До того момента, когда было создано время, когда появились сферы земли, моря и неба были, и стал существовать огонь, элементалы приняли форму, каждый в соответствии с их стихией: дети земли, дети моря, дети воздуха и дети огня. После того, как земля зацвела, и жизнь вышла из моря, родилось человечество.

Дети огня восстали против этого нового создания, объявляя войну детям воздуха и человечествк. Вынужденные уживаться со смертными другие элементалы ушли: фэйри в холмы и дикие земли, а мерфолки — селки и финфолки — в глубины моря.

За века дети огня стали сильнее, в то время как численность и волшебство детей моря сократились. Теперь само выживание мерфолков лежит на чаше весов. Тесный союз с человечеством мог бы спасти детей моря. Или уничтожить их.

Но все признают, что некоторый контакт между элементалями и смертными мужчинами и женщинами неизбежен. От таких встреч могут быть спасены души, а могут быть и потеряны. От таких встреч идут войны. От таких встреч создается великое искусство. От таких встреч растут империи. И от таких встреч рождаются легенды и… дети…

Копенгаген, шестнадцать лет назад

«Поездка всей жизни» — обещала брошюра. "Культура, ночная жизнь, приключения и романтика в самой жизнелюбивой столицы Европы".

Двадцатидвухлетняя Элизабет Рэмси усилила хватку на ремешке своей сумочки. Быть остановленной у танцевального клуба в Копенгагене — могло рассматриваться как приключение. Но как романтика?

Она смотрела на мужчин, преграждающих ей дорогу назад в клуб. Она насчитала троих — с веснушками, с плохими волосами и с дрянными манерами.

Не вариант.

Она прикусила губу, предавая пиар туристической фирмы и свои ожидания. Ее щеки пылали. Голова, все еще пытающаяся отойти от техно, вибрировала от чавкающих шагов. Тощий парень в середине сделал приглашающий жест, двигая свои бедра вперед с намеком. Красная неоновая вывеска на входе в клуб подсветила линию его нижнего белья и кусочек волосатого живота.

О, нет.

Она снова поглядела на дверь клуба, надеясь на спасение. Может быть какие-нибудь женщины или другой американец. Если бы только Элисон осталась верной их дружеской договоренности… Но ее соседка по комнате подцепила тем вечером шведского аспиранта, Ганнера или Гондора или как-то так. Рано или поздно Лиз должна была вернуться в их отель одна.

Она поискала взглядом такси. Или полицейских. Копенгаген был безопасным городом, так все говорили, даже в три утра. Но она не говорила на их языке. Она не проконтролировала ситуацию. Она ненавидела все это. Плюс это был бы полный отстой, если бы в первый раз когда она наплевала на советы своих родителей, они оказались в конце концов правы.

Лиз переминалась с ноги на ногу в босоножках на платформе.

«Лучше сбежать», — рассуждала она, — «и не бороться с Гранжевыми Тройняшками». Она была всего в одном или двух кварталах от площади. Там много такси.

Она сунула под мышку свой крошечный клатч и пошла вдоль потрескавшегося, выбоистого тротуара, высматривая такси.

Ошибка. Она поняла это почти сразу. Поскольку вместо того, чтобы оставить ее в покое, раз она отказалась от игры внутри, эти трое мужчин последовали за ней. Кожу покалывало на ее плечах, открытых откровенным коротким топом. Ей был нужен пиджак. Ей нужно было убираться отсюда.

Она услышала их позади себя, шарканье ног и свист, не требующий перевода. Ее дыхание сбилось. Она ускорила свой шаг, взгляд заметался в поисках освещенного окна, двери, света и суеты Норрэброгейд [прим. пер. Норрэброгейд (Norrebrogade) — улица в Копенгагене]. Ничего. Только гладкие, черные воды канала и ряд мелких, закрытых магазинчиков, их светлые фасады казались ночью выцветшими серыми пятнами.

Под ее кожей забегал нервный ток. Что если она повернула не туда? Ей следует повернуть назад? Но они были прямо за ее спиной, тяжелые шаги приближались, почти переходя на бег… Ее схватили за шею и потянули. Голова дернулась назад.

Ой-ой-ой.

Вспыхнули боль и паника. Слезы начали жечь глаза. Парень следующий за ней схватил ее за волосы и потащил к платформе. Она обернулась, обороняясь, нанося удар, контрудар. Ее сжатый кулак попал во что-то твердое и влажное. Ее суставы горели.

Она ударила лысого парня. Большого. Он схватил ее за руку, она потрясенно смотрела, как кровь расцветала по его рту. Его компаньоны смеялись. Насилие витало в воздухе.

О, Боже. Вот, дерьмо. Что она наделала?

Медленно, нападавший прижал ладонь к кровоточащей губе. Он уставился на ее запястья, потом посмотрел ей в глаза. И улыбнулся, его зубы были окрашены кровью. Страх сжал ее грудь. Она набрала в легкие воздух, чтобы закричать. Прежде чем звук слетел с ее губ, периферийным зрением она уловила движение. Что-то большое, что-то быстрое вытекало из темноты позади нее. Она вздрогнула от этой новой угрозы. Но человек-тень, проплывший мимо нее, как акула в воде, сбил ее с ног, и она плюхнулась на задницу. Она жестко приземлилась, потирая запястья и ладони.

Тьма циркулировала на узкой улице. Ошеломленно она услышала глухой стук, хруст, сдавленные звуки боли или удивления. Борьба. Ее внутренности скрутило от страха и облегчения. Они боролись. Она схватила свою сумочку, ища в ней свисток, который она носила в кампусе.

Два набора шагов протопали по тротуару, и напавший на нее оказался в грязи в канаве с другой стороны улицы, а другой человек стоял в луже лунного света.

Человек-тень. Ее спаситель.

Она моргнула. Со своего места на земле он казался крупнее, чем в жизни, выше и немного мускулистым в длинном черном кожаном пальто. Он повернулся, пальто развивалось у его лодыжек, и ее сердце подпрыгнуло в горло. Его лицо было повернуто, холодное и бледное, а волосы были лунного цвета.

Лиз с трудом сглотнула, ее взгляд заскользил вверх по длинному, сильному телу к лицу. Его черты были слишком сильными, чтобы быть действительно красивыми, нос был слишком широким, а челюсть — слишком острой. Его верхняя губа была тонкой, а нижняя — полной, изогнутой и убедительной.

Она вздрогнула от страха и чего-то еще. Просто потому, что он был чище и лучше одет, чем панки, которые следовали за ней из клуба, это не делало его менее опасным.

Она переместила взгляд на напавшего на нее, который неподвижно лежал в грязи.

Ладно, еще более опасным.

Она не могла видеть глаза спасателя, они были в тени линии его бровей. Он постоял мгновение, наблюдая за ней, ожидая… Чего? Благодарности? Слез? Истерики? А затем отвернулся.

Неблагоразумная срочность захватила ее острее, чем страх.

— Подожди.

Он остановился. Ее сердце затрепетало. Он говорит по-английски?

Она встала на ноги, вытирая ладони о джинсы на бедрах.

— Я… Спасибо за… э… то, что помог мне.

Он проигнорировал ее, опускаясь на корточки у тела в канаве. Она смотрела, как он похлопывал злоумышленника, ища пульс. Или, может быть, его бумажник. Она крепче вцепилась в сумочку.

— Зачем ты сделал это?

Он бросил быстрый взгляд через плечо.

— Вряд ли это была честная борьба. Я обычно стараюсь не вмешиваться в дела вашего рода.

Лиз сузила глаза.

Ее рода?

Ладно. Она заставила себя рассмотреть ситуацию с его точки зрения, темная улица, ее мизерная одежда для клуба. Он не знал ее. Ведь она могла быть кем угодно. Чем угодно. Проститутка, убегающая от сутенера.

— Ты англичанин, — сказала она.

— Нет. — Он не уточнил.

— Но твой акцент… — Не английский, не совсем. Но точно не американский.

Он выпрямился и пошел прочь.

— Подожди.

Он повернулся, выделяясь темным силуэтом на фоне луны, нетерпение в каждом жесте его тела выдавало нетерпение.

Она сглотнула.

— Ты не можешь просто так уйти.

— Могу.

— Но… — Она обхватила себя за локти, разрываясь между инстинктом самосохранения и здравым смыслом. — Разве мы не должны позвонить в полицию?

— У меня нет желания, быть задержанным вашей полицией.

Ей стало интересно и беспокойно, что именно он делал ночью, один, на этой безлюдной улице.

«Несправедливо», — подумала она. Она тоже не хотела связываться с полицией. Не то, чтобы она ожидала, что очень вежливые датчане запрут ее в какой-то клетке для иностранцев из-за того, что она была достаточно глупа, чтобы гуляться ночью одной. Но что, если они связались бы с посольством? Или с ее родителями?

Ее взгляд переместился к телу, растянувшемуся в грязи.

— А что насчет него?

— Ты хочешь, чтобы его еще наказали?

— Нет. — Предложение ужаснуло ее. — Но он… Послушай, если он умрет, то ты попадешь в беду.

Его глаза немного расширились, как будто она удивила его. Его зрачки были большими и очень темными, окаймленными бледной радужкой.

«Не синей», — подумала Лиз, несмотря на то, что у него были белокурые волосы. У нее не было времени ломать голову над цветом его глаз, когда практически у ее ног лежал человек без сознания.

Подойдя к нему, а соответственно к ним обоим, она опустилась на колени на улицу, радуясь, что на ней были джинсы. Ей было неуютно чувствовать своего спасателя, стоящего над ними. Его тепло. Его рост.

— Он не умрет, — сказал он тихо.

Осознание кольнуло ее в шею. В ее голосе прозвучала нервозность.

— Откуда ты знаешь?

— Я мог бы спросить тоже самое у тебя.

Она преодолела свое отвращение перед телом перед ней, вынуждая себя провести терпеливую оценку его состояния. Дыхательные пути, дыхание, кровообращение…

— Я собираюсь стать врачом. — Еще семь лет или около того, но просто произнесение этих слов дало ей немного уверенности и часть контроля.

Она глубоко вдохнула. Кислый запах просочился из сточной канавы. Возможно застоявшийся пот или немытые ноги. Или Бритоголовый мог употреблять какие-то наркотики. Она видела много небольших стеклянных пузырьков, разбитых на тротуаре возле клуба.

Он растянулся на спине, это было опасно, он мог подавиться языком. Она осторожно проверила его шею и позвоночник на предмет повреждений прежде, чем повернуть его голову, чтобы очистить дыхательные пути. Он застонал, когда она начала.

Голос ее спасателя вырвался из темноты.

— Если твое сострадание не распространяется на то, чтобы быть здесь, когда он проснется, я предлагаю тебе, теперь уйти.

Она сглотнула.

— Верно. Хорошая идея. — Она качнулась на пятки и встала, ее ноги немного задрожали, реагируя на подъем.

Над зубчатыми крышами небо было тяжелого фиолетового цвета с едва начинающимся рассветом. Некому было сказать ей, что сделать или как идти, только грязные окна, темные двери и зловонные лужи. Тени пролегали через улицу как решетки, собранные между зданиями сугробы выглядели как мусор.

Она нервно поглядела на своего компаньона, его лицо было совершенно в черно-белых тонах луны. С широкими плечами и в длинном черном пальто, он выглядел темным и твердым. Она хотела спрятаться под его пальто.

Она откашлялась.

— Ты не мог бы меня проводить до Норрэброгейд?

Эти странные, бледные глаза посмотрели на ее лицо, зрачки расширялись, как пропасть у ее ног, ничего не отражая, ничего не показывая. Они притягивали ее, как гравитация. Она представила, как тонет в его глазах, падает вниз, ниже, ниже.

— Я провожу тебя. — Его голос, его низкий, глубокий, насмешливый голос. Слова звучали почти сексуально. — Так как ты просишь.

Ее щеки вспыхнули, когда она схватилась за край ее… чего?

— Только на главную улицу, — разъяснила она.

Он наклонил свою голову в странно формальном жесте. Иностранец.

— Как ты пожелаешь.

Ее сердце ударилось о ребра.

«Он спас тебя», — напомнила она себе. Она может доверять ему.

Она была не очень уверена, должна ли она была доверять своему собственному суждению. Она получила «А» по всем предметам (это по системе Эллисона), или «С» (по системе оценивания у мужчин).

Этот мужчина стоял как защитник в лунном свете, блокируя смрад луж, сильный запах из переулков. Его аромат дразнил ее чувства, новые и дикие как море.

Она выдохнула.

— Я ценю это.

Он снова посмотрел на ее лицо.

— Ты интересная, — пробормотал он.

Она отметила его слова. Он был так близко. Если она встанет на цыпочки, головокружительно подумала она, она сможет поцеловать его. Не то, чтобы она сделает это. Не то, чтобы она хочет сделать это.

Он повернулся и зашагал прочь. Ее колени просели от разочарования и облегчения. Она почувствовала его отсутствие, как холодок прошел по телу. Но, по крайней мере, казалось, он знал, куда шел. Он шел так уверенно, как кошка в темноте. Она поспешила за ним, завидуя и его уверенности и его обуви. Ее сандалии с открытым носом были прекрасны на танцполе. Но не настолько хороши для этих неровных улиц.

Она споткнулась о бордюр и ухватилась за его руку, чтобы не упасть. Его кожа была гладкой под ее пальцами, а мускулы были твердыми, как железо. От ее прикосновения он замер.

Морган посмотрел вниз, остановившись, на женщину, цепляющуюся за его руку. Знала ли она, что она пригласила его? Особи его вида не трогали друг друга. Только, когда сражались или когда спаривались. Его кровь понеслась, как вода подо льдом. Возможно, сегодня он будет делать и то и другое.

Он пришел на берег не для того, чтобы утолить свое желание. Он не воздерживался как его принц, Конн, но у него были свои правила. В отличие от своей сестры Морвенны и других обитателей моря, он не часто тратил впустую свое семя на человечество.

Горло женщины дернулось, когда она сглотнула.

— Прости, — сказала она и отпустила его руку.

Он заметил, что она была очень молода. Привлекательна, со здоровой кожей и блестящими каштановыми волосами. У нее было овальное лицо со слегка квадратной челюстью, ее стесненная грудь была высокой и приятной. В ее карих глазах был проблеск интеллекта. В этом не было большой нужды, чтобы потакать ей и ему.

— Не извиняйся. — Беря ее руку, он заменил рукав своей рукой. Ее ногти были чистыми и неотполированными, а пальцы — тонкими.

Он представил, как эти маленькие ноготки впиваются в его плоть, его кровь заревела в венах. Никакой нужды, вообще.

Он оглядел узкие здания, выходящие на улицу. Он не стал бы ее брать здесь в этом грязном человеческом густонаселенном районе. Но были другие места, менее вредные и рядом. Подстраиваясь под ее шаг, он повел ее прочь, ища дорожку, окруженную зелеными насаждениями, и открытую воду.

Огни и шум ночного города кружились и стихали вокруг них, янтарный свет уличного фонаря, зеленый жар вывески бара, лампа в окне второго этажа.

На следующем перекрестке она заколебалась, ее взгляд бросился вниз по улице к кафе, где деревья, опутанные крошечными огоньками, укрыли группу пустых столов.

— Разве мы не хотим пойти там?

А она смышленая. Или, по крайней мере, умеет ориентироваться.

— Если хочешь, — Морган пожал плечами. — По направлению к гавани спокойнее.

Она нахмурилась. Ее глаза были большими и темными. Он смотрел на тихое сражение между женским чувством осторожности и женским желанием, почувствовал момент молчаливого согласия, когда ее рука расслабилась на его предплечье. Он боролся, чтобы не показать вспышку триумфа на лица.

— Спокойнее, — повторила она.

— Более… живописно, — сказал он, подыскивая слово, которое могло быть обращено к ней.

— О. — Ее язык коснулся нижней губы с сомнением или приглашением. — Я еще не видела гавань. Это моя первая поездка в Копенгаген.

— В самом деле. — Тепло шло от ее руки вверх по его руке. Ожидание текло по его жилам густое и настойчивое. Она не входила в его цель здесь. Но она была передышкой, в некотором роде компенсацией, за долгие годы испытаний и разочарований.

Ее голые плечи мерцали в лунном свете, сладко изогнутые как завиток раковины. Ночь кружилась вокруг них, как морские водоросли, пойманные приливом, запах пива, мочи, автомобильных выхлопов, цветочный аромат и бриз моря.

— Я почти чуть не отказалась от поездки, — продолжила она, как будто он выражал интерес. — Не часть Плана, знаешь ли?

Он не знал, и его это не волновало. Но ее голос был низким и приятным. Чтобы снова его услышать, он спросил, — У тебя есть план?

Она кивнула, касаясь кончиков своих волос, где они проходили по ее гладким плечам. Он отметил маленький предательский жест с удовлетворением. Сознательно или нет, она предупреждала о том, что воспринимает его как мужчину.

— Я начинаю обучение в медицинской школе осенью, — сказала она. — Мой папа хотел, чтобы я осталась дома, закончила бакалавриат и получила преимущество. Моя мать хотела, чтобы я провела еще одно лето в Младшей Лиге по теннису, прежде чем я плавно войду во взрослую жизнь.

Он понятия не имел, о чем она говорила.

— И чего же ты хочешь?

Она поморщилась.

— Перерыв, — сказала она с такой жалкой честностью, что он почти улыбнулся в ответ. — Все всегда вращается вокруг школы. Как будто я не живу своей жизнью, а готовлюсь к ней. Я хотела… чего-то другого. Приключения, я думаю.

Он подумал, что мог дать ей что-то другое. Он даже бы убедился, что она наслаждалась этим.

Зарешеченные витрины уступили место мощеными улочками и домам с тесными садовыми участками. Запах стоячей воды и лилий чувствовался в бризе.

«Не очень далеко», — подумал он.

— А ты? — спросила она с дружественным интересом.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Что привело тебя сюда?

Его цель был такой же горькой как морская вода во рту, такой же глубокой и холодной как море. Поскольку Морган был начальником северных глубин, ему было приказано потерянным царем вести безнадежную борьбу. В течение тысячи лет он служил сыну морского царя, сражаясь с демонами в глубинах, защищая его владения от хитрых вторжений сидхе. Но его силы оказались бесполезными против бесчинств человечества. Больше века слив отходов с улиц и каналов этого города загрязнял лагуну и море, превращая порт в дом дерьма. Только теперь, когда люди, наконец, научились обуздывать свои отходы, Морган мог начинать медленный процесс восстановления. Восстановление морского дна заняло бы века.

Он не винил эту девушку в том, что сделал ее вид. Она был здесь, женщина, желающая. При данных обстоятельства он был готов пропустить большую сделку.

— Бизнес, — сказал он.

Ее большие карие глаза оглядели его.

— Ты не выглядишь, как бизнесмен.

Он был одет в черную и серебряную одежду финфолков, немного измененную, чтобы он мог сойти за человека этого места и времени.

— Нет?

— Нет.

Он не ответил. Небо было тяжелым от влаги, пылающее огнями города и обещанием рассвета. Луна была одета в золотой пар как в вуаль.

— Ты не хочешь говорить об этом, — предположила она.

Он улыбнулся, показывая края своих зубов.

— Ты не искала мою компанию для того, чтобы просто побеседовать со мной.

Она остановилась на тротуаре, ее подбородок был наклонен под манящим углом. Несмотря на ее более ранние сигналы, он был слишком тупым. Женщины, человеческие женщины, требовали некоторых подготовительных мероприятий. Или возможно ее женская гордость была оскорблена.

— Действительно? Ты думаешь, что это то, чего я хочу от тебя?

Ее щеки покраснели. Ее аромат заполнил его ноздри. Под резкими нотами ее раздражения он мог почувствовать запах сладости ее тела, подготавливающего себя для него. Его член стал твердым как камень.

— Мою защиту, — предложил он.

Она кивнула один раз, ее глаза были большими и осторожными.

— Да, — призналась она. — Ладно.

Он подошел поближе, тщательно всматриваясь в ее лицо.

— И возможно… приключение?

Он услышал предательское изменение ее дыхания. Ее маленькие круглые груди поднялись. И внезапно он захотел их, захотел ее, не по привычке или по причине, не из-за инстинктов или целесообразности. Интенсивность его жажды удивила его. В конце концов, она была только человеком.

Лиз вдохнула, ее дыхание больше не было под ее контролем, ее сердце пело от нервов и тоски. Она не должна… Она никогда… О, но она хотела.

Он был прямо перед ней, он олицетворял приключение в лунном свете и черной коже. Эти странные, бледные глаза были темны от обещания, его рот изогнулся в понимающей улыбке.

Она облизнула губы.

— Я даже не знаю твоего имени.

Он опустил голову, разжигая ее ощущения тепла его тела, вкус его дыхания.

— Морган.

— Лиз. — Он собирался поцеловать ее, поняла она. И она собиралась позволить ему это. — Элизабет Рэмзи.

— Элизабет, — повторил он, шепот пламени метнулся ко рту. Ее кости плавились. Ее тело покалывало и таяло. Ее веки закрылись в ожидании. Холодный ветер сменился теплом там, где был он.

— Пойдем со мной, — сказал Морган.

Она открыла глаза.

— Что?

Он стоял в нескольких футах, темное небо окружало ореолом его серебристые волосы. Позади него она видела мост, простирающийся по зигзагообразному рву, и иглу церковного шпиля, возвышающуюся как сцена из какого-то романтичного кино. За исключением фильмов, где девушку всегда целовали.

Она обхватила себя руками за талию.

— Куда?

— Пойдем.

Она шла за ним под деревьями и плоскому узкому мосту; недоуменно глядя вниз в воду, а затем в конец моста, где дорожка заканчивалась арочными воротами сторожки и короткой белой стеной с крутыми травянистыми берегами с обеих сторон.

— Что это?

— Крепость Кастеллет.

Небольшая дрожь удовольствия и волнения пробежала вверх по ее рукам.

— Замок?

— Цитадель. Да.

Тщательно продуманные железные подсвечники обрамляли сводчатый проход, отражаясь в воде.

— Это место выглядит действительно старым.

Он пожал плечами.

— Несколько веков, не больше.

Она подошла ближе, всматриваясь в железные ворота с разочарованием.

— Закрыто.

Она не планировала осмотр достопримечательностей в четыре утра. Она должна вернуться в свой отель. Но теперь, когда проход был закрыт, цитадель была прекрасным соблазном запретного. Лунный свет превратил гладкие каменные стены и черепичные крыши в сказочную крепость, полную волшебства, только за пределами ее досягаемости.

Морган сверкнул зубами.

— Там нас не побеспокоят.

Ее пульс участился.

— Но ворота…

Одним плавным движением он залез на перила моста, балансируя.

— Это не единственный путь внутрь.

Он спрыгнул на берег. Ее желудок оказался в горле.

— Ой, осторожнее!

Он приземлился без скольжения, без брызг. Обернувшись, он протянул к ней руки.

— Прыгай.

Она покачала головой.

— Я не из тех девушек, которые прыгают, куда им скажут.

Никогда. Эта мысль сделала ее смутно обиженной.

— А из каких ты девушек? — Его голос был спокойным и удивленным.

Она сглотнула.

— Я больше — «смотри прежде, чем прыгнешь» и «шагай осторожно».

— Я мог бы изменить это, — сказал он.

Она резко вздохнула. Ее взгляд переместился за трехфутовые перила на ярды струящейся воды, которые были между ней и берегом, и до которых было восемь футов в высоту. Она вцепилась в перила.

— Слишком далеко.

— Я поймаю тебя.

— Это очень опасно.

Он не ответил.

Ему и не нужно было. Она беспокойно стояла на мосту, на грани, на краю, взвешивая место и время.

— Я не живу своей жизнью, — сказала она ему правду. — Я готовлюсь к ней.

Морган ждал ее внизу в темноте, ее личное приключение. Она чувствовала его в своей крови как каждое правило, которое она никогда не нарушила, каждый риск, который она не взяла на себя, каждый импульс, который она отрицала. Каждый мужчина, о котором мать ее предупреждала.

Вода смеялась и текла. Вцепившись в верхнюю перекладину обеими руками, она перекинула одну ногу, нащупывая точку опоры с другой стороны. Ее ладони были влажными. Сердце гремело. Она готова была совершить преступление и еще Бог знает что еще. Она заколебалась.

— А что если нас кто-то увидит?

— Никто не увидит. Прыгай, сейчас. Прыгай.

Небо было достаточно светлым, чтобы она могла увидеть бледное пятно его лица в темноте. Затаив дыхание, она прыгнула, пролетая через ров в его объятия.

Небо и вода кружились. Ее уши заложило, желудок свело, дыхание перехватило, когда она упала-свалилась-ударилась обо что-то твердое и несгибаемое. Об него. Об его грудь. Он схватил ее, благополучно втаскивая на берег, прижимая к себе.

С головокружением от собственной смелости, она откинула голову назад, смеясь в ответ и с облегчением.

— Я сделала это.

Его глаза мерцали.

— Еще нет, — сказал он. — Но мы сделаем это.

У нее отвисла челюсть. Он поцеловал ее в открытый рот, сильно и неторопливо, как будто он имел полное право и все время в мире. Он пробовал дикую и соленую как море конфетку, и она почувствовала прилив крови, смывающий ее сомнения, заставляющий колени подгибаться. Она была ошеломлена, запустила руки в скользкую прохладу его волос, держась для равновесия и изо всех сил, в то время как его горячий рот опустошал ее.

Его язык поглаживал, исследовал, погружался, отвлекая ее от игры его рук, его ладони обнажили ее груди, его пальцы блуждали по ее голой спине. Она прижалась ближе, желая большего. Требуя большего. Он одобрительно что-то пробормотал, прижимая ее бедра к себе, его член, длинный и толстый упирался в ее живот. Она забыла как дышать.

Он отпустил ее, повернул так, что она уставилась на склон и слегка шлепнул.

— Вверх.

Она споткнулась, ошеломленная. Он удержал ее, подталкивая вверх по крутому травянистому склону, поддерживая ее, касаясь спины, даже с его твердой рукой на пояснице, она поскользнулась. Наверху набережной она выдохнула. Ниже, длинные, низкие бараки мерцали под покровом ночи и деревьями. Небо над головой было наполнено рассветом и возможностями. Она заполнила легкие воздухом, удерживая его в себе до тех пор, пока холодный ветер не пришел с гавани, заставляя ее вздрогнуть.

Что она здесь делает?

Морган обхватил ее за талию.

— Сюда.

Он привел ее к укрытию у низкой каменной стены и пестрой пустоты под деревьями. Пути назад нет. Куда она могла пойти? Она никогда снова не переберется через ров.

Он остановился и обхватил ее лицо руками, притягивая ее ближе. Она чувствовала его всем телом, там, где они соприкасались и даже там, где нет. Грудь, живот, бедра. Подушечкой большого пальца он провел по ее бровям, потом прошел вниз по щеке, прежде чем слегка опереться своими руками вокруг ее шеи.

Лиз сглотнула под слабым давлением его пальцев, ее дыхание громко звучало в ее ушах. Он лениво погладил большим пальцем ее горло к чувствительной ложбинке чуть ниже ее челюсти. Ее пульс участился от его прикосновения.

— Ты нервничаешь, — пробормотал он.

— Это сумасшествие, — сказала она. — Я даже не знаю тебя.

— Ты знаешь, чего ты хочешь. — Он наблюдал за ней теми странными, бледными глазами, теми глубокими, темными зрачками, проглатывающими ее. — Возьми то, что тебе нужно. Ты жаждешь жизни. Сколько времени ты ставишь себе нормы, пробуешь жизнь крошечными глотками, осторожными укусами? Всегда голодная. — Он коснулся теплыми губами ее шеи, его шелковистые волосы прошлись от ее подбородка до ключицы. — Всегда не удовлетворенная.

Его голос разошелся как наркотик по ее венам. Она запрокинула голову в тяжелом молчаливом согласии, когда он стал прокладывать путь по ее горлу, заставляя ее губы хотеть и ждать, заставляя ее грудь болеть от его прикосновений. Она сжала бедра вместе, чтобы ослабить ужасную пустоту там. Он поцеловал ее в губы.

— Я могу удовлетворить тебя, — прошептал он, прикусывая ее губу.

Она застонала и вздрогнула, беспомощно попадая в его поцелуй, под его чары, под его тело. Он провел ладонями вниз, медленно положил их на ее ягодицы и опустил ее на землю, топя ее голод. Кормя его. Хватая его плечи, она поцеловала его в ответ, запутывая свои пальцы в его волосах, касаясь его языка своим языком. Он сжал руки на ее бедрах, прежде чем мягко оттолкнуть ее.

Ее дыхание выходило со свистом, как у утопающей.

— Что? — спросила она в отчаяние. Смущенная. Лишенная. — Слишком настойчиво? Я просто подумала, что должна стоять здесь и взять свою жизнь?

— Взять ее, да. Но не стоя. — Он снял пальто и бросил его на землю.

Ее глаза расширились. Он не носил рубашку. Только штаны и какое-то ожерелье, текстурированный диск на серебряной цепи. Он должен был выглядеть смешным. Но нет. Выше черных штанов, на фоне темных деревьев, его тело выглядело белым, гладким и очень сильным. Его плечи были сильными, а грудь — мускулистой.

Она задохнулась, когда он подхватил ее и положил на его раскинутое пальто под усыпанным звездами небом. Он встал над ней на коленях, между ее ног. В тот момент, когда он свои снял брюки, ее топ с рюшами и ее джинсы, она покраснела и замялась. Его член стоял. Он был без рубашки. Без нижнего белья.

Она протянула руку — чтобы прикрыться? чтобы оттолкнуть его? — ее руки скользнули по его животу, а затем на широкую гладкую головку его пениса. Он дернулся от ее прикосновения. Морган издал звук сквозь зубы и накрыл рукой ее руку, прижимая ее ладонь к себе. Ончувствовался замечательно, толстый и жесткий. Она заерзала, подвижная и беспокойная, как вода, ее свободная рука прошлась по его груди, его бедрам. Он ласкал ее живот, заставляя мышцы там сжиматься, прежде чем он широко раздвинул ее ноги. Нагнувшись над ней, он провел членом потихоньку вверх и вниз по ее промежности.

Она приподняла к нему; выскользнула.

— Подожди.

— Зачем? — Он засунул в нее один длинный палец, затем второй. — Ты готова.

Прежде чем она успела сказать «презерватив», он вошел в нее. Она была потрясена от шока. Слишком много, кричал ее ум. Слишком быстро. Слишком… прекрасно.

Она не знала, что была так пуста, что она могла чувствовать себя настолько полной. Она чувствовала его везде, в ее груди, между ее ног, и глубоко, глубоко внутри. Он ничего не делал ничего сверхъестественного или неловкого, не использовал ни одну из уловок, которые она пробовала со своими немногими парнями. Она была рада. Ей не нужна была техника, только это, только он, его горячая кожа, его подавляющий размер, сильное изящество его тела в ее. Он прижал ее и пульсировал в ней, вбивался в нее, скользкий и сильный, в то время как холодная земля вырывалась под ее плечами, небо вертелось и меняло цвет за его головой. Она кричала, впивалась ногтями и достигала оргазма снова и снова.

Он застыл над ней с жесткой спиной, с губ слетело рычание. Она не могла помочь ему. Она лежала слишком полная, чтобы сделать хоть что-нибудь, напрячь мышцы. Это, похоже, не имело значения. С рычание и стоном, он разразился внутри ее, нажимая глубоко в ней и заставляя ее взорваться снова.

Она дрожала, когда он опустил свой вес на нее, его тело было тяжелым и скользким от пота, он уютно расположился между ее бедер.

Она закрыла глаза, ошеломленная. Оцепенелая. Ее тело трепетало, когда ее мозг изо всех сил пытался обработать то, что только что произошло. Что могло произойти в результате.

О, Боже Мой.

Что-то аккуратно задело ее лоб, прежде чем он скатился с нее, его член вышел из ее влажной и пресыщенной плоти. Она сконцентрировалась на дыхании: вдох, выдох. Рассвет пытался залезть под ее веки. Она слышала шорох, когда он встал на ноги, шелест, когда он оделся. Она открыла глаза.

Он стоял полуголый в синей тени деревьев, спиной к ней. Она смотрела на сильные отметины вдоль его позвоночника, слабые царапины на его лопатках, и ей хотелось плакать.

Он повернулся, его лицо было спокойным, сосредоточенны, вежливым, и он что-то ей предлагал. Свою руку? Она сморгнула внезапную влагу с глаз. Носовой платок. Абсурдный пузырь смеха поднялся в ее горле.

«Не рубашку или нижнее белье», — подумала она, — «он нес гребаный носовой платок».

Ей удалось сесть и взять его, радостно отмечая, что ее рука не дрожала. Доказательство ее удивительного самообладания, подумала она и вздрогнула.

— Ты в порядке. — Его голос был глубоким и без выражения. Она не могла сказать, спрашивал ли он ее или говорил ей.

— Хорошо, спасибо. — Она закончила с носовым платком и, после небольшого внутреннего спора, стиснула его и сунула в свой карман.

— Мы можем уйти сейчас, — сказал он.

Пустота открылась в глубинах ее живота. Она уставилась на него безучастно.

«Его глаза вообще не были синими», — несвязно отметила она, — «цвет потускневшего золота».

— Ворота открываются в шесть, — объяснил он. — Проход по мосту будет открыт.

— О. Это… — Она изо всех сил пыталась заставить слова выйти из своего сдавленного горла. — Удобно.

— Ты захочешь вернуться к своему месту проживания. — Еще одно утверждение.

— Думаю, да. — Она взяла себя с руки.

— Я провожу тебя.

Она хотела сказать ему, что она не нуждалась в его благотворительности или в его компании. Но это было глупо и несправедливо. Он ничего не обещал ей. Только свою защиту, за которую она была очень благодарна. Что еще могло произойти с ней, блуждающей по улицам чужого города в ранние утренние часы.

Она посмотрела на его жесткое красивое лицо, у нее внутри все болело, сердце сжималось. Вообще все.

— Спасибо, — сказала она.

Они вышли через открытые ворота без происшествий и через мост к парку. Береговая линия просыпалась с урчащими лодками, грохочущими автобусами и ранними утренними бегунами. Лиз причесала пальцами свои волосы, неловко зная о ее голых плечах и голой груди ее компаньона, великолепно видной в его расстегнутом кожаном пальто. Странно, правда, что никто, казалось, не заметил этого. Возможно, датчане привыкли к туристам, бредущим домой с восходом солнца.

Золотые облака исполосовали небо. Солнечный свет искрился на синих водах гавани. Здания были плоскими и яркими как кукольные домики на картинке или открытке.

Лиз подняла голову, на мгновение пробужденная от своей паники картинкой.

— Это Русалочка.

Морган кинул взгляд на скалистый берег и статую в натуральную величину, пристально смотрящую на море.

— Факсимиле.

Она остановилась. Это все еще была поездка всей ее жизни. У нее, может быть, больше никогда не будет еще одного шанса, чтобы посмотреть на культовую статую, ее бронза горела и краснела от восходящего солнца.

— Она выглядит печальной.

— Она была такой дурой, — сказал Морган.

— Извини?

Он посмотрел вниз, — Чтобы пожертвовать морем.

— Ну, у нее была веская причина, не так ли? Она влюбилась. В принца.

— Еще один дурак.

Она не собиралась позволить ему испортить ей сказку.

— Суть в том, что она выбрала любовь.

— Она предпочла смерть.

Лиз посмотрела на него с иронией.

— Насколько я понимаю, ты не веришь в версию Диснея.

Его лицо не выражало эмоций.

— Ты знаешь, Ариэль и концовку «жили они долго и счастливо»?

— Э. Нет, — сказал он. — Я не сторонник счастливого конца. Не тогда, когда есть такое… различие между двумя людьми.

Довольно много всего было сказано? Они были настолько разными. Поэтому, она не была удивлена, когда он бросил ее в отеле, не спросив номер телефона. Или когда он не появился на следующий день, или не пришел, чтобы повидаться и пригласить ее на пиво и хот-дог. Она спросила консьержа. Он даже не оставил сообщения.

«Это просто еще одна ночь», — сказала она себе. — «Просто летний роман. Просто самый лучший секс в ее жизни. И как ее каникулы, которые закончились, все закончилось».

Господи, как же она ошибалась.

Край Мира, штат Мэн, Настоящее время

— Ты сказала, что мы можем пойти сегодня на пляж. — Семилетняя Эмили подпрыгнула на диване с куклой Молли в руках.

Доктор Элизабет Рэмзи Родригес подняла глаза, отвлекший от распаковки последней картонной коробки для переезда. Коробка проехала с ними девятисот миль, лежа в багажнике Хонды CRV с Xbox Зака, куклой «Американкой» Эмили, и ноутбуком Лиз — вещи, слишком драгоценные, слишком необходимые для жизни, чтобы доверить их перевозку незнакомцам.

— Мы пойдем, — пообещала я. — Как только я…

— Закончу, — сказала Эмили за нее и усмехнулась.

Лиз улыбнулась в ответ, любовь и вина сковали ее грудь, сжали ее горло. Весь смысл этого переезда — проводить больше времени с детьми.

Сегодня было воскресенье, ее первый официальный выходной. Сегодня клиника была закрыта. Конечно, на острове она была новым и единственным доктором, поэтому она была на связи. В чрезвычайной ситуации — рыболовные крючки, крушения лодок, удары, боли в ухе — она была всем, что стояло между жителями Конца Мира и спешной поездкой в больницу на материке. Но сегодняшний день был только для Зака и Эмили.

Лиз взглянула на часы. Почти полдень. Дома в Северной Каролине, пятнадцатилетний Закари редко выходил из своей комнаты до ланча. Все же начиная с их прибытия на Край Мира, он вставал с постели, чтобы присмотреть за Эмили, в то время как Лиз вела прием пациентов утром. Его поведение едва ли было экстраординарно для Края Мира, когда другие мальчики его возраста вставали на рассвете, чтобы проверить ловушки для омаров. Но перемена дала надежду Лиз. Возможно, что этот переезд был тем, в чем нуждался ее сын.

— Разве ты не хочешь подождать брата? — спросила она.

Эмили играла с косичками Молли, настолько отличающимися от ее собственного ореола мягких, темных локонов. Бледный, застывший цвет лица куклы резко контрастировал с теплой кожей Эмили медового цвета. Но они были одеты одинаково для пляжа в купальники, сандалии и шорты.

— Заку не нравится пляж.

— Конечно нравится, — сказала Лиз автоматически, а потом остановилась.

Когда Зак был маленьким мальчиком, он любил воду. Со временем он мог держать весла, до болезни Бена четыре года назад, их ежегодная рыбалка на причале Холден Бич не была изюминкой для лета Зака. Теперь он не плавал, даже не ходил босиком по пляжу, он все время носил большие, черные, шнурованные военные ботинки. Он провел всю поездку на пароме из Рокленда на нижней палубе, заткнув уши наушниками и уставившись в iPod. Лиз больше не знала, что любил ее сын. Чего он хотел. Что он делал все эти часы в одиночестве в своей комнате.

— Почему бы тебе не захватить толстовку, — предложила она. — Сейчас мы прогуляемся, а когда Зак встанет, я испеку вам блинчиков.

— Классно. — Эмили встала с дивана и убежала в холл, как будто боясь, что ее мать передумает. Ее сандалии стучали вверх по лестнице.

Лиз улыбнулась и потянулась на дно коробки.

Ах.

Ее рука застыла. А сердце сжалось. Она сразу же узнала завернутый сверток, чувствуя его в своей руке. Ее голуби. Голуби Бена. Она осторожно достала пакет из коробки. Дрожащими пальцами она раскрыла пузырчатую упаковку, чтобы вытащить тяжелую скульптуру: две птицы были выточены в свинцовом хрустале, к которому были присоединены основа и клювы, подарок Бена на их первую годовщину свадьбы, неожиданный и совершенно романтичный жест от ее обычно прозаичного мужа.

— Одно сердце, — написал он на подставке.

Внезапно, горячие слезы брызнули из глаз.

Бернардо Родригес умер три года назад. Достаточно давно для того, чтобы его запах исчез с подушек и из шкафа, достаточно давно, чтобы ее горе и гнев притупились, стали как зубная боль.

Она погладила пальцем гладкую кристаллическую грудь голубя. Голубки вместе устроились в их пластмассовой упаковке, их совершенство не потускнели от времени. Красивые. Полные. Целые.

Эмили застучала по лестнице.

— Эй, мама.

Лиз побелела. Она не хотела, чтобы дочь видела ее слезы. Не сейчас. Не здесь, где у нее могло быть новое начало. Она вытерла глаза, слепо ставя голубей на каминную полку. Кристалл проскользнул сквозь пальцы.

Треск.

Осколки мерцали на холодном каменном камине. Тяжелое основание откатилось в сторону.

О, Боже. О, нет.

— Мам?

Лиз упала на колени на ковер, ее рот открылся в немом крике. Не сломались, пожалуйста…

Не разбились.

Наверху, скрипнула дверь. Шаги переместились в холл.

Голос Зака, грубый ото сна и подростковой юности, спускался вниз.

— Что случилось?

Лиз сняла голубей с камина, игнорируя блестящую пыль крошечных осколков. Падение отбило кусочек хвоста, угол основания. Трещина пробежала через сердце кристалла как, какой-то изъян во льду.

— Дерьмо, — сказала Эмили маленьким, испуганным голосом, а Лиз не могла даже найти слова, чтобы исправить ее.

Ее дети стояли в дверях гостиной. Зак возвышался за спиной сестры, черная футболка висела на его широких, костлявых плечах, его тусклые черные волосы торчали в разные стороны.

Лиз взяла себя в руки.

— Оставайтесь там. Вы можете порезать ноги.

Зак нахмурился.

— Ты можешь порезать руки.

— У тебя кровь, — пропищала Эмили испуганно.

Лиз посмотрела вниз. Конечно же, тонкая красная линия бежала по ее пальцу. Она торопливо прижала ранку, предлагая дочери дрожащую улыбку.

— Все хорошо. Я в порядке. Это не больно.

Эмили нахмурилась, все еще сомневаясь.

— Но…

— Ты слышала ее, она в порядке. — Зак ткнул сестру в плечо. — Пошли, давай уйдем отсюда, чтобы она могла убраться.

Эм наклонила голову.

— Ты отведешь меня на пляж?

— Нет, но я куплю тебе мороженое. — Глаза Зака, смоляного цвета с золотыми прожилками, встретили глаза Лиз. Его зрачки были слишком расширены?

«Но он только что проснулся», — напомнила она себе.

— Тебе принести веник? — спросил он.

Это был мальчик, которого она помнила, вдумчивый, ответственный, сострадательный. Как Бен. Она сглотнула, качая сломанных голубей на ее коленях.

— Нет, идите. Я возьму его сама.

Он один раз кивнул, его косматые темные волосы шлепали по лбу. Его лицо было помятым и свежим ото сна, он мог быть обычным подростком, который просто вылез из кровати. Если предположить, что обычный подросток мог красить ногти в черный лак.

— В моем кошельке есть деньги, — сказала Лиз. — На мороженое.

Рот Зака сжался в тонкую линию. Он помнил последний горький спор, который был у них прежде, чем они уехали из Северной Каролины, когда она обвинила его в том, что он стащил из ее кошелька деньги, чтобы купить наркотики.

Конечно, так и было. Зак — чувствительный, внимательный, интеллигентный — помнил все.

«Новое начало», — напомнила она себе. — «Для всех них».

Она посмотрела ему в глаза.

— Мило, — сказал он наконец. — Спасибо.

Лиз судорожно выдохнула.

«Они все будут в порядке», — подумала она, когда услышала щелчок парадной двери, которая закрылась за Заком и Эмили. Звук шагов прозвучал вниз по лестнице, а потом исчез. — «Все будет хорошо. В свое время».

Она осматривала сломанный кристалл в руках, сложенные и застывшие крылья, трещина, пробегающая по основанию как линия молнии, и шторм горя встряхнул ее сердце. Она закрыла глаза. Слеза медленно выкатилась из-под ее закрытых век и бесконтрольно скатилась вниз по щеке.

Зак бросил взгляд на девушку за кассой. Возможно, он был старше ее на год. С девушками иногда было трудно точно сказать. Она была симпатичной с фиолетовыми тенями и с серебряным колечком в губе в уголке рта. Она читала какую-то толстую книгу, но поскольку он подошел, она закрыла черно-белую обложку и убрала ее под журнал. Зак положил свои покупки на прилавок, не глядя ей в глаза. Человек-невидимка. Девушка взяла коробку с краской для волос.

— Это твое?

Зак посмотрел на нее непробиваемым взглядом. Магазин «Бакалея Вайли», так было написано на вывеске большими старомодными буквами, был практически пуст. Для кого она думала, он покупал краску?

— Потому что есть другой бренд лучше, — сказала она, как будто он спросил. — Не такая резкая. И она продается с небольшим тюбиком кондиционера…

— Это отличная, — прервал он. — И мороженое, пожалуйста.

— Самообслуживание, — сказала она ему. — В морозильнике.

— Я знаю. — Он полез в передний карман джинсов за бумажником. — Это для моей сестры.

Кассирша посмотрела в переднюю часть магазина, где стоял морозильник рядом со стойками. Солнцезащитный крем. Инсектицид. Брикеты древесного угля. Эмили подперла открытую дверь, дрожа от тумана, который шел от мешков со льдом.

Девушка за кассой выгнула бровь.

— Это она? Это твоя сестра?

Его мама всегда шла на поводу у людей в маленьких городах, все друг друга знали и смотрели друг на друга. Он не мог объяснить, что он не хочет, чтобы люди знали его, не вдаваясь в причины, поэтому он просто кивнул.

Эмили выбрала брикет мороженого, позволяя дверце морозильника с хлопком закрыться. Зак смотрел, как она отгибает оберточную бумагу.

— Она не похожа на тебя, — отметила кассирша.

Нет, не похожа. Эмили все взяла от их отца, Бена: теплые карие глаза, теплая коричневая кожа, теплая широкая улыбка.

— Я приемный.

— Ты шутишь.

Зак пожал плечами. Ему было все равно, поверила ему она или нет.

Она моргнула фиолетовыми глазами.

— Серьезно? Потому что когда-то я мечтала быть приемной. Раньше я притворялась, что мои родители, мои настоящие родители, мои неправдоподобно богатые настоящие родители живут на Багамах или в Нью-Йорке или где-то еще… В любом случае, я надеялась, что однажды, они приедут, заберут меня и дадут мне все, что я захочу. Пони. Кровать с пологом. Стипендию в Гарварде.

Он держал пари, что никто в этом дрянном городе на этой заброшенной скале посреди океана никогда не ходил в Гарвард.

— Ты хочешь пони, — повторил он.

— Я хочу убраться с Конца Мира, — сказала она откровенно. — Я хочу, чтобы в моей жизни был выбор.

Его взгляд встретился с ее, и что-то так вспыхнуло. Привлекательность. Узнавание. У него тоже не было выбора.

— Это прекрасно, если ты — парень, — добавила девушка. Она кивнула на проход с закусками, где несколько парней во фланелевых рубашках складывали в корзинку мясные субпродукты и кукурузные чипсы. — Парни строго работают на их отцов, пока они не наберут достаточно денег, чтобы работать самостоятельно. Но если ты — девочка, ты ничего не можешь делать, кроме как рожать детей и убирать дом.

— Ты могла бы работать на своего отца, — сказал Зак. Его мама хорошо разбиралась в дерьмовых равных возможностях.

— Я и работаю. Я — Стефани Вайли. — В ответ на его пустой взгляд она добавила, — Бакалея Вайли? Джордж Вайли — мой папа.

— Зак Родригес.

— Я знаю. Твоя мама новый доктор, верно? Ты учишься в… 12 классе?

— В 10-ом.

— А я в 11ом. — Она изучала его мгновение, заставляя его почувствовать свой большой нос, и неловкий рост и отсутствие водительских прав. Она улыбнулась. — Достаточно близко.

Он оглянулся, его сердце колотилось. Достаточно близко для чего?

Локоть ткнул его изо всех сил в спину.

— Все, что ты продаешь, Стефани, этот педик не купит.

Дерьмо. Просто… дерьмо.

Зак повернулся лицом к двум парням из прохода с чипсами, стоящих за его спиной.

Девушка вздохнула.

— Боже, Тодд. Ты можешь быть еще большим хреном?

— Почему бы тебе не пойти и не посмотреть? — пригласил он.

Его компаньон хмыкнул.

Стефани закатила глаза.

— Забей на этих придурков. Они обладают ограниченным интеллектом и еще меньшим… словарным запасом.

Им не нужен был большой словарный запас, чтобы донести смысл их сообщения. Зак прочитал его в их враждебной внешности, их толстых, веснушчатых лицах, ясных как объявленное предупреждение: Никаких Нарушений границы. Посторонним вход воспрещен. Отлично для него. Он здесь не для того, чтобы заводить друзей.

Он бросил на прилавок десятку.

— Летние люди, — фыркнул парень ниже ростом. — Разбрасываются деньгами.

— Заткнись, Даг, — сказала девушка. — Он — один из нас.

Но он не был. Он никогда не мог быть одним из них. В этом была его проблема. Знакомый пузырь паники раздулся в его груди, сжимая его легкие, пока он не сможет дышать. Он положил сдачу в карман и ушел.

Финфолк Морган прислонился к столбу позади небольшой темной церкви, раздражаясь из-за его человеческой формы и необходимости, которая привела его сюда. Он по-прежнему был на пределе из-за того, что долго пересекал море, его холодная кровь, его жидкие кости, сама его сущность утекали сквозь камни у его ног, рассеиваясь с каждым выдохом. Он мучительно заполнил легкие. Он принадлежал Святилищу, контролируя работы по реконструкции. Он не должен был отказываться от своего долга и своих людей, чтобы преследовать их заблудшего лорда через океан. Но морской лорд, Конн ап Лир, покорился желанию своей супруги посетить рождение ее племянницы на острове людей Край Мира. Морган был вынужден следовать за ним. Поэтому он оказался в этой человеческой церкви, став невольным свидетелем крещения.

Он беспокойно пошевелился, его душили вонь человечества и атмосфера в церкви. Воздух был густым, с ангелами. Он не мог дышать. Дети воздуха жались вокруг него, как будто крылья щекотали его лицо, вес давил на грудь, словно лезвие в горле.

Он сделал еще один болезненных вдох, когда священник возился со своей книгой.

— Какое имя вы даете этому ребенку?

— Грейс Энн, — ответили ее родители хором.

Морган сузил глаза. Он знал, что отец младенца, селки Дилан Хантер, недавно стал начальником этого острова. Темноволосая женщина около него с крестом на шее должна быть матерью ребенка.

— И чего вы просите в церкви для Грейс Энн?

— Крещения.

Губы Моргана тронула улыбка. Детям моря не требовалось людских таинств. Они были одними из Первых Созданий, элементалами, бессмертными. Или они были бессмертными. Теперь они умирали. Его сестра умерла. Его люди умирали, в то время как морской лорд развлекался на берегу.

Рука Моргана сжалась на холодном каменном столбе. Тихий вопль прошел через его грудь, сильный как гнев, холодный как зимний ветер в ледяных пещерах. Все же его лицо осталось спокойным, его взгляд не отрывался от купели. Он не позволял себе чувствовать что-то, даже отчаяние, очень долгое время.

Его взгляд блуждал по семье на передней церковной скамье; он сузил глаза, узнавая селки Маргред, стоящую около ее человеческого супруга, крупного человека с сильной челюстью и короткой стрижкой. Маргред приняла решение жить как человек. Стареть как человек. Умереть как человек. Все же она казалась довольной и еще более красивой, чем Морган помнил, в безопасности рук ее супруга, ее живот раздулся его детенышем.

Морган задался вопросом, родится ли их ребенок человеком или способным к перемене. Не было никакого простого способа узнать, пока ребенок не достигнет половой зрелости, время Перемены.

«Надежда на будущее» — так Конн называл этих полукровных потомков.

«Возможно».

Морган перенес свой вес с одной ноги на другую, ему было неудобно в собственной шкуре, как ропот в своем собственном теле, как кошка в мешке, как акула, прикованная к водоему.

На заре создания, дети моря жили в равновесии со своими собратьями элементалами, детьми земли, воздуха и огня. В последние столетия, однако, моря заболели, и Мерфолки пришли в упадок. Их численность и сила истощились, каждые роды, каждая потеря принимали более глубокое значение. Когда трое их младших исчезли в прошлом году, даже Морган вздрогнул от потери.

Возможно, Конн был прав. Возможно, более близкий союз с человечеством гарантировал их выживание.

Его губы напряглись, когда младенца в передней части церкви окунули в воду с крестом.

А возможно это уничтожит их.

Он повернулся и пошел из церкви.

По крайней мере, снаружи он мог дышать. Затененная веранда была прохладной и тусклой. Он колебался как матрос, который был слишком долго в море. Запах травы и гниения поднялся с церковного двора, гонимый свежим бризом с моря. Чтобы успокоиться, он сосредоточился на земле, покосившихся надгробиях, качающейся траве, деревьях.

Пара детей, мальчик постарше и маленькая девочка, свернули с главной улицы и пошли вдоль рушащегося асфальта со стороны дороги. Что-то в мальчике, форме его головы и плеч, привлекло внимание Моргана. Он пристально посмотрел на него.

Действительно, мальчик казался почти знакомым, высокий и жилистый, копна волос над худым, настороженным лицом. Морган знал не много детей. Только детенышей в Святилище. Возможно, мальчики, как щенки, все были одинаковыми. Этот должен был все же подрасти, чтобы превратить руки или запястья, ноги или нос. Но он был похож…

У Моргана участился пульс.

Почти как…

— Истин? — прошептал Морган.

Но как только имя слетело с его губ, он обозвал себя дураком. Не было никаких вести о пропавшей молодежи селки. У этого мальчика были кости, где Истин был худым, с черными волосами, в то время как Истин был русым. И он был человеком, самое непреодолимое различие.

Морган откинулся в тень крыльца, игнорируя игру на барабанах его пульса, рывок инстинкта или узнавания. Очевидно, пересечение моря испортило его мозг.

Еще два мальчика в линялых фланелевых рубашках и джинсах повернули за угол. Они громко кричали на холме, как вороны. Морган был слишком далеко различить слова, но первый мальчик напрягся.

— Педик. — На сей раз Морган ясно расслышал колкость.

Черноволосый мальчик наклонился и прошептал что-то девочке, слегка подталкивая ее. Она бросила быстрый взгляд через плечо и побежала, ее розовые сандалии хлопали по гравию. Выпрямившись, мальчик обернулся к своим мучителям.

«Не трус», — подумал Морган с одобрением.

Девочка пробежала мимо церкви, ее маленькое лицо порозовело от напряжения и волнения. Морган едва заметил ее, когда он оценивал возможности мальчика. Двое против одного. Не хорошо. Это должно было закончиться быстро.

Красная Клетчатая Рубашка был мускулистым как бык-тюлень на пляже, большим и громким. Мальчик с черными волосами защищался коленями и локтями.

«У парня был рост», — подумал Морган пренебрежительно, — «но никакого реального обучения. Его позиция была неправильной, руки были открыты как у ребенка».

Завязавшаяся потасовка была слишком неправильной, чтобы ее назвать грубым развлечением, слишком не доставала в технике, чтобы называться борьбой. Двое дерущихся обменивались толчками, ударами и оскорблениями, в то время как третий мальчик кружился как карлик в драке.

Красная Рубашка ударил плечом в ребра темноволосого мальчика. Тот отступил на шаг назад, поднял обе руки и оттолкнул Красную Рубашку. Сильно. Нападавший пролетел пять метров по воздуху и рухнул на травянистую полоску рядом со спящим кладбищем.

Неплохо.

Мальчик с черными волосами выпрямился, тяжело дыша, пятна цвета горели на его бледном лице. Морган поднял брови. Он не думал, что в тощем пареньке была такая сила.

Видимо, драка закончилась. Красная Рубашка растянулся на заднице в сорняках с ошеломленным выражением лица, воинственность временно вытекла из него. Его компаньон торопился протянуть руку. Красная Рубашка отмахнулся от него.

Мальчик поменьше нахмурился.

— Тодд? Ты не собираешься…

Тодд мучительно поднялся на ноги. Черноволосый мальчик приготовился.

— Эх. Он того не стоит, — объявил Тодд, сплевывая на землю. — Урод.

Сгорбившись они направились в ту сторону, откуда пришли. Парень постоял, посмотрел им вслед, прежде чем возобновить свое подъем, он сгорбился и пошлепал по дороге.

Морган нахмурился, когда парень подошел поближе. Он не шел как победитель.

— Не плохо, — произнес Морган из тени. — Но когда ты дерешься, ты должен бороться до конца.

Мальчик пожал плечами в защитном жесте.

— Не важно. Все кончилось.

— Закончилось сейчас, но не завершилось. — Морган прошелся по верхней ступеньке лестницы, еще раз пытаясь совладать со своим телом, морская песня в голове дошла до приемлемого рева. — Тот, с кем ты боролся, попробует еще раз.

— Тебе какое дело? — Мальчик поднял подбородок, его взгляд сверкал. Его глаза были цвета потускневшего золота. Узнавание ударило Моргана как камнем. Глаза финфолка. Глаза Истин. Глаза Моргана на лице смертного.

Он выдохнул сквозь зубы.

— Кто ты?

Пристальный взгляд незнакомца пришпилил Зака к тротуару.

— Кто ты?

Зак сглотнул, сильно сжимая челюсти, жесткие глаза, длинная, черная кожаная куртка. Парень был высоким, даже выше, чем Зак, его руки были большими, как голова Эмили. Зак не сможет убежать от него.

— А кто хочет это знать?

Мужчина, казалось, не отреагировал на его грубость, это отправило все виды тревоги в голову Зака.

— Меня зовут Морган.

Без фамилии. Когда взрослые делали так, они обычно пытались быть дружелюбными. Этот чувак не выглядел дружелюбным. Он выглядел серьезным задирой.

— Зак. Закари, — пробормотал он, лишние слоги вытащил из него жесткий взгляд человека.

Его волосы действительно были светлыми, Зак видел. Почти белыми, как его собственные волосы, прежде чем он покрасил их. Мысль дала ему странное ощущение в животе.

— Ты живешь здесь, — сказал мужчина.

— Хм… — Мама Зака всегда говорила о передачи личной информации незнакомцам. На этот раз, ее предупреждение не имело смысла. — Да.

— Где?

Ой-чувство распространилось.

— Не твое дело.

Человек сжал рот.

— Из какой ты семьи?

Не кто твои родители? Не чем они занимаются?

— Я должен идти, — сказал Зак.

— Подожди.

Зак начал идти. Темно-синяя, последняя модель Хонды CRV ползла по вершине холма. Машина его мамы с его мамой за рулем и, Зак искоса посмотрел через стекло, с его сестрой на заднем сиденье. Облегчение, смущение и раздражение охватило его, когда машина затормозила у обочины. Стекло опустилось.

— Зак? — Его мама улыбалась с намеком на извинение, как если бы она знала, что балует его, но не могла себя остановить. Она много так улыбалась в последнее время, что заставляло Зака чувствовать себя виноватым и раздражало одновременно. — Эм сказала, что тебя, может быть, нужно подбросить домой.

Мурашки поползли по шее Зака. Даже не оборачиваясь он знал, что парень стоит за ним.

— Кто это? — спросил мужчина.

Взгляд его матери скользнул мимо него. Ее улыбка увяла полностью. Ее лицо стало белым.

— Садись в машину.

Зак смотрел то на мужчину, то на маму.

— Что происходит?

— Садись в машину, Зак. Живо.

Из инстинкта, по привычке, Зак повиновался. Он обошел вокруг и открыл дверь со стороны пассажира.

— Я тебя знаю, — медленно сказал незнакомец.

— Нет, не знаешь. — Тон его матери был жестким. Твердым. Но Зак слышал основную высокую ноту, почти как если бы она боялась. Как в тот раз, когда он отправился на пляж автостопом, не сказав ей.

— Я видел тебя раньше.

Тот голос, тот хорошо, запомнившийся голос, погладил Лиз как рука и сжал ее сердце.

— Я тебя раньше видел.

Только пару часов в темноте шестнадцать лет назад. Он не мог узнать ее.

Пассажирская дверь хлопнула, когда Зак сел в автомобиль.

Она сразу же его узнала, подумала Лиз. Морган. Бело-русые волосы, жестокое красивое лицо, странные желтые глаза были такими же. Он выглядел точно так же. В то время как она…

Она глубоко вздохнула. Хорошо, она изменилась, разве нет? Она больше не была свежей, веселой, наивной студенткой колледжа. Ей было тридцать семь лет, ради Бога. Она — мать. Врач. Она родила двух детей и похоронила мужа, ее лицо и тело несли морщины и шрамы от смеха и бессонных ночей, от горя и решений.

Лиз схватила руль потными ладонями. Нет, он не узнал ее.

— Кто это? — спросил он.

Гнев неожиданно накатил на нее, как судороги, остро и неожиданно. Она была тем, что жизнь сделала с ней. Она была женщиной, которую она сделала сама, и она защитит ту жизнь, ту женщину, любым способом, которым она сможет.

— Пристегнись, — сказала она Заку.

Когда застежка щелкнула, она включила передачу и нажала на газ. Она не посмотрела в зеркало заднего вида, когда уехала.

— Кто это был? — спросила Эмили с заднего сидения.

Отец Зака. Нет, это не он. Вернардо Родригез был единственным отцом ее сыну, о котором тот знал или в котором тот нуждался.

Донор спермы Зака? Она не могла сказать что-нибудь из этого.

— Его зовут Морган, — сказал Зак.

Эмили наклонилась вперед между передними сиденьями.

— Ты его знаешь?

— Сядь на место, — проинструктировала Лиз, нервы звучали в ее голосе. Она сконцентрировалась на том, чтобы повернуть за угол, изо всех сил пытаясь удержать колеса и ее тон. — Не совсем.

— Он сказал, что знаешь, — сказал Зак.

Там в Северной Каролине, она отчаянно нуждалась в своем сыне и в общении. Она попробовала карточные игры и поездки на автомобиле, невербальные коммуникационные стратегии и активные методы слушания — без успеха. Она молилась, что этот шаг выведет его из самоналоженного молчания. Но почему он должен был начать говорить сейчас?

— Мы встречались, — призналась Лиз. — Я встречаюсь со многими людьми. Доктора, пациенты, продавцы наркотиков… — Она была хаотичной. Ей лучше заткнуться.

— Он был пациентом? — спросил Зак.

О, Боже.

Они с Беном договорились не врать Заку. Он знал, что Бен не был его биологическим отцом. Родители Лиз лишили ее всей эмоциональной и финансовой поддержки, когда она сказала им, что беременна и собирается оставить ребенка. Бен женился на ней, в то время как они оба учились в медицинском колледже, и усыновил Зака несколько месяце спустя. Она не посягнула бы на связь сына с его мертвым отцом из-за случайного столкновения на улице с настоящим незнакомцем. Если это была случайная встреча. Ее сердце забилось чаще, как если бы ей ввели эпинефрин. А что, если Морган искал Зака?

Она глубоко вздохнула. Она излишне бурно отреагировала. Морган даже не знал о существовании Зака.

— Это было давно, — ответила она неопределенно. — Что же он тебе сказал?

Зак, развалившись на сидении, смотрел в окно на темные сосны, окаймляющие дорогу.

— Ничего.

— Он должен был что-то сказать, — настаивала она.

— Он спросил, где мы живем.

— Ты сказал ему?

— Мама. — Его голос дергался от раздражения.

Она ждала. Зак нахмурился.

— Нет, я ничего не говорил, ладно? Боже, я не ребенок.

И все же он был ребенком. Он был ее мальчиком, независимо от того каким высоким он стал или какой язык, одежда или отношение на него влияли.

— Я просто хотела удостоверится, что он ничего не сказал… что расстроило тебя, — аккуратно сказала Лиз.

— Ну, нет. — Зак быстро глянул на нее из-под края его темных волос. — Что какой-то парень, которого ты, должно быть, знаешь, тут делает?

— Понятия не имею, — сказала Лиз хладнокровно. — Может быть, он в отпуске.

Другие возможности сжали ее горло. Зак резко отвернулся и уставился в окно.

— Да, потому все хотят приехать в этот чертов штат Мэн.

Она проехала мимо клиники и встала на подъездную дорожку, агрессивно отмеченную новым фонарным столбом и зарослями оранжевых лилейников. Дом был отремонтирован, в викторианском стиле с традиционным очарованием Новой Англии и новыми дважды застекленными окнами, его выставили на продажу, когда предыдущие владельцы устали от зим Мэна или от второй ипотеки. Без вида на море, но это место было удобно для работы Лиз, а Эмили могла пешком ходить в школу.

Лиз въехала в гараж с облегчением.

— Вот мы и дома, — объявила она.

В безопасности. Как будто не было никакого вмешательства в их жизни и утро, и все могло вернуться к нормальной жизни.

Она повернулась к своим детям, с улыбкой, полная решимости восстановить безопасность, которую они потеряли вместе с отцом.

— Кто хочет блинчики?

Эмили подпрыгнула.

— Я хочу.

Лицо Зака было закрыто.

— Нет, спасибо.

— Разве ты не хочешь пообедать? Позавтракать?

— Я не голоден.

Она наблюдала, как ее сын поплелся к дому, вжав голову в плечи, ее сердце сжалось. Все вернется в норму.

Морган стоял, прислонившись спиной к стене Ресторана Антонии, настолько в стороне от действия вокруг него как кошка, дремлющая в окне ресторана. Еда, болтающие люди, всех возрастов, обоих полов, всех размеров, заполнили виниловые кабинки. Шпили розовых, белых, и фиолетовых цветов украшали столы. Солнечный свет тек через красный навес снаружи, заливая воздух розовым жаром. Звуки смеха и разговора смешивались с ароматами красного соуса и недавно испеченного хлеба. Шум, запахи и цвета сливались вместе в его голове, почти заглушая постоянную песню моря и непрекращающееся пульсирование сексуального возбуждения, ускоренного женщиной в машине.

Ее глаза были большими темно-карими с тенями, качающимися в их глубинах. На мгновение, попав в те глаза, он захотел вдохнуть ее, укусить ее, трахнуть ее. Память зашевелилась, неуловимая как ночь или аромат мятой травы, как она кричала, впивалась в него ногтями и кончала под ним, снова и снова.

— Я знаю тебя.

Ее взгляд был ледяным, прежде чем она отвернулась.

— Нет, не знаешь.

Он пожал плечами у стены, втирая значительную часть штукатурки в спину. Он не доверял своим воспоминаниям. Его обычно острый ум был замутнен от истощения, его голова заполнилась движущимся миром под волнами. Но он доверял своим инстинктам. Его нутро признало его вид. Тот мальчик… Его подозрения шевелились и кружились, пережевывая возможности, притягиваемые как акулы к аромату крови.

— Торт?

Худой темноглазый мальчик сунул тарелку ему под нос. Морган почти отскочил. Он осторожно следил за розово-белым кондитерским изделием. Возможно, он должен поесть. Еда закрепила бы его тело, обосновала бы его здесь-и-сейчас. Он не останавливался, чтобы поохотиться, когда пересекал море. Сейчас его вытянутому, истощенному телу было необходимо питание. Он взял тарелку.

— Спасибо.

На другой стороне комнаты, Конн и его супруга стояли с ее братьями и их семьями. Морган сжал губы. Произошло то, чего он никогда не думал увидеть, четыре селки ссорились из-за человеческого детеныша. Мрачность поселилась в его костях, глубже, чем холод, острее, чем голод. Мир, его мир, менялся вокруг него, ледники таяли, океан нагревался, финфолки навсегда исчезали под волнами. Он обещал себя и его людей лорду селки, убедил, что они должны объединяться, чтобы выжить. Но теперь селки соединялись с людьми, спаривались с людьми, становясь более человечными во всех отношениях.

Как могли дети моря пережить это?

— Ник, твоя мам хочет, чтобы ты сфотографировался. — Маргред стояла перед ним, полная и сияющая, как луна.

— Хорошо. — Мальчик сорвался с места, прокладывая себе путь сквозь столы.

Морган понял, что он все еще держит тарелку и поставил ее на стол.

— Маргред. Ты выглядишь…

«Беременной», — это было все, что он мог придумать. — «Человеческим ребенком». — Маргред приняла решение оставить свою природу и отречься от своего народа за право спаривания с одним человеком. Он чувствовал боль как старую рану при суровой погоде. Его сестра, его близнец, выбрала то же самое. Он никогда не простит ее.

Губы Маргред изогнулись.

— Круглой? — предложила она.

— Ну, — заключил Морган. — Ты выглядишь очень хорошо.

Ее взгляд блуждал по нему, откровенный, женский, оценивающий.

— Хотела бы я сказать то же самое и о тебе.

Он оскалил зубы в акульей улыбке.

— Я выживу.

— Без сомнений. — Она коснулась рукава человека рядом с ней. — Муж мой, Калеб.

Брат Люси и Дилана, вспомнил Морган, человеческий сын морской ведьмы Атаргатис.

Мужчина протянул руку, человеческая мода. Морган приготовился принять его прикосновение. Хватка Калеба была твердой, взгляд острым и устойчивым.

— Вы здесь надолго?

— Не больше, чем нужно.

— Калеб — начальник полиции острова, — сказала Маргред.

Ах. У него глаза воина, интерес, замаскированный под вежливость.

— Ты не пришел на крещение, — сказал Калеб. — Хочешь увидеть Конна.

— Да, — все-таки признал Морган . Сколько знал он об их делах?

Калеб кивнул один раз, а затем мотнул головой в сторону качающейся кухонной двери в глубине обеденного зала.

— Я дам ему знать. Дай мне пять минут. Я приведу его в заднюю часть ресторана.

Морган напрягся. Он не был слугой, чтобы ему приказывали, или крысой, чтобы сновать через кухню и прятаться в переулке. Но гордость должна поклониться целесообразности.

— Пять минут, — сказал он и ушел.

Переулок позади ресторана был резок от теней и битого стекла. Вонь раковин моллюсков и тушек омаров разносилась от неповоротливого железного мусорного ведра, стоящего через посыпанную гравием дорожку. Обыскав угол здания, он нашел несочетаемые кирпичи и строительные раствор, там была отметка начальника: три связанные спирали, представляющие области земли, моря и неба.

«Работа Дилана», — предположил Морган.

Он носил тот же знак на цепи на шее, символ своей власти и своего обещания, привязывающий его к службе сыну морского царя.

— Я чувствую запах тухлой рыбы. — Низкий голос Конна нес намек юмора. — Если пересечение моря влияет на тебя, то ты должен был остаться в Святилище.

Морган повернулся. Принц селки оценивающе рассматривал его из тени кухонного дверного проема, высокий человек с глазами цвета дождя.

У Моргана не было настроения шутить.

— Твое беспокойство переполняет меня, Господин. Или так было, поэтому я направился к тебе, покинув Святилище.

— Я обещал Люси, что мы навестим ее семью, когда родится ребенок ее брата.

— И прихоть твоей супруги имеет приоритет над всем другим, требующим твоего внимания.

Взгляд лорда от прохладного стал ледяным.

— Осторожнее Морган. Люси — targair inghean .

Targair inghean — дочь пророчества. Она могла оказаться спасением морского народа… или же она могла стать самой большой ошибкой Конна.

— Никто не сомневается относительно сил твоей супруги, милорд. Только ее приоритетов. — Он слишком устал, чтобы быть тактичным, был слишком расстроен, чтобы придержать язык или взвесить слова. — Это не первый раз, когда она поместила свои связи с семьей выше ее долга перед нашим народом.

— И ее людьми тоже.

— Тогда позволь ей действовать, чтобы спасти их, — отрезал Морган. — До того, как ничего не останется, чтобы спасать. Дети моря теряются, наши люди исчезают под волнами, наша чистая кровь растворяется этим наводнением человечества. Мы нуждаемся в ней в Святилище. Мы нуждаемся в вас обоих в Святилище.

— Я назначил тебя главным в мое отсутствие.

— Ты назначил Гриффа. — Еще одно пренебрежение, еще один укол.

— Он — начальник Каер Субаи, — логично сказал Конн. — Но в твоем распоряжении была рабочая команда.

— В распоряжении. — Неудача была горькой как морская вода во рту. — Прикажи мне командовать морской пеной или отдавать распоряжения скумбрии. В этом у меня было бы больше успеха.

Конн поднял брови.

— Они не повинуются тебе.

— Они повинуются, — жестко сказал Морган. Он мог заставить их повиноваться. — Они не остаются. Мы не поденщики. Мы — дети моря. Мы движемся, как движется море. Я не могу объяснить им, я не могу вдохновить их, чтобы ломались руки и сердца, тащащие камень. День за днем они привязаны к одному месту, к одной задаче и обществу друг друга. И каждую ночь желание улизнуть к морю становится больше.

— Ты не можешь винить их в этом. Если они не вернутся.

— Многие возвращаются, — сказал Морган. — Большую часть времени. Самая большая потеря среди финфолков. Мы не привязаны к земле, как селки.

У финфолков нет шкур. Они прирожденные оборотни и могут принимаять форму любого существа в море. Но их жидкая природа делает их еще более восприимчивыми к притяжению бездны.

— У меня нет терпения, у Гриффа — власти, чтобы удержать их, — признался Морган.

Конн вдохнул и выдохнул. В его глазах Морган видел бремя королевского сана. Морган был пойман в ловушку в течение многих месяцев в Святилище. Принц селки управлял один из своей башни в течение девяти веков. Один, до Люси.

— Тогда мы вернемся, — сказал Конн тихо.

— Когда?

— Завтра.

Морган наклонил голову, скрывая свое истощение.

— Я буду готов.

— Ты не пойдешь с нами.

Простая команда потрясла Моргана до глубины души.

— Мой лорд, если я что-то сказал не к месту…

Конн вздохнул.

— Ты сказал правду. Но ты не в форме, чтобы пересечь море так скоро. Тебе требуется время, чтобы прийти в себя.

— Я чувствую себя достаточно хорошо.

— Мы не можем позволить себе потерять еще одного из твоей линии.

Тело Моргана стало твердым. В висках пульсировало. Он не нуждался в принце селки, чтобы напомнить себе, что был последний по крови из своего рода. Неожиданно, мальчик снова появился у него в голове, угрюмый рот, сверкающие глаза. Морган открыл рот. Закрыл его. Его подозрения были слишком новыми, чтобы озвучить их Конну, его амбиции были слишком сырыми, его надежды были слишком хрупкими.

Он откашлялся.

— Наверное, мне не плохо было бы остаться.

Конн кивнул с явным одобрением.

— Столько, сколько тебе нужно. Есть что-то волшебное, на острове, в этом месте и в людях. Ты должен получше узнать их, Морган. Так как ты отвергаешь их, наше будущее неразрывно связано с их будущим.

— Да, — сказал Морган медленно. Он снова подумал о мальчике на тротуаре. Он вспомнил женщину в машине с бледным лицом и свирепым голосом.

«Я тебя знаю», — подумал он.

— Возможно, ты прав, — сказал он.

Морган свернул с дороги Сан-Дапплед на автостоянку, избегая главного входа клиники. Утренний туман сгорел, оставляя воздух столь же ярким и прохладным как кристалл. Здесь он не мог положиться на вибрации в воде или шлейф аромата, который тянулся от его добычи. Но его охотничьи инстинкты были одинаковыми на земле и в море.

Найди основу для операции. Сосредоточься на одной цели. Наблюдай издалека. И когда жертва будет уязвима, атакуй.

Темно-синее транспортное средство стояло в тени позади здания. Закрытое. Морган осмотрел герметичные окна, мятый желтый ящик с торчащей пластмассовой соломой на полу у заднего сиденья. Он посмотрел на тихую улицу.

Он мог включить Дилана в свой поиск. Но он счел ниже своего достоинства просить помощи у младшего начальника, особенно для того, что мог сделать и дурак. Кроме того, он охотился в одиночку.

Он нашел ее автомобиль. Теперь он должен найти ее.

Он выбрал тяжелый камень из линии, окаймляющей автостоянку, и кинул его в левое заднее окно. Стекло затрещало, и белые разломы паутины распространились от места удара. Сигнализация вопила. И вопила. Снова.

Аккуратно, Морган заменил камень в бордюре. Почистив руки, он обошел вокруг здания и вошел через стальные и стеклянные двери.

Человеческое зловоние, усугубляющееся с возрастом и болезнью, кровью и антисептиком, поднялось с ковра и ударило его как волна-убийца. Он замер. Он не думал, что его добыча может быть больна. Мысль вызвала неожиданную дрожь в его животе.

Его взгляд прошел по рядам стульев, старик с морщинистыми руками и толстыми очками, молодая женщина с одним ребенком на полу, а другим — на коленях.

Он сжал губы. Он не видел ее. Женщину из машины. Ту, которую он искал. Он приблизился к стойке, где женщина в мягкой, розовой, бесформенной одежде с мягким, розовым, бесформенным лицом всматривалась в экран.

— Прошу прощения.

Она подняла глаза, они расширились. Ее цвет усилился. Он терпеливо стоял, зная, какой эффект он оказывает на ее пол, и ждал, когда сможет использовать это.

— Я, эм. Я могу вам помочь?

— Да, я ищу владельца темно-синего автомобиля, припаркованного позади этого здания.

Она поморщилась.

— Темно-синий… Хонда? Зачем?

— Там окно разбито, — гладко объяснил он. — Я заметил это, когда проходил мимо.

— О, милая. — Смутные подозрения исчезли. Ее взгляд успокоился. — Я дам Лиз знать.

— Лиз, — повторил он, не произнося это как вопрос.

— Доктор Родригез.

«Не пациентка», — подумал Морган. Мышцы вдруг расслабились, а он даже не знал, что они были напряжены. — «Она — врач».

«Я начну учить в медицинской школе осенью», — подумал он, что слышал или помнил. — «Часть плана».

— Я бы хотел сказать ей это сам, — сказал он.

— Ну-у, я не знаю…

Он посмотрел в глаза, награждая ее улыбкой.

— Пожалуйста.

Она глянула в сторону, растерявшись.

— Я… хм… посмотрю, есть ли у нее минутка.

Подхватив папку с надписью, с разноцветными наклейками — ХОП, прочитал он — она быстро направилась мимо линии металлических шкафов в недрах здания. Молча, Морган открыл дверь, которая вела из приемной и последовал за женщиной по коридору.

— Лиз? — Женщина в розовом стояла в дверном проеме в конце зала, ее спина загораживала ему обзор. — Тут человек, хочет увидеть тебя.

— Он должен записаться на прием. — Он узнал ее голос. Сильный и ровный, без следа местного акцента. — Это карточка Хопкинса?

Женщина в дверном проеме перешла, чтобы вручить папку, и Морган смог посмотреть мимо нее в комнату. Большой стол, маленький стул, стопки и кучки бумаги. И она. Лиз. Доктор Родригез.

Она сидела на маленьком, стуле без ручек, ее ноги были скрещены, волосы были заколоты, руки заняты карточкой. Он думал, что ее тело заслуживало лучшего, чем те прямые, унылые брюки и тот свободный белый халат.

Он знал ее. Его пульс ускорился. Он вспомнил.

Элизабет.

Не молодая, несмотря на стройную фигуру и блестящие волосы. Ее глаза по-прежнему были темно-карими и умными, у лица был плавный овал, а челюсть — немного квадратной. Но складки у нее на шее, и морщины в уголках глаз были тонким напоминанием о времени и прожитых годах. Под помадой, губы были бледными и решительными.

Он встал так, чтобы она могла его увидеть, так чтобы она могла узнать его.

— Привет, Элизабет.

Его внезапное появление возымело на нее такой эффект, на который он надеялся.

Она подняла подбородок, когда взглянула на него. Она положила карточку на колени, ее движения были острыми и сжатыми.

— Что ты здесь делаешь?

— Был несчастный случай, — ответила женщина в розовом за него.

Лицо Элизабет побелело.

— О, Боже. Зак?

Видя подлинный страх в ее глазах, Морган почувствовал неожиданные муки раскаяния. Но его хитрость пробила первую линию ее обороны. Любые средства были приемлемы для соответствующего конца.

— Зак в порядке, — сказал он. Предположил он. — Твоя машина.

Ее белые пальцы, беспощадно вцепившиеся в папку, расслабились.

— Моя машина.

— На парковке. — Он прошел вперед, захватывая ее пространство, тонко выпроваживая другую женщину из комнаты.

— Стекло разбилось. Я заметил это, когда проходил мимо.

Карие глаза сузились от подозрения.

— И ты подумал, что зайдешь и расскажешь мне об этом.

Он сверкнул зубами.

— Я никогда не считал необходимым применять силу.

Женщина за его спиной ахнула от волнения. Та перед ним была сделана из прочного материала.

— Ладно, ты сказал мне. Спасибо. Нэнси, ты не могла бы позвонить шефу Хантеру? Мне нужно составить протокол по аварии.

Он восхищался ее самообладанием. Но это его не остановит.

— Нам нужно поговорить.

— Нет, не нужно. — Она встала, отвоевывая свое пространство. Движение приблизило ее к нему. Он мог почувствовать запах лимона на ее волосах и коже. Свежий. Вяжущий. Он подходил ей. — Шеф Хантер может связаться с тобой, если ему понадобится твое заявление.

— О Закари, — сказал он.

Она застыла на небольшое, предательское мгновение. Он наблюдал, как пульс бился у нее в горле.

Ее взгляд перешел за него.

— Нэнси? Шеф Хантер, пожалуйста.

Ее помощница отступила назад в холл. Элизабет сжала челюсть, сильную и квадратную для ее тонкого лица.

— Сейчас я не могу с тобой разговаривать. Я работаю.

— Это важно.

— Не для моих пациентов.

Он прислонился плечом к дверному косяку, преграждая ей путь.

— Я подожду.

— Нет.

— Или я могу прийти к тебе домой, — предложил он.

— Нет.

Они смотрели друг другу в глаза. Страх и разочарование воевали в ее глазах. Но он не оставил ей выбора. Он не думал, что она пойдет на первое открытое столкновение с ним, когда их может услышать ее семья.

— Хорошо. — Признала она с удивительным достоинством. — Я заканчиваю в четыре. Я где-нибудь встречусь с тобой.

— Я остановился в гостинице. Ты можешь присоединиться ко мне за ужином.

— Я не могу. Мне нужно заехать домой.

Он вдруг удивился, что у нее может быть мужчина дома, который ждет ее.

— Ты замужем.

Она сжала губы. Потом неохотно их открыла.

— Вдова.

Ах.

— Давно?

— Три года назад.

Он почувствовал слабое удовлетворение, почти облегчение. Не то, чтобы наличие мужа имело большое значение. Мальчик был его.

— Тогда ничто не мешает тебе присоединиться ко мне.

Она втянула воздух.

— Доктор Родригез, Калеб на третьей линии, — сказала ее помощница.

— Спасибо, Нэнси. — Она сделала шаг вперед.

Морган, в дверном проеме, не пошевелился. Ее взгляд сверлил его, один удар сердца. Второй. Под лимонный ароматом на ее коже, он уловил тонкий, соленый намек, как паника или желание.

— Выпьем, — отрезала она. — В четыре тридцать. Встретимся в баре в твоей гостинице.

Морган ушел с ее пути.

— С нетерпением буду ждать встречи.

«Это правда», — подумал он, когда она прошла мимо него без слов.

Не просто потому, что их встреча принесла бы ему еще один шаг ближе к его цели. Он был… заинтригован ей. Привлеченный теплыми карими глазами и прохладной улыбкой, сильными плечами и тонкими руками. Годы для него ничего не значили. Он не изменился.

Когда он смотрел, как она уходит, ее бедра были очерчены под халатом, темные волосы завязаны у основания шеи, он знал о течении времени, его кровь бурлила, а крылья ангелов хлопали.

Она выросла, изменилась, стала другой. Лучше вооруженная и интереснее, чем девушка, которая занималась с ним сексом шестнадцать лет назад.

Глубоко в его животе, он почувствовал рывок любопытства, быстрый, горячий клубок похоти. Как же еще она изменилась? И что необходимо сделать, чтобы убедить ее снова заняться с ним сексом?

Лиз поправила зеркало заднего вида, нанося помаду дрожащей рукой.

О, Боже. Она встретила сверхъяркие глаза в зеркале. Что она делает? Она не могла смотреть на свое лицо, как будто ей двадцать один год, и она прихорашивается перед первым свиданием, которого у них никогда не было. Она была не настолько глупа. Больше нет. Даже если он был самым неотразимым человеком, и она думала о нем тогда и все долгие годы.

Она одела колпачок на помаду и убрала ее сумочку. Она просто хотела выглядеть презентабельно, вот и все. Соединить. Проконтролировать.

Довольная своей рациональностью и внешним видом, она выскользнула из машины и заперла двери, не обращая внимания на разбитое заднее окно.

Гостиница на острове Край Мира была длинным белым зданием в викторианском стиле, взгроможденным на утесе к северу от гавани. Заброшенные сады и старые пережившие шторм деревья окружали вытянутый подъезд и зеленый газон. Владельцы, Кэролайн и Уолтер Бегли, были уроженцами Бостона. Лиз уже заметила, что они обслужили больше толпу яхт, чем островитян.

Это очень хорошо ей подходило. Ей не было нужно, чтобы весь остров обсуждал рандеву нового доктора после работы с каким-то горячим незнакомцем в баре.

У Бара Рифа был отдельный вход с рушащейся автостоянки. Лиз потянула на себя тяжелую деревянную дверь, благодаря приглушенное освещение комнаты. Стены Рифа были украшены рыболовными сетями и неоновыми знаками пива. В баре было несколько человек во фланелевых рубашках и круглых шапках, они обеспечивали дополнительный местный колорит. Остальная часть рассеянной клиентуры была соединением пастельных тонов и пледов, пятен загаров и модников. Женщины были одеты в белые джинсовые юбки и капри, мужчины в линялые поло от Л.Л. Бина.

Морган сидел в одиночестве в углу у стенда лицом к двери, его черная рубашка сливалась с тенями, его бесцветные волосы улавливали свет. Лиз встретила тот взгляд с золотой каймой, и у нее засосало в животе. Она прошла через столы, высоко подняв голову. Контроль.

— Чего ты хочешь?

Он поднял брови на ее прямоту. Его губы искривились в тонкую улыбку.

— Раньше ты предпочитала кое-какие предварительные мероприятия. Садись.

Ее щеки горели. Ее рука крепче сжала ремешок сумочки. Она не позволяла людям, она не позволяла никому управлять ей. Но она привлекала к себе внимание, стоя здесь. Она плюхнулась на стул и понизила голос.

— Как ты меня нашел?

— Я узнал твою машину. Выпьешь?

Она подняла глаза, когда официантка появилась рядом с их столиком, студентка колледжа с юным личиком, которая выглядела слишком молодой, чтобы подавать алкоголь. Девочка улыбнулась, надо надеяться, Моргану, явно готовая дать ему все, что он захочет. Как Лиз шестнадцать лет назад.

Она вздрогнула.

— Мне ничего не нужно. — Это было не свидание. И она хотела, чтобы у нее была ясная голова.

— А выглядишь так, что нужно. Еще виски, — проинструктировал он официантку.

— Вино. — Она не должна была пить его. — Бокал Пино Гриджио, — заказала она и попыталась скрыть свое раздражение, когда девочка подождала кивка Моргана, прежде чем удалиться.

Лиз прочистила горло, край ее решительности притупился.

— Хорошо.

— Да.

— Мы здесь.

— В самом деле.

Слабая насмешка в его голосе заставила ее руки сжаться в кулаки от отчаяния.

— Что ты здесь делаешь? Чего ты хочешь? — повторила она.

— Увидеть тебя.

— Ты не видел меня шестнадцать лет, — сказала она открыто.

— Познакомиться с сыном.

Ее желудок подскочил. В течение одного дикого момента она испытала желание отрицать, что он был отцом Зака. Он не мог этого знать. У него не было доказательств. Но импульс умер нерожденным. Он был не дурак.

— Это кризис среднего возраста? — спросила она.

— Прошу прощения.

Она прижала липкие руки друг к другу на коленях.

— Тебя не заботила возможность отцовства шестнадцать лет назад. Немного поздно для тебя выйти вперед и требовать…

Он поднял брови.

— Отцовства.

— Отношений. — Их глаза встретились. Она наклонилась вперед через стол. — Что заставляет меня задаться вопросом, что заставило тебя передумать. Опасная для жизни болезнь?

— Я не болен.

— Развод?

Он выдержал ее пристальный взгляд.

— Я никогда не был женат.

Ее сердце пропустило удар. О, черт. Он мог бы добавить, «Никто никогда не мог сравниться с тобой» или «Я ждал, что найду тебя снова». Но он не сказал, так, что она даже не могла обвинить его во лжи.

Молодая официантка вернулась, чтобы поставить бокал вина перед Лиз и задержалась.

— Что-нибудь еще? Еще виски?

Морган покачал головой, не поднимая глаз. Она надула свежие от блеска губы, накручивая концы белокурых волос вокруг пальца. Морган, казалось, не замечал.

— Хорошо, дайте мне знать, если передумаете.

— Дадим, — сказала Лиз. — Спасибо.

Девушка быстро, неуверенно улыбнулась и ушла.

Лиз вздохнула.

Она когда-нибудь была настолько молодой? Такой обнадеживающей и неосторожной?

Да.

Она снова посмотрела через стол в глаза Моргана, темные и яркие, как ночь, полная звезд, ночь, шестнадцать лет назад, когда она была молодой, глупой и изнывала от возможностей.

Он выглядел точно так же. Широкий нос, острая челюсть, худые щеки. Его верхняя губа была узкой, нижняя — полной, изогнутой и убедительной. Она одернула себя. Ладно, это было плохо.

— Я даже не знаю твоего имени. — Она говорила это раньше, шестнадцать лет назад?

— Морган.

Еще одно воспоминание, она сидит на больничной койке, безучастно смотрит на заявление для выдачи свидетельства о рождении Зака. ИМЯ ОТЦА.

Она написала «Неизвестный», ее ручка выдалбливала бумагу.

— Фамилия, — сказала она.

Он заколебался.

— Бриссей.

Его акцент был слабым и неопределимым, делал слова грубыми. Она подняла голову.

— Что это, французский?

— Шотландский.

Она ждала. Иногда, слушать то, что говорят пациенты лучше, чем задавать вопросы.

— Бриссей — остров на Севере Шотландии. Был населен викингами.

Он немного был похож на викинга, крупного и жестоко красивого, его волосы были как пена. Как у Зака. Он — отец Зака. Подтекст, от которого голова идет кругом.

Она болезненно вздохнула.

— Как ты нашел нас?

— Я не искал, — сказал он, так легко, что она почти поверила ему. — Пока я не увидел вчера мальчика, я не знал о его существовании.

Она бы сказала ему. Если бы у нее когда-нибудь был шанс. Но он никогда не приходил, никогда не звонил, никогда не общался с ней. Он никогда не пытался найти их. Найти ее.

Понимание было похоже на отдирание пластыря от старой раны.

— Значит, ты говоришь мне, что ты здесь, из-за чего? Совпадение? Несчастный случай.

— Или судьба, — сказал он. — Судьба свела нас. Дважды.

Как будто их одна ночь была больше, чем похоть с его стороны, глупость — с ее.

— Я не верю в судьбу. Невезение, может быть.

Те бледные золотые глаза оценивали ее.

— Ты считаешь мальчика несчастьем.

— Конечно нет. — Она прижала пальцы к своим пульсирующим вискам. — Когда я узнала, что беременна… Мои родители не хотели, чтобы я оставляла ребенка. Они сказали, что если я выберу беременность, то мне придется взять на себя всю ответственность за мой выбор и моего ребенка. Так я и поступила. Я закончила медицинскую школу. Я родила ребенка. — Она подняла голову, старое решение горело в ее груди. — И я не позволю тебе просто появиться спустя шестнадцать лет и забрать его у меня.

— Ни одной женщине среди моих людей не пришлось бы выбирать, как тебе. — сказал он тихо. — Я уважаю твой выбор.

Искренность в его голосе и восхищение в его глазах застали ее врасплох. Со смерти Бена она привыкла проходить через дни и ночи и года сама. Были вознаграждения, конечно. Но очень мало комплиментов.

Она сморгнула внезапно выступившие слезы.

— Спасибо.

— Но это больше не твой выбор, — продолжал он непреклонно.

Она застыла в боевой готовности снова.

— Зак — мой сын.

Морган неуклонно оценивал ее из-под полуопущенных век.

— Он — почти мужчина. Он должен сделать свой собственный выбор.

— Ты его не знаешь. Ты ничего о нем не знаешь. Ему пятнадцать и сейчас у него тяжелый период.

Настолько трудный, что ей пришлось бросить практику и переехать с семьей на девять тысяч миль, чтобы все начать с начала.

— Ты не имеешь никакого права говорить мне, как мне воспитывать моего сына.

— А что о его правах? — спросил Морган.

Она уставилась на него непонимающим взглядом, но привлеченная его словами. Расстроенная. Испуганная.

— О чем ты говоришь?

— Он имеет право знать своего отца.

Она не хотела принимать во внимание правдивость его слов. Не пошевелив ни единым мускулом, ему удалось угрожать всему, что она ценила: ее жизни, ее семье, ее контролю.

— Его отцом был Бернардо Родригез.

— Твой умерший муж.

Гнев встряхнул ее. Гнев на Бена за то, что он ушел. Ярость на Моргана за то, что заставил ее чувствовать, за то, что снова ткнул ей в лицо потерей.

Она сжала пальцы вокруг бокала.

— Бен любил Зака. Он был рядом с ним всю его жизнь.

Морган посмотрел на нее.

— Но не в начале.

Воздух со свистом вышел из ее легких, высасывая жар и память. Только это, только он, его горячий пристальный взгляд, его подавляющий размер, сильное изящество его тела в ее, когда он придавил ее и бился в ней, когда небо вращалось, и мир менялся вокруг них…

Она втянула воздух, схватила ножку бокала.

— Бен был там, когда это имело значение. Зак все еще приспосабливается к этой утрате. Ему не нужно еще одно разрушение или еще одно разочарование в его жизни. Ты ему не нужен.

— А что касательно тебя? — спросил Морган. — Это не может быть жизнь, которую ты выбрала для себя.

Она проглотила свое вино, чтобы рассеять слабую горечь во рту.

— Моя жизнь — не твое дело.

— Оглянись вокруг. Ты не можешь быть удовлетворена этим местом. — Его взгляд прошелся по клиентуре бара, улыбка тронула его губы. — Этими людьми.

Она жестко поставила свой бокал на стол.

— У меня есть работа, которую я люблю, и дети, которые нуждаются во мне. А что есть у тебя?

Он снова посмотрел на нее, его глаза потемнели. Угрожающие. Сексуальные.

— Я могу получить то, что я хочу, в любое время, когда я захочу. Ты можешь сказать тоже самое?

Его лицо было настолько холодным, а тело отбрасывало жар. Несмотря на себя, она была потрясена и привлечена, ее собственное тело потеплело и смягчилось в ответ. Она, должно быть, не в своем уме.

— Ты имеешь в виду официантку? — сказала она с тонкой попыткой презрения.

— Я имею в виду секс. — Его низкий голос насмехался над ней, щипал ее нервные окончания. Она дрожала как скрипка под напряженным смычком, обнаженная и пробужденная, сердитая и безумно живая. И это было абсолютно недопустимо. Она не была его инструментом или его орудием. Он не доберется до ее ребенка через нее. Или не использует ее в качестве приманки…

— Секс, — медленно повторила она, вытягивая слово, пробуя его, смакуя его во рту. Она чувствовала силу его внимания, полноценного и интенсивного. Она улыбнулась и вытащила ногу из обуви. — Я могу заниматься сексом с тем, с кем я хочу.

Босыми ногами она коснулась его лодыжки, провела линию от голени к его колену. Его грудь поднялась с одним быстрым дыханием, но он не двигался, не убрал свой взгляд от нее. Ее сердце дико стучало.

«Контроль», — напомнила она себе.

Она прижала свою ногу к его бедру. Его нога была твердой как сталь, на бедре были сильные мышцы. Она хотела завести его. Завести его. Но она поймала себя на ее чувственном исследовании, смятенная быстрым скачком желания, которое появилось из-за этой поездкой на новую территорию как он.

Она облизала губы. Пальцы ног пошли выше. Его глаза горели. Он был… О, Боже, он был здесь, горячий и твердый под ее ногой. Она свернула пальцы ног.

— Всякий раз, когда я хочу, — сказала она хрипло.

Его лицо стало резким. Сосредоточенным.

— Мой номер наверху.

Его приглашение встряхнуло ее. Искушение, пойти с потоком, следовать за волной желания, которое глубоко сжималось в ее животе. О, она хотела. Она хотела его. Опустив ногу с его колен, она заставила себя надеть туфлю. Она соскользнула в туфлю и встала, глядя на него сверху вниз.

— В этом между нами различие. — Она была поражена, что ее голос мог казаться настолько холодным, настолько спокойным, когда она кипела и дрожала внутри. — Я не беру что-то просто, потому что я хочу, — сказала она и вышла.

«Возможно, морской лорд был прав», — подумал Морган, когда он прогуливался по гостинице следующий утром. «Возможно, в Конце Мира действительно была какая-то магия».

Деревья обрамляли дорогу, длинный зеленый газон шел к полумесяцу пляжа, который граничил с морем и скалами.

Хорошо быть вдали от напряженных отношений в Святилище, от потного труда по перевозке камней, от расстройств из-за пререканий его рабочих из воды. Дети моря были охотниками, не строителями. Они не делали и не добывали, не пахали и не пряли. Святилище веками промышляло грабежом, золото Викингов и испанское железо, французские шелка и итальянская глиняная посуда. Все уже кончено, все потеряно под волнами, от которых они оправлялись. Два дня горячей еды и горячего душа, мягких полотенец и непрерывного сна дали Моргану переоценку человеческих удобств и среды обитания.

Его ум был ясным, тело в боевой готовности, его настроение было лучше, чем он когда-либо чувствовал. Он прищурился на солнце, искрящееся на голубой воде, свободно как чайки, парящие на фоне бледного неба. Конечно, у его нынешнего удовлетворения мог быть другой источник.

Элизабет.

Ожидание гудело в его крови и глубоко в его горле. Он думал о ее жаждущем теле, ее холодном контроле, той вспышке жара. Он думал о ней достаточно много, в том тихом белом номере гостинице, где он спал один.

Он наслаждался испытанием воли почти так же, как он наслаждался сексом. С ней это было удовольствием, баловаться и тем и другим. Он хотел ее снова, больше чем шестнадцать лет назад. И в отличие от нее, он не сомневался, принимая то, что он хотел.

Дорога от гостиницы шла в гору и через островные старые, серые здания и небольшие, яркие сады. После наставлений владельца гостиницы он нашел полицейское управление, оно размещалось в ратуше, скромное кирпичное здание, выходящее на гавань.

Он вошел внутрь. Воздух был резким от пыли, чернил и жженого кофе. Женщина с пепельными волосами за стойкой регистрации носила свои очки на шее как офицерский значок и выглядела старше, чем само здание. Морган поглядел на табличку на ее столе. ЭДИТ ПЕЙН, СЕКРЕТАРЬ.

— Шеф Калеб Хантер, — сказал он.

Она продолжала щелкать по клавиатуре.

— В своем кабинете, — сказал она, не поднимая взгляда. — Присядьте.

Калеб вызвал Моргана с просьбой зайти в полицейский участок. Возможно, полицейский хотел узнать о разбитом окне. Более вероятно, он хотел следить за лордом финфолков, в то время как он был на людской земле. Морган был готов угождать в любом случае. Ему был нужен адрес Элизабет.

— Он ждет меня, — сказал Морган.

— Может быть, ждет.

— Скажите ему, что я здесь.

Клерк подняла очки к носу и посмотрела на него.

«Как будто», — подумал Морган, «он был акулой на ее леске, недостойный ее наживки или усилий».

Он воздержался от ухмылки.

— Может быть, — сказала Эдит Пейн. — Когда он освободиться. За вами стулья, если хотите подождать.

Он предположил, что мог подождать. Повернувшись, он посмотрел на ряд выглядящих неудобными стульев. Один в середине был уже занят. Маленькая девочка с ореолом мягких черных локонов стояла на деревянной скамейке, сжимая большую, бледную куклу. Шоколадный батончик лежал около нее на стуле, развернутый. Несъеденный.

«Чья-то попытка позаботиться о ее комфорте», — понял Морган. Это было не его дело. Было ясно, что о ребенке заботились. Дети выживали в Святилище в течение многих веков и с меньшим.

Она посмотрела на него своими большими темными глазами, наполненными слезами, ее подбородок дрожал. Что-то задвигалось у него внутри. Он вспоминал.

— Она кажется достаточно юной для преступницы, — сказал он женщине за стойкой.

Та шмыгнула носом и продолжила стучать по клавиатуре на столе.

Морган снова взглянул на ребенка. Ее губы задрожали. Что-то в этом лице… Этом подбородке… Он сузил глаза.

Розовые сандалии. Ад и хреновы ангелы.

Он заскрипел зубами.

— Где, — сказал он очень точно, — твоя мать?

Едит Пейн прервалась.

— Я позвонила в клинику. Она в пути.

«Тогда все в порядке», — подумал Морган. Он действительно не нес никакой ответственности. Он нахмурился.

— А твой брат? — спросил он малышку.

Большие карие глаза посмотрели в его лицо с отчаянной и полностью неуместной надеждой.

— Он должен был пойти с полицейским.

— Куда? — спросил Морган резко.

Грязная ручка выпустила куклу. Девочка указала одним маленьким пальчиком с обгрызенным ногтем на закрытую дверь.

— Он сказал, что хочет поговорить с Заком. — Она выдохнула, икая. — Мы должны были сесть в его машину. Я должна ждать здесь, — сказала она.

Хладнокровие Моргана вскипело. Он пересек лобби.

— Вы не можете войти туда, — возразила Эдит.

Он проигнорировал ее. Маленькая девочка встала со своего стула и пошла за ним. Морган открыл дверь.

Начальник полиции Калеб Хантер откинулся в кресле за своим столом, большой и внушительный, в морщинистой синей униформе. Мальчик, Закари, сгорбился в кресле перед ним, с хмурым лицом и несчастными глазами.

Шеф бросил взгляд на открытую дверь, умеренное раздражение соединило его брови.

— Морган. Я должен попросить, чтобы ты подождал снаружи.

Морган почувствовал давление на своей ноге и глянул вниз. Маленькая девочка присоединилась к нему, одна рука цеплялась за его колено, другая держала куклу

«Отдирать ее было недостойно, и займет много времени», — решил Морган. Он мог потерпеть ее прикосновение какое-то время, пока он все не уладит.

Он встретил взгляд полицейского.

— Что ты делаешь с ним?

— Не твое дело, — спокойно ответил Калеб. — Эдит! Я говорил, не прерывать меня!

— Хочешь полузащитников, позвони «Патриотам». [прим. пер. «Патриоты» — футбольная команда.]

Морган посмотрел на Закари. Мальчик сгорбился, залез поглубже в кресло, надул губы и дерзко смотрел. Под отношением «поцелуйте-меня-задницу», он вонял страхом и стыдом, его мышцы сжались с животной напряженностью.

— Что произошло? — спросил он мальчика.

— Именно это я и пытаюсь узнать, — сказал Калеб. — А сейчас, если ты не его мать или адвокат, выметайся.

— Я — его отец.

Тишина накрыла комнату как волна. Начальник полиции провел рукой по лицу.

— Вот, дерьмо. Это все меняет. Посмотрим, что скажет его мать.

Ее сына забрали для допроса. Ее дочь была на попечение у чужих людей в полицейском участке. Это был худший кошмар Лиз. Ну, не самый худший. Она пережила худшее три года тому назад, наблюдая, как Бен потерял свои волосы, свою силу, свой голос… свою жизнь. Но чувство, что она пробиралась через дурной сон, больной беспомощностью угнездилось в ямке ее живота, борьба, чтобы понять недопустимое, была такой же.

— Там были кое-какие неприятности. — Бесцеремонный голос Эдит Пэйн резко прозвучал в ее голове. — Шеф забрал вашего мальчика с парома… Ему нужно ответить на некоторые вопросы, прежде чем вы отведете его домой.

«Никто не пострадал», — сказала Лиз сама себе. Это было важно. Все остальное, что случилось, они с этим разберутся.

Вот что она сделает. Разберется с делами. Она попросила Нэнси перенести половину ее приемов и поехала в отделение полиции, жесткий мяч паники колотился в ее груди. Она была мамой. Она была врачом. Она могла справиться с этим, независимо от того, что это было.

Она припарковала машину и обошла необходимый скат, чтобы пройти к ратуше. В другом настроении, в другое время, она, возможно, была очарованной или, по крайней мере, уверенной от энергетики небольшого города, старомодные деревянные столы и современные люминесцентные лампы, доска объявлений, обклеенная плакатами с требованиями и сообщениями о продаже домашней выпечки, городскими инструкциями и записками от руки: УБОРКА В ДОМЕ. ВЫГУЛ ЖИВОТНЫХ. ГЛУБОКОВОДНАЯ МОРСКАЯ РЫБАЛКА. ОРГАНИЧЕСКИЙ ДЖЕМ.

Ее взгляд прошелся по лобби. Небольшая комната вмещала в себя кофейник и копировальное устройство. Ряд стульев с прямыми спинками стоял у одной стены, брошенный шоколадный батончик лежал на стуле. Но Зака не было. И Эмили тоже.

Глубоко вздохнув, она подошла к стойке. Она встречалась раньше с Эдит Пейн. Секретарь работала в комитете по поиску нового врача. Лиз изо всех сил пыталась приклеить профессиональную улыбку, но ее губы ей не повиновались. Ее рука дрожала на ремне сумочки.

— Эдит, не могли бы вы сказать мне…

Глаза Эдит вспыхнули за очками.

— Вечеринка там.

Лиз проследила за ее взглядом через коридор, и ее дико бьющееся сердце остановилось, застыло в груди. Кровь отлила от головы. Морган. Она узнала его сильную спину, мускулистый изгиб его плеч. По сравнению с его черными джинсами и черной футболкой его волосы выглядели почти белыми. Его голос был глубоким, прохладным, раздраженным. А то цепляющееся, черное пятно у него на ноге было ее дочерью, Эмили.

Беда- Эдит сказала это слово по телефону.

О, да.

Лиз шагнула вперед, движимая скачком ярости.

— Что ты здесь делаешь?

Морган повернулся, его выражение лица было нечитаемым.

— Я искал тебя.

Ее сердце подскочило. Она проигнорировала его.

— Я хочу, чтобы ты держался от моих детей подальше.

Морган поднял бровь.

— Тогда ты должна будешь удалить это с моей ноги.

Она вспылила.

— Эмили, иди сюда.

Ее дочь отцепилась от штанины Моргана. Лиз притянула ее ближе, держа за тонкое острое запястье.

— Возможно, нам лучше присесть, — предложил Калеб Хантер.

Начальник полиции сидел за потрепанным столом, покрытым небольшой стопкой бумаг, и аккуратно ровнял ручки. Зак сидел, развалившись, на стуле с другой стороны, он смотрел на свои грязные черные ботинки. Он не будет, не станет смотреть ей в глаза.

У Лиз во рту пересохло. Пульс стучал у нее в висках. Что Морган сказал ему? О чем он думает? Почему он здесь?

Она повернулась к Калебу. Она встретила полицейского неделю назад на предродовом приеме с его женой. Тогда он показался ей проницательным, вдумчивым человеком с большими руками и медленной улыбкой. Сейчас он не улыбался.

Она облизала губы.

— Нет причин, что он был здесь.

— Нет причин, — Морган выстрелил спину. — Но есть право.

О, Боже.

Зак поднял голову. Его бледные золотые глаза сверкали, с силой и со взрослым любопытством. Глаза Моргана, на белом лице их сына. Обвинение в его взгляде поразило ее как удар в живот. Сердце Лиз резко упало до желудка.

«Он знает», — подумала она с болью. — «Или он предполагает, и подозрения разрывают его. Разрывают их».

Она жаждала подойти к нему, обнять его. Но в этом настроении, в этом положении, она знала, что подросток никогда не станет терпеть ее прикосновение.

Она пересекла небольшой офис и встала настолько близко, насколько смогла, Эмили тепло прижималась к ней.

— Зак…

— Я просто принесу еще стул, — пробормотал Калеб и покинул комнату.

— Ты солгала, — сказал Зак горько.

Она крепко сжала руки перед собой.

— Нет, я…

— Когда ты собиралась сказать мне?

Лиз вздохнула.

— Я не знаю. Я хотела найти правильное время…

— Лгунья.

Упрек Моргана прозвучал, как расколовшийся зимний лед.

— Ты не смеешь разговаривать с матерью в таком тоне.

— Отвали. — Голова Зака резко повернулась, когда Калеб вернулся в комнату, неся один из деревянных стульев из холла. — Я хочу, чтобы он ушел, — сказал Зак начальнику полиции. Его голос срывался. — Я хочу, чтобы они оба ушли.

Сердце Лиз разрывалось. Она подняла подбородок.

— Ему всего пятнадцать. Вы не можете допрашивать его без взрослого.

Калеб поставил для нее стул и закрыл дверь.

— Это было бы так, если бы выставлялось обвинение. Однако…

— Я ничего не скажу, если они не уйдут, — сказал Зак.

— По словам Шефа Хантера, ты и раньше ничего не сказал, до того, как мы пришли, — сказал Морган холодно. — А сейчас закрой рот и слушай.

Лиз ощетинилась, защищая своего сына.

— Это похоже на отца, — сказал Калеб сухо.

Она открыла рот, чтобы отрицать это. Но закрыла опять. Калеб двигался за своим столом.

— Почему бы нам не присесть. Посмотрим, сможем ли мы разобраться.

Она узнала приказ под его мягким тоном. Она присела на край стула.

— Я буду стоять, — сказал Морган.

Калеб пожал плечами. «Решай сам». Он сел на стул.

— Смотрите, ваша семейная ситуация — не мое дело. А вот то, что происходит на моем острове. Люди здесь зависят от моря. От моря и своих соседей. Кто-нибудь мешает, и они принимают это всерьез.

Лицо Лиз стало жестким.

— Я не понимаю.

— Были отчеты о подъеме ловушек для омаров на прошлой неделе, их подняли пустыми. — Калеб говорил с ней, но смотрел на Зака. — Большинство повреждений здесь, рыбаки общаются между собой с предупреждениями. Свяжешь линию узлом, разоришь ловушку. Если это не сработает, то они отошлют сообщение по радио, иногда выстрел бывает самострелом. С настолько плохой экономикой, и обвалом цены на омаров, чувства бурлят. Разорение ловушек — ответственность Морского Патруля. Но сохранение мира — моя ответственность.

Ей не нужен был урок по островной экономике или по полицейской юрисдикции.

— Какое отношение что-то из этого имеет к Заку?

— Ваш сын встретил паром на десять тридцать с холодильником полным омаров. Он продавал их туристам по четыре доллара за штуку.

Она готовилась к чему-то еще. Наркотики. Алкоголь. Это бы соответствовало шаблону. Кража в магазине, чтобы поддержать подозрения на счет ее сына. Драка, потому что они были новыми в городе, и Зак выглядел по-другому, отличающийся от других мальчиков. Но…

— Омары? — Недоверие напрягло ее голос. — Где он взял омаров?

— Это то, о чем я спрашивал его, — сказал Калеб.

— Зак?

Он дернул плечом, глядя на свои ботинки.

— Кто-нибудь дал тебе продавать омаров?

Он молчал.

— Поскольку, если ты защищаешь кого-то, он не заслуживает твоей преданности.

Что-то промелькнуло по его лицу и исчезло, слишком быстро, чтобы быть понять. Он не поднимал глаз.

Разочарование стянуло ее челюсти.

— Он не браконьер, — сказала она, желая в это верить. — У нас даже нет лодки.

— Я тоже задумался об этом, — сказал Калеб.

— Ему не обязательно нужна лодка, — прошептал Морган.

Двое мужчин обменялись долгими взглядами.

— Я тоже задался этим вопросом, — сказал Кабел. — Он один из твоих?

— Доказательства, казалось бы, указывают на это.

Непонимание плавало в ее голове. Она сузила глаза.

— Один из твоих? Сколько у тебя детей?

Он сверкнул зубами.

— Только один. И я не собираюсь терять его снова.

Закари смотрел из-под ресниц, в то время как они говорили о нем, как будто его там не было. Его живот скрутило от вины и жирной паники. Его глаза горели. Они ничего не могли доказать. Это не как омары, на которых были нарисованы регистрационные номера. Но, может быть, Большой Коп запрет его в любом случае. Может быть, это будет облегчением. С тех пор, как они приехали на этот глупый остров, Заку было все сложнее и сложнее контролировать себя. Если они бросят его в тюрьму, по крайней мере, он мог прекратить попытки.

Его мама была врачом в полном смысле этого слова, она давила, подталкивала, пытаясь дойти до корня проблемы. Но она не могла вылечить это. Она не могла вылечить его. Ничто в ее медицинских книгах, ни один диагноз, который Зак находил в сети, не предлагал ему какую-нибудь помощь, никакой надежды вообще.

Таким образом, он держал рот на замке и просил, чтобы Эм делала то же самое. Она была еще ребенком. Слишком маленькой, чтобы винить, слишком маленькой, чтобы верить.

«Слишком маленькой», — подумал он с другим чувством вины, «чтобы запутаться в его дерьме».

Для нее тайная поездка на пляж была игрой, приключением. Так или иначе, он боялся позволять ей увидеть что-то, что испугало бы ее. Она была успехом с туристами. Взрослые, которые не обратили бы на Зака внимание, останавливались, чтобы поговорить с Эмили, очарованные ее большими карими глазами и глупой куклой, которую она везде таскала с собой.

Его взгляд проскользнул мимо нее к человеку, который утверждал, что является его биологическим отцом. Большая Страшная Задница в черном. Зак глумился. Он не выглядел настолько жестким с Эмили, цепляющейся за его ногу.

Мужчина повернул голову. Его глаза пронзили Зака, пришпилили его на стуле как жука на пенопласте. Сердце Зака колотилось. Как человек мог прочитать его мысли, как он мог увидеть, что у Зака в голове.

Дерьмо.

Он торопливо опустил глаза, кровь стучала у него в ушах. Сквозь рев в его голове он слышал, как мужчина сказал, — Мальчик не находится под контролем вашей власти. Он не — твое беспокойство.

— Если он крадет, то мое, — ответил Большой Коп.

— Он не твоя ответственность, — сказала его мама мужчине в черном. — Зак — мой сын. Дай мне поговорить с ним.

Полицейский откинулся на своем стуле.

— Возможно, было бы лучше, если бы вы оба поговорили с ним.

Его мать сделала вдох, как она обычно делала прежде, чем начать лекцию. Эмили наклонила голову, скрывая лицо в волосах своей куклы. Зак не выдержал.

— Ладно, — сказал он.

Тишина опустилась на комнату. Он старался не шевелиться.

— Зак… — Голос его матери был хрупким и несчастным.

Его руки напряглись на подлокотниках. Он знал, что она просто пыталась помочь. Но она не понимала. Никто не понимал. Но только на секунду, встречая глаза человека, который утверждал, что был его отцом, он почувствовал вспышку чего-то. Не надежды. Узнавания.

Он с трудом сглотнул и посмотрел на копа.

— Если я пообещаю поговорить с ними, мы сможем уйти?

Полицейский смотрел на него до тех пор, пока у Зака не пересохло во рту, а ладони не прилипли к подлокотникам кресла.

— На сей раз, — сказал полицейский наконец. — У меня нет причин задерживать тебя. Я собираюсь опросить народ, чтобы увидеть, чей улов пропал. Мы с этим не закончили.

— Нет, — мягко согласился мужчина в черном. — Я сказал бы, что мы только начали.

Они вместе вышли из полицейского участка, Лиз держала за руку Эмили и Зака, который шел прижав голову к плечам, а Морган шел следом. Как единое целое. Как семья. Лиз ненавидела это. Он давил на нее. Она чувствовала его шеей и животом, внутри щекотало желание или тревога. Она резко остановилась и повернулась. У нее перехватило дыхание. Чертовски близко.

— Ты с нами не пойдешь.

Морган взглянул на нее, его лицо было столь же холодным и без выражения как мрамор, и холодок защекотал ее позвоночник. Он был не тем человеком, которому она могла приказывать, что делало его опасным. И слишком привлекательным.

Она покачала головой, чтобы избавиться от этой мысли.

— Мне нужно поговорить с Заком, наедине.

— Мне тоже.

— Не один на один.

— Очень хорошо, — он согласился так быстро, что она задумалась, выдала ли она себя. — Тогда мы поговорим с ним вместе.

Она нахмурилась.

— Нет, я… — Она не могла думать, когда он стоял так близко. Она сделала шаг назад, по-прежнему сжимая руку Эмили, и врезалась в свою машину. — Это моя ответственность.

— И ты всегда ответственная.

Он дразнил ее?

Она поджала губы.

— Да.

— Ответственная и… — Подушечка его большого пальца коснулась уголка ее глаза, где кожа была тонкой и чувствительной. — Уставшая. Позволь мне помочь.

Неожиданное прикосновение выбило ее дыхание. И речь. Он провел пальцем от щеки до челюсти, заставляя ее горло сжаться. В течение одного слабого момента она испытала желание закрыть глаза и прижаться к его руке, поглотить теплоту и силу его прикосновения. Инстинкт самосохранения выпрямил ее позвоночник. Она не была женщиной, которая на кого-нибудь полагалась.

— Я не уставшая, — сказала она ледяным голосом. — Я расстроенная.

Порочный смех мерцал в его глазах.

— С этим я тоже мог бы тебе помочь.

У нее упала челюсть. Она не обменивалась намеками с этим человеком на виду у всего города и перед детьми.

— Нет, не можешь. Уходи.

— После того, как я поговорю с мальчиком.

— Не здесь. Не сейчас. Когда ты будешь говорить с моим сыном, это будет на моих условиях и на моей территории.

— Хорошо. Где и когда?

— Я…

Их взгляды встретились. Она поняла, что ее загнали в ловушку, ее сердце стучало под ребрами. Эмили наклонилась в сторону, наблюдая своими большими, испуганными глазами. Зак хмурился с другой стороны автомобиля.

Для пользы ее детей было важно, что она поддерживает подобие цивилизованности. Подобие контроля.

— Ты можешь приехать на обед, — решила она.

— Сегодня.

Она от досады поджала губы.

— Ладно. В шесть часов. Джунипер-Роуд, 18.

— Тогда увижу тебя там. — Он кивнул Заку. — Всех вас.

Взгляд Лиз метался между ними. Они были совсем не похожи, один большой, белокурый командир, другой костлявый и темноволосый. И все же что-то в форме их губ, линии плеч, тех странных, бледных, золотых глаз называло их отцом и сыном. Ее желудок упал.

— Возможно, было бы лучше, чтобы вы оба поговорили с ним, — сказал начальник полиции.

Возможно.

Лиз прикусила губу. А возможно, она совершает большую ошибку.

Морган стоял полуголый у раковины в своем номере, проводя лезвием ножа по лицу, чтобы убрать трехдневную щетину. Кожа финфолков была почти гладкой, но идя как человек, он должен бриться как человек.

Дверь его гостиничного номера распахнулась. Его рука замерла на мгновение, а затем продолжила внимательно двигаться вдоль его челюсти. Дилан Хантер, темный и разъяренный, влетел в комнату позади него.

— Во что, черт побери, ты играешь?

— В следующий раз постучи.

— Что? Ты же ждал меня. — Дилан бросил охапку одежды на широкую, белую кровать.

Морган положил нож и потянулся к полотенцу.

— Я предпочел бы не порезаться.

— Мне все равно, если ты перережешь себе горло, — сказал Дилан.

Морган встретил его пристальный взгляд в зеркале.

— Я вижу, что ты говорил со своим братом.

— Да. Он вызвал меня в свой офис, чтобы узнать, что происходит, и я должен был ему сказать, что понятия не имею.

— Я не отвечаю перед ним. Или тобой.

Скулы младшего смотрителя пошли пятнами.

— Это все еще моя территория. Моя сфера ответственности. У нас здесь было достаточно демонической деятельности, поэтому что-либо необычное делает моего брата раздражительным. Ты должен держать меня в курсе.

Морган подошел к кровати и вытащил из кучи пару футболок. К счастью, он и Дилан были почти одного размера, хотя тело Моргана было тяжелее.

— Принц приказал мне остаться.

— Чтобы восстановить силы.

— Да. — Он держал белую рубашку с пуговицами. — Лен?

— Хлопок. Натуральные волокна, так или иначе, как ты просил. Прочитай проклятую этикетку.

Он не нуждался в этикетке, чтобы знать, что будет неудобно. Он отбросил рубашку обратно на кровать.

— Что это за абсурдная история о давно потерянном сыне? — спросил Дилан.

Морган нашел тонкий мягкий черный свитер из кашемира или шелка.

— Не говори ерунды. Мальчик мой.

— У тебя есть ребенок. — В голосе Дилана звучало недоверие.

— Ты подвергаешь сомнению мою способность быть отцом?

— Нет, но… Ты и человеческая женщина?

Морган поднял брови.

— Не только селки могут трахаться с человеческими особями.

Он наполовину ожидал, что Дилан обидится. Его мать взяла человеческого мужа; Дилан — человеческую жену. Но селки только задумчиво поджал губы.

— Все равно, ты случайно встречаешься с ним сейчас. Здесь. На Краю Мира.

— Я зачал его шестнадцать лет назад в Копенгагене.

— Что делает его подростком, верно? Возраст Перемены.

— Так как было с твоей сестрой, когда она впервые вступила в свои силы.

— Ты думаешь, что он — финфолк.

— Я предполагаю. — Морган натягивал черную рубашку через голову. — Сегодня вечером я узнаю.

— А что потом?

— Не мне тебе объяснять важность потомства. — Не когда сам морской лорд пришел, чтобы отпраздновать рождение дочери-полукровки Дилана. — Наши люди умирают. Финфолки уходят под волну в гораздо большем количестве, чем селки. Дети — это выживание и сила.

— Дети — это дети. А что если мальчик не финфолк?

Морган пожал плечами.

— Тогда я не нуждаюсь в нем, а он не нуждается во мне.

Воспоминание о напряженном, белом лице Элизабет вспыхнуло в его уме.

«Бен был там, когда это имело значение. Зак все еще приспосабливается к своей утрате. Он не нуждается в еще одном срыве или еще одном разочаровании в его жизни. Он не нуждается в тебе».

Морган сжал зубы.

— А если да? — подталкивал Дилан? — Что ты тогда будешь делать?

Морган смотрел на него непонимающим взглядом. «Буду делать?» Их вид тек, как текло море. Если бы судьба дала ему ребенка, он бы принял его, как он принимал щедрость океана или дары волн.

— Я заберу его, — сказал Морган.

— В Святилище.

Ручеек недовольства прокатился между лопатками Моргана.

— Почему нет?

— В первую очередь, Люси не будет за тебя, если ты заберешь малыша куда-нибудь без его согласия.

— Я не отчитываюсь перед твоей сестрой.

— Тогда перед Конном. Он прислушивается к ней. Пареньку всего пятнадцать.

— Ты был моложе.

— Я был несчастен, — сказал Дилан откровенно. — И я сделал все возможное и невозможное, чтобы сделать всех вокруг меня тоже несчастными. У детей есть чувства, знаешь ли. Ситуация в Святилище достаточно сложная. Ты действительно думаешь, что сможешь управлять бригадой рабочих, если будешь нянчить какого-то подростка с плохим мироощущением?

Перспектива ужаснула его.

— Я не намеревался кого-либо нянчить?

— Тогда, прежде чем ты заберешь этого ребенка из единственной семьи, которую он когда-либо знал, ты лучше выясни то, что ты собираешься с ним делать, — сказал Дилан.

Морган глянул на Дилана с неприязнью. Все, что он хотел — это был шанс обеспечить свое потомство и поучаствовать во взаимно радостном соблазнении. Он не нуждался в этом полукровке селки, мутящем эмоциональную воду своим разговором о чувствах.

— Мальчик выживет, — сказал он коротко.

Они все выживут. Конн увидит это. Согласится с этим. Выживание — все, что имело значение.

Сытный запах цыпленка асопао, чеснок и лук, перец и чоризо, шел из кухни и следовал за мамой Зака вверх по лестнице и в его комнату.

«Пуэрториканская успокаивающая еда», — его папа Бен раньше говорил так каждый раз, когда мама готовила по одному из его семейных рецептов.

Зак фыркнул. Сегодня вечером мама действительно прикладывала все усилия. Потому что она думала, что он должен успокоиться? Или потому что тот парень придет на обед? Морган. Его биологический отец.

Она села на кровать Зака, наблюдая за ним, с печальным, терпеливым выражением лица, которое заставило его чувствовать себя так, будто ему было два года, и он был двух дюймов роста.

— Ты знаешь, ты можешь рассказать мне все, — сказала она, как будто она в это верила. Зак тоже хотел в это верить. Но он знал лучше. Он не мог сказать ей, что было действительно не так с ним. И таким образом, он не мог сказать ей вообще ничего.

Они уже прошли несколько раундов, его мама ударяла его комбинацией озабоченности и трусливых открытых вопросов, которые она взяла у консультанта, который приходил к ним домой. «Скажи мне, что произошло». «Как твое самочувствие?» «Что ты хочешь, чтобы было дальше?»

Зак посмотрел на свои руки. Он не хотел обсуждать свои чувства, ради Бога. Или то, что будет дальше. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Давление — говорить или молчать — металось в голове и грудь, как крик. В полнейшем отчаянии, в целях самозащиты, он ткнул в слабое место своей мамы.

— Итак, насколько хорошо ты знала этого парня, Моргана, прежде чем ты переспала с ним?

Лицо его матери побледнело, а затем стало красным.

— Не настолько, насколько следовало, — сказала она спокойно. — Раньше мы говорили о выборе. Я сделала несколько плохих. Но я никогда не жалела, что родила тебя.

Вина сжала его ребра как пятисотфунтовая горилла.

— До сих пор.

— Сегодня был не очень хороший день, — согласилась Лиз. — Но ты все еще мой сын, Зак. Я люблю тебя.

— Я и его сын тоже, — сказал он, надеясь на… что? Подтверждение, заверение, отрицание?

Она прямо посмотрела ему в глаза.

— Да.

Его усмешка уменьшилась, но он вернул ее на место.

— Так что, как я должен называть его? Папа?

Она не смогла скрыть свою дрожь.

— Ты сам должен будешь решить это для себя.

Стук, острый и повелительный, прозвучал от входной двери. Зак сглотнул нервный комок в горле. Как будто этот парень никогда не слышал о дверном звонке. Его мать встала, вытирая руки о брюки.

— Вероятно, это он. Почему бы тебе не открыть дверь, пока я добавляю горошек в асопао?

Лиз оглядела обеденный стол, пытаясь урвать удовлетворение из челюстей нависшей гибели. Ужин до сих пор не был бедствием. Цыпленок был хорош, не так хорош, как у матери Бена, но с таким же соблазнительным соусом. Эмили поглощала рис как голодающий ребенок. Зак горбился над своей тарелкой, угрюмый и тихий.

Как и думала Лиз, Морган был одет во все черное, черные штаны и обтягивающий черный свитер. Вор драгоценностей или наемный убийца.

«Как… Зак», — подумала она. «Более старая, более модная версия Зака».

Он откинулся назад на своем стуле, в его глазах была вспышка, которой она не доверяла. Не проблема. Все, что она должна была сделать — это придерживаться нейтральных тем, удовлетворить любое любопытство Зака о его биологическом отце, а затем выпихнуть того из двери.

— Я слышала, что завтра, предполагается, будет теплее, — сказала она.

Вспышка стала острее. Она прочистила горло.

— Конечно, пасмурно, если это имеет значение.

— Никаких сомнений.

Итак, Морган не разделял способность большинства моряков говорить часами о тумане и дожде. Эмили подняла глаза от своей тарелки и посмотрела на Моргана.

— Я хочу котенка.

Морган нахмурился, как будто она объявила, что может вырастить две головы.

— Прошу прощения.

Лиз боролась с улыбкой.

— Там было объявление. В полицейском участке, — объяснила Эмили. — Бесплатные котята. Я хочу одного.

Как будто она ожидала, что он выйдет и принесет ей одного. Улыбка Лиз исчезла.

— На самом деле котята не бесплатные, Эмили.

— В объявлении говорилось, что бесплатные.

— Да, но существуют расходы, когда у тебя домашний питомец. Прививки, еда и…

— Ты могла бы взять мои карманные деньги.

Лиз больше не была сильно удивлена.

— Милая, мы говорили об этом. Это не подходящее время для нас, чтобы отвечать за кого-то.

«И худшее время обсуждать это», — подумала она.

— Но…

— Позже, Эм, — сказала она твердо и повернулась к Моргану. — Спасибо, что принес вино.

Очень хорошее Тосканское красное, Barolo. Раньше она любила выпить бокал вина за обедом. Это была еще одна вещь, которую она бросила, когда Бен умер. Она не хотела пить в одиночестве, заканчивать бутылку после того, как дети легли спать.

Он пожал плечами.

— Дилан сказал, что это будет уместно.

Она пробежалась по файлам в своем уме.

— Дилан Хантер?

— Ты знаешь его.

Это был остров. В конечном итоге она узнала бы всех. Это была одна из причин, почему она переехала с семьей сюда.

— Он приносил свою трехмесячную дочь на осмотр, — сказал она.

— А. — Морган вернул свое внимание к тарелке.

Он ел с контролируемой признательностью, отметила она, почти с животной грацией и сосредоточенностью. Она смотрела, как движется его рот, как руки держат нож и вилку, и почувствовала, что краснеет. Она наколола куриное бедро на вилку на своей тарелке.

— Как же вы познакомились?

— Дилан — коллега.

— Я думала, что он помогает своей жене в ресторане.

— При случае. Он также занимается… Я предполагаю, что ты бы назвала это охраной окружающей среды.

— Это то, чем занимаешься ты?

— Да. Морская защита, исследование и спасение. — Глаза Моргана мерцали. — Каждый находит под водой удивительные вещи.

Зак гремел вилкой по тарелке.

Лиз чувствовала, как контроль над разговором ускользает, и схватила тарелку.

— Еще курицы?

— Спасибо. — Он взял другую ножку, немного риса, последнюю длинную сосиску.

Даже Бен, прежде чем его подвело здоровье, не нападал на свою еду так. Лиз смотрела на кучу еды на тарелке Моргана, понимая, что долгое время не готовила для взрослого человека.

Морган поднял глаза и улыбнулся своими очень белыми зубами.

— Ты разбудила мой аппетит.

У нее перехватило дыхание. Она была легкомысленной. У нее кружилась голова. Она была напугана. Этот человек не был Беном. И голод, который он расшевелил в ней, она не должна была его чувствовать. Конечно, она его не могла удовлетворить.

— Это было одно из любимых блюд Бена. Моего мужа, Бена. — Она схватила свое вино, чтобы успокоиться.

— Тогда я очень польщен, что ты приготовила его для меня. Я предполагал, что ты подаешь блюда из морепродуктов. Из омаров.

Лиз поперхнулась. В то время как она потянулась за водой и салфетками, Морган повернулся к Заку.

— Что ты сделал с ними?

Зак дернул плечом.

— Он взял их. Полицейский.

— Досадно, — сказал Морган.

— Это не важно.

— Если ты не можешь получить еще.

Лиз остановила свое безумное промокание скатерти. Зак посмотрел на Моргана из-под ресниц, но ничего не сказал.

— Где ты нашел омаров? — спросил Морган.

Лиз затаила дыхание.

— В воде, — пробормотал Зак.

— На глубине четырех метров? Сорока?

— Есть какая-то разница?

— Для меня нет, — сказал Морган вежливо. — Хотя мне интересно знать, как ты вытащил их на поверхность.

Он опрашивал ее сына за ее обеденным столом. Это было неправильно. Но она хотела получить ответы. Она устала биться о стену молчания. Было определенное виноватое облегчение, чтобы на Моргана легло бремя допроса и вес негодования Зака. По крайней мере он не топал в свою комнату. Пока еще нет.

— Какое это имеет значение? — ответил Зак. — Все закончилось.

Плечи Моргана поднялись, изящно имитируя пожатие плеч Зака.

— Пока ты не сделаешь это снова. Как только ты узнаешь это, таким острым ощущениям трудно сопротивляться.

— Что за острые ощущения? — спросила Лиз. — Воровство? Заку не нужно…

— Море, — сказал Морган. — Оно в его крови.

Бледное лицо Зака зарумянилось.

— Это не то. Я не… я сделал это из-за денег.

Нервы скрутили живот Лиз. Она мяла салфетку на коленях.

— Зак?

Он не смотрел на нее.

— Если тебе нужны были деньги, ты мог просто…

— Я слишком взрослый, чтобы бежать к тебе всякий раз, когда я что-то хочу, — вспыхнул он.

Лиз подняла подбородок.

— Я собиралась сказать «найти работу».

Морган коротко рассмеялся. Лицо Зака перекосилось, а потом стало снова обычно-угрюмым.

— Я не могу. Я должен присматривать за Эм.

— Я думаю, сегодня ты доказал, что Эмили будет лучше без нашего соглашения, — сказала Лиз настолько спокойно, насколько могла. — Завтра я изучу для нее другие возможности. Ты можешь прогуляться по городу и посмотреть, не нанимает ли кто-нибудь работников.

Стул Зака заскрипел, когда он поднялся из-за стола.

— Вот дерьмо.

— Сядь, — приказал Морган.

— Она не может говорить мне что делать.

— Конечно может. — Голос Моргана сочился презрением. — Она кормит тебя, одевает тебя, защищает тебя как ребенка. Сядь.

Зак шлепнулся на стул. Лиз нахмурилась. Не то, чтобы она не оценила поддержку, но она отвечала за дисциплину в этом доме.

— Я не нуждаюсь в твоей поддержке.

Морган долго и прохладно посмотрел на нее.

— Ты — женщина. Это между мужчинами.

— Я — его мать, — сказала она возмущенно.

Он продолжал на нее смотреть.

— Точно.

Она чувствовала себя голой, все ее слабые места, все ее недостатки в качестве родителя были раскрыты. В ее сознании возник образ Моргана, стоящего в полицейском участке, как ангел-хранитель, одетый в черное, а Эмили цепляется за его ногу.

За столом Зак наблюдал за ними с сосредоточенным вниманием, которое он обычно оставлял для своих видеоигр. Любым другим вечером, после любой другой борьбы, он был бы в своей комнате с закрытой дверью и музыкой, сотрясающей стены.

Лиз глубоко и судорожно сглотнула.

— Могу я с тобой поговорить? — спросила она Моргана. — На кухне.

Он сверкнул зубами.

— Я в твоем распоряжении.

Морган проследовал за Элизабет из столовой, его кровь гудела. Весельем, раздражением или желанием. Она шла длинными, гладкими шагами, качая бедрами, плечи готовились к сражению. Если она ищет драки, то он может дать ей ее. Он пробежал языком по своим зубам. Он был готов дать ей любые вещи. Она повернулась к нему лицом, желтый свет над раковиной сверкал по ее гладким волосам цвета красного дерева. Подушечки его пальцев покалывало.

«Ожидание», — понял он. Оно гудело в его крови, сжимая его живот. Он был бессмертен, но она заставила его почувствовать себя живым. Она скрестила руки на груди.

— Ты не можешь просто войти в жизнь Зака и начать действовать как его отец.

— Я — его отец. Он — мое семя.

— Он не какой-то ребенок из пробирки, — отрезала она. — Он — человек. Он — мой сын.

— И мой сын тоже.

— И это ничего не значит без каких-либо обязательств.

Это означало все, если мальчик был финфолком. Морган поднял брови.

— Ты спрашиваешь о моих намерениях?

Она выпятила подбородок.

— Относительно Зака, да.

Если он скажет ей, она вышвырнет его вон. Он пожал плечами.

— Я хочу узнать своего сына.

— Любые отношения у вас с Заком должны быть по его выбору.

Он восхищался ее решимостью защитить свою семью, хотя у него не было намерения мешать ей.

— И ты доверяешь его мнению.

Она покраснела.

— Нет. Это означает, что я не доверяю твоему.

— Пока я был внутри тебя, — прошептал он в основном для удовольствия, чтобы увидеть, как вспыхивают ее глаза.

— Тогда я была глупа. Сейчас я не буду такой глупой. Не тогда, когда безопасность моих детей поставлена на карту.

Он был раздражен.

— Я не охочусь на детей.

— Я говорю не о физической опасности, — сказала она. — Но они эмоционально уязвимы. Зак переживает трудное время прямо сейчас. Я не хочу, чтобы ты запутал его еще больше.

— Может быть, я понимаю мальчика лучше, чем ты думаешь.

— Если бы я не рассматривала эту возможность, мы бы сейчас не разговаривали, — сказала она откровенно. — Но по-настоящему ты не знаешь его. Ты не воспринимаешь его как личность.

— Конечно он — личность. У меня есть только один сын.

— Послушай себя. «Один сын». «Мальчик». У него есть имя. Ты мог бы попробовать использовать его время от времени.

Он уставился на нее, как ни странно, он пришел в замешательство. Он когда-либо называл мальчика по имени? Он не мог вспомнить. Он не был уверен, почему это должно его волновать. Ее волновало. Элизабет. Ее страсть освещала ее изнутри, пока она лучилась материнским теплом и гневом. Яркая. Желанная. Опасная. Чтобы отвлечь ее, чтобы удовлетворить свои желания, он приблизился к ней, подталкивая ее спиной к раковине.

— Закари, — он сказал неторопливо. Он положил руки на стол, удерживая ее бедра, наблюдая дикие удары ее пульса под челюстью. — Элизабет.

Опустив лицо к ее шее, он вдохнул резкие ноты ее раздражения, сладости ее возбуждения. Он придвинулся еще, дразня ее своим телом, позволяя ей почувствовать, как она на него действовала.

— Ты довольна? — подразнил он ее.

Она резко вдохнула, ее грудь вздымалась, он поднял голову и коснулся губами ее открытого рта. Он почувствовал вспышку жара, триумфа, восхитительного трения, прежде чем ее пальцы напряглись на его руках, и она укусила его нижнюю губу. Сильно.

Он дернул головой. Рыча, он встретился с ней взглядом. Ее глаза были темными и большими, а рот — решительным. Он был достаточно уверен в ней, в его собственном умении и опыте, чтобы полагать, что все еще может получить ее. Он почти снова поцеловал ее. Но она остановила его, ударяя ладонью в грудь.

— Мое удовлетворение — не проблема. Мы говорим о Заке. Он на первом месте.

Конечно, мальчик был на первом месте. Иначе Моргана здесь не было на этом острове.

Он подался немного назад, его губы дрожали, его телу было тесно.

— И?

— И. — Ее дыхание вырвалось коротким и дрожащим.

— Любые личные отношения между нами, любые физические отношения — все усложняют.

Нетерпение лизнуло его.

— Без наших отношений в физическом смысле… Закари, — сказал он осторожно, — не существовал бы.

— Тебя не особо волновало его существование. Только несколько дней назад.

— И ты держишь это против меня. Используешь это против меня.

Она открыла рот, чтобы возразить.

— В значительной степени.

Удивление на мгновение лишило его дара речи. Удивление и уважение.

— Не похоже, что у тебя есть прекрасный послужной список торчания поблизости, — продолжала она. — До тех пор, пока я не буду уверена, что ты не навредишь Заку, будет лучше, если все будет делаться медленно. Наши отношения начинаются и заканчиваются им.

Сильные слова. Она была сильной женщиной.

«Но уязвимой», — подумал он.

Он осмотрел ее лицо. Ее взгляд был ясным и бесстрашным, ее щеки пылали чем-то, возможно, это был гнев. Но под углом ее челюсти, он снова поймал, то крошечное, предательское трепетание пульса.

— Ты защищаешь мальчика? — пробормотал он. — Или себя?

Сердце грозило вырваться из ее груди.

«Ты защищаешь мальчика? Или себя?»

«Обоих», — подумала она отчаянно.

— Конечно, Зака.

Ну, это было наполовину верно, не так ли? Она оттолкнула Моргана со своего пути бедром и открыла дверь морозильника. Она должна была получить контроль над ситуацией и собой.

— Дети ждут десерта. Почему бы тебе не отнести им мороженое, пока я делаю кофе?

Она сунула ему коробку. Его брови поползли вверх.

— Ты доверяешь мне побыть одному с твоими детьми?

Не по-настоящему. Но она доверяла себе остаться с ним наедине еще меньше.

— Я думаю, что вы можете пообщаться друг с другом без присмотра несколько минут, — сказала она, ее тон был сухим, как и его.

Она поменяла бумажный кофейный фильтр, пытаясь игнорировать бег крови и дрожь рук. Она была не такой женщиной, которая дрожала от желания. Не обычно. Не с момента встречи в Копенгагене. Может быть, стресс и воздержание, наконец, добрались до нее. Или может быть Морган.

Он поставил мороженое на стол и подошел к ней сзади, придвигаясь тихо и слишком близко.

— Я не закончил. Я хочу тебя.

У нее перехватило дыхание.

— Первый урок воспитания. — Она щелкнула выключателем кофеварки и повернулась, выставляя локоть. Он отстранился, избегая удара в ребра. — То, чего хочешь ты, больше не на первом месте.

Это была хорошая линия поведения. Она схватила четыре чаши и несколько ложек и стала отходить в сторону столовой и безопасности.

Эмили положила голову на запястье, проводя тоннели в своем рисе и горошке.

Место Зака пустовало. Конечно. Она должна была знать, что он сбежит из-за стола, как только она повернется спиной.

— Зак! — позвала она вверх по лестнице. — Мороженое.

Нет ответа.

— Рассердился, — отметил Морган.

— Перегруппировывается, — исправила Лиз. — Это был тяжелый день.

Для них всех. И он еще не закончился.

— Эм, ты не могла бы сходить наверх и сказать Заку, что время для десерта?

Маленькое личико Эмили было напряжено, она смотрела в тарелку.

— Его здесь нет.

Она от досады сжала губы.

— Ну, где бы он ни был, ты не могла бы сказать ему…

Эмили подняла глаза, большие и мрачные.

— Он ушел.

Ощущение защекотало затылок Лиз, как будто паук ползет по ее волосам.

— Куда ушел?

Эмили обернула, глядя на дверь через плечо.

— Под волну, — сказал Морган.

— Что?

Морган помрачнел.

— Я пойду за ним.

Лиз подавила свою неловкость. Его внимание было заразным, но в слишком остром реагировании не было никакого смысла.

— В этом нет необходимости. Ему пятнадцать лет. Он сбежал. Во сколько проблем может он… — Ее голос затих.

Морган встретился с ее взглядом.

— Точно.

Ее сердце трепетало.

— Я позвоню ему на мобильник.

— Делай, как хочешь. Я собираюсь найти его.

— Нет, не нужно. Он ушел из-за тебя.

Потому что ему было больно, он был зол, напуган, допрошен полицией, столкнулся лицом к лицу со своим биологическим отцом. И она сказала ему найти работу. Она поморщилась.

— Ты даешь ему слишком много доверия, — сказал Морган. — Я сомневаюсь, что он способен рационально мыслить. Он — молодой, непослушный мужчина. Он бежит на инстинкте.

— Бежит, куда? — Она встала на колени у стула своей дочери. — Эм, милая, Зак говорил что-нибудь о том, куда он пошел? Когда он вернется?

Губы Эмили задрожали. Она покачала головой. Лиз шагнула в гостиную и полезла в сумочку за телефоном. Морган пошел за ней.

— Мне нужно что-то, что принадлежит ему. Что-то с чем он спит или что-то что он носит, что соприкасается с кожей.

Она опустила телефон от уха.

— Зачем?

— Ты напрасно тратишь время. — Взгляд Моргана был холодным и неумолимым. — Дай мне что-нибудь, пожалуйста.

— Я не собираюсь в… Мы не нуждаемся в служебно-розыскных собаках или экстрасенсах. — С облегчением она услышала, как появилась связь с телефоном Зака. Но звонок сразу же переключился на голосовую почту. Ее желудок рухнул.

Сандалии Эмили хлопали, когда она бежала наверх по лестнице.

«Расстроилась», — подумала Лиз.

Она сглотнула беспокойство и гнев, изо всех сил пытаясь удержать голос спокойным.

— Зак, это мама.

Она оставила сообщение и щелкнула, закрывая телефон. Она должна была проверить Эм. Но как раз когда она направилась в зал, ее дочь вновь появилась у входа в гостиную, прижимая к себе подушку.

— Она твоего брата? — спросил Морган.

Малышка кивнула. На этот раз его улыбка не была холодной, а какой-то теплой и искренней. Сердце Лиз запнулось в ее груди.

— Умница. — Морган взял подушку из ее маленьких ручек.

Эмили пристально посмотрела на него так, как она смотрела на него в полицейском участке, как будто он был всеми принцами Диснея и Энокином Скайуокером в одном лице.

Лиз наблюдала, как он снял наволочку с подушки Зака, его движения были быстрыми и плавными, как будто он делал все под счет.

— Это смешно. Мы находимся на острове. Он не может никуда уйти.

Морган проигнорировал ее, сворачивая наволочку и запихивая ее в кармане. Лиз стиснула зубы.

— Если кто-то и последует за ним, это должна быть я.

— Ты не пойдешь за ним туда, куда он направился.

— Ты знаешь, где он может быть?

— У меня есть одна идея.

Это было больше, чем было у нее. По крайней мере, в Чапел Хилле, она знала немного друзей Зака и его тусовки. Здесь, она была в неведении. Сомнения раздирали ее. Она никогда не должна была переезжать с ними в Мэн.

— Тогда я отвезу тебя, — сказала она.

Зак был ее сыном. Независимо от того, какое настроение выгнало его из дома, независимо от тех проблем, которые на него свалились, она за него отвечала.

Морган подошел к двери.

— Ты останешься здесь.

— Но…

Он бросил взгляд через плечо.

— На случай если он вернется.

И прежде чем она могла высказать другой аргумент, он ушел.

Она продолжала смотреть на парадную дверь даже после того, как та закрылась позади него. Она больше не была возраста Эмили. Она не искала принца, чтобы он спас ее, и она потеряла свою веру в хороший конец сказки, когда умер Бен. Но в ней мерцала надежда, что в этот раз все обойдется. С помощью Моргана. Для пользы Зака. Даже если это означало, что Морган более прочно войдет в их жизнь, чем она когда-либо хотела.

Закари посмотрел на дисплей своего телефона, игнорируя мигающий значок сообщения. Почти девять, едва прошел закат. Боже, он не мог понять, насколько темно тут было. Он видел в темноте с тех пор… Его ум отбросил эти мысли. Ну, он видел. Достаточно для того, чтобы избежать спотыкания о крошащийся край дороги. Но отсутствие уличных фонарей, фар, заставило его почувствовать себя еще более одиноким.

Городской жар не окрашивал горизонт. Только красные облака были там, где зашло солнце, и серебряные облака скрывали луну. В этом провинциальном городишке нечего делать, кроме как пойти на пляж, или же сидеть и заниматься онанизмом в своей комнате.

«Каждый находит под водой удивительные вещи» — не ходи туда, не ходи туда, не…

Он широко открыл рот. Он не мог вдохнуть воздух в легкие. Грудь была горячей и жесткой.

«Она кормит тебя, одевает тебя, защищает тебя как ребенка».

Но он не чувствовал себя ребенком. Он чувствовал… Давление в груди, давление в горле, как рыдание, как крик.

Он пошел быстрее, вдоль разбитой дороги, чтобы избежать этого.

Редкие огни пронзали сумрак и его одиночество, бледный отсвет телевизоров в окнах, желтый свет ламп. Реальные семьи в безопасности в своих домах, с матерями, которые не тащат тебя к черту на куличики в штат Мэн, и не говорят тебе найти работу, с отцами, которые не умирают, или не появляются как насмешка из ниоткуда.

Дверь скрипнула и захлопнулась. Что-то стукнуло и потащилось вниз, гремя по дороге. Он не хотел никого видеть. Он не мог ни с кем поговорить, не с грузом, давящим на его грудь, выкачивающим из него воздух. Он остановился в тени деревьев на расстоянии в несколько ярдов от кого-то, девушки, кто тащил два мусорных бака к дороге.

Это была она. Девушка, его ум искал ее имя, Стефани из магазина «Бакалея Вайли». Стефани Вайли. Ее темно-рыжие волосы были почти черными в сумерках, ее руки были гладкими и бледными. Он мог чувствовать ее запах, запах соли на ее коже, свежесть ее шампуня. Ее жвачку. В нем что-то вздрогнуло и двинулось как кошка, преследующая птицу на газоне.

Он не говорил, но возможно он издал какой-то звук, потому что девушка дернула головой. Она резко повернулась в сторону дороги, глаза были большими на фоне заката.

— Кто… О. — Ее плечи заметно расслабился. — Зак? Это ты, не так ли? Боже, ты напугал меня до смерти.

Он отклеил язык от неба и двинулся вперед, больше не преследователь в тени, не великолепный хищник в траве, а снова он сам, пятнадцатилетний и неловкий.

Ее серебряное кольцо в губе вспыхнуло, когда она улыбнулась, откидывая волосы назад за плечи.

— Что ты здесь делаешь?

— О, просто, ты знаешь. — Он слегка кивнул. — Вышел. Погулять.

— Ты мог бы пошуметь, — сказала она. — В следующий раз кашляни или поздоровайся, или что-то в этом роде.

В следующий раз. Его сердце забилось сильнее. Как будто она думала, что он снова придет, как будто она ожидала увидеть его.

«Конечно, она собиралась увидеть тебя, придурок. Она не могла избежать его, даже если бы попыталась. Все островное население, вероятно, было меньше, чем его старая средняя школа».

Он откашлялся.

— Привет.

Она повела бедром, наклоняя голову на бок.

— Так, куда ты шел?

— Никуда. — Он шел в никуда. Разными путями.

Загорелся свет на фасаде, открылась дверь, и появилась женщина.

— Стеф, милая? Все в порядке?

— Да, мам, — крикнула она, даже не оборачиваясь.

— Что ты там делаешь?

— Просто разговариваю с другом.

— Тогда не долго. — Дверь закрылась.

— Родители. — Стефани закатила глаза. — Они волнуются, знаешь?

Вина съедала его, когда он думал, что не ответил на звонок, о напряженном лице своей матери, когда она сидела у него на кровати. Он сглотнул комок в горле.

— Да, я думаю.

Блестяще. Девушки повсюду бросались к его ногам, благодарили его глубокое понимание и игривые разговоры.

— Прошлым летом было еще хуже, — доверилась она. — Какой-то псих бегал по острову, убивая людей.

— Да? — спросил он, растерянно. На нее было так интересно смотреть, на подвижное серебряное колечко в губе, ее маленькие крепкие груди.

— Ну, одного человека. Женщину из Далека убили на пляже. Потом на Регину Бэроун в ресторане напал какой-то бездомный парень. И после этого, кто-то ворвался в клинику и избил ее и доктора.

— Наверное, искали наркотики, — сказал Зак. Там. Практически полное предложение.

— Наверное. Во всяком случае, мои родители были очень напуганы. — Она засунула руки в карманы джинсов, изучая его в тусклом свете. — Так… Ты не хочешь посидеть?

Его язык чувствовался слишком большим для его рта.

— Посидеть? — повторил он глупо.

— На заднем дворе. — Ее улыбка мелькнула, как рыба под водой, яркая и быстрая. — У нас есть качели.

— Это было бы… — Он откашлялся. — Это было бы хорошо. Отлично.

Морган проскользнул вниз по лестнице и растаял в длинных сумерках северного лета.

Секс или море?

Мальчик будет искать либо одно, либо другое. Он молодой, мужчина, финфолк. На ужине он дрожал от слишком большой напряженности, слишком большого количества энергии, и все это было неудовлетворено. Он нуждался в помощи. Ему нужно было войти в водоем или в женщину, окунуться и раскачиваться до завершения, ослабеть от последующего облегчения.

Губы Моргана обнажили его зубы. Это был не просто мальчик, который расстроился сегодня вечером. У него были собственные потребности и нужды. Искаженный голос Элизабет вернулся к нему.

«Первый урок воспитания. То, чего хочешь ты, больше не на первом месте».

Он должен найти мальчика. Закари.

На развилке дорог Морган поднял голову, втягивая воздух. Он мог почувствовать запах тумана, поднимающегося от воды, тяжелую морскую воду и бриз, шелестящий в деревьях, несущий аромат ели и разлагающихся листьев.

Направо в город? Или налево на пляж?

Он вытащил наволочку из кармана.

«Пляж», — решил он. Мальчик был молод для секса и плохо знаком с островом. Ему, вероятно, хватало облегчения от собственной руки. Так что он стремился бы к морю. Еще одна причина, чтобы его найти, и найти его быстро.

Финфолков, которые восстанавливали Святилище, иногда приходилось насильно удерживать, чтобы они выполняли свою задачу и оставались на суше. Даже опытный элементаль мог надолго ускользнуть под волну, навсегда мог потерять желание и наконец способность принимать человеческую форму.

Закари не наблюдалось. Подросток с бушующими гормонами и отсутствующим контролем, без подготовки или понимание своей сущности или своей силы, это был двойной риск.

Морган сжал наволочку, ища запах или признака присутствия мальчика. Он нашел своего единственного сына не для того, чтобы снова потерять.

Зак тонул. Его подмышки были мокрыми от пота, он не мог дышать, и у него в голове ревело, он кувыркался в океане снова и снова, его качало и затягивало. Он задохнулся. Передвинулся.

— Зак. — Холодные пальцы Стефани обхватили его запястье. Она потянула его руку от своей голой груди. Его пальцы рефлекторно сжались. Она чувствовалась так хорошо, как атлас, как бархат, как ничто, что он когда-либо чувствовал прежде. Она извивалась под ним на качающейся скамье, заставляя мир подождать и делая его эрекцию очень, очень счастливой. — Зак, мы должны остановиться.

Он не мог остановиться. Он собирался взорваться. Ей понравилось, когда он поцеловал ее, таким образом, он попытался поцеловать ее снова, теплые, мягкие поцелуи, глубокие, топящие поцелуи, пытаясь стать ближе, пытаясь…

— Зак, я имею это в виду. — Она ткнула его в грудь, отодвигая. На сей раз ее локоть ткнул в его руку. Боль прошла натиском в его голову. Он сглотнул и снял с нее свой вес.

— Я не пытался…

— Конечно, ты пытался… — сказала она легко. Она села и стала поправлять грудь в лифчике. Его мозг снова стал чистым. — … забраться, — сказала она. — Меня ждет мама. А завтра мне нужно работать.

Он смотрел на нее, как она одергивала рубашку по ее плоскому, бледному животу. Он на самом деле не думал, что она будет делать это с ним на качелях на заднем дворе своих родителей. Он вообще не думал. Его тело пульсировало.

Идиот.

Он смотрел ей в глаза.

— Работать, — повторил он.

— Ты знаешь, это нужно делать, чтобы получить деньги? — Ее улыбка была теплее и мягче, чем ее голос. Ему по-настоящему нравилась она. — Я коплю на колледж.

— Я ищу работу, — сказал он.

— Да? — она убрала красно-черные волосы за уши, в ее глазах читался интерес. — Что собираешься делать?

— Я не знаю. — Что-то, что было похоже на худшую идею в мире, когда его мать предложила ее, внезапно стало приемлемо. Даже желательно, из-за Стефани. — Мне нужно найти что-нибудь.

Она задумчиво прикусила нижнюю губу. Крошечное серебряное колечко мигнуло в лунном свете.

— Мой папа ищет кого-нибудь для выставления ассортимента. Я могу поговорить с ним для тебя.

— Ты сделаешь это?

— Конечно. Почему нет? — Качели стали раскачиваться, когда она встала. — Возможно, ты мог бы прийти завтра.

— В магазин, — сказал он, так, чтобы не было никаких недоразумений.

— Что, ты думаешь, что я приглашаю тебя обратно на качели?

Он молчал.

— Нет причин, чтобы ты не мог сделать и то и то. — Она улыбнулась ему через плечо, когда повернулась и пошла в дом.

Несмотря на то, что его эрекция была готова порвать застежку на брюках, он встал.

— Стефани.

Она пошевелила пальцами.

— Увидимся. Завтра.

Он смотрел, как она поднимается по лестнице в дом, его лицо было горячим и жестким, как будто он плакал, его тело было горячим и жестким от того, что они сделали, и от того, что ему не разрешили сделать. Он не мог так вернуться домой. Он бы взорвался. Задохнулся. Его мать ждала с вопросами, всегда с вопросами, и он не мог больше отвечать на них сегодня вечером.

«Куда ты ходил, Зак?»

«Наружу».

«Что ты делал?»

«Стефани».

Ее грудь была настолько мягкой и удивительно твердой, соски — просто чудо под его рукой. Он выдохнул через рот. Хорошо, это не помогало. Подумай о чем-то еще. Сделай что-то еще. Он не мог остаться здесь и заниматься онанизмом на ее качелях. Предположим, что выйдут ее родители? Или она? Он должен был двигаться. Уйти.

Он одернул свою футболку и пошел вдоль дома на улицу. Прохладный бриз прошел по его лицу. Небо пульсировало миллиардом звезд. Он провел рукой по потным волосам, заполняя легкие сладким, ясным, воздухом сумерек, желая, чтобы его тело успокоилось.

— Так. — Мужской голос пришел из тени деревьев, ленивый и удивленный. — В конце концов, это был секс.

Ночь была прохладной с туманом и лунным светом, готовая к сексу и разочарованию. Морган смотрел на мальчика, его большие руки беспокойно висели по бокам, его безразмерная футболка свисала как палатка с широких, костлявых плеч, он почувствовал укол чего-то более теплого и более глубокого, чем насмешка. Возможно, сочувствие.

Это было давно, столетия, но он помнил (не так ли?) его первый неуклюжий секс. Воспитанный в доме Викинга, он и его близнец Морвенна быстро вступили во взрослую жизнь. Даже, прежде чем Морган покинул Святилище, у него была первая женщина, человек с вьющимися бледными волосами и восхитительно быстрыми руками. Он не мог вспомнить ее имя и, по правде говоря, ее лицо. Но он помнил горячее, потное ожидание, животное, почти болезненное облегчение. Его сын нашел развлечение, но, видимо, не освобождение.

— Искупаться — помогло бы, — отметил Морган.

Лихорадочный цвет прошел по лицу мальчика.

— Вода слишком холодная.

— Чем холоднее, тем лучше, я думаю.

Мальчик дернул плечом, ни «да», ни «нет», и начал идти по дороге. Морган пошел в ногу рядом с ним. Закари посмотрел на него.

— Что ты делаешь?

— Я сказал твоей матери, что верну тебя.

— Мне не нужно никуда идти с тобой.

— Нет, — согласился Морган. Он чувствовал, как мальчик удивился, и стал теснить его в сторону дома. — Но я не встречусь с твоей матерью и без тебя, поэтому ты должен решить, сколько моей компании ты сможешь вынести.

— Я не хочу с ней разговаривать. Или с тобой.

Моргана наполовину тянуло притащить мальчика к воде, бросить его туда и покончить с этим. Но было не достаточно доказать, что мальчик — финфолк. Он хотел, чтобы тот был его союзником, согласным инструментом. Дилан был прав. Ситуации здесь и в Святилище были бы легче, если бы между ними было взаимопонимание. Потребуется немало времени, чтобы завоевать доверие мальчика.

— Твой разговор не так высоко ценится, как ты себе представляешь, — сказал Морган сухо.

— Ты не знаешь мою мать.

Морган приподнял бровь.

— Она задает вопросы, — сказал Закари отчаянно. Его голос задрожал.

— Ей не нужны ответы, — сказал Морган. — Только уверенность. И возможно… извинения.

— Ты говоришь мне извиниться?

— Она о тебе беспокоится.

«И я тоже», — подумал он. Новая, тревожная мысль.

— Чем больше ты проявишь себя чувствительным к ее проблемам, тем менее заинтересованной она будет.

— Ты имеешь в виду, чем больше я скажу ей, тем меньше она спросит, — сказал Закари резко.

Морган улыбнулся акульей улыбкой в темноте.

— Точно.

Лиз почитала Эмили и заправила ее одеяло, они обе были успокоены знакомым ритуалом перед сном. Прошли года, когда Зак был маленьким, и его можно было защитить ночником и поцелуем, когда единственные монстры были воображаемыми и могли быть сосланы в шкаф.

Она спустилась вниз, чтобы включить свет у входной двери, тихо ступая по деревянным ступеням босыми ногами.

Крыльцо пустовало. Во дворе было темно. Непрекращающийся стрекот сверчков наполнял ночь.

Слова сказок обернули ее сердце как колючая проволока, оставляя дюжину крошечных, кровоточащих проколов.

«И Макс, король всех диких вещей, был одинок и хотел, чтобы где-нибудь был кто-то, кто любил бы его больше всего на свете».

Закрыв глаза, Лиз прислонилась лбом к прохладному стеклу около двери.

— Зак, вернись, — шептала она как молитву. — Вернись домой.

Где он? Если важно, где Морган? Она ненавидела, что застряла дома, не способная добраться до них и все исправить. Зак все еще не отвечал на ее звонки.

Она сделала глубокий вдох и заставила себя отойти от двери. Повернувшись к другой лампе, она села в глубокое кресло и включила свой ноутбук. Работа была хорошим противоядием от беспокойства. Так что она будет работать.

Пятидесяти трехлетний Генри Тиббетс пришел в клинику после неожиданного падения на своей лодке. Слушая сбивчивые объяснения ловца омаров, Лиз подозревала, что у него, наверное, был приступ. Она тщательно прошлась по медицинской истории и заказала для него ЭЭГ в больнице на материке. В то же время… Клиника была укомплектована фенобарбиталом, но, конечно, были новые препараты с меньшим количеством побочных эффектов? Нахмурившись, она полезла в интернет.

Она делала записи, когда услышала царапанье на крыльце и скрежет у двери. Она подняла голову. Ее сердце сжалось с надеждой.

— Зак? — Она встала на ноги, опуская ноутбук на пол.

Передняя дверь открылась.

Зак. Слава Богу. Облегчение накрыло ее как волна.

Ее сын маячил в дверном проеме гостиной, ссутулив плечи, наблюдал за ней из-под густых, светлых ресниц. Она вскочила на ноги, едва отметив, что позади него стоял Морган. Ее сын больше не хотел, чтобы она к нему прикасалась. Ей было все равно. Она крепко схватила его и сильно обняла.

«Такой высокий», — подумала она, — «с большими мужскими костями на мальчишеской груди. Когда он успел так вырасти?»

Его футболка пахла молодым мужским потом и травой. Он неловко похлопал ее по спине одной рукой.

— Извини, мама.

Глупые слезы, сердитые, благодарные слезы, наполнили ее глаза.

— Где ты был?

Рука Зака упала. Она отстранилась и увидела, что он обменялся взглядом с Морганом поверх ее головы. Беспокойство прошло по ее позвоночнику как холодная рука в темноте. Он откашлялся.

— Я пошел к Стефани. Стефани Вайли? Ее семья владеет продуктовым магазином. Она думает, что ее папа, возможно, может дать мне работу. — Еще один быстрый взгляд на Моргана. — Заполнять полки и барахло.

Кулак в ее груди расслабился.

— Зак, это замечательно.

— Да. — Он переминался с ноги на ногу. — Я должен идти. Должен отдохнуть, завтра большой день.

— В какое время тебе нужно быть там? У тебя есть чистая…

— Спокойной ночи, мам. Спокойной ночи, хм…

Взгляд Моргана встретился со взглядом Зака. Их глаза были одинаковыми, точно такими же, мерцающее золото с густыми, бледными ресницами.

— Спокойной ночи.

Зак практически взлетел вверх по лестнице, перемещаясь с большим количеством энергии, чем он показывал месяцами. Лиз посмотрела на Моргана.

— Кто ты и что ты сделал с моим сыном?

Он широко улыбнулся.

— Возможно, он просто растет.

— Ты думаешь? — спросила Лиз сомневаясь.

— А возможно это влияние девочки.

— Стефани, — сказала Лиз, запоминая имя. — Должно быть, он встретил ее в продуктовом магазине. Я не знала, что он завел друзей на Краю Мира.

— Ты удивлена.

— В восторге, на самом деле, и благодарна. — Она потянулась и сжала его предплечье. — Спасибо. Все это оказалось лучше, чем я ожидала.

Его мышцы были твердыми под ее прикосновением. Его взгляд переместился на ее пальцы, бледные на его черном кашемире; а потом поднялся к ее лицу. Ее сердце запнулось.

— Намного лучше, — пробормотал он и опустил голову.

Ее голые пальцы ног сжались на твердом полу. Его голос был так прохладен, как его тело было настолько горячо. Жар заразил ее, распространяясь от ее руки на его, к яме ее живота и подошвам ног. Она чувствовала, как его быстрое дыхание коснулось ее губ, а затем его рот накрыл ее.

Горячо. Его поцелуй был жарким и срочным. Он не обольщал, он пожирал, облизывая ее губы, проникая языком внутрь, окутывая ее мозг высокой температурой. Это было неправильно. Ее дети были наверху. Она должна остановить его. Она остановит его. Через минуту.

Сейчас она отдалась желанию, облегчению и похоти, отдалась ему. Он кусал, лизал, сосал ее рот, разрушал ее жидким огнем, пока она была мягкой и открытой, пока ее тело не стало мокрым и не потребовало его. Его руки нашли ее грудь и сжали. Его пальцы дергали тугие соски.

— Я хочу попробовать тебя. Здесь. — Его дыхание опалило ее губы. Его рука скользила по изгибу живота, по бедрам и прижалась у нее между ног. Его ладонь медленно кружилась. — Здесь.

Ее тело напрягалось к нему. Она сжала бедра вместе, изо всех сил пытаясь говорить. Дышать.

— Я…

Он смотрел на ее лицо, когда его пальцы терли ее через брюки.

— Я не настолько благодарна, — она задохнулась.

— Будешь.

О, Боже.

Смех, потрясение, волнение ломали ее. Она твердо отстранилась, подальше от его прикосновения, от искушения.

— Дети, — тщательно сформулировала она, — наверху.

Он покосился в сторону пустых шагов по темному коридору.

— Мы здесь.

Она проигнорировала трепет, бегущий по жилам и по костям.

«Он никогда не был женат», — напомнила она себе. — «У него не было детей, кроме Зака. Он не мог понять».

— Я не могу сделать это, — сказала она. — Я должна подавать пример.

Я должна все контролировать.

Он стоял неподвижно, наблюдая за ней, его глаза были темными и смотрели на нее теми, толстыми светлыми ресницами. Напряжение покатывалось по нему волнами, как жар от печи. Она чувствовала, что тает.

— Ты серьезно, — сказал он категорически наконец.

Она вздохнула.

— Да.

— Почему? Ты готова для меня.

— Не готова к этому.

— Готова. Я чувствую это. Я чую это. Твое тело плачет по мне. Дай мне удовлетворить тебя.

Искушение почти сломило ее.

— Ты не можешь. Мне нужно больше, чем быстро нащупать дверь на улицу. Мне нужно доверие, нежность, дружба и преданность. Ты можешь мне это предложить? Или что-нибудь из этого?

— Я предлагаю тебе секс.

— Этого недостаточно.

Он встретился с ней взглядом.

— Так было однажды.

Его слова бились низко в ее талии. Изящная дрожь прошла сквозь нее, поскольку она вспомнила движение земли, водоворот звезд и его тело, погружающееся в нее снова и снова. Вспомнила, как она ждала его звонка на следующий день и все дни после того, болезненное осознание, что она беременна — результат одной ночи.

Она подняла подбородок.

— Этого никогда не было достаточно.

Его глаза горели. Рот насмешливо скривился.

— Ты изменила свой мотив. Ты пела другую песню, когда была открыта и подо мной.

Он вдохнула. Но прежде чем она могла ответить, он распахнул дверь и ушел.

Ночь кружилась. Луна боролась с облаками, оставляя след сломанного серебра. Тек туман, прохладный поток с моря. Морган радовался холоду в воздухе, потому что его желание горело в крови, а в эту ночь оно не будет удовлетворено.

«По его собственной ошибке», — признал он.

Он неверно рассчитал сопротивление Элизабет. Но тогда, он не ожидал сопротивления. У него никогда не было такого, чтобы женщина его отвергла. Он никогда не знал женщины, которая потребовала бы больше, чем свое удовольствие, как ей должно.

«Мне нужно доверие, нежность, дружба и преданность. Ты можешь мне это предложить? Или что-нибудь из этого?»

Конечно, он не мог. Нет. Он не был человеком из крови. Но теперь он понял, что должен работать над тем, чтобы завоевать ее доверие. Охотник должен думать как добыча. Он справился достаточно хорошо с мальчиком, наблюдая издалека, предвидя его шаги. Но с Элизабет, Морган ужасно промахнулся. Он позволил своему голоду поставить под сомнение мастерство. Преданный аппетитом, он ударил слишком быстро.

Подумать о чем-то, что может охладить кровь.

Он сошел с дороги, спускаясь вниз по склону через кусты с черникой, через отмель с появляющимся пляжем и через бурьян. Запах моря, трески и водорослей, рождения и разложения, поднимался как туман, чтобы заполнить его легкие и голову. Тяжелая поверхность сияла, непрозрачная в облачном свете. Прилив вздохнул и прошелся по скалам, оставляя позади чаши богатой воды, полные жизни.

Он подвигал плечами, скидывая напряженность мышц. С гордо поднятой головой, он шагал по пустынному берегу, сбрасывая вещи, которые ограничивали его в человеческой форме: обувь, свитер, штаны, беспокойство, совесть. Финфолки были сильными оборотнями, а он был их лордом. Он мог преобразовать даже свою верхнюю одежду. Но сегодня вечером он не хотел никаких вещей между ним и его элементом.

Он шлепал через ямы и лужицы воды, его мир раскрывал себя шаг за шагом, сине-зеленые волны цеплялись как тени за скалы, маленькие, сложные крепости из ракушек и панцирей, эластичных морских водорослей и ирландского мха.

Вода схватила его лодыжки как холодные наручники в темноте. Его тело напряглось. Он отчаянно усмехнулся и пошел вперед, медальон начальника на шее сиял как вторая луна.

Океан поднялся, чтобы принять его, шелестя у его коленей, плескаясь у его бедер. Он откинул волосы назад и нырнул, задержал дыхание от удара холода, болезненного экстаза, в ясную соленую темноту, в импульсы, скачки и завитки воды, позволяя радости взять его, позволяя воде взять его, один на один с радостью и водой.

Дом.

Свобода.

Границы его тела размылись и растворились. Его кости расплавились, потянулись, слились воедино. Пульс волн стал его пульсом, сердце океана — его бьющимся сердцем. Он почувствовал как Перемена прошла сквозь него, как еще одна боль, как еще один экстаз, слезы, судороги, уничтожение в качестве кульминации. Он сохранил достаточно своего человеческого разума в форме Перемены, как рука гончара формирует глину. Он был скоростью, размером, силой, он был смертью в воде. Он был волком океана, косаткой, убийцей тюленей, убийцей китов, китом-убийцей. Запах исчез. Звук окутал его, вибрируя через его кости, отзываясь эхом в его голове.

Он окунулся и всплыл, его дыхание вышло облаком, паром и ликованием. Он взлетел через мчащуюся темноту, быстрее человека и масляной инфекции людей в воде, двигаясь через свет холода и энергии.

Дом.

Свобода.

Удар жара щелкнул как кнут по его животу. Он вздыбился, перекатился, бесстрашный и запутанный. Он был хищником, не добычей. Тем не менее, даже в форме косатки он узнал ВРАГА.

Человек? Нет.

Он потянулся вопросительными мыслями и быстрыми щелчками, получил их обратно как эхо в темноте. Он чувствовал, что жар поднялся как облако, как пятно, как кровь из разбитой груди земли.

«Морское жерло вулкана», — понял он, дно океана сочилось жаром и злобой.

— Я чувствую твое разочарование, лорд финфолк, даже в самых глубинах Ада. Почему ты не берешь то, что тебе нужно?

Гау. Он узнал источник жара, голоса в его голове. Демон лорд Гау, эмиссар Ада из Святилища, старый знакомый и иногда противник, который служил принцу Ада, как Морган служил принцу моря. Они хорошо знали друг друга, собратья элементали равные по возрасту и силе, гордыне и положению. Они понимали друг друга.

«Возможно, даже слишком хорошо», — признал Морган. В демоне лорде, Морган узнал свою собственную жажду к выживанию, свои собственные личные амбиции.

Он послал свои мысли вниз к отверстию.

— Гау. Я думал, что мы похоронили тебя.

Веселье демона поднималось вверх как дым.

— Я бессмертен. Меня удивительно трудно прикончить. Я не видел, как ты спускался со стены Святилища?

Предыдущей зимой дети огня напали на остров мерфолков. Морган стоял с Конном на стенах Святилища, когда земная кора извергалась, поворачивая само море против них, обрушивая большую волну вниз на замок как молот.

— Я — финфолк, — ответил он вежливо. — Довольно трудно утонуть.

— Ах, да, я помню. В тот день ты спас своего лорда и получил небольшую благодарность.

Он удивился, что внутри поднялось негодование. «Или не настолько удивился», — размышлял Морган, пытаясь оградить свои мысли. Гау был очень хорош в своей работе.

— Думаю, я получил лучшую благодарность, чем ты от своего лорда за поражение.

Шипение огня, еще одна вспышка жара.

— Твой лорд слаб, — выплюнул Гау. — Он заключил союз со слабостью в ущерб всему твоему роду.

— Мы не заключаем никаких союзов. Дети моря являются нейтральными в войне Ада и Небес, и ко всему человечеству.

— Не слишком нейтральными, когда твой принц трахает одну из людей.

Морган думал то же самое. Но, несмотря на ее человеческое наследие, он уважал супругу принца Люси, targair inghean, обещанную дочь мерфолков. Он мысленно пожал плечами.

— Достаточно нейтральны до тех пор, пока ты не пошел против нас.

— Мы только хотим восстановить баланс сил, каким он был. Каким он должен быть.

— Достаточно игр, — отрезал Морган. — Чего ты хочешь?

— Только благополучия твоего и нашего. Твои люди умирают. — Голос Гау тер его череп, как наждачная бумага. — Окруженные человечеством и заброшенные самозванцем селки. Вступи союз с нами, и вы сможете выжить. У нас снова может быть первенство.

Искушение ударило, острое и блестящее, как крюк.

Он нырнул на большую глубину, борясь с напряжением голоса Гау.

— Огонь и вода — плохие союзники.

— Разве мы не элементали? Наши интересы совпадают. Мы поссорились с Конном, а не с тобой.

— Я начальник принца.

— Он не заслужил твою преданность. Почему ты думаешь, он поставил тебя на работу по перевозке камней? Потому что ты нужен ему. Его не волнует, если ты и все твои люди исчезнут под волной.

Медальон начальника на его груди пульсировал как сердце. Он должен был подняться на поверхность, понял Морган смутно. Ему нужен воздух.

— Я пообещал ему свою верность.

— Пообещал его отцу, давно ушедшему и легко забытому. Ты — лорд финфолков. Ты более достоин руководить, чем он.

— Ты обещаешь мне власть над детьми моря.

— Вступи с союз с нами, и вместе мы сможем очистить мир от человеческих паразитов.

Паразитов. Слово застряло в горле Моргана маленьким, трудно перевариваемым комом, который не давал глотать.

Элизабет не была паразитом. Зак не был паразитом.

Он попытался повернуть свои мысли от них, но Гау был слишком быстр для него.

— Мальчик финфолк, — сказал демон.

Не крюк, на сей раз гарпун, прямо в его живот. Как-то Гау узнал то, что Морган только подозревал. Или, Морган получил то, что демон узнал, что Морган хотел услышать.

— В будущем он мог быть своим, — продолжил Гау. — И твоим. Только скажи слово, только пообещай нам поддержку, и ты сможешь получить все, что пожелаешь.

Он не мог дышать.

— А если я откажусь?

Ответ Гау опалил воду.

— Тогда мы заберем их у тебя. Мальчика и женщину, обоих.

Морган стоял на залитой лунным светом площадке перед квартирой Дилана Хантера. Ресторан внизу был закрыт плотными ставнями. Он колотил в дверь и был вознагражден, когда внутри вспыхнул свет. Замок щелкнул.

— Морган. Боже. — Дилан провел по лицу, блокируя вход в квартиру. — Уже давно за одиннадцать. Что тебе нужно?

— Я думал, что ты защитил этот гребаный остров.

Дилан прищурился.

— Я защитил.

— Кто это? — спросил женский голос за ним. — Все в порядке?

Дилан повернул голову.

— Все в порядке, милая. Возвращайся в кровать.

Вопль младенца дрогнул и поднялся.

— Дерьмо. — Дилан поморщился. — Тебе лучше зайти. Но говори тихо.

Морган последовал за ним внутрь. Комнаты были маленькими, потертыми и теплыми. Морган думал, что, вероятно, вся квартира поместиться в большом зале в Каер Субаи. Вместо английского леса и испанского железа, французских шелков и итальянского мрамора, пространство было замусорено обломками человеческого существования: обувь под столом, яркие декоративные подушки на кушетке, кусочки морского стекла висели в окнах. Детские рисунки висели на холодильнике. На стенах висели фотографии.

Женщина с фотографий стояла в темном дверном проеме, закутанная в длинный красный халат с взволнованным младенцем на плече.

— Ты помнишь мою жену, Регину, — сказал Дилан с очевидной гордостью.

Прямые, короткие волосы; тонкое, угловатое лицо; темные, выразительные глаза.

«Не красавица», — подумал Морган. — «Но плодовитая и внушительная; если то, что рассказали ему о событиях прошлого лета, было правдой».

Он наклонил голову. Регина кивнула ему в ответ.

— Поздновато для светского визита.

— Я здесь по делу.

Она гляну на своего мужа.

— Дела селки?

Дилан пожал плечами.

— Хорошо, ты можешь рассказать мне позже. — Она успокаивала ребенка, розовощекую малышку с шапкой темных маминых волос и смелыми черными папиными глазами. — Я покормлю Грейс в комнате.

Морган заметил тени под ее глазами, слабые синяки, которые напомнили ему об усталости Элизабет.

— Мне жаль, что потревожил вас, — сказал он натянуто.

— Ничего. — Быстрая улыбка преобразила ее лицо. Она не была так же прекрасна как Элизабет, но теперь он видел, что привлекло Дилана. — Грейс обычно просыпается, так или иначе, в это время. Если нам повезет, то она уснет до того, как мне нужно будет вставать в пять.

Дилан положил руку на маленькую спину его жены, провел пальцем по щеке дочери.

— Я сделаю тебе чаю. Ты хочешь того травяного?

— Это было бы хорошо. — Она наклонилась к нему на мгновение, поддавшись, грациозный жест, который заставил Моргана заморгать. И удивиться.

Между селки и его партнершей было что-то большее, чем секс и потомство. Это было доверие и нежность, которые искала Элизабет?

«Ты можешь мне это предложить? Или что-нибудь из этого?»

Нет. Зачем он нужен? Он не был наполовину человеком, как Дилан.

Все же Дилан теперь мало походил на капризного подростка, которого помнил Морган. Он казался сильнее, более самоуверенным, более…

«Удовлетворенным», — подумал Морган с завистью.

Регина переместила вес ребенка на своем плече и скрылась в спальне.

— Так. — Дилан схватил чайник, наполняя его водой из-под крана в белой раковине. — Что привело тебя к моей двери в полночь?

Морган своенравно расхаживал в ограниченном пространстве между кухней и гостиной.

— Я видел демона лорда Гау. Скорее слышал его.

Дилан поставил чайник на плиту.

— Когда? Где?

— Меньше часа назад, две мили на Восток.

Дилан включил газ. Синее пламя лизнуло чайник.

— Две мили на Восток, — повторил он. — Ты уверен, что это был Гау? Мы победили его прошлой зимой.

— Я узнал его голос. — Шепот как огонь, инфекция как нефть в воде.

— Есть и другие демоны. Близко?

Морган поднял брови.

— Близко?

— Маргред связала одного в водах прошлым летом, рядом с тем местом где ты думаешь, что видел Гау. И с тех пор у нас были нападения. Не на острове, не с тех пор, как я установил защиту. Но ты знаешь не хуже меня, что невозможно защитить каждый дюйм морского дна.

Морган знал. Северные глубины вокруг Ин Ислинн буквально были рассадником демонов, кишащих под корой, проверяющих пределы земли, силы и терпение мерфолков.

Он убрал губы, обнажая зубы. Остров не был его территорией. Неделю назад, демоны могли свободно приходить. Но они не касались того, что принадлежит ему.

— Что я могу сделать, я буду делать, — сказал он. — Столько, сколько я здесь.

— Я ценю это, — сказал Дилан. — Прежде чем уйти, Конн и Люси усилили меры защиты на острове. Но есть места, где финфолк может пройти, а селки — нет.

Морган не думал, что визит Конна был чем-то большим, чем просто прихотью его супруги. Ему не нравилось знать, что он не был полностью уверен в принце. Или это он, возможно, недооценил его.

— Он не говорил мне.

Чайник засвистел. Дилан снял его с огня.

— Конн, вероятно, считал, что тебе на все наплевать. Он не знал, что у тебя была личная заинтересованность на острове.

— Я тоже.

Дилан взял кружку из шкафа и посмотрел на него.

— Ты уверен, что этот ребенок — финфолк.

— Его зовут Закари, — сказал Морган. — Нет, я не знаю. Гау сказал, что он — финфолк.

— Ты не можешь верить всему, что говорит демон.

— Я не нуждаюсь в твоих инструкциях, — сказал Морган холодно. — Я сражался с демонами в глубинах прежде, чем родился твой дедушка.

Достаточно долго, чтобы бояться, что Гау, на этот раз, возможно, сказал правду.

Незнакомый страх пополз по его спине. Остров был защищен. Но как только Закари войдет в воду, как только он окажется вне защиты, мальчик будет уязвим. Что тогда произойдет?

Угроза Гау горела в мозге Моргана.

«Мы заберем их у тебя. Мальчика и женщину, обоих».

Он посадил ее, толкая ее бедра шире, когда она потянулась к нему, влажная, открытая и ноющая под ним, их соединение было острым как оргазм, переходящее в мечту. Одним шокирующем, великолепным толчком, он полностью вошел в нее, толстый и твердый. Заполняя ее. Растягивая ее. Она никогда не была настолько полной. Только однажды. Только…

Она стонала от удовольствия и жажды, когда он вбивался в нее, глубоко проникал в нее. Она провела ладонями по его спине, впилась короткими ногтями в его ягодицы, притягивая его ближе, подгоняя его, упиваясь его горячей, гладкой, голой кожей, его силой и весом, прижимающими ее к матрасу. Это было так давно. Слишком давно. Он врезался в нее снова, и она выгнулась, дрожа от ощущений, восхищаясь силой его тела, ароматом его пота, здоровым ударом влажной плоти о плоть.

Она выпалила.

— Еще.

Он пришел в ярость, его странные, бледные глаза с их глубокими, темными зрачками мерцали золотым в темноте.

Морган.

Она проснулась от своего собственного дыхания и пустоты постели.

О, Боже.

Лиз лежала на влажных простынях, желая, чтобы ее сердцебиение вернулось к нормальному. Она была замужем. Была замужем. После трех лет, она была готова к тому, чтобы перевернуться ночью и потянуться к Бену. Желая Бена. Она скучала по мужу рядом с ней в постели, интимности прикосновения и дыхания, что было глубже, чем сон, несло больше удовлетворения, чем секс.

Это было по-другому. Опасно. Вероломно. Это был Морган, лицо Моргана чудилось ей ночью, вес Моргана на ней, плоть Моргана в ее плоти, Морган наполнял ее. Трахал ее.

Она резко выдохнула.

«Я предлагаю тебе секс», — сказал он ей.

«Этого не достаточно».

Может быть нет. Но перспектива, обещание в его голосе и в его глазах, оставила ее пустой и ноющей из-за него.

Туманные остатки ее сна задержались следующим утром, забивая ее мозг, колотясь как похмелье в голове. Она рылась в ящике для нижнего белья. Она должна была сходить в прачечную. Ее рука наткнулась на свернутый квадрат. Она вытащила его. Уставившийся на него безучастно.

И она перенеслась обратно на шестнадцать лет назад. Морган, стоящий в свете раннего рассвета, с царапинами от ее ногтей на плечах. Его лицо было спокойным, сосредоточенным, вежливым, когда он повернулся, чтобы предложить ей что-то. Свою руку? Платок. Ей удалось сесть, взять его, с радостью отметив, что ее рука не дрожала.

«Доказательство ее удивительного самообладания», — подумала она и вздрогнула. «Тогда он просто вторгся в ее мечты», — напомнила Лиз себе. Он растоптал их.

Она закончила одеваться, убирая корректором мешки под глазами. Ее знакомое отражение взглянуло на нее из зеркала, бледное, решительное, держащее все под контролем. Это тревожило ее, она не могла контролировать сны. Она почувствовала себя преданной, как будто ее разум и тело сговорились против нее.

Спотыкаясь по лестнице, она окунулась в свою утреннюю рутину, подпитываемая кофе и необходимостью поддержания нормальности. Она упаковала закуски и бутерброд с арахисовым маслом для Эмили, поставила записку в середине стола на кухне, где Зак несомненно увидит ее, когда проснется.

Выйдя в прихожую, она почувствовала присутствие Моргана с ночи, как привидение, касающееся кожи.

Ухватившись за перила рукой, Лиз прокричала вверх по лестнице.

— Эмили! Время идти!

Это было облегчение, добраться до работы, надеть авторитет и доспехи докторского белого халата, сконцентрироваться на нуждах ее пациентов и их проблемах, вместо своих собственных.

Маргред Хантер, во второй смотровой, могла быть проблемой.

Лиз мельком взглянула на свои заметки; на пациентку. Сидящая вертикально на укрытом мягкой бумагой столе, Маргред, конечно, казалась здоровой. Пылающие темные глаза, роскошные волосы и грудь, небольшая, таинственная улыбка. «Как модель с плаката для беременных», — подумала Лиз, — «или как какая-то языческая богиня плодородия». Ее осмотр подтвердил, что кровяное давление было в норме, и у нее был только легкий отек. Ее ребенок лежал головой вниз и расположился ближе к тазу.

Женщине оставалось меньше двух недель до срока. В любое время она могла родить.

— Поговорим о плане родов, — начала Лиз.

Маргред выглядела удивленной.

— Мы рассмотрели это в моем назначении на прошлой неделе. Когда Калеб был здесь. Он хочет, чтобы я родила нашего ребенка в больнице.

— Что является отличной идеей, — быстро проговорила Лиз. — У них есть замечательный родильный центр и лучшее перинатальное отделение за пределами Портленда. Дело в том, что вы на тридцать процентов готовы родить. Конечно, в чрезвычайной ситуации, мы можем вызвать вертолет или береговую охрану. Но учитывая прогресс, я хотела бы спросить, вы рассматривали пребывание на материке до рождения ребенка.

— Нет, — сказала Маргред просто. — Калеб не может покинуть остров. А я не хочу быть вдали от Калеба.

— Как вы понимаете, существуют риски. Мы в девяносто минутах от материка, если ехать паромом.

— Мы доберемся меньше чем за час, если отец Калеба возьмет нас на свое рыболовецкой судно.

Лиз моргнула.

— Так Регину доставили в больницу, — объяснила Маргред.

— Верно. Хорошо. — Лиз выдохнула. — Я все еще учусь, как жить на острове. Просто пообещайте мне, что позвоните, если будут какие-то вопросы или проблемы.

— Или схватки.

— И они тоже. — Улыбаясь, Лиз взяла Маргред за локоть, помогая той слезть со смотрового стола. — Вы можете договориться с Нэнси о приеме на следующей неделе. Если вы проходите так долго.

— Будет лучше. Вечеринка по случаю рождения ребенка состоится во вторник ночью. — Маргред дернула головой. — Приходите.

— О. — Теплое удовольствие поймало непонимающую Лиз. Но ситуация была неловкой. Муж Маргред забрал сына Лиз на допрос вчера. Автоматически, она отошла назад к своим знакомым барьерам врач-пациент. — Спасибо, но мне трудно уходить по вечерам. У меня есть маленькая дочка.

— Думаю, я видела ее. В приемной?

Большинство людей не видели сходства. Лиз почувствовала, как напряжение покидает ее плечи.

— Верно. Эмили.

Маргред пожала плечами.

— Так приводите ее. Омар печется семь часов. Будет много детей. Сын Регины, Ник, он возраста вашей дочери.

— Я… — Лиз прикусила губу. Почему нет? Очевидно, что любая неловкость была главным образом в ее разуме. И разве это не было то, почему она переехала на остров? Сформировать связи, быть частью сообщества с ее детьми. — Спасибо.

— Спасибо тебе. — Рот Маргред изогнулся лукавой улыбкой.

— Теперь если я начну рожать, мне не придется уходить с вечеринки.

Лиз смеялась, когда она провожала ее в переднюю.

Пока Маргред назначала дату приема, Лиз оглядела зал ожидания. Ее дочь расположилась в группе стульев так, чтобы получился импровизированный форт. А сидевший на корточках у входа с белокурыми волосами, даже с макушкой торчащий между стульями, был Морган. Он посмотрел вверх, глаза блестели золотым, полные решимости, как глаза хищника или глаза из сна. Она вспыхнула.

— Элизабет. — Он встал с гладкой, животной грацией. Он кивнул, когда Маргред закончила записываться и подошла к ним. — Маргред.

— Морган. Я не ожидала тебя здесь увидеть.

— Как и я тебя.

— Тогда что… — Он перевела взгляд с Моргана на Лиз. Предположение вспыхнуло в ее глазах. — А.

Лиз откашлялась. Было странное сходство в двух лицах, которые в противном случае были настолько разными, мужчина и женщина, темная и светлый. Что-то в выражении лица или в глазах может быть, что-то свирепое, гордое и примитивное. — Вы двое знаете друг друга?

— Не очень хорошо, — сказал Морган.

— Много лет назад, — одновременно с ним сказала Маргред.

«Что?»- задумалась Лиз. — «Не очень хорошо или много лет назад?»

Маргред пожала плечами и улыбнулся.

— Я помню так мало.

— Я обижен, что был настолько легко забыт, — пробормотал Морган.

— Не сомневаюсь, что со временем ты улучшил свои навыки.

Он запрокинул голову и расхохотался. Лиз чувствовала абсурдную дрожь, которая, возможно, была почти ревностью.

«Совершенно непрофессионально», — подумала она. — "Неуместно. Ужасно".

— Мама. — Эмили дергала ее за докторский халат. — Ты уже закончила?

Лиз встала на колени, радуясь, что ее отвлекли. Она ненавидела решение Эмили сидеть в клинике, пока она работает, но этим утром не было времени, чтобы сделать все по-другому. — Еще нет, милая. У меня все еще есть несколько пациентов, которых нужно осмотреть.

— Потом мы можем пойти на пляж?

— Мы идем в общественный центр, помнишь? Для того, чтобы зарегистрировать тебя в летнем детском саду.

Эмили выпятила нижнюю губу.

— Я не хочу идти в летний детский сад. Я хочу пойти на пляж.

— Я возьму ее.

Она подняла взгляд. Маргред ушла. Остался только Морган, глядевший на нее сверху вниз теми, знающими, желтыми глазами. Ее сердце подпрыгнуло. Ее мозг очистился.

— Что?

— Я возьму твою дочь на пляж, — повторил он, его тон был терпеливым и довольным.

Эмили переминалась с ноги на ногу.

— Нет, — сказала Лиз. — Спасибо, но мы не можем навязываться.

— Это не навязчивость. Я пришел, чтобы увидеть тебя в любом случае, тебя и твою дочь.

— Зачем?

Он заколебался.

— Дружба, — сказал он, наконец.

«Мне нужно доверие, нежность, дружба и преданность», — сказала она ему вчера вечером. — «Ты можешь мне это предложить? Или что-нибудь из этого?»

Она выдохнула.

— Эмили не твой ребенок.

— Нет, но я буду оберегать ее. — Он встретил ее взгляд. На этот раз его глаза не были отдаленными и удивленными, а теплыми и прямыми. — Позволь мне сделать это, Элизабет. Для тебя и малышки.

— Пожалуйста, мама, — попросила Эмили.

— Я закончу через два часа, — сказала Лиз.

— Я приведу ее обратно к этому времени, — пообещал он.

Она посмотрела на нетерпеливое лицо дочери, потом на непостижимое лицо Моргана, чувствуя, что балансирует на краю решения, на краю пропасти. — Какой у тебя номер телефона?

— У меня нет мобильного телефона. Не… с собой.

Она просто не могла позволить дочери уйти куда угодно, без возможности связаться с ней.

— Тогда…

— Ты можешь дать ему свой, — сказала Эмили. — Пожааалуйста.

— Доверие должно идти в обоих направлениях, — сказал Морган спокойно.

Черт побери, он был прав. Конечно он был прав. Но она не рассчитывала ни на кого, кроме себя, в течение долгого, долгого времени.

Медленно, она отцепила свой мобильник от пояса.

— Телефон клиники уже записан. Просто открой контакты.

Он с любопытством посмотрел на телефон прежде, чем сунуть его в свой карман.

— Ура! — Эмили выволокла рюкзак из-под кресла. — Спасибо, мамочка.

Лиз проглотила внезапный комок в горле.

— Ты должна поблагодарить мистера Бриссея.

Его взгляд уперся в нее.

— Ты можешь поблагодарить меня. — Ее грудь напряглась, поскольку уголок его рта поднялся от улыбки. — Позже.

— Где твоя машина? — спросила Эмили.

— У меня ее нет.

— Почему?

Морган бросил взгляд на покачивающиеся темные кудри на уровне его талии.

— Мне она не нужна.

Он был финфолком. Ему не нужно было использовать человеческие технологии, ему нужно было немного терпения с людскими вопросами. Малышка около него болтала, не воспринимая его состояние.

— Ты не умеешь водить?

— Я могу, — ответил он коротко.

— Тогда почему не водишь?

— Я люблю гулять.

— Я тоже. — Она казалась запыхавшейся.

Ему пришло в голову, что она задала этот вопрос не только из любопытства. Ее ноги были очень короткими. Он уменьшил длину своего шага.

— Могу я понести тебя?

Она выпятила подбородок.

— Я в порядке.

«Стойкая», — думал он, удивляясь и восхищаясь. — «Как ее мать».

— Тогда дай мне свой рюкзак.

Она сняла лямки.

— Куда мы идем?

Он старался, чтобы его тон выглядел небрежным, когда он закинул маленькую розовую сумку через плечо.

— Не далеко. — Он надеялся. У Зака тоже не было машины. — Почему бы тебе не отвести меня туда, куда вы с братом обычно ходите?

Он не мог войти в воду, пока девочка смотрела. Но он мог отметить место, оценить опасность, чтобы вернуться сюда позже и установить защиту. Ее взгляд скользнул от его.

— Это секрет.

— Тебе не обязательно мне рассказывать, — сказал Морган. — Ты можешь мне показать.

Она не ответила. Но где дорога пошла вниз к пляжу, она повернула с асфальтированной дороги на узкую тропу сквозь высокую траву. Пляж поднимался, а кусты ежевики бежали на обе стороны. Колючие лианы как проволочные заграждения пересекали неровную землю. Ее маленькие ножки скоро были поцарапаны.

— Осторожно. — Морган убрал тянущиеся лианы с ее пути.

Она улыбнулась ему прежде, чем пойти вперед.

Он почувствовал запах моря, прежде чем увидел его сияние, как перламутр на солнце. Путь терялся среди скал. Камни сыпались вниз к полумесяцу серого песка, усеянного галькой и ракушками. Уединенное место, с мягким дном и глубоким спуском. Разумный выбор, безопасный выбор для молодого финфолка, учащегося Перемене. Опасное место для того, чтобы оставить на берегу человеческого ребенка.

Морган нахмурился.

— Ты приходишь сюда одна?

Эмили покачала головой.

— Мне не разрешают.

— И где же ты ждешь, когда твой брат идет в воду?

Те большие глаза распахнулись еще больше прежде, чем она опустила голову. В недоумении Морган смотрел на нее мягкие, темные кудри. Ребенок еще не разработал оборону как у ее матери или человеческое умение врать, но она явно молчала. Чтобы защитить брата?

Он мог это понять. Он мог даже приветствовать ее верность. У него были свои секреты, своя собственная верность. Но он обещал Элизабет, что будет оберегать ее дочь.

— Ты не должна входить в воду.

— Я не вхожу. — Она поморщилась. — В любом слишком холодно для купания. Не так как на пляже дома.

— Дома?

— В Северной Калифорнии. Где мы жили раньше.

— Это тоже самое.

— Нет, не тоже самое. — Она пнула камешек вниз.

Он почувствовал незнакомое опасение от возможности того, что она может поскользнуться и сломать шею. Он взял ее за руку, чтобы предотвратить это. Под его ладонью, ее кожа была гладкой, как внутренность раковины, кости ее были нежными и хрупкими, как у птички.

— Море, — объяснил он. — Оно всегда меняется и всегда остается таким же. С морем ты всегда дома.

Она наклонила голову.

— Но я здесь никого не знаю.

Он уставился на нее, сбитый с толку.

— Ты знаешь свою мать. И своего брата — Закари.

— Они — семья. У меня нет друзей. — Ее детский ротик задрожал.

Морган почувствовал вспышку паники. У него был небольшой опыт общения с детьми. Но ни одного с плачущими.

— Ты знаешь меня, — предложил он отчаянно.

Тревожные слезы отступили, когда она осмотрела его с материнским клиническим, критическим взглядом.

— Ты старый.

— Очень старый, — согласился он. — Сотни лет.

Она, булькнув, хихикнула.

Звук разбудил память в пещере его сердца, которая была по-прежнему холодной и молчаливой на протяжении веков — эхо смеха другого ребенка. Его сестры, его близнеца, Морвенны. Он не позволял себе думать о ней годами.

— Ты не настолько старый, — сказала Эмили. — Думаю, ты мог бы быть моим другом. Если хочешь.

Неуверенная надежда в ее глазах ударила его как шип в сердце. Он был одним из Первых Созданий, элементаль, бессмертный, одиночка. У него не было друзей.

— Мистер Бриссей?

Он посмотрел на нее сверху вниз.

— Я хочу есть.

Он тоже. В своем сердце. В своей душе, если у него была таковая.

— Я могу отвести тебя обратно. — Теперь, когда он уже отметил место, ему больше не была нужна компания ребенка. Больше ничья.

— У меня есть сэндвич. С арахисовым маслом. В рюкзаке.

Молча, он снял розовую сумку с плеча и протянул ей. Взяв рюкзак, она устроилась на скалах и похлопала по плоскому месту рядом с собой. Он замер. Она, казалось, не заметила. Ее маленькие, неряшливые ручки, порылись в рюкзаке и вытащили мягкий полиэтиленовый пакет. Она открыла его и достала изломанный сэндвич. Она смотрела на него минуту, а затем аккуратно порвала хлеб пополам. Улыбаясь, она предложила ему половину.

Крюк в его сердце зарылся поглубже. Незнакомые эмоции хлынули в его грудь. Ему была не нужна ее еда. Но он был тронут ее намерением разделить то, что у нее было с ним. Как Элизабет вчера ночью.

Скрестив длинные ноги, он сел на камни возле дочери Элизабет. Торжественно, он принял сэндвич.

— Морган, — сказал он. — Если мы хотим быть друзьями, ты должна называть меня Морган.

— Меня не волную твои волосы. — Джордж Вайли оглядел Зака и новую работу его краски для волос. — Пока ты чистый и выбрит. Мне все равно на твою одежду, пока ты не завоняешь, и я не буду проверять твое нижнее белье весь день. Мне все равно на твой образ жизни.

Зак сглотнул.

Образ жизни? Дерьмо.

«Я не гей, мистер Вайли», — хотел он сказать. — «На самом деле, я очень заинтересован в сексе с вашей дочерью».

Но так, он не получит работу или Стефани, поэтому он держал свой рот на замке.

Вайли переместился в кресле, заставляя его скрипеть. Небольшой офис находился в задней части магазина, он был втиснут между мясным прилавком и кладовой. Холодный воздух пах бананами и испорченным молоком.

— Островитяне, как только они привыкают вам, следуют правилу, живи и дай жить другим, — сказал он.

Зак кивнул, чтобы показать, что он слушал, но внутри он думал, сколько времени потребуется у нацистских близнецов, Тодда и Дага, чтобы привыкнуть ему. И как он сможет избегать их, если будет работать в продуктовом магазине.

Вайли откашлялся.

— Хотя в это время года у нас много летних людей. Они думают, что хотят местного колорита, но они не хотят видеть ничего, что создает для них неудобство.

Снова его взгляд переместился к агрессивно черным волосам Зака. Желудок Зака упал, когда он ждал, что Вайли в конце концов скажет ему, что он не получил работу. Он сжал руки между коленями. Пошло оно все. Не то, чтобы он хотел подметать полы и таскать ящики за минимальную зарплату. Только… Он хотел предлог, чтобы быть рядом с ней. Стефани. И работа будет служить доказательством его маме, что он уже не ребенок. Это было что-то, что нужно делать, что-то, за что можно ухватиться.

— Таким образом, я скажу тебе то, что я сказал моей дочери, — продолжил Вайли. — Если клиенты отвлечены твоей косметикой, значит ее слишком много. Это — магазин, а не цирк. Я нанимаю не клоуна.

Сердце Зака колотилось.

— Вы нанимаете меня?

Вайли провел рукой по лысине.

— Похоже на то. Ты можешь работать тридцать часов в неделю. Пятница и суббота — наши самые большие дни, в среду и в воскресенье — ты не работаешь. В понедельник и в четверг мы пополняем полки, делаем оформление магазина в выходные дни. До одиннадцати.

— До одиннадцати вечера, — повторил Зак, чтобы удостовериться, что верно понял.

Глаза Вайли, синие, как у его дочери, сузились.

— Это для тебя проблема?

«Не похоже, что на следующее утро нужно в школу», — рассуждал Зак.

Он выпятил грудь от того, что сам принимает решение, действие, не согласованное сначала с матерью. Он встретил взгляд Вайли.

— Нет, сэр.

Вайли коротко кивнул.

— Тогда увидимся завтра вечером. В шесть.

— Шесть, — повторила Лиз. — Но как же твой ужин?

Она прикусила язык в тот момент, когда слова слетели с него. Она настаивала, чтобы Зак нашел работу. Но она не ожидала, что он найдет ее так скоро, она разрывалась между виной и гордостью. И она никогда не думала, что он будет работать по вечерам.

Несмотря на их иногда конкурирующие графики, при болезни ее мужа и после его смерти, Лиз сделала семейный ужин приоритетом, константой, способом продемонстрировать своим детям и ей самой, что жизнь продолжается.

И жизнь действительно продолжается. Жизнь меняется. Зак изменился прямо на ее глазах. Он едва нанес макияж сегодня вечером, поняла она, просто легкие мазки, чтобы компенсировать свои большие золотые глаза.

Он пожал плечами, очевидно, ему было неудобно от ее контроля.

— Я перехвачу сэндвич, прежде чем уйду.

— Я сделаю тебе что-нибудь.

— Ты не должна.

Она должна была сделать что-то, чтобы найти с ним общий язык, сделать для него что-то за все те неудачи, которые привели их этому месту.

— Я хочу.

— Неважно. Спасибо, — добавил он голосом «оставь меня в покое».

Она приготовила растаявшего тунца, и втроем он вместе съели ужин. Таким образом, Зак мог уйти на работу вовремя, хотя у Лиз не было аппетита, и он продолжал смотреть на часы.

По крайней мере, он поел, сказала она себе, когда несла их тарелки к раковине. Но он не сказал ей ни слова.

В дверь позвонили.

— Я открою. — Эмили, всегда чувствительная к напряжению, вскочила из-за стола. Зак последовал за ней в холл. Лиз выключила воду локтем и потянулась к кухонному полотенцу.

— Убедитесь, что ты видишь, кто это, прежде чем открыть.

— Морган! — сказала Эмили.

Сердце Лиз подскочило настолько же высоко и радостно, как голос Эмили. Глупое сердце. Это было только воспоминание о ее сне, натиск секса, контакт с вершиной, куда она поднялась из-за того, что находилась в одной комнате с ним, вызывающей те неустойчивые скачки пульса. Или, может быть, это было облегчение от того, что в доме был еще один взрослый.

— И он принес котенка! — прокричала Эмили.

У Лиз упала челюсть. Она закрыла рот. Сглатывая.

«Взрослый, моя задница», — подумала она и пошла, чтобы справиться с ситуацией.

Морган стоял в прихожей, высокий, темный и грозный с зимними бледными волосами и глазами. И большой рукой он прижимал к груди маленького полосатого котенка. Эмили танцевала вокруг них, в то время как Зак наблюдал за ними с лестницы.

— Что ты делаешь? — спросила Лиз, понижая голос.

Морган поднял свои брови от ее тона.

— Твоя дочь уже сказала. — Он отцепил крошечные когти от своего свитера и вручил котенка Эмили. — Я принес вам кошку.

— Она такая милая, — пропела Эмили, прижимая котенка к себе. — Как ее зовут?

— Его зовут, — поправил Морган, — и он твой.

Ее глаза распахнулись в восхищении.

— Я могу назвать его?

— Ты можешь оставить его себе.

— Стоп, подожди минутку, — сказала Лиз.

— Можно? — Эмили резко развернулась, прижимая котенка к груди. — Можно, мамочка?

Сердце Лиз сжалось от смешанной надежды и призыва на лице ее дочери. У нее было достаточно всего, с чем нужно справляться. У них у всех было.

Морган не имел никакого права сваливать это на нее.

— Мы должны поговорить об этом, Эм, — сказала она мягко. — Ты только начинаешь ходить в детский сад. Домашнее животное — это слишком большая ответственность.

— Это означает «нет», — сказал Зак.

Лицо Эмили вытянулось. Лиз осторожно вздохнула.

— Это означает, что нам нужно поговорить. Ты застала меня врасплох.

— Это означает «черт побери, нет», — перевел Зак.

— Мы должны быть ответственными, — настаивала Лиз. — Мы должны задуматься о последствиях.

— Почему? — спросил Морган.

Она повернулась к нему.

— Прости?

Он сделал к ней шаг, глядя в глаза.

— Ты принимаешь что-то простое и делаешь это сложным. Твоя дочь хочет кота. Я нашел ей кота.

— Ты нашел.

Он кивнул.

— За рестораном.

Бездомного кота. У которого, наверное, были микробы. Блохи. Паразиты.

И ничто не имело значения по сравнению с лицом ее дочери. Эмили сидела на полу с котенком на ее коленях, счастье сияло в ее глазах.

— У нас ничего нет, чтобы накормить его, — сказала Лиз слабо.

— Регина кормила его объедками с кухни. — Морган придвинулся, понизив голос, чтобы могла услышать только она. — Давай, Элизабет. Сдайся. Нет вреда в том, чтобы потерять немного контроля.

Она вспыхнула.

— Это не о нас. Это о том, что лучше для Эмили.

— Твоей дочери нужны друзья. Ей нужно это.

О Боже, он был прав. Как она могла пропустить это? Как он мог понять лучше, чем она сама, в чем нуждались ее дети?

Ее чувство беспомощности стянуло горло. Она заставила себя улыбнуться.

— Совет от эксперта?

— Достаточно легко дать ей то, что она хочет. — Его улыбка поблескивала. — Ты — сложнее.

Ее дыхание дрожало. Никто не смотрел на нее так, как он. Никто не хотел ее так, как он. Как он мог говорить такие вещи ей сейчас, перед ее детьми? Эмили, Слава Богу, была слишком маленькой, чтобы понять, но Зак…

— Я могу принести еду, наполнитель и подстилку, — сказал Зак, стоящий выше на лестнице. — Когда пойду домой с работы.

— Тебе будет тяжело нести.

— Я справлюсь.

— Я заберу тебя, — сказала она. — Когда ты заканчиваешь, в одиннадцать? Уже все равно будет темно.

— А Эм уже должна быть в кровати, — сказал Зак. — Мам, перестань относиться ко мне, как к ребенку.

Он был ребенком. Ее ребенком. Она не хотела нянчиться с ним, но жизнь научила ее, как неожиданно все внезапно может стать ужасно неправильно.

— Я все еще несу за тебя ответственность.

Зак покачал головой.

— Я ухожу. — Он протопал вниз по лестнице, обошел Эмили в зале.

— Зак…

— Увидимся. — Он прошел мимо Моргана и захлопнул за собой дверь.

Лиз закрыла глаза.

— Если ты хочешь, чтобы он был мужчиной, — сказал Морган, — ты должна дать ему принимать мужские решения.

Это было облегчение, что рядом был кто-то ее возраста, чтобы с ним можно было поспорить. Она открыла глаза, чтобы свирепо на него глянуть.

— Ему всего пятнадцать.

— Достаточно взрослый, чтобы принимать на себя ответственность. Ты никогда не бунтовала в его возрасте?

— Вообще-то нет. Я была хорошей девочкой. Прилежной ученицей. — В ее голосе слышалась небольшая горечь. — Я тратила свое время на зубрежку, чтобы попасть в хорошую школу.

— Ах, да. План. — Его губы изогнулись, спокойные и удивленные. — Я помню.

Она моргнула.

— Помнишь?

Он посмотрел ей в глаза, и ее сердце замерло. Его глаза вообще не были спокойными.

— Было время, когда ты хотела больше, чем твои родители хотели для тебя.

Она сглотнула.

— И я получила больше, чем ожидала.

— Приключение, — сказал он мягко.

Воспоминание стучало где-то в глубинах ее живота.

— Больше, чем приключение, — напомнила она ему. У ее опрометчивого решения той ночью были последствия, изменившие ее жизнь. Морган дал ей ребенка. А теперь, кажется, он дал ей кота.

Она посмотрела на Эмили, играющую с котенком на полу. Маленькая морщинка между бровями исчезла, ее выражение лица стало открытым и более расслабленным, чем когда-либо после их переезда на Край Мира. Лиз примет кого угодно и что угодно, чтобы ее дочь снова улыбалась.

«Котенок был ответственностью», — подумала она. — «Нет, это ответственность Моргана».

Он выгнул бровь.

— Жалеешь?

— Нет, — ответила она честно. — Спасибо. За котенка.

Эмили подняла голову.

— Мы оставим его? — Она искала подтверждение на лице матери. — Мы оставим его!

Подскочив с пола, она побежала к Моргану, обнимая его настолько высоко, насколько она могла достать.

— Спасибо! Спасибо, Морган.

Он застыл, как испуганный пес. Лиз прикусила губу, чтобы заглушить острую боль в сердце.

«Он не привык к детям», — напомнила она себе. Эмили не его дочь. Несмотря на его доброту днем и его жест с котенком, он не мог дать ее открытой дочери привязанности, которую она искала.

— Мистер Бриссей, дорогая, — напомнила она мягко.

Он поднял большую руку и медленно, аккуратно погладил кудри ее дочери.

— Морган. — Его голос был резок. Он откашлялся. — Я сказал ей называть меня Морганом.

Эмили откинула голову назад и просияла.

— Потому что мы — друзья.

— Да. — Его низкий голос заставил слово походить на клятву. — Мы — друзья.

Он присел рядом с ней.

— Теперь, когда у кота есть дом, ты должна дать ему имя.

Они оба наблюдали за котенком. Лишенный внимания Эмили, он прошагал по полу и атаковал ботинок Моргана. Эмили хихикнула.

— Тигра.

Он поднял брови.

— Из Винни-Пуха, — объяснила Лиз. — Он подпрыгивает. — Морган не понимал.

Бедняга. Он действительно был вне своей стихии. Но когда Морган общался с Эмили, он не притворялся, ни один из ее коллег-мужчин, которые пытались достать ее через детей, не были натуральными. Морган относился к Эмили с такой же серьезностью и вежливостью, с которой он относился ко взрослым. А Эмили, видела Лиз, впитала его мужское внимание как цветок, поворачиваясь лицом к солнцу.

— Я буду хорошо о нем заботиться, — пообещала она. — Он может спать на моей кровати.

— В коробке, — сказала Лиз.

— В коробке на моей кровати, — сказала Эмили, ничего не пропуская.

— Я видел большие коробки в твоем гараже, — заметил Морган. — Большие как здания, если быть размером с котенка.

Глаза Эмили округлились.

— Мы могли бы сделать дом для Тигры.

— Думаю, что могли бы, — согласился он.

«Гладко», — подумала Лиз. Он очень хорошо умел добиваться того, чего он хотел.

«Я хочу тебя», — сказал он прошлой ночью, его тон был низким и волнующим, а в глазах читалось темное желание.

Она снова кусала нижнюю губу. Она ценила его выступление с Эмили. Он был проницательным и добрым. Но он не был безопасным.

— Подвижная коробка — прекрасная идея, — сказала она. — Эмили, милая, почему бы тебе не посмотреть в бельевом шкафу, есть ли у нас какие-нибудь полотенца, чтобы сделать кровать для Тигры? Те зеленые.

— Можно мне взять Тигру?

— Тигре будет хорошо здесь, со мной. Теперь бегом. Чем быстрее ты возьмешь полотенца, тем быстрее мы сможем начать работу над его домом.

Ее дочь убежала вверх по лестнице. Она повернулась к Моргану, пытаясь проигнорировать ее заикающееся сердце.

— Что ты делаешь?

Прекрасный рот улыбнулся.

— Думаю, я превращаю коробку в какой-то домик для кота.

— Ты пришел не за тем, чтобы строить кошачий дом.

— Мои планы подождут.

— Но у тебя есть планы. — Ради Бога, почему она его подталкивает?

— У меня есть… ожидания.

Что-то в его глазах заставило ее желудок подскочить. Это было неудобно и опьяняюще, так флиртовать, так хотеть, когда ее от дочери отделял только лестничный пролет.

— Я не могу… — Она вдохнула и попробовала еще раз. — Это не правильно.

— У меня есть немного больше изящества, чем у кошки, Элизабет. — Его голос теперь был острым и опасным. — Я не собираюсь набрасываться на тебя перед детьми.

Сосредоточенность в его глазах заставила ее кровь покалывать.

— А что произойдет позже?

— Когда позже? Через год, месяц, неделю? — Он пожал плечами. — Я здесь с тобой. Для меня этого достаточно.

Она сказала ему, что ей нужны доверие, нежность, поддержка, преданность. Может первых трех хватит? Может страсти будет достаточно?

Ее сердце бешено колотилось. Она почувствовала, как кружится голова, как будто она стояла на скале над бушующим морем.

«Шаг назад от края?» — задумалась она. — «Или сделать решительный шаг?»

С трудом сглотнув, она сделала шаг ближе к падению.

— Я имела в виду позже вечером.

Его горячий взгляд встретился с ее.

— Это зависит от тебя.

Он мог съесть ее в несколько быстрых укусов. Но он обещал ей изящество, и он был достаточно опытным, чтобы знать, что жадность могла уничтожить. Таким образом, он управлял своим голодом терпением охотника, делая себя полезным, выжидая своего времени. Он нес подвижную коробку наверх. В то время как Элизабет доставала миски, а ее дочь кромсала газету, он обрезал стороны коробки, таким образом, чтобы котенок не мог выбраться, а девочка не могла упасть.

Он заставил Эмили хихикать, лежа на полу и осматривая ее комнату с точки зрения кошки. Достав резинку для волос у нее из-под комода, он вручил ее ей с поклоном. Она вознаградила его улыбкой и поцелуем в щеку прежде, чем отскочить на кровать.

Морган сжал пустые руки в кулаки по бокам. Поцелуй маленькой девочки заставил его задыхаться, он был как рыба, вытащенная из воды. С фатализмом для своего вида он признал, что, в конечном счете, проиграет сражение за выживание, что он однажды сдастся соблазну моря, потеряется наконец и навсегда под волной, без желания или способности принять человеческую форму. Но он никогда не предполагал, что может застрять на земле, пойманный в ловушку чем-то настолько глупым как привязанность к ребенку, настолько скоротечным как желание женщины.

Котенок в коробке мяукнул и стал перебирать лапками, пойманный в ловушку любовью Эмили и заботой Элизабет.

Дети моря были одиночками по своей природе и по своему выбору. Возможно, с Морвенной… Но его близнец повернулась к нему спиной, и Морган никогда не мог простить ее отступничество. Даже плавая с китами, большими, мягкими гигантами моря, он сопротивлялся обольстительной безопасности стаи. Он мог выжить дольше как акула: сосредоточенный, безжалостный хищник.

Ничто не длились вечно, кроме моря, ни любовь, ни вера, ни надежда, ни сила. Привязанность ребенка, как ее воспоминания, отойдут на второй план. Его привязанность к ней и ее матери могла быть только временной. И все же…

Он наблюдал, как Элизабет укладывала Эмили спать, глядя ее волосы и касаясь нежной рукой, ропот их голосов поднимался и падал как море, он чувствовал, как части его сердца распадаются от тоски.

Элизабет облокотилась на подушку своей дочери, изгиб ее тела был изящным в отсвете зала.

— Спокойной ночи, мамочка. — Эмили искала глазами Моргана, ждущего в дверном проеме. — Спокойной ночи, Морган.

Он должен был откашляться, прежде чем заговорить.

— Спокойной ночи.

— Спи крепко. — Элизабет прикрыла дверь, заглушая пронзительные вопли котенка. Она печально улыбнулась Моргану. — Предполагается, что они смогут спать.

Прежде чем он смог ответить, она проскользнула мимо него, исчезая в освещенном дверном проеме в другом конце дома. Ее комната? Он хотел пойти, разорить, обладать. Но он и не думал, что она пригласит его в свою постель, примет его в свое тело, когда ее ребенок бодрствует через коридор. Он слышал, как течет вода, и как двигается ящик, прежде чем она снова появилась, ее щеки слегка покраснели. Избегая его взгляда, она прошествовала перед ним вниз по лестнице. Мяукание котенка преследовало их, а потом резко прекратилось, когда они вышли в прихожую.

Элизабет вскинула голову.

— Она что, забрала котенка к себе в кровать?

— Почти наверняка, — согласился Морган с усмешкой.

Нерешительность отражалась на ее лице.

— Я могу подняться.

— Можешь. — Он положил ладонь на ее спину и мягко повел ее в гостиную. — Но не будешь.

Она повернулась к нему лицом. Ему нравилось смотреть на нее, на эти ясные, темные глаза, этот большой, подвижный рот, слегка квадратную челюсть.

— Почему не буду?

Он убрал назад прядь волос с ее лица, радуясь, что у нее внезапно перехватило дыхание.

— Потому что ты знаешь, что так он будут счастливее.

— Эм нужно утром в детский сад.

Он убрал ее волосы за ухо, позволяя своей руке задержаться, позволяя ей привыкнуть к его прикосновению.

— Ты сама сказала, что она не будет спать с котенком, плачущим в комнате.

Он мог почувствовать, как она сдавалась, но она все еще спорила. Женщина поспорила бы с ангелами.

— У нее может быть аллергия. Астма.

— Беспокойная.

— Боюсь, что беспокойство — это моя работа.

Он поднял бровь.

— Как врача?

— Как матери.

— Ты не должна волноваться о том, чем ты не можешь управлять. — Он погладил большим пальцем ее горло, прижимая его к быстро бьющемуся пульсу. — Отпусти, Элизабет.

Она судорожно выдохнула.

— Я думаю, что ты прав. Я просто не хочу, чтобы этот совместный сон вошел в привычку.

Он старался сохранить лицо. Она все еще думала, что они говорили о ее дочери и кошке?

— Одна ночь, — пробормотал он. — Одна ночь ничего не изменит.

Он накрыл ее рот своим, держа глаза открытыми, чтобы оценить ее реакцию. Ее ресницы хлопали. Ее губы согрелись и уступили. Капитуляция в ее поцелуй, слабое сопротивление в ее мышцах объединились, чтобы вывести его из себя. Но когда он углубил поцелуй, она отвернулась.

— Возможно, ты прав. — Она отступила в сторону кухни.

Он отпустил ее. Элизабет могла позволить ему взять ее, но только после необходимых предварительных мероприятий. Доверие. Нежность. Разговор.

— Ты не плохо справился с ней. С Эмили, — сказала она. — С ними обоими, действительно.

Он понял, что смена темы разговора был еще один шаг назад, другой способ вернуть дистанцию и контроль.

Он прислонился к столу, восхищаясь ее спиной, когда она открыла шкаф.

— Это потому что я — незнакомец. Я вижу их по-другому.

— Я думала, это потому что ты…

— Отец Закари?

Она прикусила губу. Глядя на него через плечо.

— Мужчина.

— Я рад, что ты заметила.

— Вина? — предложила она.

Еще одно предварительное мероприятие.

— Все, что ты захочешь, — сказал он.

Она встала на цыпочки, чтобы достать бокалы.

— Белое или красное?

— Не важно. — Он провел языком по зубам. — Или мы могли бы заняться сексом.

Она застыла на один крошечный, предательский момент, прежде чем повернулась.

— Сначала вино.

Искра противодействия застала его врасплох. Сначала вино. Его терпение было вознаграждено. Его член зашевелился и начал расти в ожидании.

— Консультант сказал, что дети нуждаются в мужском образце для подражания, — продолжала Элизабет. Ее маленькие, аккуратные ручки врача со знанием дела справлялись с бутылкой и штопором. — Прежде чем мы переехали сюда, я попыталась наладить контакт со своими родителями в Филадельфии, но не получилось.

Он вернул свой разум к разговору. Он вспомнил, что она проживала отдельно от родителей.

— Из-за Закари.

Она налила вино, красное, в два бокала и вручила ему один.

— Из-за Закари. И Бена. — Хватая бутылку и второй стакан, она кивнула на черный вход. — Ты не мог бы открыть?

Он подчинился. Прохладный ночной воздух струился сквозь дверь, смягчения его напряжение. Он вдруг почувствовал себя снаружи, открытым, в темноте.

«Не абсолютно открытым», — отметил он. Застекленное заднее крыльцо было решетчатым с вращающимися жалюзи, чтобы не пропускать дождь и двойным окном в крыше, чтобы впускать лунный свет. Яркие подушки покрывали два стула и гамак, блестящий серебряным светом. Бриз нес аромат сосны и звенел музыкой ветра, висящей в углу.

Элизабет поставила бутылку на пол и села боком в гамак как русалка, пойманная в сети. Перекос вынудил ее откинуться назад, раздвинуть ноги, она едва касалась пальцами пола. Лишенная опоры, она выглядела более мягкой, более свободной, выбитой из равновесия. Его инстинкты хищника обострились, обрамленные странной нежностью.

Он потягивал свое вино, наблюдая за ней через стекло.

— Твои родители не одобряли твоего мужа?

Она заколебалась.

— Да.

— Но он умер.

— Эмили его дочь.

Он не понимал.

— У нее твои глаза.

— У нее фамилия отца. Его цвет кожи. — Она сделала большой глоток вина. — Для моего отца, Зак выглядит как придурок, а Эмили — как дочь садовника.

Понимание быстро сменилось гневом.

— Твой отец — идиот.

— Да, он такой. — В ее голосе не было горечи, только усталость. — Но он их дедушка.

— У твоего мужа должна быть семья.

— В Пуэрто-Рико. Я вожу детей в Сан-Хуан один раз в год, но этого недостаточно. — Она смотрела в свой бокал. — Зак, казалось, все делает правильно, но в последний год или два он был так зол. Ушел в себя. Он не может сосредоточиться. Его успеваемость снизилась. Его сон изменился. Я должна следить, чтобы принимал душ. — Она посмотрела вверх, и страдание в ее глазах заставило его захотеть убить кого-нибудь для нее. — Я боюсь, что он употребляет наркотики.

— Не наркотики, — сказал Морган.

— Что еще это может быть?

«Перемена», — подумал он, было верное время. Как и половое созревание, Перемена затрагивает каждый аспект развития мальчика и чувствуется полностью не подконтрольной. В Святилище подростков проводили через Перемену опытные наставники. Незнающий и одинокий, Закари не мог понять или смягчить принуждение, которое захватило его тело. Бедный маленький внебрачный ребенок. Неудивительно, что он скрывался в своей комнате и избегал прикосновения воды.

— Его терапевт не думает, что это наркотики. — Элизабет изо всех сил пыталась сидеть, раскачивая в руках бокал. — Но терапия не помогла. Я думала, что переезд сюда — новые друзья, новая обстановка, новое начало, может пойти ему на пользу. И Эмили тоже. Она более устойчивая, чем Зак, более открытая, больше стремится понравиться. Но она не была по-настоящему счастлива, о-о, слишком долго. Они оба очень сильно в чем-то нуждаются. — Она прижала пальцы к виску. — И что бы это ни было, я не могу дать им это.

«Она ошибается», — подумал Морган. — «Даже не понимая истинную природу своего сына, Элизабет дала ему инструменты, чтобы выжить».

Она была достаточно сильной и не нуждалась в его утешении. Не нуждалась в нем. Но его раздражало, что она так мало доверяла.

— Ты недооцениваешь себя, — сказал он. — И своих детей. Ты отдавала им все с тех пор, как они родились. Они могут быть тем, кто они есть, они могут быть сердитыми или испуганы или несчастными, когда ты рядом, потому что они знают, что ты будешь рядом для них. Всегда будешь для них.

«Как никто другой», — понял он. — «И конечно же не он».

— Даже когда они покинут тебя, они будут брать с тебя пример, — сказал он. — С твоей силы. С твоего сострадания. С твоей решимости делать то, что правильно. Они не могли просить лучшего учителя, Элизабет. Или лучшую мать.

— О. — Внезапно ее глаза увлажнились. — Спасибо.

Что-то острое поселилось в его груди. Он не хотел, чтобы она плакала.

— Не благодари меня.

Она смахнула слезы кончиками пальцев.

— Прости. Я обычно не такая эмоциональная.

— Как и я. — Признание заставило его насторожиться. Он поставил свой бокал, плохо подготовленный, чтобы справиться с ее слезами или со своей собственной реакцией на них. — Элизабет…

Она покачала головой.

— Я не хотела сваливать на тебя свои проблемы.

— Не извиняйся. — Он сел к ней в гамак и почувствовал, что ее вес тепло перекатился к его бедру. Его кровь побежала быстрей от этого прикосновения. — Ты должна поговорить со мной. Я — отец Закари, — сказал он, и у слов, на сей раз, было новое значение.

— Это ничего не решает. В сущности, все только усложняет.

— Больше, чем ты знаешь.

Ее подбородок поднялся.

— Я привыкла сама со всем справляться.

Хорошо. Ее сила духа поможет ей, когда ему придется ее оставить.

«Но не сейчас», — подумал он.

— Но не сегодня, — сказал он.

Перспектива нравилась ему больше, чем он мог подумать, что это возможно, неделю, день, час назад.

Забрав у нее бокал, он поставил его около гамака. Он прикоснулся ртом к ее виску. Ее щеке. Уголку глаза. Соль ее слез была для него нектаром. Ее тело было мягким, теплым и дрожащим, несомненно человеческим, неудержимо женским.

Она дернулась назад, широко раскрыв глаза в темноте.

— Я не собираюсь заниматься с тобой сексом, потому что ты меня жалеешь.

Он застыл, оскорбленный. Разочарованный. Кажется, она не хотела его утешения. Он мог, конечно, обольстить ее. Даже без волшебства, у него было умение, чтобы преодолеть ее сомнения. Все же он странно не хотел преодолевать ее осаду, когда ее стены уже практически пали. Он видел ее сердитой и сосредоточенной, страстной и решительной. Теперь она была уязвимой и одинокой. Она заслуживает лучшего, чем просто забрать контроль над ее выбором раздеваться или нет.

— Твой выбор, — сказал он хладнокровно. — Твоя потеря.

И моя. Понимание заставило его скрипеть зубами. Унизительная правда заключалась в том, что он хотел ее, за дыхание, за страсть, без причин.

Она изо всех сил пыталась сидеть прямо в качающемся гамаке.

— Я не сказала, что мы не должны заниматься сексом. — Глядя ему в глаза, она потянулась к пуговицам на блузке. — Только то, что это не должно быть из жалости.

Если бы он прожил еще тысячу лет, Морган никогда бы не понял людей. До Элизабет, до этого момента, ему было абсолютно все равно, что он и не пытался. Ее пальцы дрожали на пуговицах, и его сердце остановилось. Он накрыл ее руку своей.

— Позволь мне.

Позволь мне прикоснуться к тебе. Позволь мне помочь тебе. Позволь мне доставить тебе удовольствие.

Ее грудь поднималась в такт с дыханием. Ее рука опустилась. Прекрасная, практичная Элизабет, готовая сделать все сама. В этой области, по крайней мере, он мог быть осторожно щедрым. Не с жалостью, она была права в этом, но как своего рода дань ее красоте и силе. Она заслужила не меньше.

Мысль скользнула к нему в голову, что она, возможно, и в самом деле заслуживает гораздо большего, но всплеск его крови отмел эту мысль. Он тонул в ней, ее глазах, горле, груди.

Он расстегнул одну пуговицу. Вторую. Третью, костяшки пальцев задевали гладкую кожу над ее поясом. Она втянула живот, ее руки накрыли его руки. Чтобы остановить его? Или помочь ему?

— Позволь мне, — сказал он снова.

Она наполовину лежала под ним, не сопротивляясь, когда он стянул с нее блузку. Ее груди мерцали в тени, полные и приятные, в чашечках нижнего белья, которое перехватывало ее узкую грудную клетку. Он опустил голову, вдыхая ее аромат: мыло и Элизабет. Прекрасно. Он лизнул ее, провел языком по наклону ее груди. Ее дыхание сбилось. Он уткнулся носом в одну чашку и сдвинул ее, нашел ртом ее готовый сосок и стал сильно его сосать, доставляя удовольствие им обоим, когда она застонала.

Он чувствовал ее пальцы в волосах, изящно царапающие кожу, он дрожал от ее прикосновения как собака. Но это было не для него, не только для него, пока нет. Он повиновался, когда она тихо потянула его за волосы, подняв голову, он накрыл ее рот своим. Он поцеловал ее выше, глубоко, проникая, толкая его язык в ее рот, в то время как его рука играла ниже. Он жаждал ее вкуса, закаленного вином и желанием. Он гладил ее колени вверх и вниз, пока ее бедра не расслабились, и она не издала звук, мольбы или одобрения. Он положил руку на нее, чувствуя ее сырой жар через ткань, и заметил как у нее перехватило дыхание.

Он потянул ее брюки, расстегивая их и запуская внутрь руку. Она была горячей, скользкой, влажной. Готовой к нему.

Лаская ее одной рукой, он поднял голову. Даже в сумерках, он видел, что ее щеки раскраснелись, ее губы блестели и были открыты. Она откинулась назад на гамак, наблюдая за ним, ее глаза были темными и понимающими. Это был не взгляд женщины, обезумевшей от страсти. Он нахмурился. Не то, чтобы он хотел, чтобы она была обезумевшей от страсти.

— Все в порядке. — Она подняла руку к затылку, играя с его волосами. — Эм спит. Никто не может увидеть нас здесь.

Он не подумал о том, что кто-то может за ними наблюдать. Но она подумала. Морган прищурился. Несмотря на пушок на ее коже, сочную влагу между бедер, она все еще думала, как мать, как доктор. Еще здравомыслящая, по-прежнему осторожная, все еще держащая все под контролем.

Черт побери.

Она слишком много думала. Слишком много волновалась. Он хотел окунуть ее в страсть, перетащить в мгновение, далекое от повседневных проблем, которые роились как комары вокруг ее головы.

Он оттолкнулся ногами, заставляя гамак раскачиваться как лодку на волнах.

— Отлично. Тогда нас не прервут.

Он сдернул свитер через голову, обнажая себя до пояса. Его медальон раскачивался у груди. Элизабет уперлась локтем и потянулась к нему. Схватив ее за руки, он прижал их к гамаку.

— Держись.

Он снял ее штаны и нижнее белье.

Прекрасная. Он брал ее глазами, позволяя своему пристальному взгляду бродить там, куда уже пошли его руки. Красивая, женственная и его.

— Что ты… о-о-о. — Ее голос затих, когда он, лег между ее бедер. Она попыталась сдвинуть колени, но его плечи преградили ей путь. — Ты не должен…

— Да. Должен. Я хочу съесть тебя живьем. — Когда ее бедра дернулись, он подсунул подушку под нее, чтобы ей было мягче. Она не могла сосредоточиться на удовольствии, когда в ее кожу впивались веревки. Он хотел, чтобы она думала только об этом. Только о нем. Он не спрашивал себя почему. Причины не имели значения, когда она была распростерта перед ним, мокрая и открытая. Подавшись вперед, он прижался ртом к ее самой сочной плоти.

Он лизал и сжимал, кусал и целовал. Она напряглась к нему и отдалялась, цеплялась пальцами за веревки. Ее ответ затопил их обоих, воспламенил его как виски, согрел его как вино. Ее гладкие, упругие ноги напряглись и вытянулись. Ее пальцы ног сжались, и она уперлась ногами в его плечи. Она была беспомощна, чтобы устоять или остановить его, во власти его рук, языка, зубов. Он держал ее в плену, его твердые руки лежали на ее ягодицах, в то время как он пировал. Он был пьян от нее, от ее запаха, от ее криков, от ее мягкого, влажного, сочного центра.

Медленно, он засунул в нее палец, потом второй, торжествуя от гладкого, конвульсивного захвата ее тела. Его кровь шумела в голове, в его пояснице. Его член требовал освобождения. Сейчас, сейчас, сейчас. Он возился со своей одеждой, отчаянно пытаясь взять ее.

Разводя ее ноги шире, он обхватил их. Он наклонил гамак, поворачивая ее так, как он хотел ее. Там. Она приподнялась. Такая горячая. Такая влажная. Взяв себя в руки, он был готов войти в нее, мужское к женскому, голая плоть к голой плоти. Сейчас.

— Подожди, — выдохнула она.

Он обнажил зубы. Она же не могла сказать это в серьез. Она согнулась в гамаке, ее голова почти ударила его в подбородок. Он схватил ее прежде, чем она смогла перевернуть их обоих.

— Легче.

Она щупала пол вокруг его ног, почти переворачивая вверх ногами гамак от рвения. Когда она возилась со своими штанами, которые лежали на полу, ее гладкие волосы касались его паха. Он судорожно втянул воздух.

— Так. — Она выпрямилась, лицо вспыхнуло, глаза сверкали. Двумя пальцами она держала небольшой квадратный пакетик фольги.

— Сейчас.

Он сжал рот в отвращении.

— Оболочка.

— Презерватив. — Она откашлялась. — Я взяла его тогда, когда мы были наверху.

Он понял, она взяла его, когда исчезала в своей комнате. Она хотела этого, планировала. Он мог получить все не так сложно, эта мысль послала поток тепла по его венам. Но…

— В этом нет необходимости, — сказал он.

— Нет, есть.

— Я не заражу тебя болезнями.

Бессмертные дети моря не подвергались болезням человечества.

— Я могу забеременеть.

Снова. Невысказанное слово повисло между ними.

При данных обстоятельства он не думал, что мог объяснить насколько маловероятен такой результат. Популяция финфолков уменьшалась. Зачатие детей был вопрос практического и политического выживания. Но Элизабет не хотел еще одного ребенка, это было ясно. И в какой-то момент, ее желания начали иметь для него значение.

Она сжала челюсти от его длительного молчания.

— Если мы будем делать это, нам нужна защита.

Морган сжал зубы, разочарование стучало в его крови.

Если?

Его вид был легендарен своим сексуальным очарованием. С малейшим применением магии он мог сломать ее сопротивление, сделать ее настолько дикой для него, что она позволила бы ему делать то, что он хотел с ней без тормозов или барьеров. Но он не станет нарушать ее желание таким способом. Он слишком сильно уважал ее. Он… любил ее, понял он со смутным ощущением дискомфорта. Он хотел, чтобы она не просто желала его, а была с ним телом и душой. Не какая-то женщина, а Элизабет. Если это означало, что он должен надеть оболочку, то так тому и быть.

— Думаю, что для тебя это обычное дело, — сказал он натянуто.

Она сложила руки на голой груди.

— Обычное дело?

Он сказал что-то, чтобы обидеть ее?

— С другими партнерами, — пояснил он.

Человеческими партнерами.

«Я могу заниматься сексом с кем захочу и когда захочу», — сказала она тогда.

Она сузила глаза.

— У меня нет других партнеров.

— Нет? — спросил он мягко.

И почему во имя всего святого и всех ангелов он должен волноваться из-за того, с кем она спала или когда? Он не был связан глупыми правилами человеческого поведения. Дети моря были вольны следовать за прихотями и капризами, их страстями, столь же сильными и изменчивыми как океан, который был их сущностью.

— Этому презервативу почти четыре года. Я должна была проверить чертов срок годности, прежде чем вынуть его из коробки.

Морган почувствовал, как его лицо побелело от шока. Четыре года. Ее муж умер три года назад. Это означало… Конечно это не значило…

— Должны же быть другие, — сказал он.

Она не ответила.

Ах.

Никаких других со смерти мужа. А учитывая ее беременность и брак, скорее всего, никаких других и раньше. Только он.

Мысль была волнующей и странно возбуждающей. Она не просто жаждала секса, понял Морган. По какой-то причине она хотела Моргана. Она выбрала его. Что значило больше, чем комфорт момента или освобождение похоти. Действие имело вес, сущность, значение.

Морган почувствовал вспышку паники. Впервые, он усомнился относительно своей способности дать ей то, в чем она нуждалась. Он только знал, что чувствовал себя обязанным попробовать.

Она подняла подбородок.

— Если ты передумал…

— Я выгляжу так, — спросил он, — как будто я передумал?

Ее взгляд упал на ее красный член, гордо выступающий от его бедер.

— Нет, — призналась она.

— Возможно, — предложил он, шутя только наполовину, — я просто испуган твоим доверием ко мне.

Она криво усмехнулась.

— Ты не выглядишь особенно испуганным.

Действительно, под ее пристальным взглядом, он разбухал и укреплялся.

— Не снаружи, — признал он. — Но если ты закончила, то после столь долгого ожидания, твое терпение не было достойно вознаграждено.

С облегчением он наблюдал, как ее глаза снова заискрились.

— Может быть, после такого долго ожидания, я не буду очень придирчивой. Так или иначе, это мой выбор.

Он подумал, что она действительно ему нравилась. Даже сейчас, когда она взяла на себя ответственность за свои действия и реакции. Это подтолкнуло их к тому пути, на котором они не были шестнадцать лет назад.

— Тогда мы должны проверить это? — спросил он.

Молча, она подняла презерватив.

Он раньше никогда не соглашался на требования или желания партнера. Но Элизабет не была похожа ни на какого другого партнера. Впервые, секс — это было не то, чего он хотел, а предоставление того, в чем она нуждалась. Он мог сделать это для нее. Он мог дать ей одну вещь, о которой меньше придется волноваться сегодня вечером.

Он взял пакетик фольги из ее руки. Конечно, Элизабет, она не была пассивной. Как только он вскрыл пакетик, ее руки были там. Серьезно склонившись на своей задачей, ее гладкие волосы заскользили вперед. Ее пальцы погладили и окружили его ноющие член, толкая презерватив плотно к самому основанию. Когда она закончила, она осторожно взяла в руки его яички, слегка проводя по ним ногтями. Восхитительное ощущение выстрелило из паха в его мозг.

Он сжал кулаки в приближающейся агонии.

— Я пообещал сделать твое ожидание стоящим. У меня не будет никаких шансов, если ты это сделаешь.

Она откинула волосы назад и улыбнулась, ее глаза сверкали в темноте.

— Может быть, я устала ждать.

Она уже устала ждать, устала думать. Она хотела почувствовать что-то, кроме ответственности и одиночества. Может быть, Морган не даст ей то, что ей нужно в долгосрочной перспективе. Но он точно даст то, чего она хотела в этот вечер. Она больше не была наивной двадцатиоднолетней девушкой, мечтающей о приключении, больше не полная надежд невеста о «жили они долго и счастливо». Она покончила с мечтами. Сегодня вечером она возьмет то, что она могла получить: нежность, доверие, общение, секс.

Ее сердце трепетало. Морган мог дать ей это.

Кончиками пальцев она исследовала его, изучала его строение. Гладкий, а потом грубый, холодный, а потом горячий, шелковисто гладкий и твердый как камень. Она потерлась щекой о его живот. Ей нравилось, как он пах, мускусный и мужской.

Резко выдохнув, он поймал ее за запястья и убрал ее руки от своего тела.

Пораженно, она подняла голову. Она не могла видеть его полностью. Только тело, гладкое, сильное и бледное в ночи, блеск его глаз, вспышку медальона на груди.

Они снова были в Копенгагене.

Она оттолкнула эту мысль. Нет, они не там. На сей раз она знала то, что она делала. Она знала его.

— Я хочу тебя. — Его низкий голос эхом отозвалось в ней.

Она задрожала как скрипичная струна в темноте.

«Сознательно», — она улыбнулась.

— Тогда возьми меня.

Он накинулся. Небо качнулось, и ее мир наклонился, когда гамак опустился и поднялся как лодка в бурю. Его руки, его рот, пронеслись везде, быстрые, горячие и даже немного грубый. Избитая чувствами, насыщаемая удовольствием, она могла только держаться и отвечать. Она услышала свой крик, когда водоворот потащил ее. Ее тело выгнулось, ее пальцы сжались на веревках. Учащенный пульс бился в ее крови.

Возьми меня, сейчас же.

Она чувствовала его у входа в ее, жар к ее жару, сильное к ее мягкому. Ее глаза закрылись.

— Будь со мной, — потребовал он. — Элизабет.

Его приказ вытащил ее из глубин. Она открыла глаза и увидела его над собой, лунный свет струился по его плечам, его лицо было темным пятном, любовник из ее фантазии во плоти, двигался в ней, погружался в нее. Реальный. Здесь. И сейчас.

Толчок сжал мышцы ее живота, бросил ее на другую вершину. Ее короткие ногти впились в его бока, когда он входил в нее, когда она встречала его, толчок к толчку, удар к удару. Она уперлась ногами опору гамака, его твердые руки впивались в ее бедра, он вгонял себя в нее, сильно и неустанно как море. Она промокла, была избита, сметена. Пока долгий оргазм не прокатился по ней как волна и не забрал их обоих.

Зак открывал коробки, выставляя банки с супом, почти всю свою первую смену. Взяв пистолет с ценниками, он клеил числа на банки: два-шестьдесят девять, два-шестьдесят девять, два-шестьдесят девять. В Бакалее Вайли на кассе не было сканеров.

— Они не нужны, — объяснил Джордж Вайли ранее тем вечером, когда они перетаскивали картонные коробки из задней комнаты. — Я знаю свой магазин. Это не Америка, сынок.

Он имел в виду материк.

«Я не ваш сынок», — подумал Зак.

В мозгу вспыхнуло воспоминание — Морган, высокий и широкоплечий, стоящий слишком близкий к его матери в зале. Его мама выглядела странной, не как мать, ее щеки были слишком розовыми, а глаза — слишком яркими.

Грудь Зака сжимало, как будто он бежал. Он отщелкал пистолетом еще один ряд банок. Два-шестьдесят девять, два-шестьдесят девять, два-шестьдесят девять, и готово.

Выпрямляясь, он передвинулся старые банки вперед, чтобы их было видно. Вайти называл это — чередовать ассортимент.

Работа была физической. Бессмысленной. Зак не должен был думать, просто следовать инструкциям. Ему нравилось это — работать в одиночку. В начале смены он должен был помочь мистеру Вайли перенести коробки от послеобеденной доставки к соответствующим стеллажам. Но теперь Вайли выставлял товар в передней части магазина. Он был неплохой, даже если он был тучным и лысеющим папой Стефани.

Папа Зака, его настоящий папа, Бен, начал терять волосы еще до химиотерапии. Это видно по фотографии, по этой темной, W-образной линии волос выше высокого лба и теплых карих глаз. Детали лица его отца исчезали, размывались со временем, накладывались изображениями его болезни. Зак больше не был уверен, что он помнил, а что восстанавливал по фотографиям.

Фотография его папы была приклеена к шкафу, она была сделана, когда они ездили на рыбалку в Холден Бич, Заку тогда было десять лет. Отец обнимал его одной рукой за плечи, и они, прищурившись, смотрели в камеру и улыбались. Волосы Зака были скрыты под бейсболкой, а кожа была загорелой и золотисто-коричневой. Они выглядели родственниками, как отец и сын. Но когда Зак посмотрел на себя в зеркало этим утром, он увидел не лицо Бена. Он увидел Моргана.

Трясущимися руками, он схватил банки и поставил их обратно.

— Последний проход, — сказал Вайли позади него.

Зак сжал руку на небольшой банке куриного супа, два-шестьдесят девять. Он сделал выражение лица нейтральным, прежде чем обернулся.

— Да, сэр.

— Ты хорошо поработал сегодня. Закончим пораньше.

От похвалы Заку стало неудобно. Он опустил голову и уставился на ноги. Большие ноги, как у его… как у Моргана.

— Да, сэр, — сказал он без выражения.

Вайли усмехнулся.

— Мальчик с Юга, да?

— Простите?

— Называешь меня сэр. Это заставляет меня почувствовать себя чертовски старым.

Зак не знал, как реагировать. Он был старым, старым, как мама Зака, во всяком случае. Слишком старым… Еще один образ его матери, стоящей у лестницы с Морганом, опалил его мозг. Слишком старым для…

— Есть какие-нибудь вопросы прежде, чем мы закроемся? — спросил Вайли.

— Нет, сэр. Эм, мистер Вайли.

Может быть, его мать не чувствовала себя старой. Грудь Зака снова сжало. Может быть…

— Мне нужен корм для кошек, — выпалил он. — О, и немного наполнителя. Для дома.

— У тебя есть кот?

— Теперь есть, — сказал Зак мрачно. Кот Моргана. Но они могли заботиться о нем и без помощи Моргана.

Вайли потер подбородок.

— Ты не можешь купить их сейчас. Я уже закрыл кассу. Но ты можешь выбрать все, что тебе нужно. А оплатить завтра, когда придешь.

— Конечно. Спасибо. Во сколько?

— Приходи к двенадцати. Я выкладываю расписание в понедельник.

— Двенадцать часов, — сказал Зак, запоминая это. Его сердце стучало о ребра. — А Стефани завтра будет работать?

Вайли остро на него глянул.

— Все работают в выходные летом.

Зак сглотнул.

— Я просто, хм, поинтересовался. Потому что ее здесь сегодня не было.

О, Боже, пожалуйста, почему он не мог держать рот на замке?

— Она осталась дома, — сказал Вайли. — Ждет какого-то парня, я думаю. Тебя подвезти?

Живот Зака скрутило.

Ждет какого-то парня.

Не его.

Разочарование грызло его.

Вайли наблюдал за ним проницательными голубыми глазами как у его дочери, ожидая ответа.

— Нет, — сказал Зак. — Не нужно.

Не туда, куда он направлялся.

Лиз дышала. Еле-еле. Она лежала завернутая в кокон в гамаке, под весом Моргана, ошеломленная, пресыщенная, удовлетворенная. Ее ноги онемели от колена и ниже, ее ум был пустым и в покое.

Если она могла найти в себе энергию улыбаться, она бы улыбалась. Впервые за долгие годы она не думала как доктор или как мать. Она не думала вообще. Она позволила себе желать и быть желанной, позволила себе снова почувствовать себя женщиной. Она была более чем свободна. Она чувствовала себя довольной. Торжествующей.

Постепенно ее пульс замедлился. Ее кожа охладилась. Хор дискомфорта и сомнений пробрался обратно, всепроникающий, стойкий, как древесные лягушки во дворе, и начал конкурировать за ее внимание, тянуть мышцы шеи, сводить судорогой бедро, сжимать узлом спину. Она была мокрой от секса и почти голой, горячей там, где Морган лежал на ней и холодной там, где его не было.

Она провела рукой по его спине, наслаждаясь ощущением гладкой кожи и твердых мышц. Ей не хотелось вставать. Не хотелось отпускать его. Понимание сочилось вниз по ее позвоночнику, как капающий лед.

Она была взрослой женщиной, напомнила она себе. Она могла заниматься сексом, жутким, умопомрачительным, диким сексом в гамаке, если она хотела этого, без того, чтобы что-то разваливалось. Без влюбленности.

У нее мог быть Морган.

Она сжала губы, смотря поверх его головы в темноту. Пока она не думала слишком сильно, не говорила слишком много, не чувствовала слишком глубоко.

Жизнь уже нанесла ей самый горький удар, который могла, и она выжила. Конечно, она могла выжить… она могла насладиться романом, не романтизируя реальность? Не ожидая обещаний или гарантий, не пренебрегая своими детьми или обязанностями. Своими детьми.

Ее сердце тряслось от паники. Ее ум заработал.

— Который час?

Губы Моргана двигались по ее шее.

— Какое это имеет значение?

Это имело значение. Ее мир не изменился, даже если на один волшебный момент земля качалась на своей оси. Она подвинула его плечо, вытащила свою руку из-под него, чтобы посмотреть на запястье. Циферблат часов пылал в темноте — 10:05.

Она уронила голову в облегчении. У нее было время, чтобы помыться, успокоить себя до того, как Зак вернется домой. Если бы она могла двинуться. Тяжелый вес Моргана все еще прижимал ее к веревкам. Она ткнула его в плечо.

— Ты тяжелый.

Он схватил ее за руки и перекатился с ней, как-то избегая переворачивания гамака. Быстрый крен, и она растянулась на его голой груди, оседлала его обнаженные бедра. У нее перехватило дыхание.

— Ты восхитительна. — Его теплый рот захватил один ее сосок. Его большие руки разминали ее ягодицы.

Она дрожала от дискомфорта и восторга, в ловушке между его горячим телом и холодной реальностью.

— Мне холодно.

Противоречиво.

Он ткнулся носом в ее другую грудь.

— Я могу согреть тебя.

Да.

Нет.

— Не в этом…

Его член вырос против ее живота, горячий и твердый. О. Она прогнулась.

— Дело, — закончила она слабо.

Он провел кончиком пальца по линии ее подбородка, его горячее дыхание опалило ее ухо. На мгновение она позволила себя соблазнить, позволила перетащить ее в теплое море желания. Ее тело уступило, смягчилось и текло по нему.

Ошибка.

Она может временно потерять контроль. Это не означало, что она потеряет свой разум. Перспективы. Сердце.

Она с шипением выдохнула.

Что она делает?

Это была одна вещь, ради которой она рискнет собственным счастьем в отношениях с человеком, который не останется. Она не поставит под угрозу свое детское ощущение стабильности.

— Я должна встать. — Она толкнула его плечи. Их ноги переплелись. Она встала с гамака, опрокидывая бокал вина. — Дерьмо. Ох, дерьмо.

— Элизабет, в чем дело?

— Ни в чем. — Все, что она видела, было изображением Зака, идущего через дом и в черный ход, чтобы найти их. Найти ее, голой. — Он разбился, посмотри? — Она поставила бокал у черного хода, прохладный воздух щекотал ее голую задницу, и она потянула блузку за рукава, пока Морган не перекатился и не выпустил ее. — Я должна одеться.

Медленно, он сел прямо, глядя, как она боролась со своей одеждой. Прыгая на одной ноге, она запихнула вторую ногу во влажную ткань.

— Черт, мне придется переодеть штаны.

— Тогда иди и переоденься.

— Верно. — Она взяла себя в руки, управляя контролем и улыбкой. — Нечего плакать из-за пролитого вина.

Он странно взглянул на нее.

— В самом деле.

— Спасибо. — Она застегнула свой пояс, подобрала его одежду и отдала ее ему. — Это было замечательно. Ты должен уйти.

— Почему?

Паника нарастала. Ее голос хотел задрожать, но она взяла себя в руки.

— Зак скоро будет дома. Я не хочу, чтобы он нашел тебя здесь. Нашел нас вместе.

— Одно не имеет ничего общего с другим.

Может быть, нет. Но она не могла разделить себя, мать и любовницу. И она не могла сложить эти части вместе.

— Ты можешь говорить так, потому что ты — парень. Мужчины могут разделять.

— Закари — мужчина, — отметил он.

— Зак… — Она прикусила губу. — Он не готов к этому.

Она не была готова к этому.

— Я здесь. Он должен принять это.

— Не сейчас. Не так. Ты сам это сказал.

— Сказал что?

В чем его проблема? Шестнадцать лет назад, он не мог скатиться с нее достаточно быстро. Теперь, когда она хотела, нуждалась в нем, он останавливался.

Она выпятила подбородок и посмотрела ему в глаза.

— Одна ночь ничего не меняет.

Зак нашел пляж, его частную бухту, даже в темноте. В конце концов, были преимущества того, чтобы быть уродом. Он передвинул хватку на мешках. Десять фунтов наполнителя для кошачьего туалета, семь фунтов корма для кошек, пластмассовый лоток и две металлические миски — все, в чем котенок нуждался, или все, что его мама могла хотеть. Но он еще не мог столкнуться с ней, ее встревоженными глазами, с ее слишком яркой улыбкой, с ее вопросами. Как работа? Что ты делал? Что ты имеешь в виду, думаешь, чувствуешь, хочешь?

У него перехватило горло. Он не мог дышать. Он бросил мешки у подножия тропы, где он был уверен, что споткнется о них по возвращении.

Он хотел, чтобы его оставили в покое. Одного в своей постели, слушать музыку, листать каталог «Victoria’s Secret», спрятанный под матрасом. Он скривился. Не то, что он мог побороться со своей матерью и Морганом внизу. Если Стефани… Но Стефани встречалась с кем-то. С каким-то парнем. Не с ним.

И теперь он застрял, видя ее каждый день на работе, зная, что он был должен ей за это место, зная, что он ей понравился, но нет… достаточно.

Он сел в заросли сорняков, чтобы стянуть ботинки. Возможно, он просто помочит ноги, на сей раз. Его сердце стучало быстрее от позора и волнения. Его одежда раздражала. Может быть нет. Вероятно, нет. Он встал.

Ночь была полна звезд и запахов, пульсирующих, близких. Он не мог различать созвездия, но он распознавал запахи, хвои и соли, водорослей и глины. Небо было черным и мягким, как бархат, море сияло отраженным светом. Зак не мог увидеть, где уходило одно и начиналось другое. Волны бежали по камням с таким звуком, словно это были цепи. Они звали его, притягивали его внимание. Стянув рубашку через голову, он бросил ее на песок.

Его кожа покрылась мурашками в ночном воздухе. Его соски встали, также как его член. Вода смеялась и близко шелестела, когда он дрожал от холода, энергии и желания.

Некому было остановить его, никто не мог увидеть его. Во всяком случае, он никому не причинял боли. Он мог сделать это один раз, один раз и покончить со всем этим, и тогда он долго сюда не вернется. Неделю. Теперь у него была работа. У него может и не быть другого шанса вернуться в любом случае.

Он расстегнул штаны, сорвал с себя нижнее белье и носки.

Шепот волн заполнил его голову. Прохладный воздух ласкал его тело. Внутри него, потребности крутились и смешивались как угри в аквариуме, как монстр в Чужом, борясь, чтобы выбраться наружу.

Он глубоко вздохнул. Все будет в порядке. Он знал то, что он делал теперь. Он знал, куда он шел. Все будет в порядке, как только он войдет в воду.

Босой, голый, он прошел по узкой полосе твердого, влажного песка. Его тело напряглось в ожидании. Его разум тек к медленным, теплым летним ночам из детства, к ловле рыбы на пирсе с папой, к широким полосам света на пене, к запахам морской воды и приманки, пива и крови, к звуку прибоя и к мужским голосам.

Он поднял голову, поглощая звезды и шум прилива. Теперь он был мужчиной. И это было его место.

Он погрузился в воду.

Холодно.

Холод схватил его чресла, схватил его колени, встряхнул его кровь. Это было худшей частью. Оскалив стучащие зубы, он с силой двинулся вперед, волны вздымались от голени к бедру, от бедра до талии, хватая его пах, качаясь в его венах. Он дрожал от напряженности и холода. Его живот и ноги дрожали. Глубоко, глубже, почти… Там.

Перемена разорвала него, била его как оргазм. Его сердце колотилось, его легкие взорвались, боль и экстаз бежали вдоль его костей. Как хорошо. Как сильно. Он позволил себе идти, пусть все идет, как идет, в то время как спазмы продолжались и дальше, сжимая его тело. Он беспомощно выгнулся под волнами, под водой, свернулся и почувствовал плоский удар, прохладное скольжение плавников и хвоста.

Он ахнул, и соль затопила его рот, толкнула его в грудь и поглотила его. Он барахтался, задыхался в насыщенной кислородом воде. Ох, черт, ох, Боже, ох…Жабры выдрались у него из горла, вздрогнули и распухли. Ужас растаял в радости и облегчении. Теперь все в порядке. Все в порядке.

Вода была в нем, он был в воде, стремительно двигался, пульсировал, был свободен. Все остальное забылось. Он устремились в глубину, и холодная прозрачная темнота претендовала на него.

Морган шел по разбитому асфальту в темноте. Он никогда не оставался с женщиной после секса. На протяжении веков, он оставил сотню любовниц под надуманными предлогами или без всякой причины. Но никогда прежде он не уходил по настоянию женщины. По настоянию Элизабет.

Мускул дернулся в его челюсти. Он дал ей то, чего она хотела, разве нет? Все, что он знал, как давать. Но все равно, как-то этого было не достаточно, иначе он бы не шел один обратно в свою комнату в гостинице, гонимый из ее дома, чтобы удовлетворить прихоть мальчика-подростка.

«Одна ночь ничего не меняет».

Но она изменила. Она была внутри него сейчас как вирус, как лихорадка, боль в животе, боль в сердце. Раздражительный ветер кружил вокруг него. Тени неслись по его пути. Морган посмотрел на облака, угрожающие луне, и понял, что позволил его грязному настроению испортить атмосферу.

Его отсутствие контроля не давало ему покоя. Магия погоды была первой, что он узнал, и наиболее легко усваиваемой из сил. Но, судя по бурному небу, эти облака начнут изливаться в ближайшее время. Он нуждался в чем-то, чтобы охладить свою кровь, чтобы очистить свой разум, чтобы успокоить суматоху внутри него и выше.

Он повернул налево, следуя по дорожке к пляжу. И чуть не споткнулся о какие-то продуктовые мешки, брошенные у подножия дорожки. Человеческий мусор. Он почти прошел мимо, но знакомый запах дразнил его ноздри, щекотал его внимание.

Закари?

Морган вскинул голову. Запах мальчика, смешанный с сорняками, задержался на пластмассе. Закари был здесь. Он был еще здесь?

Морган оглядел пляж, нашел ботинки, рубашку, брюки. Не мальчика.

Он убрал губы, оскалив зубы. Закари ушел в воду один и без защиты. Достаточно опасно для неопытного оборотня без каких-либо указаний или инструкций. Но Закари…

Холодные пальцы пробежались по позвоночнику Моргана. В этих водах были демоны. Гау знал, что мальчик был финфолков, демон уже угрожал ему.

«Мы заберем их у тебя. Мальчика и женщину обоих».

У Моргана перехватило горло. Чертыхаясь, он сдернул ботинки, сорвал пиджак. Он побежал за водой, прорываясь на поверхность низким, быстрым погружением. Если Гау тронет мальчика, он дорого за это заплатит.

Шар покоился на морском дне, сияющий голубовато-зеленым свечением. Это был свет — не тепло, не холод, жуткая красота — он привлек Зака в первый раз, почти неделю назад. Он чувствовал это мерцание, словно упавшую звезду, и следовал за ним в эту трещину в основании другого острова, скрытую в корнях земли.

Жар шел из трещины в скале. Он чувствовал подвох от волнения. Как то, когда он и Райан раньше ходили в лес за средней школой, ища змей. Однажды они нашли медноголовую змею, лежащую под бревном, и ткнули в нее палкой, чтобы посмотреть, как она уползает. Опасность была частью острых ощущений.

Свет пульсировал как сердцебиение, проникая в темноту, достигая, ища, опираясь на него. Все остальное исчезло и отпало от того синего сияния, струящиеся водоросли, извивающиеся черви, ползающие крабы и моллюски. Морское дно вокруг было бесплодно. Странный свет играл на камнях и костях и раковинах маленьких существ, которые умерли.

Зак чувствовал легкое прикосновение предостережения, момент предчувствия, миг беспокойства. Он стряхнул его. Он был неуязвим в воде.

Теперь он был достаточно близко, чтобы самому увидеть шар, полупохороненный в песке. По непрозрачной поверхности бежали цвета как сад земного шара, синий, зеленый, серебряный, розовый. Свет пульсировал вокруг него, перемещался в нем, его удары отражались и увеличивались в окружающих скалах как прилив моря, как поток его дыхания, как ритм его крови, как сердцебиение ребенка в чреве матери.

Ближе. Шепот достиг его головы.

Ближе. Приказ обвился вокруг его сердца.

Прикоснись ко мне. Он дрожал от волнения.

Освободи меня. Очарованный, он подплыл ближе, пойманный в ловушку животным биением.

Вода задрожала. Слабые колебания проходили по его коже, привлекали его внимание. Не шар. Его обостренные чувства узнавали волнение. Что-то подошло, сильное и быстрое. Лодка?

Хищник.

Паника бежала по его сердцу. Земной шар. Мысль скользнула в его примитивный мозг, острая, как горячий нож. Он не мог допустить, чтобы его драгоценный шар увидел, потрогал, занял другой.

Маленькая, рациональная часть его разума возражала, что другая акула навряд ли будет хотеть затопленное украшение из сада, но его голос потонул в порыве страха, притяжательного волнения, принуждения, бьющегося в его мозге.

Скрыть. Он должен скрыть его.

Он неуклюже попятился, прикованный к узкой расщелине в скале. Песок зашевелился и осел на поверхности шара, прикрывая свечение. Да, да. Он вертелся вокруг, хватал морское дно хвостом. Большое темное облако обломков, вскипело и вздымалось, душило его, отрезая от света.

Дааааа.

Он влетел в облака в чистую соленую темноту, его кровь бежала, когда он мчался через открытое море, адреналин и триумф летели по его венам. Свободный, ясный, быстрый, бесстрашный, наверху гребаной пищевой цепи.

ХЛОП.

Воздействие ворвалось откуда ни возьмись, поймав его бок, ударяя его в ребра, сбивая его с курса. Он барахтался, изо всех сил пытаясь сориентироваться в темном море.

Агрессия затопила его мозг. Он перешел в атаку.

БАМ.

Еще один удар снизу. Сила швырнула его на поверхность. Он дико дергался, извиваясь в попытках защитить себя.

В затененной глубине под ним появилось чудовище. Широкая белая морда, массивные бледные бока, плоская, темная щель рта…

Другая акула.

Твою ж мать.

Тварь была огромной, в два раза больше него. Паника ударила его в грудь. Его сердце билось. Его ребра пульсировали.

Побег или борьба? Его акула кричала в его крови. Но он был побитый, в синяках, испуганный. В открытом море, акула-монстр, конечно, была круче его. Может быть, если он сможет добраться до острова, он сможет спрятаться в скалах? Зак нырнул.

Другая акула скользнула, чтобы перехватить его. Зак сменил курс, но его преследователь тоже изменил направление, предвидя его шаги. Он приготовился к очередному удару.

Но вместо того, чтобы ударить его мордой, на сей раз монстр просто прошелся по нему, ударяя его в бок. Зак сгруппировался, хлестнул хвостом, чтобы уйти.

Акула кружила за ним, ее изящные движения были почти ленивыми в прозрачной черной воде. Зак погрузился и пронесся, назад и вперед, делая очередную попытку сбежать в скалы. Акула оборвала его вторым предупреждающим ударом. Отказавшись от своего плана, Зак сбежал.

Вода текла. Рыба разбегалась. Монстр преследовал, иногда перемещаясь, чтобы ткнуть или заблокировать его. Его вели. Загоняли, понял Зак, той частью мозга, которая все еще функционировала в ужасе. Он был вынужден направляться в сторону Края Мира.

Его тело было натянуто, его сила иссякла. Его бока болели. Он не мог сконцентрироваться. Его ум метался вперед-назад. Если он сможет добраться до бухты, мелководье могло бы спасти его.

В последнем всплеске надежды и энергии, он вылетел на берег. Волны крутились. Его живот царапало дно. Если повезет, монстр позади него вылетит на берег на скалы.

Отчаянно, он сжался и почувствовал, что его конечности трещали и изменялись, почувствовал, что его кожа сжалась и сморщилась, почувствовал, как его подвергшиеся пыткам легкие расширились. Он широко открыл рот, когда прибой пенился вокруг него, когда холодный воздух ударил его дрожащую спину, его легкие голодали. Он был голым. Уязвимым. Человеком. Если акула поймает его сейчас…

Он прокладывал свой путь на пляж на оцепенелых коленях и замороженных руках, отчаянно пытаясь встать, выйти и уйти от натиска воды.

Он рухнул на мгновение, щекой прижавшись к песку, тесемка таяла по пальцами, его лицо было влажным от соли, слез и ужаса. Должен дышать. Должен двигаться. Вызывая свои последние силы, он пополз к своей сброшенной одежде. Ошеломленно глядя на кучу на песке.

Это была не его рубашка. Это были не его ботинки.

— Ты не должен входить в воду, — сказал Морган позади него, — до тех пор, пока не научишься себя защищать.

Его сын растянулся на пляже, на песке моргающий и голый. Больше не акула, а человек. Страх и характер, которые заставили Моргана гнать мальчика к берегу, грозили превратиться в слишком человеческие способы выбить из него дурь, так как теперь они были на земле. Он сжал кулаки, желая успокоиться. Мальчик вернулся и был в безопасности на данный момент.

Он вышел из прибоя.

— Вставай.

Закари выплюнул.

— Отвали от меня.

У них получилось не слишком приятное начало для разговора.

Возможно, он был груб с мальчиком, но угроза и его собственный поднявшийся ужас застали его врасплох.

— Ты в порядке? — спросил Морган.

Закари сел, прикрываясь.

— Оставь меня в покое.

Морган прищурился. Мальчик казался целым и невредимым. В синяках, смущенный, обозленный, но целый и невредимый. Но там, в воде был определенный демон, где он его нашел. Дети моря были бессмертными, но их все еще можно было убить. Можно было овладеть. Закари, наполовину человек и без опыта, был особенно уязвим даже до того, как он стал мишенью лорда демона.

— Ты понятия не имеешь об опасностях там.

— Мне было прекрасно, пока ты не пришел.

— Что доказывает, как мало ты знаешь.

Закари отбросил назад влажные волосы. Его взгляд пронзил Моргана, в глазах читалось обвинение и любопытство взрослого.

— Чья это ошибка?

Морган помолчал. По правде говоря, он мог поговорить с мальчиком перед этим. У него было обязательство перед его принцем и его людьми. Закари принадлежал Святилищу, где его силу могли оценить и натренировать. Морган должен был сделать удобный случай и озвучить проблему. Он не сделал это из-за Элизабет. Потому что он хотел уложить ее в кровать.

Вспышка огня воспоминания лизнула его живот. Его план был прост и безжалостен: потребовать Закари, трахнуть Элизабет и уйти. Теперь, когда он достиг обеих целей, у него не было никакого оправдания, чтобы развлекаться на Краю Мира.

Огонь опустился до холода и пепла.

«Одна ночь ничего не изменит», — сказала Элизабет.

Но она ошиблась.

Они оба ошиблись.

— Одевайся, — сказал Морган. — Твоя мать волнуется о тебе.

— Она ничего не знает.

— Она знает, когда ждать тебя дома.

Угрюмо, мальчик встал на ноги и потянулся за своей одеждой. Он натянул штаны и возился с пряжкой. Не глядя на Моргана, он спросил, — Что ты собираешься ей сказать?

Он услышал и понял отчаянное беспокойство в голосе мальчика. Дни, когда дети моря были признаны, их боялись и почитали, ушли. Не было никакой гарантии, что Элизабет поверит в то, кто их сын. Или примет его.

— Это твоя ответственность, — сказал он так мягко, как только мог.

— Я не могу. — Паника сделала его голос выше, как у ребенка. — Она мне не поверит.

Морган подавил вспышку сочувствия.

— Тогда ты должен показать ей.

— Забудь. Она уже думает, что я — урод.

— Ты не урод. Ты — финфолк.

Закари усмехнулся.

— Что это, русалка?

— Мерфолк.

— Не важно. Это не я. Я превращаюсь в акулу.

Морган потянулся за терпением, вспомнив, что так было и для него много веков назад. Мальчику предстояло многому научиться, большим количеством способов.

— Не только в акулу. Ты мог бы принять другую форму.

— Нет, не могу. Я всегда акула.

Морган вздохнул. Это то, что Грифф проходил с новыми оборотнями в Святилище? Прошел почти век с тех пор, как молодняк бродил по Каер Субаи, свободно и дико как собаки. Но Морган быстро развивал новое уважение к грубому начальнику замка, который заставлял их быть ответственными.

— Финфолки — форма оборотней, — объяснял он терпеливо. — При достаточном навыке, достаточной практике, мы можем контролировать Перемену и выбирать, какими мы становимся. Но твои страхи контролируют тебя. Ты превращаешься в акулу, потому что ты боишься акул.

Мальчик вздернул подбородок.

— Тогда думаю, ты тоже их боишься.

Морган обнажил зубы в улыбке.

— Нет.

Закари опустил глаза. Он поднял свою рубашку с песка.

— Во всяком случае, я ей не скажу.

— Она — твоя мать. Она волнуется за тебя. У нее есть право знать.

Понимание заставило его глубоко встревожится.

— Тогда ты скажи ей.

Морган открыл рот. Потом закрыл.

— Да, так я и думал, — сказал Закари с горьким удовлетворением. — Ты сам никогда не говорил ей.

— Дети моря держатся отдельно от человечества, — сказал Морган сухо. Но их нейтралитет не удержал их от войны Ада по возврату себе главенства на земле.

Конн утверждал, что выживание их людей зависело от более близкого союза со смертными. Старые разделения размывались не больше, чем Край Мира с его путаницей человеческих эмоций и родословных селки. Маргред и Калеб, Дилан и Регина, Конн и targair inghean…

— Не так уж отдельно друг от друга, — усмехнулся Закари. — Или меня бы не было.

Взгляд и тон Зака были младшей версией Моргана.

«Другая связь, другая линия», — подумал Морган. — «Мой сын». Признание оставило его потрясенным и как ни странно заставило двигаться.

— Суть в том, что ты у нас есть, — сказал он холодно, достигая его привычной дистанции. — А сейчас мы должны бороться с последствиями.

Закари надел ботинки.

— У нас все было очень хорошо, прежде чем появился ты. Ты нам не нужен. — Он топнул для акцента. — Мне не нужно, чтобы ты заботился обо мне.

Морган слышал браваду за хвастовством мальчика.

«Малыш», — подумал он, — «Ты понятия не имеешь, что тебе нужно».

— Зак! — Элизабет открыла парадную дверь шире, столько же осторожности сколько и удовольствия в голосе. Она переодела штаны, заметил Морган, и убрала ее роскошные волосы назад своего рода скрепкой. Ее щеки были немного розовыми. — Как прошел твой первый рабочий день?

— Прекрасно. — Он протянул ей пакеты их магазина. — Для кота.

— О, это так мило. — Ее решительную жизнерадостность было почти больно слышать. — Спасибо! Сколько это стоит? Тебе нужно…

— Нет.

Ее взгляд переместился от него к Моргану. Тот ответил, предположил Зак из-за напряженной атмосферы.

— Что-нибудь съешь?

— Нет. Спасибо. — Зак задел ее, идя к лестнице. — Я действительно не хочу сейчас говорить.

Наглый щенок.

Но мальчик был прав в одном. Элизабет вряд ли примет правду о своем сыне без доказательств. Что означало, что любые слова сегодня вечером будут потрачены впустую. Он встретил ее взгляд, темный с замешательством и непрекращающимися тенями желания, и резко вспомнил, что он был в ней час назад. Он хотел быть в ней снова.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Я столкнулся с Закари. — Вполне буквально. — После работы.

И притащил задницу мальчишки домой, прежде чем он мог подумать и сбежать.

Закари холодно глянул на него через плечо. Было бы более эффективно, если бы Морган не узнал свою собственную насмешку.

— Я ложусь спать, — объявил он.

Морган позволил ему уйти. Сегодня ничего не может быть решено.

— Спокойной ночи, — сказала Элизабет ему. Она повернулась к Моргану, она впилась зубами в нижнюю губу. — Хочешь войти?

— Да.

Она покраснела сильнее.

— Чтобы поговорить.

А-а-а.

— Не сейчас.

— Тогда… — Ее пальцы напряглись на двери.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал он. — О Закари.

Опасение потемнело в ее глазах.

— Что случилось?

Он не мог сказать ей. Но после сегодняшнего вечера, он получил новое знание, свежую симпатию к ее страхам. Он поспешил успокоить ее.

— О его будущем.

— Скажи мне.

Видимо, он был не столь обнадеживающим, как он думал. Вероятно, недостаток практики.

— Я думаю, что я достаточно проверил твою… гибкость, достаточно для одного вечера.

Она посмотрела ему в глаза, кривая улыбка была в глубине его глаз.

— Когда ты навязал мне того кота.

Сознательно, он выдержал ее взгляд.

— Когда я вошел в тебя.

Ее горло двинулось, когда она сглотнула. Но она не отвлеклась, его Элизабет.

— Ты собирался рассказать мне о Заке.

— Завтра, — сказал он.

Она вглядывалась в его лицо.

— Он действительно в порядке?

— С ним все хорошо. — Угроза Гау билась в его мозгу. «Я заберу их у тебя. Женщину и мальчика, обоих». Он сжал челюсти. — Клянусь.

Элизабет выдохнула, ее плечи расслабились.

— Клиника закрывается в два. Скажи, во сколько после?

У него будет еще один день с ней, подумал он. Облегчение, которое он почувствовал, было новым и тревожным.

— Завтра после обеда, — согласился он. — Мы пойдем на пляж.

Она свела брови вместе.

— На пляж? Но…

— Чтобы поговорить о Заке, — добавил он.

— Верно, — сказала она медленно. — Если это то, чего ты хочешь.

Это было не то, чего он хотел. Но он должен был ей правду.

Он не мог отнять у нее их сына, не предлагая ей взамен даже объяснений.

На следующий день, Зак загружал продукты на заднее сиденье внедорожника, в то время как его хозяйка пристально смотрела за ним. Как будто он собирался украсть ее пиво или разбить ее яйца или что-нибудь в этом роде.

— Спасибо, что купили продукты у Вайли, — сказал он прежде, чем закрыть дверь.

Это было глупо, они были на чертовом острове, куда еще она могла пойти в магазин? Но Вайли велел говорить это, и Вайли платил ему за то, что он делал.

Он толкнул ее пустую тележку в сторону, в то время как внедорожник сдал назад. Пасмурная стоянка была еще наполовину полна автомобилей от двух часового парома. Он сдвинул тележки вместе, чувствуя воздействие на плечи. Они были жесткими и болели с ночи, после перетаскивания коробок и от другой вещи. Акульей вещи.

У него перехватило горло. Автостоянка размылась, как подводный мир. Яростно моргая, он схватил другую корзинку. Что же он собирался делать? Он больше не мог избегать того, чем он был. Не мог скрыть. Не с Морганом, здесь, наблюдающим за ним. Знающим.

Пот выступил у него на лице. А что если мама узнает? Или Эм. Он почувствовал тошноту в животе, просто думая об этом, он чувствовал себя виноватым, взволнованным и несчастным. Он всегда знал, что он отличался от остальной своей семьи, но, по крайней мере, когда его отец… когда Бен был жив, он чувствовал, что является частью семьи.

Частью чего он является теперь?

Он никогда не должен был оставлять одних его мать и Моргана вчера вечером. Слова пробежали в его голове, его-мать-и-Морган, делая их неудобными по-другому.

Он ей уже сказал? Может быть нет. Наверное, нет. Этим утром она ничего не сказала. Просто выпила свой кофе, упаковала обед Эмили и задала обычные для мамы вопросы. Но для них обоих становилось все труднее и труднее притворяться, что все было нормально. Что он был нормальным.

Низкий голос Моргана прокатился в его голове.

«Ты не урод. Ты — финфолк».

Не важно.

По крайней мере, пока он работает, он может забыть об этом на некоторое время. Он катил тележки ко входу магазин, позволяя их скрежету сотрясать его руки и заполнять его голову. Он не собирался думать об этом. Ни о чем.

Он поставил тележки в передней части магазина. Пока там не было загрузки продуктов, Вайли занял свое место вместе со старшим кассиром, Дот. Что означало… Стиснув зубы, Зак подошел к месту в конце кассы Стефани. Она отбросила с лица красно-черные волосы, не глядя на него.

— Где ты был?

— Мне пришлось отнести какие-то продукты женщине к ее машине. Бумажные или пластиковые? — спросил он клиента.

— О, пластиковые.

Руки Стефани не дергались, тянулись, взвешивали, пробивали покупки, скользили по ленте. Сегодня на ее ногтях был темно-фиолетовый лак.

— Я имею в виду ночью.

Его разум скользнул к воспоминанию о шаре и холодной, страшной погоне в воде.

— Я был здесь. — Он сложил мясное ассорти в полиэтиленовый пакет, а сверху положил салфетки. — Работал.

— После работы.

— Как будто тебе есть дело, — сказал он горько.

— Есть. Я думала мы — друзья.

Он опустил банку запеченных бобов поверх каких-то Кайзер-роллов.

— Верно. Вот почему вчера вечером ты была дома и ждала какого-то парня.

— Ждала… С вас семьдесят три доллара и двадцать девять центов, — сказала она мужчине у кассы. — Спасибо за покупку у Вайли.

Она подождала, пока покупатель собрал свои сумки, прежде чем зашипела на Зака, — Я ждала тебя, болван.

У него отвисла челюсть. Она повернулась к следующему клиенту.

— Вы нашли сегодня все, что было нужно?

Мысли Зака разбегались, когда он собирал покупки в мешок, которые приезжали по ленте к кассе: крекеры, моющее средство, куриный суп за два-шестьдесят девять.

Голос Стефани вторгся в его сосредоточенность.

— Итак, если ты был не со мной, с кем ты был прошлой ночью?

Она не могла ревновать. Боже, он был уродом, не смотря на то, что сказал Морган.

— С отцом, — пробормотал он.

Она бросила на него взгляд через плечо.

— Я думала, твой отец умер.

— С биологическим отцом.

— О. — Ее пальцы сделали паузу в их танце за кассой. — Вау. Погоди… Это тот реально горячий парень, который остановился в отеле? Который выглядит как ты, но старше? Блондин.

Зак почувствовал, что покраснел.

— Я не знаю. — Он был горячим? Она думала, что он был горячим? — У него светлые волосы.

— Это он. С вас тридцать два доллара и восемьдесят пять центов, — сказала она женщине у кассы.

Банки подъезжали к Заку. Он складывал их в сумку.

— Простите, но сейчас касса закрывается. Не беспокойтесь, вы можете перейти за другую. Папа, — прокричала Стефани другой кассе. — Я иду на перерыв, сейчас.

— Стефани, сегодня пятница.

— Я получаю перерывы в пятницу. — Она улыбнулась ему. — Пожалуйста.

Он вздохнул.

— Пятнадцать минут. Ни секунды больше.

— Спасибо, папа. Пошли, — сказала она Заку.

Он закончил загружать тележку женщины.

— Куда?

— На перерыв. Поторопись.

Он последовал за ней в кладовую, за быстрыми, твердыми шагами и гладко движущимися бедрами, беспомощный как рыба на ее ленте. Она опустилась на металлический складной стул, жестом приглашая его на другой.

— Так, что он хотел?

— Кто?

— Твой отец. Что он тут делает?

Он посмотрел на ее резкое, заинтересованное лицо. Какая-то напряженность внутри него вспенилась и ослабла.

— Я не знаю.

— Может быть, он умирает и хочет оставить тебе все свои деньги.

Он недоверчиво глянул на нее. Она пожала плечами.

— Ладно, это моя фантазия, а не твоя. Наверное, у него есть где-нибудь спрятанная другая семья.

— Я так не думаю. — Зак сглотнул. — По словам моей мамы, он никогда не был женат.

— И все же у него могут быть еще дети. У тебя могут быть сводные братья или сестры, бегающие где-то рядом и никогда не знающие этого.

У Зака сдавило грудь. У него было достаточно проблем по выяснению, частью чего он был, не думая о других, похожих на него где-то там.

— У меня уже есть сводная сестра, — сказал он. — И другие мне не нужны.

— Все-таки это круто. Он нашел тебя после всех этих лет. Хотя это странно, что он так долго ждал.

— Он не знал обо мне, — Зак услышал себя со стороны. — Когда моя мама забеременела. Она не знала, как с ним связаться.

По крайней мере, это была та история, которую она всегда ему рассказывала. Кто еще знал, что было правдой, а что — нет?

— Так вроде это отчасти не его вина, — сказала Стефани.

Зак дернул одно плечо, не желая признавать это.

— Я не удивлюсь, если он страдает от безответной любви к твоей маме.

Он отпрянул.

— О чем ты говоришь?

— Ты знаешь, потому что он никогда не был женат. А затем твой папа умирает, и твой другой папа, он находит ее снова и…

— Стоп, — сказал Зак

— Прости. Глупо.

— Да.

— Даже думать не хочу о том, что мои родители делают это.

— Он не мой… — голос Зака надломился, унижая его. Он не делал этого много месяцев. Он прочистил горло. — Мой отец умер.

Под черными тенями ее голубые глаза были серьезными и сочувствующими.

— Это не отнимет что-то от твоего отца, если ты познакомишься с новым парнем.

Голос Моргана прокатился в его памяти.

«Ты понятия не имеешь об опасностях там».

«Я был в порядке, пока ты не приехал».

«Что доказывает, как мало ты знаешь».

Зак встал, его стул чиркнул по бетонному полу.

— Я не хочу знать его. Я не хочу иметь с ним ничего общего.

— Почему нет? У тебя может быть намного больше общего с ним, чем ты думаешь. Ты, вероятнее всего, берешь от него, по крайней мере, немного.

Пульс Зака колотился у него в голове.

— Это то, чего я боюсь.

— Он не как убийца с топором или что-то в этом роде.

Он жал руки в кулаки по бокам. А в ботинках поджал пальцы ног. Не убийца с топором. Акула. Мерфолк. Финфолк. Не важно, кем он черт побери был.

Она изучила его лицо. Ее собственное выражение лица смягчилось.

— Так или иначе, он сделал первый шаг. Я думаю то, что произойдет дальше, зависит только от тебя.

Ее слова успокоили его, заставили его почувствовать себя, как если бы у него был выбор, меры контроля. Это зависело только от него.

Он посмотрел ей в глаза, очень благодарный.

— Спасибо.

— Нет проблем. — Она подошла ближе, наклонив голову. Она была такой симпатичной, такой сильной, его почти шокировало, что он понял, что фактически был выше. Вставая на цыпочки, она коснулась его губ своими. Ее губы были сладкими и немного липкими. Вишневая гигиеническая помада. Ее серебряное колечко в губе задело уголок его рта. Голова кружилась. Он положил руки на ее талию, попытался снова поцеловать ее. Она покачала головой и сделала шаг назад.

Он хотел, у него все болело, но он был в замешательстве.

— Стефани…

— Перерыв закончен. Мой папа будет искать нас.

— Но…

Она отбросила красно-темные волосы.

— Я сделала первый шаг. Что произойдет дальше, зависит только от тебя.

Прогноз обещал туман и дождь.

«Лето в Мэне», — подумала Лиз, пожимая плечами. Сегодня не будет никакой прогулки по пляжу. Они могли встретиться в ее офисе.

«Все те прерывания», — протестовала ее практичная сторона.

Или в гостинице.

«Все эти кровати», — прошептало искушение.

Но когда она предложила гостиницу, чтобы согласовать изменения места с Морганом, он отклонил ее беспокойство.

— Погода наладится, — предсказал он.

Он был прав.

К тому времени, когда они стали спускаться по тропе, цветущей дикой морковью и золотарником, поросшей ежевикой, с наступающим пляжем, облака отошли от берега. Лиз видела шторм на материке, драматический серый косой дождь по воде. Но здесь было солнце и пронзительные крики чаек.

Бухта была дикой и пустынной. Никаких столов для пикника или знаков о не нарушении естественного пейзажа, только обшарпанная деревянная лодка и оранжевое каноэ из стекловолокна болтались на воде.

Лиз сидела на камнях, нагретых солнцем, слушая вздохи ветра и шум волн, успокаивающие, как сказка ребенку на ночь. Тепло пропитало ее плечи и блузку. Она взглянула на Моргана, его голова прорисовывалась черной на фоне яркого неба, и все внутри нее текло и перемещалось в ритме ветра и волн. Все мышцы, которые она использовала прошлой ночью, были слабыми, все нервы проснулись и напомнили ей, что они хотели, чтобы их снова использовали.

Он бросил пару полотенец из гостиницы на залитой солнцем скалу.

Она моргнула.

— Ты не будешь купаться. Там слишком холодно.

— Я могу. — Его глаза были нечитаемыми, а рот был сжат в тонкую линию. — Если это будет необходимо.

Необходимо?

Она не могла представить себе при каких обстоятельствах, она должна будет влезть в воду. Может быть, если кто-нибудь будет тонуть.

Он кивнул в сторону двух лодок, вытащенных на берег на разбросанные коричневые морские водоросли.

— Я думаю, мы могли бы взять лодку.

Она почувствовала рывок удивления и удовольствия. Она и не догадывалась, что его план — романтическое свидание на воде.

— Ты арендовал лодку?

— Нет. — Он прошел по жесткому, влажному песку и взялся рукой за вздернутый нос лодки.

Она выдохнула.

— Мы не можем просто уплыть на чьей-то собственности.

— Я — превосходный гребец, — заверил он ее. Он снял ботинки и поставил их на песке.

— Да, но…

«Его ноги», — подумала она. — «Что-то в них не так…»

На пальцах были перепонки. Она смотрела отвлеченно, когда он перевернул лодку и поднял ее в воздух, как будто она весила не больше, чем каноэ. Боже, он был силен.

— Я уверена, что это так, — сказала она. — Но это все равно воровство.

Он повернулся. Его улыбка показала край зубов.

— Мои люди не видят это в таком свете.

Она заметила, что у островитян было более расслабленное отношение к преступлениям и собственности, чем у людей, которые жили на материке: двери оставались открытыми, автомобили оставлялись не запертыми с ключами в замке зажигания. Одно из преимуществ того, что знаешь своих соседей, предположила она. Но Морган был не больше островитянином, чем она.

Босиком, он пошел по отмели. Поверхность воды поднялась и вздохнула, расширяя рябь вокруг его ног. Мокрые джинсы обтягивали его голени.

— Идем. — Он развернул лодку и опустил вниз с едва слышным всплеском. Дно скребло о песок. — Я тебе кое-что покажу.

Ее сердце трепетало. Это чувствовалось опасным, восхитительным, чем-то столь же незаконным как угон машины на небольшое время, чтобы покататься. Он заставил ее почувствовать себя снова девчонкой, безответственной, беззаботной, крадущуюся на закрытую территорию Крепости Кастеллет в поисках приключений.

— Я думала, что мы здесь, чтобы поговорить о Закари.

— Мы поговорим, — пообещал он. — В лодке.

Она медленно поднялась на ноги.

— Это не очень необходимо.

— Нет, это необходимо. — Его глаза вспыхнули. — Иначе, я не могу быть уверен, что ты не убежишь.

Она рассмеялась. Вкладывая свою руку в его, она позволила ему проводить ее к краю воды, оставляя твердую почву и ее сомнения позади.

Море было цвета мшистого сланца, вспыхивая искрами как «золото дураков». Бледно-зеленые пузыри морских водорослей плавали рядом с веслами. Лиз окунула кончики пальцев в прохладную, темную воду, наслаждаясь всплеском у руки и покалыванием. Крошечные, ощущаемые детали произвели на нее впечатление. Шум воды и скрип уключин. Форма рук Моргана и поворот его головы. Слабый золотой блеск бороды по краю его челюсти, где он пропустил место и не побрил.

Он греб плавно и легко, посылая тепло кружиться в ее животе. Ей пришло в голову, что она никогда его не видела, чтобы он потел. Не то, чтобы это имело значение. Удивительно приятно быть с ним, скользить без усилий, по залитой солнцем воде, в то время как он делал всю работу. Пассажир вместо капитана, наслаждаясь поездкой.

Она вспыхнула почти виновато. Не то, чтобы эта договоренность устроила бы ее в повседневной, реальной жизни. Она вытащила руку из воды.

— Так, о Заке. Я думаю, что он был груб с тобой прошлой ночью.

Морган погладил весла.

— Мы обменялись… парой слов, — признал он, сказав это так, как если бы английский был его вторым языком.

— Я знаю, что с ним может быть трудно. — Она прикусила губу. — Он был очень близок с Беном.

— Это ты уже говорила.

— Ему трудно принять другого человека на это место.

Глаза Моргана вспыхнули.

— Принять меня.

— Я… да.

— Я — не замена для твоего мертвого мужа, Элизабет.

Она вспыхнула. Бен никогда не был настолько тупым.

— Я никогда этого и не говорила.

— Только то, что ты хочешь, чтобы я был.

Блеск в глазах должно быть был насмешкой. Это не могла быть боль. Но в своем стремлении побыстрее избавиться от Моргана прошлой ночью, она тоже была груба. Она была должна ему. Если не извинения, то объяснение.

— Я скучаю по близости, которую я разделяла с Беном, — призналась она осторожно. — Когда ты замужем за кем-то четырнадцать лет, когда вы растите двоих детей, у вас развиваются определенные навыки работы. Интимность. Доверие. Но я решила быть с тобой прошлой ночью. Я хотела… — Она судорожно вздохнула. — Я хочу тебя. Я просто говорю, чтобы урегулировать это.

— Для всех вас. — Его тон был сухим.

— Последние несколько лет, нас было только трое. При таких обстоятельствах неудивительно, что мы были немного…

Он проверил весла.

— Собственникам?

Она поджала губы.

— Немного защищающимися.

Он опустил весла назад в воду.

— Закари — почти мужчина. Для него естественно хотеть защитить тебя.

— А я — его мать. Я должна защищать его.

Он повернул голову и посмотрел ей в глаза.

— Ты не можешь. Он отличается, Элизабет. Отличается больше, чем ты можешь себе представить.

Сила в его голосе встревожила ее.

— Ты хочешь сказать, что он растет.

— Растет. Меняется.

Чего он добивается?

Она смотрела ему в лицо, в глаза, ища подсказку, тревога сжимала ее горло и баламутила живот. Она знала это чувство. Каждая мать в мире знала это чувство.

— Ты говоришь о половом созревании?

— Я говорю о Перемене в Закари. — Он резко выдохнул, позволяя веслам шлепнуть по воде. — Это было бы легче, если бы ты верила.

— Верила во что?

— У вас есть история, которую вы рассказываете в своих церквях. — Он не двигался, но она чувствовала клубок напряженности в нем, энергию под его кожей. — О Сотворении мира.

Ее пронзило беспокойство.

— Это религиозное? Зак участвует в своего рода культе?

Он бросил на нее взгляд, плоский и острый как скальпель.

Она подняла обе руки.

— Извини. — Хотя, почему она должна извиняться о том, о чем понятия не имела. Он сменил тему. — Продолжай.

— Много лет тому назад элементы образовались из пустоты. И когда каждый элемент сформировался, люди назвали их — дети земли, дети моря, дети воздуха и дети огня.

Его голос был глубоким и успокаивал как волны, которые качали лодку. Лиз сложила руки вместе, заставляя себя сосредоточиться на его словах.

— Потом Творец создал человечество, вдохнув бессмертную душу в смертную глину. Не популярное решение, — сказал Морган, — для всех кроме ангелов. Дети огня, ты могла бы назвать их «демонами», возмутились и объявили войну детям воздуха и человечеству.

— Я уверена, что Эмили понравится эта история, — сказала Лиз. — Но какое отношение это имеет к Заку?

— Большее, чем я мог представить. Большее, чем ты могла вообразить. Вынужденные разделить их территории с этим новомодным созданием, дети земли и моря отступили, фейри к горам и диким местам земли, а мерфолки — к глубинам моря. Обычно элементали избегали контактов с человечеством.

— Ладно, — сказала Лиз осторожно. К чему он ведет?

— Но некоторые встречи неизбежны, — сказал Морган. — Некоторые стремятся к таким встречам. И такие встречи всегда имеют последствия.

Без всякой причины, ее сердце начало колотиться.

— Какие последствия?

— Искусство. Война. Слухи. Легенды. — Его глаза, глубокие черные с золотой радужкой, смотрели на нее. — Дети.

Во рту у нее пересохло, а ум опустел. Она уставилась на него, облизывая губы.

— Я не…

— Я — финфолк, Элизабет, — сказал Морган медленно. — Мерфолк. Наш сын Закари — один из таких детей.

Лиз рассмеялась коротким, потрясенным, неверящим смехом.

— Ты шутишь.

Ты сошел с ума.

Но Морган казался совершенно нормальным, его странные золотые глаза выглядели непоколебимо, его лицо выглядело сосредоточенным. Он не выглядел бредово. Также не было похоже, что он шутил. Другой страх схватил ее горло.

— Я — финфолк. Наш сын Зак — один из тех детей.

— Ты имеешь в виду финн, — сказала она.

— Я — оборотень-перевертыш, Элизабет.

Нет. Ее тело напряглось, отказываясь принять это. Ее мысли разбегались от шока. Это был Морган — человек, которого она пустила в свой дом, которому она позволила быть один на один с ее детьми, с которым она занималась сексом. Дважды. И он…

«Пошутил», — сказала она себе твердо. — «Или сошел с ума».

— Это не смешно. — Она облизнула пересохшие губы, оглядываясь через плечо. Берег, внезапно, оказался очень далеко. Его слова на пляже вернулись к ней.

«Иначе я не могу быть уверен, что ты не сбежишь от меня».

Господи.

Она повернулась, заставляя себя выдержать его взгляд, и спокойно говорить. Один из них должен был мыслить рационально.

— Ты выглядишь как человек.

Он и был человеком. Как он мог быть кем-то другим?

— Я — финфолк. Человек на суше, — объяснял он, — В море, мы принимаем формы существ моря.

Ее желудок сжался. Она оказалась в ловушке на лодке с сумасшедшим. Она должна попробовать посмеяться над ним? Но это был Морган, ее сердце настаивало на том, что он проявил такое понимание с Заком, такое терпение с Эмили. Должен быть какой-то способ, чтобы достучаться до него, чтобы образумить его.

— Морган, я — врач. Я потратила много лет на изучение и лечение человеческого организма. То, что ты предлагаешь, просто не возможно.

— Твоя медицина основана на человеческой науке. Я — не человек. Я — элементаль.

Она проигнорировала его возмутительное заявление, цепляясь с благодарностью за одно слово, которому она доверяла.

— Точно. Основана на науке. Надежное знание, приобретенное через эмпирическое доказательство и критическое мышление. Не предположение, основанное на какой-то косой интерпретации Библии или на сказках. Ты не можешь верить… Ты не можете ожидать, что я поверю…

— Я ничего такого и не ожидал. Я надеялся… — Морган покачал головой. — Неважно.

Уключины скрипели. Весла мелькнули, когда он поднял их, вода капала с них. Сняв пиджак, он положил его рядом с собой.

Лицо Лиз было жестким. Ее губы онемели.

— Что ты делаешь?

— Предоставляю тебе эмпирическое доказательство, которое ты требуешь. — Он стянул рубашку через голову. Его плечи были широким, а торс — бледным и гладким, как мраморные скульптуры в музее. Серебряный медальон поблескивал на его груди. — Мы не можем обсуждать будущее Закари до тех пор, пока ты не поверишь.

Ее сердце запнулось.

— Давай не делать ничего, — сумасшедшего, — поспешного сейчас. Я — врач, — повторила она, держась за ее профессию как за талисман против безумия. — Я знаю людей, с которыми можно поговорить. Людей, которые могут тебе помочь.

— Другие врачи.

— Да, — призналась она.

— Нет. — Лодка умеренно покачивалась. — Здесь достаточно глубоко.

Лиз обхватила себя, чувствуя, как крутит живот.

— Достаточно глубоко для чего?

Он посмотрел ей в глаза.

— Достаточно глубоко для того, чтобы я показал тебе, кто я такой. И кто наш сын.

Хотя она знала, что ничего не произойдет, примитивный холод скользнул по ее затылку и вниз по позвоночнику.

— Тебе действительно не нужно.

— Нет. Нужно.

Она прикусила губу и хотела сказать, что она верит ему, только бы удержать его в лодке.

— Просто не утони, пытаясь доказать все, что угодно.

Внезапный смешок осветил его глаза.

— Я могу пообещать тебе это.

Он встал ногами на борт качающейся лодке, балансируя с легкостью спортсмена и грацией танцовщицы. Его пальцы выпрямились. Сжались. У Лиз перехватило дыхание. Конечно, это было…

Одним плавным движением он нырнул за борт. Лодка неуклюже закачалась. Вода брызнула. Она закрыла глаза от всплеска. Когда она открыла их снова, Морган исчез.

Все еще держась за борт, она всматривалась в мутную воду, с облегчением, когда увидела, что он скользил внизу, бледный, гладкий изгиб его плеч и спины перетекал в длинные, темные ноги. Его тело казалось почти разрезанным на две части, черную и белую, светлую и темную, его бледные волосы были почти зелеными в половине света. Наблюдая, как он плавает, было легко понять старые легенды о получеловеческих существах из моря.

Даже при том, что его история не имела смысла. Она ждала, когда он всплывет на поверхность. Время замедлилось. Волны качали лодку. Морган оставался под водой. Она всматривалась в тени, скользящие под лодкой, и переместилась на другой борт.

Разве он не должен подняться наверх за воздухом?

Большое серое тело вырвалось из воды, гладкая скорость и вспыхивающие изгибы. Она вскрикнула и отскочила. Акула. Ужас охватил ее. Морган был в воде. На него могли напасть, съесть, убить.

— Морган? Морган! — закричала она отчаянно, молясь, чтобы он появился, ища признаки жизни. Или крови.

Облако брызг выстрелило в воздух. Тварь извивалась и прыгала. Она увидела длинные челюсти, изогнутый плавник, и сердце ее продолжило биться. Это была не акула. Ее пульс стучал от страха и волнения. Дельфин.

Он поднялся из воды, почти танцуя на ее большой счастливой поверхности, его крупное тело сверкало на фоне неба. Его круглый глаз был глубокого черного цвета с блеском золота.

Узнавание обожгло ее горло, задрожало в ямке живота. Ее разум захлопнулся. Нет.

Дельфин погрузился, яркая оловянная дуга исчезла во взрыве скорости и пены. Она смотрела, замерев, как она мерцала, темнела, расширялась. Море слегка рябило и мелькало.

Она моргнула.

Тень, столь же широкая, как длина лодки, скользила как бумажный змей в глубине. Ее мозг думал. Скат. Магия, чужая, другая, перемещалась с примитивной целью и изяществом, ломая плоскости пространства как птица.

Он прошел вокруг лодки, один раз, второй, подплывая ближе. Один конец плавника скользнул на поверхность, сложенный в ленивом приветствии. Она вдохнула от шока, страха и изумления.

Солнечный свет ударил по воде, полосуя ее узорами света и тени, черным и белым. Она протянула руку.

«В море мы принимаем форму существ моря».

Ее дыхание дрожало. Невозможно. Она сжала руки в кулаки.

Она наблюдала, как тень вырастает больше, чем дельфин, больше, чем лодка, расталкивая воду. Кровь прилила к голове Лиз. Тень выстрела мимо, развивая длину, силу, тело. Лодка закачалась. Черный спинной плавник поднялся, как парус пиратского корабля, рассекая воду, поднимаясь и опускаясь, поднимались и… Косатка.

Белый поблескивал на черном, немного нахальства, вспышка хвоста. Ей должно быть страшно. Она была в ужасе, во рту пересохло, пульс мчался. И еще… Радость, сила, свобода выросли за пределами ее досягаемости, слишком огромные, чтобы понять или охватить. То, что ее разум отказывался принимать, приветствовало ее сердце в трепете и удивлении.

— Морган, — прошептала она. Не вопрос и не предупреждение на сей раз.

Кит сломал границы воды, его движения были как полет, как танец. Белый и черный, темный и яркий, волшебный как ночное небо над Копенгагеном шестнадцать лет назад.

«Я хочу приключение», — сказала она ему тогда.

Она никогда не мечтала ни о чем подобном. Влага украсила ее ресницы бисером. Она чувствовала морскую воду на губах, как слезы или брызги. Соленая вода, источник жизни. Кит упал обратно в море в брызгах пены.

— О. — Она выкрикнула от потери. И тоски. Как если бы он услышал ее зов, холеная черная фигура выросла и стала кружить. Она наблюдала, как он плыл к лодке, глубоко и быстро. Она вздрогнула, крепко вцепившись в борта, когда кит скользнул под нос. Вода вскипела. Забурлила. И Морган появился из моря на другой стороне лодки.

Она посмотрела ему в глаза, золотые глаза, животные глаза, с широкими черными зрачками и без выражения. Ее сердце угрожало выпрыгнуть из груди, все, во что она верила, все, о чем она думала, что знала, внезапно перевернулось вверх ногами.

Его большие руки схватились за борт. Между его пальцами что-то мерцало, чистое и яркое как крылья насекомого. Она моргнула, и это исчезло. Он сутулился. В порыве воды размытым движением, он вошел в лодку. Она открыла и закрыла рот бесшумно.

«Как рыба», — подумала она и вздрогнула. — «Плохая аналогия».

Морган сел на скамью напротив ее, его большие, квадратные колени выступали в ее пространство. Ручейки воды бежали по его гладкой коже.

— Ты в порядке.

Вопрос? Наблюдение? Или команда?

— Хорошо. Как… — начала она, ее внимание было приковано к его ногам, лодыжкам, ступням, пальцам. Пальцы. Между его суставами была слабая тесемка, переливающаяся всеми цветами радуги. О, Боже. Она посмотрела на его лицо. Откашлялась. — Как ты?

— Чувствую себя хорошо. Обычно, я не меняю формы так быстро. Опасность потери концентрации слишком велика. Но сегодня я чувствовал себя на якоре. Ты меня держала.

Она сглотнула.

— Это хорошо?

— Да.

— Тогда я рада.

Он изучал ее лицо.

— Ты — замечательная женщина.

— А ты… — Невозможный. Немыслимый. Нереальный.

— Тоже замечательный.

Она жаждала прикоснуться к нему, хотела почувствовать его твердую плоть. Его человеческую плоть. Она сильно сжала руки на коленях.

— Я думала, что у тебя будет хвост, — выпалила она.

— Прошу прощения.

— Ты сказал финфолк. Мерфолк. А в Копенгагене, та статуя, ты сказал… — Она уже не могла вспомнить точно, что он сказал у статуи Русалочки годы назад. — Так или иначе, я думала… — Она жестом показала на его ноги, закованные в мокрые черные джинсы. Избегая смотреть на его ноги.

— А. Нет. Каждый принимает решение быть одним или другим, человеком на земле или существом моря, — объяснил он терпеливо. — В одно и то же время быть в двух формах означает отсутствие контроля. Я выбрал формы наиболее приемлемые для тебя.

— Флиппер, — сказала она, едва различимой горечью в голосе.

Он сузил глаза.

— Дельфины и киты были когда-то наземными млекопитающими. Ближайшие к человеку существа моря.

Она прокрутила его слова в голове, как ребенок, собирающий паззл, пытаясь, чтобы все встало на свои места.

— Что?

— Несколько эр назад, они оставили землю ради океана. Я думал, что это могло бы помочь тебе понять это. Чтобы увидеть их выбор как правильный и естественный.

Ее зрачки сузились. Ее материнские инстинкты проснулись. Она выпрямилась на узком месте.

— Зак — не дельфин. Он — пятнадцатилетний мальчик.

— Уже прошла его первая Перемена.

— Ты не можешь этого знать.

Все в ней отклоняло то, что он говорил. Они говорили о ее ребенке, ее первенце. Но кусочки вставали на свои места.

— Я видел. Я видел его прошлой ночью. Элизабет. — В его голосе слышалось сострадание. — А как ты думаешь, откуда он достал лобстеров?

О, Боже.

Ее лицо было жестким.

— Я думала, что он с трудом приспосабливается к изменениям.

— Так и есть.

Она была слишком расстроена, чтобы оценить его иронию.

На расстоянии, раннее судно по ловле омаров отправилось домой, двигатель пыхтел, когда судно шло по воде. Мысли Лиз вращались, выбирая и отвергая воспоминания, проверяя части паззла.

— Консультант сказал, что все хорошо. «Настолько, насколько может ожидаться». — Она прикусила губу, маленькая боль отвлекала ее от боли в сердце. — Но спустя приблизительно шесть месяцев после того, как умер Бен, Зак изменился. Цвет волос, гигиена, одежда.

«Те чертовы ботинки», — подумала Лиз. Он больше никогда не разгуливал босиком. Даже дома, даже летом, он был в носках.

Морган кивнул.

— Перемена происходит в юности. Он будет пытаться контролировать ее. Если не получится, то скрыть.

Лиз мучительно сглотнула.

— Он начал проводить больше времени в своей комнате. Я думала, что он — подросток. Но тогда у него снизилась успеваемость. Он не захотел общаться со своими друзьями.

— Он не мог довериться им.

— Он мог прийти ко мне. — Обида вырвалась из нее. — Я — его мать. Я всегда говорила ему, что он может прийти ко мне с чем угодно.

— У него не было бы слов, чтобы сказать тебе, что происходит. Объяснить. Как мог он? Он и сам этого не знал.

Ее сердце разрывалось. Ее бедный мальчик. Эмоции сдавили ее горло.

— Я никогда не подозревала… — Разве это не то, что всегда говорят родители, в то время как их дети переносят издевательства, наркоманию, насилие? «Я не знал». «Я никогда не думал». «Он никогда ничего не говорил». Теперь бесполезно оглядываться назад, желать и спрашивать. — Я думала, что он принимает наркотики.

— Ты не должна винить себя.

Она покачала головой. Он не понимал.

— Я знала, что что-то было не так. Я должна была найти способ исправить это.

— Его не нужно исправлять. Он не твой пациент.

— Нет, он — мой сын. — Она прижала пальцы к вискам, как при головной боли. — Я могла справиться с наркотиками, — пробормотала она. Как же ей справиться с этим?

— Ты ничего не можешь поделать, — сказал Морган.

Она подняла голову и уставилась на него.

— Теперь Закари должен быть со своим собственным видом, — продолжал он спокойно, в то время как ее мир вокруг рушился. — В Святилище.

Ее кровь застыла в жилах. Барабанная дробь в голове мешала думать.

— Извини?

— Здесь для него опасно. Ему нужен совет от своего собственного вида. Когда я отправлюсь в Святилище, Закари пойдет со мной.

Она уставилась на него, ее теплые карие глаза были огромными и обвиняющими.

Совершенно чужая эмоция сжала грудь Моргана.

Вина.

Он сопротивлялся желанию отвести взгляд. Он победил демонов в глубине, стоял решительно на стене Каер Субаи, когда волна Ада обрушилась ему на голову. Он не дрогнет перед одной смертной женщиной.

Но тот взгляд пробил его сердце.

Даже когда он ушел от нее на рассвете, шестнадцать лет назад, даже когда их сын был арестован, даже когда Морган Изменился у нее на глазах, Элизабет сохранила свое неотъемлемое мужество, свою несгибаемую решимость. Теперь она выглядела потрясенной. Уязвимой. Преданной.

Он стиснул зубы. Конечно, он должен взять Закари с собой. Мальчика нельзя было оставлять одного распутывать это. Особенно с Гау, охотящимся в этих водах.

Она вздохнула. Вздернула подбородок.

— Только через мой труп.

Он почувствовал прилив облегчения. Он предпочел бы сражаться, чем чувствовать мучительное чувство вины.

— Будем надеяться, что до этого не дойдет.

Она сощурила глаза.

— Угрожаешь?

Над водой баклан свернул твердые белые крылья и погрузился в море за неосторожной добычей.

«Он ужасно выразил это», — понял Морган. Его эмоции были неназванным, токсичным варевом, кипящим как котел ведьм и булькающим в нем, разъедая его обычную отрешенность.

Он прежде никогда не интересовался правдой, только выживанием. По сравнению с сохранением его людей судьбой одной человеческой женщины можно было пренебречь. Ее мнение должно иметь значение еще меньше. И все же… Элизабет имела значение.

Он должен был заставить ее понять без того, чтобы напугать ее. Закари был целью. Они оба были. Если забрать мальчика в Святилище, это защитило бы его и убрало любую опасность для Элизабет. Или оставило бы ее одну и без защиты.

Сомнение скользнуло в Моргана, холодное и острое как лезвие. Остров был защищен, напомнил он себе. Элизабет в безопасности, пока она остается на острове. Но его беспокойство растеклось, словно пятно крови на воде.

— Я не угрожаю. Но пока Закари не получит надлежащее обучение, он представляет опасность для себя и других.

Вода плескалась о лодку, заполняя тишину.

— Ты сказал, что можешь выбирать, — сказала Элизабет наконец. — А что, если он захочет быть человеком?

— Он не человек.

— Он и не животное.

— Элементаль. Бессмертный. Один из Первых Творений.

— Бессмертный?

Он заколебался.

— Детей моря могут убить. Или они могут уйти под волну. Но, пока мы живем в море или в Святилище, мы не стареем и не умираем, как люди.

— Вы не стареете. — Она осмотрела его, наклонив голову на бок. — Сколько тебе лет, точно?

На сегодня он достаточно растягивал ее доверие. Но он больше не хотел лгать ей или скрывать правду. Если она его отвернет его, это будет не больше, чем он того заслуживал. Но у него потели ладони.

— Я родился на острове Бриссей, — сказал он осторожно, — в год Господа вашего семьсот пятьдесят восьмой.

Она посмотрела вниз, на свои руки, сложенные на коленях, потом на него. Отражение солнечных лучей на воде плясало на ее лице. Он впился в ее глаза, темно-коричневые, умные глазами, со смешинкой и потерей, крепкий, слегка квадратный подбородок. Он хотел взять ее лицо в руки, чтобы утешить ее, претендовать на нее. Но его вид не касался друг друга, только когда боролся или спаривался. И он уже не был уверен, что она будет рада его объятиям.

— Заку всего пятнадцать, — сказала она. — Он даже не готов выбрать колледж. Как он может принять решение о чем-то вроде этого?

— Нет никакого решения. У него нет выбора. — Его голос был резок. Нет выбора для любого из них. — Он — то, что он есть.

Ее руки поднялись и упали в жесте разочарования.

— Тогда зачем нам весь этот разговор?

— Для тебя, — сказал Морган с безжалостной честностью.

— Из-за моих чувств к тебе. Как только я узнал, что мальчик — финфолк, я бы забрал его и ушел. Нет никакой другой женщины, ни какой другой силы на земле, которая заставила бы меня остаться.

Его заявление потрясло их обоих. Она покраснела. Ее глаза были темными и запутанными.

— Я не знаю, что сказать.

Морган сжал челюсти. Он не был смертным человеком, чтобы просить ее о любви, он не был каким-то любовником-сидхе, чтобы соблазнить ее обещаниями.

— Что говорят твои инстинкты?

Она посмотрела ему в глаза.

— Очевидно, что мои инстинкты не очень надежные.

— Борьба? — предложил он мягко. — Или побег?

Она покачала головой.

— Я не хочу бороться с тобой. И я не собираюсь убегать от моих обязанностей в качестве матери Зака. Я не такая, как ты. Я верю, что у нас всегда есть выбор. Мое сердце надеется, что Зак выберет остаться, позволит себе быть человеком, позволит себе быть мальчиком немного дольше. Он оставит, в конце концов, все, что я говорю. Из-за колледжа, из-за квартиры, из-за девушки или из-за работы в другом штате. Я должна быть готова отпустить его. Но не сейчас. Пока нет.

Взгляд в ее глазах рвался его сердце.

— Тогда почему, — он указал на нее, — мы обсуждаем это?

— Из-за тебя. Потому что ты был честным со мной. Ты — отец Зака. Я должна подумать о том, что это означает, прежде чем я решу, что будет лучше для Зака.

Она не могла не заметить, что лучше для Закари было вернуться с Морганом в Святилище. Он победил. Элизабет позволила бы ему победить, пожертвовала бы ее собственным счастьем ради их сына. Морган получил бы все, что он хотел, все, за чем он пришел.

Он не знал, что победа могла оставить такую пустоту в его груди, такой горький вкус во рту.

— Посмотри на меня, мамочка, — кричала Эмили с вершины горки в островном общественном центре.

Детский сад уже не работал, но дети все еще оставались, бегали, вопили, играли, как будто все было нормально. Как будто правила детской площадки все еще сохранялись, даже когда законы вселенной перевернули вверх дном мир Лиз.

— Мамочка.

— Я смотрю, — прокричала она, стоя около других матерей.

Здесь, по крайней мере, она могла походить на других матерей. Осторожно. Как будто ее простое присутствие могло защитить ее ребенка в этом странном новом мире, в мире, где старые рассказы были правдивы, любовники выходили из моря, а дети были подменены и украдены феями.

Она обхватила себя руками.

Эмили сразу взялась за дело, съезжая после тощего темноволосого мальчика на год или два старше.

У Лиз перехватило дыхание. Эмили. Что же, спрашивается, она собирается рассказать Эм о ее брате?

«Ничего», — решила она. Пока ничего. Не было никакой необходимости, если Зак останется. А если он уйдет, она скажет Эм о несколько меньшем списке вещей, которые нужно знать.

— Никогда не становится немного легче, не так ли? — отметила женщина рядом с ней.

Лиз моргнула, пытаясь рассмотреть ее. Подрезанные черные волосы, тонкое, привлекательное лицо, большие, итальянские глаза.

— Простите, что?

— Материнство. — Женщина кивнула на детскую площадку. — Вы думаете, когда они — младенцы, это самое страшное время, а затем они — малыши и влезают во все, а потом, что вы знаете, что они пытаются убить себя, лазая по прутьям как обезьяны. Должно быть еще худшее, когда они подростки.

— Я… У этого есть свои трудности.

Как обнаружить, что твой сын избегает время купания, потому что он превращается в… дельфина? Кита? Она не спрашивала, не хотел представлять.

— Боже, простите. Вы же понятия не имеете, кто я. — Женщина улыбнулась, быстро и широко. — Регина Хантер. Там на площадке мой сын, Ник. И вы видели мою дочь Грейс, когда мой муж приносил ее на осмотр на прошлой неделе.

— О. Да. — Лиз изо всех сил пыталась взять себя в руки, напрягая ее лицевые мышцы, чтобы улыбнуться в ответ. — Приятно познакомиться. Как Грейс?

Лиз просмотрела свой умственный файл с пациентами. Грейс Хантер, три месяца, отец Дилан. Она почувствовала почти слышимый щелчок в черепе, когда еще одна часть паззла встала на место.

— Вы замужем за Диланом Хантером.

— Верно.

Лиз сдерживала желание, чтобы схватить ее за руку.

— Ваш муж работает с Морганом. Морганом Бриссей.

Регина осторожно следила за ней.

— Иногда.

— Охрана окружающей среды. — Ее сердце бешено стучало. — Подводные исследования.

Осторожность переросла в подозрение.

— И что?

Она испугалась ее, поняла Лиз. Она испугалась сама. Она брала на себя риск, к которому она не была подготовлена с женщиной, которую она не знала. Детские голоса усилились, как звук от телевизора в далекой комнате.

— Мне просто интересно… — Нервы и голос подвели ее. — Как долго ты знаешь Моргана?

— Никогда не видела его до этой поездки. А ты?

Она облизнула сухие губы.

— Он — отец Зака. Зак — мой сын.

— Подросток.

Лиз кивнула. Она не могла это сделать. Неважно, как отчаянно ей были нужны информация о Моргане и понимание об их сыне, она не могла вывалить ее самые потаенные страхи и тайны на эту дружественную, нормальную, растерянную незнакомку.

— Половое созревание. Все это перемены, — сказала Регина.

У Лиз перехватило дыхание.

— Я могу себе представить, — продолжила женщина сознательно, — То, через что ты должна пройти.

Ее сердце билось у нее в горле.

— Можешь? Труднее Заку, я думаю, потому что он…

— Похож на отца.

Лиз с трудом сглотнула.

— Именно.

Их глаза встретились. И замерли. Регина криво улыбнулась.

— Дилан похож на свою мать, он идет почти точно по тому же самому пути.

— На свою мать, — повторила Лиз, боясь предположить. Надеясь.

— Его мать была морской ведьмой Атаргатис.

Лиз с изумлением уставились на нее.

— Селки, мерфолки, неважно как ты назовешь их. Дети моря.

Волна благодарности и недоверия пронеслась по Лиз, заставляя ее голову кружиться. Были другие. Она не была одна. Рука Регина скользнула к ее руке, теплая и доброжелательная.

— Сюда, похоже, тебе нужно присесть.

Она привела ее к скамейке у какого-то игрового оборудования, к счастью пустого.

— Я в порядке. — Лиз подняла голову, пузырь паники вырос в крови. — Эм.

— Прямо там с Ником, — заверила ее Регина. — Ник — мой сын.

Темноволосый мальчик спустился с вершины форта, руками и ногами, цепляясь за шест. Он выглядел настолько нормальным, как и Зак в его возрасте, грудь Лиз сдавило.

— Он… — Она остановилась. Она — врач, ее учили задавать правильные вопросы, находить правильные ответы, отвечать быстро и решительно при кризисной ситуации. Но открытие Моргана сбило ее с толку.

— Дилан — отчим Ника, — сказала Регина.

Лиз кивнула, чувствуя себя пустоголовой куклой. Регина села рядом с ней на скамью.

— Как быстро ты узнала?

— Я не знала. Я догадалась. Честно говоря, я не пытаюсь лезть в вашу личную жизнь, я просто…

— О Моргане, — прервала Регина. — Когда ты узнала?

— Сегодня после полудня. Он взял меня покататься на лодке.

Регина кивнула, ее глаза были сочувствующими.

— Я подумала, что он сумасшедший. — Лиз глубоко вздохнула. — Или я.

— Не сумасшедшая. Наверное, шокированная.

— Не видящая очевидного? — она думала, что это прозвучит иронично, но дрожь в голосе выдала ее.

— Если ты видишь, то половина острова галлюцинирует вместе с тобой.

— Половина острова? — воскликнула она.

Одна из других матерей взглянула на нее с любопытством.

— Ладно, небольшое преувеличение. Послушай, мы не можем говорить здесь. — Регина встала. — Приходи ко мне в гости. Дети могут поиграть в видеоигры, а мы пока поговорим.

— Поговорим, — сказала Лиз.

У нее не было близкой подруги, с тех пор как Эллисон бросила ее ради Гюнтера шестнадцать лет и целую жизнь назад. Она была слишком занята, слишком погружена в свои исследования, свою работу, своих дети. Свое горе.

«Связи», — напомнила она себе. Она переехала на остров в поисках сообщества, в котором она и ее дети смогут стать его частью.

Она никогда не нуждалась в подруге больше, чем сейчас. Никогда не думала, что она сблизится с другой женщиной из-за их любовников из моря.

Регина пожала плечами.

— Разговор, открытая бутылка вина. Честно говоря, ты выглядишь так, как будто тебе хочется выпить.

— Так, у морской ведьмы Атаргатис было три ребенка с ее человеческим мужем. — Регина стала загибать пальцы.

— Калеб, он — наш начальник полиции. Он человек. Дилан, мой муж, он — селки. И Люси.

Они сидели у нее на кухне за столом, крепким дубовым с голубой чашей с созревшими персиками и помидорами. Лиз успокаивали детские рисунки на холодильнике, отпечатки ладошек на стене. Кусочки морского стекла, окаймленные в леску и серебряную проволоку, ловили свет в широких окнах квартиры. Она посмотрела вокруг эклектика, комфортно, нормальный дом, она почувствовала себя Алисой, после того, как та упала в кроличью нору.

Она поставила наполовину полный бокал вина, хорошего Красного итальянского Монтепульчано.

— Прости. Ты говоришь селки?

— Тюлень в воде, сбрасывает кожу на земле, чтобы принять человеческую форму, — объяснила Регина.

«Боже Мой»- все, что Лиз смогла подумать. — «Она говорит это так обыденно».

— Они — дети моря, — продолжала Регина. — Селки и финфолки, оба. Но селки принимают только одну форму в океане. Финфолк же может становиться чем угодно. Выпей еще вина.

— Я веду! — завопила Эмили из открытой двери комнаты Ника.

— Дерьмо. Ни за что, — сказал Ник.

Регина вздрогнула.

— Все в порядке, — сказала Лиз. — У нее есть старший брат.

— Это объясняет, почему она выигрывает. — Регина снова наполнила бокал Лиз. — Так или иначе, третий ребенок, Люси — сестра Калеба и Дилана — как предполагалось, была человеком. Хорошая девочка. Островной школьный учитель. Она учила Ника. Так или иначе, оказывается, она тоже селки, и на нее возлагают большие надежды. Она стала супругой Конна ап Ллира, который вроде бы как их король. Ты следишь?

— Калеб, Дилан, Люси. Один человек, второй… — Нет. Она проглотила свое вино. — Ты знала, что твой муж был…

— Селки, — предложила Регина.

— Когда выходила за него замуж?

— Когда выходила за него, конечно. А вот когда я забеременела — нет.

— Ты тоже? — выпалила Лиз.

— Это то, что произошло с тобой и Морганом?

Лиз кивнула.

— Должно быть что-то в воде, — пробормотала Регина.

— Прости?

— Шутка, — объяснила она. — Итак, сейчас он снова нашел тебя.

Лиз задумчиво смотрела в свой бокал. Она была очень, очень благодарна Регине, что та нашла ее и привела к себе домой.

— Он сказал, что это была судьба. Та же судьба, которая свела нас дважды.

Регина фыркнула.

— Не важно. Я слышала, он пришел сюда, чтобы оттащить задницу Конна обратно в Святилище.

Лиз моргнула.

— Конн?

— Морской лорд.

— Точно. — Головная боль давила на ее глаза, усугубляемая стрессом и Монтепульчано. — Зачем ты рассказываешь мне все это?

— С кем еще мне поговорить? Кто еще поймет? Мы — небольшой и чрезвычайно исключительный клуб.

Лиз с трудом улыбнулась. Вино помогало. Разговор помогал еще больше.

— Женщины, которые занимаются сексом с мерфолками.

— О, таких много здесь. Нет, мы принадлежим к гораздо более престижному клубу женщин, которые забеременели от их любовников мерфолков.

Ее улыбка увяла.

— Но если они занимаются сексом со многими женщинами…

— Низкий уровень рождаемости, — пояснила Регина. — Своего рода оборотная сторона бессмертия. Их популяция уменьшается. Вот почему дети так важны для них.

«Мой сын», — настаивал Морган. — «Мое семя».

Боль разрезала ее сердце, стучала в ее голове. Она хотела, чтобы руки не дрожали на бокале.

— Сколько их?

— Возможно несколько тысяч. Но никаких детей. Не за эти годы. А трое из их самых молодых были потеряны меньше года назад.

— Я имела в виду сколько их на острове?

— Ну, у нас есть гости. Не только летние люди, как ты понимаешь. Мы прямо между Арктическим течением и Гольфстримом, что удобно для мерфолков при северном пересечении. Но живут здесь? Дилан. Люси, до прошлой осени. О, и Маргред.

Лиз думала о том неудобном моменте в приемной, когда она подумала, о сходстве между Морганом и красивой, экзотической, беременной Маргред Хантер, их два лица настолько отличались и все же были похожи.

— Она — одна из них.

— И да, и нет. Маргред приняла решение жить как человек с Калебом, — продолжила Регина. — Она будет стареть и умрет точно так же, как остальная часть нас. Но у нее есть своя собственная магия. И я только имею в виду то, что каждый мужчина на острове падает, когда она входит в комнату.

— Она приняла решение жить как человек. — Лиз схватилась за эту фразу, как за спасательный плот.

— Верно.

— А что касательно твоего мужа?

— Ну, конечно. — Регина обдумывала мгновение, а потом сказала, — слушай, я не знаю, что Морган сказал тебе по поводу вашего сына, но он очень похож на Дилана. Это значит, что он имеет шанс на нормальную жизнь. На человеческую жизнь. С тобой.

Лиз хотела обнять ее в благодарность. Но она не могла позволить себе потерять голову.

— Если это то, чего он захочет.

— А он знает, чего он хочет? Ему пятнадцать.

Лиз покраснела.

— Ты говоришь о Заке.

— А о ком же еще… о Моргане?

Лиз бросила взгляд на свой бокал.

— Ты сказала, что они похожи.

— Дилан и Зак, — пояснила Регина. — Она оба полу-люди. Морган — хладнокровный сукин сын.

Лиз поежилась.

«Из-за тебя», — сказал Морган, его глаза светились от напряженности, его тело излучало тепло. — «Из-за моих чувств к тебе. Как только я узнал, что мальчик — финфолк, я бы забрал его и ушел. Нет никакой другой женщины, ни какой другой силы на земле, которая заставила бы меня остаться».

Он не казался тогда настолько холодным. Или вчера вечером на крыльце. Но он хотел забрать их сына.

Лиз выпрямилась. Всю свою жизнь ей приходилось бороться за то, чего она хотела. Медицинская школа. Ее ребенок. Жизнь Бена. Иногда она проигрывала, но не сдавалась. Просто потому, что ее мир изменился за последние несколько часов — это не значит, что она должна была сдаться.

— Я должна поговорить с ним, — сказала она, не уверенная кого она имеет ввиду Моргана или Зака.

— Хочешь оставить Эмили тут? — предложила Регина.

Лиза посмотрела на нее, удивленная и благодарная. Она не ожидала союзника.

— Я не хочу беспокоить тебя.

— Ты не беспокоишь. Разреши ей остаться на ужин. Потом вечером будет семейный фильм в общинном центре. Попкорн и двойной сеанс. Дилан можете взять детей и привести Эмили домой.

— Это было бы здорово. Спасибо. Во сколько?

— В десять, десять тридцать.

Более чем достаточно, чтобы разобраться с Заком. Кровь стучала в висках.

— Я должна спросить ее, — сказала Лиз. Ей семь лет, и она провела весь день в новом садике. Она, возможно, не захочет провести весь вечер вдали от мамы и нового котенка.

«Что означает, что какой-то серьезный разговор с Заком может подождать», — подумала Лиз и попыталась почувствовать разочарование вместо облегчения.

Однако, оторванная от своей видео-игры, Эмили не показала каких-либо признаков беспокойства.

— Клево. Спасибо, мам. — Она сверкнула улыбкой. — Спасибо, миссис Хантер.

— Поторопись! — прокричал Ник. — Ты проигрываешь.

— Ни за что! — завопила она.

Она повернулась к двери в его комнату, ее большие темные глаза искали заверения.

— Не забудь покормить Тигру.

Горло Лиз перехватило. Они росли, оба, отдаляясь от нее.

— Обещаю.

Она наблюдала, как ее дочь поскакала в комнату, прежде чем повернуться к Регине.

— Это точно не будет для тебя проблемой?

— Совсем нет. Ник в восторге. Ему нужно все больше людей своего возраста для игр.

— А мы не подходим. — Она вышла с Региной на лестничную площадку. — Я не знаю, как тебя благодарить.

— Тогда и не делай. Ты можешь вести машину?

Ее очевидное беспокойство тронуло Лиз.

— Я прогуляюсь. Тут не далеко.

Прогулка даст ей время, чтобы прочистить голову и спланировать стратегию. Она снова поблагодарила Регину и пошла домой, готовясь сражаться за то, чего она хотела. За будущее, в котором она будет не одна.

Стефани положила руки на бедра.

— Зак, когда я сказала, что следующий ход за тобой, я ожидала немного больше, чем «Эй, я могу прийти сегодня вечером».

Зак покраснел.

— Ладно. Что ты хочешь делать?

Она наклонила голову, обдумывая.

— Сегодня вечером в общинном центре идет фильм.

Никакое кино не может быть так же интересно, как качели на заднем дворе ее дома, но он хотел сделать ее счастливой.

— Ты хочешь сходить?

— Хочу. Семь вечера. — А затем, очевидно сжалившись над ним, она улыбнулась и добавила, — Возможно, мы увидимся там.

Той улыбки… и надежды, что она будет сидеть с ним, будет с ним, на заднем ряду, в темноте, было достаточно, чтобы улучшить его настроение на прогулке домой. Когда он думал о Стефани, ее улыбке, ее глазах, ее маленькой, твердой груди, он не должен был думать ни о чем больше. Он вообще ни с кем не хотел говорить. Может быть, сейчас ему и не придется.

У них едва было время на ужин, прежде чем начнется кино. Мама будет осторожна с разговорами перед Эмили, а Моргана не будет рядом. Не две ночи подряд. Мама была осторожна с такими вещами, а также с парнями, с которыми она встречалась, или не встречалась, с тех пор как умер папа. Она не хотела думать, или она не хотела, чтобы он и Эмили думали о ком-то, кто может занять место их отца. Она сделала исключение для Моргана, но только потому, что Морган был… Отцом Зака.

Он покачал головой. Не думать об этом. Думать о Стефани вместо этого, о ее ярко-голубых глазах, о рыжих и черных волосах, о гладком серебряном колечке в уголках рта.

«Следующий шаг — выбор за тобой», — сказала она.

Что вернуло его обратно к Моргану и его матери. Дерьмо.

Он открыл парадную дверь, планируя сбежать в свою комнату.

Его мама сидела там же, где и всегда, в углу дивана под настольной лампой, держа в руках открытый ноутбук. Она работала все время, делала пометки в историях болезни или проводила исследования. Когда его папа был жив, они вместе сидели на диване, не разговаривая. Время от времени его мама читала что-то вслух о взаимодействиях лекарств или об осложнениях от герпеса, а его папа потягивался и гладил маму по ноге.

«Хорошие времена», — подумал он с сарказмом. Но воспоминание, такое обычное, такое ясное перехватило горло.

— Привет, мам.

Она подняла глаза от монитора, и ее лицо осветилось так, что он одновременно почувствовал себя любимым и раздраженным.

— Привет, Зак.

Он ждал знакомую череду вопросов. Как прошел твой день, твой обед, прогулка, твоя жизнь? Когда их не последовало, напряженность вышла из него как воздух из воздушного шарика.

— Мам.

Она снова посмотрела на него, ее глаза были темными и в них читались вопросы.

Морган думал, что он должен был сказать ей. Но он не мог. Он не мог.

Он откашлялся и выбрал трусливый выход.

— Неплохо, если мы поедим сегодня вечером пораньше?

— Ты голоден?

— Да. — Он был всегда голоден, так что, по крайней мере, это была не ложь. — Вообще-то я должен пойти кое-куда в семь.

— Куда?

Он сгорбился. Она всегда была за то, чтобы он вышел из своей комнаты, чтобы гулял. Какая разница куда он идет?

— На какое-то кино. В общественном центре.

Ее лицо расслабилось.

— Может быть ты увидишь там Эмили.

— Эм?

— Она идет с другом из дневного детского сада. Его родители возьмут ее с собой. Хочешь, чтобы я тебя подбросила?

Стефани было шестнадцать. У всех парней, с которыми она встречалась, вероятно, уже были свои водительские права. Черт, у них, вероятно, были машины.

— Я прогуляюсь. — Он слышал угрюмое замечание в своем голосе и сделал над собой усилие. — Спасибо.

— Нет проблем. Тогда лучше мне начать готовить ужин. — Ее улыбка мерцала, когда она встала с дивана. — Таким образом, ты будешь поздно.

Она поставила свой полузакрытый ноутбук на журнальный столик. Минуту спустя он слышал ее в кухне, она стучала дверцами шкафов, открывала ящики.

Он был в гостиной, оказавшись между тем, чтобы зайти или уйти, между своим прошлым и своим будущим, между тем, что он имел, и всем, что он хотел. Он мог пойти за ней и поговорить с ней. Он мог подняться наверх и спрятаться.

Он плюхнулся на диван, пощелкал пультом от телевизора и поднял ноутбук своей матери, подготовленный к притуплению разума в тишине.

Его мама все еще была в интернете. Он провел пальцем по клавиатуре, чтобы закрыть записи. Но его палец замер, а сердце застучало в ушах.

«Финфолки Оркерийских островов», прочел он. «Они волшебные оборотни-перевертыши Шотландии, их часто путаются с более доброй легендой о селки. Хотя некоторые ученые утверждают, что сказки имеют корни от нашествия баркасов викингов, шотландский Антиквар Халлен в 1886 обращается к…»

«Кусочки тунца», — решила Лиз, хватая консервный нож из ящика. Просто и быстро. Заку понравится. Тигра мяукнул, когда нож разрезал банку, выпуская запах тунца. Мальчики-подростки были похожи на бродячих собак. Пока они ели, они не убегали. Она поставит перед ним тарелку и заговорит… И скажет…

— Ты меня гуглила, — обвинил Зак позади нее.

Ее сердце упало. Не открыть, что она искала.

— Как будто я болен или что-то в этом роде, — продолжил он.

Она обернулась.

— Зак.

Он стоял посреди их новой кухни, тощая черноволосая версия Моргана с эмоциональным лицом и блестящими глазами.

— Он сказал тебе, да? Мой… Морган.

— Кто-то должен был. — Он дернул головой, как будто она его ударила. Ее сердце обливалось кровью из-за него, ее мужчины-ребенка, ее первенца, борющегося с судьбой и тайной, которая была слишком большой для него. — Это не имеет никакого значения, — сказала она мягко.

— Это имеет значение для меня.

— Ты все еще мой сын. Я люблю тебя.

— Я — урод.

Она покачала головой.

— Ты — уникальный.

— Мама. Это то, что они говорят детям, когда их помещают в специальные классы.

Несмотря на ее боль, она улыбнулась.

— Нет ничего плохого в специальных классах.

За исключением того, что Морган хотел забрать его. Для обучения, как он сказал.

Боль ударила ее в сердце.

Она бросила тунца в миску. Тигра терся об ее ноги.

— Ты все такой же внутри, — твердо сказала она. — Все, кто заботятся о тебе, увидят это.

— Я превращаюсь в акулу. Он рассказал тебе об этом?

У нее пережало горло. Акула. Отлично. Кожу на ее руках покалывало.

«Я выбрал формы наиболее приемлемые для тебя», — сказал ей Морган. — «Ближайшие к человеку существа моря».

Нагибаясь, она поставила почти пустую банку на пол перед Тигрой. Вибрирующее небольшое тельце котенка прижалось к ее лодыжкам.

— Он сказал, что ты — оборотень-перевертыш. Элементаль. Дитя моря.

— Акула. Это чертовски страшно.

— Представляю, что это такое. — Она выпрямилась и посмотрела на него. — Особенно для тебя.

Его подбородок дергался. Дрожал. А в глазах блестели слезы. Она растаяла. Переступая через котенка, она пересекла кухню, потянулась вверх и обняла его. Плечи у него были широкими и костлявыми. Его голова вырисовывалась над ней. Его руки, его грудь, все его тело напряглось. А затем он издал звук глубоко в груди и расслабился. Его лоб прислонился к ее плечу. Его тело дрожало. Она закрыла глаза.

— Все в порядке, — сказала она, кстати, она была в порядке, когда он был маленьким мальчиком, с мальчишескими проблемами и страхами. Она гладила его по окрашенным в черный волосам. Неважно, кем он был, кем он может стать, сколько лет он получил, он все еще был ее Зак. — Все, все будет хорошо. Это не имеет никакого значения.

Она надеялась.

— Зачем ты спала с ним? — спросил Зак, когда они поужинали и убирали тарелки.

Ее сердце виновато стукнуло.

— Что?

— Морган. Ты знала, кем он был до того, как… — Зак опустил голову. — Ты знаешь.

Она выдохнула с облегчением. Он не имел в виду прошлую ночью. Но к чему он вел?

— Нет, конечно, нет. Я не знала до сегодняшнего дня.

— Так это имело бы значение, — сказал Зак. Его глаза были мрачными и со взрослым любопытством.

— О, милый.

Но теперь ему было не нужно детское утешение, поняла она. Его слезы успокоили его, укрепили его как-то.

— Дело в том, что неважно был ли твой отец мерфолком или нет, я должна была лучше его узнать. Я должна была лучше его узнать до того, как переспала с ним. Мы не всегда можем знать последствия нашего выбора. Но мы можем попытаться изучить столько, сколько возможно, и мы можем сделать обоснованные выводы.

Он скривил рот в улыбке.

— Ты имеешь в виду поиск информации в интернете?

— Иногда, — призналась она. — А иногда нам просто нужно поговорить.

Он проглотил это за удар сердца, может быть за два.

— Ничего, если мы поговорим позже? Потому что фильм начинается через десять минут.

Она недоверчиво посмотрела на него. Как он мог даже думать о походе в кино со стольким нераскрытым, необсужденным и нерешенным?

«Потому что ему было пятнадцать лет», — поняла она. — «Он все еще ребенок, все еще мальчик, независимо от того насколько уникальным он был».

Она была рада и спокойна, что были какие-то доказательства, он все еще был нормальным подростком.

— Это замечательно. — Она вытерла руки о кухонное полотенце. — Хорошо тебе провести время. Будь дома к одиннадцати.

— Мам. Сегодня пятница.

Она расправила полотенце на ручке духовки.

— И тебе завтра на работу.

— Не до полудня. С полудня до шести.

Он немного вырос, раз он помнил свой рабочий график.

— К одиннадцати, — повторила она.

— Ладно.

— Я люблю тебя, Зак.

Он посмотрел ей в глаза. У него были глаза Моргана, бледное золото со зрачками смоляного цвета, но его улыбка была чистый Закари, милая и осторожная.

— Да. Я тоже.

Ее сердце забилось сильнее.

«Может быть, любви будет достаточно», — подумала она, когда он сказал до свидания, и дом опустел.

Она наполнила чайник и поставила его на плиту, чтобы приготовить чашку чая. Газ на конфорках был слишком высокий, слишком быстрый. Она нахмурилась и поправила выключатель.

Возможно, любовь была всем, что у них было, а всем, что можно было удержать, были моменты, которые запомнились перед тем, как любили и потеряли. Когда Бен ушел. И Морган.

Синее пламя подскочило и облизало бока чайника. Струя воды вырвалась из чайника, как будто она уже вскипела, что было не так.

Странно. Капли жира шипели на стали. Волоски у нее на затылке поднялись.

Она снова аккуратно отрегулировала конфорки. Старые печи могут быть темпераментными. Беспокоиться не о чем. У нее был один осмотр дома до того, как они переехали.

Тигра мяукнул, жалобно и настойчиво.

Она открыла шкаф, чтобы достать кружку и банку с чаем. Она принюхалась… Не газ. Что-то фекальное, что-то зловонное, что-то гнилое. Шипение, свист заставили ее обернуться.

Лист сине-оранжевого пламени взметнулся вверх от печи.

— Дерьмо, — завопила она, уронила кружку и рванула к выключателю.

Огонь жадно потянулся к ней, вспышка жара, вой ликования. Она нырнула, крутя выключатель. Газ был перекрыт. Огонь дрогнул. Упал. Умер.

Сердце быстро билось, она отступила назад. Разбитая кружка каталась у ее ног. Тигра плакал.

— Все в порядке, — сказала она дрожащим голосом.

Горелка была черной, чайник — тихим. Она мельком взглянула и увидела котенка, пыхтящего от страха и пятившегося за ножки стола.

Она судорожно выдохнула.

— Все в порядке, малыш.

Она наклонилась, чтобы успокоить его, но из-под полотенца, висящего на двери духовки, вспыхнуло пламя.

Предчувствие опасности окутывало Моргана, как дым. Он поднял голову от виски как волк, проверяющий ветер, его охотничьи инстинкты бились в тревоге. Но он не мог обнаружить угрозу в тихом баре гостиницы.

— Может быть вам еще? — предложила официантка. Она переместила свой вес, проводя рукой по бедру. — Или что-нибудь? Все что угодно.

— Нет. — Он вспомнил человеческие манеры и добавил, — Спасибо.

Она была молодая, с ясными глазами, гладкой кожей и нетерпеливая. Но он не хотел ее. Он не хотел никакую другую женщину, кроме Элизабет.

Понимание было почти тревожным, как хитрая щекотка по шее и сосание под ложечкой. Впервые за все его существование, ему было неудобно в собственном теле. Не потому что он нуждался в сексе или море, а потому что он хотел ее. Элизабет. Он беспокоился о ней.

Как люди переносили это? Этот край нетерпения, этот зуд беспокойства, это осознание другого как поток воды по коже. Она хотела времени, чтобы побыть в одиночестве, как она сказала. Чтобы подумать.

Длинный глоток виски не мог рассеять горечь во рту.

Она должна была забрать дочь, починить автомобиль, возобновить свою жизнь. И Морган, пойманный ее бледным лицом и огромными темными глазами, знал, что он двигал границы ее принятия достаточно для одного дня, словно как опьяненный дурак.

«Ошибка», — подумал он теперь. Как любой воин, Элизабет будет использовать передышку, чтобы сосчитать свои потери и перегруппироваться. Он должен был остаться с ней.

Он должен быть с ней.

Мысль рассекла ему череп, острая, как топор, или инстинкт.

Он встал.

— Я могу что-нибудь еще добавить к вашему счету? — спросила девушка за стойкой.

Он отрицательно кивнул, поблагодарил ее и ушел, ведомый безотлагательностью, которую он не мог объяснить и не подвергал сомнению.

Автостоянка воняла гравием и бензином, сырой глиной заброшенных садов и сильным запахом моря. А под всем этим была едкая инфекция как пепел. Он раздувал ноздри. Как демон.

Он оскалился. Предчувствие опасности нахлынуло, более сильное, чем прежде. Элизабет.

Прежде чем он дошел до конца парковки, он сорвался на бег.

Красное пламя выстрелило в потолок. Горящее полотенце упало на пол. Сердце Лиз билось о ребра. Она упала на колени, шаря в шкафчике под раковиной. Средства для мытья посуды, мешки для мусора, ведро для мусора… Огнетушитель.

Слава Богу. Она схватила его.

Она никогда не пользовалась им раньше, понятия не имела, если он закончился. Мог ли он кончиться. Она поднялась, рванула большой круглый штырь и направила носик на огонь.

Ничего.

Пот выступил у нее на лице и под руками. Все чувства обострились до предела. Без паники. Она была врачом, обученным действовать спокойно при кризисной ситуации. Она сжала, нажала, молясь. Поднялся взрыв химической пены, заливая плиту. Пламя и пена образовали маслянистую, вонючую лужу. Она закашлялась, распыляя пену. Огонь спал с угрюмым шипение и оранжевой вспышкой. Она распыляла до тех пор, пока баллон не забулькал и не кончился, до тех пор, пока плита и пол рядом с ней не были покрыты жирной, едкой пеной. У нее дрожали руки. Ноги подкосились. Она вздрогнула и опустила огнетушитель.

Огонь вспыхнул гейзером пламени. Черт побери. Дым вскипел, циркулируя всеми цветами: синим, желтым, черным, фиолетовым.

«Беги», — подумала она. — «Ищи помощь».

Ничто, что она могла спасти, не стоило ее жизни. Зак и Эм нуждались в ней. Она не могла позволить себе умереть.

Тигра выл долгим, неземным криком кошачьего отчаяния. Она не могла бросить котенка. Она бросила вниз баллон и полезла под стол, порезав ладонь о разбитую кружку. Тигра попятился назад.

— Черт побери, кот.

Она подхватила его на руки, игнорируя зубы и когти котенка, и бросилась к задней двери. Дым клубился, сворачивался, скользил к потолку и стекал по стенам. Ее потные ладони повернули дверную ручку. Она застряла. С котенком, повисшем в сгибе локтя, она дернула, потянула на себя дверь, стала ее трясти. Дверь не сдвинулась с места.

Кошачьи крики пронзили ее барабанные перепонки. Кашляя, она оставила дверь и, спотыкаясь, пошла в столовую. Глаза слезились от дыма. Стул выплыл на ее пути. Больно треснул по голени. Она отбросила его в сторону, рванула вперед, упала на колени, по-прежнему прижимая протестующего Тигру к своему животу.

Занавес огня возник как стена, блокируя путь к ее спасению. Жар взорвался, почти опаляя волосы. Она закричала от ужаса. Куда идти? Вперед или назад? Дверь? Застряла. Или огонь?

Задняя дверь распахнулась. Огонь взвыл и поднялся выше. Холодный, влажный порыв воздуха ударил в спину.

Морган.

Облегчение охватило ее. Он заполнил дверной проем, черный как грозовая туча, приведя с собой шторм. Дождь вошел в комнату, режущий, серебряный. Воздух дрожал от тумана и ярости, когда сталкивались энергии.

Дрожа, она смотрела, как сила сверкала вокруг него.

— Гау! — прокричал он. — Я изгоняю тебя!

Огонь ревел, сворачивался, отступал. У двери в столовую занавес пламени разрывался как туман, исчезая в душе алмазных капель. Порыв ветра рассеял удушливый дым. Огонь на плите пробормотал, поплевался и погас.

Тигра сжался, замолкая в ее руках.

Морган стоял в рассеивающимся дыме, как солдат на поле битвы. Лиз могла чувствовать энергию, бегущую в его крови и изливающуюся на его кожу. Его глаза с золотой оправой сверкали. Шагая по кухонному полу, он поставил ее на ноги и прижал к своему стальному корпусу.

— Ты в порядке?

— Я… — Ее легкие не работали должным образом. А мозг не соображал. — Отлично, — прежде чем она успела, что-либо еще добавить, его губы впились в ее.

Его поцелуй был яростным и нуждающимся, жарким. Его рот требовал и покорял ее. Она прижала к нему одну руку, и ее короткие ногти впились в его мускулистое плечо, потрепанное штормом ощущений, бурей облегчения, желания и жажду. Она не могла перевести дыхание или успокоиться. Он смел ее контроль.

Она отдалась его поцелую, радуясь простому прикосновению, вкусу, существованию.

Котенок извивался и царапался между ними.

— Ой.

Одной рукой он вытащил котенка между ними и опустил вниз. Он сжал ее бедра, чтобы притянуть ее жестче к нему и остановился, рот сжался в явном недовольстве.

Ее сердце бешено колотилось. Ее голова затуманилась от жажды.

— Что?

Он взял ее руку и перевернул ее, показывая длинные, тонкие линии красных царапин от кошки на ее бледной коже, ее кровоточащие ладони.

— Ты ранена.

— Это ничего. Слава Богу, ты пришел. — Она убрала руку. — А почему ты пришел?

— Ты нуждалась во мне, — сказал он, так просто, что ее сердце запнулось.

«Он не имел это в виду так, как оно прозвучало», — напомнила она себе.

— Нуждалась, — сказала она. — Я никогда не была так рад видеть кого-то за всю мою жизнь, но…

Котенок продвинулся ближе к двери, дрожа. Морган резко что-то сказал, Лиз не знала эти слова, и Тигра отбежал под стол.

Лиз рассматривала открытую дверь, ее ум начал работать, крутясь, меняясь.

— Как ты вошел?

Он поднял брови.

— Как обычно.

— Дверь была заперта. Даже не заперта, — поправила она себя. — Застряла.

— Нет. Гау использовал твои страхи, чтобы держать тебя в плену.

— Прости?

— Это была иллюзия, — объяснил Морган. — Как огонь у другой двери. Демоны — мастера такого обмана.

Огонь. Демоны. В ее доме.

Она судорожно вдохнула.

— Думаю, — сказала она аккуратно, — Мне нужно присесть.

До того как ее колени подкосились, он поставил опрокинутый стул одной рукой. Она села, кошачьи царапины пульсировали на ее руке. Разбитая чайная кружка каталась у нее под ногами. Груды химической пены капали с печи. Дождь растекся лужей на полу. Кухонные занавески были слипшимися, мокрыми и грязными, а влажные бумажные салфетки валялись по всей комнате. Буря не была иллюзией. Но было очень мало признаков пожара: почерневшее полотенце, опаленный чайник, пятно сажи на стене. Бриз дул через открытую дверь, чистый и пахнущий солью.

Она вздрогнула.

— Ты говоришь, что это был не обычный пожар.

— Это был пожар, — сказал Морган. — Огонь — элемент демонов.

— Я делала чай. Это старый дом. Может быть, утечка газа… — Она посмотрела ему в глаза и замолчала. Ладно, она тоже не верила в теорию об утечке газа.

Она подняла Тигру, поглаживая его вибрирующие маленькое тело для комфорта.

— Огонь обеспечил среду, — сказал Морган. — Но у Гау не должно было быть возможности так появиться.

Она почувствовала себя в неведении. Беспомощной.

— Кто такой Гау?

Его глаза, черные и золотые и осторожные, встретились с ее.

— Старый приятель.

— Демон.

— Да.

— Враг?

— Он сделал себя таковым.

Страх обострил ее голос.

— Знаешь, ты мог остановиться со зловещими, загадочными заявлениями. Мы говорим о моей жизни здесь. Безопасности моих детей. Я должна знать, что происходит.

Он наклонил голову.

— Ты права. Я не привык доверять другим. — Его улыбка показала край зубов. — Я охочусь один.

Она посмотрела на его зубы, на его глаза и вспомнила то, что она предпочла бы забыть. Он не был человеком.

Внутри нее что-то затрепетало и застыло, как кролик, за которым следит ястреб, запорхала чисто животная паника. На мгновение невозможность того, кем он был, преодолела даже невероятность того, что он говорил. Она прикусила губу.

«Это Морган», — она сказала себе твердо.

И страх прошел.

— Ну, теперь ты не один.

— У тебя есть Зак, чтобы подумать о нем.

«И я», — подумала она. «И Эм».

— Если мы в опасности, я должна знать.

Морган заколебался. Споря с собой, что ей сказать? Или решая, что не говорить?

— Я — лидер финфолков. Если я вступлю в союз с Адом, если мой народ примет сторону детей огня в войне против селки и человечества, Гау предложил мне власть над морем.

— Значит, он разозлился, потому что ты сказал «нет».

Он замер, еще одно качество кроме тишины, которое снова ей напомнило, что он был чем-то большим или чем-то другим, но не человеком. — Ты кажешься очень уверенной в моем ответе.

— Никто из тех, кто знает тебя, не может подумать, что ты — предатель.

Он смотрел на нее темными, непроницаемыми глазами.

— Не все разделяют твою уверенность в моей преданности.

— Ты подарил моей дочери котенка. Ты рассказал мне о сыне. — Ты занимался со мной любовью, как будто для тебя я имела какое-то значение. — Ты спас мой дом, и, вероятнее всего, мою жизнь. Это определенно дает к тебе какое-то доверие.

— Ты слишком сильно веришь в меня. Ты была в опасности из-за меня. Едва ли я мог поступить иначе.

«Он видит это в таком ключе», — подумала она. Не важно, кем был Морган, не важно, что он делал, у него был свой собственный резерв, кодекс воина.

Она нахмурилась.

— Я все еще не понимаю, почему Гау напал на меня. Он хочет мести?

— Он хочет моей поддержки.

— Мое убийство этого не даст.

— Угроза тебе — могла бы. Он рассматривает тебя как слабость, которую можно использовать.

Она задержала дыхание.

— А как ты рассматриваешь нас?

— У меня нет слабых мест.

Она изо всех сил пыталась скрыть свое разочарование.

— Тогда мы не имеем никакой ценности в качестве заложников.

— Элизабет.

Она подняла глаза и встретила его взгляд. Его глаза были такими же теплыми, такими же свирепыми, такими же близкими как поцелуй. Ее кровь начала бежать.

— Твоя ценность — это то, чего Гау не понимает. Он не тронет тебя снова. — Слова Моргана звучали как обещание, тихие и напряженные. — Я не оставлю тебя без защиты.

На мгновение она позволила себе поверить, как будто он хотел спасти ее, как будто он мог любить ее, как будто он будет там ради нее из-за всего Плохого, что жизнь бросила в нее, как подростковый возраст и болезни, демоны и смерть.

Кроме того, что он уйдет.

Рассеянно, она погладила котенка на коленях. Она всегда знала, что он уйдет. Единственный вопрос был в том, сколько частей ее сердца он возьмет с собой?

Зак стоял прямо у двери зала общинного центра. Пробуя воду, ха-ха.

Запах пота конкурировал с запахом свежего кофе и несвежего попкорна, шедших из лобби. Зрители вертелись в водовороте и циркулировали вокруг него. Он узнал некоторых из них из магазина, летние люди оделись как из каталога Л.Л. Бина или магазина во Фрипорте, островитяне носили линялые джинсы и кепки. Дети корчились, стоя на коленях, или бегали по деревянному полу. Семейные группы расположились на рядах складных стульев, которые раскинулись от одной контрольной линии до другой.

Он заметил Эмили, сидящую рядом с тощим, темноволосым ребенком ее возраста.

«Друг из детского сада», — догадался Зак. — «По крайней мере, один из них нашел друзей. Высокий чувак, который был с ними должно быть папа мальчишки». Он не мог подойти и сесть с ними.

Поколения, казалось, смешивались на острове больше, чем действительно было дома в Чапел Хилле, но Зак был вполне уверен, такой шаг навсегда заклеймит его неприкасаемым. Лузером.

Крупный полицейский, который забрал его для допроса, был там с по-настоящему беременной женщиной. Ее лицо выглядело как с глянцевой обложки, губы и глаза. Ее грудь и живот выпирали приблизительно на милю. Зак не знал, где он смотрит на нее, или как он должен смотреть на всех. Он почувствовал, что его лицо стало красным, и отвел взгляд.

Она была там. Стефани. Его сердце забилось быстрее. Она сидела с кучей своих друзей на стопке матов под дополнительным обручем в средине зала. Она помахала ему пальцами, когда увидела его, но она не вставала или не махнула ему подойти.

Зак застыл. Не определившись.

«Следующий шаг за тобой», — сказала она ему.

Тот большой придурок, Даг, растянулся около нее, близко наклоняясь и шепча ей что-то в ухо. Она рассмеялась и ударила кулаком его в плечо.

Зак пошел вперед.

— Привет, Стефани.

Она подняла взгляд, ее улыбка задержалась в глазах.

— Привет, Зак.

Он кивнул Дагу. Тодд тоже был здесь, и несколько девушек, которых он не видел раньше.

— Все, это Зак. Зак, это все.

— Привет.

— Привет. — Одна из девочек улыбнулась, показывая ямочки. — Милый акцент.

— Он из Алабамы, — сказала Стефани.

— Из Северной Каролины.

— Деревенщина плоскоземья, — сказал Даг.

— Придурок-янки, — ответил он без пыла.

Вступление завершилось, было достаточно легко вписаться в пространство с другой стороны Стефани, пока они ждали, когда начнется кино.

Женщина, которая была похожа на чью-то итальянскую бабушку, с твердыми красными ногтями и губами и в черных спортивных туфлях, стояла перед экраном, чтобы приветствовать всех в летней серии фильмов на Краю Мира.

— Кто это? — пробормотал Зак Стефани.

— Мэр. Антония Бэроун.

Мэр объявила фильмы: Трансформеры II и что-то еще. Он был отвлечен Стефани, тем, как близко она была и как хорошо она пахла, как земляника Jolly Ranchers.

Затылок покалывало. Предупреждение.

Он посмотрел на Дага, но старший паренек положил свою руку на бедро девушки, Хейли или Бейли или как-то так. На данный момент он не казался угрозой.

Зак сделал глубокий вдох, стараясь расслабиться мышцы.

Высокий человек, сидящий с Эмили, внезапно встал. Зак почувствовал, что его собственный пульс ускорился, поскольку человек оглядел толпу. Его пристальный взгляд столкнулся с Заком, и на сей раз шипение предупредительного выстрела, ясно пробежало вниз по его позвоночнику.

Твою мать.

— Что случилось? — спросила Стефани.

Зак покачал головой.

— Ничего.

Он смотрел, как человек пересек зал, чтобы поговорить с начальником полиции. Эмили и другой ребенок шли позади него, их короткие ноги быстро передвигались, чтобы успеть за ним. Шеф Хантер нахмурился и поглядел на Зака, очевидно задавая вопрос. У Зака сжало горло. Он не сделал ничего плохого. Но его ползущее ощущение неловкости выросло.

Мэр по-прежнему говорила.

— Пятнадцати минутный перерыв, — услышал Зак, и, — продажа печенья в фойе для поддержки программ сообщества.

Он повернулся к Стефани, отчаянно пытаясь игнорировать все, что происходит в передней части комнаты.

— Хочешь печенья?

— Брось, чувак, — сказал Тодд. — Она не даст тебе за печенье.

— Я могла бы обдумать это, — Стефани улыбнулась Заку. — Но не меньше, чем за шоколадное.

Зак подскочил на ноги.

— Я посмотрю, что у них есть.

Ужасный звонкий голос пронзил гул толпы.

— Я не хочу здесь оставаться.

Эмили.

Зак застыл.

— Я хочу домой. — Вопль его сестренки поднялся к стропилам.

— Я должен идти, — сказал Зак.

— Но ты только что пришел, — возразила Стефани.

— Знаю. Прости. — Он указал на переднюю часть зала, где Эмили стояла на фоне двух крупных мужчин. Двух незнакомцев.

— Это моя сестра.

— Маленькая темноволосая девочка? — спросила Харли.

Даг фыркнул.

— Ты лучше будешь разбираться со своей сестрой, чем со Стефани. Чувак, это паршиво.

Зак покраснел, разочарованный, разъяренный. Но он не мог игнорировать грани паники в голосе Эмили.

— Прости, — повторил он и пошел спасать сестру, будучи, в конце концов, лузером для всех остальных.

— Ты должен остаться здесь, — говорил высокий человек, когда Зак приблизился. — Пол острова здесь. Наряду с твоей женой.

— Не говори мне, как делать мою работу, — сказал начальник полиции. — Ты не можешь влезть в неизвестную ситуацию без поддержки.

— У меня нет выбора.

— Где Морган?

— Хотел бы я знать.

— Зак! — Эмили подбежала и зацепилась за него.

Он положил руку на плечо сестренки, говоря над ее головой высокому парню.

— Морган остановился в гостинице. Может быть, вы смогли бы найти его там.

Мужчина оглядел его.

— Ты — его сын.

— Да, сэр. Что происходит?

— Я собиралась смотреть кино с Ником, — сказала Эмили. — Но теперь папа Ника уходит, и он хочет, чтобы я осталась здесь, а я не знаю леди, которая присматривает за нами. — Ее нижняя губа опасно дрожала. — И я хочу пойти домой.

— Я могу отвести ее домой, — сказал Зак.

Начальник полиции потер челюсть.

— На данный момент было бы лучше, чтобы вы оба оставались в помещении.

— Почему? — Комок боли появился в его животе. — Что-то с мамой? Она в порядке?

— Я уверен, что она в порядке, — сказал Шеф Хантер.

— Я ухожу, — объявил другой мужчина. — Я должен найти брешь на пляже.

Полицейский кивнул.

— Мэгги присмотрит за детьми.

Хватка Эмили на ноге Зака усилилась.

— Зак? — Ее голос повысился.

Зак посмотрел на свою сестру, потом на двух взрослых, оба встревоженные, тихие, мрачные. Ответственные. Рядом с ними он чувствовал себя молодым и неловким. Он не мог понять, что происходит. Но он не мог стоять здесь и ничего не делать.

— Я могу присмотреть за ними, — сказал он. — За Эм и… Ее другом. — Он даже не знал имени ребенка.

Шеф Хантер резко повернулся к нему. Зак подумал, будет ли он возражать. Ловля омаров дискредитировала Зака в качестве няньки.

Он выставил челюсть.

— Эмили — моя сестра. Я за нее отвечаю.

— Я могу помочь, — сказал кто-то позади него.

Зак обернулся.

— Стефани.

Она повела бедром, цепляя пальцы за задние карманы.

— Я нянчила Ника много раз. Они могут смотреть кино с нами. — Она улыбнулась, заставляя ее серебряное колечко в губе искриться. — Если вы не против.

— Это было бы… — Эмоции перекрыли горло Зака.

— Отлично, — сказал начальник полиции.

— Здорово. — Зак прочистил горло. — Это было бы здорово.

Лиз засунула мокрые комкующиеся салфетки в мусорное ведро и вытащила ведро для уборки из-под раковины. Ее руки дрожали. Это становилось все труднее и труднее — притворяться, даже самой себе, что все будет хорошо. Поставив ведро под кран, она включила воду. Пока она вытирает лужу, она может также почистить щеткой пол. Чем-то себя занять. Держать страх в узде.

А что если бы дома был Зак, когда вспыхнул пожар? Или Эм?

Паника застыла в ее голове. Она изо всех сил пыталась сосредоточиться, составить мысленный список Вещей, которыми Она Могла бы Управлять: помыть пол, проверить кота, купить новый огнетушитель. Не то, чтобы старый принес ей пользу.

Она судорожно вздохнула, стоя рядом с раковиной, ожидая, когда наполниться ведро, ожидая, когда ее жизнь и сердцебиение вернуться в норму. Она видела, как Морган вытаскивал обгоревшие остатки полотенец из мусорного ведра.

Она вздрогнула. Она никогда не хотела бы увидеть такое снова.

— Что ты делаешь?

— У Гау должен был быть путь сюда, — сказал Морган, раскладывая влажные и почерневшие полотенца на ее кухонном столе. — Я пытаюсь найти его.

Он что-то делал. Может быть, она могла бы помочь.

— Попробуй печку, — предложила она.

Длинная тень упала в дверном проеме. Ее сердце заколотилось, когда она готовилась оказаться перед этой новой угрозой. Но это всего лишь был Дилан Хантер, муж Регины, он стоял на ее заднем крыльце. Она осела у раковины.

Морган посмотрел на него.

— Ты вовремя появился.

Лиз смотрела на него, выискивая Эм.

Никого.

Другое беспокойство сжало ее грудь.

— Где Эмили?

— В общественном центре с твоим сыном Заком. С моим сыном Ником, моим братом и Маргред. — Дилан успокаивающе улыбнулся.

— Она в хороших руках.

Он переступил через порог, рассматривая влажный пол, потеки пены, черную копоть на стене над печкой.

— Что здесь произошло?

— Гау, — сказал Морган.

Черные глаза Дилана расширились от шока.

— Этого не может быть. Мы похоронили его под половиной океана, Люси, Маргред и я.

— Похоронили, но не погасили. Я говорил тебе, что он вернется.

— Но остров защищен.

Защищен как? Защищен от чего? От демонов? Независимо от того, что они делали, этого было не достаточно.

— Не достаточно, — сказал Морган, повторяя ее мысль.

Дилан нахмурился.

— Я знаю свою работу. Он не мог нарушить защиту без приглашения.

Лиз выключила воду в раковине, пытаясь найти опору в разговор.

— Я думала, что это были вампиры.

Оба мужчин посмотрели на нее.

— Баффи? — предложила она. — Пропащие ребята?

Морган повернулся к Дилану.

— Она не приглашала его. Она бы не стала делать это.

— А что касательно ребенка?

— Закари — мой сын, — сказал Морган, голосом холодным как лед.

— Вот что меня беспокоит.

Их глаза встретились, черные и золотые. Здесь были подводные течения, Лиз не понимала, но она могла чувствовать, что напряженность циркулировала в воздухе.

«Не все разделяют твою уверенность в моей преданности», — сказал Морган.

Она застыла от того, что он защищал ее, защищал Зака.

— Это не мог быть Зак. Его даже здесь нет.

— Ему не нужно быть здесь, — сказал Дилан, не спуская глаз с Моргана.

— Возможно, бывший жилец, — предложил Морган. — Дилетант в черной магии.

— Ведьмы в Мэне? — отозвался Дилан скептично.

Морган пожал плечами.

— Мы не так далеко от штата Массачусетс.

— Я могу попросить Калеба проверить офис недвижимости, — сказал Дилан. — Хотя сомневаюсь, что их записи ведут так далеко.

— Паола Шутт из Островной Недвижимости, — сказала Лиз. — Она продала мне дом. Предыдущий владелец тоже был врачом в клинике.

Морган посмотрел на Дилана.

— Нил Эмери, — сказал он. — Здесь шесть месяцев. Ненавидел зиму, уехал, как только родилась Грейс.

— Не только он, — сказала Лиз. — Врач до него. Донна, кажется.

Молчание повисло в воздухе.

— А, — сказал Морган очень мягко.

Дилан кивнул.

— Это все объясняет.

Лиз устала от разговоров, пробегающихся мимо нее.

— Не мне.

— Донна Тома, предыдущая жительница этого дома, была одержима демоном, — сказал Дилан.

Лиз сглотнула.

— Паола сказала, что владелица не может прийти на сделку, потому что она находится в реабилитационном центре.

— Так и есть. В Портланде, — подтвердил Дилан. Он посмотрел на Моргана. — Калеб следит за ней с момента нападения прошлым летом.

— Еще одно нападение? — Нервы прозвучали в голосе Лиз. — Что это, открыт сезон охоты на островных врачей?

Дилан не смотрел на нее.

— Демон не оставлял ее по своей воле и мягко.

Живот Лиз сжался от спазма.

— Так что произошло?

Дилан колебался.

— Когда демон не хочет выходить из хозяина, — объяснил Морган, — единственный выход — сделать тело жертвы непригодной для жизни.

— Значит…

Его зубы сверкнули.

— Регина раскрошила ее голову ножкой стола.

Лиз вздрогнула.

— О.

— Доктор, как ожидают, почти полностью поправится, — сказал Дилан. — В конечном счете.

— Я должна решить, что это обнадеживает?

— Да. — Морган посмотрел на нее, ничего не обещая, но, по крайней мере, он не лгал, она могла доверять ему. — Поскольку теперь ты знаешь, что Гау можно победить, если у тебя есть воля и отвага, а теперь, когда я знаю, как он получил доступ к твоему дому, я могу защитить тебя.

— Остров защищен, — повторил Дилан.

— Дом должен быть очищен, — сказал Морган. — И опечатан.

— Чем? — спросила Лиз. — Святой водой? Чесноком?

Морган улыбнулся и, несмотря на общие странности в ее жизни и ужас ситуации, она почувствовала себя лучше. Он заставил ее поверить в то, что все может быть… не нормально, но хорошо.

— Ничего настолько экзотичного, — сказал он.

— Что тогда?

Он указал на ведро в раковине.

— Что ты используешь, чтобы мыть?

— Воду? — предположила она.

На этот раз его улыбка согревала ее от макушки до пяток.

— Точно. Мы не настолько разные, ты и я.

Морган и Дилан все еще были снаружи, расхаживали по двору, окружая дом.

«Творя магию», — подумала Лиз, подавляя смятение и беспокойство.

Она наблюдала за ними через свое кухонное окно. Они представляли собой довольно интересную картину, Дилан с его темной, худой элегантностью и задумчивыми черными глазами, Морган с его жестоким лицом викинга и волосами цвета морской пены, день и ночь, ночь и день, фантазии каждой женщины воплощаются в жизнь. За исключением того, что она не хотела фантазий. Она хотела большего, чем просто сказки.

Она вылила ведро с грязной водой в раковину. У нее были свои ритуалы для исполнения. Чистящее средство, оттирание стен и очистка печи и мытье пола, приземленная, грязная работа по дому намеревалась вернуть все к тому, как было до того, чтобы восстановить немного того уровня защиты и определенного контроля в ее жизни.

«Мы не настолько разные, ты и я».

Она вздохнула. Это было не совсем просто. Даже если поверить.

Она услышала хлопок автомобильной двери, когда уехал Дилан. Морган по-прежнему стоял во дворе, посматривая в небо и выглядя, как человек, раздумывающий, стоит ли косить лужайку перед дождем. Что он делал там в одиночестве? Она посмотрела на часы. Еще даже не девять, вторая часть фильма еще не началась, достаточно времени, чтобы отмыть ее волосы от дыма, прежде чем Дилан привезет ее детей домой.

Душ, шампунь, кондиционер, увлажнитель. Привычные ритуалы, знакомые каждой женщине.

К тому времени, как она вышла из ванной, день клонился к вечеру, спускающемуся по волнам облаков. Ее кожа чувствовалась ошпаренной и нежной после душа. Полотенце плотно прижималось к ее груди. Она подняла голову, слушая капли дождя по стеклу, и подошла к окну спальни. Обеспокоенная. В тоске. В замешательстве.

Он был там, Морган, один в заросшем дворе, его голова была откинута назад под проливным дождем, он поднял ладони к небу. Ее губы разошлись в тоске и в удивлении. Сила сверкнула вокруг него как молния, сила и секс. Дождь тек ручьями вниз по его сильному лицу, прилизывал волосы к черепу, приглаживал влажную белую рубашку к телу. Он был красивым, самым красивым человеком, которого она когда-либо видела, его бледная кожа пылала в сумраке, мраморный бог сада пробуждается к жизни, первобытный, элементаль. Не-человек, не-человек, выстукивало ее сердце.

Она сжала свое полотенце. Ей никогда не нравились мифы в школе о древних богах, спускающихся на землю, чтобы удовлетворить свою похоть человеческими дочерьми. Она всегда чувствовала себя немного виноватой перед теми женщинами, с которыми они занимались сексом, которые были унесены быками или лебедями и заканчивали войнами, беременностями и вечным наказанием, а также были превращены в деревья или соловьев.

Никаких преобразований студии Дисней, от зверя к принцу, никаких счастливых концов не было в тех историях.

Ничего хорошего никогда не получалось, когда спишь с богом. Ей не нужны такого рода фантазии в ее жизни. Такого рода горе. Она придерживалась реальности, большое спасибо, неважно, насколько мы ограничены. Или одиноки.

Он посмотрел вверх и увидел ее, ее сердце запнулось, и они были такие оба, попавшие в шторм и в сумерки, пойманные моментом, она — мокрая от душа, он — мокрый от дождя. Его глаза потемнели от гаммы чувств, которые она ощущала: желание и сожаление, удивление и растерянность. И не важно, что говорили сказки, это была реальность, чувство было настоящим, она никогда не сможет справиться с ним в этот раз.

«В этот раз», — поклялась она, — «он никогда не сможет справиться с ней».

По-прежнему удерживая его взгляд, она сделала шаг назад и уронила полотенце.

Ее образ обжег глаза, Элизабет, голая со светом позади нее, ее сильное, спокойное лицо, ее сильное, мягкое тело, грудь, живот, бедра. Ее глаза потемнели с приглашением.

Кровь Моргана ревела в венах. Он рванулся вверх по лестнице, его сердце бешено стучало, его голова плыла.

Дверь в ее комнату была открыта. Желтый квадрат света от лампы лился на ковер в зале. Он оскалил зубы, электрические булавочные уколы неслись по его коже, буря трещала, собиралась, внутри и снаружи.

Он шагнул в ее комнату. У него было смутное впечатление о порядке и мягкости — высокая, темная мебель, белые, трепещущие занавески, толстое белое одеяло на кровати — но все, что он, действительно, увидел — это Элизабет на фоне дождя, ее влажные темные волосы ложились на обнаженные плечи, полотенце было скомкано у ног. Желание пронеслось через него, ярко, как молния. Он хотел ее. Он никогда не хотел женщину так сильно. А то, что он хотел — он брал.

Он направился через комнату к ней, провел руками вверх по ее рукам к плечам и слегка вниз к ее груди, наблюдал, как буря вихрем пронеслась по ее лицу и в ее глазах. Прохлада его ладоней заставила ее покрыться мурашками. Она запрокинула голову, обнажив сильные, прекрасные линии горла. Он хотел укусить ее прямо там, где соединялись плечо и шея, хотел почувствовать ее трепет, услышать ее стон.

Ее сердце колотилось под его рукой. Она хотела этого. Принимала это. Даже понимая, кто он, даже после того, как ей угрожали и на нее напали, она приветствовала его. Если только…

Мысль скользнула в его уме, мешающая и нежелательная.

Если только она хотела его, потому что ей угрожали. Она испугалась. К кому еще она могла обратиться за утешением, за помощью? За защитой.

Проклиная себя за дурость, он выпустил ее.

— Элизабет. — Только дыхание отделяло ее голое тело от его. Он мог чувствовать, что его контроль ускользал, просачиваясь как вода сквозь пальцы. — Ты не знаешь, что ты привлекаешь. Я не… — Ее аромат был в его голове, путал его мысли, сбивал с толку его язык. — Полностью владею собой.

— Я не хочу, чтобы ты владел собой. — Она улыбнулась ему, заставляя его кровь реветь. Расстегивая его рубашку, она провела пальцами вниз по его груди, по его животу. — Я соблазняю тебя, — сказала она и последовала за своей рукой ртом.

«У него было самое удивительное тело», — подумала она, — «твердое, гладкое и сильное».

Она открыла рот, вдыхая его, слизывая прохладную влагу и горячую соль с его кожи, чувствуя его напряжение, поглощая его дрожь. Его мышцы живота сжались. Он скользнул руками по ее телу, положил их на грудь.

Она поняла, что у него были замечательные руки, большие и сильные, но когда его большие пальцы коснулись ее сосков, она выскользнула из его объятий.

— Сними свою одежду.

Он удивленно поднял бровь. Довольный. Принимающий вызов, она надеялась.

Глядя ей в глаза, он скинул рубашку и штаны. Он стоял перед ней, чистые линии и тяжелые мышцы, великолепная нагота. Ее взгляд скользнул вниз по его широкому торсу, полоска темно-русых волос бежала от его пупка до бедер. Он определенно принял вызов. Ее соблазнение и приказы. Или нет.

Ее сердце трепетало. Она провела языком по верхней губе.

— На кровать.

Его глаза мерцали. Его член дернулся. Напряженность пульсировала в воздухе между ними. Она задержала дыхание, проверяя пределы его контроля и ее.

Пожав плечами, он прошел к широкой, белой кровати. Он лег на матрас, слегка раскинув руки и ноги на кровати, его волосы блестели в лунном свете, его тело казалось мощным, даже в состоянии покоя.

Возбуждение хлынуло от ее груди к пояснице, трепет желания, капля сомнения. Она сжала бедра вместе.

Она была тридцати семилетней матерью двоих детей с ограниченным сексуальным репертуаром. Как она могла заставить его жаждать, когда она сама жаждала, тосковать, когда она сама тосковала?

Он посмотрел ей в глаза, горячий, золотой, полный решимости. Его рот изогнулся.

— Я в твоих руках.

Его нежная колкость вернула ей уверенность в себе. Ее кожа покраснела. У нее перехватило дыхание. Все женское в ней принимало его вызов.

— Пока нет. — Она улыбнулась. — Но будешь.

Ее волосы падали вперед гладким водопадом, скользили по плечам, по коже. Она текла по нему, беспокойная и жидкая как вода, теребя, дразня, лаская, ища пути наименьшего сопротивления, точки самого большого удовольствия.

Морган напрягся и задрожал под ее вниманием, толкая вперед бедра, его член выступал, требуя, умоляя ее о внимании. У нее низко клокотало в горле, звук удовольствия и владение, и того, что она брала его.

Ощущение текло по его конечностям, накрывало его мозг. Горячее, влажное посасывание. Руки опрятного доктора скользили по нему, ее опрятные ноготки пробегали слегка вверх и вниз по его ребрам. Он сжал руками простыни, когда она питалась. Он был уязвим так, как никогда не был прежде, сдаваясь ее удовольствию, сдаваясь ее контролю, позволяя ей взять его ее маленькими, гладкими руками и энергичным ртом. Его зрение помутилось. Его дыхание вырвалось из легких, быстрое и прерывистое. Он чувствовал, что готов освободиться, собирая силу в чреслах и мозгу как шторм в море, и заглушая что-то, проклятие, мольбу.

Одно скольжение, и она встала над ним, мощная и голодная, как море, ее губы были скользкими и припухшими, глаза — горячими и нежными, чарующими своей красоты, неотразимые в своей жадности.

У него остановилось сердце. Схватив пакетик с тумбочки, она надела на него презерватив и оседлала его.

— Сейчас.

Он прорычал низко и дико.

— Да.

Сейчас.

Навсегда.

Элизабет.

Она потерлась по нему как кошка, чувствуя, что его жесткое копье подгоняло ее и толкалось в ее складки, наслаждаясь его большим жестким напряженным телом, дрожащим под ней, его горячей силой, его сдерживаемой силой. Он сжал ее бедра, чтобы перетянуть ее вниз, но она схватила его за руки, склонилась над ним, чтобы прикрепить его толстые, квадратные запястья к мягким подушкам, ее грудь коснулась его гладкой, горячей груди, его дыхание опаляло ее губы, его член упирался в нее.

Время замерцало и остановилось, когда она постепенно опустилась на него, поглощая его, пронзая себя его твердой плотью, кусая губы от того, настолько полным он чувствовался, как хорошо ей было, насколько сильно это было, насколько правильно. Он выгнулся, его толстая плоть раскалывала ее, разделяла ее, открывая, сильное в мягкое, мужское в женское, давая ей то, что она хотела, в то время как она брала все, что у него было.

Его руки сжимались. Его запястья крутились. Его пальцы повернулись и схватили ее, она уставилась на него, медленно покачиваясь в ритме, их руки были соединены, они смотрели друг на друга, они дышали в унисон и прерывисто. Она смотрела в его глаза, ослепляющие и яркие, когда ее оргазм прошелся по ней, как волна, когда он глубоко вошел в нее и задрожал от своего собственного освобождения. Опустив голову ему на плечо, она позволила себе растянуться на нем.

Морган взглянул на плоский белый потолок симпатичной спальни Элизабет, когда она растаяла по нему, их конечности переплелись, ее волосы разметались по груди, как будто сушась на солнце, вся теплая, влажная, ароматная женщина. Его женщина. Сонная. Удовлетворенная.

Она взяла его так, как котенок Эмили распутывает клубок с пряжей, пока его нити не растянутся для него, чтобы можно было играть, и его сердце покатилось по полу. Он не мог найти в себе силы, чтобы двигаться или дышать, чтобы говорить, но его инстинкты, отточенные веками выживания, дрожали в предупреждение. Здесь он был в очень глубокой опасности.

Она подняла голову от его плеча, жар все еще пылал на ее щеках и в ее глазах. Ее распухшие от поцелуев губы изогнулись.

— Это было хорошо.

Его система рушилась, его мир был потрясен до основания, она думала, что это было «хорошо»?

Он боролся за то, чтобы сказать слово «да».

Она растянулась на нем, заставляя его либидо сидеть и попросить как собака.

— Я чувствую себя замечательно.

Он поднял руку, убирая прядь волос от ее губ.

— Да.

Она покраснела, скромная, даже после секса.

— Ты вдруг стал ужасно покладистым.

— Ты разрушила мой мозг, — сказал он ей правдиво. — Я не могу думать.

Она усмехнулась, радуясь, и оставила быстрый, нежный поцелуй на его челюсти. Еще один уровень его защитных механизмов опустился, как замок из песка под нападением прилива.

— У меня есть много потерянного времени, чтобы восполнить это.

Он откашлялся.

— Как ты жила без любовника все эти годы?

— О. — Она пошевелилась, отвлекая его. — У меня есть неплохое воображение. И кое-какие хорошие воспоминания.

Воспоминания о нем? Или о муже?

Непривычный укол собственничества поймал Моргана под ребрами.

— Финфолки живут моментом. Мы не связаны воспоминаниями.

Элизабет откинула волосы назад.

— А что относительно любви?

— Мы также не связаны любовью. — Слова, произносимые в течение многих веков, легко слетели с языка. — Эмоции эфемерны. Мы бессмертны. Ничто не длится вечно, только море.

Она прищурилась.

— Море и любовь.

Он пожал плечами, неловкий разговор.

— Так думала моя сестра, и она умерла.

— У тебя есть сестра?

— Была.

— Что с ней случилось?

Он быстро, судорожно вздохнул, жалея, что поднял эту тему.

— Она умерла. Она взяла смертного возлюбленного и отдала все ради него, море и свою жизнь.

Элизабет нахмурилась.

— Она сожалела о своем решении?

— Я не знаю. Я больше никогда с ней не разговаривал.

Это было не то решение, которым он гордился впоследствии. Но он был не очень склонен к самоанализу.

— Как печально, — сказала Элизабет.

— Я думаю, что она была счастлива, — сухо отозвался он. — Там были дети. Пятеро.

Крошечные фигурки на берегу, играющие у моря, которое должно быть их неотъемлемым правом. Морвенна шла с ними, ее бледные волосы развивались ветром, ее муж шел рядом. Леди Отдаленность. Волна тоски от того, что было, и того, чего никогда не было, прошла через него.

— В первый год… — голос Элизабет дрогнул.

Его внимание обострилось. Она была не более подвержена колебанию, чем он — самоанализу.

— Продолжай.

— После того, как Бен умер, я злилась на него, что он оставил меня. Оставил нас. — Ее горло задвигалось, когда она сглотнула. — Даже при том, что смерть не была его ошибкой, даже при том, что я знала, что мои чувства были частью процесса траура, мне потребовалось много времени, чтобы простить. Но пока я не перестала злиться, я не могла продолжать жить.

Ее слова ударили его как камни. Они все еще говорили о его сестре и ее мертвом муже?

«Я злилась на него, что он оставил меня… Мне потребовалось много времени, чтобы простить».

— И ты? — спросил Морган, готовясь к ее ответу. — Простила?

Она кивнула так, что ее волосы скользнули по его ключице.

— Я вспомнила, как сильно я его любила, и как он любил каждого из нас. Я подумала, насколько моя жизнь была богаче, потому что он был в ней, даже на некоторое время. — Сострадательный и прямой, ее взгляд искал его. — И я поняла, что я предпочла бы любить и потерять его, чем его никогда не было в моей жизни.

Он лежал под ней, тихий и жесткий.

— Ты говоришь, что живешь моментом. Возможно, — предложила она мягко, — ты должен отпустить прошлое.

А он мог это сделать? Его эмоции сбивали. Его откровение сегодня, должно быть, перевернуло ее мир с ног на голову. Но она вывернула его наизнанку, оставив его настороженным, больным, холодным.

— Я никогда не говорил ей, что люблю ее, — неожиданно сказал он. — Моей сестре. Я дал ей все причины в мире, чтобы остаться, кроме этой.

Элизабет приподняла его подбородок, ее прикосновение было невыразимо нежным.

— Может быть, она знала, даже если ты ей не говорил.

Он посмотрел ей в глаза.

— Я не могу обещать тебе будущее, Элизабет.

— Тогда я возьму настоящее.

Он накрыл ее руку своей, прижимая ее к своей щеке.

— Возьмешь меня.

— Да, — сказала она.

Он снова хотел ее. Он всегда будет хотеть ее.

Он оттолкнул страх в сторону, потянул в ящик с другими проклятыми презервативами и надел один перед тем, как перекатится с ней, намеренно подавить ее своей силой, войти в нее без прелюдии или изящества. Она по-прежнему была шелковистая, мягкая, влажная.

Со стоном приветствия она открылась ему, обхватывая ногами его бедра, а руками — ребра.

— Это так… О. — Ее дрожь потрясла их обоих. Но она повернул шею, чтобы взглянуть на часы. — Я не думаю, что у нас есть время.

«Нет времени», — подумал он.

Ничто не длится вечно, только море.

— Мне не нужно долго, — сказал он и принялся доказывать, гладя ее быстро и жестко, вбиваясь в нее снова и снова, толкаясь в сторону забвения, спеша навстречу освобождению. Но она встречала его, соединялась с ним, вскидывала бедра, чтобы принять его натиск, запуская пальцы в его волосы, обвивая его ногами, Элизабет была в каждом импульсе, толчке, дыхание. Он почувствовал, что она вокруг него и внутри него, часть его, и, когда она вскрикнула и оказалась на вершине, ее оргазм забрал его, как море, изменил его от сердца до мозга костей.

Он лежал на ней, слушая барабанящий по крыше и через деревья дождь. Выброшенный на берег. Сбитый с толку. Измененный. Он никогда не будет таким как раньше, никогда не будет самим собой.

Снаружи, по гравию прохрустел автомобиль. Фары посветили через стекло и пошли дальше.

— Я должна одеться, — Элизабет поцеловала его в щеку, толкнула в плечо. — Уже поздно. Ты должен уйти.

Он лежал неподвижно, его тело было тяжелым, как камень, ее слова, просачивались сквозь него холодные и неотвратимые, как вода.

Он должен уйти.

Рано или поздно, заберет он мальчика или нет, он был начальником северных глубин, с обязанностями в море и в Святилище. Он был лордом финфолков, последний по крови, рожденный от его вида. Он не мог остаться.

Или мог?

Дилан мог. Но Дилан был и селки, и человек, привязанный к земле его тюленьей шкурой, удерживаемый человеческой жизнью и человеческими обязанностями.

— Уже слишком поздно, — сказал он.

Элизабет посмотрела на него, не понимая.

— Дети скоро будут дома.

Дети. Закари.

Напоминание сформировала ледяной шар в его животе. Он медленно отстранились от тела Элизабет, не желая расставаться с теплом, уже предвкушая в сердце и в плоти большое разделение.

— Я должен поговорить с ним. С Закари.

Затуманенные глаза Элизабет прояснились. Он наблюдал тонкое изменение от любовницы к матери, когда она собрала свою власть и оборону.

— Не сегодня вечером. На него свалилось достаточно для одного дня.

«На нее тоже. Но она не давала себе оправданий», — отметил он. Он восхищался ее намерением защитить их сына. Но он не позволит восхищению удержать его от того, что должно быть сказано. Что должно быть сделано.

— Закари достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения.

Она покачала головой.

— Он не знает много, чтобы что-то решать. Ему нужно время, чтобы приспособиться. Принять. Нам всем нужно время.

Горькое эхо слов Конна играло в его голове.

«Тебе требуется время, чтобы прийти в себя… Возьми столько, сколько нужно».

— Время не изменит того, кто он есть, — сказал Моган, — Или того, кто есть я.

Хмурая складка образовалась между бровями Элизабет.

— Речь идет не только о тебе. Или даже о Зак. Я вынуждена считаться с Эм.

Он уставился на нее, озадаченный, обеспокоенный.

— Эмили уже приняла меня.

— Именно. Она привязалась.

Привязалась. Как шип в его кожу, как крошечный крюк в его сердце. Признание не причинило столько боли, сколько он думал.

— Я… тоже привязался к ней, — сказал он осторожно.

Элизабет не казалась впечатленной.

— Я была очень осторожна относительно ограничения детского контакта с мужчинами, с которыми я встречалась. Я не хочу, чтобы Эм думала, что ты кандидат на роль отца только потому, что мы встречаемся.

От мысли, чтобы Элизабет была с другими мужчинами, он заскрежетал зубами. Ее рациональность вывела его из себя. Она все еще лежала голая под ним. Как она могла убрать его с такой легкостью?

— Я не знал, что ты приехала на этот остров, чтобы найти отца для Эмили.

Ее глаза вспыхнули.

— Я этого не делала. Не больше, чем ты пришел искать сына. Но мы здесь.

— В твоей постели, — напомнил он ей.

— Да. — Она вздохнула, выпуская гнев с дыханием, и прикоснулась к его сжатой челюсти. — Я могу согласиться, чтобы ты не будешь тут вечно. Я не прошу Эмили, чтобы принять это. Я думаю, что было бы лучше, если бы вы не виделись некоторое время. Ты должен дать нам немного пространства.

«Ее барьеры снова вернулись на место», — понял он. И он был снаружи. Несмотря на ее нежные руки, ее унылый тон, ее полную и удовлетворенную отдачу ему минуту назад, она не пойдет на компромисс там, где были затронуты ее дети.

Разочарованный, он перекатился с нее и сел на краешек матраса.

— А Закари?

— Я не буду мешать ему видеться с тобой. Но если ты заботишься о нем… если ты заботишься обо мне… то тебе лучше отступить. Дай нам время.

Инстинкт и гордость, первобытные, притяжательные, поднялись, чтобы опровергнуть ее слова. Отступить сейчас? Оставьте ее, когда она была уязвима? Когда она была его? Она только использует эту возможность, чтобы уйти еще больше назад за ее огромные щиты.

И все же… У нее не было причин… он не имел никакого права… ожидать иного.

«Я могу согласиться, чтобы ты не будешь тут вечно…»

Он сухо кивнул, по-прежнему сидя спиной к ней.

— Хорошо. Я приду завтра.

— Завтра суббота. Зак будет весь день в магазине.

— Тогда в воскресенье.

— Нам нужен один день, чтобы побыть вместе, как семья.

Семья, частью которой он не был.

Он бросил сардонический взгляд через плечо.

— Когда один прекрасный день имеет такое значение после пятнадцати лет?

Ее улыбка задрожала.

— Если это последний день.

Ох, Боже.

Он хотел заверить ее, что он не вырвет Закари из ее жизни и из ее рук, если тот не захочет. Но он ничего не мог сказать точно, пока не поговорит с мальчиком. Закари был финфолком. Он должен был выбрать.

— Сколько времени вам нужно? — спросил он.

В течение трех дней ничего не происходило кроме дождя, жесткого, очищающегося ливня из громоздившихся, как устричные раковины, облаков, толстых белых и светло-серых. Вода проникла в каждую трещину дома Лиз и просочилась под клейкой лентой, держащей ее разбитое окно. Холод пронизывал ее кости. Запах глины, мха и сосны был везде. Дождь плескался по дороге, как река, собираясь в лужи в насыщенной земле, ведя туристов с материка и островитян в клинику из-за каждого приступа боли и хлюпанья, усугубляющихся расползающейся влажностью.

Лиз советовала ибупрофен, солевые полоскания и отдых, ей было жаль, что у нее не было средств ухода на дому от анархии, назревающей в ее сердце и голове.

«Сколько времени тебе нужно?»

Хотела бы она знать. Отсутствие Моргана болело как ушиб. Она заставила его пообещать не встречаться с ними, пока у нее не будет шанса обдумать, пока у нее и Зака не будет шанса поговорить, пока она не сможет выяснить, что было лучше для него и Эмили.

Но Зак, казалось, был доволен, что они ни о чем не говорили, ничего не делали, скользил через дни и ночи с небольшой суетой, как будто игнорирование проблемы заставит ее исчезнуть.

Часть ее была благодарна за передышку, после напряженных последних нескольких лет, после шокированных последних нескольких дней. Она нашла себя молчаливым сообщником, делающим все возможное, чтобы вернуть ритм их прежней жизни, приготовление блинчиков, просмотр фильмов, игра в поймай рыбу вокруг кухонного стола, как будто бы все было нормально. Как будто бы Зак был в норме. Эгоистично надеясь, что простых семейных радостей и знакомых семейных процедур будет достаточно, чтобы удержать его, когда придет время.

Она знала, что это не удержит Моргана.

Что-то изменилось в прошлый раз, когда они занимались любовью. В нем. В ней. Она чувствовала это. Но его слова лежали непреклонными между ними.

«Я не могу обещать тебе будущее, Элизабет».

Ей не нужны были гарантии, она больше не верила «и жили они долго и счастливо». Но ее дети заслуживали стабильности. Безопасности.

— Ты уверен, что не хочешь, чтобы я отвезла тебя на работу? — спросила она Зака в обеденное время во вторник.

Он усмехнулся.

— Я не думаю, что от небольшого количества воды мне будет больно, мама. Если только ты не волнуешься, что я отращу жабры по дороги к Вайли.

Ее пульс сбился.

— Очень смешно, — сказала она сухо. — Не забудь куртку. Хочешь, чтобы я заехала за тобой?

Он надел куртку, пожимая в ней плечами, он открыл дверь.

— Нет, я в порядке.

— Зак…

— Мам, мне нужно идти. — Он быстро посмотрел на нее. — Со мной все будет хорошо.

А будет ли?

В глазах начали собираться слезы, когда она смотрела, как он спрыгивает вниз по ступеням крыльца и пересекает двор, высокая, тощая тень под серебряным дождем. В конце подъездной дорожки он снял куртку, перекинул ее на руку, поднял лицо к небу.

Его мокрый профиль был похож на Моргана. Ее дыхание сбилось.

Она вернулась в клинику, чтобы осмотреть ее дневных пациентов, ее боль в горле не имела никакого отношения к дождю. В конце дня, небо стало светлее, даже если ее настроение таковым не сделалось.

— Звонил Бобби Кинкейд, — сказала Нэнси, когда Лиз брала свое влажное пальто с вешалки возле ее офиса. — Он сможет заняться твоим автомобилем на следующей неделе.

— Он говорил, почему там много времени занимает починка простого разбитого окна?

Нэнси пожала плечами.

— Мы — на острове. Получить запчасти — занимает время. А мальчишки Кинкейд никогда не стояли выеденного яйца в любом случае.

Лиз вздохнула.

— Отлично. Я позвоню и назначу встречу.

По крайней мере дождь прекратился. Она поехала в детский сад, чтобы забрать Эмили.

Вышедшие из зала дети кричали и веселились на детской площадке. Эм стояла под мостом форта с Ником, осматривая что-то, что он протягивал ей из своего кармана. Шарик? Монета? Глаза ее дочери округлились, это личико послало скачок защитной любви через грудь Лиз.

Регина вылезла из белого фургона доставки, припаркованного у обочины. Лиз подняла руку в робком приветствии, все еще немного смущенная из-за того, что она вывалила на Регину несколько дней назад. Она очень сильно жаждала поддержки другой женщины. Но, несмотря на свое эксклюзивное членство в клубе, они знали друг друга очень недолго.

Регина помахала рукой и поспешила к ней, ее карие глаза были теплыми и обеспокоенными.

— Дилан рассказал мне о пожаре. С тобой все в порядке?

— Со мной все хорошо. — Лиз натянула улыбку. — Тут мокро.

— Безопасность. Это важная вещь. И по крайней мере теперь все закончилось.

Ее сердце сжалось, думая о Моргане.

— Закончилось?

— Дождь, — объяснила Регина. — Маргред сказала парням, что она хочет хорошую погоду для детской вечеринки сегодня вечером.

— Они могут это сделать?

Регина кивнула, словно речь шла о замене батареек в пульте.

— Они могут лучше. Никакого дождя на параде Маргред или на ее вечеринке. Она с нетерпением ждала ее уже несколько недель.

Лиз моргнула.

— Ничего себе.

— Да. — Регина усмехнулась. — Быть замужем за мужчиной, который может управлять погодой, является определенным преимуществом, когда у меня есть большая работа по поставкам.

— Представляю, как это должно быть, — сказала Лиз слабо.

— Ты приедешь, правда? — спросила Регина. — Сегодня вечером?

Она колебалась. Морган будет там? Она скучала по нему с почти физической болью, как будто они были любовниками долгие годы, а не один вечер. Но это была короткая разлука, перед возможной долгой. Она пережила смерть Бена. Она переживет уход Моргана к морю.

Но она не была готова отдать Зака. Пока нет. Их сын все еще нуждался в шансе вырасти, прежде чем он сделает самый важный выбор к очень длинной жизни. Эмили заслуживала лучшего образца для подражания, чем мать, которая приняла что-то меньшее чем все, что человек должен был дать.

— Я не хочу мешать, — прошептала она.

— Как будто бы ты можешь. Ты — врач Мэгги. Если тебя не будет на вечеринке в честь малыша, я не знаю, кто будет. В любом случае, пол острова придет, пригласили их или нет. — Регина тряхнула головой. — Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Лиз сглотнула колючий комок в горле.

— В полном.

— Хорошо. — Регина сжала губы. — Морган адски выглядит.

Лиз изумленно посмотрела на нее, польщенная и расстроенная.

— Прошу прощенья?

— Он слонялся рядом с Диланом с тех пор, как ты выставила его с кухни. Удерживал погодную систему и ветер, он берет их, чтобы сделать дождь в Мэне. Бедный парень.

— Я думала, что он тебе не нравится.

— Ты так думаешь, потому что я назвала его хладнокровным сукиным сыном?

— Это было подсказкой, — сказала Лиз сухо.

Регина усмехнулась.

— Хорошо, таким образом, он — противоположность теплого и пушистого. Но он хорошо ладит с Ником. И… Ну, ты не спрашивала моего мнения.

С тех пор, как родители лишили ее всей финансовой поддержки, когда она не последовала их совету, Лиз никогда не спрашивала ничье мнение. Но ей действительно нравилась Регина. Она надеялась, что они могли быть друзьями. И ей было интересно и любопытно узнать о Моргане.

— Скажи, — настаивала она.

Регина встретилась с ней взглядом.

— Дилан говорит, что ты сказала Моргану, что тебе нужно время, чтобы все обдумать.

Лиз кивнула.

— Это было умно, — сказала Регина. — Может быть, умнее, чем ты себе представляешь.

Она скрыла острую боль в сердце.

— Ты думаешь, что у нас ничего не получится.

— Я думаю, что может получиться, — сказала Регина, удивляя ее. — Как только у Моргана появится шанс понять. Ты должна помнить, что они бесполезны в этом эмоциональном плане.

— Они. — Мужчины? Задумалась Лиз.

— Дети моря, — пояснила Регина. — Может быть, когда живешь вечно, ты не можете позволить себе слишком много привязанностей. Ты любишь человека, они умирают. Ты любишь другого элементаля, тогда вы должны поддерживать отношения на протяжении веков. Проще не любить вовсе.

— Но Дилан тебя любит.

— Дилан должен был научиться любить меня. Чтобы любить кого-то другого. И он, по крайней мере, наполовину человек. Все это новая территория для Моргана. Допускает ли он это или нет, ему требуется время, чтобы приспособиться так, как тебе. И факт, что он, по крайней мере, пытается учесть твои чувства, соблюдать твои просьбы… Это много, идет из сути элементалов.

— Я не сомневаюсь, что он беспокоиться обо мне, — сказала Лиз. Его шепот иссушил ее сердце: «Ни какая другая женщина, ни какая другая сила на земле, не заставила бы меня остаться». — Но я должна думать о своих детях. Ты стала бы связываться с кем-то, кто не знал, как любить твоих детей? Не любил тебя больше, чем свою жизнь вдали от тебя?

Они обе повернулись, чтобы посмотреть на детскую площадку.

— Нет, — сказала Регина спокойно. — Ни за что.

Эмили влезла наверх, ореол ее мягких кудряшек подпрыгивал.

— Мама, посмотри, что у меня есть!

Она слегка наклонила голову назад, чтобы показать неудобный шнурок на шее. То, что висело между красной «бусинкой заботы» и синей «бусинкой ответственности», было серебряным диском с тремя взаимосвязанными спиралями, радиально расходящимися от центра.

Лиз наклонился поближе.

— Это очень… — Ее дыхание сбилось. Что-то в блестящей медали раздразнило ее память. — Мило.

— Это трискелион, — сказала Регина.

— Что?

Регина перевернула запястье, выставляя упрощенную версию того же самого символа, вытатуированного на ее бледной коже.

— Это знак защиты. Опеки. Видишь эти три извилистые линии? Это земля, море и небо вокруг общего центра.

Лиз изучила плавные линии.

— Ты сделала это для защиты?

Регина усмехнулась.

— Черт, нет. Я сделала это, потому что была пьяна, и подумала, что это какая-то штука по расширению прав и возможностей женщин. Так было, пока я не встретила Дилана, тогда я узнала, что это действительно означает. Это метка начальников.

Понимание мелькнуло в Лиз. Вот где она видела этот символ прежде. Медаль была уменьшенной копией медали на шее Моргана.

— Милая, — спросила она мягко, — где ты взяла это?

Эмили опустила взгляд.

— Мне дал Ник.

Лиз посмотрела на Регину, ища подтверждение.

— Думаю, есть такая вероятность. — Регина посмотрела в сторону игрового оборудования. — Ник!

Ее сын подбежал, сопровождаемый веснушчатым мальчиком постарше.

— Ты давал что-нибудь Эмили?

Ник потер грязь носком одного тапка.

— Да. Вроде того.

Его веснушчатый друг усмехнулся.

— У Ника есть подружка, у Ника есть…

Ник вспыхнул.

— Заткнись, Дэнни.

— Что это значит, детка, — спросила Регина. — Да, вроде того?

— У меня неприятности?

— Пока нет, — ответила его мама.

— Потому что он сказал, все будет в порядке.

Сердце Лиз заколотилось.

— Кто сказал?

— Морган. Он дал мне медаль. Чтобы я отдал ее Эмили. — Ник посмотрел своей маме в глаза. — Можно мне теперь идти?

— Еще пять минут, — сказала Регина. — Мы должны подготовиться к вечеринке Мэгги сегодня вечером.

— Круто, — сказал Ник и убежал.

Мысли Лиз сбивались. Морган дал Эмили медаль. Знак защиты, как назвала его Регина. Опеки.

Лиз посмотрела на гравированный диск, потом на сияющие глаза дочери, и ее сердце сжалось в груди. Даже после того, как она сказала ему уйти, Морган думал об Эмили. Пытался защитить ее.

«Я тоже привязался к ней», — сказал он, но так сухо, что Лиз не поняла.

Что-то сжало ее легкие, столь же иллюзорное и болезненное как надежда.

— Мама. — Эмили потянула ее за руку. — Мы пойдем на вечеринку?

Вечеринка Маргред по случаю рождения ребенка. Половина острова была здесь. Морган будет здесь.

Лиз глубоко вздохнула, чувствуя, что ее грудь распирают возможности.

— Да. Мы здесь.

Лиз держала маленькую, теплую ручку Эмили, когда они шли вниз по травянистому склону с автостоянки к тентам для пикника.

Ожидание пело в ней. Насыщенная земля и розовый свет заходящего солнца наполняли воздух завораживающим мерцанием, усиленные гирляндами на квадратных деревянных стропилах и стойках. Фонари и камушки закрепляли красные клетчатые скатерти, развевающиеся на ветру. Воздух был живым от смеха и разговоров, звона подков, криков чаек и шума прибоя.

Эта была ночь для веры в чудеса. В любовь.

Лиз огляделась. Ища Моргана, призналась она себе. Она немного разоделась, она видела себя сразу же в синем платье, которое плотно облегало талию и свободно плавало вокруг ее ног. Большинство гостей были одеты в джинсы и ветровки или хаки и свитеры. Но она хотела выглядеть симпатичной. Она хотела почувствовать себя молодой. Она оставила волосы распущенными по плечам и нанесла дополнительный слой туши на ресницы, более глубокий оттенок помады красовался на ее губах. Она хотела, чтобы Морган посмотрел на нее и увидел девушку, которой она была шестнадцать лет назад, умной и бесстрашной.

Одеяла и складные стулья усеяли траву. Волейбольная сетка тянулась через твердый, влажный песок. Зак уже присоединился к группе подростков у кулера, занявших его. Лиз определила банку в его руке и присмотрелась повнимательнее.

Поймав ее взгляд, он криво усмехнулся и поднял банку. Содовая. Она улыбнулась в ответ.

На полумесяце сланца ниже тентов стояли два огромных стальных корыта на каменных ножках над ревущим огнем, красное пламя конкурировало с сиянием на горизонте. Аромат морских водорослей разносился вверх на пару. Свинцово-серые волны блестели расплавленным металлом.

— Морган! — прокричала Эмили, как будто не видела его уже несколько недель.

Вылезая из руки Элизабет, она побежала к одинокой, высокой фигуре у края воды. Лиз последовала за ней более медленно, сердце билось у нее в горле.

Он выглядел так же, ее теневой спасатель, появляющийся из ночи. Его лицо было наклонено, волевое и бледное, с волосами цвета лунного света. Ее взгляд скользнул вверх по его мощному торсу к лицу, ее пульс участился. Его глаза были спокойными и холодными.

«Она продолжает смотреть на него», — поняла она с сожалением. Когда она попросила его уйти. Гордость его… и ее… требовала, чтобы она сделала первый шаг ему навстречу.

Она глубоко вздохнула, что не сделало ничего, чтобы успокоить ее мчащееся сердце. Ей было жаль, что она не была такой молодой и уверенной в своем приветствии как Эм, таким образом, она даже не могла подбежать к нему и обвить его руками.

Но она не была девочкой, которой она была в Копенгагене. Жизнь и медицина преподали ей урок, особенно когда ставки были высоки, а результат — непредсказуем.

Она остановилась, ее храбрость потерпела неудачу на расстоянии в несколько ярдов.

— Я не знал, что ты придешь, — сказал Морган. — Но я рад, чтобы ты пришла.

Его слова дали надежду Лиз.

— Мы пришли, чтобы увидеться с тобой, — Она откашлялась. — Чтобы поблагодарить тебя. За, хм, ожерелье.

— Я не требую благодарности.

— Мы все равно должны были это сказать, — сказала Эмили.

Он мельком взглянул на маленькую девочку, приклеившуюся к его ноге как моллюск к корпусу судна, его строгое выражение лица сменилось.

— Тогда можешь поблагодарить.

— Не так. — Она потянула его за руку, пока он не наклонился. — Вот так, — сказала она и легонько чмокнула его в щеку.

Морган выглядел так ошеломлено, как будто бабочка приземлилась на его колено, или его огрели по голове.

Сердце Лиз переполнилось от чувств. На глаза навернулись слезы, делая картину происходящего расплывчатой. Бледный, грозный лорд финфолк и ее темненькая малышка-дочь, такие непохожие друг на друга, но так хорошо смотрящиеся вместе, его рука в покровительственном жесте опустилась ей на плечо, ее вес пришелся на его бедро.

Морган посмотрел на нее. Крошечная мышца в уголке рта дрогнула.

— Ты тоже собираешься поблагодарить меня?

Ее пульс сбился. Они привлекали внимание, она знала, любопытных и главным образом дружественных ее соседей, ее пациентов, ее детей.

Ее детей.

На мгновение она застыла, нервы дрожали в нижней части живота. Она сделала два шага в его сторону, чтобы взять на себя риск пересечения линии, которую она никогда прежде не пересекала.

Могла ли она сделать это? Могла ли она поставить женщину перед врачом, перед матерью таким публичным способом?

Первые шаги, сказала она себе твердо. Иногда результат стоил азартной игры и в медицине, и в жизни. Стоя на цыпочках, она потянулась, чтобы оставить поцелуй на его щеке. В последний момент он повернул голову, и их рты встретились. Так мягко, так нежно, их губы искали, требовали.

Одна, две, три долгих секунды, в то время как ее сердце медленно стучало в груди, и ее кровь кипела. Все желания, которые она скрывала, все импульсы, в которых она себе отказывала, всплыли на поверхность.

Он тоже это знал. Она чувствовала это в его поцелуе.

Он поднял голову, глаза светились.

Она смутно знала о каком-то волнении позади нее, шуршащий металл и вздымающийся пар, крики предостережения и оценивающие крики, но ее внимание было закреплено на Моргане. Она сжала губы, как будто могла удержать его вкус внутри.

Его глаза потемнели. Ноздри раздулись. Он хотел ее. Знание вызвало у нее головокружение, беззаботной от надежды, пьяной от силы.

— Мамочка, смотри! Омары готовы. Видишь?

Лиз зажмурилась на мгновенье и повернула голову. Регина, облаченная в ярко-красный фартук, раздавала указания по раздаче десятков омаров и гор моллюсков из лоханей завернутых в водоросли для сервировки на металлических блюдах. Волонтеры сгружали в один поднос початки кукурузы и груды красного картофеля в другой. Дилан, с голубыми промышленными перчатками на руках, поднял банку кофе с топленным маслом под дном, и стал проклинать все на свете, так как горячий металл обжог ему пальцы.

Она хотела этого, хотела быть частью этой сцены, не на окраине, не наблюдателем. Она хотела разделить радость и изобилие. Она хотела эту жизнь. С Морганом.

Гости перетекли к крытому пикнику, где были накрыты столы. К кипящим омарам Регины была добавлена островная еда: томатный салат Паолы Шутт, черничный коблер Эдит Пэйн, печеные бобы, кукурузный хлеб и острое желе.

— Мы должны присоединиться к ним, — сказал Морган. Он взял ее за руку, ведя ее удивленную и радующуюся. Он коснулся ее как до этого, так небрежно, притягательно? — Прежде чем всю еду сметут.

Она сжала его пальцы, полная решимости удержать этот момент, пока она может.

— В точности мои мысли.

Костер стал красным заревом. Луна соткала серебряную сеть через море. Лиз сидела возле деревянного настила с Морганом, ее рука лежала в его руке, ее живот и ее сердце были достаточно полными, что могли лопнуть.

Подростки отошли далеко от волейбольной сетки, чтобы пофлиртовать в тени или посидеть у огня. Она не видела Зака. Но там была Эмили, она перешептывалась с Анной Блай под столом с подарками. Ник качал свою младшую сестренку в детском креслице.

Дети бегали вокруг палаток, их лица блестели от масла и волнений, когда их родители сидели с охлажденными чашками кофе, пережевывая пирожные и последние островные сплетни. Лиз видела Дилана, стоящего со своей женой у одной из стоек палатки, они целовались. Маргред положила голову своему мужу на плечо, ее глаза были столь же полные мечтаний как луна.

Что-то в том, как она стояла, под каким углом находился таз, держа одну руку на пояснице, Лиз стала смотреть внимательнее.

— Она не очень много ела, — пробормотала Лиз.

— Кто? — спросил Морган.

— Маргред.

— Она, должно быть, единственная, кто не ел.

Лиз хихикнула.

— Я не очень много ела это на этой неделе. Но это мило, каждый принес что-то. Вот что, я переехала сюда в надежде, чтобы Зак и Эмили узнали чувство общности.

— И ты тоже.

Это было открытие, на которое она надеялась. Ее внутренности дрожали от нервов и ожидания.

— Да, — призналась она. — Конечно, это не просто, приехать сюда в качестве врача.

— Но ты нужна им.

— Они нуждаются в медицинской помощи, которую я могу предоставить. Но всегда есть расстояние, почтение между врачом и пациентом. Я знаю, самые интимные подробности их жизни, диеты, депрессии, сексуальные расстройства, и меня никогда не приглашают домой. — Она печально улыбнулась. — По сути, я здесь чужая.

— Одинокая.

— Да. — Она облизала пересохшие губы. Это был ее момент. Это был ее шанс. — Ты однажды сказал, что мы не такие и разные. Может быть, у нас больше общего, чем мы думали.

Морган нахмурился, глядя на огонь.

— Я никогда не стремился быть частью сообщества. Или не был ни чему предан, кроме своего долга.

Ее надежды дрожали. Ее горло перехватило.

— Это предупреждение? — спросила она с ложной легкостью.

— Объяснение, Элизабет. — Он посмотрел на нее, его глаза были темными в свете пламени. — Финфолки весьма подвижны по своей природе. Это наша сила и наша слабость. Мы не привязаны к какой-либо форме, или к суше, или к семейным узам и привязанностям. Но…

Вода прошептала и вздохнула. Она ждала, ее пульс стучал, надеясь, что он скажет ей, желая, что он попросит ее…

— Твои дети нуждаются во мне, — сказал он наконец. — Ты нуждаешься во мне.

Она нуждается. О, он ей нужен.

Она могла жить без него, прекрасно справлялась без него. Но она хотела большего в своей жизни. Она хотела страсти. Радости. Волшебства.

— Я видел Дилана с его семьей, — продолжил он наконец. — Я останусь.

Он дал ей выдохнуть. Он предлагал ей все, о чем она мечтала, все, что она хотела. Кроме слов, которые она больше всего хотела услышать.

Скрежет горшков, грохот сервировочных блюд, казались далекими. Она слышала мягкое восклицание и грохот с одного из столов для пикника, но все ее внимание было сосредоточено на человеке около нее.

Она посмотрела на него. Он не был похож на человека, предлагающего разделить свою жизнь с женщиной, которую он любил. Он был похож на солдата, на которого была возложена нелегкая миссия. Или на заключенного, которого могут упечь в тюрьму.

Она судорожно вдохнула, выпуская его руку.

— Это то, чего ты хочешь?

Он, молча, посмотрел на нее, его твердое, красивое лицо нельзя было прочитать. Возможно, он не знал, как ответить. Как сказала Регина, эти эмоции были для него в новинку. Или возможно его молчание было его ответом. Мысль скользила в ее грудь как нож.

— Не то, чтобы я не ценю твое предложение, — сказала она мягко. — Я ценю. Я знаю, кто ты такой, и что тебе нужно делать. Я могу справиться с этим. Я не единственная женщина, с которой можно жить вместе, в то время как ее муж отсутствует в море в течение длительного периода времени. Насколько я знаю, ты будешь скучать по нам. Насколько я знаю, ты хочешь быть с нами.

Он сжал челюсти.

— Я сказал, что останусь.

Любовь, боль и раздражение крутились в ней.

— Я спрашиваю, хочешь ли ты быть с нами.

— Я хочу тебя… оберегать тебя, — сказал он осторожно. — Я могу сделать тебя счастливой.

Ее сердце разбилось. Он разбил ее сердце.

— Это прекрасная фраза, чтобы сказать ее. — Она с трудом сглотнула. — Такая щедрая, замечательная и такая неправильная.

— Тогда скажи мне, — отрезал он. — Ты хочешь все контролировать. Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сказал.

Любовь и разочарование поднялись, освобождаясь от ее контроля.

— Я хочу знать, любишь ли ты меня! — прокричала она.

Ее повышенный голос разнесся по пляжу. Волнение под тентом остановилось. Разговоры смолкли.

— Хм, Лиз? — Регина встала перед ними, сжимая в руках красный передник. — Прошу прощения, что прерываю. Но ты нужна Маргред. Сейчас.

Сейчас. Пульс Зака бешено колотился в голове. Пульсируя против его ширинки. Он просунул руку на полдюйма дальше между мягкой плотью и грубой джинсовой тканью, почти там, уже почти там…

У Стефани перехватило дыхание. Ее мышцы живота сжались под его запястьем.

— Зак, нет.

Он не мог думать. Он мог только дышать. Вся кровь в его теле оставила мозг и прилила вниз.

— Ты такая…

Теплая. Мягкая.

— Симпатичная, Стефани. Позволь мне…

Она стала извиваться.

— Нет.

Нет.

Слово разбилось, и эхом отозвалось в его пустом черепе. Его тело стало жестким, а все его части остальные части жесткими уже не были.

— Пожалуйста, Зак. — Она лежала под ним на плоском гранитном уступе, ее глаза были огромными, блестящими в лунном свете.

Пожалуйста.

С трудом сглотнув, он вытащил руку из ее джинсов, распрямляя пальцы с чувством потери. Перекатившись с нее, он откинулся назад, ударяясь головой о жесткий камень.

Звезды. Фейерверк.

Она выдохнула. Хихикнула.

— Ты в порядке?

— Нет. Но я поправлюсь. — Он втянул воздух в легкие. Гранит был прохладным под его спиной, воздух был прохладным на его лице. — Вероятно. Через несколько часов.

Стефани передвинулась. Встала. Он увидел короткую вспышку белого бедра и голубые стринги, прежде чем она застегнула свои джинсы.

Он закрыл глаза, разочарованно. Все болело.

— Почему? — Слово вырвалось из него.

Он слышал шелест, когда она села около него на скале.

— Ты имеешь в виду, почему нет?

— Я имею в виду… — Почему она должна была так подумать? — Я думаю.

— Ты мне нравишься, Зак. Действительно нравишься. Но я не хочу забеременеть, ладно? Мне всего шестнадцать. Я не хочу, чтобы меня выбило из колеи, и я попала в тупик, работая на моего отца и работая на острове до конца жизни.

Это было разумно. Не то, чтобы он чувствовал себя очень разумным в данный момент. Но он открыл глаза.

— Я могу использовать презерватив.

— У тебя есть презерватив?

Краска залила его лицо.

— Нет. Но я могу принести один. В следующий раз.

Его мама держала коробку в столе. Нет.

Он мог купить их в продуктовом магазине. Но тогда он должен будет волноваться о том, чтобы скрыть его покупку от мистера Вайли. И Дот. И от любого гребаного назойливого человек на всем гребаном острове. Но он бы сделал это. Для Стефани.

— Зак, это мило. Но дело не только в презервативе. Я не хочу ввязываться, не во все, так или иначе, связываться с кем-то еще. Я не готова быть частью пары. Я живу своими интересами. Я хочу пойти в колледж. Я хочу путешествовать. Я хочу возможностей.

Неприятие было жаром в его теле, горьким во рту.

— Ты хочешь возможностей больше, чем ты хочешь меня.

Ее глаза расширились немного.

— Ну… Да. И ты тоже.

Возможности. Боже.

Его легкие болели. Глаза горели. Какие возможности были у него? Он был ребенком, уродом, застрявшем в теле, которое он не мог контролировать, с отцом, которого он едва знал. Он хотел… Стефани. Что-то.

Его тоска тянулась и сворачивалась внутри него в большой, скользкий ком, он боролся, чтобы не вспыхнуть. Он должен был уйти, выбраться отсюда, прежде чем он взорвется.

— Отлично. Он взял себя в руки, встал на ноги, протянул руку, чтобы помочь ей встать. — Давай я отведу тебя обратно.

Нерешительно, она взяла его за руку.

— Зак…

Но он не хотел больше говорить. Он не хотел думать. Он шел около нее, не говоря ни слова, пока они не увидели, натянутые тенты, свет и огонь и людей, суетящихся под крышей. Что-то происходило. Ему было все равно. Он подождал, пока Стефани не оказалась на тропе вниз по склону, прежде чем он сорвался с места, в ночь. К морю.

Доктор в Элизабет одержал верх, оставляя все эмоции, сожаления и боль, позади. Она разберется с Морганом и ее чувствами к нему чуть позже. Сейчас у нее на руках пациентка с предродовыми схватками, которая вот-вот родит.

— Ее нужно транспортировать, — отдала она указание, ее голос профессионала звучал бодро. Доктор должен быть всегда уверен, даже когда женщина в нем хотела уйти в попытке зализать свои раны.

— Она этого не перенесет, — сказал Калеб.

— Не в госпиталь, — согласилась Лиз.

Шестьдесят минут судном для ловли омара, двадцать вертолетом. Схватки Маргред были в интервале меньше, чем в три минуты и больше, чем одна минута. Если бы Лиз не была так сосредоточена на своем собственном разговоре с Морганом… Она покачала головой. Не время для второй попытки или вины.

— В клинику, — сказала она.

Маргред сделала несколько коротких, осторожных шагов от тента к пляжу.

— Я сейчас сяду, — объявила она.

Сесть было хорошей идеей. Риск инфекции сделал внутренний осмотр невозможным, но Лиз все еще должна была проверить Маргред. Изменение положения могло даже замедлить роды. Но Маргред направилась в неправильном направлении.

— Не в песок, — сказала Лиз.

Калеб взял жену за руку.

— Ты можешь сесть в джипе.

— Здесь, — сказала Маргред. Хватая его мускулистое предплечье, она тяжело опустилась на пляж.

Другой рукой он немедленно ее поддержал. Он встал на колени около нее.

— Милая… — Его низкий голос дрожал от нервов и смеха. — Этого не было в плане рождения.

Она откинула назад волосы, улыбаясь ему.

— Не в твоем плане.

— Мэгги…

— Ах. — Она закусила губу, морщась от боли.

Лиз опустилась около них, ободрительно положив руку на колено Маргред.

— Хорошо, теперь ляг, давай посмотрим, готов ли ребенок.

Она осмотрелась, оценивая переполненный тент, темный пляж. Боже Мой.

— Что тебе нужно? — спросил Дилан?

— Свет. Ткань. Подушки. Эти скатерти? Почисти их, если возьмешь. И мою сумку. В машине. — Она автоматически потянулась за своими ключами, но в красивом голубом платье не хватило карманов. Привставая, она сняла сумочку через шею.

— Держи. — Ее черная медицинская сумка появилась как будто по волшебству, ее держала сильная рука с длинными пальцами. Она подняла глаза и увидела Моргана. Ее сердце ухнуло. Как он…

Он тонко улыбнулся.

— Заднее стекло разбито.

Ее рот открылся в изумлении.

Маргред хмыкнула.

Она повернула голову. Она сосредоточилась на своем пациенте.

— Не тужься.

— Я рожаю, — сказала Маргред с некоторым раздражением. — Я должна когда-нибудь тужиться.

— Пока нет, — сказала Лиз твердо.

Не до тех пор, пока, пожалуйста, Боже, они не приедут в клинику, где будет оборудование. Кислород. И чистые простыни.

Она обильно потерла руки дезинфицирующим средством, готов сделать быструю проверку и перевозку. Беглый осмотр выявил, что Маргред и ее ребенок не собирались ждать стерильную обстановку. Ребенок был уже на пути, каждые схватки заставляли его влажную, темную голову входить в родовой канал.

Живот Лиз скрутило, потом она успокоилась. Ее этому обучали. Без практики, вероятно, но обученная.

Маргред тяжело дышала, ее волосы прилипли к покрасневшему лицу.

— Джип? — спросил Калеб.

Лиз вдохнула, мысли неслись. Это была чрезвычайная ситуация, не катастрофа. Маргред хорошо себя чувствовала. Превосходная история в карточке. Нормальное расположение плода. Женщины все время рожали детей вдали от больниц. Но Лиз принимала роды больше десяти лет назад. И она никогда не принимала ребенка селки.

Она мысленно себя встряхнула. Она видела ультразвук. Ребенок Маргреда был человеком. Таким же человеком как Зак. Она ободряюще улыбнулась.

— Думаю, нам всем здесь будет хорошо.

— Здесь, — сказал Калеб резко.

— Ммм. — Лиз закончила осмотр и погладила Маргред по ноге. У них было несколько минут, чтобы подготовиться. — Дилан, может быть, ты уведешь людей… Спасибо.

Сложив скатерть, она поправила одежду Маргред.

— Мамочка? — Голосок Эмили был высоким и тонким.

— Твоя мама, сейчас занята, малышка, — сказала Регина. — Пойдем, подождем со мной и Ником здесь. Ты видела нашу девочку, верно? Грейс, это…

Их голоса исчезли.

Слава Богу, Регина. Лиз пробежала помнившийся протокол по рождению в голове, в то время как она перебирала все, что ей понадобится. Перчатки, спирт, шприц, ножницы…

«Первая беременность», — подумала она. — «Никаких известных проблем, дата истечения срока…»- Ну, дата была теперь не важна.

Время замедлилось. Ее мир сузился на рожающей женщине на пляже, Калеб поддерживал спину жены. Фонари отбрасывали бассейны света на твердом сером песке, клетчатых скатертях. Маргред выгибалась, напрягалась, задыхалась, тужилась, ее руки хватались за колени, ее тело слегка дергалось, когда схватки прокатывались по ней.

— Хорошо, — пробормотала Лиз. Пот катился по ее спине и впитывался в лифчик. Ее юбка была измазана кровью и жидкостью. — Еще толчок, сейчас. Мягче.

Темечко, лоб, маленький, темный, сжатый… Никакой пуповины. Хорошо. Лиз подсунула руку, чтобы поддержать голову ребенка, чтобы Маргред было легче, вспоминая боль от рождения ее собственных детей, боль и радость.

Маргред застонала, глубоко и гортанно. Ее закаленный войной муж побледнел. Убирая волосы с ее потного лица, он поцеловал ее в лоб.

— Ты отлично справляешься.

Но это было не так.

Напряженность охватила Лиз. Головка вышла, но плечи ребенка не прошли в родовые пути. Лицо Маргред было пепельного цвета, ее губы потрескались. Ее кровяное давление могло понизиться. Ей нужна была жидкость. Ей нужно было…

— Ты можешь тужиться? — спросила Лиз, сохраняя свой голос спокойным. — Маргред, ты должна тужиться, сейчас.

Огромный вопль вырвался из нее. Лиз вздрогнула.

— Легче, — успокоила она.

Черт побери, она хотела свое оборудование. Мониторы, физраствор, операционную…

Калеб держал свою жену.

— Мэгги…

Она корчилась. Длинная тень упала на ее раздутый живот. Морган шагал от моря, вода капала с его сложенных чашечкой рук.

— Отойди от света, — отрезала Лиз.

Он проигнорировал ее, вставая на колени у Маргред, когда та тужилась. Ее темные глаза были широко распахнуты, рот открыт от ужаса. Он раскрыл ладони, положил палец на ее язык, бормоча что-то.

Она задохнулась. Ее выгнутое тело внезапно осело, когда она схватила мужа за руку. Ее лицо покраснело. И ее ребенок родился в руки Лиз, прекрасный, скользкий. Красивый.

Удивление дрожало в Лиз. Но ее реакция была неважна. Ничто не имело значения, кроме рожденного ребенка. Она сконцентрировалась на своей работе, поддержка, вытирание.

Калеб посмотрел на Моргана.

— Что ты сказал?

Морган пожал плечами.

— Ничего. Благословение.

— «Рожденный от воды, для воды», — перевел Дилан. — «Сделай большой глоток и живи».

— Поздравляю, у вас мальчик, — объявила Лиз. Смаргивая с глаз слезы, она наклонилась вперед, чтобы положить влажного, темноватого младенца, все еще с пуповиной, на животик Маргред, кожу к коже.

Задержав свое собственное дыхание, Лиз слушала его первый крик. Ожидая, ее сердце билось быстрее. Ее челюсть напряглась. Твердо, она погладила спинку малыша.

Маргред изо всех сил пыталась сесть.

— Что это? Что не так?

Лиз погладила снова, сильнее, желая, чтобы он стал дышать.

— Давай, малыш.

Большая рука Калеба легла на маленький, влажный череп.

— Рожденный от воды… — Его голос надломился.

Лиз потянулась к ребенку, чтобы поправить его воздушную трассу, дать воздух его крошечным легким.

Рука Маргред накрыла руку ее мужа. Она коснулась темных, сжатых губ ребенка.

— Для воды, — прошептала она. — Сделай большой глоток и живи.

Дрожащий крик их сына поднялся к звездам и морю.

Морган сжимал руки, когда нес корыто над своей головой от пляжа к фургону доставки. Элизабет была на стоянке, опираясь на окно джипа Калеба, разговаривая с Маргред на заднем сидении.

Элизабет. Он восхищался ей, ее спокойствием при кризисной ситуации, уверенными руками, ясной головой, теплым сердцем. Она была замечательной женщиной.

Его женщиной.

Он хлопнул дверью фургона.

— Нэнси приготовит твою комнату. — Ее голос разносился по гравию и под деревьями. — Я встречусь с тобой там. Маргред бормотала.

— Как только мы вас обоих проверим, вы сможете вернуться домой, — сказала Элизабет, веселым и жизнеутверждающим голосом. — Езжайте осторожно.

— Я не думал, что нам придется использовать детское кресло так скоро, — сказал Калеб. — Спасибо, Лиз.

— Всегда пожалуйста. Как вы собираетесь его назвать?

— Колдер. — Голос Маргред пришел с заднего сиденья.

Из дикой воды перевел Морган молча.

— Мило, — сказала Элизабет. Она отступила назад, когда они уехали. Повернувшись к своей машине, она увидела Моргана.

На ней все еще была профессиональная маска, он видел, но за ее холодным самообладанием мерцали эмоции. Он сделал шаг ближе, чтобы просто получить удовольствие от того, чтобы слышит, как сбивается ее дыхание, видит, как темнеют ее глаза, прежде чем она ставит свою маску обратно на место.

— Хорошая работа, Доктор.

Какая-то настороженность оставила ее плечи. Она улыбнулась, лучики улыбки появились в уголках ее глаз.

— Это Маргред хорошо потрудилась.

— Большую часть, — признал он. — Но ты помогала.

— Ты тоже.

Он приблизился, преследуя ее.

— Нам хорошо вместе.

— Да. — Она откашлялась, продвигаясь к ее машине.

— Спасибо. Ты должен будешь рассказать мне как-нибудь, как работает эта уловка с водой. Но прямо сейчас, я должна…

Он перебирал пряди ее волос, заставляя ее замолчать. Он услышал, как она быстро перевела дыхание. Он знал, что адреналин все еще был высоким, ее пульс все еще мчался. Она пахла потом, солью и рождением, смешивающимися с землей и морем.

Он хотел ее, жаждал ее, так, как он ничего никогда не желал кроме моря.

Он не видел их родившегося сына, его и Элизабет. Он не думал об этом прежде, на что это, должно быть, похоже для нее, что он пропустил. Он все пропустил.

Он подумал о Калебе, нежно поддерживающем разродившуюся Маргред, Дилана и Регину, работающих инстинктивно, как команда.

Слова Элизабет дразнили его.

«Это то, чего ты хочешь?»

— Он был там с тобой, когда родился наш сын? — спросил он. — Твой муж.

— Я, хм… — Ему понравилось, что ей потребовалось мгновение, чтобы сосредоточить, найти свое место в разговоре. — Нет. Бен и я не были… Тогда мы просто были друзьями. Мы поженились приблизительно год спустя.

Она сказала ему, что тогда она лишилась поддержки родителей. Значит ли это, что…

— Ты была одна, — сказал он.

Брови Элизабет сошлись вместе. Она подняла подбородок, защищаясь.

— Медсестры были там для меня. Доктор, которого можно было вызвать. Там я была студенткой. Я знала людей.

Он сжимал челюсти, пока не стало больно. Она не хотела признаться в уязвимости. Она не хотела признаваться в том, что он ей нужен.

Ее сила была похвальна. Ее гордость была понятна. У него была та же самая сила, та же самая гордость. Он должен убедить ее положиться на него, довериться ему.

Он поднял руки, удерживая ее у внедорожника. Она напряглась.

— Я буду там для тебя, — пробормотал он. Он прижал губы к ее щеке, ее лбу. — Я останусь с тобой. — Помня ее слова, он быстро исправился. — Я хочу остаться.

Он ткнулся носом в ее горло, восхищаясь диким прыжком ее пульса, ее ненамеренной дрожью.

— Я нужен тебе.

Ее руки напряглись в его волосах.

— Ты нужен мне.

Он поцеловал нежную ямочку под ее ухом, учуяв ее капитуляцию, пробуя победу.

— Да.

Она потянулась, оттягивая голову назад.

— Ты нужен мне.

Он осторожно кивнул, приведенный в готовность изменением в ее акценте, искрой в ее глазах.

— Да. Нет никакого вреда, никакого позора, в том, чтобы нуждаться в ком-то.

Она смотрела в одну точку, слабо улыбаясь.

— Нет, если только он не нуждается в тебе.

Морган изумленно посмотрела на нее. Она играла с ним. Одним аккуратным предложением, одним быстрым поворотом, он был пойман. Намотан. Выпотрошен.

— Я не попрошу, чтобы ты был кем-то меньшим, кто ты есть, — продолжала Элизабет, непреклонно как поток. — Но я не могу быть меньше, чем, кто я есть также. Я не какая-то женщина, с которой нужно нянчиться и которую нужно защищать. Я — женщина, которая сама сделала карьеру, жизнь и дом для своих детей. Ты мне не нужен, чтобы просто заботиться обо мне. Заботиться о нас. Ты мне нужен, чтобы ты любил меня.

Он барахтался вне своей стихии.

— Я не думаю, что ты слабая. Я хочу заботиться о тебе, потому что ты… дорога мне. Ты и твои дети.

— Но ты любишь меня? Ты можешь любить нас?

Страх и разочарование крутились в нем. Его голова шла кругом, его сердце суматошно билось, его гордость была растоптана.

— Я хочу тебя. Я доверяю тебе. Ты нужна мне. — Он выстрелил в нее словами. — Это любовь?

Ее дыхание сбилось.

Она проводила его взглядом, ее карие глаза смягчились, заблестели от слез. Морган тихо чертыхнулся. Он не хотел, чтобы она плакала.

Но медленно, ее губы изогнулись.

— Это она. Спасибо. Это замечательно. На данный момент.

Он не понимал ее. Его сердце взорвалось в груди, как это было во время боя.

«Один из них выиграл», — подумал он. Но он не знал, кто именно.

Она вздохнула.

— Теперь я должна ехать. Я обещала встретить Маргред и Калеба в клинике. Я могу высадить тебя в гостинице?

Он слепо уставился на нее, стараясь не трястись, пытаясь не паниковать, отчаянно желая ее, нуждаясь… В чем?

В ней. Только в ней. Но у нее не было времени для него, она будет заботиться о Маргред и ее ребенке. Она и должна делать то, что нужно.

«Я тоже не могу быть меньше, чем тем, кто я есть».

Он покачал головой, чувствующий отвращение к себе. Не было никакого позора в необходимости в ком-то. Нет, если она не нуждалась в тебе в ответ.

Он был ей нужен. Она так сказала.

— Я прогуляюсь, — сказал он. — Чтобы прочистить мою голову.

Она снова улыбнулась, нерешительно.

— Так делает Зак. Я думала, это потому, что он мальчишка, но, может быть, он унаследовал это от тебя.

Закари.

Его мысли очистились, заострились.

— Где он?

Элизабет моргнула.

— Я не знаю. Я потеряла его во время обеда, а потом Маргред начала рожать, у меня не было времени смотреть за ним. — Она прикусила губу. — Я должна была. Регина и Дилан, присматривали за Эмили, но…

— Я найду его, — перебил он. — Мы подождем тебя дома.

Вода обернулась вокруг Зака как кулак, крепкий и спокойный. Знакомый. Он задрожал от облегчения, когда она обволокла его чувствительную кожу, поскольку ток дернул его вперед в прохладное, темное забвение.

Ему не нужна была Стефани. Ему никто не был нужен. Если у нее было место, куда уйти, то у него тоже. Место, куда бы она никогда не могла попасть.

Он не собрался далеко заплывать. Это просто случилось, как когда возвращаешься слишком поздно или пьешь слишком много, ситуация под контролем, пока ты не прекратишь обращать внимание, а потом, ой, ты там, смотришь на семь пропущенных звонков или хлещешь водку или энергетики в туалете, подвальной комнате клуба.

Или скользишь через жидкую темноту к щели в скале, сердце колотится, кровь несется, шар бьется, пульсируя как волны океана.

Он щелкнул хвостом, и маленькие рыбешки разбежались. Ха.

«Ты не должен входить в воду, до тех пор, пока не научишься себя защищать».

Он был в порядке. Он мог вернуться. В любое время. Он вернется, как только он увидит его снова. То большое блестящее садовое украшение. Шар.

Он мог чувствовать, что тот вибрирует как музыка, как тяжелый бас, в полостях его черепа и вдоль его кожи. Это привлекало его как ток, ближе к корням острова, ближе к трещине в скале.

Ближе.

Это был жар? Привлекательная синяя игра на песчаном дне выставляла мусор пустых раковин, распадающихся скелетов. Предостережение прошлось по нему как морская водоросль, покачиваясь в темноте.

Морган не хотел, чтобы он был здесь.

Морган может пойти к черту.

Мысль скользнула в ум Зака, на самом деле не его мысль. Смешная. Грубая. Неправильная.

Он скользнул ближе. Песок снесло, обнажив кусок светящегося шара, как серп луны, как прищуренный глаз дракона. Цвета кружились и пульсировали в его глубинах, привлекая Зака, заманивая его. Ритм шара стал сильнее, догоняя и перегоняя ритм его сердца. Как будто у него было два сердца. Два импульса. Два разума.

Кто вообще такой Морган?

«Мой отец», — подумал он.

Какой-то отец. Просто потому он трахает твою мать…

Зак разъярился, пульс бешено стучал в поиске тонко различимого ритма, вызывая воспоминания и негодование, как осадок на дне океана. Его эмоции сбивались.

Бен был твоим отцом. Мысль ударила его, привлекая его ближе. Рыбак, не рыба.

Зак боролся, но свет шара был в его глазах, пульсация шара была в его крови, голос шара был в его голове, неумолимый, неизбежный.

Ближе. Коснись меня. Тебе не придется быть одному.

Ближе. Освободи меня. Я могу дать тебе то, что ты хочешь. Женщину. Стефани.

Он подплыл, в глазах рябило.

Попался.

Ужасный толчок захватил его тело, остановил его желание. Боль пронзила его, безжалостно, парализующе. Шар притянул его ближе, намотал его как рыбу, дергающуюся на другом конце лески.

Он прикоснулся к нему и разбился. Шок ударил его, сотрясая его тело, ошеломляя его ум. Он боролся, кричал в своей голове. Но Существо не отпускало его.

Лиз улыбнулась, запирая двери клиники. Несмотря на ее заверения, что она будет в порядке, Калеб настоял, чтобы она поехала с ними.

— Я — полицейский, — объяснил он просто. — Я не хочу попасть в ситуацию, где я оставил тебя одну и что-то произошло.

Лиз убрала ключи в сумочку.

— Никаких телефонных звонков посреди ночи? — подразнила она.

Его улыбка отразилась в его теплых зеленых глазах.

— Думаю, мы достаточно поволновались в эту ночь.

— И нам достаточно будут мешать спасть, как сегодня, — добавила Маргред, прижимая их новорожденного сына к себе.

— Потребуется немного времени, чтобы войти в нужное русло, — сказала Лиз. — Просто отдохните, когда он будет спать, и вы будете в порядке. Уставшие, но в порядке. Я зайду завтра и посмотрю, как вы справляетесь.

Они шли вместе к их автомобилям. Глядя на новую семью, Лиз чувствовала, как в горле появился комок. Их радость, теплая, реальная и ощутимая, обернула их так же надежно как одеяльце ребенка.

«Так часто любовь была в деталях», — подумала она. В нежном прикосновении Калеба к маленькой спине Маргред, или как она прислонила щеку к его руке. В их смехе, когда они возились с новым креслом для ребенка. В их нежности друг с другом и с их ребенком.

«У нее могло быть это», — подумала Лиз, когда она ехала в лунном свете ночи. — «Жизнь, дом, семья, с Морганом».

Возможно, пока еще у него не было всех правильных слов, чтобы сказать ей, что он любил ее. Но она была нужна ему. Он доверял ей. Он хотел остаться. Этого было достаточно, более чем достаточно, на данный момент.

Ожидание дрожало в ней. Она была рада, что позвонила Регина и сказала, что Эмили заснула, смотря кино, и может остаться до утра. Не то, чтобы Лиз намеревалась, ну, в общем, заниматься чем-то, когда их пятнадцатилетний сын находится в комнате наверху. Она могла хотеть сорвать одежду Моргана, но она все еще должна была подавать пример. И Заку все еще требовалось время, чтобы приспособиться к присутствию Моргана в их жизни.

Она улыбнулась. Может быть, они с Морганом смогут пообниматься в гамаке. Конечно предполагая, что Зак был дома и спал. О, она надеялась, что он был дома и спал.

Но когда она въехала на подъездную дорожку, во всех окнах горел свет. Во всех. Должно быть, были включены все лампочки в доме.

Лиз нахмурилась. Зак определенно был дома. Только подросток мог быть настолько небрежен с коммунальными услугами.

Она поднялась по лестнице, странное предчувствие сжимало ее легкие, тянуло ее ноги. Парадная дверь была открыта. Ее сердце забилось. Действительно, это было слишком небрежно. Она говорила с Заком и сказала ему.

— Закари?

Гостиная была пуста. Внизу было тихо. Если Зак был дома, где был Морган?

Она поставила свою медицинскую сумку в зале, вешая сумочку на перила. Дом был слишком теплым, как будто кто-то играл с термостатом.

— Зак! — Она прокричала, чтобы ее голос был слышен на втором этаже. — Я хочу с тобой поговорить!

Нет ответа. Наверное, он слушает свой iPod.

Раздраженно, она начала подниматься по лестнице. Ему пятнадцать и он — финфолк. Но он все еще должен был следовать правилам.

Несомненно, это был Мэн. У этого штата был один из самых низких уровней преступности в стране. Но он не должен быть в своей комнате с открытой входной дверью. Любой бы мог войти.

Дверь в его спальню была закрыта. Она постучала.

— Зак?

— Не входи. — Его голос был напряженным. Резким.

Что он там делал?

Она поморщилась. Ладно, она могла подумать о нескольких вещах, которыми он мог заниматься в одиночестве в своей комнате в пятнадцать лет, и не хотеть, чтобы его мать это увидела.

— Дорогой, нам нужно поговорить.

— Нет. — Его голос звучал очень расстроенным, почти как если бы он плакал.

Она наклонилась поближе к двери.

— С тобой все в порядке?

— Нет.

Может быть он заболел. Может быть…

— Я вхожу, — предупредила она и открыла дверь.

Зак забился в узкое пространство между кроватью и стеной, свернулся в тугой клубок, обхватив руками колени.

Беспокойство сжало ее сердце. Его лицо пылало, его глаза метались, яркие и несчастные.

Она начала идти к нему через комнату.

— Зак, что случилось?

— Я не знаю. Не подходи.

Она услышала звук на первом этаже (открылась входная дверь?), но ее внимание было обращено на сына.

— У тебя лихорадка? — Она потянулась, чтобы провести рукой по его лбу, как делала тысячу раз прежде, в его детстве.

Он резко отдернул голову в сторону.

— Не трогая меня!

— Зак! — Она потрясенно и встревожено уставилась на него. — Что с тобой? Ты что-то принял? Кто-то что-то тебе дал?

— Он одержим, — мрачно сказал Морган из дверного проема. — Демоном Таном.

Заку хотелось выть. Это было неправильно, это было нечестно, Морган, как предполагалось, не должен быть здесь, он ей все расскажет, он все разрушит… Он схватился за голову, превозмогая боль, борясь за контроль над своим собственным мозгом. Нет, это не правда, Морган был его отцом, он должен сделать лучше, он пытался помочь.

— Что случилось? — спросила женщина — его мать. — Как ты здесь оказался?

— Я проследил их от пляжа, — сказал Морган. — Закари и другого.

Подозрительный ублюдок. Волна гнева обожгла горло Зака, пока его почти не вырвало. Если бы не появился Морган, ничего бы этого не случилось, все было бы в порядке.

Одно сердце. Один пульс. Два разума.

Он боролся за контроль.

— Какого другого? — Женщина повернулась к нему. — Зак? Что происходит?

Она убивала его своими вопросами. Она нацепила свою фальшивое все-в-порядке, прекрасное лицо доктора, но ее глаза были большими и взволнованными. Испуганными. Ему понравилось это. Ему понравилось пугать ее.

Зак задрожал. Нет, ему не нравилось.

— Не хочу… — Он выдавливал слова через сжатые легкие и горящее горло. — Ранить.

— Все хорошо, милый. Мы позаботимся о тебе, — сказала она. — Мы позаботимся обо всем.

Глупая. Она — глупая. Она не понимала.

Стоп. Зак попытался снова, вырывая другую крошечную победу от демона. — Не хочу, чтобы кто-то… пострадал.

— И не пострадает, — сказал Морган.

Ненавижу его. Ненавижу его. Ненавижу.

Зак зашипел от боли.

Просто для удовольствия, демон закатил глаза, потом вернул их обратно и зарычал.

— Отвали, рыбья рожа. Я высосу твои кости.

Женщина ахнула. Даже Морган, большой, страшный охотник на демонов бездны, выглядел потрясенным. Демон засмеялся, горячая энергия била через него. Хорошо быть свободным. Три долгих года в сырости, холоде и темноте…

Тану было жаль, что он не мог остаться на достаточно долгое время, чтобы насладиться, питаться болью человеческой женщины, выпить ее отчаяние. Но его свобода была важнее, чем его месть. Он не должен недооценивать своего противника.

Маргред, морская сука, заманила его. У Моргана, начальника, была власть уничтожить его.

Тан заставил мальчика неохотно распрямить конечности, дергая его пленное тело как марионетку за ниточки. Его позаимствованные глаза посмотрели от окна до двери и снова назад. Он должен быть свободным. Он должен сбежать. Иначе Морган расправится с ним. Но…

Морган не был таким быстрым, чтобы расправиться со своим сыном. Это тело было телом Зака, семенем начальника, его наследием. Заложником Тана.

Демон снова посмотрел на окно, балансируя на одолженных ему ногах, оценивая расстояние и его шансы.

Морган скользнул вперед, ставя женщину позади себя. Увидев свой шанс, демон прыгнул. Но в последнюю секунду, мальчик отказался сотрудничать, волоча ноги, широко раскинув руки, пальцы заскребли по оконной раме, рыдая от страха.

— Нет! Я упаду! — закричал Зак.

Тан завопил от расстройства, наказывая неповиновение мальчика, он разлил огонь вдоль нервов и сухожилий, вынуждая того ослабить власть. Слишком поздно. Он споткнулся.

Морган схватил его сзади и скрутил. Боль сломанной челюсти Тана, ударила его в голову.

Он почувствовал, что тело хозяина расслабилось, почувствовал, как хозяин теряет сознание и обволакивает его, заманивая его в ловушку в бесполезной раковине.

Нееееееееееет.

Это было так несправедливо.

Лиз сжимала пальцы вместе на коленях, пытаясь перестать дрожать, борясь за спокойствие в ситуации, которой она не управляла.

Ее сын, ее мальчик, ее малыш Зак, был во власти демона. И она не знала, как с этим бороться. Как победить это. Как вылечить это.

Морган расхаживал по кухне, сильный, мужественный, стойкий. Она наблюдала за ним. Она верила в него. Она должна была верить в него. Единственной альтернативой этому было отчаяние.

— Сколько у нас времени? — спросила она, борясь, чтобы ее голос не скакал, думая через ужас.

Морган сжал губы.

— Может быть, пять минут, пока он не придет в сознание. Веревки могут выиграть нам немного времени.

Веревки. Она вздрогнула. Морган связал ее сына, их сына, латексными бинтами из ее медицинской сумки. Зак лежал связанный в гостиной как психически больной или заключенный. Зак и Не Зак. Она вздрогнула.

Даже связанный, Морган не доверял оставить его наверху. Он не доверял ему находиться также в комнате.

— Демон не должен до тебя дотронуться, — объяснил он, когда нес обмякшее тело Зака к кушетке.

Она смотрела на своего сына, беспомощная даже, чтобы погладить волосы, которые падали на его белое лицо. На его челюсти красовался синяк.

— Почему?

— Тан может завладеть тобой.

Она вздрогнула, и ее лицо застыло, а сердце онемело от страха. Ее мозг отказывался успокаиваться.

— Мы не можем оставить его связанным на неопределенный срок, — сказала она. Спокойно, когда ей хотелось кричать во весь голос. — Что ты собираешься делать?

Морган повернулся к ней лицом, в каждом движении сквозило разочарование.

— Демон огня. Чтобы выжить ему нужен воздух. Если демону отрезать воздух, он погибнет.

Шок по-прежнему держал ее. Ее сердце бешено колотилось.

— Но ведь и Зак тоже.

Морган посмотрел ей в глаза.

— Да.

Одно слово, острое и твердое как топор. Оно раскололо ее сердце пополам.

Нет. Она — врач. Ради Бога, она — мать Зака. Думай. Раньше здесь жила другой врач. Тоже одержимая. Что о ней говорил Морган?

«Когда демон не выходит из хозяина, единственный выход — сделать тебя жертвы непригодным для проживания… Регина раскрошила ее голову ножкой стола».

Лиз выдохнула. И поняла, что ей нужно делать.

Латексные бинты впивались в его запястья. Черт побери, их не порвать. Тан был вынужден вывихнуть плечо, так чтобы, он смог дотянуться до пут зубами. В углу плененного ума он слышал гортанные рыдания Зака, но боль его хозяина не беспокоила демона. Он перегрыз веревки на одном запястье, затем свободными руками, вправил сустав обратно на место с отвратительным хрустом. Тан не знал, сколько времени он будет в этом теле, и он хотел сохранить его функциональным. Чтобы он мог им управлять, его личным маленьким лордом финфолком.

Это бы раздражало Моргана. Мысль заставила Тана улыбнуться, как раз когда одна его внутренняя часть боролась с его контролем. Но сначала они должны уйти.

Тан мог слышать голос начальника через белые панельные двери и голос женщины, они спорили. Несомненно, решая, что делать с их драгоценным сыном.

Тан дернул сухожилие и мышцу, заставляя мальчика сотрудничать, когда он согнулся, чтобы распутать лодыжки. Неуклюжесть его травмированной руки заставила демона зашипеть от раздражения. Возможно, он найдет другое тело, в конце концов. Он может выбирать из многих, как только он освободиться. Он вполне насладится… выбором. У демона были старые счеты, чтобы обосноваться на этом острове, если он может обойти противную охрану. И та девочка, та, которая занимала так много мыслей мальчика, казалась аппетитной. Тан получит ее, так или иначе.

Дверь распахнулась. Морган. И женщина, но она — человек. Особь женского пола. Она не представляет никакой угрозы.

Тан дернул мальчика, ставя его на ноги. Начальник волновал Тана. Но Моргану мешало его беспокойство о Заке. У демона не было такого препятствия.

— Ты должен был связать меня сильнее, жаба.

Морган двинулся вперед, не отвечая. Тан нахмурился. Его нужно было отвлечь.

Он увидел женщину, идущую позади Моргана, она потянулась к мягкому черному мешку на полу зала. Она не смотрела на него. Он не хотел, чтобы она была в зале. Она стояла у него на пути.

Демон усмехнулся и провел языком по одолженным зубам, быстро листая воспоминания своего хозяина.

— Мама, он меня обижает, — сказал он голосом четырехлетнего малыша Зака.

Женщина напряглась. Морган подошел по дуге ближе. Тан отскочил в сторону.

— Помоги мне, — позвал он, как потерявшийся ребенок. — Помоги мне, мамочка.

На мгновение, она зажмурилась, как будто от боли. Глупая сука. Используя в своих интересах ее слепоту, Тан прыгнул, быстрый как рыба в его одолженном теле.

Но Морган бросился на них, атакуя, жестко ударяя Така/Зака, сильно прижимая его к полу. Демон преодолел шок, боль, вырвав контроль, когда они скользили, дрались и катались по гостиной. Морган схватил его, сжимая в своих больших руках. Тан вцепился зубами в его запястье, потом плюнул ему в лицо.

— Ты не можешь причинить мне боль, — усмехнулся он. — Не задев свой выводок.

— Я не намеревался причинять тебе боль, — сказал Морган, любопытно спокойно.

Тан напрягся, неистово извиваясь, чтобы выкрутиться. Тело, в котором он обитал, было почти достойно начальника. Мальчик унаследовал высоту своего отца. Но на стороне начальника был вес.

— И ты не можешь убрать меня, — сказал Тан затаив дыхание. — Таким образом, ты можешь меня просто отпустить.

— Нет, я не могу тебя убрать, — сказал Морган. — Но она может.

— Она… — Тан повернул голову мальчика, чтобы посмотреть.

Это была чертова женщина, приближающаяся со шприцем в руке. Сука, сука, сука.

Тан взбрыкнул и съежился. Чувство предательства взорвалось глубоко внутри него.

— Мама, нет! Мама, не делай мне больно!

Слезы бежали по лицу женщины.

— Прости, — прошептала она. — Но так будет лучше.

Демон завыл от недоверия, когда она склонилась над ними, глубоко втыкая иглу ему в руку.

— Убийца! Убийца! Сука!

Она нажала на поршень. Тан попытался дотянуться до нее, чтобы наказать ее, завладеть ею, но она отшатнулась назад, она плакала, и Морган крепко держал его. Они перекатились, борясь, по полу, обрушиваясь на журнальный столик, Морган оказался сверху. Морган сильно ударил мальчика в грудь. Ему нужен воздух. Тану нужен воздух.

Что-то не так. Тело, в котором он находился, было вялым. Неуклюжим. Безразличным. Тан почувствовал головокружение. Слабость. Испуганный, он чувствовал, что дыхание его хозяина начало замедляться, его сердце начало замирать.

— У тебя пять минут, — сказал Морган мальчику в ухо. — До того, как препарат вступит в полную силу, и тело мальчика станет для тебя бесполезным. Ты останешься и умрешь?

«Он блефует», — лихорадочно подумал Тан. — «Должно быть, он блефует. Он не захочет принести в жертву своего собственного сына».

— Ненавижу это, — всхлипнула женщина. — Я ненавижу…

Тебя.

Морган поднял голову, чтобы посмотреть на нее, Ад горел в его глазах.

— Я должен был охранять тебя. Я должен был охранять вас обоих.

Тан дрогнул. Возможно ли это? Нет, этого не может быть. Но тело мальчика увядало, подводя его. Он не мог дышать. Ему нужен воздух.

Морган наклонился сильнее. Легкие мальчика сжимались. Пятна танцевали размывания зрение демона. Его энергия мерцала.

— Ты выйдешь, Тан? — насмехался Морган. — Ты выйдешь и будешь бороться?

Холодный пот выступил у Моргана на лбу. Под ним, демон лихорадочно смотрел из глаз Закари бешеным жаром.

Морган увеличил свое давление на грудную клетку мальчика, молясь, чтобы не треснули ребра, выжимая дыхания, которое прошлось по его щеке, как дым. А затем Зак забился в конвульсиях, и Тан вырвался в столбе пламени.

Демон вспыхнул пламенем неповиновения, огнем ненависти, поднялся по потолку, потянулся к двери. Триумф иссушил Моргана. Жар опалил лицо, грудь, руки.

Он отыгрался холодной яростью, вызвав ветер, чтобы запечатать окна, закрыть двери, сдержать демона, окружая его. С мрачной целью Морган вызвал удушливую магию. Сила поднялась в нем, гладкая, высокая и твердая как волна, большой скачок силы, питаемый любовью и гневом. Это собралось в нем, переболталось в нем, поднялось в нем, выше, чем огонь демона.

Он направил стену магии вниз, круша сжимающееся пламя.

— Тан, я гашу тебя!

И демон был уничтожен.

Сердце Моргана бешено стучало. Закари лежал покинутый, сжавшись на полу. Страх сжал грудь Моргана. Это не чувствовалось как победа. Протест Элизабет иссушил его память.

«Тогда Зак умрет».

Но использование препарата обмануло демона. Закари был в большой степени под успокоительным. Без сознания, но живой. И Элизабет уже шла вперед, падая на коленях у головы их сына, ее черная сумка была открыта.

Морган встал, выглядя беспомощно, когда она схватила подушку с дивана и положила ее мальчику под шею. Она выпрямила его голову, наклонила его подбородок.

— Все будет хорошо, — пропела она, обещая, уверяя. Кого-то их них? — С тобой все будет хорошо. Тебе просто нужно немного помочь дышать, до тех пор пока не станет легче.

Она вытащила трубку как лезвие из ее пластмассовых ножен. Морган вздрогнул, когда она открыла рот мальчика и медленно, гладко продвинула трубку мимо его языка и вниз по горлу.

— Позвони Калебу, — приказала она. Дорожки слезы исполосовали ее лицо, но ее взгляд ни на минуту не покидал их сына. Ловкими, уверенными руками, она прицепила мешок к трубке, торчащий изо рта Закари. — Нам понадобятся носилки.

Заку нужно было больше, чем носилки. Фенобарбитал вызвал угнетенное состояние центральной и периферийной нервных систем тела, замедляя функции тела, отключая электрическую деятельность мозга.

Элизабет поежилась, откидывая голову на спинку кресла, истощение стучало в ее висках, чувство вины было камнем в груди.

Не было никаких противоядий при отравлении барбитуратами. Пока тело Зака не избавится от препарата, его дыхание необходимо поддерживать с помощью механической вентиляции.

Он неподвижно лежал на больничной койке, одна трубка была воткнута в его руку, а другая шла вниз по его горлу, машины контролировали его кровяное давление, сердечный ритм, кислород и дыхание.

Рассвет крался по краям жалюзи, серый и холодный.

Он все еще не пришел в сознание.

— Регина отведет Эмили в детский сад, — сказал Морган из дверного проема кабинета. — Она заберет ее, если будет нужно.

Если Заку не станет лучше. Если он не проснется.

Лиз закрыла глаза, ей было тяжело на душе.

— Это настоящий синяк у него на челюсти, — заметил Морган. Лиз открыла глаза. Он стоял над постелью их сына, осматривая повреждения. — Когда он проснется, он будет помнить, что я его ударил?

Лиз заставила себя ответить.

— Может, да. Может, нет. Фенобарбитал может затронуть краткосрочную память. — Она снова вздрогнула, переживая тот момент, когда она вколола ему наркотик. «Мамочка, не делай мне больно». — Я надеюсь, что он забудет, — сказала она с жаром.

— Ты сделала то, что необходимо, чтобы обмануть демона, — сказал Морган, читая ее мысли с удивительной точностью. — Тан убил бы его и уничтожил его душу при этом процессе. Ты спасла его. Ты спасла нашего сына. Никто другой не смог бы сделать то, что сделала ты.

Лиз выдержала бессменную вахту у многих кроватей, успокаивая и заверяя. Она была врачом, экспертом, лицом, к которому пациенты и семьи могли обратиться за консультацией. За ответами. Но с Морганом, она могла быть той, кто спрашивает. Она посмотрела ему в глаза, разделяя ее самый глубокий страх.

— А что, если он не очнется?

Морган взял ее за руку.

— Он очнется. Все будет хорошо. — Он сел на подлокотник ее кресла, держа их сложенные руки на своем бедре, его прикосновение было теплым. Обнадеживающим. Сильным. — Я люблю тебя, Элизабет.

Его слова просочились в ее пересохшее и трепещущее сердце, как дождь.

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже тебя люблю.

Они тихо сидели, соединив руки, в то время как солнце медленно заливало комнату золотом, а машины шептали и сигналили у ребенка на кровати.

Они сидели вместе.

Надеялись.

Верили, что каким-то образом все будет в порядке.

Верили в любовь.

Через двенадцать часов Закари начал дышать самостоятельно. Морган рефлекторно сжал губы, когда Элизабет удаляла трубку из горла их сына.

Она подняла глаза, ее улыбка была сочувствующей, ее глаза были уставшими и напряженными.

— Я рада, что могу сделать это, пока он все еще без сознания. У него чертовски будет болеть горло, когда он проснется.

«Когда», не «если».

«Прогресс», — подумал Морган. Его Элизабет снова становилась самой собой, обретала уверенность. Он был рад.

Он кивнул.

В течение утра люди приходили и уходили: Нэнси из приемного отделения, строгая женщина мэр, женщина, которая продала Элизабет дом. Морган слушал, как Элизабет дает объяснения, заверения, врет, наблюдая, что каждое усилие исчерпывает ее ресурсы немного больше, делает ее все более и более раздраженной.

— … препарат обычно используется для лечения судорог… не знала, пока он не упал, и не ударился челюстью о журнальный столик… Спасибо, я уверена, что с ним все будет хорошо.

Дилан и Калеб собрали из кусочков полный отчет, увеличенный их собственными подозрениями и предположениями.

— Значит, этот демон завладел Заком, когда тот покинул пляж прошлой ночью, — сказал начальник полиции. — Использовал энергию мальчика, чтобы освободиться.

Дилан кивнул.

— И использовал его тело, чтобы обойти защиту острова.

Братья обменялись взглядами.

— Мы должны будем пройтись по острову и проверить шар, — сказал Калеб. — Подтвердить, что демоном действительно был Тан.

— Он мог действовать как агент Гау, — сказал Дилан.

Калеб тряхнул головой.

— Более вероятно, что он увидел возможность и использовал ее.

— Мы не знаем, насколько хорошо демоны общаются. Если…

— Достаточно, — перебил Морган внезапно, грубо.

Братья Хантер удивленно уставились на него.

— Элизабет не нужно волноваться об этом в настоящее время, в комнате нашего больного сына. Я поговорю с вами сегодня вечером. Или завтра. Прямо сейчас, Закари нуждается в тишине. А Элизабет нужен перерыв.

— Ну. — Она изучила его, когда они ушли, улыбка потянула уголок ее рта. — Это было мощно.

Морган нахмурился, сознавая, она отругает его за то, что он обращается с ней, как… как это было? Ах, да, как со слабой и изнеженной женщиной, нуждающейся в его защите.

— Спасибо. — Она обняла его и держала его, просто держала. Она вздохнула, ее голова легла ему на грудь, их тела идеально подходили друг другу. Это так хорошо чувствовалось. Это было похоже на дом.

Он легко погладил рукой ее по спине, вверх и вниз, наклонил назад ее голову. Она туманно улыбнулась ему.

— Иди, — мягко предложил он. — Умойся, переведи дыхание, выпей чашечку кофе.

Ее улыбка дрогнула.

— Мне нужно в ванную комнату.

— Тогда иди. Я останусь.

Он смотрел, как она покидает комнату, его сердце стало настолько большим, что готово было разорвать его грудную клетку.

«Я останусь навсегда», — подумал он.

Он повернулся и увидел, что их сын смотрит на него из-под полуопущенных век.

— Я действительно все испортил, не так ли. — Донесся голос мальчика. Это был не вопрос.

Морган был удивлен.

— Ты был неподготовлен. Это моя ошибка, а не твоя.

— Я позволил ему взять меня.

«Итак, он все же помнил», — подумал Морган со вспышкой жалости.

— Ты боролся.

— Но не выиграл.

Морган подбирал слова с осторожностью. Закари все еще был хрупким. Ему была нужна уверенность. Но он заслуживал правды.

— Иногда победа — это удержание. — «Для женщины», подумал он. «Двое детей. Жизнь». — Ты вспомнил, кто ты. Ты не дал Тану прикоснуться к своей матери. Ты сопротивлялся. Ты оказался сильным. — Морган был вынужден откашляться. — Я горжусь тобой.

Бледное лицо Закари покраснело до корней волос. Он криво улыбнулся.

— Ну и дела, спасибо, папа.

«Не крюк», — подумал Морган, у него закружилась голова. — «Гарпун, прямо в сердце».

«Поздравляю, у вас мальчик».

Он подошел к кровати и неловко, впервые, сжал руку Закари. Мальчик перевернул ладонь и сжал его руку в ответ.

Морган услышал звук позади них. Элизабет стояла в дверном проеме, ее глаза сияли от радости и слез.

— Теперь, если вы оба чувствуете себя лучше, — сказала она. — Мы должны подумать о том, чтобы направиться домой.

Финфолк Морган стоял у колонны впереди небольшой церкви, раздражаясь от нетерпения и его внезапно тугого воротничка. Закари стоял рядом с ним, одетый в формальную одежду с неловким достоинством, темный костюм выделял бледный блеск его недавно постриженных волос. Стефани, сидящая через несколько рядов, продолжала глядеть на Закари, как будто она только что увидела его.

— Должно быть здесь целый остров, — пробормотал Конн, стоящий с другой стороны Моргана.

Морган своенравно пошевелился. Пока Элизабет не покажется, его не особо волновало, кто присутствовал на этом собрании. Но он был рад за нее, что ее родители приехали, что сообщество, которого она жаждала, приняло ее.

И он был рад, что, в конце концов, их сын стоит с ним. Был рад почувствовать давление ангелов, так как даже дети воздуха благословляли этот праздник. Был рад видеть Дилана с Ником, ждущих на передней скамье в церкви, его дочку, Грейс, держащуюся за большой палец Дилана, когда она училась стоять на коленях. Маргред, Калеб и их новорожденный сын сидели позади Люси.

— Для нас большая честь твое присутствие, лорд, — сказал он Конну.

— Люси была рада предлогу, чтобы повидаться с родными и познакомиться с ее новым племянником. — Взор Конна устремился на короткое время к его супруге, его серебряные глаза были нечитаемыми. — Она так много говорит о свадьбах в эти дни.

Моргану было известно, что принц селки и targair inghean никогда не женились. Дети моря не требовали людских таинств. Но в этот момент, ожидая в передней части церкви Элизабет, Морган понимал важность обещания, данного перед Богом и свидетелями.

Он переместил свой вес, его взгляд все еще был сосредоточен на дверях церкви.

— Я думал, что ты, возможно, приехал, чтобы напомнить мне о моих обязанностях.

— Твои обязанности здесь, — сказал Конн.

Морган отвлекся от задней части церкви.

— Не в Святилище?

— Гриф держит работы по восстановлению в своих руках. Люси могла бы использовать свою силу, чтобы облегчит многих из твоих людей, и я освободил других от служения мне.

Морган почувствовал, как будто его ударили в грудь кулаком.

— Тогда ты не будешь возражать, если я останусь.

— Вряд ли. — Конн тонко улыбнулся. — Почему ты думаешь, что я оставил тебя, когда мы с Люси возвращались в Святилище?

Морган нахмурился.

— Чтобы я пришел в себя после пересечения океана.

— Я не настолько добр, — сказал Конн. — Ты нужен здесь Дилану. Я хочу, чтобы ты был здесь. Одного начальника не достаточно, чтобы защищать следующее поколение.

Следующее поколение. «Надежда на будущее», — так Конн назвал их. Ребенка Дилана. Ребенка Маргред. Зака.

Не важно, какое будущее Закари выбрал для себя, он должен научиться выживанию и магии. В последние несколько месяцев, он показал себя сосредоточенным и решительным учеником.

— Я хочу вариантов, — сказал мальчик серьезно, когда отец похвалил его прогресс.

Морган посмотрел на Конна и поднял брови.

— Я вряд ли мог быть твоим первым выбором. Учитывая мое предубеждение против человечества.

Конн спокойно улыбнулся.

— Я надеялся, что Край Мира даст тебе возможность передумать.

— Или даст тебе возможность избавиться от хлопотного конкурента?

Конн посмотрел на него, в глазах читалось подтверждение.

— В любом случае моя стратегия сработала.

Морган сверкнул зубами.

— В самом деле.

Но в действительности изменился не его ум. А его сердце.

Однако, он вынудил себя спросить.

— А что касательно северных глубин?

Выражение лица Конна было мрачным.

— Глубины почти разрушены и не подлежат ремонту. По возвращении, мы с Люси отправимся на север, чтобы запечатать моря вокруг Ин Ислинн. После этого… У тебя есть какие-нибудь мысли о том, кто может заменить тебя там?

Морган вспоминал начальников, которые сидели на совете.

— Эния.

— Она не финфолк.

— Но она сильная.

— Да. — Морской лорд посмотрел на свою супругу по втором ряду. — Эния, тоже могла бы извлечь выгоду в нахождении вдали от Святилища.

Зазвучала органная музыка. Конн занял свое место рядом с Люси, когда люди зашевелились, а воздух задрожал от нетерпения.

Сердце Моргана забилось чаще. Но его лицо оставалось спокойным, его взгляд устремился к двери. Он не позволял себе чувствовать ничего, даже надежды, в течение столь долгого времени. И теперь…

Свет пролился из задней части церкви. Эмили появилась в открывающихся дверях, одетая в нежно-розовые кружева, венец из цветов надежно прижимал ореол ее темных кудряшек. Люди задвигались. Вытянули шеи. Поднялся ропот. На секунду малышка замерла, репетиции были забыты.

Морган поймал ее встревоженный взгляд и медленно подмигнул. Ее жесткое личико немного расслабилось. Прижимая к себе букет, она потопала вперед.

Морган перевел взгляд от Эмили к Регине, одетой в розовое платье, которое обтягивало ее изгибы.

Музыка изменилась, потекла уверенная и торжественная. Морган знал, что Закари стоит рядом с ним, навязчиво поглаживая карман с кольцами. Двери полностью открылись. И в обрамлении света появилось его сердце, его надежда, его любовь. Элизабет.

Она шла одна, видение из шелка цвета морской пены, его оттенки переходили от серого до розового жемчуга. Но ее глаза сияли, что успокоило его дыхание, что согрело его кровь. Она была такой красивой, сильной и красивой. Он будет любить ее столько, сколько он проживет, пока моря не высохнут.

Теперь Лиз была рада, что она позволила Регине и Маргред отговорить ее от костюма, который она сначала выбрала для своей свадьбы. Идя к Моргану, она чувствовала себя красивой. Как невеста. Она чувствовала себя любимой.

Она держала букет из лаванды и диких пляжных роз чуть более жестко. Ее туманный взгляд пробежал над ее друзьями и семьей на скамьях, чтобы найти Зака рядом с Морганом, высокого и уверенного, младшая версия своего отца. Эмили забыла, где она должна была стоять и цеплялась за штанину Моргана.

Лиз посмотрела Моргану в глаза. Ее сердце подпрыгнуло. Он криво улыбнулся ей, на его лицо отразились доверие и нежность, дружба и преданность. Любовь.

Элизабет улыбнулась в ответ и шагнула вперед в свое будущее.