискованные предприятия.

Обыкновенно рыцарь тайно поступал на службу к своей возлюбленной. Эта служба возвышала и облагораживала его, делая воспитанным и благородным человеком, а иногда заставляя проявлять не меньший героизм, чем в сражении. Впоследствии это служение даме стало узаконенным правилом: будущий рыцарь уже с возраста пажа, воспитываясь при дворе своего сеньора, должен был учиться слагать стихи в честь хозяйки дома. Любовь была наукой со своими законами и правилами. Очень популярным был образ Дерева пороков и добродетелей, которое неоднократно воспевалось в песнях трубадуров. Оно могло вести человека вверх, по пути добродетелей, туда, где его ждали Бог, дама, любовь, верность, чувство меры, умение говорить, доброта и молодость. Но человек мог избрать и обратный путь, где его поджидали дьявол, лжелюбовь, клеветники, неумеренность, уныние и тоска. И рыцарь, подобно герою знаменитого трубадурского «Романа розы», на каждом шагу своего пути должен был делать выбор.

В числе трубадуров были знаменитые и знатные рыцари: короли, графы, родовитые дворяне. Образ трубадура, сложившийся у нас с детства по мультфильму о бременских музыкантах, — не больше чем образ. Трубадуры представляли знатнейшее дворянство, это были самые образованные и культурные люди своего времени. Понятно, что встречались среди них и те, кто подчинялись веяниям моды и сочиняли сентиментальные пасторали или фривольные песенки. Но были и настоящие Рыцари «веселой науки», которые шли трудным и тернистым путем человека, ищущего настоящей мудрости и красоты.

К XIII веку влияние трубадуров распространяется на Северную Францию, Британию и Германию. Там возникает движение труверов и миннезингеров. Они в большей степени обращаются к национальной мифологии. Благодаря им возрождаются многие кельтские мифы, лежащие в основе эпоса о Короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Благодаря этим легендам постепенно формируется идеальный образ справедливого государства — королевство Артура, воплощение рыцарского нравственного совершенства. Круглый стол является символом мира, в котором царят гармония и порядок. Сюда всегда могут обратиться слабые и обиженные и получить помощь. Постепенно формируется облик рыцаря, который берет на себя задачу восстановления справедливости. Он одинок в своих странствиях — и одновременно не одинок, потому что в его сердце всегда — образ его Дамы, святого Грааля и рыцарские обеты.

Считается, что истоком этой культуры в большой степени послужили древние школы друидов, и в частности барды, которые в кельтском обществе были хранителями мифологии, сакральных знаний, священных текстов и даже законов народа. Бард имел столь сильное влияние и пользовался столь большим уважением, что мог своей песней поднять на войну и вести в бой, а мог, наоборот, одним словом предотвратить битву. Его задачей, как позже и задачей «бардов» рыцарской культуры — трубадуров и труверов, — было поддерживать и распространять повсюду знания, помогать людям совершенствоваться в любви, добродетели и мудрости. Существует предположение, что с приходом христианства на север Европы барды и друиды не исчезли бесследно, но влились в новую религию и продолжали оказывать влияние на духовную жизнь. Например, известен тот факт, что практически все монастыри Ирландии возникли на местах древних друидических святилищ и сохранили многие священные знания, которые потом, в книгах и легендах, вернулись уже в христианское общество.

Если священные истоки эпической поэзии севера Европы лежат в философии друидов, то символизм и философия куртуазной культуры трубадуров юга связывается скорее с мистическим движением суфиев.

Суфизм часто называли религией любви, поскольку в суфийской символике человеческая любовь являлась отражением любви Божественной. По мнению суфиев, озарение приходит к человеку с любовью, требующей от поэта полной преданности Музе, которая, хоть и кажется подчас жестокой, ведет своего адепта по пути через все лабиринты иллюзии к Истине. Считается, что суфийское поклонение Даме-Музе повлияло на развитие культа Девы Марии, возникшего во время Крестовых походов на Восток.

^{Средневековые миниатюры с изображением трубадуров}

Сегодня нам трудно оценить значение суфийской поэзии, поскольку она очень символична и может показаться несерьезной; стихи Омара Хайяма, Руми или Газали подчас выглядят даже фривольными для человека, не знающего скрытого значения слов. Но те, кому ведом тайный язык, говорят, что многие истины во избежание их опошления должны быть защищены от профанов. И знатоку тайной науки стихи расскажут не о пирушке или прекрасных гуриях, а о божественном совершенстве человека, постигаемом с помощью религиозной любви.

Одним из «шифров» суфиев была игра слов. В арабском языке записываются только согласные буквы, и при прочтении могут быть добавлены разные гласные, в результате чего получаются разные слова. Кроме того, часто игра слов основана на перестановке согласных. И, например, слово «трубадур», которое сами суфии выводят из корня «трб», буквально означающего «лютнист», с помощью «шифра» будет прочитано как «музыкант», «суфийский учитель», «Мастер», «влюбленный», «дама», «госпожа» и т. д. Благодаря подобной игре слов многие стихи трубадуров содержат более глубокий смысл.

Сами суфии говорят, что движение трубадуров было одним из ответвлений суфизма и имело свои истоки не просто в арабской поэзии, но в философско-религиозной школе, одним из видов деятельности которой было преподавание религии Любви и высшей Мудрости в форме поклонения Прекрасной Даме, а через нее — Божественному. Когда арабы в VIII веке завоевали Испанию, суфизм начал распространяться в Европе и к XI веку проник во Францию и далее. Суфийская поэзия стояла за многими символическими образами, распространенными у трубадуров и труверов: это и знаменитые бестиарии, и Дерево добродетелей и пороков, и «тайный сад».

К сожалению, со временем философско-мистическая основа поэзии трубадуров была забыта, осталась лишь красивая форма. Однако этот импульс не умер. И иногда — в эпоху Возрождения и даже сегодня — появляются Мастера религии Любви, которые, идя трудным путем служения своей Музе, продолжают вести человека.

…Далеко разнеслась слава о великих подвигах рыцаря Роланда. Пел о нем певец в боевом стане — и крепло перед сражением мужество воинов. Рассказывал жонглер на городской площади — и, оставив нетронутые кружки с вином, забыв о веселых плясках, слушали люди повесть о герое.

Расцвет средневековой Европы пришелся на X–XIII века, когда прекратили бушевать пожары, затихли языческие боги, ушли в прошлое седые мифы. Росли и крепли государства, а вместе с ними крепло и народное единство. Люди стали слагать славные песни, посвящая их своим героям, своему отечеству.

Французский героический эпос сохранился в поэмах (их много, около ста), которые называются шансон де жест — «песни о деяниях», то есть о подвигах. Одной из форм песни одеяниях, жестой короля, является, несомненно, красивейшая поэма «Песнь о Роланде».

…Стоят франки лагерем в Ронсевальском ущелье, и не ведают они, что в это самое время сарацины пробираются тайными тропами, со всех сторон окружают отряд Роланда. Черной тучей облепили они скалы Ронсевальского ущелья, прячутся в густых буковых лесах, затаились за камнями. Вдруг сорвался один камень, упал перед графом Оливье; поднял глаза Оливье. Там, над скалою, блеснули шишаки и наконечники копий. Прислушался Оливье: ветер донес до него топот копыт и звуки труб…

«Песнь о Роланде» была написана на старофранцузском языке в XII веке. Хотя исследователи полагают, что героические поэмы о подвиге Роланда складывали и раньше. Так, Вильям Мальмсберийский, английский историк XII века, отмечал, что в 1066 году перед битвой при Гастингсе «Песнь о Роланде» исполнил рыцарь-менестрель, который хотел первым нанести удар врагу.

Оксфордская рукопись, написанная между 1170 и 1180 годами и сохранившая самую раннюю редакцию «Песни», содержит своеобразную подпись: «Ci fait la geste que Turoldus declinet». Ученые до сих пор не могут перевести ее однозначно — по всей видимости, к созданию рукописи был причастен некий Турольд, возможно, он был переписчиком «Песни о Роланде» или ее автором.

В основу «Песни» легло реальное событие.

Король франков и лангобардов, будущий император Запада Карл Великий возвращался из Испании, где потерпел поражение в битве под Сарагосой. Войско растянутым строем двигалось через Ронсевальское ущелье в Пиренейских горах. Именно здесь на отряд франков, шедший в самом конце обоза, напали баски, союзники арабов, с которыми воевал Карл. Баски устроили засаду на вершинах скал, где деревья плотной стеной закрывали склоны. Атака стала для франков неожиданной, сражение в самом узком месте горного прохода было дать невозможно. Те, кто шел в конце обоза, были разбиты, а их доспехи и оружие исчезли. Исчезли и враги, быстро и незаметно, оставив на земле лишь кровавые отпечатки своих ног.

…Перемешались оба войска в страшной битве. Франки и сарацины колют друг друга копьями, рубят мечами и отражают удары. Повисло над полем боя облако. Летят обломки копий, осколки щитов и мечей. Катятся по земле шишаки и шлемы. Рубит Роланд мечом своим Дюрандалем, а конь его Вейлантиф топчет врагов копытами. Оливье копьем разит сарацин. Семьсот воинов уже перебил он. Осталось в его руке сломанное древко. А Оливье и обломком копья поражает сарацин. Жестокий бой, страшная сеча!..

В ужасном бою пали многие славные воины: сенешаль Эггихард, граф двора Ансельм и командующий отрядом Роланд, о котором и были сложены величественные строки поэмы. А произошло сражение, если верить эпитафии Эггихарду, «в восемнадцатый день сентябрьских календ», то есть 15 августа 778 года.

В «Песни о Роланде» история несколько изменяется.

Семилетний поход Карла на Испанию был успешен, не удалось ему взять лишь Сарагосу, главный город испанцев-сарацин. У сарагосского царя Марсилия состоялся совет, на котором мавры решили отправить к Карлу посольство с богатыми дарами. Посольство объявило Карлу, что Марсилий готов стать его вассалом. На совете у франков прекрасный граф Роланд, племянник Карла, отверг предложение сарацин и вызвался ехать к Марсилию с ответом. Но Карл не пустил его, и Роланд из лучших побуждений предложил своему отчиму Ганелону ехать в Сарагосу, ведь выполнить рискованное задание было делом чести! Однако Ганелон не только настоял на том, чтобы принять предложение Марсилия, но и затаил глубокую обиду на пасынка. Приехав к сарагосскому царю, Ганелон предложил ему погубить Роланда, а вместе с ним погубить и двенадцать пэров Франции, вассалов короля. Марсилий согласился, и Ганелон пустился в обратный путь в лагерь франков, чтобы объявить о решении Марсилия стать вассалом Карла и принять христианскую веру. Войско Карла, осаждавшее испанцев, теперь могло вернуться на родину. Командующим франкского арьергарда был назначен Роланд. Но в узком Ронсевальском ущелье его 12-тысячное войско окружили мавры, как и замышляли Марсилий и Ганелон…

^{Статуя Роланда на Ратушной площади в Риге}

^{«Песнь о Роланде». Манускрипт конца XI — начала XII века}

^{Роланд присягает Карлу Великому и получает из его рук меч Дюрандаль}

…А войско Карла уже далеко. Спускаясь с гор, увидели франки зеленые поля своей родины. Радостны лица воинов, но невесело на сердце у императора Карла — нет в нем доверия к Марсилию, закралась в душу тревога. То сожмет Карл ладонью рукоять меча, то отпустит. В недобрый час оставил он Роланда у самых ворот Франции, в тесном Ронсевальском ущелье…

Неистово боролся с сарацинами Роланд, и безуспешно уговаривал героя его друг Оливье вострубить в волшебный рог Олифант, чтобы призвать на помощь Карла и остальное войско, — противился этому гордый Роланд, считал, что сам справится с сарацинами. Остановилось солнце над головами воинов, чтобы могла продолжаться битва, но даже солнце не смогло спасти Роландов отряд от гибели. Погиб храбрый Роланд, погиб и приятель его Оливье, воин меча и мысли. Погиб и мудрый епископ Турпин, и все двенадцать пэров. Не успел Карл вовремя прийти на помощь, хотя и вострубил Роланд в Олифант в последние свои минуты…

…Лег Роланд на землю, лицом к врагу. Поднял руку в рыцарской перчатке к небу и бестрепетно встретил смерть, как подобает воину.

Лежит неистовый, безудержно отважный, безмерно храбрый и беспримерно преданный милой Франции рыцарь Роланд в долине Ронсеваля. Он лежит в своих золотых доспехах, обагренных кровью, с белым рогом своим Олифантом и с мечом Дюрандалем. Так и нашел его на поле битвы седобородый Карл…

Эта сцена — самая символичная часть поэмы. Здесь наиболее полно отражена идея верного служения вассала своему сюзерену, служения поданного своему королю.

Роланд перед смертью прощается с мечом Дюрандалем — его нужно было уничтожить, чтобы оружие, «святая секира», не досталось врагам (меч хранил в себе христианские святыни: нетленный зуб святого Петра, власы Дионисия Парижского, кровь святого Василия и частичку ризы Девы Марии). Умирая, Роланд ложится лицом к противнику — знак того, что он погиб в бою, а не во время бегства. Поднятая к небу перчатка означает служение новому сюзерену — Богу.

Так, не самое значительное, казалось бы, историческое событие легло в основу величайшего произведения французского героического эпоса, воспевающего доблесть храбрых воинов, до последней капли крови сражающихся за свою землю и свою веру.

«Песнь» о победе христиан над сарацинами оказалась столь популярной в Средневековье, что ее персонаж Роланд обрел свою собственную эпическую судьбу. Поэма XIII века «Берта и Милон» повествует о необычном рождении Роланда, ее продолжение «Роландин» рассказывает о том, как мальчик живет в нищете с родителями и как его находит император Карл. В следующих поэмах Роланд отправляется на битву с сарацинами, получает в награду от Карла меч Дюрандаль, участвует еще в нескольких завоевательных походах, пока не погибает в долине Ронсеваля. А в 1516 году в Италии появилась знаменитая поэма «Неистовый Роланд», написанная Ариосто, где развивается любовная линия приключений прекрасного графа.

Но прошло Средневековье, прошла эпоха Возрождения, и «Песнь о Роланде» забыли. Только в 1837 году, после столетий молчания, поэму опубликовал Франциск Мишель, историк и знаток старинной французской литературы. Однако сюжет поэмы был хорошо известен и до публикации Мишеля — из народных книг о «Гальене, сыне Оливье». Эти книги с XVI века непрерывно переиздавались и, конечно, включали в себя сюжет о гибели Роланда в Ронсевальском ущелье.

Чем завершилась поэма? Сарагоса была взята, Марсилий убит, над предателем Ганелоном свершился Божий суд, а Карл отправился в новый поход. Но страна франков еще долго скорбела о погибшем Роланде.

…Поют певцы, перебирая струны: «Милая Франция, как ты осиротела! Погиб Роланд, бесстрашный Роланд, твой защитник, убит он в темном Ронсевальском ущелье. Но никогда не померкнет его слава и не забудутся его подвиги!..»

Хотите ли вы окунуться в мир, где честь важнее жизни, где гордость сильнее страха? Мечтаете побывать в «золотом времени» Карла Великого и услышать вскрики мечей среди скал? «Песнь о Роланде» давно ждет вас…

Во время последнего путешествия в Англию мне посчастливилось посетить древний собор в Винчестере. Это тысячелетний центр паломничества и религиозной жизни, один из магических «водоворотов» планеты; в XI веке здесь был возведен готический собор на норманнском фундаменте, остатки которого еще видны; в нем хранились святыни, затонувшие в далеком прошлом, еще до прихода римлян.

Исключительность этого великого творения в том, что под ним текут воды реки Эйвон, превратившей его в подобие Корабля из камня на бегущих водах со всем символическим и эзотерическим смыслом, который заключен в этом образе. С другой точки зрения, это своеобразный мистический Мост, который соединяет над ледяными подземными водами один берег с другим.

В его подземелье бьют три источника; особая конструкция здания обеспечивает прекрасную акустику на всем «корабле», в чем позволяет убедиться знаменитый орган, а еще более — знаменитый обычай бить в колокола, звон которых раздается каждый вечер больше часа. Колокола настроены так, что звучат перекликаясь. Создается впечатление, что руки ангелов перебирают струны арфы где-то там, за высокими сводами. Это трудно передать. Тому, кто этого не слышал, не пережил сам, это невозможно представить.

Но моя статья — не рассказ о соборе как таковом. Она о скромном человеке Уильяме Уолкере, профессиональном водолазе, родившемся в 1864 году.

Воды почти тысячу лет подмывали фундамент собора, и к началу XX века появилась опасность разрушения: в стенах образовались большие трещины, и все это готическое чудо грозило обрушиться. Технические средства эпохи и состояние уже обвалившихся стен не позволяли подобрать подходящие материалы для укрепления опор, и перед инженерами встала совершенно неразрешимая проблема. И тогда появился такой героический человек, как Уильям. Он вызвался спуститься через небольшое отверстие и перенести на своих руках один за другим мешки с цементом, необходимым для укрепления находящихся в воде конструкций. Объем цемента, который, по инженерным расчетам, был необходим для укрепления огромного здания, превышал возможности одного человека. Но водолаз не отступил. В своем тяжелом скафандре, куда воздух подавали вручную его товарищи, он снова и снова погружался в холодные воды подвалов собора.

^{Уильям Уолкер, водолаз}

Для русской земли настали тяжелые времена. «В третий день августа 1237 года, — отметил летописец, — бысть знамение в солнци… бысть тьма с запада в нем, а с востока светло, и опять с востока тьма бысть». Вслед за «небесным знамением», подтверждая предсказания, страшные бедствия разом обрушились на нашу землю…

Поздней осенью, лишь только встали реки, двинулось на Русь многотысячное Батыево войско. Смертельной лавиной пронеслись потомки Чингисхана по русским просторам. «От множества воинов земля стонала; от громады войска обезумели дикие звери и ночные птицы».

Один за другим пали: Рязань, Суздаль, Москва, Владимир. Пепелищами и людским горем был отмечен путь Батыевых орд. Казалось, что огненная река промчалась от восточных пределов до западных, что язва, землетрясение и все ужасы вместе опустошили их.

В 1240 году был взят Киев. Некогда цветущая столица сильного княжества ушла в небытие — «множество мертвых лежали, и город разорен, земля пуста».

А с запада подступала другая беда. В мае того же года папа римский Григорий IX благословил объединение Ливонского и Тевтонского орденов. Разгром крестоносцами

Византии предрешил судьбу России — последнего препятствия на пути к господству Рима в христианском мире. После бесплодных попыток уговорами склонить русских князей подчиниться власти папского престола Григорий IX в своих буллах дает недвусмысленные указания по поводу всех инакомыслящих: «Если они не образумятся и не вернутся покорными, то необходимы самые суровые меры, ибо там, где лечение не помогает, необходимо действовать мечом и огнем». Не только тевтоны, но и многие европейские феодалы восприняли призыв папы как повод послужить римской церкви, а заодно и пограбить богатые северные русские земли, пока еще не тронутые Батыем.

И еще одна страшная беда раздирала Русь. Хоть и мужественно сражались русские люди: ни один город не сдался на милость захватчикам, ни одна дружина не отступила без боя, но, увы, не было единства в русских рядах, бились сами за себя. Каждый князь «хотел сам сотворити брань» и погибал в одиночестве, не способный малой дружиной противостоять врагу. Даже перед лицом общей опасности не смогли князья позабыть прежних раздоров и обид. Даже угроза погибели всей Русской земли не смогла заставить их взглянуть дальше своих личных интересов.

А тем временем гибла Русь. Кругом «только дым, и земля, и пепел!».

…Его назвали Александр. Много было излюбленных имен в княжеских семьях: Константин, Юрий, Глеб… Наши предки полагали, что имя может повлиять на судьбу человека, развить те или иные черты его характера, — и появлялись на свет владеющие миром Владимиры, яростные Ярославы, божьи судьи Даниилы. Александр, что по-гречески значит «защитник людей», оказался среди них впервые.

Рождение наследника — всегда событие радостное. Но даже посреди праздничного веселья почувствовало, наверное, отцовское сердце, какая нелегкая судьба уготована новорожденному. Потому и дал князь Ярослав Всеволодович своему сыну такое имя.

До грозных событий 1237 года оставалось еще 17 лет…

В то время на Руси взрослели рано. Не были исключением и княжеские дети. В четыре года ждал юного Александра средневековый рыцарский обряд — постриги. В стенах переяславского собора мудрый епископ Симон подрезал вьющиеся кудри на голове княжича. Кончилось детство, остались позади беспечные забавы. Для Александра начиналась новая жизнь. Ярослав за руку вывел сына из храма, прилюдно впервые посадил на боевого коня, опоясал маленьким мечом. Отныне должен был покинуть маленький князь женскую половину терема — впереди были годы учебы.

Под руководством воеводы-боярина и книжников-монахов постигал Александр грамоту: русскую, греческую, латинскую. Учился основам счета, справедливому княжескому суду — «русской правде». Жадно слушал рассказы о русских богатырях, зачитывался летописными повестями о славных деяниях своих предков, не раз открывал любимую «Александрию» — книгу с рассказами о походах его далекого тезки Александра Македонского. Не забывал и ратную науку: ездил верхом, бился на мечах, стрелял из лука. К двенадцати годам Александр уже ни в чем не уступал взрослым воинам из отцовской дружины. Со спокойным сердцем отправлял Ярослав своего сына на княжение в Новгород: такой не подведет.

Дальше, казалось бы, все известно: победа на Неве и Ледовое побоище, заслуженные слава и почести. Но…

Среди ученых-историков, особенно западных, часто можно встретить мнение, что, мол, не совершил Александр Невский ничего такого, что было бы достойно столь громкой славы. По их словам, Невская битва — лишь небольшая пограничная стычка, каких в то время было немало, а победа, одержанная на Чудском озере, — временный успех, не решивший острых проблем в отношениях с северо-западными соседями.

^{П. Д. Корин. Александр Невский (центральная часть триптиха). 1942–1943}

В 1380 году произошло сражение, которое не только оставило след в истории, но и изменило сам характер русского народа. Это был шаг от розни к единству, от благоразумия к подвигу, от жизни к бессмертию.

Куликовская битва — этих двух слов достаточно, чтобы в душе каждого человека возникла цепочка образов, воскрешающих героические события тех времен. Сергий Радонежский, Дмитрий Донской, Александр Пересвет — сколь многим мы обязаны этим людям, отдавшим самих себя во благо будущих поколений.

У каждого народа свои представления о подвиге. У каждого времени свои герои. Но всегда есть нечто, что всех их объединяет…

…Утро 8 сентября 1380 года выдалось холодным. Густой туман рваными клубами поднялся от берегов Смолки и белой пеленой выстлал бескрайнее поле, закрывая от взоров вражеское войско. Лишь храп лошадей да звон оружия тревожит предрассветную тишину. Русские полки в полном молчании выстроились в боевой порядок. Через несколько часов начнется битва.

Впереди под черным стягом князь Дмитрий. Он еще не Донской, а простой московский князь, приведший сюда, на Куликово поле, русских воинов. Его лицо серьезно и спокойно, даже слишком спокойно перед грядущей кровавой сечей. Только взгляд выдает огромное внутреннее напряжение. О чем он думает? Кого вспоминает? Что творится в душе полководца в такую минуту? Кто знает, может сейчас перед взором князя пробегает вся его жизнь…

Долгих 29 лет шел Дмитрий Иванович к этому сентябрьскому дню. Рано пришлось повзрослеть московскому князю. В девять лет потеряв отца, уже в двенадцать он сам едет в Орду за ярлыком на княжение — не каждому взрослому такое по плечу. А дома постоянные усобицы, пожары, воинственные соседи — не до детских забав. Не раз дивились москвичи, подмечая осмотрительность, строгость, благочестие юного князя. Был он «научен книгам», решителен и порою даже смел. Но не более того. Не было в Дмитрии той дерзкой отваги и страсти, как в его далеких предках — киевских князьях. Не хватало мудрости и полководческого дара. Стоял он до времени в ряду своих предшественников, таких же, как он, обычных московских князей, любимых народом за умеренность, справедливость и доброту. И править бы ему долго и спокойно, да болью отзывались в княжьем сердце страдания земли русской. Не мог смириться с рабской зависимостью от Орды, с постоянными набегами ханских полчищ на русские города. А пуще всего возненавидел князь внутренние раздоры, хуже татар разорявшие Русь. За повседневными заботами потихоньку зрела в душе мечта — собрать бы силы, выйти в чисто поле…

Известие о нашествии татарского темника Мамая застало князя во время пира. Вроде ждал эту весть, а все равно страшно. Может лучше откупиться, как в прошлые времена? Или укрыться вместе с дружиной за стенами теперь уже каменного Кремля? Но такой шанс судьба дает один раз. Другой, быть может, будет лишь лет через сто. Упустишь — как жить будешь? Как станешь смотреть в глаза дружине?..

^{Ю. Ракша. Предстояние. Центральная часть триптиха}

^{А. П. Бубнов. Утро на Куликовом поле}

А вдруг не поддержат люди? Среди горестей и бед стали слабы и малодушны. Замкнулись, не видят дальше собственного двора, а у татар огромная сила. Не будет удачи… Раздумья, сомнения…

Наконец решено. И вот уже летят гонцы во все соседние княжества с призывом: «Да готовы будут!»

Коломна. Смотр войска. Словно камень с плеч — огромная армия выстроилась на Девичьем поле — забыли обиды, решились-таки, пришли изо всех уголков русской земли, и стар и млад, с оружием и без, с воеводами и сами.

Дальше путь по Оке до Серпухова, затем на юг, к Дону. Последний военный совет. Ночная переправа через реку и короткий приказ: «Сжечь мосты». Отступления не будет…

Ветер развеял клочья тумана. Уже отданы последние распоряжения. Князь в латах простого воина в передовом полку. «Да как сам лице свое почну крыти и хорониться назади? Не могу в том быти, но хощу, якоже словом, такожде и делом — напереди всех!» — запишет княжеские слова очевидец.

Легко дышится перед боем. Ведь самое трудное сражение уже выиграно. Решиться на битву — значит победить. И словно бы не было за плечами многих лет тревог, сомнений, ожиданий. И только откуда-то из глубины души всплывают слышанные в детстве слова: «Сильный не тот, кто не падает, а тот, кто умеет подняться».

«Мы не стремимся быть первыми, но не допустим никого быть лучше нас» — эти слова графа А. И. Мусина-Пушкина вполне могли бы стать девизом кавалергардов. Созданный Петром Великим, этот привилегированный полк не стал лишь «парадным войском». Свою честь и славу снискал он на полях сражений, а многие офицеры-кавалергарды послужили России и на мирном поприще.

Мое знакомство с кавалергардами началось с песни. Да-да, с той самой «Песенки кавалергарда» из кинофильма «Звезда пленительного счастья». Интересно, что в поэтических сборниках Булата Окуджавы первая строчка звучит так: «Кавалергарды, век недолог, и потому так сладок он», в песенниках же чаще встречается другой вариант: «Кавалергарда век недолог…». Всего одна буква, а как меняется смысл! От абстрактного размышления о краткосрочности жизни к очень точной характеристике мироощущения человека, каждый день рискующего собой и всегда готового умереть.

Кто эти люди, кому казался сладким «недолгий век»? Кто эти мифические герои, согласившиеся на подобные условия и связавшие свою судьбу с «рыцарской гвардией»?

Начнем с истории.

Впервые кавалергарды появились у нас в 1724 году в качестве почетного конвоя императрицы Екатерины I, в день ее коронации. Сам Петр I стал капитаном кавалергардии, офицерами числились генералы и полковники, капралами — подполковники, а 60 человек рядовых были выбраны из обер-офицеров, причем, по свидетельству современников, «из всей армии самые великорослые и видные».

Весь XVIII век это воинское формирование много раз видоизменялось: то распускалось, то рождалось вновь, — но всегда оставалось самым элитным и привилегированным полком русской армии, комплектовавшимся в основном из высшей аристократии. Вчитайтесь в их имена: Ягужинский, Меньшиков, Бутурлин, Трубецкой, Воронцов, Шувалов, братья Орловы, Потемкин-Таврический. Такое ощущение, что перед нами — история России того времени! Получается, кавалергарды делали русскую историю? Или наоборот: те, кто делал историю, стремились примерить мундир этого блестящего полка? Как бы там ни было, кавалергарды всегда сохраняли статус сугубо русского формирования и даже в периоды наиболее сильных европейских влияний не превращалась в наемное войско иноземных телохранителей, как это часто практиковалось в той же Европе. Русские кавалергарды, что в дословном переводе значит «всадники-хранители», были не только личной охраной государя императора, но понимали свой долг шире — служение России, защита всего государства.

^{Кавалергарды 1830 года}

«Не раздобыть надежной славы, покуда кровь не пролилась»

Элитные воинские части существовали всегда. Отборные отряды телохранителей имели египетские фараоны и вожди ацтеков, личные дружины были у царей Ассирии и владык Вавилона. Боевой корпус пельтастов в Афинах, преторианская стража в Риме, скириты в Спарте — это всегда были самые умелые солдаты, последний козырь любого полководца.

Персидский царь затмил всех: у него в услужении находились 10 000 воинов личной гвардии. Их называли «атанаты», бессмертные, — во время боя на место выбывшего воина тут же вставал новый. Они долго казались непобедимыми, пугали своим грозным видом и яркими одеждами северных варваров, но дрогнули, встретив на своем пути всего три сотни гвардейцев царя Леонида. Да, гвардия гвардии рознь! Подлинных гвардейцев — гвардейцев духа, людей чести — всегда мало. Дух гвардии не рождается на парадах и смотрах, не приобретается в дворцовых интригах и любовных авантюрах. Героями не рождаются, героев воспитывают. Прав Окуджава — чтобы стать гвардейцем, нужен бой…

Случай доказать всем, что они не парадно-придворное войско, а боевая единица, армейская аристократия, представился кавалергардам лишь в XIX столетии. Зато какой случай!

Аустерлиц. Его небо изменило судьбу не одного только князя Андрея Болконского. Сражение, безнадежно проигранное Россией и союзниками, для русских кавалергардов стало полем славы. Их блестящую атаку, «которой удивлялись сами французы», красиво и точно описал Лев Толстой в романе «Война и мир».

«Ростову страшно было слышать потом, — читаем у Льва Николаевича, — что из всей этой массы огромных красавцев-людей, из всех этих блестящих, на тысячных лошадях, богачей-юношей, офицеров и юнкеров, проскакавших мимо его, после атаки осталось только осьмнадцать человек».

^{Граф Матвей Юрьевич Виельгорский (1794–1866)}

^{Алексей Федорович Львов (1798–1870)}

^{Офицеры полка в 1898 году}

Иначе и быть не могло: умереть, обескровленным попасть в плен — да; позволить себе отступить — никогда. Так будет на Бородино, так будет и в других сражениях. «Учитесь умирать», — кинул Наполеон своим офицерам, указывая на снежно-белое от кавалергардских мундиров поле Аустерлица.

Полковые легенды рассказывают, что объезжавший поле сражения Наполеон имел неосторожность пошутить над «безусыми мальчишками», полегшими в бесплодной атаке. На этот выпад императора ответил юный корнет, сын генерала Сухтелена. Сделав шаг из группы раненых кавалергардов, на прекрасном французском языке он произнес: «Молодость не мешает быть храбрым!»

Позже на этой фразе будут учиться все поколения кавалергардов и свои уроки отваги, презрения к смерти, дерзости и рыцарства усвоят на «отлично». Спустя сто лет после наполеоновских войн, на полях сражения Первой мировой, другой корнет, Веселовский, напомнит товарищам: «Кавалергарды галопом не отходят!» И этой фразы будет достаточно, чтобы эскадроны завершили вынужденный маневр подчеркнуто спокойно, шагом, не обращая внимания на шквальный огонь немецкой артиллерии. Традиции полка превыше всего!

«Напрасно мирные забавы…»

Не напрасно! Не службой единой жили кавалергарды. Многие офицеры, уйдя в отставку, сыграли видную роль в придворной и общественной жизни, становились дипломатами, политиками, сановниками и даже — благотворителями и музыкантами.

Последнее относится к графу Матвею Юрьевичу Виельгорскому. Уволенный по болезни от службы, он вместе с братом Михаилом посвятил себя меценатству — оказывал покровительство ученым, литераторам, художникам и особенно музыкантам. Дом Виельгорских стал «академией музыкального вкуса». Матвей Юрьевич и сам был талантливым музыкантом, неплохо пел и сочинял пьесы. В своем доме он собрал первый русский квартет и сам в нем играл на виолончели. Кстати сказать, он был обладателем бесценного инструмента работы Страдивари, но однажды, восхищенный игрой известного виолончелиста Давыдова, не задумываясь отдал ему свое сокровище.

Партию скрипки в квартете Виельгорского исполнял Алексей Федорович Львов, еще один кавалергард и при этом талантливый скрипач. Но прославился он не своей виртуозной игрой, а написанием гимна «Боже, царя храни!» на слова Жуковского. Создание народного гимна — сложная задача даже для профессионального композитора. «Я чувствовал надобность написать гимн величественный, сильный, чувствительный, — писал Львов в своих „Записках“, — для всякого понятный, имеющий отпечаток национальности, годный для церкви, годный для войска, годный для народа, от ученого до невежды». Первое публичное исполнение гимна состоялось в Большом театре. С первыми аккордами все три тысячи зрителей поднялись со своих мест. Это был триумф композитора.

В кавалергардском полку служил и граф Николай Ильич Толстой, отец знаменитого писателя. Уйдя в отставку подполковником, он, по воспоминаниям родни, деятельно занялся хозяйством, воспитывал четырех сыновей и дочь, был добрым, гуманным помещиком, пекшимся о благосостоянии своих крестьян. Черты отца Лев Николаевич придал в «Войне и мире» Николаю Ростову.

Гвардия умирает, но не сдается!

Говорят, эту фразу произнес наполеоновский генерал Камброн в решающей битве при Ватерлоо. Сам он позже это отрицал, но напрасно — слова услышали, легенда прижилась. Впрочем, слова эти не имеют авторства, национальности или срока давности. Их мог выкрикнуть любой гвардеец, на любом языке, в любом сражении. Кавалергарды не исключение…

XX век. Первая мировая. Тяжелая кавалерия в рыцарских доспехах с рыцарскими представлениями о чести против аэропланов, пулеметов и колючей проволоки казалась анахронизмом. Кирасы и белые колеты пришлось сменить на мундиры цвета хаки, а конный строй поменять на окопы и пешую цепь. Вот только впереди цепи, совсем как прежде, с обнаженной шашкой в руке шел шеф полка — князь Долгоруков: своих принципов кавалергарды не меняли. Они не вернулись с той войны — некуда было возвращаться. Но погубила их не война, а революция. Нельзя посылать элиту войск против собственного народа, не могут гвардейцы исполнять роль полицейских, не их работа — ловить дезертиров. К ноябрю 1917 года в полку осталось лишь четыре офицера. «С отъездом последних офицеров, — говорит летописец полка В. Н. Звягинцев, — порвалась связь с прошлым. Душа полка отлетела. Полк умер…»

И все же кавалергардия умирает, но не сдается и этим заслуживает бессмертия. Ведь все, что на самом деле хранят эти рыцари: отвага, честь, благородство, — вечно, а значит, актуально и сегодня. Может, поэтому не дает покоя сегодняшним слушателям «Песенка кавалергарда»?

Дух Петра Великого жил в этих стенах всегда. Хотя скульптурное изображение основателя Морского кадетского корпуса появилось в Столовом зале училища лишь в 1901 году. Император словно стоит на носу корабля, он всматривается в горизонт, его голова высоко поднята. В позе, движении читается устремленность в будущее и вера в свои силы. Он одет в форму Преображенского полка — «потешного войска» (ребяческой затеи молодого царя, так полагали современники), ставшего началом новых армии и флота. Этот мундир как напоминание кадетам, что тяга к великим делам поселяется в человеке с малых лет и он должен дорожить этим, ибо так обретает бессмертие.

Академия Морской гвардии, Морской Шляхетный кадетский корпус, Морское училище… Менялись названия, менялись преподаватели, менялись учебные программы, но не менялось одно — из стен корпуса неизменно выходили люди талантливые и образованные, которым не все равно было, что станет с Россией, бесстрашные морские офицеры… За сухими строчками «Получил морское образование» и «Поступил на морскую службу» в биографиях великих флотоводцев и путешественников, ученых и общественных деятелей — удивительные годы, проведенные в стенах Морского корпуса. Время, о котором с благодарностью и теплотой они вспоминали до самой смерти.

Название «Морской кадетский корпус» заведение получило лишь в 1752 году, спустя многие годы после смерти Петра Великого. Но именно ему корпус обязан своим рождением… В 1701 году Петр открыл в Москве школу «математических и навигатских, то есть мореходных хитростно искусств учения». Затем был год 1715, когда из Москвы школа переехала в Санкт-Петербург, на Васильевский остров, превратившись в Академию Морской гвардии. Сегодня учебное заведение вновь вернуло себе гордое имя «Морской корпус Петра Великого».

С самого начала Морской кадетский корпус задумывался как элитное учреждение. Элитарность определялась не только и не столько дворянским происхождением учащихся — поначалу сюда брали мальчиков из разных сословий. Элитным корпус делало другое: действенная методика воспитания, новаторство в отношениях кадет и преподавателей и особый, задававший высокую планку кодекс чести.

Бросив даже беглый взгляд на перечень основных дисциплин, которые преподавались в корпусе, можно увидеть, что образование здесь получали совсем не узкопрофильное. Помимо естественных для будущего моряка математики, механики, навигации, географии, фортификации, морской практики, такелажного дела, кадеты изучали историю, риторику, политику, философию, французский, английский, немецкий, шведский языки, танцы и фехтование.

Со временем при Морском корпусе открылись своя библиотека, обсерватория, типография, музей (созданный, кстати, И. Ф. Крузенштерном). Залы украшали художественные полотна русских маринистов (А. Боголюбова, И. Айвазовского) и модели знаменитых русских кораблей.

…Не можно ожидать совершенного образования военных людей относительно до просвещения и нравственности, пока не истребится совершенно вредный военному состоянию предрассудок, будто военному человеку не надлежит быть просвещенным, и пока некоторые из молодых офицеров даже в честь себе вменяют невежество и презрение добрых нравов… кои воображают, что мундир освобождает их от всех правил нравственности и законов общежития.

Ф. Ф. Ушаков «О нравственном воспитании военных людей»

В распорядке дня учащихся специально были выделены часы для самостоятельных занятий. И, судя по воспоминаниям выпускников, большую часть этого времени они посвящали дополнительному образованию: изучению языков, урокам живописи, посещению театра (где за кадетами была закреплена своя ложа), судомоделированию и освоению естественных наук. Как это отличается от стереотипного представления о военном учреждении как оплоте консерватизма и бессмысленной муштры!

И хотя стандарты военно-морского образования всегда были очень высоки и профессиональные знания ценились прежде всего, не стоит удивляться, что из стен корпуса выходили по преимуществу люди разносторонние, самостоятельно мыслящие, неравнодушные ко всему, что происходило вокруг.

Морской кадетский корпус дал России блестящих боевых офицеров, адмиралов, путешественников и первооткрывателей: Ушакова, Нахимова, Крузенштерна, Лазарева, Лисянского, Беллинсгаузена, Головнина. Но он вполне может гордиться и другими своими выпускниками: художниками Верещагиным и Боголюбовым, составителем «Толкового словаря живого великорусского языка» Далем, композитором Римским-Корсаковым, автором знаменитых «Морских повестей и рассказов» писателем Станюковичем.

Для кого-то корпус стал первым шагом в морской службе, кому-то помог найти иное поприще. Но и те и другие с гордостью говорили, что получили там воспитание, подчеркивая тем самым то особое, что не сведешь к простому профессионализму.

В Морском корпусе неизменно чтили военно-морской устав и традиции. Нарушения пресекались и наказывались — гласно, если не соблюдались письменные предписания, и негласно, если дело касалось самих основ офицерской чести и кадетского товарищества.

Адмирал Павел Степанович Нахимов — воспитанник Морского корпуса. Под началом М. Лазарева он совершил кругосветное путешествие, служил на Балтийском флоте под командованием Ф. Беллинсгаузена. Потом служба на Черноморском флоте, блистательная победа в Чесменской бухте, долгая Крымская война и Малахов курган, ставший последней высотой адмирала.

«Пользуясь его влиянием на флоте, мы осуществили многое, что казалось невозможным, — вспоминал граф Э. Тотлебен. — Он был вроде патриотов классической древности, он безгранично любил Россию и всегда был готов всем пожертвовать для чести своего Отечества, как некоторые возвышенные патриоты из древних греков и древних римлян».

У единственного его портрета необычная история. Когда вся Россия жила обороной Севастополя, с нетерпением ожидая новостей, многие художники тщетно пытались нарисовать портрет адмирала, возглавлявшего оборону: Нахимов всячески того избегал. Этот портрет был написан тайком, вопреки желанию Нахимова, в одном из православных храмов осажденного города, во время службы… со спины.

Обучение начиналось с 10–15 лет, а заканчивалось успешной аттестацией — иногда через три-пять, а иногда и через семь-десять лет. Все зависело от усердия ученика и наличия соответствующей вакансии на флоте или в гражданских учреждениях. Воспитанники младших классов назывались кадетами, а выпускники старших — гардемаринами.

В кадетах воспитывалась любовь к дисциплине и исключительная требовательность к себе: «Замечали нам все, — писал один из питомцев корпуса, — как сидим в классе и стоим в строю, как здороваемся (чему специально обучали на уроках танцев в качестве вступительного упражнения), малейшую небрежность в одежде, грязные руки, плохо заправленные койки, как держим нож и вилку». Регулярно устраивавшиеся обеды в присутствии директора корпуса, а иногда и морского министра были для кадет хорошим экзаменом на умение вести себя в любом обществе достойно.

Особые отношения связывали преподавателей и воспитанников корпуса. Преподаватель должен был видеть в кадетах не детей малых, а будущих офицеров. Не приветствовались снисхождение и жалость, могшие унизить достоинство кадета. Отношения строились на взаимоуважении и на понятиях чести и бесчестности. Самые болезненные наказания потому были всегда связаны с обращением к совести и личному достоинству кадет. Честь и долг ценились превыше всего. К ним взывали преподаватели, об этом напоминали портреты выпускников корпуса, геройски погибших в боях и морских походах — во славу России. Нарушение долга и данного слова порицалось не менее, чем неуспеваемость.

Но еще большего внимания заслуживает кадетское братство, память о котором офицеры проносили через всю жизнь, — часто оно становилось залогом успеха в экспедициях и сражениях.

Ябедничество и доносительство презирались. И многие, даже сыновья высокопоставленных особ, уличенные в предательстве, доносительстве и малодушии, вынуждены были навсегда прощаться с морской карьерой под немым давлением своих товарищей. Офицерское достоинство никогда не определялось чинами и достатком, тем более зазорно было использовать их как аргумент в отношениях с другими людьми. Первые годы на флоте гардемарины служили наравне с матросами, выполняя самую тяжелую работу: офицер должен уметь все, ему до всего есть дело.

Гардемарин, дослужившийся до адмирала и занимавший пост в министерстве, и боевой офицер, служивший на Камчатке, до самой смерти оставались на «ты», словно отдавая дань тому времени, когда они оба выбирали свою Судьбу.

И потому Н. С. Лесков посвятил офицерам — воспитанникам Морского кадетского корпуса такие слова: «Были люди высокие, люди такого ума, сердца, честности и характера, что лучших, кажется, и искать незачем».

Литература

Емелин А. Ю. Морской кадетский корпус в воспоминаниях воспитанников. — СПб., 2003.

Великие русские люди: Сб. — М., 1984.

12 мая 1800 года в Петербурге хоронили Суворова. С раннего утра все улицы и проспекты были запружены экипажами. Люди со всех концов города тонкими ручейками стекались в единый поток, устремившийся к месту погребения — Александро-Невской лавре. Казалось, что вся страна пришла проводить своего героя. Гавриил Романович Державин, взявшийся написать эпитафию, провел не одну бессонную ночь, создавая и затем отвергая вариант за вариантом. В конце концов знаменитый поэт оставил в надписи лишь три слова: «Здесь лежит Суворов». Этим все сказано…

Свою первую победу Суворов одержал в 12 лет. Из шестидесяти выигранных им сражений это было, наверное, самым трудным и важным. Да и противник был необычным: битва разгорелась не в открытом поле под грохот пушек — биться пришлось с собственной судьбой.

С самого рождения будущий генералиссимус рос слабым и болезненным ребенком. Родители (на то они и родители) всячески стремились оградить любимого сына от жизненных невзгод. О военном поприще отец даже слышать не хотел и готовил Александра к штатской службе.

Откуда ему было знать, что в хилом, ослабленном теле мальчика живет отважная, героическая душа.

Помог случай. У отца было много книг по военной истории. Александру только этого и надо — едва научившись читать, он дни и ночи проводит в родительской библиотеке. Здесь он открывает для себя целый мир, в котором действуют, сражаются, погибают отважные герои прошлого, великие полководцы всех эпох. Александр Македонский, Юлий Цезарь, Ганнибал отныне становятся его постоянными собеседниками, товарищами его детских игр и властителями его далеко не детских дум. Его влекут воинские подвиги и сильные характеры. Карты и схемы сражений, воинские уставы, чертежи укреплений, описания битв — все это в одночасье преображает комнату мальчика, делая ее похожей скорее на штаб армии, чем на детскую. С явным неодобрением смотрят родители на чудачества сына. Что за капризы? Эпоха великих петровских баталий отошла в прошлое — на дворе иные времена. Александр словно ничего не замечает. В своих мечтах он уже далеко — там, где на поле боя, в жаркой сече, в пылу борьбы живут и действуют настоящие герои.

«Возьми себе в образец героя древних времен. Наблюдай его. Иди за ним в след. Поравняйся. Обгони», — такой совет из уст Суворова будут слышать многие. Это не нравоучение, а опыт жизни. Детские воспоминания о том, как на страницах любимых книг, плечом к плечу с Александром и Цезарем, отстаивал он справедливость, учился быть отважным, решительным, не бояться препятствий. И уже не в книжной, а в реальной жизни юный полководец борется с телесными недугами, закаливается, укрепляет свой организм. Вместе с другими мальчишками он лазает по деревьям, даже зимой носит тонкую, легкую одежду, смело ныряет в студеную осеннюю воду. Вечерами самостоятельно изучает математику, геометрию, фортификацию…

Зашедший как-то в гости к Суворовым старинный друг семьи генерал Ганнибал (знаменитый арап Петра Великого), застав мальчика за военными занятиями, обнял его и воскликнул: «Если бы жив был наш батюшка Петр Алексеевич, порадовался бы на тебя!» И добавил, обращаясь к отцу: «Он пойдет дальше нас с тобой!» Это была победа. Судьба Александра решилась. Осенью 1742 года двенадцатилетний недоросль Александр Суворов зачислен рядовым в лейб-гвардии Семеновский полк.

Величайший полководец современности сделал первый шаг на своем головокружительном пути к славе. Впереди ждут победы при Туртукае, Рымнике, Измаиле. Впереди знаменитый переход через Альпы, в котором семидесятилетний Суворов проведет за собой армию в условиях, когда даже молодые здоровые солдаты будут падать замертво от холода и усталости. Его поступками будут восхищаться, его сражения будут изучать, и все же Суворов навсегда останется загадкой в нашей истории. А может, не в ратных подвигах дело? Может, лучше попробовать заглянуть в его сердце, понять мечты, услышать мудрые советы? И, наконец, самому прийти туда, где на невидимом поле внутренних сражений рождалась великая наука полководца — Наука побеждать.

«Непреодолимого на свете нет ничего» — это утверждение Суворова можно было бы поставить эпиграфом ко всем его победам. Ни многочисленность войска, ни невыгодная позиция, ни отсутствие боеприпасов, провианта, топлива, одежды, — ничто не могло остановить армию, которая всегда знала: Суворов уверен в победе.

…3 сентября 1773 г. Победа близ Гирсово. С точностью математического расчета заманив турков к самым стенам крепости, трехсоттысячное войско Суворова обратило в бегство 12-тысячного неприятеля.

^{Василий Нестеренко. А. В. Суворов}

Сентябрь 1787 г. Битва при Кинбурне, одна из самых крупных и громких. Турки, лишенные средств к отступлению, отчаянно дрались за каждую пядь земли. Получив в разгар сражения тяжелую рану ниже сердца, Суворов нашел в себе силы победоносно его завершить. Награжден орденом Андрея Первозванного.

11 сентября 1789 г. Разгром турок в Рымнике. Численность неприятельской армии (ок. 115 000 чел.) более чем в четыре раза превосходила совокупную численность союзных войск (ок. 25 000). Это был поистине блестящий пример победы не числом, а духом армии. Австрийцы с восхищением утверждали, что русские войска непобедимы, а Суворова прозвали «генерал вперед». За сражение при Рымнике полководец получил графский титул с прибавлением «Рымникский» и орден Георгия 1-й степени. Австрийский император пожаловал ему графский титул Священной римской империи.

11 декабря 1789 г. Сокрушение неприступного Измаила открыло путь русским на Балканы. На глазах у всех совершилось невозможное. Крепость защищала целая армия — не менее 35 000 человек, которым султан в случае сдачи крепости обещал смерть. «Скорее Дунай остановится в своем течении и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил», — таков был ответ паши на ультиматум русских. За 11 часов ценой невероятных усилий русского войска Измаил был взят.

1797–1798 гг. Ссылка попавшего в немилость Суворова в Кончанское, под надзором, без средств к существованию. Обычно ее нет в списке выигранных полководцем баталий, а между тем, она была для него одной из самых трудных. Из ссылки он был возвращен по настоятельной просьбе австрийского императора: кроме Суворова некому было освободить Италию.

1799 г. Итальянский и Швейцарский походы Суворова. Освобождение Италии от французов. Переход через Альпы. Павел I возводит главнокомандующего Суворова в княжеское достоинство (князь Италийский) и жалует ему чин генералиссимуса войск российских.

В канун роковых событий 1917 года, размышляя о судьбе России, философ и провидец Николай Бердяев пришел к выводу, что самый опасный недостаток русской интеллигенции и, шире, всего русского народа — отсутствие в нем мужественного начала, дающего чувство личного достоинства, чести, то есть «того закала личности, который на Западе вырабатывался рыцарством». Веком раньше, словно предчувствуя надвигающуюся беду и стремясь исправить историческое упущение, один за другим несколько человек пытались основать в России рыцарские ордены. Об одной из таких попыток и пойдет речь.

Благодаря опере «Юнона и Авось» в легендарной постановке Марка Захарова мы хорошо знаем имя государственного деятеля и путешественника Николая Петровича Резанова. Впрочем, история любви русского командора и дочери коменданта крепости Сан-Франциско, прекрасной Кончиты Аргуэльо, волновала сердца поэтов еще задолго до ленкомовского спектакля. И, как часто бывает, в тени ярких романтических событий вовсе незамеченным остался другой визит русских моряков к берегам Америки.

Спустя восемнадцать лет после Резанова на далекую землю Калифорнии ступили участники кругосветной экспедиции адмирала Лазарева. Среди них был молодой мичман Дмитрий Завалишин. Но никто не поспешил воспеть его приключений. Чему удивляться: не ради прекрасных испанок оказался он так далеко от дома. Он пришел затем, чтобы основать рыцарский орден. И 5 февраля 1824 года его заветная мечта осуществилась: в рядах войска великого магистра Дмитрия Завалишина появился первый рыцарь — испанский монах Хосе Альтамира. Новый орден, по замыслу основателя, должен был способствовать восстановлению в человеческом обществе нравственных начал, почему получил название «Орден Восстановления». Но обо всем по порядку…

В то самое время, когда разыгрывались финальные трагические сцены уже упомянутой любовной истории, в Астрахани в семье генерал-майора Иринарха Завалишина подрастал мальчик. С рождения он был чрезвычайно серьезен, не знал обычных детских игр и в три года сам попросил научить его грамоте, а уже в четыре преподнес отцу на именины необычный подарок — пришел в его кабинет и начал читать вслух.

Запомнилось Завалишину и то, как он «подолгу стоял перед географическими картами, развешенными по стенам в кабинете отца», а летом, с балкона, внимательно всматривался в ночное небо, словно стараясь что-то отгадать. Когда мальчик родился, ему предсказали блестящее будущее и особое предназначение, и с тех пор Завалишин «считал каждую мечту свою за определение небес».

В 1811 году, когда ему исполнилось семь лет, на небе появилась звезда. С каждым днем она росла, принимая все более грозный вид, пока не превратилась в комету. Многие тогда предчувствовали в ней вестницу страшных бед. «Начались сравнения, — вспоминал Завалишин, — кто говорил, что хвост кометы — это пучок розог, кто уподоблял метле, чтобы вымести всю неправду из России». Комета исчезла, в прошлом остались несчастья, пришедшие вместе с ней, но мысль «вымести всю неправду из России» навсегда поселилась в беспокойном сердце мальчика.

«Мистических настроений» в его характер добавил и преподававший богословие в Морском кадетском корпусе иеромонах Иов. «Он говорил хорошо и увлекал нас в высшие сферы мышления, что составляло совершенный контраст с преподаванием других наук… Нет никакого сомнения, что мистическое направление глубоко в нас проникло, и если впоследствии и изгладилось, то у немногих». В Морской корпус Завалишин поступил двенадцати лет от роду, в пятнадцать, успешно сдав все экзамены, получил первый офицерский чин мичмана, а уже через год вернулся в корпус преподавателем, стал обучать астрономии и математике своих бывших товарищей, многие из которых были старше него годами.

«Голова его всегда была полна реформ», — чуть позже скажет о нем адмирал Лазарев. Касалось ли дело офицерской службы или шла речь о работе корпусного учителя, всюду Завалишин, остро чувствовавший любую несправедливость, разыскивал недостатки, нарушения, злоупотребления, чтобы затем, поняв их причину, найти способ их исправить. Он стремился внести живую струю всюду, куда забрасывала его переменчивая судьба. «Я постоянно беседовал с воспитанниками, — вспоминал Завалишин, — стараясь всегда вывести их мышление из тесного круга сухих школьных учебников и особенно стараясь показать, до какой степени недостаточно школьное учение».

Но не только дела корпуса волновали его. Судьба России и всего мира — вот о чем он постоянно размышлял. Подобно многим реформаторам той поры, Завалишин жил надеждой на скорые перемены. После войны 1812 года и славной победы русского оружия все ждали рождения новой России, сильной, справедливой, свободной от рабства и бюрократии. Каждый предлагал свои пути к этому. Завалишин не был исключением: «Я всегда верил в силу нравственных начал и был всегда уверен, что лишь бы удалось только отыскать правильную идею, возбудить живую силу, а они совершат свое дело, разовьются сами собой по собственной силе, присущей всякой не формальной, а живой истине».

Особые надежды связывали в то время со Священным союзом, общеевропейской организацией, возникшей по инициативе императора Александра I. Союз видел своей целью возвращение в послевоенную европейскую политику христианских ценностей, но очень скоро из общества примирения народов он превратился в орган подавления революционных движений и борьбы со свободолюбием. Разочарованию Завалишина не было предела: «Священный союз, вместо того чтобы заботиться о восстановлении нравственных начал, устремил все свои усилия на то, чтобы восстановить прежние, разрушенные революцией формы, которые и были так легко разрушены, что в них не было уже духа жизни, не было живого нравственного начала». И тогда потребность личными усилиями противостоять несовершенству мира привела юного мичмана к простой мысли — создать Общество Восстановления Правды и Истины. «Учреждение всякого рода обществ не было в то время делом несбыточным, а у меня не было недостатка в решимости на что бы то ни было, в чем я был убежден». Напомню, Завалишину в ту пору было 16 лет!

В свое общество (позже он назовет его орденом) Завалишин собирался принимать не всех, кто пожелал бы, но лишь «способных на постоянную неослабную борьбу со злом, на полное пожертвование собою в безвестных даже случаях». Настоящих рыцарей не может быть много, и для будущего великого магистра было важно не число последователей, а их нравственная надежность, чистота, духовная общность. Без этих внутренних качеств любой реформатор рискует превратиться в бунтовщика или тирана. Завалишин был убежден, «что всякий, стремящийся к преобразованию общества, должен наперед совершить это преобразование в самом себе, хотя бы то требовало совершенного перевоспитания».

Может быть, поэтому, сдержав первый порыв поскорее встретиться с Александром и поведать ему о своих далеко идущих планах преобразования России и мира, мичман принял предложение Лазарева и отправился в морской поход вокруг света. Он рассчитывал, что «знакомство с заграничными странами, большая возмужалость и опытность, самое развитие характера в борьбе с опасностями могут предоставить впоследствии лучшие условия для успеха задуманного дела».

Уже в пути, от берегов Англии, он все же отправил письмо императору с просьбой о встрече: «Ты узнаешь, Александр, — и всю жизнь посвящу тебе и отечеству. Не хочу более оставаться в неизвестности — призови, требуй. Да явлюсь перед тобой и не замедлю — время дорого…» Александр, получив это странное, полное намеков письмо, повелел вызвать Завалишина в столицу, но корабль с дерзким офицером на борту был уже у берегов Америки.

В Калифорнии, где на зиму встало судно экспедиции, Завалишин без промедления начал действовать. Пользуясь тем, что Испания уже не могла поддерживать свою бывшую колонию, а Мексика, новая хозяйка калифорнийских земель, и не собиралась этого делать, магистр еще не существовавшего Ордена решился на неслыханный шаг. В этой уникальной исторической ситуации он видел реальную возможность присоединить Калифорнию к России и сделать эти земли штаб-квартирой своего ордена.

 ^{М. И. Теребенев. Портрет Д. И. Завалишина. Первая четверть XIX века}

^{Карта Калифорнии. XIX век}

^{Н. П. Репин. Декабристы в Чите. Работы у оврага. 1830-е гг.}

Казалось бы, безумная идея! Но родилась она не на пустом месте и не была плодом разыгравшейся фантазии молодого офицера. Ко времени, когда Лазареву пришло предписание отправить мичмана Завалишина в Петербург для встречи с императором, дон Деметрио, как называли его местные жители, успел заручиться поддержкой нескольких испанских монахов, членов Тайной Юнты (органа управления штатом), и склонил некоторых из них к вступлению в орден.

Долгое путешествие от Охотска до столицы России Завалишин проделал в новом для себя статусе великого магистра. «С самого вступления на землю русскую, — вспоминал он эту поездку, — я стал действовать как человек, истинно принадлежащий Ордену Восстановления Истины. Я говорил правду, обличал ложь и неправосудие».

В пути Завалишин напряженно работал, доводя до совершенства начатое предприятие: по собственным рисункам изготовил медный рыцарский шлем, разработал знаки и одежды ордена, а приехав в Петербург, заказал короткий орденский меч.

Еще в Калифорнии он начал писать устав ордена, «образовывая его по примеру Мальтийского». Под пером молодого магистра рождались пункты «Обязанностей членов ордена»: «подавать помощь всякому притесненному, защищать всякого обиженного, покровительствовать бедным и сиротам», «говорить всегда правду, не лицемерить, не уклонятся ни перед кем», «быть примером чести и помогать друг другу во всяком случае». Тогда же окончательно сложились и требования к желающим вступить в орден. Завалишину было важно, «чтобы жизнь новопринимаемого… подходила к правилам рыцарским», «чтобы в нем заметна была решительность и сила характера», «чтобы не был один из тех, кои холоднокровно смотрят на бедствия ближнего». Орден все более приобретал законченные черты — было с чем предстать перед государем.

Увы, с Александром он так и не встретился: помешало знаменитое наводнение 1824 года. Нева, вышедшая из берегов, преградила путь смелым мечтам юного рыцаря, но открыла перед ним совсем иные возможности.

Близкое знакомство с членами Северного тайного общества в корне изменило судьбу великого магистра. Не разделяя многих идей и особенно образа жизни будущих декабристов, он отдавал должное их бескорыстию: «Они жертвовали не только жизнью, которой рискуют иногда из-за пустяков, из тщеславия, не имея притом в виду ответственности в последствиях, но и состоянием, и положением в обществе, и тем, что, наверное, имели бы при том порядке вещей, который искали изменить вопреки выгоде». Тщетными оказались его попытки остановить заговорщиков, отговорить от политических амбиций, вернуть к нравственно-просветительским целям. Внутренне не соглашаясь с планами мятежников, он все же пошел с ними до конца. И хотя 14 декабря 1825 года Завалишин не был на Сенатской площади, двадцать лет каторги и последующее поселение в Чите стали платой за его бескомпромиссность.

На этом можно было бы поставить точку в истории Ордена Восстановления. Итог, казалось бы, печальный: меньше двух лет существования, всего несколько человек последователей, трагический финал самого магистра… Но нет, не поворачивается язык назвать жизнь Завалишина трагедией, да и он сам таковой ее не считал. Напротив, был счастлив и тем возможностям, которые перед ним возникали. И оставался прежним: несговорчивым, острым, неудобным. Он продолжал отстаивать Правду и Истину всюду, где оказывался: в суде, в каземате Петровского завода, на вольном поселении в Чите. Нетерпимый к любым человеческим слабостям и недостаткам, самоуверенный, желчный, он так допек читинского генерал-губернатора своими замечаниями и претензиями, что в русской истории возник уникальный прецедент: Завалишин оказался дважды сосланным, во второй раз уже обратно — из Сибири в европейскую часть России!

Да и Орден Восстановления, хотя официально не существовавший, продолжал действовать, пусть лишь в лице единственного человека — самого основателя. Жизнь распорядилась так, что кодекс чести рыцаря он создал не для кого-то, а для самого себя и был ему верен до конца. Кодекс чести помогал Завалишину оставаться живым и деятельным. А судьба «одинокого волка» ни капли не смущала его, поскольку с самого начала владело им убеждение, что «лишь бы зародилось живое начало в одном человеке, и тогда оно может наполнить собою и целые народы, и целые эпохи».

Как тут не вспомнить слова русского историка Василия Ключевского, сказанные, правда, по другому случаю, но уместные и здесь: «Но ведь и в тесто немного нужно вещества, вызывающего в нем живительное брожение. Нравственное влияние действует не механически, а органически». И то, что жизнь Завалишина не вызвала «живительного брожения», а сам он, в одиночку восстанавливавший в России Правду и Истину, оказался «лишним человеком», — не его вина, а наша общая беда. Кто не согласен с этим, пусть вернется к размышлениям Бердяева, приведенным в начале статьи. Лишенная рыцарского духа Россия в XX веке, на мой взгляд, уже достаточно испила из чаши страданий, чтобы иметь неосторожность и дальше не прислушиваться к его пророчеству: «Мир вступает в период длительного неблагополучия и великих потрясений. Но великие ценности должны быть пронесены через все испытания. Для этого дух человеческий должен облечься в латы, должен быть рыцарски вооружен».

Запыленные кареты подъехали ко дворцу. «Рыцари святого Иоанна Иерусалимского просят гостеприимства», — доложил флигель-адъютант. «Пустить их!» Войдя в покои, один из знатных гостей произнес: «Странствуя по Аравийской пустыне и увидя замок, узнали, кто тут живет…»

Это не театральная пьеса и не сцена из рыцарского романа, как мог бы подумать читатель. Это — история. Время и место действия — конец XVIII века, Россия. А персонажи — известные исторические лица: российский император Павел I и полномочный министр и посол в России Мальтийского ордена граф Литта. Мальтийцы знали слабые точки русского императора, но, разыгрывая эту сцену по всем канонам рыцарских легенд, даже не знали, чем все обернется.

«Торжественная церемония принятия Павлом I титула Великого Магистра мальтийских рыцарей состоялась в Большом тронном зале Зимнего дворца (29 ноября 1798 года). Депутация Капитула поднесла Павлу I, бывшему в полном императорском одеянии, Мальтийскую корону, Жезл, Печать Ордена и Рыцарский меч. Обнажив меч, Павел осенил себя крестом, присягая Мальтийскому ордену».

Роскошный дворец графа Воронцова, построенный Растрелли, по указу императора превращается в «замок мальтийских рыцарей», а рядом знаменитый Джакомо Кваренги возводит церковь во имя святого Иоанна Крестителя Иерусалимского — небесного покровителя Ордена. На Каменном острове в духе средневековых рыцарских традиций строится странноприимный дом: забота о больных — священная обязанность госпитальеров (так называли мальтийских рыцарей в средние века). Сам Великий Магистр ездит в карете с мальтийскими крестами в окружении собственной гвардии «рыцарей-хранителей» — кавалергардов. В июне 1799 года в канун дня Иоанна Крестителя по древней орденской традиции в Павловске зажигают костры…

Средневековый рыцарский орден в России — факт, потрясший многих. Долгие десятилетия не смолкают споры. Что это? Продолжение детских игр Павла? Но ему уже 44 года! Безумные фантазии «поврежденного» императора? Так считали многие. Тонкий политический расчет? Но в чем он?

Любовь ко всему рыцарскому родилась у Павла еще в детстве. Воспитатель царевича С. А. Порошин, читавший наследнику историю Ордена, отмечал, что в детских играх тот частенько «изволил представлять себя кавалером Мальтийским». Не раз, я думаю, богатое воображение Павла переносило его в далекие времена: в длинном одеянии без пояса (символ свободы) он подходил к алтарю с возжженным светильником в руке, в знак пламенеющей любви к Богу, и жадно ловил слова рыцарского посвящения: «Мы признаем тебя слугой бедных и больных, посвящающим этому делу свою жизнь…»

Детские мечты осуществились — он Великий Магистр. Но на дворе, увы, иные времена. Нет уже на дорогах Европы странствующих рыцарей — там царят богатые торговцы и буржуа; крестовые походы сменились революциями и колонизационными войнами; поэтические турниры трубадуров превратились в полемику на страницах литературных журналов. Да и людей беспокоят совсем иные проблемы. Зачем им рыцарь на троне?

^{С. Щукин. Портрет Павла I}

Около трехсот обелисков, стел, колонн, воздвигнутых в память о русских полках, сражавшихся при Бородино, разбросаны по всему полю. На многих из них — бронзовые орлы… Простирающие свои крылья к небу, парящие над полем сражения, цепляющиеся за древки знамен — целая орлиная стая. Эти гордые птицы навечно застыли в бескрайних просторах, вдали от заснеженных склонов высоких гор, где они привыкли жить, купаясь в лучах солнца. Что держит их здесь? Может, стерегут они память о том дне, когда простое подмосковное поле вздыбилось к небу недосягаемыми вершинами человеческого духа. А может, не отпускают их души героев, чьи сердца по родству характеров хранят они под бронзовым оперением…

Утром 26 августа (7 сентября н. ст.) Наполеон, выйдя из походного шатра, произнес фразу, которая, по его мнению, должна была стать исторической: «Сегодня немного холодно, но восходит прекрасное солнце. Это солнце Аустерлица». Он рассчитывал на славную победу и имел на то полное право.

По всем правилам военного искусства, уже первый натиск французов должен был решить исход битвы. По логике сражения, немногочисленные защитники передовых рубежей русской армии могли продержаться не более часа против отборных французских полков. Но в тот день логика не действовала. Это была битва личностей, дуэль характеров, а не состязание в воинском мастерстве или тактике боя.

С самого начала французам не повезло — они наткнулись на Багратиона. Человек-миф, человек-легенда, храбрец, презиравший смерть. Его жизнь — летопись подвигов русской армии, и, по словам историка Тарле, «самым удивительным в биографии Багратиона было то, что он дожил до 47 лет». Словно сама судьба хранила его для решающей битвы.

Командуя левым флангом русской обороны, в разгар очередной атаки французов Багратион получил смертельную рану. Но, зная о том, что его уход с поля битвы деморализует войска, храбрый генерал, скрывая ранение, оставался в седле и продолжал руководить сражением. Нужно было продержаться несколько минут, и он выдержал. Потом, когда его, уже лишенного сознания, перенесут в тыл, один из очевидцев заметит: «Душа как будто отлетела от левого фланга».

А на правом фланге русских войск в это время действовал его извечный друг-соперник — генерал Барклай-де-Толли. С невозмутимым спокойствием, как будто у него в запасе десяток жизней, он под градом французских ядер обходил позиции, своим бесстрашием вселяя в солдат уверенность и бодрость духа. А затем лично возглавил атаки элитных полков — кавалергардов и конных гвардейцев, летя впереди строя на своем коне в генеральском мундире со всеми знаками отличия и в шляпе с пером. Не посылать войска в атаки, а водить их на вражеские штыки самим — в этом была привилегия русских генералов.

И уж совсем не вписывается в рамки разумного поведение пехотного генерала Милорадовича. В разгар боя он выехал на передовую позицию и под перекрестным огнем французских батарей приказал… подать себе завтрак. Спокойно закончив трапезу, он вернулся к исполнению своих обязанностей. (Не здесь ли Александр Дюма подсмотрел сюжет знаменитой сцены из «Трех мушкетеров»?)

…Быстрой победы не получалось. В Шевардино император Франции ждал радостных вестей. Но вместо привычного «победа близка» с линии фронта приходили обескураживающие сообщения…

Надо отдать должное Наполеону — он умел ценить храбрость солдат противника, но после стольких часов боя героизм русских начал уже раздражать императора. Гордый корсиканец отверг предложение позавтракать и отправился сам осмотреть поле битвы…

Генерал Лихачев, пожилой уже человек, герой суворовских походов, все сражение прикованный к походному стулу мучившим его ревматизмом, с горечью наблюдал, как тают ряды его полка. Когда же от вверенных ему войск осталось лишь несколько человек, он собрал последние силы, поднялся и со шпагой в руке в одиночку пошел в атаку на французские полки.

28-летний командующий русской артиллерией Александр Кутайсов несмотря на строгий приказ Кутузова находиться при штабе улучил момент и лично возглавил атаку русских полков… и из этого боя не вернулся.

Генерала Дохтурова штурм, предпринятый французами, застал сидящим на полковом барабане посреди каре своей дивизии и повторяющим одну фразу: «Умирать, так умирать всем, ни шагу назад!» До конца сражения он так и не сошел с места, исполняя собственное приказание.

Таких примеров тысячи. Иначе и быть не могло. На Бородинском поле не было случайных людей. Все, кто участвовал в этот день в сражении, пришел сюда повинуясь зову сердца, независимо от того, исполнял ли он воинский долг или добровольцем встал в ряды защитников. А те, кто по молодости лет не был в тот день в сражении, подобно Андрею Раевскому могли сказать лишь: «С какой завистью смотрел я на них. Все почести и награды казались мне не столь лестны, как приятная возможность сказать некогда: „Я встречал смерть за родину под священными стенами древней столицы России!“»

^{Наполеон Бонапарт}

^{М. В. Кутузов}

^{П. И. Багратион}

^{А. И. Кутайсов}

^{М. Б. Барклай-де-Толли}

^{П. Г. Лихачев}

^{М. А. Милорадович}

^{Д. С. Дохтуров}

Сейчас странно слышать, как французские историки в попытках объяснить неудачи Наполеона при Бородино ссылаются на болезнь императора. Знаменитому «насморку главнокомандующего» посвящена чуть ли не половина всего сказанного о битве.

Но они забывают, что Бонапарт только что отметил свою 43-ю годовщину, был полон сил, находился в зените славы… А противостоял ему 67-летний старик, измученный болезнями, не находивший сочувствия и понимания даже среди ближайших помощников. Два сквозных ранения в голову, лишившие его глаза, доставляли страшную головную боль. Его тучное тело было непомерным грузом для больных ног (большую часть битвы Кутузов провел сидя на скамеечке). Еще большим грузом легла на его плечи ответственность, которую он взвалил на себя, согласившись возглавить армию в критический момент.

Уезжая из дома, он знал, что больше не вернется, и только одного просил у Бога — дожить до того дня, когда последний французский солдат покинет русскую землю. Смертельно раненному Багратиону нужно было продержаться несколько минут, Кутузову в таких же условиях пришлось выстоять 15 часов битвы, а потом еще долгих четыре месяца…

Когда в конце декабря 1812 года Россия вновь обрела свободу, а война перекинулась в Европу, жизнь для Кутузова потеряла смысл… Вернее, наоборот — обрела его. Исполнив предназначение, выиграв свою главную битву, 16 апреля 1813 года великий полководец со спокойной совестью покинул этот мир…

На медали, посвященной событиям 1812 года, по чьей-то мудрой воле выбита фраза: «Не нам, не нам, а имени Твоему». В этих немногих словах уместились значение и главный итог тех далеких событий.

Герои Бородинской битвы… Вы были молоды (многим офицерам не было и 30 лет), вы были разного рода-племени, различались чинами и званиями, пришли к этому дню с разным житейским багажом. Но, вступив на это поле, сразу поняли, что прошлые заслуги в счет не идут. В момент героических испытаний каждый предстает таким, какой он есть. В минуту высшего напряжения душевных сил открывается в человеке все самое сильное и красивое…

Интересный факт — среди высшего командного состава русской армии рядом с представителями древнейших российских фамилий сражались: потомок грузинских царей князь Багратион, непонятно каким ветром занесенный шотландский дворянин Барклай-де-Толли, убежденный монархист и противник Наполеона француз де Сен-При, «длинный Кассиус» немец Беннингсен и многие другие. Представители разных наций, все они называли себя русскими офицерами и считали за честь умереть, защищая новую родину.

А на каком еще поле битвы вы найдете стоящие друг напротив друга, одинаково величественные и равно почитаемые памятники героям обеих армий? В огромном котле великого сражения сплавлялись воедино судьбы солдат и генералов, крепостных крестьян и их хозяев, людей разных сословий и национальностей.

Историки до сих пор спорят о том, кто выиграл сражение. Вопрос риторический. Если не брать военно-исторический аспект, то ответ на удивление прост… Выиграли мы, люди сегодняшнего дня. Тем, что и сейчас живы понятия отваги и доблести, чести и благородства, любви и жертвы, веры и верности, мы обязаны этим мужественным людям, сошедшимся в яростном сражении двух великих армий.

Как известно, у каждой эпохи свои герои. А кто герой нашего времени, да и что такое это самое «наше время»? Великий Гете сказал когда-то устами Фауста: «…тот дух, что духом времени зовут, есть дух профессоров и их понятий». Может, и правда — нет никакого особенного времени с его духом, а есть просто мы со своими идеалами и мечтами, взглядами и представлениями, мнениями, модой и прочим «культурным багажом», изменчивым и непостоянным? Мы, бредущие за кем-то из прошлого в будущее…

Слово «герой» пришло к нам из Древней Греции, оно переводится как «защитник», «хранитель» и этимологически связано с именем богини Геры, покровительницы брака и обетов. В латинском аналогичное понятие означает «хранить целое», в авестийском «бдить». Герой мифологический, как правило, сын смертной матери и бессмертного отца, как, например, Геракл. Родившись на земле и пройдя множество испытаний, он возвращается к своему божественному отцу, окончательно преодолевая свою смертную земную природу и указывая тем самым путь всему человечеству.

Сегодня мы употребляем слово «герой» во множестве различных смыслов, весьма далеких от изначального.

Герои труда и войны, герои книжные, театральные и кинематографические, трагические и лирические, наконец, герои «наших романов»… Почему? Может быть, просто потому, что за окном у нас не полуденное солнце Эллады, а закат Европы и в праздник мы идем не на Акрополь, а в супермаркет. Но в любом случае понятие это хоть и изменилось, но не устарело. Живет все-таки в нас что-то, что заставляет душу, пусть и бессознательно, искать того, кто мог бы служить ей ориентиром. Ведь в герое, как в фокусе, собирается то лучшее и ценное, к чему мы стремимся сами. И по тому, какие у нас герои, можно судить и о нас самих, о тех ценностях, которые нам важны и дороги.

Согласно недавно проведенному Фондом «Общественное мнение» опросу, мы с вами, дорогие читатели, почти не знаем героев среди реальных людей: «Около 40 % респондентов затруднились назвать даже одного „настоящего героя“ России. Около 20 % считают, что настоящих героев в реальной жизни вообще нет (среди молодежи таких 25 %). Лишь очень немногие назвали Георгия Жукова и Юрия Гагарина (по 4 %), а также Владимира Путина (3 %). Чаще всего среди „настоящих героев“ молодежь называла Илью Муромца (20 %). Второе место в числе вымышленных героев молодежи занимает бандит Саша Белый из телесериала „Бригада“. Его считают „настоящим героем“ 17 % молодых людей. На третьем месте — Штирлиц. Старшие поколения часто вспоминали также Алексея Мересьева из „Повести о настоящем человеке“ Б. Полевого и Глеба Жеглова из кинофильма „Место встречи изменить нельзя“… Эксперты и священнослужители, выразив возмущение, отметили, что за такие результаты „спасибо“ следует сказать нашему телевидению, и призвали вспомнить предшествующий опыт воспитания молодежи. По их словам, раньше было совершенно ясно, кто есть настоящий герой». Не знаю, стоит ли сетовать на СМИ, принимать законы, грозить и предписывать, ведь СМИ — это лишь «средства», не более того, и проблема, возможно, совсем не в средствах.

Ушли времена, когда нашими героями были Пархоменко и Стаханов, Александр Матросов и политрук Клочков, Цой и Тальков, и в сетованиях по этому поводу не много смысла. Новые люди, новые ценности — новые герои, их воплощающие. Благодаря этим ценностям за ними идут, их примеру следуют, неважно, в русле господствующей идеологии или протестуя против нее (а стало быть, утверждая какую-либо свою, как Че Гевара или Павка Корчагин). Может, в этом и кроется одна из причин отсутствия сегодня реальных героев — в нынешней размытости ценностей и идей, неясности, куда и зачем мы идем. Какие ценности должен выражать герой, чтобы стать героем для нас, к чему стремиться, за какие идеи бороться? А какие они бывают, эти идеи и ценности, спросим мы. Христианские православные? Национальные великорусские? Универсальные общечеловеческие? Какие-то еще? Трудный вопрос, не правда ли? Проще создать киношного героя, сконструировав понятную «чернобелую» реальность, лучше всего военную, где смысл вещей до предела прост (на войне как на войне): тут наши, там враги, и сразу видно, кто герой, а кто нет. Однако между кино про войну и мирной (по крайней мере, на первый взгляд) жизнью — большая разница. И если на войне понятно, за что сражаться, — то за что бороться нам, кроме как за собственное выживание, совершенно не ясно. Но… «герой борьбы за собственное выживание»? Не очень вдохновляет. Да и сама борьба, ее смысл не слишком очевидны для нас.

Так кто же он, современный герой? Обратимся к тем, кто в каком-то смысле создает героев. Вот слова из интервью с Сергеем Юрским газете «Аргументы и факты»:

«— Можно ли сегодня вообще точно определить, кто он — наш современный герой?

— Это все-таки человек криминального действия. Он может быть бандитом, а может быть и милиционером. Но в любом случае это тот, кто имеет крепкий мускул или такое оружие, чтобы мгновенно ответить, убить обидчика. Это, видимо, отвечает сегодняшним ощущениям человека, который испуган, который затаил множество мелких и несколько крупных обид, которого волнует один вопрос: „Кто за меня рассчитается?“ За него и рассчитывается на экране этот самый новый герой.

– Получается, в России совсем не осталось людей ярких, с богатым внутренним миром, которых можно было бы сделать героями фильмов или спектаклей?

— Не знаю… У меня мало новых знакомств… Хотя сейчас появляются группы единомышленников… Мне трудно дать им точное определение. Я вижу робкие попытки создания новых братств, куда входят люди, объединенные неким благородством целей и готовностью терпеть ради этой цели. Я наблюдаю это лично, и это рождает во мне чувство надежды».

Из интервью с Эльдаром Рязановым на интернет-портале «Фильм. ру»:

«— Каким должен быть современный герой?

— Для меня герой — Юрий Деточкин, и о таком герое я делал кино всю жизнь. Честный, благородный, он должен помогать бедным, стоять на страже угнетенных.

– Вы описали „Брата“.

— „Брат“ мне чужд, хотя „Война“ Алексея Балабанова кажется очень интересной. Но я не понимаю, когда обаятельный Сергей Бодров ходит и убивает. Не могу оправдать убийства без причины… у меня другие герои».

Да… другие герои… Ну а нас чаще привлекает более яркое и громкое: популярность, успешность и т. п. Но воля ваша, а кажется, что в данном случае «герой» не совсем подходящее понятие. Есть существенное отличие между героем, в котором мы видим человека, личность, и кумиром, в котором нас привлекает лишь «эффект», им произведенный, своего рода «аура», вокруг него созданная.

И все-таки чего-то еще не хватает, чтобы разобраться, кто же он, настоящий современный герой.

В одной из своих работ К. Г. Юнг сказал: «„Сегодня“ имеет смысл лишь тогда, когда оно находится между „вчера“ и „завтра“. „Сегодня“ — это процесс, переход, который отрывается от „вчера“ и устремляется к „завтра“. Тот, кто осознает „сегодня“ в этом смысле, может называться современным».

Недавно в Русском музее в Санкт-Петербурге я рассматривал «советскую Джоконду» — так назвали картину «Девушка в футболке» А. Н. Самохвалова, написанную в 1932 году, на парижской выставке, где она получила золотую медаль. Удивительная картина не только в силу своих художественных и прочих достоинств, но и в силу смысла изображенного. Передо мной был портрет нового человека, родившегося в новой России и строящего новую Россию. Возможно, для нас это самый близкий и самый недавний пример своего рода культа героев, как бы мы ни относились к тому времени с его идеологией. В героях того времени — еще раз повторюсь, как бы мы ни относились к ним, — была одна существенная черта: они несли в себе зерно будущего и были тем больше героями, чем ближе были к тому будущему, которое вчера еще было невозможным. Стоит задуматься: неслучайно по итогам опросов Юрий Гагарин — один из первых в рейтинге героев и сегодня…

Не в этом ли секрет настоящего и всегда современного героя?

Не желая смириться с образом жизни, основными чертами которого стали слабохарактерность и бегство от трудностей, люди обращаются к древним боевым искусствам в попытке постичь смысл понятий силы и чести, к которым всегда стремился человек. Но в этом поиске, не всегда имеющем четкие цели, они обычно довольствуются лишь внешними, а значит, поверхностными результатами, ограничиваются попытками дать определения как сложным и абстрактным понятиям, так и конкретным разновидностям нетрадиционных форм противоборства. Этот поиск зачастую сводится к восприятию лишь материальной стороны, лишь внешних проявлений, имеющих экзотический характер, выходящих за рамки привычного. И хотя главными в этом поиске являются идеи мужества и добродетели, люди подчас легко ограничиваются лишь видимостью открытия таинственного и далекого мира.

Поэтому все, кто ищут силы и порядка, справедливости и долга, боевые искусства стали воспринимать как исключительную принадлежность Востока. При этом совершенно упускается из виду, что и Запад хранит глубокие традиции в этой области. Забывается и то обстоятельство, что в условиях непонимания и отсутствия необходимых познаний и способности распознавания боевые искусства, как и другие учения, могут быть полностью утрачены.

Поэтому необходимо провести грань между воинской философией и боевыми искусствами. Воинская философия одна, а боевых искусств может быть множество (собственно, столько, сколько существует их разновидностей на Востоке и на Западе). Воинская (исп. martial) философия — это философия, основанная на символике Марса. Она подразумевает борьбу противников, цель которой — установление всеобщей гармонии. И борьба, и сопутствующая ей гармония могут находить свое воплощение в различных формах боевых искусств, или, другими словами, в различных проявлениях воинской философии. Все боевые искусства, вопреки общепринятому мнению, объединяет то, что ни одно из них не имеет ничего общего с разрушением. Война и драка — это не одно и то же.

Война с мраком и тьмой является наиболее достойным, пламенным, мужественным, непреклонным проявлением человеческой сущности. В борьбе двух противоположностей огонь противостоит тьме и, пробивая путь, несет свет, преодолевает невежество и пробуждает мудрость. Война всегда ведется в соответствии с определенным кодексом чести и теснейшим образом связана с религией. Участвовать в войне может лишь человек, отдающий себе отчет в том, что его тело не представляет никакой ценности, что оно — не более чем жертва, приносимая на алтарь судьбы во имя Бога и братьев-людей.

Напротив, драка — это насилие. В ней на первый план выступают вопросы личной выгоды, мнимых ценностей и классовых привилегий, продиктованные грубым и примитивным стремлением к обладанию теми или иными материальными благами.

Осознавая, что суть справедливой войны — это своего рода мистический взлет высшего сознания, отрешение от телесного и материального, мы попытаемся в этом кратком исследовании показать, чем являлась война в разные времена и в разных странах для людей, в чьих руках было практически одно и то же оружие.

То, что теперь принято называть восточными боевыми искусствами, берет свое начало в Северной Индии и в отдельных районах Тибета и Китая. Древнейшим из боевых искусств, имевшим свою школу, является карате (karate-do), или «путь пустой руки» (в переводе с современного японского).

В Китае зародилась разновидность ритуального танца, известная под названием тай-цзи цюань (tai-chi chuan), которая состоит из серии упражнений, направленных на достижение контроля над эмоциями. Этот танец дал начало китайскому карате, известному под именем кун-фу, которое отличается по стилю большим «артистизмом», чем его японский прообраз. Еще одна его разновидность, со своими особенностями стиля, распространилась в Корее под названием тейквондо (tae-kwon-do).

Все эти виды боевых искусств проникнуты религиозным содержанием, которое в свое время в них заложили буддисты. Кодексы боевых искусств также имели буддистскую основу. Самый известный из них — японский Бусидо. Он представлял собой свод нравственных норм, регламентировавших жизнь касты японских воинов — самураев.

Вообразив состояние, когда эстетическому удовольствию, которое доставляют движения, сопутствует сила, концентрация, энергия, жизнь в постоянной готовности умереть или убить, защищая справедливое дело, и осознание того, что каждое действие совершается во имя Бога, мы сможем составить представление о том, что такое ци (ki). Ци — это энергия, возникающая в человеке и вследствие концентрации приливающая к его рукам, к кистям и пальцам рук. При правильном использовании эта энергия вызывает ощущение холодной силы, силы без радости и боли, основанной на чувстве долга. При концентрации в момент удара хорошо натренированная «человеческая машина» издает глубокий звук, и уже не человек наносит удар, а «нечто», находящееся в нем, «нечто», не знающее страха, ибо страх исключает возможность действия человека. В таком состоянии легко умереть или убить без колебаний. Осознавая это, буддисты разработали очень жесткий моральный кодекс как неотъемлемую часть этого искусства, не допускающую его превращения в разрушительную силу.

Западную аналогию боевых искусств и своего рода квинтэссенцию понятий чести и доблести мы находим в рыцарских орденах. Еще не канули в лету традиции древнего ордена рыцарей Круглого Стола, воплощенные в почти мифическом образе Короля Артура. Все действия, совершавшиеся членами рыцарских орденов, имели ритуальный характер. И рыцарь, и оруженосец, и конь являлись своего рода символами самой жизни. Конь олицетворял материальное начало, рыцарь — духовное, а оруженосец — психику, связующее звено между материальным и духовным. Он ухаживал за конем, чтобы тот мог служить рыцарю.

Оружие и облачение также были исполнены скрытого смысла. Они служили для рыцаря постоянным напоминанием о его миссии на земле — защищать Справедливость. Древнее оружие, изготовленное из металлов специальной закалки в особые, благоприятные в астрологическом отношении периоды, вручалось рыцарю во время магической церемонии. Меч и ножны, так же как рыцарь и конь, отражали двойственность. Меч символизировал твердую, непреклонную волю, ножны — материальную оболочку, личность человека, заключающую в себе эту волю. Покоясь в ножнах, меч не ранит. Им можно нанести удар, обидеть, но не убить. Ножны — это только инертная материя; лишь обнаженная воля может проникать, рассекать, ранить. Щит является знаком рыцарской чистоты (поэтому у еще одного мифологического персонажа, сэра Ланселота, был белый щит). Копье было символом правды, кинжал — милосердия, шлем — чести, чувства собственного достоинства, кольчуга символизировала замок, крепостную стену, воздвигнутую для защиты от пороков и прегрешений, плащ указывал на то, как много уже сделано и как много еще предстоит, и, наконец, герб и девиз представляли и отличали тот символ во плоти, каковым являлся рыцарь.

О священной войне говорится в одной из книг великого древнеиндийского эпоса Махабхарата — Бхагавадгите. На первый взгляд, речь в ней идет о борьбе родов Пандавов и Кауравов за владение городом Хастинапура. Арджуна — один из принцев рода Пандавов. Именно в его сердце и развернется настоящая война. Как все смертные, Арджуна опасается приближения момента истины. Ему предстоит сделать выбор: либо ступить на путь перемен в стремлении к высшему, либо остаться обычным человеком. Арджуна стремится к полету, к войне, но боится взлететь и сражаться, так как ему неведомы священные боевые искусства, призванные помочь человеку победить самого себя.

Арджуна, стоящий перед выбором между малодушием и волей к действию, являет собой прообраз воина, соединение всех черт того, кого мы называем борцом, самураем, рыцарем, героем… В нем необычным образом сочетаются свирепость и кротость, твердость и поэтичность, мужество и скорбь, решительность и тревога. В этом он ничем не отличается от средневекового рыцаря, отправлявшегося в путь, чтобы защищать своего короля, свою землю и тех, кто нуждался в его покровительстве.

Кришна, учитель Арджуны в Бхагавадгите, говорит: «Знай, что всякий раз, когда добродетель и справедливость покидают этот мир и в нем воцаряются порок и несправедливость, Я, Всевышний, являю себя как человек среди людей и, просвещая их, сражаюсь с пороком и несправедливостью за возвращение справедливости и добродетели из века в век».

^{Арджуна. Убуд Бали}

^{Самурай}

^{Рыцарь в доспехах}

В «Книге о рыцарских орденах» Раймунда Луллия мы читаем: «В этом мире все меньше остается места милосердию, верности, правде и справедливости. Все более вытесняют их вражда, вероломство, несправедливость и ложь… Лишь только в этом мире стали обесцениваться идеалы справедливости и милосердия, тотчас возникла потребность в том, чтобы вернуть им прежнюю значимость, и путь к этому лежит через устрашение».

Бхагавадгита утверждает: «Как поступает наилучший, так и другие люди». А в «Книге о рыцарских орденах» говорится: «Король или принц, разрушающий рыцарский орден в себе самом, разрушает не только рыцаря в себе, но и тех рыцарей, что служат ему».

В мистических войнах главное не слава побед и не горести поражений. Внешние стимулы не представляют никакой ценности, значение имеет лишь победа над самим собой. Бхагавадгита говорит: «Выполняй свой долг без всякой иной причины, кроме собственно долга, не задумываясь, обернутся ли для тебя добром или злом последствия его выполнения». Древнекитайский полководец Сун-Цзы утверждал: «Быть побежденным можно лишь по собственной вине, а оказаться победителем можно лишь по вине противника». Обе цитаты свидетельствуют о пренебрежении к наградам, о бренности мирской славы и о высоком чувстве долга.

Очевидно, секрет боевых искусств заключается скорее в разумном приложении силы, нежели в чрезмерной агрессивности или использовании разнообразного оружия. Наполеон утверждал, что успех на войне достигается не большим числом, а хорошей организацией и дисциплиной войск. Это созвучно рекомендациям китайского полководца Се-Ma: «Малая армия может добиться лишь малого преимущества; но эти малые преимущества, многократно повторенные, дают ей возможность достичь своих целей». Здесь вновь речь идет о разумном применении силы в самом широком смысле — о терпении, благодаря которому небольшие преимущества становятся слагаемыми великой победы.

На поле боя нет места страху смерти, а потому нет и самой смерти. На память приходят слова из Бхагавадгиты: «Так и бесстрашный воин не боится смерти», с которыми перекликается изречение китайского полководца У-Цзы: «Всякий воин должен смотреть на поле боя как на место, где окончатся его дни. Если он будет пытаться выжить, он погибнет. Если, напротив, он не боится смерти, ничто не угрожает его жизни».

Рыцарь, воин, полководец — это не обычные люди. Самой миссией, возложенной на них, они наделены особым превосходством, которое не выразить словами. Оно определяется делами и поступками этих высших людей. В Бхагавадгите говорится: «Лишь глупец тщеславно мнит: я делаю это или я сделал то. Но мудрец видит за иллюзорным причину и следствие всякого действия». А «Книга о рыцарских орденах» утверждает: «Оруженосец — тщеславный, недалекий, нечистый на слова и одежду, жестокосердный; алчный, сквернослов, вероломный, ленивый, раздражительный и похотливый; пьяница, обжора, клятвопреступник, имеющий также массу иных пороков, — в некотором смысле необходим рыцарскому ордену».

Боевые искусства действительно учат борьбе с тьмой; но победа над ней является результатом постижения ее иллюзорной сущности, неспособной выдержать наступление света. В этой борьбе воин расстается со страхом и уже не ожидает в унынии начала войны, но сам ищет приложения своим силам. «Великий полководец не ждет, когда его призовут. Напротив, к нему приходят за помощью» (Сун-Цзы). Фридрих II говорил: «Лучшими сражениями являются те, в которые вынуждаешь вступить врага». Эту мысль иллюстрирует также психологический образ из Бхагавадгиты: «Чувства… уже ни связывают, ни опьяняют меня, ибо я постиг их».

Итак, мы убедились в том, что боевые искусства не служат насилию и разрушению, которые свойственны низменным страстям. Единственно приемлемым в этом смысле является разрушение изъянов и пороков преходящей человеческой натуры. Победа в войне должна стать результатом подлинно мистического действа, в котором участвуют все добродетели и лучшие качества личности. Война и религия неразрывно связаны друг с другом в стремлении одержать верх над силами тьмы во имя света.

Воинская философия исходит из dialexis — противоборства двух сил, ведущего к assesis — высшему проявлению этих сил в гармоническом единстве. Ограниченность же материалистических направлений невоинской философии заключается в том, что они основываются именно на dialexis, не возвышаясь до assesis.

Стало привычным мнение, что боевое искусство принадлежит к числу примитивных достижений человечества и что ему нет места в мире, где царит единство и согласие. На это мы возразим, что примитивным является то, что связано с жестокой дракой, а не с войной в символическо-мистическом понимании этого слова. Все народы, имевшие высокоразвитую цивилизацию, — как древние египтяне, китайцы, японцы, так и персы, римляне, ацтеки, — блистали выдающимися достижениями в военной области. И во всех этих мировых культурах идея войны была равнозначна религиозной идее.

Для оруженосца, готовившегося к посвящению в рыцари, великой честью была возможность достойно проявить себя в любви к Богу и почитании Его, ибо без этого как рыцарь он не мог бы внушать чувства любви и почитания другим людям. Лишь тот, кто принимает путь, указанный Богом, и следует ему, может впоследствии управлять людьми и увлекать их за собой. Лишь тот, кто постиг мир небесный, способен, используя все свои силы и способности, содействовать его приходу на землю. Лишь тот, кто ощутил на себе воздействие Божественного, осознает, что знамена очищаются в огне, сгорая и исчезая в жарком пламени побед и поражений, но никогда не смываются водой простых человеческих страстей, ценой потери Чести.

Быть философом — это значит жить с высоко поднятой головой и стремиться все выше и выше к Небу, подобно копью, летящему сквозь ветер и туман, за пределы познанного и непознанного. «Философ» означает «любящий Истину», «любящий Мудрость»; это человек, который поиск Мудрости ставит превыше всего и подчиняет этой благородной цели все остальные жизненные интересы. Он подобен влюбленному, который, возможно, не всегда и не во всем руководствуется логикой ума, но зато живет и действует сердцем и потому твердо убежден, что непременно, рано или поздно, достигнет своей цели. Это человек благородный, мечтающий об Истине и Сокровенном, всеми силами пытающийся достичь того, что лежит за гранью материального существования, того, что он еще не до конца понимает, но предчувствует.

Тема, которой я хочу коснуться сегодня, — загадочное и трудное искусство побеждать. Говоря «побеждать», я не имею в виду покорять кого бы то ни было, выбивать двери, разрушать стены, чувствовать или быть убежденным, что другие слабее нас… Я имею в виду нечто гораздо более глубокое. Много лет назад у меня был учитель, который говорил мне, что искусство быть счастливым состоит в том, чтобы осуществлять свои мечты и достигать цели, но не за чужой счет, не на основе несчастья других; в определенном смысле искусство побеждать также состоит в способности мечтать и добиваться осуществления своих мечтаний, но не используя других людей как ступени, ведущие к собственному успеху, не шагая по головам более слабых, не попирая ногами тех, кто, как нам кажется, вставляет нам палки в колеса и препятствует нашему движению. Побеждать можно совершенно иными, благородными способами, сражаясь за дело всеми силами и всем сердцем. Так в чем же состоит это таинственное искусство побеждать?

Есть люди, которые, кажется, родились под счастливой звездой, им везет, и все у них ладится. Есть и другие, которым, напротив, очень трудно дается каждое дело. А иногда появляются особые люди, избранники Судьбы и Истории. Порой кажется, что достаточно одного их присутствия, чтобы вокруг совершались подлинные чудеса.

Я вспоминаю один вечер в Греции, точнее, в Македонии два или три года тому назад. В тот вечер я плакал. Среди руин Филиппополя я читал фрагменты из писем Филиппа Сотера. Он рассказывал о походе с Александром, о том, что люди, когда Александр был с ними, поистине совершали чудеса. Однако когда Александр умер, эта способность совершать великие подвиги и творить великое исчезла вместе с ним. Оставшись одни, его соратники оказались годны лишь на маленькие дела. Они хотели быть великими, но в каком-то смысле не могли превзойти себя, перестать быть маленькими и заурядными. Они не могли назвать себя сыновьями Бессмертного, Божественного Амона, ибо были лишь детьми смертных родителей.

Сколько раз, мои дорогие друзья, сколько раз мы сами мечтали совершить нечто героическое, создать нечто удивительное и прекрасное! Сколько раз мы мечтали стать примером, который могли бы увидеть другие и которому могли бы последовать, — но были в состоянии совершить лишь маленькие, никому не заметные шаги. Сколько раз мы хотели петь, как поют соловьи, сколько раз мы хотели летать, как летают птицы, — но наше горло издавало лишь слабые звуки, а мечты о полете сдерживало осознание того, что сначала нужно хотя бы научиться ходить. Ведь нам еще идти и идти вперед, к бескрайнему горизонту, отступающему все дальше и дальше по мере того, как мы к нему приближаемся. Поэтому наши сердца философов все еще пытаются ответить на вечный вопрос: в чем заключается искусство побеждать? Почему одни побеждают, а другим это не удается?

Может быть, дорогие друзья, наша жизнь подобна проводу микрофона, который я держу сейчас в руках. Я шагаю вместе с ним, но не знаю его длины, не знаю, когда он кончится и остановит мое движение по этой сцене. Так происходит и в жизни. Мы должны быть очень бдительны, должны подготовить себя к тому, чтобы почувствовать момент, когда жизнь подведет нас к завершающему этапу и Судьба известит нас об этом, посылая великие трудности, чтобы, преодолев их, мы осознали высший предел наших сил и возможностей.

Уметь побеждать не означает превратиться в Александра, ибо не все могут стать Александрами, и еще менее вероятно, что в каждом из нас спит маленький, еще не раскрывшийся Александр. Каждый таков, каков он есть. Искусство побеждать состоит в том, чтобы стать самими собой, такими, какие мы есть на самом деле, проявить свою подлинную суть, свою душу, сердце и способности. И тогда уже не будет иметь значения, кем мы являемся, великим гением или «маленьким», «простым» человеком.

Во всех древних культурах и цивилизациях существовали системы обучения, называемые инициатическими и направленные на пробуждение скрытых потенциалов человека.

^{Римская копия бюста Александра. I в. до н. э.}

^{Ж.-Л. Давид. Клятва Горациев. Париж, Лувр. 1784}

Сегодня мы имеем туманные и довольно стереотипные представления о том, какой была инициатическая система древности. Обычно считают, что она представляла собой набор рецептов и формул, предписывавших, как надо жить. Представляют, что к человеку подходил какой-то Пифагор или Платон и поучал его: «Сегодня ты должен встать в таком-то часу, скушать на завтрак яйцо таким-то образом и никаким иным, а спать лечь так-то и так-то…» К сожалению, дело обстояло совершенно иначе; более того, по-видимому, пройти этот путь было вовсе не легко, иначе большинство людей того времени были бы посвященными и без усилий дошли бы до его завершающего этапа. Нет, путь Инициации был нелегок, но зато он был гораздо более человечным, чем любые другие пути и методы.

Сегодня мы смотрим на все через призму формул. Даже рассуждая о победах, триумфах, о решении сложных проблем, мы ищем какую-то «систему», на которой все основывается и которая обязательно должна работать. Если что-то идет плохо, значит, виновата политическая система. Если в стране экономические проблемы, значит, плохо работает правительство…

Нам даже не приходит в голову задать себе вопрос: а нет ли здесь проблемы человеческой? Может быть, дело во мне самом? До какого предела можно говорить о заслугах или ответственности системы, и когда эта ответственность заканчивается? Когда начинаются ответственность и заслуги того божественного творения, той горсточки песка в Вечности, которая называется человеком и несет в себе часть божественного огня самого Творца? Ответственность и заслуги человека — имеют ли они вообще предел?

Человек сам по себе велик, он обладает величайшими богатствами, огромнейшими возможностями. Именно поэтому древние не пытались приписывать ему какие-то дополнительные сверхъестественные силы и качества, передавать какие-то супермагические, супертаинственные секреты. Скорее, их целью было способствовать тому, чтобы человек открыл в себе и пробудил скрытые способности души. Они старались, чтобы он освободился от всех мелких, глупых проблем материального мира, от теневой, животной части своей личности, из-за которой он мог озвереть и очерстветь, от своих страхов и от всего того, что могло бы остановить его восхождение по пути Мудрости. Они стремились помочь человеку возродиться и раскрыться изнутри, подобно белому лотосу, и проявить свои внутренние потенциалы вовне. Человек должен был проникнуть в скрытую суть вещей и подняться из сокровенного сердца всего сущего до небесных высот, до духовной мудрости, словно колонна храма, раскрывающая свою капитель высоко над землей. Не существует ни одной колонны с капителью внизу, все они возносятся ввысь. Древние оставили нам в наследство это глубокое знание, запечатлев его в своих творениях.

Я помню великий храм в Карнаке и огромное количество колонн с капителями. У колонн, удаленных от святилища, сокровенного сердца храма, капители подобны закрытым бутонам лотоса. У тех же, что находятся ближе к святилищу и ведут к нему, капители словно цветущие лотосы, раскрывающиеся навстречу Солнцу. Это вечное учение, призывающее нас вновь вернуться к самим себе, к богатствам, сокрытым в глубинах нашего внутреннего мира, к тому центру силы, который есть в каждом из нас.

* * *

В инициатических школах древности человек обычно обучался, проходя четыре большие группы испытаний: Земли, Воды, Воздуха и Огня. Экзотерически, внешне, эти испытания и в самом деле были связаны с землей, водой, воздухом и огнем. Однако эзотерически это были испытания на способность контролировать определенные части нашей личности: физическую, энергетическую, психическую и ментальную, откуда возникает все, что мы представляем, воспринимаем, постигаем. Однако эти испытания были также и физическими, очень конкретными и весьма реальными.

Близ Сиракуз обнаружены остатки инициатического колодца — я видел их — с рядом боковых отверстий. Когда кандидат на посвящение спускался по ступеням ко дну колодца, очень темного, ничем не освещавшегося, из не видимых ему отверстий высовывались руки, толкающие его, а невидимые голоса кричали: «Ты упадешь!» Представьте себе страх ученика, который и не подозревал, что внизу была натянута прочная сеть и он никак не мог погибнуть. Сегодня колодец почти засыпан, видны лишь несколько метров, но в то время он был много глубже. Вообразите себе ученика, изо всех сил вцепившегося в камень, борющегося со своим страхом и пытающегося сделать хотя бы один шаг вперед…

Победить в данном случае означало не просто добраться до конца лестницы — это была бы только окончательная победа. Искусство побеждать состояло в том, чтобы идти шаг за шагом, преодолеть сначала одну ступеньку, потом другую, еще и еще… Одна из самых больших ошибок, которые мы обычно совершаем, состоит в том, что перед подъемом мы в первую очередь бросаем взгляд на всю лестницу, от начала до конца, а потом решаем, в состоянии ли мы подняться по ней.

^{Колонны гипостильного зала храма Амона в Карнаке. Египет, Фивы}

Психологически это не самый лучший подход к преодолению трудностей: лучше готовить себя к тому, чтобы подниматься постепенно, ступенька за ступенькой. Лучше задаться вопросом: «В чем моя проблема именно сейчас?» Нужно осознать, что в данный момент это проблема именно той ступени, на которой мы находимся, а не второй или третьей! Если поднимать взгляд слишком высоко — а это происходит со многими идеалистами и теми, кто занят духовными поисками, — очень легко оступиться на первых же ступенях и свалиться в пропасть. Мы обязательно должны знать, куда хотим прийти, но при этом идти необходимо шаг за шагом, не заглядывая слишком далеко. Если, идя по пути, мы сумеем протянуть руки к Небу, всегда найдется какой-то ангел-хранитель, полный сострадания, реальный или воображаемый нами, который примет нашу руку и поможет нам идти дальше. Вы знаете, как создаются лучшие мечи: они закаляются, переходя от жара к холоду, от холода к жару, способом поистине суровым. Может быть, и мы нуждаемся в закалке, в том, чтобы принимать удары жизни так же, как меч принимает удары молота. Тот, кто хоть раз видел работу кузнеца, знает, что за ударами молота можно услышать и другой звук. Это кричит металл, расплющиваемый на наковальне. Да, меч кричит, но выдерживает, кричит и выдерживает, кричит и выдерживает — и так до тех пор, пока это железо, которое было не более чем обыкновенным металлом, превратится, благодаря ударам, благодаря погружению в холодную воду или в таинственную трансформирующую субстанцию, в чистый стальной лист. Только так он обретает прочность, остроту и гибкость. Не напоминает ли этот процесс этапы нашей собственной закалки в жизни?

* * *

Недавно здесь, в Испании, я прочитал в последнем номере журнала «Новый Акрополь» статью о мечах. В ней есть японская притча о вишне и иве. Когда выпал снег, вишня с крепкими, жесткими ветвями выдерживала его вес до тех пор, пока не сломалась. Ветви ивы более гибкие. Под тяжестью снега они склонялись все больше и больше, пока снег не падал с них на землю, и тогда, освобожденные от тяжелого груза, они вновь выпрямлялись. Мы должны достичь такой же внутренней стойкости и выдержки, нам необходимо понять, что если мы падаем, то только для того, чтобы вновь подняться. Никто никогда не падает окончательно, ибо все случающееся в этом мире проходит. Все в этом мире относительно, в том числе и наши успехи, и наши неудачи. Храня в сердце такую скромность, мы сможем по-настоящему двигаться вперед. Если нам удастся познать четыре стихии в природе и в нас самих, о которых мы уже говорили, — Землю, Воду, Воздух и Огонь — и добиться господства над ними, возможно, мы не станем еще волшебниками, совершающими чудеса, возможно, мы не будем еще достойны называть себя сыновьями Амона, но, по крайней мере, мы будем в состоянии совершать то, что раньше было нам не под силу.

Есть простые упражнения, которые помогут нам лучше понять это. Возьмите бутылку, наполненную водой, и держите ее в горизонтально вытянутой руке. Сначала бутылка покажется очень легкой — кто же не удержит килограмма? — однако постепенно тяжесть начнет накапливаться, и мы будем ощущать ее все сильнее. Чем дольше мы будем держать бутылку, тем сильнее будем чувствовать, насколько болезненно положение нашей руки, и вскоре нам покажется, что мы держим на весу целую корову.

Когда нарастающая боль в руке станет почти нестерпимой, совершите одновременно какое-нибудь другое действие, приведите в движение свою силу воли. Заставьте, например, свои глаза и ум сосчитать лампочки на потолке (не выпуская при этом бутылки и не изменяя положения руки). Вы обнаружите, что терпеть становится гораздо легче, когда вы держите ум под контролем, когда сосредоточены на чем-то другом, далеком от боли.

То же происходит и в жизни. Если вы позволяете, чтобы ум зацеплялся за каждую проблему, за каждую маленькую повседневную трудность, когда кажется, что вы вот-вот умрете от ее тяжести, за каждый страх, от которого вы не сумели освободиться, за каждое пятнышко грязи, от которой не сумели очиститься, ибо живете не в V веке до н. э., то вы не сможете встретиться лицом к лицу с Судьбой и выйти победителем даже из самой незначительной схватки с нею.

Мы должны попытаться «поднять свою руку», хотя бы немного освобождая ее от притяжения вещей материального мира. Мы должны пробудить свою волю, но не нарочито, не устраивая из каждого проявления воли спектакль. Воля в нас должна действовать естественно, как единая, интегральная сила всего нашего существа.

Сталкиваясь с большими трудностями и серьезными препятствиями, пытайтесь всегда выдерживать одной минутой больше. Не думайте о том, что вам придется терпеть еще час, день, год, всю жизнь, — нет, речь идет только об одной маленькой минуте, надо выдержать всего лишь минутой больше — а затем еще минуту, и еще… Вы увидите, что так, мало-помалу, минута за минутой, наберутся цифры гораздо более внушительные, чем если бы вы пытались выдержать все сразу. Мощь нашего ума поразительна.

Проведите еще один эксперимент. Посмотрите на часы. Отмечая по секундной стрелке, сколько реально длится одна минута, попробуйте одновременно определить и ее психологическую продолжительность. Представьте себе, что, когда секундная стрелка снова дойдет до верхней точки, совершив полный оборот, вы получите большой приз, почувствуете огромное счастье (каждый может представить то, о чем мечтает). Вы увидите, как медленно во время этого маленького эксперимента будет двигаться секундная стрелка; вам может даже показаться, что она не двигается с места. Давайте попробуем провести этот опыт по-другому. Представьте теперь, что, когда стрелка совершит полный оборот, разорвется бомба, заложенная под вами; вы обнаружите, как быстро, деление за делением, двигается стрелка. Некоторые даже скажут, что часы мчатся как сумасшедшие. Однако, несмотря на наше психологическое восприятие, часы всегда идут в одном и том же темпе. Что же меняется?

Наш подход, наш угол зрения. Если мы желаем чего-то с излишней страстью и слишком сильно переживаем, если мы мыслями слишком цепляемся за свои желания, они становятся для нас далекими и недоступными, а процесс их осуществления растягивается до бесконечности.

Мы должны придавать всем предметам, явлениям и существам то значение, которое они реально имеют; только так мы можем составить более объективное представление обо всем, что с нами случается, понять истинный смысл происходящего. Сегодня мы, как правило, гонимся за деньгами, за славой, за признанием: хотим, чтобы у нас была машина лучше, чем у других, хорошая, большая квартира и последняя модель холодильника, делающая круглые кусочки льда… И так постоянно — мы всегда из-за чего-то переживаем, всегда в напряжении, всегда хотим иметь еще больше, ибо нам кажется, что того, что у нас уже есть, недостаточно. Нам всегда чего-то не хватает, мы всегда хотим приобрести какую-нибудь новую вещицу… Мы заражены тяжелой болезнью потребительства, глубоко пустившего корни в нашу душу, — одной из худших форм материализма.

Давайте научимся довольствоваться простым. Я не говорю о том, чтобы отказаться иметь больше. Я говорю о таком простом умении, как жить в спокойствии и мире со своим сердцем и своей совестью. Когда мы обретем это, тогда уже можно будет подумать о том, как идти дальше и преуспеть чуть больше, и о том, действительно ли стоит делать это.

* * *

Секрет прост: мы должны понимать, кто мы, что мы можем сделать и какими способами, и сосредоточить на этом все свое внимание и все свои силы.

На самом деле мы с вами гораздо сильнее, чем нам кажется. Каждый из нас, каким бы маленьким он ни был, имеет огромные потенциалы. Некоторые думают: «Я не буду писать стихи… В конце концов, кто же их опубликует? Я недостаточно талантлив… Я же не поэт, не профессионал…» Нам нужно перестать обращать внимание на это постоянное соревнование и сравнение с кем-то и чем-то, перестать придавать такое большое значение этому нездоровому «спорту», который навязала нам наша потребительская эпоха. Давайте избавляться от такого подхода, давайте делать вещи ради самих вещей. Если в вашу душу приходят стихи, если они опускаются к вам, подобно птице, прилетающей в свое гнездо, пожалуйста, не прогоняйте их! Примите их с радостью, сохраните их в памяти с благодарностью, ловите их на лету! Разве важно, что их никто не напечатает?!

Как вы думаете, что делали поэты, когда не было типографий? Как удалось Сафо, удивительной древнегреческой поэтессе, донести свои творения до всего мира, даже до Средневековья, когда они, к несчастью, были уничтожены? Не было тогда ни издателей, ни типографий — но была поэзия, были стихи, и они передавались из уст в уста. На самом деле нам не нужны большие средства для того, чтобы наши творения, открытия и мечты стали реальностью. Книгу, которую я больше всего люблю, я начал писать, когда мне было 19 лет. Я никогда не думал, что ее напечатают, я писал просто потому, что так чувствовал.

Сколько же нас таких, несущих в глубинах своего внутреннего мира еще не написанные книги, множество самых разнообразных сокровищ, интереснейших идей, персонажей! Мы не должны удерживать их для себя, в себе — нам необходимо извлечь их, вынести наружу, показать миру, жаждущему простого, естественного, искреннего. Мир сыт по горло теми сложными, заумными системами, через которые ему преподносится все сегодня. Он жаждет непосредственности и искренности, обращения от сердца к сердцу, от мужчины к мужчине, от женщины к женщине, от личности к личности, от души к душе. В этом заключается глубокое значение древнеримского понятия concordia — согласие сердца с сердцем. Это не значит, что все мы должны стать одинаковыми. Уравниловка — это нечто стерильное. Concordia, согласие, не рождается само по себе, оно создается большими усилиями. Когда есть согласие, люди дополняют друг друга, словно зубцы шестеренок: выступающие зубцы входят в пустое пространство, оставляемое другими… В этом вращении и сцеплении зубчиков шестеренок скрыта прекрасная и глубокая символика. Если перенести ее на людей, объединенных согласием, то речь идет о прекрасной и реальной возможности передачи друг другу силы — силы духовной, силы физической и, самое главное, внутренней силы души… Это и есть та загадочная внутренняя сила, которая несет победу, великую, окончательную победу, ожидающую всех нас на пути, ведущем к осуществлению наших мечтаний. А путь этот и наша окончательная победа сотканы из множества маленьких усилий, достижений и подвигов, постоянных, ежедневных, наполняющих наши сердца верой и вдохновением.

Возможно, вы почувствуете потребность писать картины, или рисовать, или сочинять стихи… Так, пожалуйста, делайте это! Неважно, узнают ли люди о ваших творениях, получат ли они всеобщее признание. По ту сторону мира людей, за гранью внешнего, за пределами видимого глазами есть другой, загадочный Судья, столь великий и столь таинственный, что при одной мысли о нем исчезают все наши мелкие домыслы и предположения. Судья этот столь добр и столь благороден, что мы даже представить себе не можем, как велико его сострадание. Он справедлив — столь справедлив, что его не могут обмануть внешние факты. За каждым действием человека он видит его душу, читает скрытые в ней намерения и судит не само действие, а сердце, вдохновляющее его.

И этот великий Судья развернет над нами свой покров и укроет, соберет и сохранит все наши маленькие удачи, наши маленькие грезы, все то, о чем мы мечтали глубоко-глубоко в сердце: стихи, которые мы так и не сочинили, картины, которые мы так и не написали, любовь, которую мы так и не пережили, возможности и шансы, которыми мы так и не воспользовались. Благодаря этому все наши еще не осуществившиеся мечты никогда не умрут. Таинственным и магическим образом они будут продолжать жить в нас, в том тонком и возвышенном мире, созданном из мечтаний и искуплений, которым пронизана наша бессмертная душа. И они будут сопровождать нас на протяжении тысячелетий, до тех пор, пока не пробьет час их проявления и полного осуществления.

^{Памятник героям Отечественной войны 1812 года. Смоленск}

Каждый из нас, даже самый маленький, даже тот, кто чувствует себя самым слабым и самым обделенным, даже тот, кто убежден, что совсем одинок в этом мире, обладает способностью побеждать. Каждый из нас способен идти и идти к победе, совершая маленькие шаги, маленькие усилия, которые мало-помалу сложатся в постоянное движение вперед. Для этого не нужны ни какие-то особые формулы, ни чья-то специальная помощь: всегда можно идти вперед, всегда можно совершенствоваться, всегда можно становиться лучше. Каждый из нас должен искать свой собственный свет, свое собственное место в мире, и если мы счастливы там, где мы есть, это прекрасно, а если нет, то мы можем быть счастливы на другом месте. Главное — не причинять никому зла, а если нужно что-то сжигать, главное — сжигать воск собственной свечи, а не свечи соседа. Главное — это давать свет. Необходимо выбрать. Представьте, что у вас есть свеча. Что для вас важнее — иметь свечу или ее свет? Если вам достаточно иметь свечу, то вы всю жизнь будете идти в темноте. Если же для вас важнее свет, то вы должны понять великую истину: для этого свеча должна гореть! Вам придется найти спичку, очистить фитиль и позволить огню загореться. И не забудьте: пламя всегда вертикально, оно тянется к Небу, словно светящийся клинок.

Так или иначе, все материальное погибает, разлагается и исчезает. Древние говорили: «Omnia transit» — «все проходит», все находится в движении, все идет своим путем… Все течет к морю, как текут к морю реки. Все имеет свою Судьбу! А что если нам вновь восстановить связь с Судьбой? И тогда мы увидим, как низвергаются с гор поющие потоки вечно движущихся вод. Какие воды чище? Те, что, сбегая с гор, бьются о камни, спадают каскадами и взрываются облаками белоснежной пены, или те, что трусливо застревают в болотах и заводях, оставаясь неподвижными и загнивая, так что никакое живое существо не может обитать в них?

Приложите усилия, чтобы ваш мир стал миром великих идей, чтобы благие мысли и благие чувства нашли приют в вашем сердце — и запели там, подобно птицам в ветвях деревьев, и хранили там тайны в благоговейном молчании, подобно рыбам в морских глубинах. Помогите им жить в ваших великих Душах, свободных и прекрасных.

Не позволяйте себе падать, долго оставаясь согнутыми, вставайте снова и снова. Своими руками, словно крыльями, словно когтями, поддерживайте стены Истории и устремляйтесь вперед, всегда только вперед. Все мы должны умереть и, может быть, все мы должны снова родиться. Все мы подвластны вращению великого Колеса Судьбы, великой Сансары. Но за пределами всего этого мы также подвластны великому закону нашей собственной Воли.

* * *

Несколько лет назад близ Фермопильского ущелья я обнаружил старинную надпись: «Гражданин, если ты придешь в наш город, скажи, что здесь погибли триста спартанцев, служивших своему Закону и исполнявших свой долг». Своим примером они сумели оставить след в Истории. Леонид не считал, сколько персов готовы его атаковать. Он просто знал, что необходимо защитить от них ущелье, ибо за ним оставались духовные и культурные сокровища Афин, которые не должны были попасть в руки врагов. Он сумел продержаться три дня, всего три, однако за эти три дня было спасено многое.

Где же они сейчас, эти люди? Где они, эти благородные воины, спросившие Леонида: «Господин, сегодня мы вступаем в бой. Не следует ли нам хорошо поесть, чтобы быть сильнее при встрече с врагом?» Леонид ответил им: «Нет, ешьте сегодня немного, ибо этой ночью мы будем на великом пиру у Плутона, бога мертвых». Не дрогнули воины, но лишь, взглянув на него, спросили: «И ты, Леонид, будешь на том пиру?» И он ответил: «Я буду первым». На это воины Леонида сказали: «Тогда этой ночью мы будем пировать все вместе, с тобой и Плутоном…» Где они сейчас, эти герои легендарных времен? Где же, если не в нас самих? Они не забыты, не потеряны, они просто погребены под тяжестью наших страхов, неуверенности, нерешительности и сомнений.

Как хорошо было бы сбросить с себя весь этот мусор и в современном мире увидеть вновь пернатые шлемы благородных и доблестных воинов древности, увидеть вновь свет Неба, сияющий среди руин крепостных стен, и услышать вновь музыку собственных шагов, звучащую в такт ударам сердца, бьющегося в груди. Победа! Победа! Победа!

Мне навсегда запомнился случай, как, выступая перед аудиторией, я пытался объяснить подвиг царя Леонида: сражаясь с персами, он выиграл два дня, и это позволило вывезти из Афин собрание книг и произведений искусства, чтобы они не погибли. Один журналист отчитал меня: «Но вы же знаете, что жизнь гораздо дороже, чем какая-то книга, дороже чего бы то ни было!» Тогда я спросил его, как бы в шутку: «А был бы жив сегодня Леонид, если бы не остался тогда в Фермопилах сражаться с персами?» Такое, естественно, не приходило ему в голову. «Нет, конечно», — ответил он. «Вот видите, — ответил я, — мы все приходим, чтобы умереть. Вопрос лишь в том, чтобы выбрать, каким образом жить или, в худшем случае, как умереть». Этот вопрос во многом сродни тому выбору, который был предложен матери Ахилла: какой бы жизни она хотела для своего сына — долгой, но заурядной или же короткой и славной? И она выбрала для него короткую, но славную жизнь.

Во все времена герои занимали особое место. В индоевропейской мифологии героев даже считали сверхлюдьми, потомками богов и людей. Вспомним Энея, которого называют сыном Афродиты и Анхиза. От земного человека и бессмертной богини родился герой, который сражался в Трое (это происходило примерно в XII веке до н. э.), а потом, согласно рассказу Вергилия, долго странствовал, пока не достиг тех мест, которые мы называем протокультурой Альба Лонга. Все эти утверждения Вергилия считались просто литературным вымыслом, но сейчас благодаря археологическим исследованиям стало известно, что Эней должен был существовать на самом деле. Возможно, нам трудно представить себе, что он был героем, но, когда мы видим все, что он сделал, нас охватывает особый духовный и психологический трепет, и мы понимаем, что некоторые люди приходят в мир с такими способностями, которые выводят их из круга обычных людей. Четырехлетний Моцарт садился играть на фортепиано, инструмент накрывали простыней, и сквозь нее он исполнял несколько сонат. Способен ли на такое обычный ребенок? Однажды Августу сказали: «Господин, эта часть стены осталась пустой, и мы не знаем, как ее заполнить». Он поднял с пола пальмовый лист, обмакнул его в тушь и ударил им по стене. В результате получилось то, что мы называем ионической, или коринфской, волной, — орнамент, столь высоко ценимый в эстетике классического искусства. Можем ли мы тоже участвовать в героических деяниях, можем ли обрести способность совершать чудеса, делать то, что выходит за рамки обыденного?

Как говорил Платон, в нас есть «и то, и другое».

Птолемей Сотер, вспоминая Александра Великого, говорил: «Когда Александр был жив, мы творили чудеса. После его смерти мы еще совершаем подвиги, но творить чудеса уже не способны». Что же такого было в Александре, что иудеи — народ, столь ревностно хранивший свои традиции, — принимали его в Храме Соломона? Что в нем было такого, что великий индийский царь Сопор спустился со своих слонов и сказал ему: «О Александр! Дай мне ту судьбу, которую я дал бы тебе. Поступай так, как сочтешь нужным. Я уверен, что все сделанное тобой будет добрым и справедливым»?

К сожалению, героизм сейчас не в моде. В Испании, например, вошло в привычку шутить и об Изабелле Католической, и о Сиде; они превратились для нас в какие-то неясные тени. Однако то, что делали эти люди, принадлежит не только истории, но и культуре. Они положили начало языку, на котором мы говорим, они дали правила, по которым мы живем. Так разве можно говорить, что они ушли в прошлое? Как философ я верю в цикличность истории, и так же как есть время рассвета и время заката, после «ночи» истории обязательно наступит ее «рассвет».

Мы должны понять, где та скрытая пружина, которая поможет нам превратиться в героев, которая сможет вывести нас из-под общего знаменателя, вырвать из серой массы, чтобы выделить нашу индивидуальность согласно нашим главным достоинствам, нашим самым великим мечтам. Пусть простят меня мои ученики за то, что я повторю известное им, но ради тех, кто впервые это слышит, я воспользуюсь для объяснения уже знакомой педагогической моделью.

Древние философы говорили, что человек — это не только физическое тело; он имеет семь основных носителей, тел, способов выражения в мире, которые позволяют ему иметь доступ в другие реальности. За физическим телом, видимым и осязаемым, есть тело энергетическое, которое поддерживает жизнедеятельность и целостность нашего организма. Дальше идет психическое, или эмоциональное, тело, называемое оккультистами астральным. Над ним располагается конкретный ум, который рассуждает, помнит, ведет хозяйственные расчеты, а еще выше — другой ум. На папирусе Ани они символически представлены двумя женскими фигурами, одетой и обнаженной. Первая фигура — это кама-манас, или конкретный ум; вторая, обнаженная, почти полностью скрытая за первой, символизирует Манас. Манас — это ум философский, который хотя бы иногда, в краткие мгновения задает вопрос: откуда я пришел, куда я иду? Но поскольку еще не наступил эволюционный этап полного его раскрытия, он вновь прячется.

Сколько раз, когда у нас умирал близкий человек, мы задавались вопросом, вернется ли он снова в этот мир, а перед рождением ребенка спрашивали себя, приходил ли он в этот мир раньше… Но вскоре мы возвращались к повседневности, к проблемам на работе или в учебе, которые уводят нас от этих размышлений, и философский ум снова прячется. Вы, конечно, знаете, что слово «философия» означает «любовь к Мудрости», «поиск Мудрости». Высший разум (Манас) и есть та часть нас самих, которая стремится к Мудрости, а конкретный ум ищет комфорта, оценивает стоимость машин, объем цилиндров.

Выше этих тел находится то, что весьма трудно для нашего понимания, — интуитивная (религиозная) и волевая части. Внутри каждого из этих тел любое явление (в том числе и героическое) будет отражаться на более высоком уровне с помощью соответствующих подтел.

Как нам открыть в себе героя — героя, которым мы так восхищаемся? И неважно, как его зовут: Александр, Эней или, скажем, Дон Кихот — персонаж, который никогда не существовал физически, но реально существует психологически. Сколько раз нам хотелось вырваться из рутины повседневности, в которую мы так погружены, защитить слабых, заступиться за женщин и детей, даже если для этого потребуется надеть на голову кастрюлю, взять прут, выйти на улицу и сразиться со всеми злыми, несправедливыми, непорядочными! В чьем сердце не живет такая мечта? И, может быть, рядом с нами окажется добрый Санчо, который будет напоминать о том, какова повседневная действительность, или мы сами станем таким Санчо, готовым пойти вместе с Дон Кихотом. Все это, как утверждал Платон, идет от присутствия в человеке и «того», и «другого». Есть люди, которые рождаются с особой печатью на челе, их рождение обусловлено исторической необходимостью. Они принимают на себя то, что на Востоке называют Кармой или скандами, — бремя Судьбы. Старая испанская легенда говорит о том, что, когда Испании будет грозить опасность, придет человек из Тахо. Даже если подобные рассказы только легенды, нам необходимо в них верить. Верить не только в физическую реальность, но и в другие реальности, которые наполняют наши глаза светом, а иногда — слезами, которые дают нам силы преодолевать все трудности, продолжать идти уверенно, с высоко поднятой головой.

В человеке, говорили древние, заложено семя всего, что есть во Вселенной. В каждом из нас живет нищий и король, плут и честный человек, тот, кто убивает, и тот, кто умирает, преследователь и преследуемый. В каждом из нас есть тот, кто покоряется обстоятельствам, кто смиренно страдает, понурив голову, словно вол, и есть тот, кто эти обстоятельства пытается преодолевать во имя благородного и высокого дела.

^{Микеланджело Буонаротти. Давид. Фрагмент}

…Древние греки, создавая свои мифы и великие эпосы, не пытались никого обманывать. Взяв за основу какой-либо исторический сюжет или опираясь на элементы окружающей действительности, они создавали психологическую среду, которая способствовала развитию внутренней сущности человека. Рассмотрим один из самых известных греческих мифов — миф о пещере из седьмой книги «Государства» Платона.

Миф повествует о том, что в древние времена существовала пещера, где лицом к стене сидели люди, закованные в цепи. Сегодня мы сравнили бы это с кинотеатром: они видели лишь стену, на которой мелькали тени людей, животных, предметов, двигавшихся снаружи перед источником света. Люди, сидевшие в пещере, никогда не видели ничего кроме теней, спроецированных на стену, и считали эти тени единственной реальностью. Им казалось, что звуки, возникающие в пещере, издают люди, животные и всё, что движется на этом «экране».

Все узники были убеждены в подлинности того, что они наблюдают. Они думали, что видят реальных людей, реальных животных, реальные предметы, и считали, что ничего другого просто не существует.

Согласно Платону, если один из узников освобождался от своих пут, он вдруг обнаруживал, что все видимое и слышимое сидящими в пещере лишь эхо и тени реальных объектов, двигавшихся перед лучом света. Освободившись, человек мог оставить пещеру и выйти во внешний мир. Понемногу привыкая к свету, он становился способен увидеть деревья, мерцание звезд, солнце и весь мир, залитый солнечными лучами. Он мог слушать пение птиц, ходить по траве и пить родниковую воду. И тогда он стремился вернуться в пещеру и рассказать другим, какова подлинная реальность, рассказать, что все изучаемое и наблюдаемое ими — иллюзия, что истина выше, что она гораздо шире и прекраснее. Услышав это, узники спрашивали друг у друга, видел ли еще кто-нибудь то, о чем говорит этот человек. Но никто не мог подтвердить сказанного. Тогда, объединившись в своем невежестве, они с криками прогоняли того, кто созерцал истину.

Платон говорит, что мифы помогают воспитывать и направлять людей, делая основные представления об истине коллективным достоянием, с тем чтобы впоследствии каждый мог постичь ее индивидуально. Иначе говоря, греческие мифы — миф об Эросе и Психее, миф об аргонавтах и золотом руне — нельзя понимать буквально, они имеют нравственный и символический аспект.

Например, познакомившись с мифом об Одиссее, который после падения Трои стремится вернуться на родную Итаку, не следует думать, что Гомер просто хотел запечатлеть необычное путешествие героя по неведомым странам. Ведь все те испытания, которые проходит Одиссей, и соблазны на его пути — это знаки, внешние символы того, что мы несем в себе.

В каком-то смысле каждый из нас — Одиссей. Во время своего путешествия Одиссей попал на остров волшебницы Цирцеи. Он собирался пробыть там только один день, чтобы пополнить запасы и дать отдохнуть своим людям, но красавица, умевшая околдовывать души, сделала так, что долгое время, проведенное с ней, показалось ему одним днем. Однажды Одиссей увидел стадо свиней и спросил: «Откуда здесь эти свиньи?» Отгоняя, он ударил одну из них ногой, другую дернул за ухо и вдруг услышал: «Не бей меня, Одиссей!» Так герой узнал, что Цирцея своими заклинаниями превратила его друзей в свиней и что сам он тоже околдован. И в нем снова просыпается исконный зов Итаки, куда он держал путь, Итаки, где ждет его Пенелопа, вечно ткущая и вечно распускающая сотканное, ткущая днем и распускающая ночью, — символ терпения и ритма времени.

Так кто же он — Одиссей? Выдумка, наивная ложь? Фантазия, созданная греческими писателями? Нет. Одиссей — это мы сами. Помните, как он велел привязать себя к мачте, когда проплывал мимо острова сирен, чтобы не поддаться их чарам? Помните, как сирены, зная, что им не завлечь его простыми обещаниями, подражали голосам его супруги и сына, зовущих Одиссея на пустынный остров? Если бы Одиссей не был привязан, он прыгнул бы в море и погиб. А своим людям он приказал залепить уши воском, чтобы они не слышали голосов сирен. Разве мы не подобны Одиссею? Разве в жизни нас часто не околдовывают сирены — будь то материальные блага, деньги или чувства? Как часто наши слабости берут над нами верх и заманивают нас на необитаемый остров! И спастись мы можем, лишь привязав себя к большой мачте нашего корабля, непреклонно плывущего к той Итаке, о которой мы мечтаем. Очевидно, что эти мифы имеют всеобщее, универсальное значение, что в них заложен глубокий и очень близкий человеку смысл. Углубившись в историю, мы находим шумерский миф о Гильгамеше и Энкиду. Главный герой мифа — Гильгамеш, правитель города Ура. Он должен пройти через ряд испытаний и сражений, встретиться со смертью, а затем спуститься в пучину океана за священным цветком бессмертия, который рос там еще до потопа. В сновидениях Гильгамеша его друг и соратник Энкиду предстает в образе обоюдоострой секиры — мифического атрибута героя. Сцены из этого древнего мифа изображены на печатях и табличках, которые хранятся в Британском музее и Лувре (я видел их своими глазами). Этот миф не выдумка, не сказка, в нем есть эзотерический смысл, но, кроме того, он вдохновляет и говорит о человеке и о человечном.

На основе мифа о Гильгамеше позднее возник миф о Геракле и его знаменитых 12 подвигах. Разве эти 12 подвигов — выдумка? Нет, конечно. Геракл символизирует Солнце, и 12 подвигов — это 12 знаков Зодиака, которые Солнце проходит в течение года, в течение дня и в течение большого цикла. Двенадцать подвигов — это 12 знаков Зодиака, или 12 зодиакальных домов, которые Солнце проходит в своей вечной борьбе и благодаря ей может освещать мир, освещать Вселенную. Речь идет об астрономическом мифе. Геракл, одетый в шкуру поверженного им немейского льва, символизирует Солнце, одержавшее победу над животным началом. А огромная палица Геракла, сделанная из магического дерева, является эмблемой силы, энергии и будущих свершений Геракла.

Если мы обратимся к Индии, то встретим там другие мифы. Например, миф о Карттикее и Ганеше, сыновьях Шивы. Шива — это индуистское божество, образующее триаду богов вместе с Брахмой и Вишну. Он был женат на богине Парвати, которая после ухода Шивы в Гималаи страдала от одиночества и спрашивала богов, почему ее божественный супруг не рядом с ней, почему она так одинока. Однажды она отправилась в Гималаи, нашла Шиву и сказала ему: «Мой господин, я одинока, ты не бываешь со мной ни днем, ни ночью. Если бы тебя вообще не было, я и тогда не ощущала бы себя более одинокой». Шива решил уделить ей время. Прогуливаясь с Парвати, он разговаривал с ней как с дочерью, как с ученицей, объясняя, что ее образ жизни не подходит ему, что он погружен в состояние трансцендентального созерцания, что его существование проходит на более высоком, духовном плане, и поэтому они не могут жить вместе. Они шли медленно, как движутся слоны, и Парвати забеременела существом, ставшим впоследствии Ганешей, богом Мудрости.

Миф рассказывает и о рождении Карттикеи. Шива из Третьего глаза, Глаза Дангмы, который находится у него на лбу, выпустил луч в глубину голубого озера, и оттуда внезапно появилось множество детей. Парвати, признав в них детей Шивы, с любовью обняла их так сильно, что они слились в одно многорукое существо, обладающее огромной силой. Так появился Карттикея, бог войны, рожденный соединением внимания и основы существования мира.

Конечно, все это мифы, но миф не ложь, не простой вымысел, а символ. Мы все хорошо знаем, что в Евангелиях Иисус говорит притчами, и они помогают понять некоторые его заповеди лучше, чем тысячи слов. Поэтому я, которого мои ученики из лучших побуждений иногда представляют, перечисляя титулы и почетные звания, говорю вам, дорогие друзья, что жизненные и философские проблемы невозможно решить при помощи титулов и почетных званий или знания всего, что когда-то было сказано всеми философами мира. Способность решать философские и жизненно важные вопросы приходит с пониманием реальности, той живой реальности, которая доступна каждому.

Мы не можем освободиться от власти исторических обстоятельств, от времени, в котором живем, одними только рассуждениями. В первую очередь, нам необходимо глубоко проживать то, с чем мы соприкасаемся, надо по-настоящему прожить дарованную нам жизнь, которая сама есть великий символ.

^{Геракл и лернейская гидра}

^{Герой шумерского эпоса Гильгамеш}

Деревья, земля, небесные светила — все это символы сокровенного. Ветви дерева, вздымающиеся ввысь, — это символ воли дерева быть вертикальным. Все мы символизируем нечто, превышающее нас самих. Мы символы, мы внешние представления о том, что скрывается внутри. Иногда символы или притчи могут сказать нам больше, чем интеллектуальные учения. Вспомните притчу о мертвом псе. Его тело уже начало разлагаться, и люди, проходившие мимо, говорили: «Смотрите, какое отвратительное зрелище. Этот пес с разлагающимся телом отвратительно выглядит и ужасно пахнет». Но старый Учитель, проходя мимо, сказал: «Зубы у него белые, как жемчуг». Этот Учитель одной притчей, одним символическим высказыванием дал своим ученикам урок, который пережил многие века, урок, который может помочь человеку больше, чем сотни исписанных страниц.

Такое отношение к символам характерно для всего древнего мира. Оно встречается и в Америке, например в Мексике, в мифе о Кецалькоатле — пернатом змее, а также в перуанских мифах о тюленях, переносящих души людей с побережья на священные острова.

Все эти мифы не ложь; они носители, сосуды, формы, посредством которых выражаются внутренние действия, действия метаисторические, позволяющие наладить связь с Природой. Тот, кто сумел прожить миф, кто совершил удивительные подвиги, — герой, святой, сверхчеловек.

Вспомним знаменитую битву в Фермопильском ущелье — реальное историческое событие. Мы знаем, что такая битва была, но чем она прославилась? Ведь известно, что Леонид ее проиграл и персы все-таки вошли в Грецию. Так что же важно в этой битве при Фермопилах? Важен миф, героизм царя, который, защищая закон, принял смерть вместе со своими 300 воинами; важна любовь царя Леонида к своим людям и их доверие к нему; важны преданность и верность долгу. В полдень, когда пришло время обедать, воины спросили у Леонида:

— Господин, надо ли хорошо поесть перед битвой?

— Поешьте немного, — ответил он, — потому что этой ночью мы будем пировать с Плутоном, богом умерших.

— Сегодня ночью? А ты будешь на этом пиру?

— Я буду с вами.

— Значит, этой ночью мы поужинаем вместе с Плутоном и с нашим царем.

Эти люди не боялись смерти, они пошли в бой, выступили против огромной армии, вдохновленные мифом. Не знаю, ждал ли Плутон их появления и смогли ли они поужинать вместе с ним. Но разве мы не завидуем немного этой горстке воинов? Разве мы не ощущаем нравственную силу тех, кто сумел умереть, защищая свою родину и свои законы?

Наступили времена демифологизации, времена карликократии, царства мелкого. Сегодня каждый заявляет о своих правах, но никто не говорит о своем долге; каждый, движимый эгоизмом, стремится сохранить самого себя и то, к чему он привязан. Сегодня мы забыли, как воздавать почести, мы разучились восхищаться святыми чувствами спартанской матери, которая посоветовала сыну, сказавшему, что у него короткий меч, удлинить его, сделав шаг навстречу противнику. Другой миф рассказывает о матери, чьи сыновья сражались за Спарту. Она ждала окончания битвы на окраине города. «Какие вести?» — спросила она гонца. Услышав, что все ее сыновья погибли, она сказала, что спрашивает не об этом, а о судьбе родины. Когда выяснилось, что Спарта победила, она воскликнула: «Тогда весть о смерти своих сыновей я принимаю с радостью».

Это классический пример, и он настолько живой и образный, что действует на нас как целительный бальзам. А что же мы получаем в результате демифологизации? Что получаем, препарируя скальпелем душу вещей, — ведь душу нельзя уловить таким образом? Что получаем, пытаясь взвесить то, что не имеет веса? Что получаем, объясняя ребенку, что его родители не любят друг друга и просто привлекали друг друга физически, что родился он по оплошности? Что получаем, если, опуская поэтическое и возвышенное, рассказываем ребенку то, что он и так узнает, когда станет взрослым?

Мир, в котором секс заменяет любовь, а коммерческие интересы — дружбу, где пустословие выдается за глубокие истины, а нерешительность и самомнение подменяют веру, — наш мир, как никогда прежде, нуждается в возрождении мифов и героев древности. Как важно для нас знать, что была в истории Жанна д’Арк! Как исцеляет наши души знание того, что жила когда-то Тереза Авильская! Как важно знать о подвигах, которые совершались во славу человечества! С другой стороны, что мы получим, если будем знать, болел ли герой Аргентины Хосе де Сан-Мартин сифилисом и были ли мечты Боливара об объединении Америки связаны с тем, что он пил? Что это за знания? Что это за течения, покушающиеся на наше чувство родины, на нашу веру в Бога, на нашу веру в самих себя? Что это за вихри, называемые историческими, разметающие, отделяющие людей друг от друга? Что это такое, что разделяет отца и сына, что разлагает государства и разрушает алтари?

Нам нужно увидеть мощь и реальность мифов, обладающих огромной теллурической силой. Нам нужно осознать, насколько важно верить в святость и силу великих людей.

Испанию, которую я хорошо знаю, больше всего воодушевлял образ Сантьяго и клич: «Сантьяго и Испания!» Многие исторические события относятся к той же реальности, что и мифы. Сегодня никто не знает точно, существовал ли Сантьяго Матаморос (святой Иаков Губитель мавров), нет уверенности в том, что действительно фигура в белом неслась по полю битвы, что Сантьяго Старший, уже обезглавленный, доплыл до берегов Галисии в ладье без руля и без паруса. Нам это неизвестно — но мы точно знаем, что на этих образах вырос гордый народ, народ, давший великих писателей, народ, обладающий силой и чувством чести. Эти качества он сохранил и передал нам, народам Америки.

Асорин, великий и незабываемый Асорин говорил, что всегда искал тень Дон Кихота на равнинах Галисии. Что значит для нас Дон Кихот? Этот персонаж, придуманный Сервантесом, помог многим. Многие из нас стали лучше благодаря Дон Кихоту, хотя физически он никогда не существовал. Благодаря ему мы научились мечтать. Помните, как он сражался с мельницами? Какая красивая история! Когда Дон Кихот поднял свое копье, сказав, что на горизонте великан Бриарей, Санчо возразил: «Сеньор, но это же обычная ветряная мельница!» Дон Кихот пришпорил коня, вонзил копье в крыло мельницы и тут же оказался на земле. Приблизившись, Санчо сказал: «Сеньор, не говорил ли я, что это всего-навсего ветряные мельницы?» Взглянув на него, Дон Кихот ответил усталым голосом: «Эх, Санчо, Санчо, видно, что ты не посвящен в таинства Рыцарства и не знаешь, что есть великаны, которые, когда нападаешь на них, превращаются в ветряные мельницы».

И это правда! Разве не существует великанов, которые, когда мы на них нападаем, превращаются в ветряные мельницы? На самом деле неважно, существовал ли Дон Кихот. И в конце концов, что значит существовать, что значит жить? Выпить немного вина, съесть кусок мяса, лечь спать, укутавшись, в одиночестве или разделив с кем-то ложе, — это ли значит жить? Жить означает много больше; это намного глубже, это выходит за рамки обыденного. Жизнь подобна ветру, который наполняет паруса корабля, помогая нам двигаться вперед. И хотя никогда не было ни Санчо, ни Росинанта, ни великана Бриарея, эта история-притча помогает нам, потому что в каждом из нас живет герой, в каждом живет рыцарь, стремящийся вперед и мечтающий о сражении с великанами. Однако в каждом из нас живет и приземистый толстячок, который говорит: «Нет, сперва подкрепимся ламанчским сыром, а потом можно и в бой». В каждом из нас есть и тот, и другой.

Нам нужна не демифологизация, нам нужны новые мифы. Друзья, нам нужно воссоздать культуру, которая откроет нам красоту, которая даст нам возможность жить по-настоящему — так, как хотелось бы. Нам нужен мир более осмысленный, богатый образами. Посмотрите на наши дома, хотя бы на те, что расположены в вашем районе, — они красивые и добротные, но на этих новых домах уже нет балконов, украшенных резьбой. Сегодня все делается ради комфорта. Когда мы хотим снять квартиру, то уже не спрашиваем, есть ли в ней библиотека или зал для занятий живописью; нас интересует метраж кухни или ванной комнаты, потому что наша цивилизация — цивилизация ванных. Нас беспокоит, хорошо ли работает холодильник, потому что мы создали цивилизацию, где самое важное — сохранить немного холодной закуски. Наших прадедушек и прабабушек больше заботило другое: достаточно ли света в зале, чтобы писать картины, и есть ли в доме место, где можно почитать книгу. В результате демифологизации мы ничем не дорожим, ничто не представляет для нас подлинной ценности. Знамена перестали быть знаменами, они превратились для нас в разукрашенную ткань. Мы профанировали наших героев и наши символы. Мы анализируем биографию Иисуса, пытаясь выяснить, не проистекали ли его мудрые наставления из его влюбленности в Марию Магдалину или, быть может, в Иуду. При таком подходе, не щадящем ничего святого, мы остаемся без дома, без семьи, без родины, без Бога, без Христа, без философии.

Одна из проблем современности — одиночество. Мы одиноки, как плот, затерявшийся в море, и с каждым днем все больше ломаемся, истачиваемся изнутри и снаружи, потому что мы утратили символы, утратили способность идти вслед за великими, вслед за святыми. Если бы не осталось ни одного великого человека, ни одного святого, то мы должны были бы их придумать здесь и сейчас, чтобы говорить о них нашим ученикам, нашим детям, новым поколениям. И это поможет им идти по жизни с поднятой головой. Пусть сегодня нет Фермопил — мы должны их придумать и воссоздать в нашей поэзии, в нашей литературе. Пусть каждый знает, что это не просто скалы. Пусть каждый знает, где великое, а где малое, где глубокое, а где поверхностное. Пусть каждый знает, что есть духовные и нравственные ценности, которые значат много больше того, что измеряется количественно. Хотя сегодня нет ни королей, ни святых, мы должны вновь создать их в нашем воображении, чтобы снова обрести чувство чести, присущее Сиду, всем известному Сиду Кампеадору. Однажды сам король встал перед ним на колени: «О Сид! Я так много грешил, совершил столько ошибок!» На это Сид сказал: «О господин, мой король не должен становиться на колени ни перед кем. Моего короля будет судить Бог, а не я». Несомненно, этот человек имел чувство чести.

Сегодня мы судим всех и вся. Сегодня мы не знаем, что такое король, не знаем, что значит почитать кого-то и идти за кем-то, не знаем даже, что значит оставаться самим собой. Наши храмы пустуют. Мы идем в храм, чтобы услышать слова о Боге, о бессмертии Души, о причинах всего сущего, а нам говорят о контрацепции. Мы идем к врачу, чтобы он помог нам разобраться в наших проблемах, а он говорит, что мы, наверное, влюблены в свою бабушку. Каждый занимается делами, не входящими в область его компетенции. Все это похоже на то, как если бы деревья внезапно начали бегать, захлебываясь лаем, а на теле собаки вдруг выросли бы ветви с цветами. Все перепутано, везде неразбериха.

Нам нужны новые мифы, способные осветить, облагородить наши души; нам нужны новые, живые примеры. Нужно, чтобы появилось новое поколение людей, но не в этническом, а в нравственном значении, поколение, которое будет лучше и добрее. Нам надо снова отправиться с Дон Кихотом в поля Кастилии. Нам надо убедиться, что мы можем побеждать великанов и превращать их в ветряные мельницы. Нам надо представить себя рядом с Леонидом, услышать его слова о пире у Плутона и почувствовать, что 300 спартанцев могут устоять перед миллионной армией персов. Нам надо снова спуститься с Гильгамешем на дно океана, чтобы найти там волшебный цветок бессмертия. Нам нужно обратиться к глубинам своей души, чтобы суметь воссоздать новое общество, новую родину, родину людей, которые будут лучше нас. Мы должны сделать это ради детей, и не только ради тех, которые уже есть, но и ради тех, которые появятся завтра. Это наш исторический долг перед обществом. Мы должны воссоздать Акрополь, снова возвести прекрасный Верхний Город с его мифами, героями и святыми. Утрачивая мифы, красоту, святых и героев, мы перестаем быть людьми и превращаемся в гуманоидов. Мы должны ощущать и уметь выражать нашу внутреннюю веру.

Дорогие друзья, человек отличается от животного не только тем, что у него нет хвоста. Человек отличается от животного своей верой и внутренней жизнью. Человек отличается от животного тем, что его глаза наполняются слезами, когда он любуется красотой заката, тем, что он может рассказать другим о прочитанном стихотворении. Человек отличается от животного тем, что понимает музыку и своим исполнением может передать другим ее красоту. Человек отличается от животного тем, что кроме секса ему нужна любовь, и он способен любить всей душой. Человек отличается от животного тем, что честь для него превыше силы, тем, что он может помочь слабому подняться. Человек отличается от животного тем, что преклоняет колени не чтобы дотянуться до кормушки, а потому что верит в Бога, в высшую силу, пребывающую в его сердце, которая взывает к нему из самой глубины его души: «Бог существует!»

Лима, 1976 г.

В длинном списке того, что сегодня «вышло из употребления», есть и героизм — героическое ощущение жизни. Оно осталось только в книжках, и даже не в книгах по истории, а в фантастических историях для детей, которые любят играть бумажными или пластиковыми героями — пока не вмешается дежурный психолог и не объяснит, что подобные рассказы деформируют детский рассудок.

Но несмотря на так называемую моду, многоликая и многообразная жизнь предлагает человеку гораздо больше примеров героизма, чем он готов увидеть. Мы имеем в виду не великих личностей, не тех, кто, невзирая на ретушь завистливой критики, продолжают сиять собственным светом. Нет, мы говорим о маленьких героях нашей повседневности, которые совершают настоящие поступки с усилием, достойным титанов, хотя ростом они с обычных людей.

У каждого своя мера. У каждого свои чувства и мысли, свои мечты, свои стремления. Каждый хочет меняться, становиться лучше, оставить мир чуточку другим, чем тот был до него… И в каждом из этих «каждых» живет герой повседневности, который изо всех сил стремится достичь этого, хотя бы отчасти, — измениться, стать лучше, изменить мир…

Если бы какой-нибудь талантливый писатель собрал все перипетии жизни этих безымянных персонажей и облек их в словесную форму, он бы превратил их в героев, а события их жизни — в героические деяния, потому что сумел бы придать особое значение мужеству каждого поступка, отваге каждой минуты.

Когда философы классической древности прославляли героев, думаю, что они не только хотели возвеличить их военные подвиги либо выдающуюся физическую или психическую силу. Мне кажется, что почти все философы молчаливо и деликатно предлагают нам сопоставить этих героев с нами самими: с простотой нашей собственной жизни и с тем местом в битве — почему бы и нет? — которое Судьба отвела каждому из нас.

Героическое ощущение жизни не иссякает ни в сражении, ни в тяжелых ситуациях, из которых мы с честью выходим. Поэтому мы говорим о смысле жизни, а не об обстоятельствах жизни. Смысл жизни — это некое общее направление, путь, который через большие или меньшие препятствия и преграды ведет нас к цели.

И героизм заключается в том, чтобы каждый день и каждый свой поступок рассматривать как испытание, преодолевая которое мы задействуем все свои силы, от физических до самых тонких сил разума и души. Иногда мы будем падать — столько раз, сколько нужно — и снова вставать… Ты все еще не чувствуешь в себе героя? Дай ему место, и ты увидишь, как он поднимается в твоей душе, словно колонна.

Это приглашение к героическому: быть другим, быть лучше, быть чистым, честным и разумным во имя естественной философии, когда все вокруг упорствуют в разрушении во имя пошлости и невежества.

После выхода на экран фильм «Дневной Дозор», как и ожидалось, побил все рекорды. Только за первые девять дней проката его посмотрели пять миллионов зрителей. И если об идее фильма и его художественных достоинствах можно спорить, то польза от этих споров, как ни странно, очевидна. Судите сами: миллионы человек благодаря очередному «Дозору» обратились к вечной проблеме противостояния Добра и Зла, Света и Тьмы. И пусть образы рыцарей Света и Тьмы получились неоднозначными, но каждый из нас, наверное, представлял, как бы поступил он на месте героев фильма.

Огорчает только, что «Дозор» отнесли к жанру фэнтези. Точнее, огорчает, что с самого начала нас настраивают воспринимать его как сказку. Красивую, благородную, но все-таки сказку. И после просмотра остается смутная тоска по героям, покорившим тебя — кто неподдельной чистотой, кто смелостью, кто мудростью и благородством. Ведь это сказка, а в реальной жизни нам не встретить настоящих рыцарей Света, взявших на себя непростую задачу защищать мир от происков темных. И недалек, похоже, тот час, когда с телевизионного экрана мы услышим: «Папа, а настоящие рыцари существуют?» — «Нет, сынок, это фантастика».

А что же тогда делать дамам, мечтающим о рыцарях? Как быть юношам, которые зачитываются рыцарскими романами? Считать рыцарство пережитком Средневековья и вдохновляться современными идеалами вроде Рэмбо? Неужели навсегда исчезли из нашей жизни благородные воины, готовые с одинаковым рвением защищать и справедливость, и честь дамы?

Старинная легенда рассказывает о том, как на земле родилось рыцарство. В этой легенде говорится о войне, которую ведут на Небесах воинства Света и Тьмы за обладание священной Осью мира. Ось мира, созданная в незапамятные времена самим Творцом, — это вечные общечеловеческие ценности: любовь, добро, справедливость, сострадание, мудрость. Именно вокруг них и благодаря им вращается мир. С начала времен не прекращается война между силами Света и Тьмы, а с тех пор, как Бог создал людей, она идет за их души — темная сторона пытается завладеть каждым, в ком есть пороки, кто позволяет себе поддаваться собственным слабостям и идти против совести пусть даже в малом: порой ненавидеть, не всегда быть справедливым, изредка желать кому-то зла, любить себя чуть-чуть больше, чем других. В таких людях, говорит легенда, Тьме есть за что зацепиться — в них уже есть что-то от ее природы. И исход борьбы между силами Света и Тьмы зависит от того, какую сторону выберет каждый из нас…

Именно в это время на Земле появилось Рыцарство — братство людей, готовых верой и правдой отстаивать добро и справедливость, охранять священную Ось, то есть гарантировать присутствие в этом мире вечных духовных и нравственных ценностей. Рыцарство не историческое явление, а союз душ, имеющих особую миссию — охранять от посягательств самое святое и сокровенное, защищать людей и весь мир от гибели. В трудные и темные времена рыцари берут на себя ответственность за судьбы людей, за восстановление добра и справедливости — так гласит легенда. Когда, писал Раймон Луллий, «иссякли в мире милосердие, преданность, справедливость и правда; утвердились враждебность, вероломство, несправедливость и ложь, замешательством и смятением был охвачен народ», тогда вновь пришло время рыцарям взяться за дело. Рыцарство — это не только историческое явление. Это, прежде всего, подход, жизненное кредо, ответ на несправедливость, на страдания других людей.

А потому рыцари и Рыцарство появлялись в истории неоднократно. Рыцарями в самом высоком смысле этого слова можно назвать последних неоплатоников, которые до конца, порой ценой жизни, защищали Александрийскую библиотеку и помогли уберечь часть ее сокровищ. Рыцарского звания, без сомнения, достоин Джордано Бруно, проповедовавший учение о бесконечной Вселенной и множественности миров в те темные времена, когда свирепствовала инквизиция, смертью каравшая малейшее отступление от церковных догматов. Рыцарями вполне можно именовать тибетцев, спасших ценнейшие книги, которые уничтожали китайцы после оккупации Тибета. Рыцарский дух руководил 300 спартанцами античности и 500 защитниками Шлиссельбургской крепости во время Великой Отечественной войны. Все это было…

Унылый пейзаж почти безлюдной далекой планеты. Молодой Люк Скайуокер стоит перед своим будущим учителем Обиваном Кеноби и с немым удивлением слушает о тайне Силы, которая все пронизывает, все связывает и которая является неиссякаемым источником энергии для джедаев — рыцарей некогда могущественного ордена, защитников и гарантов справедливости в великой галактической Республике…

Создатели «Звездных войн» сложили миф о новом герое — рыцаре-джедае Люке Скайуокере — и о старых как мир истинах. Может быть, потому истины эти так трогают людей, что через сюжет и символы мифа, повествующего о духовной эволюции человека, дают каждому возможность узнать тайну о своем пути, о своем предназначении и к лучшему изменить жизнь.

Давайте мысленно пройдем этот путь вместе с Люком — от его первой встречи с Обиваном до победы над Императором, воплощающим зло.

История будущего рыцаря-джедая Люка Скайуокера, как и многих мифологических героев, начинается со встречи с тем, кто станет его учителем, — с Обиваном Кеноби. И как в древних мифах, где каждый поворот сюжета наполнен скрытыми знаками, в этом эпизоде можно увидеть сразу несколько символических принципов.

Вначале — символическая смерть. Нападение диких и жестоких пещерных людей, обитавших в пустынях планеты Татуин, могло бы обернуться для Люка гибелью, если бы не Обиван. Состояние близкое к смерти в переломные моменты судьбы — необходимая часть мифологического сюжета. Любой путь, любой переход на другой уровень, на другую орбиту начинается со смерти старого. Поэтому и встреча Люка с пещерными людьми, и гибель его близких — ясное и прямое указание на этот этап: старое должно умереть.

Второе — Люк встречается с учителем, носителем древних и тайных знаний. Эти знания, так же как весь свой опыт и мудрость, учитель передаст тому, кто окажется достоин и готов это знание принять. Обиван даже после своей смерти продолжит оберегать и наставлять Люка.

И еще… Обиван передает Люку световой меч, которым сражался еще его отец, когда был джедаем. Меч в восточной и западной традиции, особенно у самураев, символизирует душу воина, его волю. Получить меч означает принять посвящение. Нет ни одного мальчишки, ни одного юноши, который не испытывал бы благоговения перед мечом. Нет ни одного мифа о герое или рыцаре, в котором принятие меча или другого оружия не означало бы обретения права действовать. Нет ни одного боевого искусства, в котором ученик, достигнув определенного уровня, не получал бы часть силы учителя — принимая меч или другие символические атрибуты. И когда рукоять меча слилась с рукой Люка, он почувствовал, что уже не сойдет с выбранного пути.

Обиван при первой же встрече говорит Люку о Силе. Даже ученые люди ордена джедаев не могли до конца определить, что это такое. Сила вездесуща, она окружает, обволакивает человека и одновременно исходит из него. Она и энергия, и разумное существо. Она управляет рыцарем и одновременно подчиняется ему. Джедаи могут физически ощущать Силу. Постижение Силы и умение управлять ею принесло им их особое могущество.

Сила, которую предстоит открыть Люку, очень похожа на то, что йоги Древней Индии называли праной. Прана — энергия, дающая жизнь всем существам. Человек, согласно индийской философии, может накапливать эту энергию, увеличивать ее и с ее помощью совершать различные чудеса, например выживать в суровейших условиях, лечить людей и многое другое.

В Японии эта энергия называется Ки. Считается, что она есть в распоряжении каждого человека. Правильно направляемая Ки может создать непроницаемое защитное поле вокруг тела воина. Способность разбивать огромные бревна или бетонные блоки мастера восточных воинских искусств также связывают с концентрацией Ки. Существует даже особое искусство — айкидо, «Путь единства с Ки», гармонии с мировой энергией, которая дает воину неиссякаемую силу.

Говорят, когда основателя этой школы Морихея Уэ-сибу спрашивали, как он понимает работу с Ки в айкидо, он отвечал: «В меня входит Бог, и я провожу прием». Мастер Коити Тохэй писал: «Человек, подобно другим созданиям или предметам, возникает „почти из ничего“, из неделимой субстанции, из которой создана Вселенная. Это Ки. Христиане называют ее Богом, буддисты называют ее Буддой… Все это имена, данные различными культурами и на различных языках, одного и того же предмета».

Похожую концепцию мы встречаем и в Китае. Ци — китайское слово, означающее дух, дыхание, жизнеспособность, жизненную энергию, силу. Согласно китайским боевым искусствам, Ци пульсирует во всех живых существах, наполняя их энергией, и только благодаря ей возможно существование жизни. Кроме того, в китайской философии существовало представление о Ци как о бесконечном первовеществе, из которого состояла Вселенная в начальной стадии своего развития. Это не только энергия, но и нечто большее. Дух любви, защищающей все сущее, пронизывает древние воинские искусства. Это не абстрактное понятие, а идеал, высокая сущность, которая живет на более тонких планах мира, чем человек. Ее сила настолько огромна, что превосходит все воинские техники. И обращаясь к ней даже мысленно, воин, если верить сохранившимся источникам, пробуждал в себе магические способности и потому мог победить любое проявление зла.

Но вернемся к Люку, который, вступив на путь рыцаря-джедая, начал свое обучение. Первый и, пожалуй, единственный урок Обиван дает ему на корабле. Но он учит не технике владения мечом, а способности действовать повинуясь внутреннему чутью, интуиции и чувству Силы. И опять — в том, что произносит наставник Люка уже в самом начале обучения, улавливаются идеи восточной философии.

Вспомним древний дзен-буддистский текст, тщательно изучаемый теми, кто стремится постичь тонкости искусства владения мечом кен-до, «Письмо Такуана о дзене и искусстве фехтования»: «Самым важным элементом в искусстве фехтования, как и в самом дзене, является то, что можно назвать невмешательством сознания. Если между двумя действиями остается щель толщиной хоть в волосок, это уже задержка. Когда хлопаешь в ладоши, звук раздается без задержки… Пусть твоя защита следует за его нападением без вмешательства разрыва, тогда не будет двух отдельных действий, известных под именем защиты и нападения… Твоя мгновенная непосредственная реакция приведет к самопоражению противника». Разве не то же говорит Обиван?

Ни в мифе, ни в жизни герой не может оставаться все время одним и тем же: его сила — в постоянном движении. Испытания и борьба только часть обучения. Что же дальше?

Обиван Кеноби является Люку в снежной пустыне, где находилась база повстанцев, и говорит, что тот должен продолжить обучение на планете Дагобар у Властелина джедаев Йоды.

В капризном существе, которое будет копаться в его вещах, Люку предстоит узнать Учителя и интуитивно угадать мудрость и глубину за странной внешней формой. Предстоит научиться доверять его советам, даже когда они идут вразрез с его собственными мыслями и желаниями. И — что столь же важно — подготовить к служению душу: принять кодекс своего ордена и научиться соблюдать его при любых условиях.

Обучение у Йоды началось с испытаний. Но испытаний не на способность контролировать и проводить Силу. Одна из сцен фильма, когда Люк спускается в пещеру и в воображении встречается с Дартом Вейдером, очень похожа на испытание, которое обязательно проходил каждый ученик древних Школ мистерий, — встречу с тенью, разрушительной частью личности. Возможно, это самый важный этап пути героя. Для Йоды главное, чтобы Люк выдержал искушение темной стороны. Она не тронет того, в ком нет частицы зла. Но гнев, страх, разрушительные эмоции — союзники темной стороны. И все проверки и испытания Йоды — это подготовка Люка к сражению с главным врагом: темной стороной его собственного «Я».

«Люк спросил:

— Темная сторона сильнее?

— Нет, нет, легче, быстрее, соблазнительнее.

— Но как мне отличить хорошую сторону от плохой?

— Ты узнаешь, — ответил Йода. — Когда будет мир, тишина, покой. Джедаи используют Силу для познания. Для нападения — никогда».

Философия воинских искусств Востока и рыцарские легенды западной цивилизации говорят, что в каждом человеке спят черный и белый воин. В зависимости от того, что выбирает человек, действует первый или второй. Борьба ради помощи другим, ради любви к людям, ради того, чтобы защищать, — это путь белого воина. Стремление к власти, к доминированию, агрессия, страх, действие ради личных амбиций — это путь черного воина.

И Люк хорошо усвоил эти законы, потому что любовь в нем сильнее всех проявлений зла. Однако теперь его ждет новое испытание. Проникнув в тайны Силы, Люк получает возможность видеть будущее и читать мысли близких людей, даже на большом от них расстоянии. Он слышит зов друзей о помощи и не может не ответить, хотя и Обиван, и Йода пытаются отговорить его.

Обучение прервано, и последний джедай отправляется в путь, чтобы спасти тех, кого любит… Возможно, именно эта любовь дала ему силу ни с чем не сравнимую.

Завершив очередной круг, Люк возвращается к Йоде. Но учитель уже на пороге смерти. «Когда я умру, ты станешь последним джедаем», — говорит он. Это очень важный этап. Йода передает Люку все, что знал. Но его ученик еще не стал джедаем. Он не прошел последнее испытание — встречу с Вейдером. И в этом тоже удивительное сходство истории Люка с древними мифами о героях, в которых все решает окончательная битва со злом.

Так всегда происходит и в мифе, и в жизни. Учитель доводит ученика до определенного этапа, а дальше тот должен идти один. При этом его главное испытание, его миссия — впереди.

«Люк с трудом перевел дыхание. Он был уверен, что путь его уже намечен, но сознание того, что он должен сделать, сжигало его изнутри.

— Значит, я должен убить Дарта Вейдера.

Обиван кивнул:

— Ты не можешь избежать своей судьбы. Ты снова встретишься с Вейдером».

Это одновременно и битва во имя любви к друзьям, к людям, которые верят в тебя и полны надежды, и битва с собственной тенью, битва за свет.

Она происходила, как и бывает в мифе, сразу на нескольких планах бытия, в нескольких мирах — на мечах и где-то глубоко в душах Люка и Вейдера. И хотя физически победить было невозможно, Люк побеждает с помощью необъяснимой и невероятной силы света, которая окрепла в его сердце. Эта сила пробудила то доброе, что еще оставалось в Вейдере, и тогда только Император — воплощение зла — был побежден.

В мифах герой, прошедший до конца этот путь, становится гарантом чести, справедливости, любви, долга; благодаря одному его присутствию начинает проявляться все по-настоящему ценное. Сила действует через него независимо от того, участвует он в битве или нет.

Тьма повержена, в галактической Республике восстановлен мир. Путь Люка окончен. Впереди спокойная жизнь? Почему-то кажется, что у этой истории совсем другой конец…

С незапамятных времен, гласят легенды, существует Орден истинных рыцарей, продолжающих защищать добро и справедливость и после того, что люди называют смертью.

«Ты чувствуешь только часть Силы, Вейдер, — произнес Кеноби с уверенностью человека, для которого смерть была всего лишь ощущением, как сон… или прикосновение к пламени свечи… — Этот бой ты не сможешь выиграть, Дарт… Если мой клинок найдет свою цель, ты перестанешь существовать, но если ты поразишь меня, я стану лишь сильнее».

Этот Орден стоит на страже мира, и, когда тьма в очередной раз разрастается, чтобы разрушить наш мир, дорогу ей всегда преграждают рыцари-хранители. В разные века их называли по-разному: в Ирландии — фении, в Западной Европе — хранители Грааля, в Тибете — стена хранителей… Но суть их всегда была неизменной: они хранят свет мира, оставаясь невидимыми. И только тот, кто сам сражается за свет, может заслужить право их видеть. Как видел Люк в трудные минуты и в мгновения торжества.

Цепочка хранителей не может прерваться, а путь к Ордену начинается всегда очень просто — когда ты учишься «отличать то, что тебе кажется важным, от того, что на самом деле является важным», с чего начался когда-то путь Люка.

В знаменитых пещерах Киево-Печерской лавры среди многих святынь вам с гордостью покажут мощи «преподобного Ильи Муромского, иже вселися в пещеру преподобного Антония в Киеве, идеже доныне нетлен пребывает». «Материализация» легенды? Случайное совпадение? Историческая реалия? Главный аргумент в этом споре — память народа. А в ней Илья Муромец не просто герой, а один из главных.

История чудесного исцеления Ильи Муромца хорошо известна: с самого детства болел он, сидел тридцать лет на печи, пришли к нему калики перехожие, попросили напиться, он встал и пошел совершать свои подвиги.

Калики перехожие — это вовсе не калеки, как иногда думают. Есть в мифах такие персонажи — вестники. Они приходят и говорят: «Пора!» И какими бы уважительными причинами мы себя ни оправдывали, как бы себя ни жалели — пора! Надо вставать и идти.

Те же калики дали Илье новое имя, наделили нашего героя силой, напоив из той самой чаши, которую он им поднес. Казалось бы, как просто: выпил — и ты уже самый сильный. Но до этого ему нужно было сделать шаг, всего один, очень маленький — встать с печи.

Не попробовать, а сделать.

В былинах Илья — крестьянский сын, родом из села Карачарово, из города Мурома; но ранние упоминания и тексты называют его не Муромцем, а Моравцем, Моровлином, Муравленином, что исследователи связывают с городом Моровийском Черниговской области; в тех краях был также город Карачев, а близ него — река Смородина и село Девятидубово, а также урочище Соловьев перевоз.

Может быть, именно там и совершил Илья свой первый подвиг.

Первое испытание на пути. Страшное чудовище, с которым положено сразиться любому герою. Иногда, правда, считают, что герой сражается больше с самим собой, со своими страхами, неуверенностью, сомнениями. В любом случае, противник достойный, и никто кроме нашего героя победить его не в силах.

Строго говоря, камень с надписью — не первый выбор, вставший перед Ильей. Слезать или не слезать с печи, окольной дорожкой ехать в стольный град Киев или прямоезжею (мимо Соловья-разбойника) — на каждом шагу вопросы. Илья отвечает на них по-своему.

Но на то он и богатырь, скажем мы, работа у него такая. Мы бы, возможно, ответили на те же вопросы по-другому. А может, и отвечаем.

Как бы то ни было, Илья встречается с проблемой не раньше, чем попробовал свои силы, не раньше, чем совершил первый подвиг, сделал первый шаг по своему пути. Итак…

Вопрос не праздный — ради чего жить: достаток, «счастье в личной жизни» или…

В детстве я никак этого не могла понять. Ну почему? Зачем же отказываться от своего счастья? Однако Илья, сделав неожиданный выбор, находит нечто большее. Может быть, смысл жизни, предназначение?

…Кстати, былины намекают, что все остальное у него тоже появляется — и жена имеется, да и не бедствует он. Интересно, а если бы Илья выбрал другую дорожку?.. Да вряд ли.

Хрестоматийная былинная троица: Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович… Мы привыкли считать Илью самым старшим, самым сильным, самым мудрым. Но оказывается, что всегда есть кто-то, кто сильнее и мудрее, что бы мы себе ни думали. Есть целое поколение былинных героев, которых называют «старшие богатыри»: Волх Всеславьевич, чудесным образом рожденный от змея — символа мудрости, — умевший оборачиваться в разных зверей и птиц; Михайло Потык, спустившийся в подземное царство за своей женой; Святогор, живший на Святых горах, потому что не держала его мать-сыра земля… Это древнейшие мифологические персонажи. Им на смену приходит поколение героев, младших богатырей. Титаническая эпоха сменяется героической.

(Между прочим, старше и сильнее Святогора Микула Селянинович, которого в советское время упорно пытались выдать за представителя трудового крестьянства. Конечно, он пашет землю, но в этом, скорее, отражается древнейший космогонический сюжет брака Неба и Земли. Отсюда же и «сумочка переметная» с «тягой земной».)

Нет мальчишки, который в детстве не играл бы с мечом, не представлял бы себя рыцарем, отважным героем, защищающим Прекрасную Даму, не боролся бы с драконом, не побеждал бы в битвах. Мальчишки вырастают, превращаются во взрослых мужчин, которые гораздо чаще думают о том, как заработать больше денег, чем о драконах и рыцарях. Но все равно где-то в глубине души живут мечты о подвигах и победах, а при виде средневекового меча сжимается сердце. Почему?.. Что-то есть в этом предмете, что делает его больше чем просто оружием.

…Когда-то, в незапамятные времена, когда жили на земле рыцари и дамы, принцы и принцессы, короли и добрые волшебники, в далекой Британии правил великий король Артур. И так случилось, что в одной из битв сломался его меч. Рыцарь не может без меча. И вот друг и наставник короля маг Мерлин повел Артура в лес, чтобы найти меч, дающий силу и неуязвимость. Они долго блуждали по лесу, пока, наконец, не подошли к чудесному озеру. В озере этом хранился волшебный меч Экскалибур, и по просьбе Мерлина Владычица озера передала его королю Артуру. Но чтобы владеть этим мечом, требовалось два условия. Первое: меч предназначался только для борьбы со злом во имя добра. Он не мог использоваться для насилия и разрушения. Второе условие: король никому не мог передать этот меч, а перед смертью должен был вернуть обратно Владычице озера.

Король Артур прожил долгую жизнь, полную битв и великих подвигов, и меч помогал ему во всем. Король действительно был неуязвим в битвах. Но в последнем сражении стал сомневаться король в чудесном действии меча и был смертельно ранен. Перед смертью он попросил своего верного рыцаря бросить меч в озеро. Так и исчез Экскалибур, и никогда больше не появлялся он в мире. Но предания говорят, что этот меч вернется тогда же, когда вернутся на землю рыцари.

Что означает эта легенда? Возможно, это просто красивая сказка, но может быть, в ней, как и в каждой легенде, есть тайный, сокровенный смысл. Прежде всего, меч — это продолжение воли его владельца. Меч предназначен для действия и символизирует единство между помыслом и поступком. Воину в битве некогда думать и рассуждать, он должен сражаться, иначе сам будет убит. Мысль мгновенно становится действием, и эту неразрывную связь символизирует меч. У древних кельтов тот, кто готовился стать друидом, мог носить меч только начиная со второй ступени обучения. Это означало, что ему разрешено действовать.

Но почему в легенде меч приходит и уходит будто бы сам, выбирая свою судьбу и своего владельца? Можно предположить, что меч символизирует определенные силы, которые даются человеку для выполнения его миссии, как великая помощь Судьбы. Королю не следует впадать в тщеславие и считать эти силы своими. Меч приходит для выполнения определенной задачи и уходит, когда миссия завершена. Меч является проводником воли короля, но в то же время король является проводником Воли Божьей.

В восточных традициях меч, стоящий вертикально, символизировал ось мира, указывая на связь человека с Небом и звездами, напоминая о его истинном небесном происхождении. В русской традиции меч-кладенец, самосек — чудесное оружие, обеспечивающее победу над врагами. Герою дополнительно к его возможностям дается волшебная сила как благословение на совершение подвига. В сказании о Вавилоне-граде меч-самосек носит название «Аспид-змей» и в определенные моменты превращается в змея. Змей в разных традициях, как правило, является символом воли и мудрости.

В сказках распространен мотив поиска меча, скрытого в земле, замурованного в стене. У алхимиков меч означал очищающий огонь, который убивает и воскрешает к жизни. В средневековой Европе меч символизировал силу, защиту, власть, мужество и бдительность. Меч разделяет душу и тело, Небо и землю. В христианской традиции пламенеющий меч отделяет человека от рая. У буддистов меч означает проницательность, которая под корень срубает невежество…

Как говорят легенды, великие мечи, как и великие короли, вернутся на землю тогда, когда будут более всего необходимы. Потому что во всех традициях меч символизирует еще и борьбу. Борьбу каждого человека за все, что для него свято, за то, во что он верит, и за тех, кого любит.

^{Посвящение в рыцари}

Это один из универсальных и очень древних символов человечества. И легендарные, и реальные мечи глубоко почитались во все времена.

В буддизме меч, Adi, является эмблемой мудрости и проницательности. Находящийся в руках божества, он отсекает все сомнения и страхи, расчищая путь к познанию истины. В даосизме символизирует победу над злом; согласно легенде, один из Восьми Бессмертных пересек всю землю и с помощью волшебного меча покорил силы тьмы.

В Японии меч, выкованный, по преданию, из хвоста восьмиголового дракона, считается одним из Трех Великих Сокровищ императора. У китайцев это символ озарения, проникающего в глубинную суть явлений. Обоюдоострый меч — напоминание о двойственности мира: творение и разрушение, свет и тьма, жизнь и смерть — все эти силы, казалось бы, противодействуют одна другой, но на самом деле дополняют друг друга и являются одним целым. В рыцарских кодексах Запада и Востока меч — знак силы, королевского достоинства, защиты, мужества, бдительности. Важный символ власти, правосудия, высшей справедливости, всепроникающего разума, света и неприкосновенности святынь.

При изготовлении этого грозного оружия мастера применяли хранившиеся в строгом секрете знания, благодаря чему мечи приобретали сверхъестественные свойства, становились одушевленными существами. Кузнец, причастный тайнам земли и «хозяин Огня», своим искусством ускорял совершенствование металлов, медленно созревавших в ее чреве; и на огне свершалось таинство превращения железа в закаленный клинок. Воин же своими действиями зажигал магический огонь в своем теле, и эта тесная связь с огнем сближала воина и меч.

Встреча воина и меча не была случайной. Никогда священное оружие не отдавало себя в недостойные, нечистые руки. Дюрандаль Роланда, Жуаез Карла Великого, Экскалибур легендарного короля Артура, Хрутинг, Атвейг — ни разу не подвели они воинов, шедших навстречу опасности. На таком оружии клялись. Таким оружием вершили суд божий. Западноевропейские рыцари накануне сражения втыкали в землю свои мечи с крестообразными рукоятями и в молитве преклоняли перед ними колена. В средние века в рукоять меча часто вкладывали священные реликвии. Воин, присягнувший на подобной святыне и нарушивший данное слово, был уже не просто клятвопреступником — он совершал святотатство.

Меч — это символ незамедлительного воплощения слов и мыслей в действие. Получая право носить меч, рыцарь брал на себя обязанность всегда следовать своему долгу. Меч — это душа воина. Умение прежде отдавать, чем брать, оказывать помощь прежде, чем просить ее, умение не отступать перед трудностями, а первому преодолевать их.

Мечи всегда служили великим и справедливым делам. Если же воин нарушал законы чести, его магический огонь гас, связь между ним и мечом разрывалась, и оружие покидало рыцаря, обрекая на чуждую его предназначению жизнь или «смерть без всякой славы». Однако обычно эта связь была крепка, и меч никогда, ни днем, ни ночью, с юности до конца жизни, не покидал воина, о котором тогда с почтением говорили: «Не напрасно он носит свой меч».

К оружию во все времена относились с уважением. Его обожествляли. Ему приписывали магические свойства. Почитали как величайшую ценность. Оно символизировало душу воина, было неотделимо от него. С оружием связано множество легенд, поверий, мифов.

Отдельную страницу в истории оружия занимает самурайский меч.

Меч значил для самурая больше, чем все земные блага. Если ему предстояло выбрать между мечом работы известного мастера и, к примеру, богатым поместьем, самурай без колебаний выбирал меч. И мог нищенствовать, нося с собой при этом в ножнах целое состояние. Меч был фамильной реликвией, его передавали из поколения в поколение как величайшее сокровище. Он являлся воплощением чести самурая, его воинской доблести, отваги, героизма. Почитался как главная священная регалия императоров, главный предмет синтоистского культа.

В завещании знаменитого сегуна Токугава Иэясу сказано: «Каждый, кто имеет право носить длинный меч, должен помнить, что его меч должен рассматриваться как его душа, что он отделится от него лишь тогда, когда расстанется с жизнью». Известный полководец XVI века Такэда Сигэн писал, что «истинный самурай ни на минуту не должен расставаться со своим мечом, даже тогда, когда он находится на брачном ложе».

Всю жизнь самурая сопровождал меч. Его ставили на специальной подставке у колыбели новорожденного, у изголовья раненого, клали на смертном одре рядом с воином. С пяти лет будущие воины опоясывались деревянными мечами, которые вскоре заменялись настоящими.

Высшей доблестью считалось умереть в бою, сжимая рукоять меча. Эта традиция не исчезла вместе с эпохой самураев. Во время Второй мировой войны в 1943 году был сбит самолет японского адмирала Исироку Ямамото. Когда нашли останки самолета, увидели, что обгоревшие руки мертвеца сжимали рукоять самурайского меча.

Становление японской оружейной школы проходило до VI века. Тогда японское оружие еще уступало по качеству изготовленному в соседнем Китае. К VI веку в Японии была создана непревзойденная оружейная школа. С этого времени японские клинки стали считаться лучшими на Дальнем Востоке.

Китайские мечи были прямой формы и обоюдоострыми. В Японии меч приобрел слегка изогнутую форму и заточку с одной стороны. Форма клинка, сформировавшись в VII веке, не изменилась до наших дней.

XII–XVII века — время нескончаемых феодальных войн. В этот период основное внимание уделялось боевым качествам оружия: прочности, надежности, способности разрубать твердые предметы. Декоративная отделка оружия еще не была распространена. К XII веку меч стал главным оружием самурая.

Существует несколько видов самурайских мечей. Длинный меч, катана, был основным боевым оружием. Катана имела слегка изогнутую форму клинка, длинную рукоять, за которую можно было держаться во время схватки как одной, так и двумя руками, и была заточена с одной стороны.

^{Самурай Масатанэ рассматривает перед боем большой меч, оценивая его остроту}

Слова Рабле справедливы и по отношению к «Дон Кихоту»: забавные приключения его героя — лишь форма, в которой переданы важные эзотерические истины. «Откроем» читателю некоторые из них с надеждой пробудить в нем желание самостоятельно исследовать эту поучительнейшую историю.

Менее всех оказались готовы понять действия Дон Кихота самые близкие ему люди — родственники и друзья. Желание стать странствующим рыцарем они приняли за сумасшествие и преисполнились решимости «излечить» Алонсо Кихано любой ценой, даже разрушая то, что было ему дорого. И потому Дон Кихот, внявший зову Судьбы и стремящийся к исполнению своей мечты, вынужден сражаться с теми, кто, хотя и уверяют, что пекутся о его благе, на самом деле препятствуют его внутреннему развитию.

Пусть для примера читатель вспомнит «тщательнейший и забавный осмотр» книгохранилища дона Алонсо, который провели священник и цирюльник. Причиной его сумасшествия они считали книги, а потому собрались их уничтожить. Заметим, что священник читал многие из них, однако не «сошел с ума», как дон Алонсо: он видел в этих романах простые истории, написанные для развлечения читателя, тогда как Дон Кихот, страница за страницей, упивался их таинственным смыслом, постигал их аллегорические учения.

Санчо Панса — не менее важный персонаж романа, чем Дон Кихот. Эти герои дополняют друг друга: первый связан с земным и смертным в человеке, второй — с добродетелями, с божественным и бессмертным. Слова Сократа из «Федона» хорошо объясняют отношения между ними: «божественное создано для власти и руководительства, а смертное — для подчинения и рабства».

Санчо ассоциируется с человеческими инстинктами, страстями, грехами и недостатками. Само его имя напоминает о толстом брюхе, обычном атрибуте обжор. Он жалуется по любому поводу и всего боится. Любит комфорт и постоянно хочет есть. Ему не нравится работать, зато он с большим усердием предается отдыху и сну. Он мечтает о власти и богатстве и боится болезней и смерти. Потому-то Санчо и ему подобные различают только мельницы и стены там, где рыцари духа видят великанов гордыни.

Дон Кихот является персонификацией высшего начала в человеке, которое ясно знает, чего хочет и что должно делать. Но его безграничная воля настолько чужда окружающим, что они принимают его за сумасшедшего. Он не мечтает ни о власти, ни о богатстве — а хочет обрести доблесть и воспитать в себе добродетель, хотя ему хорошо известно, сколько страданий ждет того, кто решится отведать этот экзотический плод.

^{Дон Кихот и Санчо Панса}

Как не одинакова цель этих героев, так различны и средства ее достижения: у Дон Кихота есть меч, у Санчо только камень и палка; рыцарь повинуется велениям воли, оруженосец — импульсам страсти. Но благодаря примеру своего господина Санчо преодолевает свойственную ему вульгарность и начинает понимать то, что объясняет ему Дон Кихот.

Символика имен

Посмотрим, как меняется имя героя Сервантеса на протяжении романа. Алонсо Кихано, с которым мы знакомимся на первых страницах книги, был человеком обычным — с одной только (но немалой!) особенностью: он был Добрым. (Его фамилия, кстати, сходна с греческим kixano, что означает «достигать, добиваться, находить».) Позже он стал называться доном, так обычно обращались к тем, кто имел степень бакалавра. И действительно, Дон Кихот Ламанчский был весьма начитан и знал немало. Попытавшись применить в жизни то, что усвоил из книг, он удостоился столь для него желанного титула рыцаря, хотя пока еще Рыцаря Печального Образа, еще не совершенного. Наконец, наибольшей высоты он достиг в несостоявшейся битве со львом (встреча с этим обитателем порога предшествовала таинственному приключению в пещере Монтесиноса) и стал Рыцарем Львов.

В отличие от Дон Кихота Санчо, даже когда иллюзии жизни подняли его до поста губернатора Баратарии, остался Санчо.

И чтобы укрепить подозрения читателя относительно важности имен, напомним, что наш герой несколько дней выбирал имя для своего коня и неделю — для самого себя, и, как пишет Сервантес, оно было «приятное для слуха, изысканное и глубокомысленное, как и все ранее придуманные им имена».

Пещера — инициатический символ

Символизм этого эпизода наиболее очевиден — пещера Монтесиноса (читайте Монте делъ Сино — «гора Судьбы») имеет глубокую связь с внутренним путем героя, ведь она находится «в сердце Ла-Манчи». Вход в пещеру, хотя и был «широким и просторным», скрывался за стеной из «частого и непроходимого терновника, бурьяна, дикой смоквы и кустов ежевики», и Дон Кихот, чтобы попасть внутрь, принялся крушить эти заросли своим мечом. Это уже символика: вход в пещеру всегда открыт для того, кто готов собственноручно, призвав в помощники волю (меч), расчистить его от низости, легкомыслия, поверхностности и других «сорняков» своей личности.

Любопытные слова произносит и студент, провожающий Дон Кихота и Санчо до пещеры: «Будьте начеку и впивайтесь глазами во все, что там, в глубине, вам попадется, — может статься, кое-что я помещу в свою книгу о Превращениях». Как известно, инициатические испытания в пещере должны были изменить или, лучше сказать, преобразить кандидата в Мистерии. Так что слово «превращения» появляется здесь не случайно.

В пещере идальго видит рыцаря Монтесиноса, умершего рыцаря Дурандарта и многих других, превращенных волшебником Мерлином в реки и лагуны. Они убеждены, что именно Дон Кихот сможет расколдовать их, ведь он возродил из забвения Орден странствующих рыцарей. Там же, в пещере, появляется и Дульсинея, которая через одну из своих спутниц приветствует Дон Кихота и просит ссудить ей шесть реалов. Комическая вроде бы ситуация…

Но, едва пробудившись, Дон Кихот говорит своим товарищам: «Да простит вас Бог, друзья мои, что вы лишили меня самой упоительной жизни и самого пленительного зрелища, какою когда-либо жил и какое когда-либо созерцал кто-либо из смертных». Во сне он проник на иной план бытия, где пробыл три дня и три ночи (хотя Санчо и остальные уверяли, что его не было чуть более часа), и осознал за это время, что «все радости мира сего проходят, как тень и как сон», и что смерти не существует.

Смерть — возвращение домой

В финале романа Дон Кихот возвращается домой и в скором времени умирает. Это также не случайно: умирая, мы возвращаемся в наш истинный дом, который когда-то покинули в поисках приключений и опыта.

Пройдя по извилистому пути жизни, наш герой смог победить самого себя, ибо был благородным, отважным и преданным; ибо был защитником справедливых и всегда трудных дел; ибо никогда не выказывал привязанности к богатству и приходил на помощь всем нуждающимся. Он был больше чем просто добрым человеком; он был воплощением достоинства. Его уже ничто не привязывало к земле, и потому тело было ему уже не нужно.

Внимательный читатель без труда поймет, что умер не рыцарь, не Дон Кихот, не идеалист, а человек Алонсо Кихано.

Орден странствующих рыцарей

В нашем кратком повествовании мы ничего не сказали о важнейшем образе, без которого трудно понять символику «Дон Кихота». Это Дульсинея — дама в самом высоком смысле слова, неподвижный движитель, свет на пути и вода жизни, которая питает душу рыцаря. Это звезда, освещающая путь ищущего себя, путь странствующего рыцаря. Это бессмертная сущность Рыцарства, имеющая тысячи имен и атрибутов, но живая, всегда живая.

^{Г. Доре. Дон Кихот}

И всякий раз, когда зло и несправедливость грозят разрушить все вокруг, как узда, как плотина, сдерживающая хаос, появляются те, кто принадлежат к Ордену странствующих рыцарей. Дон Кихот был одним из их числа — не первым и не последним, — и он выполнил свою миссию как должно и показал пример другим. Если бы Алонсо Кихано не обезумел, он не превратился бы в Дон Кихота, а остался бы одним из многих миллионов нормальных людей, которых поглотила река забвения. И поскольку смерть не делает различия между разумными и безумными, давайте жить — а только это и важно! — с идеализмом, с безумием Дон Кихота, которое всегда помогало — и помогает! — делать наш мир лучше.

Эта история началась очень давно — почти 17 веков назад. Тогда, в 303 году от Рождества Христова, знатный каппадокийский юноша по имени Георгий, занимавший высокий пост в римской армии, был подвергнут пыткам и казнен за проповедь христианского учения…

А может, все началось гораздо раньше, в тот самый день, когда на берегу озера увидел Георгий плачущую принцессу? Покорная судьбе, она с ужасом ожидала, когда из бурлящих вод озера вылезет отвратительный дракон и унесет ее, как происходило это раньше с ее подругами. Благодарные жители долго потом рассказывали своим детям о том, как на белом коне появился отважный воин в золоченых доспехах, сошелся в смертельной схватке с драконом и, повергнув чудовище, освободил их страну от страшного бедствия.

А может, все началось еще раньше?.. Или эта история вовсе не имеет возраста, как не имеют его вечные понятия добра, справедливости, мужества? Первые жизнеописания Георгия отвергают факт мученической кончины и причисляют его к святым, чьи деяния известны больше Богу, нежели человеку. Для Георгия смерть — лишь точка перехода в иную реальность, в мир, где его ждет бессмертие, где подвиг становится достоянием вечности. Там его ожидают и другие герои — победители драконов.

Мотив победы над змеем или драконом известен с незапамятных времен. Древнеегипетский бог Ра каждую ночь сражается с огромным змеем Апопом, олицетворяющим всех врагов солнца. Аполлон в Греции восславлен как освободитель Дельфов от власти чудовищного змея Пифона. В скандинавской традиции популярен миф о битве отважного героя Сигурда с драконом Фафниром. Все эти сюжеты объединяет извечная тема победы добра над злом, справедливости над коварством, жизни над смертью.

И все же у Георгия Победоносца особая судьба. Он явился в самом начале новой эры, когда человечество особенно остро нуждалось в Герое, способном вдохновить целые народы. Миру необходим был Символ, способный на протяжении столетий давать импульс зародившейся цивилизации. Легенды о славном воине, обрастая все новыми подробностями, дошли до наших дней в виде бесчисленных литературных произведений, живописных полотен и икон, его деяния стали излюбленным сюжетом народных песен, сказов, былин. Образ святого великомученика Георгия не оставил равнодушными ни одно поколение людей, из века в век заставляя заново осмысливать его значение.

Понимание символа тесно связано с характером, жизненным опытом, внутренним миром человека. Он рождается и живет не в легендах, рассказах или притчах, а в душах людей. Если мы хотим, чтобы нам приоткрылось его значение, мало только видеть, знать и ощущать. Важно по-настоящему прожить его, сделать так, чтобы он стал частью судьбы, нашим вторым «я». Георгий покровительствует тем, кто готов сражаться вместе с ним.

^{Фреска в Георгиевском соборе Старой Ладоги, XII век}

Благородный юноша на белом коне быстро покорил сердца народов Запада и Востока, стал воплощением идеала для воинов и правителей. Рыцари-крестоносцы видели его в своих рядах при штурме Иерусалима. Ричард Львиное Сердце верил в особое расположение к себе Георгия и вручил ему судьбу своего государства.

Русские князья, следуя примеру византийских императоров, избрали святого Георгия своим небесным покровителем. Начиная с X века во всех уголках Руси возводятся храмы, посвященные Георгию, основываются города и монастыри. Имя Георгий становится популярным. Вместе с именем перенимаются и нравственные качества. Для князей покровительство Георгия Победоносца было равносильно принятию на себя его функций. Это побуждало не только вести борьбу с внешними врагами, но и быть для своего народа защитником правды, гарантом справедливости. Постепенно образ святого Георгия на Руси стал отождествляться с образом великого князя, царя. На русских монетах и печатях всадник с копьем или мечом («ездец») вплоть до XVIII века воспринимался всеми как изображение Государя. И только в 1710 году Петр I поставил все на свои места.

В своей записке о российском гербе он пишет: «Сие имеет начало свое, когда Владимир монарх российский, свою империю разделил 12 сынам своим, из которых Владимирские князи возымели сей герб св. Егория, но потом царь Иван Васильевич… орла за герб империи российской принял, а княжеский герб в груди оного поставил». С этого времени образ Георгия Победоносца официально утверждается в качестве герба Москвы.

Жизнь отдельных людей и целых государств немыслима без стремления к идеалу. Чем выше идеал, тем труднее его достичь. Он не всегда может быть осуществим, но призван служить людям путеводной звездой. Среди форм, наиболее полно отражающих идеалы государства, выделяется его геральдический символ — герб. Какие же идеалы отражает московский герб? Обратимся за помощью к геральдике.

Как учение о гербах геральдика сформировалась в средневековой Европе под влиянием рыцарской культуры. Но ее корни уходят глубоко в древность, когда щит, неразлучный спутник воина, становится предметом особого почитания. Например, у римских воинов существовали священные щиты, которые не использовались в бою, а хранились в святилищах Марса.

Геральдика — дисциплина точная. В гербах не бывает случайных деталей. Здесь все: форма щита, изображение, цвет — исполнено глубокого внутреннего смысла. Красный цвет фона говорит о любви, мужестве, великодушии; синий плащ воина обозначает честность, верность, целомудрие; белый цвет коня дает представление о чистоте, благородстве, правдивости. Фигура всадника символизирует умение подчинять себя высшей Воле, говорит о стремлении направлять все свои усилия и помыслы к достижению поставленной цели. «Конь этот — явление не стихийной, а сознательной, зрячей силы», — отмечает Евгений Трубецкой в своем описании святого Георгия. Красота и величие идеала государства заставляет его жителей по-другому смотреть на свое место в жизни, побуждает искать в себе все новые и новые силы, чтобы встать вровень с ним. В образе Георгия Победоносца на протяжении всей истории русской культуры звучала идея духовной мощи, бескорыстного служения, нравственного подвига. Дни почитания святого стали общенародными праздниками.

День его мученической кончины — 23 апреля («весенний Егорий») — всегда осознавался как праздник окончательной победы весны, торжество сил возрождения. В этот день крестьяне начинали полевые работы, впервые после долгой зимы выгоняли на пастбища скотину.

Празднование Чуда Георгия о змие приурочивалось к другому дню — 26 ноября («осенний Егорий»). По преданию, в этот день в 1051 году киевский князь Ярослав Мудрый, принявший при крещении имя Георгий, освятил первый на Руси Георгиевский собор.

26 ноября отмечено в истории России еще одним важным событием. В 1769 году императрица Екатерина II учредила орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Подобные ордены образовывались почти во всех странах Европы: Италии, Англии, Германии. Все они имели разные статусы, но было и одно обстоятельство, объединявшее их. Каждый вступивший в орден брал на себя обязательство «в подражание доблести великомученика» честь, оказанную ему, заслужить своими подвигами.

Это было объединение тех, кто перестал искать в Георгии защитника, а сам сделал шаг в ряды его небесного воинства. В орденских правилах записано: «Ни высокий род, ни прежние заслуги, ни полученные в сражениях раны не приемлются в уважение при удостоении к ордену св. Георгия за воинские подвиги; удостаивается же оного единственно тот, кто не только обязанность свою исполнил во всем по присяге, чести и долгу, но сверху ознаменовал себя на пользу и славу Российского оружия особым отличием». Об особой почетности ордена Георгия говорит тот факт, что за всю его историю высшей степенью награждено всего 25 человек, а кавалерами всех четырех степеней имели честь называть себя только четверо. Среди них такие прославленные полководцы, как М. И. Кутузов и М. Б. Барклай де Толли.

…Идут годы. Россия в начале нового тысячелетия. Вновь на ее гербе, как и в прежние времена, ведет свое сражение Георгий Победоносец. Во все времена в России находились люди, достойные встать под его знамена. Жаль, если сегодня этот прекрасный символ так и останется только изображения на государственных документах и рекламных плакатах.