XIX век… Мало кто из романтично настроенных барышень не мечтал пожить в том времени: галантные кавалеры, красивые платья, балы, стихи, прогулки в экипажах… Но каково быть женщиной в обществе, в котором врачи всерьез полагали, что все органы, делающие женщину отличной от мужчин, являются… патологией? Или где учениц престижных пансионов держали на хлебе и воде, и в результате в высший свет выпускали анорексичек.
Подобные ужасы – не выдумка, а тщательно хранимые, но зафиксированные историей Великобритании секреты, которые авторы вытащили на свет в этом фундаментальном труде.
Впрочем, эта книга – уникальна и по другим причинам. Быт английской женщины – от титулованных до простых работниц – показан здесь через призму обычаев, суеверий, моды, любовных связей и даже тайных пороков. Мы рассмотрим не только платья и шляпки, но и нижнее белье дам XIX века. А еще – угостимся супами, пирогами, бисквитами и прочими традиционными угощениями, приготовив их дома по приведенным в тексте рецептам.
На протяжении Викторианской эпохи (1837—1901) бескорыстная доброта, воспетая Эллис, оставалась женским идеалом. К доброте можно прибавить чистоту помыслов, скромность, сдержанность и самоотверженность – не героическую, она женщинам не надобна, а, скорее, способность «молчать и терпеть», справляясь с повседневными невзгодами. Достойную женщину сравнивали с домашним ангелом или с плющом, что поддерживает могучий дуб.
Дамы из среднего класса в Викторианскую эпоху стала символом своих мужей. Их роскошные наряды, дома, набитые роскошной мебелью и безделушками, сложные общественные ритуалы, которые они проводили, то и дело сверяясь со справочниками, – все это свидетельствовало о процветании их супругов, а следовательно, и нации в целом. Но неудобные наряды, на которые уходили десятки метров ткани, – не самая большая беда этой эпохи. По крайней мере, носящие их женщины жили в достатке, не знали голода и если от чего и страдали, так разве что от скуки. Гораздо хуже приходилось женщинам из низов общества. Тех ожидала безрадостная карьера служанок или же бесконечные часы на фабрике среди стрекочущих станков. В итоге кто-то томился от безделья в гостиной, а кто-то надрывался в шахте.
Были ли викторианские женщины несчастными? Не более, чем женщины любой другой эпохи. Целью этой книги является показать обычную жизнь обычных женщин – что их окружало в повседневности, чем они занимались, какие наряды носили, как принимали гостей, воспитывали детей и развлекались. Вы поближе познакомитесь с повседневной жизнью викторианской женщины – бытом, этикетом, развлечениями, модой, заботой о здоровье – и повстречаете некоторых известных англичанок XIX века. Как вы заметите по ходу чтения, особое внимание здесь уделяется среднему классу, ведь теперь уже он задавал тон как для низших слоев общества, так и для аристократии, и именно его семейные ценности распространились повсеместно.
Историк Дженет Хороуиц Мюррей выделяет три основных женских образа в культуре Викторианской Англии – идеальный (счастливая мать, заботливая дочь, стыдливая невеста), порочный (дерзкая служанка, проститутка, языкастая девица с рабочих окраин) и страдающий (голодная швея, гувернантка, прозябающая в одиночестве). Со всеми этими образами – и с бунтарками, и с благонравными особами – вы встретитесь на страницах нашей книги.
Брак по любви стал всеобщим идеалом в Англии еще на заре XIX века, что для нас может прозвучать немного странно. Не в том смысле, что брак по любви – это странно, а что бывает как-то иначе. Однако до середины XVII века браки заключались зачастую по решению родителей, которые, в свою очередь, исходили из взаимовыгодного обмена. Однако со временем понятие семьи менялось, и с XVII—XVIII веков ее начали считать крепко сплоченной единицей общества, основанной скорее на любви, чем на экономической выгоде. В рамках нового представления о семье любовь стала рассматриваться основным элементом брака. У женщин появилась возможность выбирать себе жениха, хотя порою она была ограничена как требованиями родителей, так и общепринятыми нормами. В идеале, брак перестал быть сделкой или договором, но представлял собой союз двух людей, которые духовно обогащали друг друга в течение совместной жизни.
Пример такого брака был у англичан перед глазами: королева Виктория и принц Альберт. Они поженились 10 февраля 1840 года, когда им обоим было всего по 20 лет, а коронация Виктории состоялась менее 3 лет назад. Опровергнув аксиому, что «жениться по любви не может ни один король», Виктория вышла замуж не только по воле дядюшки Леопольда, но и по велению сердца (правда, она все-таки дождалась, когда потенциальный жених возмужает и обретет светский лоск). Будучи королевой, она сама сделала предложение юному герцогу Саксен-Кобург-Готскому. Альберт тоже души не чаял в супруге. Но на пути к счастливому браку пара столкнулась со множеством препятствий, включая споры по поводу наследства Альберта в Германии и непростой характер невесты. Самой большой проблемой, вероятно, оставалось то, что королева, будучи правительницей нации, имела другие права и обязанности по сравнению со своими подданными. От нее не требовалось подчиняться воле мужа. Однако, несмотря на всю свою власть, Виктория воплотила в браке английские семейные ценности – любовь и взаимное уважение, порядочность, заботу о ближнем.
Контраст с предшественниками королевы получался особенно ярким. Предыдущие монархи не отличались добродетельностью. Дядя Виктории Георг IV пребывал в состоянии холодной войны со своей супругой Каролиной Брауншвейгской. Немецкую принцессу Георгу навязал отец – только на таком условии он согласился уплатить огромные долги принца. Ко времени официальной женитьбы в 1796 году принц Уэльский уже успел связать себя узами брака, правда, тайного и морганатического. Его супругой стала Мария Фитцгерберт, католичка и дважды вдова, а бракосочетание состоялось в ее гостиной. Хотя по закону особы королевской крови не имели права вступать в брак без разрешения монарха, Георг считал Марию своей законной супругой и по-своему хранил ей верность (иными словами, возвращался к ней после очередного загула). Каролине повезло меньше. При первой же встрече Георг залпом выпил рюмку бренди, уж очень вульгарной и нечистоплотной показалась ему невеста. В свою очередь, она не рассчитывала, что жених окажется таким толстячком. Задумка Георга назначить свою любовницу ей во фрейлины тоже не позабавила Каролину. Вдобавок на свадьбе принц Уэльский так напился с горя, что всю ночь проспал на каминном коврике, и лишь каким-то чудом супругам удалось зачать дочь Шарлотту. Сразу после рождения принцессы Георг и Каролина прекратили отношения, хотя принц никогда не забывал супругу. Правда, думал он лишь о том, как бы поскорее с ней развестись, а его забота о жене исчерпывалась тем, что в своем завещании он оставил ей один шиллинг.
В 1820 году Георг, уже принц-регент, начал бракоразводный процесс. К тому времени Каролина много лет развлекалась на Континенте и, по слухам, водила слишком близкую дружбу с каким-то знойным итальянцем. И тут на защиту изгнанницы стали виги, которые уже наточили зуб на своего правителя – обжору, распутника и вертопраха. По мнению адвокатов Каролины, Георг был последним, кто имел право обвинять жену в измене. С его-то репутацией. В итоге принц-регент так и не добился развода, зато отомстил лучшей половине иначе – запретил страже пускать Каролину на его коронацию в 1821 году. Вскоре после публичного позора королева скончалась.
Вильгельм IV, сменивший на престоле своего брата Георга, никогда не рассчитывал на корону, поэтому без зазрения совести сожительствовал с актрисой. Но после того как принцесса Шарлотта, главная претендентка на престол, разродилась мертвым ребенком и вскоре умерла, Вильгельм нежданно-негаданно оказался наследником. Второпях он женился на немецкой принцессе Аделаиде. У герцога Кентского, отца Виктории, было множество любовниц. Родители Альберта разъехались после нескончаемых дрязг, а потом и вовсе развелись.
На фоне скандальной родни Виктория и Альберт казались оплотом нравственности. Они действительно жили душа в душу в любви и согласии. Вскоре после свадьбы королева писала в своем дневнике: «
При этом Альберт часто давал Виктории советы о политике, а королева балансировала между ролью главы государства и покорной жены (не считая ее страхов перед беременностью и родами – а это была первостепенная обязанность женщины). Она писала: «
Квинтэссенцией викторианского супружества считается выражение «домашний ангел». Так называлась поэма Ковентри Пэтмора, в которой встречаются пассажи вроде «
Образ «домашнего ангела» претил англичанкам, стремившимся к независимости. Оглядываясь назад, Вирджиния Вулф оставила ядовитую характеристику идеальной викторианской жены: «
Несмотря на важность романтической любви, викторианцы оставались людьми практичными. Не стоит забывать, что это было время промышленности, прогресса и науки. И когда дело доходило до заключения пожизненной договоренности, родственники жениха и невесты призывали их как следует поразмыслить. Печальные последствия необдуманного выбора описываются в литературе: например, мучительный союз Доротеи Брук и Эдварда Кейсобона в «Миддлмарче» и несчастный брак Дэвида Копперфилда и Доры Спенлоу.
В книге «Как быть счастливым в браке» (1885 года) Эдвард Харди советует присмотреться к своему объекту воздыхания еще на стадии ухаживаний, если только «
Из-за экономических реалий и общественных норм многие викторианские женщины спали и видели, как бы выйти замуж. Не вступить в брак считалось большой неудачей и практически трагедией. На 1871 год около 90% женщин в возрасте 45—49 лет были замужем либо вдовами. Однако мужчины среднего класса не спешили обзаводиться супругой. Сначала они должны были достичь того уровня дохода, который позволил бы им обеспечивать семью. Ведь перед женитьбой они должны были свить семейное гнездышко, снять дом и меблировать его, нанять прислугу. Нельзя сказать, что справочники по домоводству сходились во мнении о доходе, позволявшем претендовать на звание среднего класса. Нередко называлась сумма в размере 300 фунтов в год – как раз хватит, чтобы нанять трех слуг. Некоторые современники, однако, утверждали, что 300 фунтов – это ого-го как много. Согласно статистике, в 1867 году доходы 637 875 семей составляли от 100 до 300 фунтов и только 150 000 семей шиковали на 300 фунтов и выше. Доходы меньше 100 фунтов годовых получало 757 250 семей.
С такими высокими требованиями к будущему мужу совершенно неудивительно, что Великобритания на тот момент являлась страной поздних браков: для женщины считалось нормальным выходить замуж в возрасте 23—26 лет, а для мужчины – от 25 до 30, при этом возраст мог увеличиваться с ростом социального статуса.
Хотя идеалом брака был союз любящих сердец, огромную роль в выборе партнера играла классовая принадлежность. Книга советов «Этикет любви, ухаживаний и брака» (1847) утверждала: «
Со всех сторон влюбленных настраивали против тайных браков. Прежде чем сделать свой свободный выбор, им настоятельно рекомендовалось спросить совета у родителей. Ведь леди «
В качестве рекомендации справочники предлагали несложную формулу: «
Итак, будущий супруг избран, начинается испытательный срок… то есть период ухаживаний. За это время девушка старалась выявить в своем избраннике такие неблагонадежные черты, как неуважение к ней самой и ее семье, недостаток набожности, склонность к мотовству и вульгарным забавам. Молодому человеку следовало обратить внимание на нрав своей избранницы. Было важно, чтобы будущая невеста внимательно относилась к домашним обязанностям, была учтива с родителями и приятна в обращении. Но поскольку инициатива в ухаживаниях исходила от мужчин, подразумевалось, что у них уже сложилось впечатление о девице.
Главная проблема заключалась в том, что барышням из привилегированных слоев общества запрещалось оставаться наедине с мужчинами. Все их общение происходило или в общественных местах – в театре, на балу, во время конной прогулки, или же дома, но под бдительным оком старших. От чрезмерного мужского внимания девиц оберегали компаньонки, которыми становились родственницы, гувернантки либо специально нанятые дамы (замужние или вдовы). В 1844 году Энн Ришелье Лэм сетовала:
Возникал и другой вопрос: как долго должен длиться период ухаживаний? Молодым людям следовало изучить друг друга как можно лучше, но в то же время затянувшиеся ухаживания ставили под угрозу свадьбу – вдруг влюбленные изменят свое решение или на горизонте появится новый объект любви. Кроме того, существовало опасение, что слишком долгие ухаживания приводят к грехопадению до брака, хотя это было затруднительно при постоянном наличии сопровождающих.
За неимением возможности послать любимой эсэмэску, в Викторианскую эпоху по старинке писали любовные письма. В 1840 году в Великобритании появилась так называемая penny post, т. е. почта, позволяющая дешево и быстро отправлять письма, и по всей стране запорхали любовные послания. В 1841 году по почте было отправлено более 400 тысяч валентинок, а через 30 лет их число утроилось. При этом валентинки посылали один лишь раз в году, а любовные письма – намного чаще.
Написание любовных писем было непростым занятием. Так что нет ничего удивительного в том, что в ответ на спрос возникло огромное количество пособий с советами, как писать письма и не допускать ошибок. Шаблонные примеры не следовало копировать, однако и отходить от них тоже не рекомендовалось, особенно тем, кто не обладал должным литературным вкусом. Справочники призывали использовать простой и понятный язык; излишней сентиментальности и напыщенности следовало избегать, чтобы не смутить адресата. Помимо любовных писем эти во всех отношениях полезные пособия предоставляли советы, как правильно намекнуть навязчивому кавалеру, что один вальс на балу – еще не повод для знакомства. Как пример приводится письмо от молодой леди, которая отвечает на предложение джентльмена, встреченного прошлым вечером:
«
Приводится и другой, более благожелательный, вариант письма от молодой леди:
«
После всех этих препятствий наших влюбленных ждал новый этап – помолвка! Помолвка давала молодой паре некоторые послабления и позволяла общаться теснее, чем раньше, чтобы окончательно сформировать впечатление о характере, привычках и нраве друг друга. Это имело как положительные стороны – паре наконец-то удавалось хоть немного побыть наедине – так и отрицательные: а вдруг кто-то из молодых в ужасе сбежит перед самой свадьбой? Так что помолвка – как и период ухаживаний – не должна была длиться слишком долго. В среднем классе она занимала от 6 месяцев до двух лет, хотя могла растянуться и дольше. Все зависело от того, насколько быстро жених мог подготовить дом и все необходимое для начала семейной жизни. Если ему приходилось экономить и откладывать деньги по шиллингу, помолвка могла растянуться и на 3 года.
Оставался последний шанс избежать уз Гименея! Если женщина открывала в своем суженом несовместимые с браком привычки, она имела право разорвать помолвку. Для мужчины критерии для разрыва отношений были более серьезными. Если уж он столкнулся с такой необходимостью, то должен расторгнуть помолвку как можно более деликатно, чтобы не задеть честь леди и не допустить, чтобы хоть малейшая тень подозрения легла на ее репутацию.
Тем не менее расторжение помолвки было чревато для горе-жениха серьезными неприятностями, особенно если невеста успевала от него забеременеть или если ее родители разозлились не на шутку. В XIX веке английское законодательство рассматривало иски от брошенных невест. Жених, виновный в нарушении обещания женитьбы, мог поплатиться штрафом. В те благословенные времена, когда слова «Я беру тебя в жены» уже приравнивались к заключению брака, подобными делами ведал церковный суд, но после 1753 года вокруг бракосочетания разрослись бюрократические формальности и инициативу переняли гражданские суды. Для успешного исхода дела брошенная невеста должна была предоставить доказательства, подтверждавшие серьезность намерений беглеца, – например, его любовные письма или подарки. Показания друзей и родственников тоже годились, равно как и незаконнорожденный карапуз, вцепившийся в мамину юбку. Несмотря на то, то присяжные не могли принудить жениха выполнить обещание, невеста получала сотню-другую фунтов – неплохой доход, учитывая, что женщинам не дозволялось делать карьеру и зарабатывать наравне с мужчинами. В 1824 году актриса Мария Фут отсудила у своего любовника 3000 фунтов за то, что он 4 раза менял дату их свадьбы, но так ни разу и не явился на венчание.
Чарльз Диккенс высмеял процессы о нарушении брачного обещания в «Посмертных записках Пиквикского клуба», где на мистера Пиквика подает в суд его квартирная хозяйка миссис Бардл. В реальности же подобные дела далеко не всегда были забавными. В случае с Эдит Уильямс ее соблазнитель Эдвард Хьюз бросил ее после того, как она забеременела, – по его словам, их связь не одобрял его отец. Но если незамужняя женщина должна была до седых волос подчиняться родителям, от холостяков ожидали большей самостоятельности. Судья обязал Хьюза уплатить Эдит 150 фунтов. Случаи, когда женщине удавалось отсудить у неверного жениха деньги (даже служанке у хозяина!), встречались повсеместно, причем во второй половине XIX века их число даже увеличилось. Патриархальная снисходительность присяжных по отношению к женщинам имела свои плюсы: по крайней мере, они понимали, как тяжко придется покинутой невесте, и переводили ее разочарование в денежный эквивалент.
Пережив долгий период ухаживаний и помолвку, молодые, если не разбегались до этого, прямой дорогой следовали в счастливый брак. Здесь, однако, тоже не все было так просто, и обрученным приходилось пройти через множество формальностей. Согласно акту лорда Хардвика от 1753 года, сочетаться браком англичане могли только в присутствии англиканского священника и только в официальных церквях. За три недели до даты свадьбы священник каждое воскресенье объявлял в церкви о желании молодых людей вступить в брак. Если же они относились к двум разным приходам, то давали о себе знать в обоих.
Это делалось для того, чтобы обнаружить возможные препятствия для вступления в брак. До 21 года жених и невеста не имели права венчаться без согласия одного из родителей или опекунов. Если родители запрещали бракосочетание, священник не имел право его проводить. Другими препятствиями для брака были бигамия, т. е. наличие другого здравствующего супруга, и близкородственные связи (причем вдовец не имел права жениться на сестре покойной жены – это считалось инцестом).
Самый яркий пример запрета на бракосочетание мы видим в романе «Джейн Эйр» в сцене свадьбы Рочестера и Джейн. Поистине трагический момент!
Оглашение бракосочетания в церкви (banns) являлось одним из способов предотвращения незаконных союзов. Однако иногда молодым хотелось избежать публичной огласки, особенно если вдова слишком поспешно рвалась под венец, или между молодоженами была большая разница в возрасте, или же имела место беременность. В таком случае подавали заявку на брачную лицензию. Это была более быстрая, хотя и дорогостоящая процедура. Чтобы получить лицензию, жениху или невесте следовало прожить в приходе не менее месяца. Здесь, правда, тоже существовало исключение. Архиепископ Кентерберийский мог выдать специальную лицензию, позволявшую проводить бракосочетание где угодно и когда угодно, но она была баснословно дорогой и предназначалась для сильных мира сего: пэров, баронетов, рыцарей и членов парламента.
Лицензии выдавали и тем, кто собирался провести гражданскую церемонию в мэрии или же обвенчаться по своему обряду – например, католическому или пресвитерианскому. За такими лицензиями приходили в окружную контору регистратора-суперинтенданта. Но англичане, ценившие традиции, довольно скептически относились к гражданской церемонии бракосочетания. Довольно мрачную картину рисует Томас Гарди в романе «Джуд Незаметный»:
«
Сразу после принятия акта 1753 года англичане начали искать простые, быстрые и дешевые способы соединиться в законном браке. Одним из таких вариантов было солгать про свое место жительства и податься в крупный город, где священник не знает всех своих прихожан в лицо. Объявлять о грядущем браке среди незнакомцев было не так страшно. Однако при наличии лицензии и совершеннолетии всех задействованных лиц сочетаться тайным браком было не так уж сложно, даже несмотря на противодействие родни. Весьма захватывающей оказалась свадьба и последующий побег двух известных поэтов, Элизабет Барретт и Роберта Браунинга.
В 1840-х Лондон был очарован стихами загадочной поэтессы, которая, по слухам, была прикована к постели и не выходила из дома. Заинтересовался ею и начинающий поэт Роберт Браунинг, тем более что Элизабет несколько раз лестно отзывалась о его творениях. Между коллегами завязалась переписка, и в 1845 году они наконец встретились. Элизабет приняла поклонника в полутемной гостиной, лежа на диване, укутанная в пледы и шали. Она была страшно бледна и казалась истощенной – долгие годы Элизабет страдала от анорексии, истерии, агорафобии, боязни грома, яркого света и летучих мышей, а также еще целого букета нервных заболеваний. Тем не менее, ее потусторонний вид сразил Роберта. Он влюбился без памяти. Однако на пути к их счастью возникло серьезное препятствие в лице Эдварда Моултона Барретта, отца Элизабет. Мужчина суровый и властный, он, тем не менее, нежно заботился о дочери, часто приносил ей цветы, подолгу разговаривал с ней о литературе, приходил к ней вечером прочесть молитвы. Элизабет боготворила отца и трепетала перед ним, он же хотя и старался облегчить ее страдания, приглашая к ней лучших врачей, в глубине души был доволен ее положением инвалида. Такую дочь ни с кем не пришлось бы делить. Она существовала всецело для него.
На момент встречи с Робертом поэтессе было под сорок, ее любимому исполнилось 33, но им приходилось встречаться тайно, словно двум юнцам. Пока мистер Барретт работал в Сити, Роберт посещал Элизабет и проводил с ней несколько часов, успевая уехать до возвращения грозного папаши. Сестры Элизабет и вся прислуга были осведомлены об их отношениях, но не выдавали влюбленных – от мистера Барретта досталось бы и доносчику. Сам же он несколько раз заставал Браунинга у себя дома, но не придавал его присутствию особого значения, полагая, что его разговоры с Элизабет сводятся к поэзии. В конце концов, дочь буквально жила на опиуме и до сих пор забивалась в угол при раскатах грома. Какая из нее невеста? Но в сентябре 1846 года дочь изрядно удивила мистера Барретта. Опасаясь, что вскоре отец увезет всю семью из Лондона, Элизабет и Роберт решили немедленно пожениться. 11 сентября Роберт взял свадебную лицензию и уже на следующий день обвенчался с Элизабет в приходской церкви Мэрилбоун. Свидетельницей невесты стала ее горничная, свидетелем жениха – его кузен. После свадьбы молодожены разъехались по домам, радуясь, но, вместе с тем, содрогаясь от содеянного. Вскоре они умчались во Францию, а оттуда в Италию, где до них уже не мог добраться мистер Барретт.
Мистер Барретт так и не простил беглянку-дочь, вычеркнув ее из своего завещания и, видимо, из своего сердца. Тем не менее, замужняя жизнь пошла ей на пользу: здоровье Элизабет поправилось, творческий дар расцвел еще ярче, и в 43 года она даже родила сына.
Однако настоящие авантюристы, особенно несовершеннолетние, предпочитали свадьбу в Шотландии. Нет, это не реклама свадебного агентства, организующего венчания в замках и фотосессии на фоне скал, это способ быстро пожениться без всякого официоза. Чтобы зарегистрировать брак в Шотландии, на которую не распространялся английский закон, жених и невеста всего лишь называли друг друга мужем и женой в присутствии одного свидетеля. Брачный возраст был и вовсе смешным: 14 лет для мальчика и 12 для девочки, к тому же родительского согласия не требовалось. В довершение всех благ, заключенные в Шотландии браки официально признавались в Англии, поэтому родина Роберта Бернса и Вальтера Скотта стала новой Меккой для влюбленных, как бедных, так и богатых. Англичане уезжали в Эдинбург, но еще популярнее была деревушка на юге Шотландии под названием Гретна-Грин. Для пущего экзотического колорита венчания там проводил кузнец – новобрачным было что вспомнить! Довольно скоро парочки заполонили всю Гретна-Грин (вот что значит удачный маркетинг!), и постоялые дворы предлагали им «пакет услуг» – кров, стол и свидетельство о браке. С развитием железных дорог число «свадеб на скорую руку» возросло, пока в 1856 году лавочку не прикрыли: законодатели потребовали, чтобы хотя бы один из молодоженов прожил в Шотландии три недели до свадьбы. В это же время в Англии разрешили гражданские браки, и свадьбы в Шотландии утратили свои преимущества.
Основные свадебные расходы ложились на отца невесты: он оплачивал церемонию с последующим приемом, украшение церкви, музыку, карету и все прочее. Именно отец подписывал с женихом брачный договор (обратите внимание, что невеста в него даже не заглядывала), в котором было указано, сколько денег будет предоставляться жене «на булавки» после свадьбы. Чаще всего отец отправлял дочь в новый дом не с пустыми руками, а с приданым.
«Этикет брака» не советует выбирать для приданого слишком роскошные и претенциозные наряды, а ограничиться «
Когда дата свадьбы наконец-то была объявлена, мать невесты сообщала о предстоящем событии близким родственникам, а невеста – своим друзьям. О свадьбах значительных персон писали в газетах, однако дату разглашали только приглашенным на церемонию – вдруг набегут любители дармовщины? Приглашения рассылались за две-три недели до свадьбы, и гости должны были ответить незамедлительно. Подарки новобрачным отправляли за несколько недель до свадьбы, однако не было какого-то строго установленного времени. Рекомендовалось избегать ненужных или бессмысленных даров, а преподносить исключительно полезные вещи. Например, замысловатая шкатулка для драгоценностей не подходила небогатой паре, а чаша для пунша – трезвенникам. Подходящим подарком считался фарфор, хрусталь, украшения для дома, чайные сервизы и наборы посуды и прочие вещи, полезные в хозяйстве. Деньги могли дарить только родители, богатые родственники и самые близкие друзья. Исключением считались сельские свадьбы в Шотландии и Уэльсе, которые во многом отражали современную российскую традицию: каждый гость приносил деньги (от шиллинга до полукроны), чтобы покрыть расходы на празднование свадьбы и помочь молодоженам обустроить дом на первых порах.
Накануне свадьбы родители невесты устраивали ужин, чтобы представить жениха семье и друзьям. К тому времени образцовый жених из среднего класса должен был подготовить новый дом, посоветовавшись с невестой по поводу цвета занавесок и прочих жизненно важных вещей. Помимо приобретения лицензии он отвечал за покупку обручального кольца, обычно золотого, без украшений. Хорошим жестом со стороны жениха считалось подарить невесте что-нибудь на память – зачастую колечко для помолвки, которое девушка носила на среднем пальце левой руки, пока его место не занимало обручальное кольцо. Какими драгоценными камнями будет украшено кольцо для помолвки, зависело, конечно, от дохода жениха и от его суеверности: например, опалы считали вестниками беды, а жемчуг символизировал слезы, так что брать их не советовали. Лунные камни (приносившие счастье), сапфиры (символ вечной любви) и рубины (олицетворяли преданность) считались альтернативой бриллиантам, которые, как известно, лучшие друзья девушек. Покупка свадебного букета тоже была обязанностью жениха. Букет невесты обычно состоял из цветов апельсинового дерева (флердоранж) или других белых цветов, таких как камелии, азалии или гардении.
Подружек у невесты могло быть сколько душа пожелает: от одной до десяти. Обычно ими становились незамужние младшие сестры и близкие подруги невесты или же сестры жениха. «Этикет ухаживаний и брака» рекомендовал назначить одну «старшую» подружку, которая сопровождала невесту по магазинам, помогала в подготовке наряда, одевала и успокаивала ее перед венчанием, а во время церемонии держала ее букет и перчатки.
Свадебные платья в XIX веке шили из шелка, атласа, парчи или муслина. Изящную головку невесты украшал венок из флердоранжа, вместе с кружевной или тюлевой фатой. Хотя в ходу были платья всех расцветок от голубого до черного, белый цвет уже прочно вошел в свадебную традицию. Популярность белых свадебных платьев нарастала с середины 18-го века, а королева Виктория окончательно закрепила эту моду – замуж за принца Альберта она вышла в белоснежном платье.
Гости обычно приезжали к церкви около 11 часов утра. К алтарю, где уже стоял жених, невесту вел отец или брат, за ней следовали подружки или же девочки, державшие корзины с цветами. У алтаря невеста становилась по левую руку от жениха, родители и замужние сестры вставали слева от нее, за ними выстраивались подружки. После церемонии молодожены следовали за священником в ризницу, где подписывали свидетельство о браке. После этого вся честная компания ехала праздновать.
Подготовкой торжества занималась мать невесты: она уточняла количество гостей, меню, украшение зала и пр. До конца века, когда свадебные вечеринки начали проводиться в отелях, празднование проходило дома. Чаще всего это был поздний завтрак, который, тем не менее, больше походил на званый обед: меню включало супы, вторые блюда и шампанское вместо чая и кофе. Центром же праздничного стола был свадебный торт – в XIX веке он превратился в сложную конструкцию, украшенную глазурью и марципаном. К концу Викторианской эпохи празднование свадьбы сместилось с утренних часов до дневных (свадьбы проводились между 9.00 и 15.00), и популярными стали полуденные чаепития, поскольку стоили дешевле и позволяли принять большее число гостей. Разумеется, балы и званые вечера также имели место – все зависело от дохода и пожеланий новобрачных.
Самым приятным аспектом свадебной церемонии было не платье и даже не торт, а следовавший за ней медовый месяц. Свадебное путешествие длилось от одного выходного дня до нескольких месяцев – опять же, в зависимости бюджета. Менее зажиточные супруги ездили по Англии, посещали морские побережья в Девоне и Брайтоне или Озерный край, а господа побогаче выбирались в Европу, например в Венецию, Рим или Париж.
Предназначением женщины в Викторианскую эпоху было супружество и материнство. К этому девочек готовили с самого детства, обходя за полмили вопросы, касающиеся секса. Порою акт любви становился для скромных невест сюрпризом, и далеко не самым приятным. Мемуаристка Эвелин Пауэлл писала, что ее матушка до свадьбы занималась благотворительностью, помогая «падшим девушкам», но при этом даже не подозревала, в чем именно заключалось их падение. Когда ей было 80, она спросила свою дочь Эвелин, что такое выкидыш. Эффи Грей, жена критика Рёскина, писала, что до свадьбы ей «
Поскольку женское целомудрие было важной составляющей респектабельности, матери из рабочих кварталов тоже заботились о том, чтобы их дочери ненароком не узнали о сексе. Уже в начале XX века между девочкой-подростком и ее консервативно настроенной родней состоялся следующий разговор: «
Что же касается сексуальных утех после свадьбы, викторианцы так и не пришли к консенсусу. Значительная часть общества соглашалась с высказыванием доктора Уильяма Эктона: «
Хотя домашний ангел – бесстрастный и в то же время заботливый – был идеалом женственности, к нему стремились не все. Многие замужние викторианки, как и наши современницы, наслаждались половой жизнью. Через неделю после свадьбы королева Виктория написала премьер-министру лорду Мельбурну: «
Образованные представительницы среднего класса пытались бороться с вездесущим ханжеством. Так, в 1885 году был сформирован Клуб мужчин и женщин, члены которого обсуждали такие животрепещущие вопросы, как отношения между полами, сексуальность, проституция. Основателем клуба стал Карл Пирсон, математик и сторонник евгеники (науки об улучшении расы и предотвращении вырождения). Не все женщины, примкнувшие к обществу, разделяли его взгляды, скорее уж им хотелось поговорить о сексуальности в спокойной обстановке, не краснея и не бормоча себе под нос. Среди дам, посещавших дебаты, была известная в те годы писательница Оливия Шрайнер, уроженка Южной Африки, в романах которой часто поднимается тема бесправия женщин.
В Викторианскую эпоху матери несли ответственность за младенцев и дочерей, тогда как от отца ожидалось, что он будет уделять время подросшим детям и в особенности сыновьям. Иными словами, матери растили, а отцы воспитывали. Впрочем, матери среднего класса редко занимались непосредственным уходом за детьми, а отцы и того меньше – детей кормили и купали няни, а образование им давали гувернантки, речь о которых пойдет чуть позже. От детей ожидалось, что они не будут покидать детскую без особого на то повода, их присутствие во взрослых комнатах ограничивалось несколькими часами в день, да и питались они отдельно от родителей.
Но даже если многие матери не кормили, не купали, не пеленали и не одевали своего ребенка, они все же играли важную роль в его повседневной жизни. В обязанности матери входил выбор нянь или гувернанток, а также контроль за их работой. Часто матери выступали первыми учителями своих детей, обучая их азбуке и чистописанию и прививая им основы религиозного образования, – сентиментальные гравюры в журналах любят изображать, как малыши рядом с заботливой маменькой складывают ручки в молитве.
Отец редко заходил в детскую. Обычно он дожидался в одной из общих комнат, когда дети спустятся к нему в отведенное для этого время. Мать же могла наведываться в детскую, чтобы проследить за поведением детей и их успехами в учебе. Карикатуристы любят изображать негодующих матерей, которые застали в детской кавардак, в то время как нянька и ее помощница мило беседуют о чем-то постороннем. Крайне важна была «контролирующая» роль матерей среднего класса. Матери должны были приглядывать за тем, что читают их дочери (не дай бог какой-нибудь неподобающий роман!), и выбирать для них круг общения. Когда же девочки подрастали, родительницы обеспечивали их компаньонками для прогулок, чтобы они всегда были под присмотром и защищены от поползновений со стороны мужчин (мы-то знаем, что им только одно и нужно). Роль отца заключалась в поиске кандидата для замужества, мать же следила за тем, чтобы до этого самого замужества дочь не глазела по сторонам.
В поисках примера для подражания викторианки устремляли взгляды к своей правительнице. Виктория была не только королевой, но и матерью девятерых детей, причем все они дожили до взрослого возраста – по тем временам это было скорее редкостью. Но Викторию не назовешь идеальной матерью: она никогда не хотела иметь так много детей и не жаловала младенцев. В детстве Виктория почти не общалась с ровесниками и не видела малышей, так что для нее дети были эдакими инопланетянами, с которыми непонятно что делать. Со своими отпрысками королева не церемонилась. Она писала старшей дочери спустя 18 лет после ее рождения, что во время беременности чувствовала себя, как корова или собака, да и само счастье беременности было ей непонятно: «
В 1841 году, еще не подозревая, сколько раз ей придется стать матерью, Виктория писала своему дяде и советчику Леопольду Бельгийскому: «
Все то, о чем Виктория писала дяде, не сбылось. Последнего ребенка – дочку Беатрису – она родила в возрасте 38 лет. Разве это не достижение для женщины, чьи роды каждый раз проходили тяжело и которая не могла переносить вида голых младенцев, «особенно в ванночке, пока им не исполнится хотя бы 3—4 месяца»?
Когда дети подросли, Виктория хотя и относилась к ним заботливо, но не стеснялась высказываться о них самым прямолинейным образом. К примеру, про своего шестилетнего сына Леопольда она говорила, что находит его манеры безнадежными, а его французский больше похож на китайский. В своем письме принцессе Августе Прусской она признается, что Леопольд «
Непросто складывались ее отношения со старшей дочерью – Викторией, или Вики, как ее называли дома. Принцесса вышла замуж за прусского кронпринца Фредерика и уехала в Германию, а королева едва ли могла стерпеть, что ее дочери где-то может быть лучше, чем в родных краях: «
Когда появились внуки, Виктория не стала в одночасье доброй бабушкой с вязанием, а продолжала в своем духе. В 1871 году одна из дочерей Виктории – принцесса Елена – по совету врачей проводила зиму на юге Франции, а четырех детей оставила под присмотром королевы. Самой маленькой из них была Мария Луиза, которой не исполнилось еще и двух. «
Хотя замужество считалось идеалом для любой женщины, многие англичанки могли лишь мечтать о матримониальных радостях. Потому хотя бы, что было их слишком много. Согласно переписи населения 1851 года, женщин в Великобритании насчитывалось на полмиллиона больше, чем мужчин. Куда же их девать?
Например, в колонии. Поначалу к «экспорту женщин оптом» относились негативно, но к середине XIX века эта идея более-менее прижилась. В 1850-х женщины платили 22 фунта за билет в Австралию, где рассчитывали обзавестись семейством, а в 1862 году было основано Общество эмиграции женщин из среднего класса, помогавшее честным девушкам уехать в Канаду, Австралию или Новую Зеландию. Подобные организации обеспечивали эмигранток жильем и помогали им устроиться на работу в незнакомой стране. Новые горизонты манили незамужних и независимых англичанок: в 1845 году в Новую Зеландию переехала Мэри Тейлор, школьная подруга Шарлотты Бронте. Быстро обжившись в южных широтах, Мэри скупала земли и открыла собственный магазин, но в 1860-м, через пять лет после смерти Шарлотты, вернулась в Англию. Замуж она так и не вышла.
Своенравные особы сознательно отказывались от замужества: вне брака у женщины оставалось больше свободы, она могла распоряжаться своим имуществом и заработками. Среди великих «старых дев» можно упомянуть и Джейн Остен, и Эмили Бронте, и Флоренс Найтингейл. В 1844 году Энн Ришелье Лэм писала: «
Чтобы вписаться в эту радужную картину, женщина должна была обладать хоть каким-то источником дохода. Небогатые старые девы влачили унылое существование: им оставалось или выбирать одну из малочисленных профессий, доступных женщинам, или посвящать свою жизнь заботе о более удачливой родне. Незамужние тетушки хлопотали по хозяйству и воспитывали племянников, выхаживали больных, скрашивали старость родителям. В английской литературе сохранилось немало имен незамужних сестер, ставших секретарями и критиками, а иногда и соавторами своих талантливых братьев: это и Дороти Вордсворт, и душевнобольная Мэри Лэм (хотя Мэри зарезала мать, это не помешало ей оставаться нежнейшей сестрой эссеисту Чарльзу Лэму). Очень строга к сестре была Сара Стикни Эллис, грозный страж викторианской морали. Чтобы называться любящей сестрой, недостаточно обнимать брата или разговаривать с ним о литературе – этим ограничиваются лишь бездельницы.
Но даже у обыкновенных старых дев случались необычайные приключения. Взять, к примеру, Мэри Кингсли, племянницу писателя Чарльза Кингсли (того самого, что вел с женой игривую переписку). Отец привил Мэри страсть к науке, в особенности к химии и антропологии – в свободное от пациентов время он изучал Африку. С возрастом Мэри пришлось обуздать любовь к знаниям. Все деньги в семье тратились на образование ее брата Чарльза, тогда как Мэри, худой и бесцветной, была уготована роль заботливой сестрицы. Пока отец путешествовал, а Чарльз грыз гранит науки в Кембридже, Мэри работала по дому – занималась уборкой, вышивала, развлекала беседами стареющую матушку. Но в 1892 году с интервалом в шесть недель скончались мистер и миссис Кингсли, а год спустя Чарльз выехал за границу. В услугах Мэри более никто не нуждался. Ей был тридцать один год. Ни семьи, ни профессии, ничего такого, что даже условно можно назвать личной жизнью.
От смертной скуки Мэри и вправду собралась умирать. Только не на английской земле, а в загадочной Африке, знакомой ей по альбомам в библиотеке. Ведь на Черном континенте таятся всевозможные опасности и соблазны, в джунглях бродят гориллы и мелькают в кронах деревьев леопарды, реки так и кишат крокодилами, а племена дикарей норовят поджарить белого человека на ужин. Столько интересных способов погибнуть!
В начале августе 1893 года мисс Кингсли взошла на борт грузового судна «Лагос». Место назначения – Западная Африка, багаж – черная дорожная сумка, саквояж, непромокаемый чемодан с книгами и неистощимый запас энтузиазма. Друзья советовали ей носить в Африке мужскую одежду, но мисс Кингсли, подверженная приступам чопорности, отказалась наотрез. Как она потом рассказывала, платья не раз выручали ее из беды: однажды она провалилась в западню, но пышные юбки смягчили падение.
17 августа Мэри Кингсли ступила на берег Сьерра-Леоне, откуда проследовала в Анголу. Будучи особой общительной, она легко сходилась с людьми, как с местными племенами, так и с белыми миссионерами, прибывшими обращать их в христианство. Правда, миссионеров Мэри не жаловала. Она с уважением относилась к племенным традициям, включая многоженство и каннибализм, и огорчалась, когда приезжие европейцы выкорчевывали обычаи, не давая ничего взамен. Ведь если новоиспеченный христианин оставит себе только одну жену, то куда же деваться остальным? Впрочем, африканцам тоже от нее доставалось. Как и другая незамужняя особа, шотландская миссионерка Мэри Слессор, Кингсли боролась с обычаем убивать одного из близнецов, якобы зачатого от дьявола, и разрешала межплеменные конфликты.
Первое путешествие Мэри Кингсли не затянулось. В родные пенаты она вернулась в начале 1894 года, но охота к перемене мест вновь ею овладела, и уже в декабре Мэри отчалила в Африку. Одинокая белая путешественница, да еще и без Библии под мышкой, приводила всех встречных в недоумение. Что она позабыла в Африке? Как отважилась приехать сюда без супруга? Тем не менее, закон не запрещал дамам путешествовать в одиночку, о чем Мэри Кингсли не раз напоминала властям. А когда африканцы вопрошали, где же ее муж, она отвечала «
В Габоне Мэри спускалась на каноэ по стремнинам реки Огове и собирала редкие сорта рыб, которые затем получили ее имя. Если чересчур близко от ее лодки проплывал крокодил, Мэри шлепала его зонтиком по голове – для порядка, чтоб знал свое место. Как-то раз она вызволила из капкана леопарда, который мешал ей спать жалобным визгом, но вместо того, чтобы метнуться прочь, зверь начал ее обнюхивать. «
Даже свирепые каннибалы из племени фанг опасались с ней связываться. Мисс Кингсли вовсе не желала, чтобы каннибалы разрезали ее на кусочки, «
Совершив восхождение на гору Камерун, Мэри Кингсли вернулась в Лондон в конце ноября 1895 г. Теперь целые толпы собирались послушать ее лекции, а ее «Путешествие по Западной Африке», опубликованное в 1897 году, сразу стало бестселлером. Во время Англо-бурской войны Мэри Кингсли совершила свой последний вояж на Черный континент: в марте 1900 года она прибыла в Симонстаун, Южная Африка, чтобы работать в госпитале для военнопленных. По словам коллег, мисс Кингсли «
После долгожданной свадьбы девушку ожидала нежная забота мужа и финансовое благополучие. Или же унижения, побои и нищета – тут уж как карта ляжет. В любом случае, раз опутав себя цепями Гименея, снять их было непросто. До 1857 года процедура развода в Англии была неимоверно сложной и чудовищно дорогой (после 1857 года – просто дорогой и сложной). Состояла она из нескольких этапов. Сначала один из супругов (или оба) обращался в церковный суд с ходатайством о раздельном проживании, которое позволяло жене покинуть дом мужа. Раздельное проживание не было тождественно разводу, так как супруги считались формально женатыми и не могли вступить в повторный брак.
В случае раздельного проживания муж обязывался выплачивать жене ежегодное пособие (около 1/5 годового дохода). На самом же деле в XIX веке тоже хватало «алиментщиков». Среди них оказался и Фредерик Диккенс, брат великого романиста. Следуя примеру Чарльза, который в 1858 году расстался с женой Кэтрин ради актрисы Эллен Тернан, Фредерик тоже подал на раздельное проживание. Выплачивать жене 60 фунтов в год Фредерику Диккенсу вовсе не хотелось – этакая трата! А после того, как в 1862 году он объявил о банкротстве, Анне Диккенс стало еще сложнее вытрясать из него алименты.
В крайне редких случаях брак мог быть аннулирован. Это означало, что как такового брака не было, имела место лишь пародия на брак. Главная причина аннулирования – неспособность мужа исполнить супружеский долг, проще говоря, его импотенция. Пожалуй, самый известный случай аннулированного брака связан с Джоном Рёскином, известным поэтом и литературным критиком Викторианской эпохи. В 1848 году он взял в жены Эффи Грей, но почти за шесть лет брака так и не вступил с ней в половую связь. Согласно полуанекдотическому объяснению, эстета Рёскина, привыкшего взирать на мраморные тела нимф, смутили лобковые волосы жены. По крайней мере, сама она придерживалась мнения, что вызывает у него физическое отвращение. С другой стороны, есть вероятность, что он просто не хотел обзаводиться детьми. Так или иначе, Эффи увлеклась художником Джоном Эвереттом Милле, а после того, как врачи подтвердили ее девственность, добилась аннулирования брака с Рёскином.
Единственным поводом для развода как такового оставалась измена. Получив разрешение на разъезд, муж подавал иск на любовника жены в суд общего права. В суде муж-рогоносец требовал от любовника финансовую компенсацию за нанесенное оскорбление, что само по себе выглядело двусмысленно: создавалось впечатление, что женская честь стоит несколько сотен, а то и тысяч фунтов. Чтобы доказать адюльтер, требовалось как минимум двое свидетелей (сами супруги, считавшиеся одним целым, не могли давать показания друг против друга). Если супруг не находил свидетелей в достаточном количестве, он запросто мог остаться в дураках, как, например, Герберт Уильямс в 1840-х. Как-то раз мистер Уильямс заметил, что его женушка Джейн перемигивается с их общим другом Генри Эллиотом. Вернувшись с охоты раньше обычного, мистер Уильямс в сопровождении горничной нагрянул в спальню и застал любовников в постели. Тут бы ему и отсудить у друга, теперь уже бывшего, 500 фунтов за адюльтер, но Фемида решила иначе. Ведь других свидетелей, кроме горничной, у прелюбодеяния не было. Вот если бы мистер Уильямс, подумав, захватил с собой еще и садовника или хотя бы кухарку, тогда другой разговор. В разводе ему было отказано.
Если мужу удавалось доказать преступную связь жены, парламент издавал частный акт о расторжении брака. Таким образом, процесс мог затянуться на несколько лет, а судебные издержки исчислялись сотнями фунтов. Неудивительно, что развод был доступен только богатым и знатным, тогда как мужчины из простого народа или бросали своих жен без всякого развода, или вспоминали об оригинальной традиции – продаже жены на рыночной площади (эта процедура, впрочем, не имела юридической силы). Между 1670-м и 1857 годом в Англии было зарегистрировано всего-навсего 325 разводов, только 4 из которых были получены женщинами.
Муж мог развестись с женой в случае ее измены, но женщинам приходилось гораздо труднее. Мужниного адюльтера было недостаточно, требовались отягчающие обстоятельства, такие как многоженство или инцест. Среди четырех счастливиц, добившихся развода, была Луиза Браун. В 1812 году она вышла замуж за Томаса Тертона, а в 1822 году супруги отчалили в Индию, пригласив за компанию сестру Луизы Аделину. Как выяснилось в дороге, Аделина была беременной от Джона. Сексуальные отношения с сестрой жены по английским законам считались инцестом. В 1829 году Луиза вернулась в Англию и получила развод.
Не все джентльмены заглядывались на своих своячениц, зато кулаки в ход пускали многие. Что жене делать в таком случае? Таким вопросом задавалась Энн Доусон, дочь купца, которая в 15 лет очертя голову бросилась в омут брака. Ее супруг-ремесленник вскоре начал пить, оскорблять жену, а потом избивать: он ломал хлыст о ее спину, сталкивал ее с лестницы, плескал в нее горячим кофе, играл в карты и ходил по любовницам, одну из которых заразил сифилисом. Но при отсутствии инцеста и бигамии грехи Джона не тянули на развод. В утешение, лорд Кэмпелл из палаты лордов посоветовал супругам жить вместе, как добрые христиане.
В 1857 году был принят Закон о бракоразводных процессах, который упростил и удешевил процедуру расторжения брака. Для жен была предусмотрена важная уступка: разведенные и покинутые мужьями женщины получили право частично распоряжаться своим имуществом. Отныне женщины могли требовать развод, если измена мужа сопровождалась не только инцестом и бигамией, но также изнасилованием, содомией, жестокостью или оставлением жены более чем на два года.
Что же касается детей, в большинстве случаев их отдавали отцам. В 1839 году, во многом благодаря стараниям Каролины Нортон, многие годы пытавшейся отнять детей у мужа-тирана, был принят Акт об опеке над детьми. Согласно акту, разведенные или раздельно проживающие матери получали право опеки над детьми до семи лет. В то же время женщины, уличенные в измене, после развода лишались доступа к своим малолетним детям. Логика понятна – «распутная» мать никогда не воспитает из детей достойных граждан. Правила, естественно, не распространялись на отцов, которые даже в случае измены сохраняли права на детей. Впрочем, все зависело от тяжести измены, а также от принципиальности присяжных. В середине XIX века некий мистер Хайд пошел по стопам своего литературного однофамильца: опустился, морально разложился и привел в дом любовницу. Учитывая образ жизни Хайда, его 13-летнего сына отдали на воспитание разведенной матери. Не хватало еще, чтобы мальчик каждый день ел овсянку в компании проститутки.
В 1873 году жестокие законы претерпели изменения, и теперь уже судья мог решить, с кем оставить детей – с отцом или с матерью, виновной в адюльтере. Но и тогда решения принимались зачастую в пользу отца, каким бы он ни был. Лишь в 1886 году, с принятием нового акта об опеке, законодатели осудили распутных отцов и начали оставлять детей с родителем, не совершавшим измены. Кроме того, право опеки над детьми получили вдовы: прежде муж в своем завещании мог назначить ребенку любого опекуна, даже совершенно постороннего.
Незавидную участь матерей иллюстрирует история Энни Безант, знаменитой феминистки и политической активистки, боровшейся за независимость Ирландии и женские права. В 19 лет Энни обвенчалась с 26-летним учителем Фрэнком Безантом, как она сама признавалась, «
В столице Энни Безант познакомилась с радикальными активистами, в том числе с Чарльзом Брэдлоу, впоследствии членом парламента. В 1877 году оба они предстали перед судом по обвинению в непристойном поведении и пропаганде безнравственности. Нет, Энни и Чарльз не бегали по улице нагишом, зато они опубликовали брошюрку «Плоды философии», в которой американский доктор ратовал за доступ к контрацепции. Брошюрка была снабжена иллюстрациями, которые и возмутили общественность. Обоих издателей приговорили к 6 месяцам тюрьмы, но из-за юридических неполадок приговор был отменен. Зато дурная слава жены сыграла на руку Фрэнку Безанту. Воспользовавшись случаем, он подал на Энни в суд с требованием вернуть ему дочь – якобы с такой матерью Мейбел будет парией в обществе и никогда не выйдет замуж! Несмотря на то, что Энни никогда не изменяла мужу, а сам он не гнушался насилия, девочку все равно отдали отцу. Лишь в конце 1880-х уже повзрослевшие дети переехали жить к матери.
Но что делать, если оба родителя производят неблагоприятное впечатление? Тут уж присяжные чесали затылки. В декабре 1864 года очень громко и некрасиво разводились Бланш и Уильям Четуинд. Бланш Четуинд была младше супруга на 24 года и еще не растеряла боевой задор. Список ее претензий впечатлил как присяжных, так и журналистов. В присутствии жены неотесанный Четуинд не стеснялся в выражениях. Он колотил ее ковриком для вытирания ног. Он швырял в нее тарелки с недоеденной едой. Он пинал ее собаку, чего уж точно нельзя простить. Он подговаривал детей плевать в мать и называть ее «шлюхой». По ночам он так часто ходил налево, что Бланш приноровилась сыпать муку у порога его спальни, отслеживая по отпечаткам ног, куда же на этот раз отправился муженек. Иными словами, мистер Четуинд был грязным и гнусным чудовищем. Но ему тоже было о чем рассказать. По его словам, Бланш – о ужас! – курила трубку. И не один, а целых два раза! Она нахваливала «Дон Жуана» Байрона, держала в спальне два французских романа, а в дневнике предавалась эротическим фантазиям о знакомом адвокате (по крайней мере, знакомый адвокат настаивал, что все это были только фантазии). Вдобавок она задолжала модистке 474 фунта и перешла в католицизм. Разве это леди? Клейма негде ставить.
Слушая пылкие обвинения жены и сумбурную отповедь мужа, присяжные только головами качали. Всплыли и другие подробности, к примеру, что Бланш вышла замуж уже беременной и якобы от собственного отца! Опять же по слухам, ее опоила и отдала ему на поругание гувернантка, которая, будучи любовницей упомянутого отца, пыталась таким образом шантажировать свою подопечную! Так все было или нет, но история вырисовывалась на редкость гадкая. Постановив, что Бланш не хватает деликатности, а Уильям так и вовсе превратил свой дом в притон, присяжные развели их под овации всех собравшихся. Четыре месяца спустя обоим родителям было отказано в опеке над сыном и дочерью, забота о которых была поручена брату Уильяма. Из своего годового дохода в 1159 фунтов мистер Четуинд обязывался платить 200 фунтов на содержание детей и еще 250 отсылать бывшей жене.
Разбирательства вроде этого были хлебом для журналистов, которые, – естественно, в пределах разумного – обсуждали их в статьях. Королева Виктория, поджав губы, писала, что статьи о разводах попадаются «
В 1862 году 32-летний сэр Чарльз Мордаунт, член парламента от Южного Уорикшира, взял в жены 18-летнюю кокетку Харриет Монкрифф. Пока супруг охотился или заседал в парламенте, миледи проводила молодые годы в компании любовников. А что еще делать, раз уж все равно вышла замуж не по любви? Не дома же киснуть. После нескольких выкидышей Харриет удалось забеременеть: не от мужа, который в то время рыбачил среди норвежских фьордов, а от любовника лорда Коула. Но когда другой любовник поведал ей, что Коул болен сифилисом, Харриет встревожилась не на шутку. Тревога быстро переросла в ужас, как только врачи обнаружили у ее новорожденной дочери глазную инфекцию. Возникли опасения, что девочка ослепнет. От пережитого стресса леди Мордаунт тронулась умом: она не только рассказала мужу обо всех своих изменах, но впала в совершенно невменяемое состояние – ходила под себя, грызла угли, кричала и кидалась на окружающих.
Злые языки шептались, что миледи притворяется сумасшедшей по наущению родни. В таком случае она не смогла бы участвовать в бракоразводном процессе, который сразу же затеял сэр Чарльз. Но, в отличие от мистера Рочестера, приютившего горемыку-жену на чердаке, сэр Чарльз решил раз и навсегда отделаться от прелюбодейки. В качестве ее предполагаемых любовников он называл нескольких коллег, а также принца Уэльского. Но на суде принц так твердо сказал «нет», что его ответ всех убедил (а у королевы Виктории в который раз отлегло от сердца). В 1870 году сэр Чарльз не сумел добиться развода, и лишь 5 лет спустя лорд Коул признал себя виновным в адюльтере. После развода Харриет провела остаток дней в психиатрической клинике, впрочем, довольно уютной, а сэр Чарльз, которому уже перевалило за 40, попытал счастье с 16-летней дочкой священника.
Раз наделив мужей правом наказывать своих жен за проступки, законы не спешили отнимать у них плеть. Даже в XVIII веке судьи отстаивали право мужа бить свою жену, если орудие избиения не приносило ей чрезмерный вред, и лишь к 1880-м годам законники признали это право анахронизмом. Страдавшие от побоев жены могли подать на раздельное проживание, но в таком случае муж продолжал контролировать их финансы, и повторный брак тоже был невозможен. Судьи нехотя вслушивались в мольбы избитых женщин. Вдруг строптивица рассердила мужа своим ворчанием? Почему бы не поучить палкой вредную женушку? Дело-то житейское.
Если муж убивал изменницу-жену, застигнув ее с любовником или просто выслушав ее признание, он считался виновным в убийстве по неосторожности (manslaughter). В тех же обстоятельствах убийца-жена не могла рассчитывать на снисхождение, ее карали по всей строгости закона. Радовало лишь одно – в XIX веке мужеубийц уже не сжигали на костре, а просто вешали.
В готических романах злодеи только и ждут возможности заточить героиню в башне или подземелье, но в реальности ситуация обстояла не многим лучше. Долгое время за мужьями сохранялось право насильно удерживать жен. Если жене удавалось вырваться, заскучавший муж мог подать в суд на восстановление супружеских прав. Судьи преспокойно выносили такие решения, особенно в случае, если беглянка транжирила деньги и вела порочный образ жизни. Но вести женщин домой под конвоем тоже никто не стремился: возвращать жен в ложе семьи мужьям приходилось самостоятельно. В 1836 году Цецилия Кохрейн покинула супруга и проигнорировала решение церковного суда о восстановлении его прав. Обманом заманив беглянку домой, мистер Кохрейн запер за ней двери и заколотил окна, дабы ничто не мешало их совместному счастью. Родственники миссис Кохрейн забили тревогу. Они настаивали на праве habeas corpus, запрещавшем незаконный арест. По их требованию миссис Кохрейн доставили в суд, где мистер Кохрейн должен был доказать законность ее задержания. Но каким бы безупречным ни было поведение Цецилии, судья вынес решение в пользу мужа. Ведь английский закон «
По мере того, как изменялась мораль, а женщины добивались все больших прав, судебные решения тоже претерпевали изменения. Перенесемся в 1891 год, а точнее, в теплый мартовский полдень, когда миссис Эмили Джексон вместе с сестрой возвращалась домой после церковной службы. Внезапно у церкви остановилась карета, из которой выпрыгнули трое мужчин, схватили Эмили и умчали ее в неизвестном направлении. Тем не менее, сестра Эмили догадалась, кто стоит за похищением. Уже несколько лет миссис Джексон проживала отдельно от мужа, игнорируя судебные предписания, повелевавшие ей вернуться. Мистер Джексон взял правосудие в свои руки.
Вместо замка Удольфо он привез Эмили в особняк своего дяди. Полиция отказалась вызволять пленницу, посчитав, что мистер Джексон действует по закону. Тогда родня Эмили вспомнила про habeas corpus. В конце XIX века судьи оказались куда либеральнее своих предшественников. Лорд-канцлер Халсбери назвал насильственное удержание жены правилом абсурдным и устаревшим и отпустил миссис Джексон на свободу.
Неравенство распространялось и на имущественное положение женщин. Здесь нас поджидает любопытный парадокс, который лучше всего можно отследить на примере женских долгов. Еще до появления кредитных карт покупка в долг была явлением распространенным. В первую очередь это касалось городков и деревень, где все жители были известны наперечет. Многим рабочим семьям, как и низшей прослойке среднего класса, такая система помогала сводить концы с концами. Но кредитом пользовалась и знать. Аристократы презирали оплату наличными, особенно за мелкие покупки, и почти 80% сделок в фешенебельных магазина Вест Энда были основаны на кредите. Торговцам аристократическая спесь выходила боком. Выбить долги из богачей было так же сложно, как из бедняков.
Ситуация с покупательницами сложилась неоднозначная. С одной стороны, торговцы всеми правдами и неправдами завлекали женщин в свои магазины. Вместе с тем, замужние англичанки являлись юридическим придатком своих мужей. Они не имели права владеть имуществом, продавать что-либо без согласия мужа, подавать в суд или заключать договор от своего имени. В любое время муж, даже проживающий отдельно, мог заявить права на заработки жены. После свадьбы имущество невесты, от земель до драгоценностей и платьев, переходило в безраздельное владение мужа, который мог распоряжаться им по своему разумению. Тем не менее, в брачном контракте обговаривались «деньги на булавки», т. е. деньги на покупку одежды и прочих приятных мелочей, которыми муж снабжал жену. После смерти мужа вдова претендовала на треть его имущества, если, конечно, в завещании он не оставил ей неприятный сюрприз.
Хотя жена не имела собственных денег, покупками в семье занималась именно она или же слуги, которым она давала поручения. Товары также поставляли на дом, а в конце года супруги расплачивались за все сразу. В случае покупки в долг жена выступала в роли агента своего мужа, который затем платил по счетам. Предполагалось, что муж как глава семьи в курсе всех трат, так что долги у супругов общие.
Во второй половине века ситуация изменилась. Женщины ездили за покупками все дальше и дальше от дома, причем в то время, когда муж был на службе. Но купить что-либо «под честное слово» было не так уж сложно. Состоятельные мужья хоть и сокрушались, но платили за наряды своей лучшей половины. Но порою кредиторы обращались в суд, а на суде начиналось самое интересное.
Английское законодательство жестко карало должников мужского пола – можно было и в долговую тюрьму загреметь. Но когда заходила речь о долгах замужних женщин, все значительно усложнялось. До 1860-х мужья несли полную финансовую ответственность за своих жен. Однако дело Джолли против Риз в 1864 году стало поистине эпохальным. Торговец тканями Джолли подал в суд на миссис Риз, которой поставлял товары с тем расчетом, что муж уплатит ее долг. Когда торговец прислал мистеру Ризу счет, джентльмен отказался платить. Якобы он не давал жене разрешение пользоваться его кредитом, а если Джолли поверил ей на слово – что ж, сам виноват. Как это ни странно, на суде ответчик был оправдан. Судья допустил, что жена может покупать товары в кредит мужа, но настаивал на том, что муж имеет право в любой момент отозвать ее привилегию. Именно он властвует над бюджетом. Если разрешить женщинам самовольничать, вся империя полетит в тартарары!
Многие судьи придерживались того же мнения. У них самих были жены, которые под сурдинку могли растратить крупную сумму денег, поэтому судьи принимали сторону мужей, а не торговцев. В свою очередь, исход дела Джолли против Риза возмутил предпринимателей. Из судебного решения следовало, что приказчик в магазине должен с пристрастием допрашивать покупательницу – а знает ли муж, что она собирается купить эту блузку, а давал ли он разрешение? После таких придирок любая леди развернется и уйдет! Поэтому бизнесмены, наравне с феминистками, ратовали за то, чтобы замужние женщины получили право распоряжаться своим имуществом. В этом случае им проще будет потреблять.
В 1870—1880-х годах парламент принял несколько актов об имуществе замужних женщин: в 1870 году, поправку к нему в 1874-м и еще один акт в 1882-м. Согласно акту 1870 года, имущество, принадлежавшее женщинам до замужества, все равно становилось собственностью мужа. Вместе с тем, муж утрачивал полный контроль над заработками жены и тем имуществом, которое она получала в наследство уже после свадьбы. В состоятельных семьях часть имущества жены выводилась из-под контроля мужа. Таким образом, устанавливалась материнская линия наследования, поскольку «обособленное имущество» женщины было защищено как от ее кредиторов, так и от кредиторов мужа. Тем не менее, владение было частичным: женщина не могла продавать это имущество или брать под него кредит, только передавать своим детям.
Что же касается долгов замужних женщин, тут царила прежняя неразбериха, и все зависело от точки зрения судьи. Был и другой немаловажный аспект: будучи главой семьи, муж должен был обеспечивать жену всем необходимым. Чтобы уклониться от уплаты долга, ему требовалось доказать, что покупка не является предметом крайней необходимости и что он ничего о ней не знал. В 1880 году некий мистер Шарп уклонился от уплаты 12 фунтов, которые его жена задолжала магазину «Уайтлис» за покупку котиковой шубки. Делопроизводитель мистер Шарп зарабатывал 300 фунтов в год, так что покупка жены, по его мнению, была непозволительной роскошью. Увидев новую шубку, он якобы посчитал ее частью приданого жены. Миссис Шарп очень хотелось оставить себе шубку (можно ли ее винить?), поэтому она встала на сторону магазина. На суде миссис Шарп сообщила, что давно просила денег на покупку зимних вещей. Для нее шубка была не роскошью, а необходимостью. Рассмотрев дело, судья счел зимнюю шубу необходимой вещью, но данный образчик показался ему слишком дорогим. А если супруг недостаточно богат, чтобы баловать жену шубками, ей придется померзнуть. Поэтому судья освободил мистера Шарпа от уплаты долга, а магазин «Уайтлис» остался ни с чем. Вместе с тем, непонятно, что же случилось с шубкой – смогла ли миссис Шарп оставить ее или пришлось возвращать.
В 1882 году был принят новый, расширенный Акт об имуществе замужних женщин, вступивший в силу 1 января 1883 года. Женщин наконец-то признали полностью дееспособными, они получили право распоряжаться «обособленным имуществом», хотя мужья по-прежнему владели их добрачной собственностью и приданым. Вместе с правами приходят обязанности, и женщин объявили ответственными за личные долги. Впрочем, случались и курьезы. В 1891 году лондонский торговец Джей потребовал у некой миссис Аннесли 15 гиней за покупку платья. Обычно женщина сама платила по счетам, но на суде заартачилась. С ее слов выходило, что, когда она вместе с мужем пришла в магазин, мистер Аннесли воскликнул: «
Хотя обороты вроде «типичный представитель своего сословия» или «выразитель чаяний» набили нам оскомину еще в школе, они, казалось бы, идеально подходят к Изабелле Мэри Битон, королеве английских домохозяек. Ее внушительная «Книга о ведении домашнего хозяйства», впервые опубликованная в 1861 году, уступала по популярности разве что Библии. Почтение внушал не только разброс тем – от кулинарии до этикета, от уборки до правовых вопросов – но и назидательный тон писательницы, которая раз и навсегда вознамерилась научить соотечественниц бережливости, чистоплотности и домовитости. В воображении предстает дородная матрона в белом чепце, в доме которой завтрак подается с точностью до секунды, ни крошки хлеба не пропадает даром, а прислуга ходит по половице. Тем не менее, на момент написания кулинарной библии Изабелле Битон не было и 26 лет. А при ближайшем рассмотрении ее биография не кажется такой уж типичной.
Изабелла Мэри Мейсон родилась в 1836 году в лондонском районе Чипсайд в семье бакалейщика Бенжамина Мейсона. Но когда ее матушка была беременна четвертым ребенком, мистер Мейсон внезапно скончался. Чтобы избежать участи нищей вдовы, чей карьерный путь вел прямиком к шитью рубашек, Элизабет Мейсон вышла замуж за Генри Дорлинга, разбогатевшего на устройстве скачек Дерби в Эпсоме. У вдовца Дорлинга тоже имелось четверо малышей от первого брака, но нет предела совершенству: с 1843-го по 1862 год Элизабет произвела на свет еще 16 Дорлингов-младших. Семейный анекдот гласит, что как-то раз мистер Дорлинг пожаловался на шум:
Промучившись несколько лет в английском пансионе, Изабелла продолжила обучение в Хайдельберге, где девочек обучали не только стандартному набору премудростей, иностранным языкам и игре на пианино, но также кулинарии. Увлекшись выпечкой, по возвращении домой Изабелла брала уроки у кондитера.
В 1855 году, во время одной из поездок в Лондон, 19-летняя девушка познакомилась с Сэмюэлем Орчартом Битоном, издателем популярных журналов «Домашний журнал англичанки» (Englishwoman’s domestic magazine) и «Семейный друг» (Family friend). Дело мистера Битона процветало: к середине XIX века грамотность возросла настолько, что на общеобразовательных и развлекательных журналах, стоивших два пенса, наконец-то можно было зарабатывать деньги. Журналы Сэма Битона были рассчитаны на читателей из среднего класса. Их интересовали не только модные картинки и сентиментальные рассказы, которыми изобиловали дамские журналы той поры, но также кулинарные рецепты, врачебные советы, обсуждения семейных проблем. На свой страх и риск Битон добавил колонку «Почтовая сумка Купидона», в которой читатели могли поговорить о сокровенном и выслушать совет редактора. Кто-то просил подыскать ему жену, кто-то жаловался, что муж проводит вечера непонятно где, кому-то опостылела женская эмансипация. Например, некий Калебс жаловался, что после того, как его невеста выиграла в конкурсе эссе, она окончательно превратилась в «синий чулок»: «
Мечтания мистера Битона сбылись. Изабелла приглянулась ему деловитостью в сочетании в хорошими манерами и, не в последнюю очередь, внешностью, которая была близка к викторианскому идеалу – полная грудь и покатые бедра, мягкие черты лица, каскад темных волос (письма к Сэму она подписывала «
В отличие от других викторианских мужей, Сэм Битон охотно вовлек жену в свое дело, предложив ей вести кулинарную колонку. Проштудировав кулинарные книги и как следует допросив кухарку, миссис Битон взялась за дело. Поначалу ее советы не отличались содержательностью, но со временем она набила руку, да и голос у нее окреп, приобретая понемногу те самые уверенно-снисходительные нотки, которые приводили в трепет ее читательниц. Вместо «ангела в доме» Сэм приобрел делового партнера, чем был весьма доволен.
Работа отвлекала Изабеллу от невзгод, которые как раз были весьма типичны для женщин XIX века: двое сыновей Битонов, оба названные в честь отца, умерли в младенчестве. Какой бы высокой ни была статистика детской смертности, горе остается горем. С головой бросившись в работу, четыре года напролет Изабелла работала над своим шедевром – «Книгой о ведении домашнего хозяйства». Идею книги подсказал ей Сэм, и Изабелла воплотила ее в жизнь. Ей, впрочем, претили лавры писателя, она называла себя обычным редактором. Как утверждали критики, скромность не была ложной. В работе над книгой миссис Битон компилировала многочисленные источники – советы знакомых, письма читательниц «Домашнего журнала», пособия по домоводству, кулинарные книги (в частности, «Современная кулинария» Элизы Эктон). Избегая обвинений в плагиате, миссис Битон частично изменяла чужие рецепты, но от этого они все равно не становились авторскими. Заслуга ее была, скорее, в том, что она собрала материал из разрозненных источников, снабдила иллюстрациями и преподнесла читателям в удобном формате. Книга о домоводстве стала викторианским бестселлером: к 1868 году было продано более 125 тысяч экземпляров!
К сожалению, главная домоправительница Англии так и не успела насладиться славой: в 1865 году, после родов четвертого сына, миссис Битон скончалась. В фильме 2011 года «Потайная жизнь миссис Битон» причиной ее смерти назван сифилис, однако эту версия вряд ли можно считать обоснованной – скорее уж он свидетельствует о современной тенденции подозревать викторианцев во всех грехах. По свидетельству врача, Изабелла Битон умерла от обычной родовой горячки. Ей было всего лишь 28 лет. Она так и не превратилась в суровую матрону в белом чепце.
Из книги миссис Битон мы почерпнем немало сведений о домашних обязанностях англичанок или – в идеале! – их прислуги. Учитывая отсутствие пылесосов, стиральных машин и даже эффективных моющих средств, уборка в XIX веке превращалась в настоящее мучение, тягостнее которого была разве что стирка. Тяга к чистоте постепенно охватывала все классы, и в разгар Викторианской эпохи жительницы бедных лондонских кварталов с энтузиазмом бросались на борьбу с грязью. Даже Сизиф восхитился бы их упорством, потому что в «Великом Грязнуле» Лондоне любой только что вымытый предмет почти мгновенно покрывался копотью. Тем не менее, домохозяйки каждую неделю мыли окна, каждые две недели – стирали шторы, выплескивая черную воду, но самым торжественным ритуалом была чистка крыльца. Покончив с утренними хлопотами, домохозяйки подметали тротуар, а затем почтительно преклоняли колени перед крыльцом, как перед алтарем респектабельности, и натирали его смесью воды и мела. Белоснежные ступени были лучшей визитной карточкой порядочной домохозяйки. А ребятишки делились байками о бедолагах, которые так помешались на чистоте, что, позабыв покой и сон, драили свою квартиру сверху донизу, пока их не забирали в сумасшедший дом.
При первой же возможности женщины старались переложить бремя уборки на чужие плечи, и неудивительно, что даже жены небогатых клерков нанимали хотя бы одну служанку. Ее рабочий день начинался в 6 утра летом и на полчаса позже зимой. Горничным приходилось бы вставать еще раньше, если бы не дороговизна угля и свечей: одеваться в потемках было трудно, разводить огонь спозаранку – непозволительная трата. Конечно, среди слуг в больших домах существовала строгая иерархия, так что затемно вставал только младший персонал: кухарка, камеристка или няня могли понежиться в постели лишний часок, дожидаясь, когда их помощницы принесут чай прямо к ним в комнату. Простые служанки могли только мечтать о такой роскоши!
Но вернемся к нашей горничной, которая, позевывая, спускается в кухню, открывая по дороге шторы. В кухне неприветливо зияет холодный очаг или новомодное изобретение – чугунная плита, вошедшая в обиход во второй половине XIX века. Нужно сразу же приступать к работе – вымести угольки с золой и начистить все металлические части графитом, после чего отполировать их мягкой щеткой. Нерадостное начало дня, что и говорить. Если еда готовилась в очаге, раз в неделю требовалось очищать дымоход от сажи, хлопья которой могли испортить любое блюдо.
Наконец-то можно развести огонь и поставить чайник, а пока он закипает, почистить всю обувь и ножи. Если кухарка или помощница кухарки тоже имелись в наличии, заботу о кухне препоручали им, горничная же начинала день с наведения порядка в комнатах. Зимой и осенью ее ожидала нескончаемая череда каминов, в первую очередь в столовой и гостиной, – опять нужно вымести золу и начистить решетку графитом, иначе заржавеет. С собой горничная захватывала коробку с щетками, графитом, наждачной бумагой и прочими полезными вещами, а также полотнище, чтобы накрыть каминный коврик, и ведро для угольков – в хозяйстве все сгодится. Покончив с камином, горничная смахивала пыль с многочисленных безделушек и разбрасывала вчерашний чай по ковру, чтобы потом смести его вместе с грязью. Во время уборки мебель надлежало закрыть чехлами, чтобы на обивке не осела пыль. На этом заканчивались утренние обязанности, и служанка спешила переодеться в чистое платье, белый фартук и чепец. После она стелила скатерть и подготавливала стол для завтрака: каждая салфетка и нож должны быть на своем месте, а тарелки для мяса и рюмочки для яиц всмятку должны быть подогреты. Раздавался звук гонга, и семья чинно следовала в столовую, куда служанка уже спешила с подносом, нагруженным всевозможной снедью. Приходилось ей приносить и большой металлический чайник с кипятком (пожалуй, правильнее было бы назвать его самоваром), так что подача завтрака превращалась в соревнование по тяжелой атлетике. Ханна Каллвик, простая горничная и одна из самых известных викторианских мемуаристок, хвасталась стальными мускулами и с легкостью поднимала на руки своего любовника – рабочая жизнь ее закалила.
Пока семья завтракала, у горничной оставалось время позавтракать самой – или же перехватить что-нибудь на бегу, прежде чем ринуться в хозяйскую спальню. Там она распахивала окна настежь и приступала к одной из самых неприятных обязанностей – мытью ночных горшков. Их выносили по черной лестнице или, за неимением времени, выплескивали прямо в ведро, которое горничная носила с собой. Повсеместное распространение сливных туалетов во второй половине XIX века стало настоящим подарком для служанок – возни с горшками поубавилось, и жизнь стала гораздо приятнее. Опорожнив горшки, а также тазики для умывания или даже сидячую ванну, горничная проветривала простыни и переворачивала матрасы в количестве трех штук: тяжелый нижний матрас, набитый соломой, переворачивали раз в неделю, средний матрас на конском волосе – раз в день, а мягкую перину тоже нужно было ежедневно взбить и перетрясти. По мнению англичан, такие меры предотвращали распространение инфекции и спасали от клопов. При необходимости, хозяйка и дочери хозяйки помогали горничной с уборкой спальни.
Закончив со спальней, горничная возвращалась в кухню, мыла посуду, оставшуюся после завтрака, подметала пол в столовой от крошек хлеба. Если в этот день намечалась уборка какой-либо комнаты в доме (к примеру, натереть пол воском или протереть изящные пылесборники, ощетинившиеся на каминной полке), горничная тут же приступала к ней. Обед и ужин сопровождали те же самые ритуалы, что и завтрак, но теперь горничной приходилось прислуживать за столом и приносить первое, второе и десерт. День заканчивался тем, что горничная закладывала топливо для завтрашнего огня и закрывала двери и окна. После того как семья отправлялась спать, измученная горничная плелась на чердак, где без сил падала в постель. Некоторые девушки от переутомления даже плакали во сне! Тем не менее, горничная могла получить выговор от хозяйки за то, что развела грязь в собственной спальне – интересно, когда бы она успела там убраться?
Нам, счастливым обладателям стиральных машин, трудно вообразить, каким кошмаром была стирка в XIX веке. Начиналась она в понедельник и могла растянуться на несколько дней, поэтому в домах среднего класса предпочитали стирать через неделю. Первые стиральные машины, которые начали пользоваться популярностью только в 1880-х годах, рвали ткань и оставляли на ней ржавые отметины. Так что даже в конце XIX века женщинам приходилось стирать вручную. В усадьбах стирка осуществлялась в отдельной прачечной, в городских домах – в подвале, где располагались все хозяйственные помещения, включая кухню, чуланчик для угля и кладовые. Несладко приходилось жителям маленьких коттеджей или квартирок, в которых чан с горячей водой занимал почетное место на столе в общей комнате. Дети боязливо жались к стенам, пока матушка, стиснув зубы и засучив рукава, полоскала груды белья.
Как и в наши дни, перед стиркой белье сортировали по цвету и по степени загрязнения. Наиболее грязную одежду замачивали в щелочи, после чего кипятили. Грязь отскребали с помощью стиральной доски, но ее нельзя было применять, например, для платьев из легкого шелка – иначе от них ничего не останется. Одежду стирали в большом ведре или в лохани, используя валек или мешалку для белья (т. е. деревянную палку с медным конусом или «ножками» на конце). Ее опускали в ведро с бельем и крутили, как примитивную центрифугу.
Чтобы одежда не выцвела, в воду добавляли уксус (для розовых и зеленых цветов), буру (для красных), щелочь (для черных) или отруби (для прочих цветов). Мыло в начале XIX века изготовляли в домашних условиях из воды, золы и жира, а сельские жители так и вовсе заменяли его мыльнянкой, или сапонарией, из тертых корней которой можно было взбить пену. Массовое производство мыла в середине XIX веке пришлось как нельзя кстати, но оставалась проблема глубоких пятен. Домохозяйка XIX века дала бы фору любому химику. Вот лишь краткий список домашних моющих средств: для выведения жирных пятен – мел, пятен от воска – винный спирт или скипидар, пятен от травы – спирт, кофейных пятен – желток, взболтанный в теплой воде, винных брызг – соль, чернил – молоко, ржавчины – лимонный сок с солью, кровавых пятен – крахмал или керосин. В журналах по домоводству встречаются довольно причудливые советы: к примеру, «Кэсселлс» предлагал неосторожным дамам, пролившим на скатерть портвейн, сразу же плеснуть туда же стаканчик хереса. Подразумевалось, что более светлый херес разбавит темный портвейн, но гостью, которая выплескивает на чужую скатерть второй бокал вина – гулять, так гулять! – вряд ли бы снова пригласили на обед.
В селе выстиранное белье иногда раскладывали на изгороди, в городе развешивали на веревке на улице или, в зимнее время, сушили дома. Города в XIX веке не отличались чистотой – взять хотя бы дым из заводских труб или каминную золу, которую выбрасывали прямо за порог. Сохнущее белье могло быстро запачкаться, поэтому прачки старались отжать белье получше, чтобы оно просохло как можно быстрее. К середине века на помощь им пришел пресс для отжимания белья, мокрую одежду клали между двумя валиками и вращали ручку.
Когда белье высыхало, можно было приниматься за глажку. Никто и мечтать не мог об утюге, который включается в розетку и не остывает, пока его не выключишь. В XIX веке утюг мог весить, как хорошая гантель. Чтобы нагреть такой утюг, его прислоняли к кухонной плите, а поскольку утюги быстро остывали, для глажки брали сразу несколько. Помимо заурядных и многофункциональных утюгов, существовало еще много разновидностей – например, утюги для глажки галстуков и лент или утюги для рюшей, похожие на щипцы для завивки.
Любая женщина мечтала сдать грязное белье в прачечную и провести понедельник как-нибудь иначе. В прачки шли старухи, вдовы или те же домохозяйки, которым требовался дополнительный доход. Мужья последних были сезонными рабочими с непостоянным доходом, инвалидами или алкоголиками, так что жене волей-неволей приходилось впрягаться в лямку (в других семьях рабочих и ремесленников, даже беднейших, жены сидели дома – только так они могли претендовать на респектабельность). Изо дня в день прачки склонялись над лоханью, получая в придачу к заработанных грошам боль в спине, красное от пара лицо и цыпки на руках из-за постоянного соприкосновения с щелочью.
Тщательно отглаженную одежду надевали сразу же или откладывали на потом. Удивительный факт – в XIX веке англичане практически не пользовались вешалками! Господа попроще развешивали одежду на крючках и складывали в коробки и сундуки, тогда как в зажиточных домах наряды хранились в шкафах с полками и выдвижными ящиками. Нижнее и постельное белье, скатерти и полотенца лежали в большом бельевом шкафу. Чтобы не запутаться, где чье, и чтобы сестры не передрались из-за сорочки, нижнее белье помечали инициалами владельцев. Хранение одежды вызывало не меньше опасений, чем стирка. Об этом свидетельствует разговор Маргарет Хейл, героини романа «Север и Юг», с ее беспокойной маменькой. Миссис Хейл скептически относится к идее дочери надеть белое шелковое платье:
Месяцами хранясь на полках, вещи сминались, покрывались плесенью и превращались в трапезу для моли. Чтобы предотвратить ущерб, хозяйки распарывали пышные складки юбок и аккуратно заворачивали платья в бумагу (главное, не в газетную, иначе на спине бального наряда может отпечататься статья об убийстве).
Даже при наличии кухарки приготовление еды доставляло матери семейства немало хлопот. Нужно уследить за тем, чтобы кушанья подавались на стол с точностью до секунды, чтобы завтраку сопутствовали золотистые хрустящие тосты, ни в коем случае не подгоревшие, а остатки мяса, поданного на ужин, можно была растянуть еще на несколько дней. Но самым ответственным событием в жизни хозяйки и ее кухарки (или, если повезет, повара-француза) был званый ужин.
Во время ужина хозяин и хозяйка занимали места на противоположных концах стола, справа от хозяйки садился наиболее высокопоставленный гость, справа от хозяина – самая знатная гостья. Поведение за столом регулировалось множеством правил разной степени сложности. Воспитанные люди должны были есть горошек вилкой, а не ложкой, а фрукты с крупными косточками разрезать ножом (тем не менее, справочники по этикету расходятся в советах относительно рыбы – следует ли есть ее вилкой и серебряным ножом или же только вилкой, помогая себе кусочком хлеба). Некоторые правила распространялись исключительно на дам. К примеру, им не советовали пить больше одного бокала вина во время десерта.
Существовали два основных способа подавать блюда – a la francaise и a la russe, т. е. по-французски и по-русски. Французский способ, распространенный в первой половине XIX века, подразумевал, что когда гости приходили к столу, он уже был уставлен едой. Перед хозяйкой стояла огромная супница, перед хозяином – блюдо с рыбой. Хозяева наливали и нарезали, а затем слуга передавал наполненные тарелки гостям. После супа и рыбы наступало время для первой перемены блюд. Перед хозяином появлялся большой кусок запеченного мяса, перед хозяйкой – птица. Помимо этих основных блюд, на столе присутствовали еще и так называемые угловые – т. е. блюда по углам стола. В основном это было порционное мясо – почки, котлеты, зобные железы – или что-нибудь вроде карри. После мясной перемены со стола убирали все блюда и приносили новые, в том же количестве. Теперь перед хозяйкой стояло сладкое блюдо, перед хозяином – пряное, например дичь. После этих закусок со стола снова убирали все, включая скатерть, и появлялся десерт – фрукты и орехи. Гостям предлагали мисочки с водой для мытья пальцев (а не для того, чтобы прополоскать рот, предупреждали справочники по этикету). После десерта дамы покидали столовую и удалялись в гостиную, а мужчины курили, выпивали и лакомились острыми и пикантными блюдами.
Русский способ подачи блюд появился в Париже в 1830-х, а в 1880-х прочно угнездился в Англии. В отличие от французского способа, из еды на столе находились только фрукты и орехи в красивых вазочках. После того, как приглашенные усаживались за стол, слуги вносили блюдо за блюдом и предлагали их гостям. Это позволяло хозяевам сэкономить, потому что требовалось гораздо меньше продуктов: суп можно было наливать не до краев, мясо подавать меньшим куском. Званый ужин завершался музыкой и легкими угощениями, а в некоторых случаях – чаем и бутербродами.
Количество еды на званом ужине может показаться просто невероятным, рассчитанным скорее на Гаргантюа, чем на затянутую в корсет леди. Однако не будем забывать, что все эти блюда вкушали маленькими порциями. Миссис Битон, считавшая званые ужины скорее головной болью, чем приятным событием, собрала десятки меню на каждый сезон. Вот некоторые из них:
Любители старинной кухни могут попробовать приготовить викторианские лакомства из кулинарной книги миссис Битон. Запомните, что 1 фунт – 454 г, 1 унция – 28 г, 1 кварта – 1,136 л, 1 пинта – 568 мл. В викторианских духовках отсутствовал температурный режим, так что температуру и время запекания придется рассчитать самостоятельно.
Любимым английским ритуалом было чаепитие. За чашкой чая собирались родные и друзья, и даже детей приводили из детской, чтобы они выпили чаю с вечно занятыми родителями. Чай помогал расслабиться после работы или, наоборот, взбодриться перед вечерними развлечениями. Заварке тоже находилось применение – на ней можно было погадать. Оказавшись на чужбине, Люси Сноу, героиня романа Шарлотты Бронте «Городок», радуется чаепитию как милому напоминанию о доме:
Со своим любимым напитком англичане познакомились в середине XVII века, и вплоть до начала XVIII века он считался экзотическим варевом, возможно, даже вредным для здоровья. В 1706 году лондонский купец Томас Твайнинг начал торговать чаем в своей кофейне на Стрэнде, но в такое неприличное место, как кофейня, дамам путь был заказан – это было логово мужчин. Но, в конце концов, покупательницам надоело дожидаться в каретах, пока лакей купит фунт чаю (мало ли что болвану подсунут!), и они потребовали от Твайнинга открыть отдельную лавку. Ею стал «Золотой Лев», где не только мужчины, но и женщины могли приобрести отборный зеленый чай «хайсон» по 36 шиллингов за фунт. В начале XIX века зеленые чаи уступили место черным, которые, в отличие от зеленых, подвергались полной ферментации.
Чай был по-прежнему настолько дорог, что хозяйки запирали его в коробочках-чайницах, а ключ носили с собой, но уже к середине XIX века в драконовских мерах отпала необходимость.
Во-первых, в индийской провинции Ассам были найдены ростки чая, что привело к росту чайных плантаций на подконтрольных Британии территориях. Во-вторых, в 1833 году Ост-Индская компания утратила монополию на импорт чая: в Индию и Китай устремились суда ее конкурентов и цены на чай упали. В-третьих, были снижены таможенные пошлины на ввозимый чай, поэтому из эксклюзивного товара он превратился в общедоступный. Даже бедняки не могли отказать себе в таком удовольствии и чаевничали ежедневно, хотя в их чашках со сколотыми краями порою плескалась мерзкая жидкость из спитой заварки, которую сушили и перепродавали по дешевке. Более удачливые соотечественники покупали дорогие чаи сортов «хайсон», «пеко», «конгоу».
В начале XIX века, когда ужинали сравнительно рано, чаепития устраивали поздно вечером, чтобы не идти спать на голодный желудок. После того, как ужин отодвинули на более позднее время, в ночных чаепитиях отпала необходимость. Его начали пить раньше – или до ужина, или в качестве раннего ужина. Чаепитие, напоминавшее ранний ужин, называлось «high tea» («поздний чай») или «meat tea» («мясной чай») и пользовалось особой любовью среди йоркширцев. На севере к горячему чаю подавали ростбиф, сытные пироги и кексы, но плотная трапеза, веселившая фермеров, не подходила утонченным дамам. Они предпочитали полуденный чай («afternoon tea») между тремя и пятью часами пополудни. Основательницей традиции чаепития «файф-о-клок» считается королевская фрейлина Анна Мария Стэнхоуп, герцогиня Бедфордская. Мучаясь от голода между легким ланчем и поздним ужином, герцогиня зазывала фрейлин пить чай к себе в будуар около пяти вечера. В 1840-х модную привычку переняли женщины из среднего класса, тем более что около 5 им в любом случае хотелось перекусить. Более того, файф-о-клок совпадал с визитами подруг, которых тоже можно было угостить.
Чаепитие было обставлено со всей торжественностью. По сигналу хозяйки горничная приносила из кухни поднос с двумя чайниками, заварочным и для кипятка, чашками, сахарницей, сливочником, тонкими ломтиками лимона и салфетками. Хозяйкам советовали избегать тонкого фарфора, который плохо удерживал тепло, и останавливать выбор на серебряных и керамических чайниках. Поставив на стол первый поднос, горничная возвращалась с другим, нагруженным сладкой выпечкой и бутербродами. В каждом графстве к чаю подавали особые угощения: в Озерном краю – грассмерские имбирные пряники, в Девоне – булочки с густыми топлеными сливками, в приморском городе Уитби – лимонные булочки и имбирные кексы. Настоящим королем викторианских чаепитий был кекс с тмином, тяжелый и плотный, который мог долго храниться, не теряя вкуса.
Помимо тмина в него добавляли мускат и имбирь, изюм и цукаты и пропитывали его бренди, вином или розовой водой. В романе «Крэнфорд» Элизабет Гаскелл иронизирует над этим угощением:
В романе «Джейн Эйр» сладким тминным кексом угощает девочек добрая директриса мисс Темпль: «
150 г размягченного масла или маргарина
2 стакана сахара
4 яйца
4 чайных ложки лимонной цедры
3 стакана муки
21/2 чайной ложки пекарского порошка
1/2 чайной ложки муската
1 стакан молока
1 столовая ложка тмина
1 столовая ложка мака сахарная пудра
Взбить масло с сахаром, по одному добавить яйца и тщательно перемешать. Добавить цедру и остальные ингредиенты, снова как следует размешать получившееся тесто и вылить в смазанную маслом форму. Выпекать при 180°С в течение часа или до готовности. Подавать, посыпав сахарной пудрой. А если предварительно вы, хотя бы эксперимента ради, будете питаться только чаем, черствым хлебом и подгорелой овсянкой, пирог покажется вам райским наслаждением.
Редкая романтично настроенная барышня хоть раз не мечтала пожить в XIX веке: галантные кавалеры, красивые платья, балы, стихи, прогулки в экипажах… Но скептики всякий раз напоминают нам, в каком состоянии находилась медицина и каков был уровень смертности. Действительно, состояние общественного здоровья в XIX веке оставляло желать лучшего. Открытия в области микробиологии произошли только во второй половине столетия, а до той поры заболевания объяснялись дурной наследственностью и неправильным образом жизни. Вдобавок в медицинских кругах царила теория миазмов, гласившая, что заражение происходит через зловонный воздух. В общем и целом, теория была полезной, поскольку давала городским властям отличный повод для уборки мусора и чистки выгребных ям. В то же время, лечение сводилось к «перемене воздуха», очищению организма с помощью слабительного и кровопусканий и малоэффективным микстурам. По всей стране открывались больницы, а университеты готовили квалифицированных врачей, но многие британцы, особенно в сельской местности, по-прежнему полагались на народную медицину со всеми ее причудливыми средствами вроде вареных червей и свиного навоза. Впрочем, образованные горожане тоже приобретали эликсиры у шарлатанов, купившись на завлекательное объявление в газетах.
Индустриализация принесла стране большие экономические выгоды, но над городами повис смог, что приводило к росту болезней дыхательных путей. Конечно, современные мегаполисы тоже не могут похвастаться чистым воздухом, но в те времена после неспешной прогулки по Стрэнду вам пришлось бы смывать сажу с лица и долго отстирывать платье. Общий уровень гигиены вплоть до второй половины XIX века оставался довольно низким, но вовсе не потому, что англичане не любили мыться. Согласитесь, не так-то просто следить за чистотой при отсутствии водопровода и канализации. Лондонская канализация была запущена только в 1864 году, водопровод начал появляться в домах в 1840-х, но речь идет о столице. В провинцию все эти удобства пришли гораздо позже.
Мужчины и женщины страдали как от профессиональных заболеваний, связанных с работой в душных или стылых помещениях, так и от бича XIX века – туберкулеза. Чахотка не смотрела на сословие и забирала как слуг, так и их господ. На протяжении всей Викторианской эпохи страну опустошали эпидемии, самыми страшными из которых были вспышки холеры в 1831—1832 гг. (32 тыс. умерших) и в 1848—1849 гг. (62 тыс. умерших). Казалось бы, и раньше Англия страдала от эпидемий, но в XVIII веке они были более рассеяны, не в последнюю очередь из-за невысокой концентрации городского населения. Несмотря на то, что уже в 1854 году доктор Джон Сноу опознал источник холеры в лондонском районе Сохо (им оказался обычный уличный насос), коллеги еще долго отказывались признать его правоту. Лишь в 1860-х годах открытия Луи Пастера в области микробиологии заставили врачей отказаться от устаревшей теории миазмов.
Тем не менее, медицина в Великобритании тоже не стояла на месте. В 1853 году наконец удалось взять под контроль оспу – прививка от нее стала бесплатной и принудительной, хотя многие англичане противились нововведению, опасаясь добровольно впускать в себя болезнь. Если в первой половине XIX века в качестве обезболивающего при операциях служили алкоголь или опий, в 1840-х их дополнили веселящий газ, эфир и хлороформ. В 1860-х Джозеф Листер, работавший в Королевской больнице Глазго, начал практиковать антисептическую хирургию, обрабатывая инструменты карболовой кислотой, а к 1890 г. стерильность прочно вошла в медицину. К середине столетия стетоскоп, изобретенный во Франции в 1817 году для диагностики респираторных и сердечных заболеваний, стал неотъемлемой принадлежностью любого врача. В 1895 году, в конце Викторианской эпохи, Вильгельм Рентген открыл рентгеновские лучи, и снимок руки его жены послужил символом новой вехи в области медицины.
Давайте рассмотрим заболевания, считавшиеся непосредственно женскими. В большинстве своем это были недуги, относившиеся к репродуктивной системе, и нервные расстройства. По мнению викторианских эскулапов, между ними существовала тесная связь.
Постичь психику человека всегда было делом трудным. Это пыталась сделать в том числе и такая псевдонаука, как френология, ставшая невероятно популярной в XIX веке. Френологи утверждали, что по строению черепа и расстоянию между различными частями лица можно определить темперамент и основные особенности психики. Психические свойства якобы вызывают разрастание определенного участка мозга и образование выпуклости на соответствующем участке черепа. При недоразвитии каких-либо свойств в черепе образуются впадины. Френология считалась научным методом, основанным на измеримых показателях. Существовали специальные френологические карты и таблицы, облегчавшие жизнь практикующим френологам.
Многие викторианки, в их числе и Шарлотта Бронте, были очарованы этой «наукой». В 1851 году Бронте и ее издатель Джордж Смит под именами мистер и мисс Фрейзер посетили некоего доктора Брауна, который, после необходимых измерений черепа, выдал Шарлотте весьма лестную характеристику – похвалил ее способность к языкам и писательское мастерство. Стоит ли удивляться, что персонажи «Джейн Эйр» щеголяют словечками вроде «шишки почитания» и пристально разглядывают чужие лбы?
Разумеется, псевдонауки не соперничали с официальной психиатрией, хотя и психиатры подчас радовали современников фантастическими догадками и предположениями. В первую очередь доставалось женщинам. Из медицинских статей напрашивался вывод, что по своей природе женщины склонны к безумию. Несмотря на то, что многие врачи считали женский ум менее развитым, чем мужской, они же, не задумываясь о противоречиях, описывали женскую нервную систему как более утонченную, сложную и чувствительную. Таким образом, любое потрясение может расшатать дамам нервы, но это еще полбеды. Настоящий рассадник безумия притаился в… матке.
Еще древние греки считали, что матка может двигаться в женском организме и надавливать на другие органы, что, в свою очередь, влечет проблемы со здоровьем. От греческого слова «hystera» – «матка», происходит название «истерия», обозначавшее популярнейший недуг XIX века. Этот диагноз включал в себя психические расстройства разной степени тяжести, от приступов беспокойства до судорог и параличей. С течением веков, когда познания в анатомии все расширялись, врачи пришли к выводу, что матка никуда не двигается. Однако древняя теория не сдавала позиции. Даже если матка сидит на месте, она уж точно раздражается, доводя свою хозяйку до умопомрачения. В 1830 году доктор Томас Аддисон опубликовал исследование о «маточном раздражении», которое может проявляться и без воспаления матки как таковой. Главное, что пациентка без причины плачет и впадает в уныние. Врачи рекомендовали мужьям следить за менструальным циклом жен, потому что с приближением месячных у истеричек начинается обострение. Можно себе представить, как тяжело приходилось женщинам, которые со всех сторон слышали категоричные утверждения, будто любой процесс в их организме – и месячные, и роды, да и вообще наличие матки – сам по себе является патологией. Мерилом выступала, разумеется, мужская анатомия. Как раз она считалась нормальной.
Вместе с тем, нельзя утверждать, что все психиатрические диагнозы были надуманными. Утрата близких, финансовые неурядицы, завышенные требования к респектабельным дамам, холодность мужей, невозможность выразить себя, болезни – все это приводило к неврозам и депрессиям. Дневники женщин Викторианской эпохи изобилуют упоминаниями о подавленном состоянии, слезливости, раздражительности, упадке сил. Во время кризиса веры и супружеских отношений Энни Безант «
В XIX веке был также введен такой термин, как неврастения: им описывались временные нарушения психики, вроде невроза и депрессии, и применялся этот диагноз в основном к состоятельным дамам и господам – тем, кто мог потратиться на лечение (простой народ в основном заливал печаль джином).
Если помешательство выходило из-под контроля, больного изолировали в психиатрической клинике где-нибудь в пригороде. Больницы были большими – например, открытая в 1851 году больница Колни Хэтч в Мидлсексе вмещала 1250 пациентов. Зажиточные семьи содержали своих спятивших родственников в небольших частных клиниках или же снимали для них домик с сиделкой. Условия содержания в психиатрических клиниках считались в то время прогрессивными и гуманными. Пациенты размещались в отдельных палатах, их труд использовался на низкоквалифицированной работе при клинике. Цепи и намордники уже сдавали позиции, уступая методам «морального управления», но одиночные камеры и смирительные рубашки продолжались использоваться еще долгое время. «Выздоровление» пациента измерялось степенью его покорности.
Но не всякая дама с расшатанными нервами напоминала злосчастную супругу мистера Рочестера. Обычных истеричек лечили на дому. В начале правления королевы Виктории в медицинских кругах по-прежнему жила и здравствовала теория о том, что причиной любого заболевания является местное воспаление или раздражение. Соответственно, начинать лечение следовало путем оттока крови из воспаленного места. По этой логике даже головную боль лечили пиявками (они отлично смотрелись на висках) и кровопусканиями. Кровопускания в медицинских целях практиковались как на дому, так и в психиатрических клиниках, где таким образом облегчали острые приступы безумия.
Во второй половине XIX века врачи охладели к кровопусканиям, однако другое проверенное средство – «тоник от нервов» – по-прежнему оставалось в их арсенале. Напитки, укрепляющие ослабленные нервы, можно было приобрести как через газетное объявление, сулившее мгновенное исцеление от всех недугов, так и в близлежащей аптеке. Их состав вселяет трепет – от относительно безобидных экстрактов горечавки и колоцинта до ртути, стрихнина, свинца и мышьяка! В 1880 году некий доктор Доуз писал, что «
Поскольку истерию связывали с дисфункцией половых органов, особое внимание уделялось матке и гениталиям. В конце XIX – начале XX века врачи без всякой задней мысли лечили истерию с помощью электрических вибраторов – подобная стимуляция должна была призвать матку к порядку. Вибрация в те годы считалась чуть ли не панацеей, популярны были массажеры для спины и вибрирующие стулья. В то же время, мастурбация, как мужская, так и женская, прослыла явлением патологическим, и лечили ее запредельно жестокими методами. Женщинам назначали клизмы с белладонной, на половые органы цепляли пиявок, хорошо помогал и кусок льда, приложенный к клитору примерно на час. Но если клитор не желал вести себя благопристойно, его можно было просто отрезать. Подобные операции действительно проводились, другое дело, что доктора считали их крайней мерой и старались не афишировать. Стремление «не выносить сор из избы» привело к скандалу, в котором оказался замешан доктор Айзек Бейкер Браун.
Талантливый хирург и председатель Лондонского медицинского общества, доктор Браун одним из первых начал применять анестезию при операциях. Но прогрессивные взгляды гармонично сочетались с ретроградством в отношении мастурбации, которую он считал источником вселенского зла, включая истерию и эпилепсию. Бороться со страшным недугом он предпочитал посредством клиторидэктомии. В книге «Об исцелении некоторых форм безумия» (1866) доктор Браун упоминал более 40 успешных операций. Так, одна из его пациенток в 15 лет отправилась в пансион, где у нее начались припадки каталепсии. Через месяц после удаления клитора безумие у девицы как рукой сняло. Другая 20-летняя девица помимо обильной менструации
После выхода книги в медицинских кругах разразился громкий скандал. Коллеги назвали Брауна шарлатаном, он был с позором исключен из Медицинского общества и закончил жизнь в нищете. Хотя Браун был далеко не единственным, кто практиковал этот метод, публичная похвала отрезанию клитора стоила доктору карьеры.
Одной из форм нервного расстройства был так называемый «инвалидизм». Устав от забот, разочарований, ответственности, женщины впадали в апатию или ипохондрию, коротая дни в постели, отгораживаясь от внешнего мира ширмами, годами отказываясь выходить из дома, капризничая и донимая родню жалобами. Одной инвалидке так досаждали стук кочерги и шипение углей, когда служанка разводила камин, что она потребовала заворачивать каждый уголек в бумагу, чтобы огонь горел бесшумно! Возможно, во многих случаях болезнь носила не психический, а физический характер – многочисленные роды подрывали силы. Но бывала она и надуманной, этаким способом привлечь к себе внимание при отсутствии других возможностей самореализации. Прикованная к постели больная оказывалась в положении ребенка, которому требуется опека. Но разве не твердили врачи, политики и литераторы, что женщина по умственному развитию схожа с ребенком? Каков привет, таков и ответ.
Врачи советовали лечить расслабленных инвалидок так же, как и других лежачих больных – массажем и электротерапией, чтобы предотвратить мышечную атрофию. Применялись три вида электротерапии: фарадизация, или лечение с помощью переменного (т. н. фарадического) тока низкой (30—150 Гц) частоты; гальванизация, т. е. лечение постоянным током небольшой силы и напряжения; и, наконец, франклинизация, включавшая применение разрядов статического электричества. Врачи считали, что ток массирует нервы и мышцы изнутри и восстанавливает вялую нервную систему.
В романе Шарлотты Бронте «Городок» доктор так утешает героиню: «
Психоанализ, излюбленный метод Зигмунда Фрейда, лечившего своих пациентов не электрическим током, а беседами, зародился только в конце XIX века. На первых порах он считался лишь вспомогательным лечением – к примеру, врач мог уговорить больного начать принимать снотворное или пищу.
Анорексия – одно из популярнейших заболеваний современности, ведь стройная фигура стала символом успеха, а топ-модели – образцами для подражания. Тем не менее, понятие anorexia nervosa зародилось еще в XIX веке. В 1859 году американский врач Уильям Чипли описал заболевание, которое он назвал «ситомания» – боязнь еды. Правда, Чипли работал в психиатрической лечебнице, так что и случаи в его практике были специфическими. Тем не менее, среди шизофреников всех мастей попадались юные барышни, которых приводили в клинику перепуганные родители. Девушки были из буржуазных семей, где в разных лакомствах недостатка не было, но, тем не менее, они упорно отказывались от еды. Почти десять лет спустя подобное состояние описал английский врач Уильям Галл, назвав его «истерической апепсией». В том же году француз Шарль-Эрнест Ласег опубликовал длинную статью, упомянув «истерическую анорексию». В частности, Ласег утверждал, что ей подвержены девушки в возрасте от 15 до 20 лет и что болезнь вызвана психологическими факторами, например, боязнью предстоящего замужества. После еды пациентки ощущали дискомфорт и боли в желудке. Сначала они пропускали завтрак или обед, а потом и вовсе переставали есть.
Зачастую такое поведение объяснялось желанием контролировать окружающих, стать центром внимания, избежать обязанностей жены и уцепиться за ускользающее детство. Девушки могли стать беспомощными, и тогда родителям пришлось бы опекать их по-прежнему. Родственники и друзья наперебой жалели страдалицу, приглашали врачей, отправляли ее на курорт. Возможно, им все-таки удавалось уговорить упрямицу начать лечение, но в некоторых случаях столь упорный отказ от еды приводил к летальному исходу.
Анорексические привычки зарождались и в школах, где девочек кормили плохо и скудно. Даже в престижных пансионах учениц порою держали на хлебе и воде, чтобы вырастить из них благовоспитанных дам. В результате уже в подростковом возрасте они употребляли на обед лишь пару ложек супа, кусочек хлеба, несколько оливок и немного изюма, а то и вовсе вспоминали о пропущенном обеде, лишь когда голова начинала кружиться. Боязнь еды доходила до паранойи: некоторые леди опасались мяса, которое якобы стимулирует животные страсти (любительница ростбифов миссис Битон не разделяла это мнение). В середине XIX века среди девушек распространился хлороз – заболевание, при котором кожа пациентки приобретала зеленоватый оттенок (сейчас считается, что это была анемия, вызванная недостатком железа в крови). «Бледная немощь» характеризовалась отсутствием энергии, потерей веса, проблемами с аппетитом, подавленным настроением. Пик хлороза пришелся на 1870—1880 годы, когда врачи называли его настоящей эпидемией.
Наконец, существовала еще одна причина для отказа от пищи – желание прославиться. Иные особы утверждали, будто питание им не требуется вообще, полагая, что человеческий организм может существовать при полном отсутствии еды. Согласно одной теории, в атмосфере находится достаточное количество некой субстанции, органической или неорганической, которой и может питаться человек, не получающий больше никакой пищи! Известно, что святые подолгу постились, стало быть, лучший способ достигнуть святости – тоже отказаться от еды. В 1869 году произошел вопиющий случай с Сарой Джейкобс, 14-летней валлийкой, заявлявшей, что она уже полтора года обходится без пищи. Родители Сары единодушно утверждали, что грубая материальная пища их девочке действительно не нужна. У постели Сары Джейкобс толпились посетители, оставляя деньги и подарки за возможность воочию узреть чудо.
Слухи просочились в научные круги. Врачи удивились тому, что девочка не казалась истощенной, и установили за ней наблюдение. Эксперимент длился с 22 марта по 5 апреля 1869 года, и ни разу не было замечено, чтобы Сара хотя бы перекусила! Но результаты этого наблюдения были опровергнуты в том же году другой комиссией. Теперь медики потребовали проведения более объективного эксперимента: у кровати девочки круглосуточно дежурили 4 медсестры, а младшей сестренке Сары, которая могла тайком ее подкармливать, отныне было запрещено спать рядом с ней. Уже через неделю девочка проявила признаки истощения. Тогда медсестры обратились к начальству с просьбой приостановить эксперимент, но мистер и миссис Джейкобс запротестовали. Они настаивали на том, что их дочери не требуется пища, да и сама Сара отказывалась есть. Но через 8 дней от начала эксперимента Сара Джейкобс скончалась. Ее смерть вызвала волну негодования – почему врачи спокойно наблюдали, как на их глазах девочка умирает от голода? Если бы ее состояние сочли болезнью, Сару начали бы лечить, однако даже в XIX столетии люди верили, что чудо может произойти.
Скептики предпочитали не полагаться на чудеса, а кормить больных насильно. Во второй половине XIX века появился новый способ борьбы с истерией и анорексией – лечение посредством отдыха (rest cure). Его апологетом стал американский врач Сайлас Вэйр Митчелл (1829—1914), личность поистине легендарная. О нем ходили анекдоты. Рассказывали, будто Митчелла однажды позвали к пациентке, уверенной, что она уже стоит на пороге смерти. Побеседовав с ней, он вышел из спальни, обронив на ходу: «
Казалось бы, что тут плохого – отдыхай да поправляй здоровье. На деле же отдых превращался в пытку, затяжную и отупляющую. Процедура длилась от шести недель до нескольких месяцев. В течение первых недель пациентке запрещено было не только ходить или сидеть, но даже переворачиваться с боку на бок без чужой помощи. Больная не могла видеться с родными, только с врачом и медсестрой, которая приходила делать ей массаж, купать ее и кормить с ложечки. Чтение, написание писем, порою даже разговоры – все это подпадало под запрет. Чтобы накачать организм пациентки энергией, доктор Митчелл настаивал на почасовом употреблении молочных продуктов повышенной жирности. А мясо резали на мелкие кусочки, чтобы пациентки не тратили драгоценные силы на разжевывание (если пациентки отказывались есть, их пичкали насильно). Размеренная жизнь, полное подчинение врачу, простое питание и полное отсутствие умственного напряжения должны были восстановить душевный баланс.
Пациенткой доктора Митчелла была американская писательница Шарлотта Перкинс Гилман (племянница Харриет Бичер-Стоу). После лечения Митчелл выписал ее с таким напутствием: «
Методы заморского доктора Митчелла не получили широкого распространения в Англии, хотя и здесь у него нашлись сторонники – например, сэр Уильям Галл, предписывавший анорексическим девам питание каждые два часа. Молоко, сливки, густой суп, яйца и курятина должны были поднять их на ноги.
Уровень женской наркомании вырос в начале XIX века с широким распространением опиума и опиумных препаратов, которые использовались в запатентованных лекарствах от женских проблем, неврастении и меланхолии. Любимейшим лекарством того времени оставался лауданум, или настойка опия, – его можно было найти в домашней аптечке каждой приличной семьи. Это был алкогольный препарат, содержащий около 10% порошкового опия (эквивалент 1% морфина), красновато-коричневого цвета, очень горький на вкус. В 25 каплях лауданума содержалось около 60 мг опиума (1 гран), солидная доза для непривычного к наркотикам взрослого человека. Основным назначением лауданума было обезболивание, но до начала ХХ века он продавался без рецепта и входил в состав многих лекарств, им лечили буквально все, от насморка до эпилепсии.
Вот, например, некоторые рецепты из «Книги рецептов» 1846 года:
Зависимость от этого лекарства была в Викторианскую эпоху столь повсеместной, что и не считалась зависимостью: только под конец XIX века врачи забили тревогу и перестали рекомендовать лауданум при любой жалобе на здоровье.
Вот только небольшой список известных людей, страдавших от опиумной зависимости:
– Томас де Квинси (1785—1859), писатель, автор «Исповеди англичанина, употребляющего опиум», в которой он подробно рассказал о своих горестях.
– Поэт Сэмюэл Тейлор Колеридж (1875—1912) был зависим от лауданума практически всю жизнь. Был приглашен в Лондон для чтения лекций и не смог закончить их из-за опиумной зависимости.
– Чарльз Диккенс (1812—1870), был зависим от лауданума и мышьячных препаратов.
– Элизабет Элеонор Сиддал (1829—1862), натурщица прерафаэлитов, поэтесса, художница, жена Данте Габриеля Россетти. Умерла от передозировки лауданума. Сам Данте Габриель Россетти был зависим от снотворного хлоралгидрата.
– Поэтесса Элизабет Барретт Браунинг (1806—1861) пристрастилась к опиуму, начав принимать его еще в подростковом возрасте из-за болей в спине.
Лауданум получил широкое распространение и в рабочем классе, в первую очередь благодаря тому, что стоил дешевле джина и вина, поскольку считался лекарством и не облагался акцизами на алкоголь. Чаще всего зависимыми становились именно домохозяйки, однако среди работающих женщин опиумная зависимость была распространена среди прислуги, учительниц, актрис и особенно проституток. Еще один тип наркоманок – светские дамы, которые употребляли опиум или морфий, чтобы успокоить нервы.
То, что выбор падал на «допустимые» наркотики, вполне объяснимо. К женщинам предъявлялись высокие требования в плане поведения и следования этикету, а способов расслабиться и забыться было не так уж много. Алкоголь, как и табак, считался мужским пороком, женщины же открыли для себя такую приятную – а к тому же вполне официальную – отдушину, как лауданум. Писательница Маргарет Олифант, узнав о неизлечимой болезни мужа, топила горе в пузырьке с бурой жидкостью: «У
Употребление наркотиков получило широкое распространение в богемной среде.
Последствием повальной наркотической зависимости стало принятие законов, ограничивших свободную продажу и распространение наркотиков. Фармацевтический Акт 1868 года в Англии запретил использовать опиум без рецепта врача. Впервые в Европе наркотики попали под запрет.
Если про физическую связь между мужчиной и женщиной воспитанные барышни знали немного, они отлично понимали, что их цель – дать продолжение роду. Тем не менее, как бы женщина ни хотела ребенка, ее порою пугала вероятность смерти при родах или вскоре после родов от родильной горячки. Детская смертность тоже была ужасающе высока: в середине XIX века один ребенок из шести умирал, не дожив до 5 лет. Поневоле задумаешься о том, чтобы избежать этой повинности, особенно если число детей уже подходит к десятку. Хотя контрацепция не была настолько распространена, как в наши дни, англичанкам XIX века она тоже была не чужда.
Древнейшим методом контрацепции было прерывание полового акта до начала семяизвержения, однако не все мужчины могли в полной мере контролировать свои физиологические процессы. Случались досадные инциденты, за которые женщины расплачивались нежеланной беременностью. Можно было заниматься сексом только в определенных стадиях менструального цикла, однако рассчитать правильное время было не так уж легко: во второй половине XIX века верили, что зачатие не может наступить в середине цикла, тогда как это время является наиболее благоприятным для продолжения рода. Прибегали и к механическим способам предотвращения беременности. После того как в 1844 году был открыт процесс вулканизации каучука, началось массовое производство презервативов, которые, тем не менее, были довольно дороги и неудобны (в частности, они были многоразовыми).
Женщины полагались на другие ухищрения. Еще в 1826 году Ричард Карлайл советовал супружеским парам следующий метод: «
Наконец, можно было попробовать и спринцевание, довольно трудоемкий и затратный метод, для которого требовался шприц и спермицидный раствор. Приготовить его было под силу разве что опытному химику, а не полуграмотной заводской работнице: к примеру, один рецепт призывал смешать 35 частей крахмала, 15 частей борной кислоты, 10 частей гуммиарабика, 2,5 части дубильной кислоты и 2,5 части лимонной кислоты. Не у всякой женщины было время на такой кропотливый эксперимент.
Доктора опасались давать советы касательно этой стороны интимной жизни, особенно после скандала 1877 года, когда Энни Безант и Чарльз Брэдлоу были осуждены за публикацию пособия по контрацепции. Однако сразу же после суда, по горячим следам, была сформирована Мальтузианская лига, обучавшая рабочий класс противозачаточным мерам. Последователи философа Мальтуса, опасавшегося, что без контроля над рождаемостью народные массы поглотят всю еду, относились к своим протеже с изрядной долей снисходительности, чтобы не сказать презрения. Тем не менее, их цели во многом перекликались с целями суфражисток, которые тоже требовали доступные им средства контрацепции. В частности, Энни Безант издала брошюру «Закон народонаселения, его последствия и его влияние на человеческое поведение и мораль», ставшую одним из самых популярных пособий по регулированию рождаемости.
В 1803 году в Англии были официально запрещены аборты, а в 1861 году «Закон о преступлениях против личности» ужесточил наказание за это преступное деяние – теперь аборт карался заключением от трех лет до пожизненного, причем наказанию подвергались как женщина, так и лицо, выполнившее аборт. Тем не менее, аборты по-прежнему производились и подпольными врачами, и повитухами. Но женщины, не желавшие платить от 10 до 50 гиней за операцию, полагались на бабушкины средства. Особенно часто к ним прибегали замужние фабричные работницы, которым приходилось делать выбор между заработками и почтенной многодетностью.
В отсутствие легальных абортов женщины полагались на растительные средства – колоцинт, пижму, мяту болотную, можжевельник и особенно спорынью – а также на порох, разведенный в джине, хинин или скипидар. В 1890-х началось помешательство на свинцовых пилюлях: когда распространился слух, что среди работниц, постоянно контактирующих со свинцом, нередки выкидыши, женщины начали смешивать свинцовый пластырь, помогавший от синяков, с алое и борной кислотой. Вскоре это средство стало настолько популярным, что врачи, обследуя женщин после выкидыша, в первую очередь осматривали их десны – нет ли характерного посинения? В качестве абортивного средства пилюли были малоэффективны: одна женщина, уже мать 11 детей, проглотила 40 пилюль без какого-либо результата, а ее сестра по несчастью выпила 144, прежде чем добилась выкидыша. Зато свинец очень успешно отправлял страдалиц на тот свет. Между 1896-м и 1905 годами один только доктор из Дерби отметил 100 случаев отравления свинцом, связанных с попытками аборта. А если даже пилюли не помогали, в ход шли спицы и шляпные булавки, которые заталкивались в матку.
Пытаясь нажиться на чужом отчаянии, шарлатаны рекламировали в газетах средства от анемии и менструальных проблем, однако под этими расплывчатыми терминами скрывались абортивные средства. Были они такими же вредными и бесполезными, как «бабушкины травки», но, тем не менее, пользовались спросом. В 1898 году тюремные сроки получили учредители компании «Мадам Фрейн», продававшие «
Беременность была не очень популярной темой: о ней не писали журналы, ее не принято было обсуждать, ее прятали под обтекаемыми эвфемизмами – «положение», «уединение», «чувствует себя деликатно», «семейная стезя» и пр. Даже внешне беременность скрывали: среди некоторых модниц было принято шнуровать корсет так сильно, как только возможно, чтобы не было заметно живота. Выявить беременность до 3—4 месяцев было не так уж просто, поскольку викторианки редко консультировались с гинекологами (за исключением истеричек – тех водили к гинекологу регулярно). А если для обследования все же находились показания, пациентка не сидела в кресле, а стояла, в то время как доктор, галантно преклонив перед ней колено, совал руку ей под юбку. Чтобы окончательно соблюсти приличия, он еще и отворачивался.
Представительницы рабочего класса трудились во время беременности, как и всегда, пока не рожали буквально у станка. Женщины среднего класса также выполняли свои обязанности по дому, и только в высшем обществе можно было готовиться к родам в прохладной спальне в тишине и покое. Сами роды проходили, в большинстве случаев, дома. Специализированных роддомов не существовало, а рожать в больницах было признаком бедности и невозможности пригласить на дом ни доктора, ни повитуху. А те, кто мог себе это позволить, нанимали еще и медсестру, которая помогала при родах и присматривала за роженицей несколько месяцев спустя. Нередко случалось, что мужья не только нервно расхаживали за дверью спальни, но и присутствовали при родах: к примеру, принц Альберт утешал Викторию во время ее родов в 1841 году, а все шестеро отпрысков премьер-министра Гладстона появились на глазах у счастливого отца.
В отличие от родов в больнице, домашние роды считались более безопасными, однако и они не уберегали матерей от родильной горячки (между 1847-м и 1876 годами из 1000 рожениц умирало 5). В 1880-е приоткрылась завеса тайны над этой болезнью: ее вызывали нестерильные инструменты и микробы на руках врачей (мыть руки было желательно, но вовсе не обязательно). Даже рожая в домашних условиях с проверенным врачом, женщины не могли избежать заражения: врачи ходили от пациента к пациенту, не меняя одежды и не споласкивая рук, и переносили таким образом инфекцию. Что касается обезболивающего, роженицам давали хлороформ, несмотря на протесты фанатиков, считавших муки при родах проклятием праматери Евы, которое все женщины должны стойко выносить. Однако после того как в 1853 году Джон Сноу применил хлороформ на родах королевы Виктории, протесты поутихли – все-таки королева воплощала семейную добродетель и ее одобрение служило своеобразным знаком качества. Интересно, что королева так вошла во вкус, что во время девятых родов требовала увеличить дозу хлороформа, пока один из врачей безуспешно потчевал ее старинным средством, вызывающим сокращение матки, – порошком спорыньи.
После рождения ребенка молодой матери следовало находиться в постели до девяти дней, чтобы восстанавливать силы и приходить в себя. Разумеется, это не касалось тех, кто работал от зари до зари, – даже в самых смелых мечтаниях труженицы не могли вообразить декретный отпуск. Зато в семьях среднего класса мать получала возможность расслабиться и заняться подготовкой к новому зачатию, ибо викторианкам полагалось рожать много. Но, избежав родильной горячки, женщина могла стать жертвой другого недуга – родильного безумия. Это расстройство психики, известное в наши дни как «послеродовый психоз», начиналось вскоре после родов и, в самых тяжких случаях, приводило к заключению в психиатрической клинике, которому порою предшествовало детоубийство. В 1831 году доктор Роберт Гуч так описывал его симптомы: «
К пациенткам, впавшим в родильное безумие, викторианцы относились сочувственно. Состоятельные люди нанимали женам сиделку, которая приглядывала за страдалицей, пока не проходили симптомы, следила за ее диетой и отгоняла от нее мужа – для полного излечения требовалась изоляция. Женщины победнее поступали в психиатрические клиники. Между 1846—1864 годами около 7% пациенток Королевской Эдинбургской больницы для умалишенных страдали от расстройств, связанных с беременностью и родами. В клиниках по всей Великобритании это число достигало 10%, иногда даже 25%. Прежде чем проклинать викторианцев за приверженность карательной психиатрии, нужно вспомнить, что для многих жен лечебница казалась настоящим курортом. По крайней мере, там они могли выспаться и как следует отдохнуть.
Случаи полного излечения встречались часто, и через несколько месяцев отдыха женщины расставались с сиделкой или же выписывались из клиники. Однако так везло не всем. Именно с послеродовым психозом принято связывать трагедию в семье Уильяма Теккерея. После третьих родов здоровье его жены Изабеллы значительно ухудшилось. В попытке восстановить ее душевное равновесие Теккерей отправился с женой в путешествие по Ирландии, но там она обезумела окончательно. Несколько раз Изабелла пыталась покончить с собой, а однажды бросилась в море, где пробыла 20 минут, прежде чем ее нашли. По ночам Теккерей привязывал жену к себе лентой, опасаясь нового побега. Вернувшись домой, он искал для нее подходящую клинику, но отвергал одну за другой – условия в них казались ему неподходящими для леди. Как тут не вспомнить мистера Рочестера, который тоже предпочел оставить жену в своем имении, пусть и на чердаке. В конце концов, Теккерей передал жену на попечение медсестры из лондонского района Кемберуэлл, где Изабелла прожила до 1893 года, на 20 лет пережив своего супруга. По иронии судьбы, Шарлотта Бронте посвятила второе издание «Джейн Эйр» Уильяму Теккерею, которым искренне восхищалась. Писатель не афишировал свою семейную драму, и Бронте неоткуда было узнать, каким обидным мог показаться ее намек. А когда тайное стало явным, Бронте, по ее же словам, «разрывалась между удивлением и стыдом», извинилась перед Теккереем и пришла к выводу, что правда удивительнее выдумки.
Мифам про «грязное Средневековье» несть числа, как и их разоблачениям. В некоторых случаях в «Средневековье» объединяется весь период до начала ХХ века с общим комментарием, что, дескать, тогда мылись раз в год, а в прическах мыши вили гнезда. Не будем обращаться здесь к истории гигиены, однако стоит заметить, что любая викторианская женщина, услышав подобное заявление, сильно бы оскорбилась, и была бы права. Англичане среднего класса были весьма чистоплотными, или, по крайней мере, старались быть, насколько позволяли условия. Согласитесь, несложно быть приверженцем гигиены в доме, оборудованном водопроводом и канализацией, в котором служанки по первому намеку готовы подлить горячей воды, потереть спинку или подать свежее полотенце. У англичан классом ниже доступа к такой роскоши не было, однако и они старались поддерживать чистоту, даже если за водой приходилось ходить к колодцу.
Общепринятая мораль предписывала содержать мысли и тело в чистоте и строгости, поскольку чистота физическая непосредственно влияет на чистоту духовную. А когда благодаря открытиям в области микробиологии стало известно, что грязь непосредственно связана с возникновением и распространением заболеваний, правилам гигиены стало уделяться еще больше внимания. Так, например, журнал «Кэсселлс», выходивший во второй половине XIX века, превозносит водные процедуры, объясняя их пользу следующим:
Следует заметить, что такие блага цивилизации, как канализация и водопровод, появились в викторианской Англии не сразу. Изначально женщины мылись у себя в комнате в сидячей ванне, обычно перед камином. С 1840-х вода стала подаваться и в верхние комнаты, но тогда это еще была редкость, которую мог позволить себе лишь тот, кто и так мог гонять слуг вверх-вниз за горячей и холодной водой. Однако уже с 1870-х годов водопровод достиг и дома со средним достатком, перестав быть диковинкой. В ванной комнате появился нагреватель – «гейзер», который включался непосредственно перед принятием ванны. Такое удовольствие, как душ, появилось только в самом конце XIX века и было поначалу не особо удобно в использовании.
В конце XIX века понятия гигиены не сильно отличались от сегодняшних. Рекомендовалось совершать водные процедуры не менее одного раза в день, принимать теплую ванну или душ, а при отсутствии такой возможности – обтираться губкой или полотенцем. Детей советовали приучать к такому омовению с самого рождения, чтобы в будущем они воспринимали купание как нечто приятное и полезное (впрочем, журналы XIX века пестрят изображениями карапузов, которые изо всех сил отбиваются от мочалки). Слишком горячие ванны, тем не менее, считались не слишком полезными, ровно как и распространенные в Англии турецкие бани. Любительницам холодных ванн журналы советовали «добавить
Однако будет некоторым преувеличением сказать, что так чистоплотны были все викторианцы. Низшие слои общества придерживались правила частичного купания, когда каждая часть тела встречалась с водой по своему собственному расписанию. Руки следовало мыть часто, лицо и зубы (по крайне мере передние) – раз в день, ноги – раз в месяц, волосам везло и того и меньше. Для тех, кто не мог себе позволить принимать ванну дома, тратя уголь на нагревание горячей воды, в городах открывались общественные бани. Первая общественная баня была создана в Ливерпуле в 1841 году и пользовалась невероятным успехом, после чего такие бани возникали по всей Англии, как грибы после дождя. Так, в 1846 году была создана общественная баня в Ст. Панкрасе, которая за первые два года своей работы приняла 280 тысяч купальщиков, развеяв тем самым миф, что «
Но вернемся в лондонский Вест-Энд к прекрасным представительницам среднего и высшего класса. Они уже наполнили ванну, рядом лежат полотенце и губка – настоящая, с греческого острова Сими, а не современная синтетика. Что же мы забыли? Конечно же, мыло! При отсутствии шампуней, гелей для душа и бомбочек для ванн оно являлось излюбленным средством гигиены. Во второй половине XIX века, уже после отмены злосчастного налога на мыло, реклама наводнила газеты. Мылу давали такие изящные названия, как «Аромат жасмина», «Цветок пиона» или «Нежность фиалки», хотя, кроме картинки на упаковке, с цветами их ничего не связывало. Дешевые сорта содержали много щелочи и сушили кожу, лучшие же, по заверениям врачей, делались на основе глицерина и стоили дороже. Такое мыло подходило и для кожи лица, и для нежной детской кожицы. Хорошо зарекомендовало себя «виндзорское мыло», а также мыло компании «Пирс». На Всемирной выставке 1851 года мыло «Пирс» получило медаль, но помимо качества продукции компания славилась рекламными плакатами с изображением прекрасных барышень и умилительных малышей.
Волосам уделялось ничуть не меньшее – а может быть и большее – внимание, чем лицу и телу. При повседневном принятии ванны волосы закалывали высоко на макушке, чтобы лишний раз не мокли: сушка волос при отсутствии фена могла занять весь день. Если же требовалось вымыть волосы, использовали обычное мыло или же очищающее средство, изготовленное в домашних условиях. Например, такое: «Добавить в стакан холодной воды половину чайной ложки нюхательной соли, нанести эту смесь с помощью губки и тщательно промыть волосы и кожу головы. Такой способ быстро очистит волосы и сохранит их цвет. Вместо нюхательной соли может быть использован нашатырный спирт». Шампунь появился только в конце века благодаря некоему Кэйси Херберту, однако стал по-настоящему известен только с 1903 года, после патента берлинского аптекаря Ханса Шварцкопфа. Еще долгое время он не принимал привычную нам жидкую форму, оставаясь в виде порошка.
Уже на просушенные волосы наносили немного помады для волос, чтобы смазать сухую кожу и предотвратить появление перхоти. Для начала голову следовало как следует вымыть, затем нанести на кожу головы тонкий слой помады и хорошенько втереть. Помаду ни в коем случае не следовало использовать, если она прогоркла или испортилась. Ниже приведены несколько рецептов помады, которыми делился журнал домоводства «Кэсселлс».
Звучит довольно мило, не правда ли? Или такой вариант:
Еще более оригинальный рецепт сохранения красоты волос был у австрийской императрицы Елизаветы: в него входила, например, маска из коньяка и сырых яиц, а расчесыванию своих роскошных волос императрица посвящала около трех часов в день.
Не менее важным было долгое расчесывание волос, «вычесывание» из них всей грязи, пыли и волосяных чешуек. Расчесываться рекомендовалось по направлению роста волос, а потакать требованиям моды, закручивая и затягивая локоны, считалось вредным. Но когда это модное не было вредным? По поводу расчесок мнения расходились: некоторые дамы считали мягкие щетки полезнее, так как они не травмируют кожу, другие отдавали предпочтение жестким, которые лучше массируют голову. К концу XIX века появились электрические и магнитные щетки и щипцы для закручивания волос. Как и другие предметы обихода, щетки украшали замысловатыми узорами, перламутром и инкрустацией.
Окраска волос викторианским обществом не приветствовалась, однако едва ли это могло остановить красавиц, мечтавших добиться красивого оттенка волос. Если прежде использовались в основном натуральные красители вроде хны и басмы, то в XIX веке появились синтетические краски для волос, некоторые из них довольно вредные. В 1863 году химик Хофман представил новые красители, которые при контакте с чувствительной кожей вызывали аллергию. Потребовалось вмешательство специального Совета по гигиене, для того чтобы новое средство было официально запрещено.
Мораль становилась жестче, от женщин требовалось больше самоконтроля, строгие правила охватывали все тело. От волос, которые так и норовят выбиться из прически, тоже ожидали хорошего поведения. В викторианской Англии носить распущенные волосы позволялось только девочкам. Когда юная особа вступала в возраст невесты, юбки становились длиннее, а волосы разделяли прямым пробором и гладко зачесывали. Какую прическу выбрать, зависело от вкуса барышни и общественного положения ее родителей.
Одной из популярных прической в Англии была а-ля Клотильда – волосы разделены на две косички, обвитые вокруг ушей и закрепленные на затылке. Такую скромную прическу выбрала для своей коронации Виктория. Однако светские модницы предпочитали более затейливые конструкции. Во время лондонского Сезона дворянке на выданье нужно было отыскать хорошего жениха, а чем его привлечь, как не элегантным платьем и красиво уложенными волосами? В 1830-х волосы собирали на затылке в причудливые формы – банты, веера, пышные пучки, – которые крепились на проволочном каркасе и были украшены цветами, лентами, перьями, нитями жемчуга, золотыми цепочками, изящными гребнями.
В моде оставались и тугие букли, изящно обрамлявшие женские головки. К 1850-м прически упростились: волосы расчесывали на пробор и собирали в пучок на затылке, иногда укладывали на голове тяжелую косу. В 1860-х годах взоры как европеек, так и американок устремились на новую законодательницу мод – французскую императрицу Евгению. Следуя ее примеру, дамы сооружали каскады завитых локонов на затылке. В 1880-х популярностью пользовались челки. Короткую завитую челку полюбила Александра Датская, супруга принца Уэльского и будущая королева Англии.
В 1872 году француз Марсель Грато изобрел плойку. Точнее, усовершенствовал щипцы для завивки, ведь европейцы пользовались ими уже давно. Плойку нагревали от газовой горелки и зажимали ею волосы: если зажать прядь выемкой вниз, получится впадина, если вверх – выпуклость. Так появилась «марсельская волна», которой было уготовано великое будущее – она стала самой популярной прической первой половины XX века.
Парикмахерам приходилось изрядно помучиться с плойкой: трудно было добиться равномерного нагревания, так что перед тем как приложить ее к волосам, плойку подносили к бумажке. Если бумага вспыхнет, то и волосы будут испорчены. Значит, надо щипцы остудить. Остряки же утверждали, что марсельская волна придает волосам сходство с ребристой поверхностью стиральной доски.
Прически 1870—1880-х были сложными, с обилием кос, локонов, завитков. Своих волос на все это великолепие не хватало. В ход шел лучший друг викторианской женщины – шиньон. Многие дамы сохраняли выпавшие волосы, складывая их в особые фарфоровые вазочки.
Но собирать шиньон по волоску – занятие утомительное. Не проще ли его купить? Как в Англии, так и по всей Европе находилось немало девиц, готовых расстаться со своими волосами за умеренную плату. Главными поставщицами были крестьянки из Франции, Германии и Италии – они носили традиционные головные уборы, так что короткая стрижка была не так заметна. Волосы состригали с преступниц в тюрьмах и нищенок в работных домах, но и девушка в стесненных обстоятельствах тоже могла подзаработать – вспомним хотя бы героиню романа Луизы Мэй Олкотт «Маленькие женщины» или рассказа О. Генри «Дары волхвов».
В середине XIX века в одном только Марселе ежегодно продавалось около 19 тонн волос, которые шли на бесчисленные шиньоны. Над модой на искусственные волосы зубоскалили критики и советовали мужчинам вытаскивать из воды прекрасных утопающих за платье, а не за волосы, иначе в руках останется одна лишь коса. Другие журналы давали дамам практические советы. В 1869 году в американском журнале «Питерсонс» появились инструкции по изготовлению пышного шиньона: заплести косу (естественно, чужую) на множество мелких косичек, варить в кипящей воде три-четыре часа, затем запечь в духовке. Если расплести остывшие косички, шиньон останется волнистым и отлично дополнит прическу.
В начале XX века прически стали проще, но потребность в шиньонах сохранялась. Из них делали валики, поверх которых женщины начесывали волосы. Пышные прически «прекрасной эпохи», в которых прослеживается влияние XVIII века, увековечены в образе «девушки Гибсона» – спокойной, элегантной, уверенной в себе.
Во все времена женщина хотела быть красивой, но если природа не наградила ее белоснежной кожей и алыми губами, на помощь приходила косметика. Отношение к косметическим средствам менялось из века в век и даже в пределах Викторианской эпохи.
В 1840-х сборники советов на всякий лад ругали декоративную косметику, ибо ничто так не уродует приличную даму, как румяна. В свою очередь, они рекомендовали всевозможные процедуры, которые помогли бы сохранить молодость и свежесть кожи. Так, например, Сара Джозефа Хэйл, редактор дамского журнала, советовала прикладывать на ночь к вискам кусочки бумаги, смоченные в яблочном уксусе. Это должно было сохранить кожу вокруг глаз свежей и избавить от морщинок. Еще одним эликсиром молодости был «Крем Хадсона»: «
Тех, кто всячески порицал использование макияжа, можно понять: в то время косметика часто была слишком ярких и неестественных цветов. Проститутки малевали лица, чтобы быть заметными на улице и при тусклом освещении в кабаке. Привлечь внимание клиента легче с кроваво-красными губами и полыхающими щеками, чем со следами усталости и отеками на лице. Напротив, женщины из среднего класса боялись хоть каким-то образом походить на падшую, и здесь коварную роль могла сыграть даже не краска на лице, а фривольно расстегнутая пуговица или задравшаяся юбка. Стоит ли говорить, что в баночке с пудрой поборникам морали мерещился сам Дьявол. Более того, косметика во многих случаях была вредна для здоровья – та же пудра содержала свинец и висмут, румяна – сульфид ртути. По словам миссис Уолкер, автора книги «Женская красота» (1840), кокеток ожидал паралич, конвульсии и «очень болезненные колики», а любительницы карминовых румян могли вдобавок остаться без зубов. С другой стороны, пудра с висмутом была более безопасным средством добиться бледности, чем, скажем, такие домашние способы, как питье уксуса, поедание мела или кровопускание, к которым прибегали отчаянные барышни.
Однако со временем отношение к косметике изменилось, и она воспринималась уже как неизбежное зло. Статья в «Субботнем обзоре литературы» за авторством миссис Линн Линтон так описывает модницу в 1860-х: «
Но спрос на косметику рос, и она распространялась даже в высочайших кругах: в 1860-х годах императрица Евгения, законодательница европейских мод, начала пользоваться тушью для ресниц. Под конец Викторианской эпохи невозможно было не признать, что использование косметики стало повсеместным. Автор книги «Красота и как ее сохранить» (1890) так комментирует увлечение косметикой: «
Итак, какая же косметика использовалась в Викторианскую эпоху?
Румяна. В отличие от своих бабушек, чья молодость пришлась на игривый XVIII век, викторианки пользовались румянами с умеренностью. Румяна изготавливали из растительных материалов – сафлора, сандала или корней марены, а также из кармина, получаемого из самок насекомых кошенили, или из киновари (сульфид ртути), причем румяна из киновари были более вредными для кожи, хотя и стоили дешевле. Иногда румянами подкрашивали и губы.
Существовали различные виды румян, которые назывались на французский манер:
Rose en tasse, румяна в виде помады, расфасованной в маленькие баночки.
Rouge en crepons, кусочки марли, пропитанные красящим веществом и спиртом, их прикладывали к губам и щекам и втирали.
Rouge en feuilles представляли собой нанесенный на толстую бумагу тонкий слой кармина. Его снимали с бумаги при помощи ватного тампона и наносили на кожу.
Розовая пудра – рисовая пудра с красным красителем (кармином), пропитанная розовым маслом. Наносилась обычно пуховкой.
Китайская роза – бесцветный раствор на основе карбоната натрия. Красный цвет на щеках получался путем реакции кислоты с кожей.
Перуанский бальзам для губ, дамасские розовые капли и многие другие.
Пудра. В начале Викторианской эпохи популярной оставалась жемчужная пудра, изготовленная на основе растворенных в кислоте мелких жемчужин, и ее более дешевая альтернатива – пудра из перемолотого перламутра и устричных раковин. Пудра с висмутом была многим по карману, однако при взаимодействии с газом она приобретала сероватый оттенок (можно представить себе ужас кокетки, которая вдруг уподобилась ожившему мертвецу). Некоторые доктора рекомендовали французский мел, или craie de Briancon, – точнее, не мел как таковой, а толченый тальковый камень из местечка Бриансон во французских Альпах. Пудра из талька была безопасной, но ложилась на лицо толстым мучнистым слоем, на котором оставались безобразные подтеки от слез или капель пота. В 1866 году на смену жемчужной пудре пришла пудра на основе оксида цинка, которая не вредила коже и была более дешевой в производстве.
Краска для бровей. Тушь для бровей делали на основе ламповой сажи (чтобы собрать ее, достаточно было подержать над свечой или лампой фарфоровое блюдце) и наносили кисточкой из верблюжьей шерсти. Согласно доктору Кэйзнейву, красивые брови «
Подкрашивание вен. Сейчас само название этой процедуры звучит странно, но в XIX веке голубые вены под тонкой кожей указывали на аристократичность. Некоторые модницы старались подчеркнуть эту голубизну с помощью берлинской лазури.
Всевозможные баночки с кремами и лосьонами хранились на туалетном столике. Согласно справочнику 1839 года, на столике дамы, помимо зеркала, должны находиться следующие предметы первой необходимости:
– шкатулка с благовониями;
– коробок спичек;
– бутылка с ароматической уксусной кислотой или с нюхательными солями;
– швейный набор с ножницами;
– подушечка для иголок и булавок;
– клейкий пластырь (в былые времена придворные дамы вырезали из черного шелка мушки и клеили их на лицо, но в XIX веке пластырем, т. е. кусочками бежевого шелка, промазанными рыбьим клеем, заклеивали царапины);
– розовая вода;
– экстракт лаванды или другие духи (к примеру, легкий и свежий аромат вербены годился для носовых платков);
– мыло «Ризес» с добавлением орехового масла;
– зубной порошок в коробочке и зубные щетки;
– бумага для папильоток;
– масло или помада для волос, расчески, щетки и пр.;
– баночка крема для лица;
– бальзам для губ.
До 1870 года в Англии не было общенациональной школьной системы, а до 1880 года даже начальное школьное образование не было обязательным. Тем не менее, английские девочки, как и мальчики, занимались в школах или обучались на дому. Классовые различия распространялись и на образование: если девочка из трущоб могла спокойно прожить жизнь, не умея читать и писать, для ее сверстницы из Белгравии это было бы совершенно непростительно.
Cироты и дети неимущих родителей посещали благотворительные, или «промышленные», школы, которые начали появляться еще в XVIII веке. Основы образования получали также дети в работных домах, а городские оборвыши хотя бы ненадолго забегали в так называемые «ragged schools» – бесплатные школы для бедных (прежде чем вручить им мел и грифельные доски, беспризорников отучали грубить, строить рожи и ковырять в носу – на эту науку уходило не меньше времени, чем на учение).
В результате грамотность была на подъеме: согласно статистическому опросу, проведенному в 1841 году, грамотными себя назвали 67% мужчин и 51% женщин – это означало, что они как минимум могли написать свое имя.
Благотворительные школы имели стандартизированную программу обучения, включавшую не только чтение, чистописание и арифметику, но и профессиональные навыки, которые могли пригодиться ученицам на службе, – кройка и шитье, кулинария, стирка, уборка дома. Девочкам прививали чистоплотность, ответственность и послушание. Благотворительные школы содержались на деньги промышленников и филантропов, заинтересованных в том, чтобы их протеже выросли покладистыми труженицами. Собственно, задача школ и заключалась в том, чтобы позволить детям бедняков найти свое место в новом индустриальном мире. Однако, по мнению филантропов, всестороннее образование было им ни к чему. Но даже после того, как государство взяло школы под контроль, педагоги и составители учебников продолжали терзать учеников наставлениями, убеждая их не прыгать выше головы. Ведь если девочка создана для домашней работы, ей не стоит мечтать о месте камеристки или того хуже – гувернантки лишь на том основании, что она умеет читать и считать. Работы простой горничной хватит ей за глаза. «
Историк Джозефина Камм, изучавшая эволюцию английского образования, пишет: «
Дети чувствовали ханжество, которое государственная школьная система переняла от благотворительных школ, и без должного смирения внимали поучениям и проповедям. Трудно поверить в заботу общества, если в классной комнате так холодно, что перо падает из окоченевших пальцев, да и живот сводит от голода. К урокам домоводства девочки тоже относились с прохладцей, особенно в начале XX века, когда для женщин постепенно открывались другие профессии, кроме службы в «доброй, респектабельной семье». Грейс Фоукс, посещавшая лондонскую школу в 1900-х, так описывала отношение школьниц к «обязаловке»:
Сельские жители и представители среднего класса, недостаточно богатые, чтобы оплатить престижный пансион, посылали дочерей в обычную дневную школу. Очень часто ими заведовали почтенные вдовы или старые девы, причем по уровню образования наставницы не намного опережали своих учеников. В 1851 году 700 английских учителей ставили крестик вместо подписи на отчетах для комитетов, заведовавших образованием. Сельские школы порою напоминали детский сад, куда родители отдавали своих малюток, пока те еще не зарабатывали наравне со взрослыми. В 1840-х годах детский садик (infant school), куда принимали детей от 3 до 6 лет, стоил 2 пенса в неделю. Уплатив скромную сумму, родители рассчитывали получить в итоге прилежного и послушного ребенка, который не только умеет читать и считать, но назубок знает христианские гимны – как раз этот предмет был профилирующим.
Хотя ученицы могли посещать женские дневные школы, такая роскошь имелась не во всех деревнях: в некоторых девочки учились вместе с мальчишками, а подростки сидели на одной скамье с малышами. На выручку учителю приходили старосты, чья образованность тоже оставляла желать лучшего. Учили детей по старинке: ученики скрипели мелом по грифельным доскам и, зевая, зазубривали отрывки из учебников, которые затем бездумно воспроизводили во время экзаменов. За ошибки, невыученные уроки и опоздания ученицам доставались пощечины и удары тростью. Мемуаристка Дейзи Купер, родившаяся в Ливерпуле в 1890 году, вздрагивала, вспоминая свою жестокую учительницу:
В воскресных школах занятия вел приходской священник или его помощник. В подготовке к причастию, конфирмации и, в целом, к безгрешной христианской жизни детям помогали не только Библия и катехизис, но и рассказы вроде тех, которыми мистер Брокльхерст стращал Джейн Эйр. В сборниках текстов для воскресных школ найдется немало шедевров: например, о фермере, который недостаточно наказывал своего сына, вследствие чего тот вырос разбойником и ограбил родителя. Или о двух сорванцах, упавших в шахту и разбившихся насмерть – достойная кара за пропущенную воскресную службу. Или о том, как доброе и набожное дитя пристыдило матерщинника. Словом, дети в точности знали, какого поведения им избегать и к чему стремиться, но, судя по реакции маленькой Джейн, относились к наставлениям с изрядной долей скепсиса.
Если сельские девы так и не вкусили плоды науки в детстве, у них оставалось время наверстать упущенное. Для взрослых учениц открывались вечерние школы. Занятия проводились в понедельник вечером с 6 до 9 (отличная возможность отдохнуть после стирки), один час уделялся чистописанию, второй – шитью и вышиванию, третий – чтению Библии. Образованность оставалась уделом исключительно скромных особ: нахалок в папильотках, с серьгами и ожерельями в вечернюю школу не пускали.
В 1870 году парламент принял Акт об образовании, создавший систему национальных школ со стандартным учебным планом. В 1880 году начальное образование стало обязательным для всех английских детей, как мальчиков, так и девочек. Впрочем, родители из рабочего класса были не в восторге от нововведения, ведь теперь их отпрыски должны были просиживать в школе те драгоценные часы, за которые успели бы заработать хотя бы несколько пенсов. Более того, если поблизости не было благотворительной школы, родители обязывались платить за обучение каждого своего ребенка (только в 1891 году образование в Англии стало не только всеобщим, но и бесплатным). Так или иначе, к концу XIX века все английские дети учились в школе как минимум три года, а некоторые и до 8 лет.
От девочек из высшего общества не требовалось зарабатывать себе на жизнь, поэтому акцент на обучение профессиональным навыкам был незначителен. Предполагалось, что им не придется вести хозяйство самостоятельно, для этого всегда найдутся слуги. Юных барышень учили быть «изысканными», правильно одеваться, вести непринужденную беседу, играть на музыкальных инструментах, петь, танцевать, говорить по-французски и читать книги, необременительные для ума. В раннем возрасте они учились дома, и качество их образования зависело от нянь, гувернанток и матерей. Иногда им разрешалось читать книги в домашней библиотеке или заниматься со своими братьями, к которым приходили репетиторы, чтобы подготовить их к дальнейшему обучению в частной школе. При желании братья делились знаниями с младшими сестренками, о чем свидетельствует вступление к пересказу пьес Шекспира, опубликованному в 1809 году Чарльзом и Мэри Лэм: «
Когда девочке исполнялось шесть или семь лет, родителя решали, отправлять ли ее в частную школу или нанять гувернантку (подробнее о гувернантках можно прочесть в главе «Женские профессии»). Луиза Мак Доннелл, леди Антрим, родившаяся в 1855 году, вспоминала, что «
Обучение девочек, как в школе, так и с гувернанткой, включало в себя родную литературу, основы математики и естественных наук, географию, Священное Писание, иностранные языки (обычно французский и немецкий), иногда музыку, рисование и танцы. Объем знаний, который получали ученицы, зависел от школы, но зачастую был ограниченным. К примеру, историю преподавали по сборнику вопросов и ответов Ричмала Магналла, изданному еще в 1798 году. Воплощение зубрежки, этот катехизис был любимым текстом викторианских наставников. Чтобы ученицы не изнывали от скуки, гувернантки старались переключать их внимание с одной темы на другую, из-за чего уроки напоминали мешанину из фактов, имен и дат. Вот типичный план урока из пособия для учительниц (1867 год) мисс Джонсон:
Львиную долю женского образования составляло ознакомление с хорошими манерами и этикетом, ведь ответственность за поддержание морали в то время лежала на женщине. С одной стороны, барышням не следовало знать о сексе, и тем более им не полагалось иметь плотские желания. С другой же, поскольку будущее девушки связывали исключительно с удачным браком, ей нужно было подать себя в выгодном свете и привлечь жениха из своего класса, а то и ступенькой выше. Таким образом, обучение манерам было куда полезнее алгебры. Но всего важнее была хорошая осанка. Кто польстится на сгорбленную и неуклюжую невесту? В своем первом пансионе Мэри Соммервилль столкнулась с настоящим орудием пыток, которое привело бы в восторг испанскую инквизицию:
Бессистемность женского образования оставляла ученицам много свободного времени: например, Сильвия МакКарди и ее сестра, обе рожденные в 1870-х, были полностью свободны уже после обеда. Однако Сильвия впоследствии сожалела, что ее образование было таким скудным: «
Воспоминания о «школьных годах чудесных» оставила писательница и суфражистка Фрэнсис Пауэр Кобб. Фрэнсис была единственной дочерью в преуспевающей английской семье, которая владела значительной недвижимостью в Ирландии. До 14 лет девочка обучалась дома, после чего ее отправили в очень дорогой и престижный пансион для девочек в Брайтоне.
Из книги «Жизнь Фрэнсис Кобб, рассказанная ей самой», Лондон, 1904 год:
Ближе к концу XIX века обучение девочек начало улучшаться. Реформаторы в сфере образования открывали школы, готовившие учениц к поступлению в университет – Университетскую школу Северного Лондона (North London Collegiate School) и Челтенхэмский женский колледж (Cheltenham Ladies College). Фрэнсис Мэри Басс, начавшая преподавать в возрасте 14 лет, свято верила, что при должном уровне обучения девочки покажут результаты не хуже мальчиков. Университетская школа Северного Лондона, детище Басс, предлагала образование за 9 гиней в год для девушек из среднего класса, а ее школа для девочек в Кэмдене стоила еще дешевле. Кроме того, Басс предлагала стипендии для трудолюбивых, но бедных учениц. Хотя девочки стенали от нагрузки, но и образование получали отличное. В Кэмдене им преподавали не только арифметику, но и счетоводство, историю, географию, английский и французский язык, а также латынь. Лекции по естествознанию иногда читал отец директрисы Роберт Басс, известный художник и иллюстратор Диккенса. Полученные знания можно было расширить в Университетской школе Северного Лондона.
Несмотря на свои либеральные взгляды, Фрэнсис Басс также верила, что девочки не могут обойтись без кройки и шитья. Одна из учениц Университетской школы, еще до поступления в школу получившая блестящее домашнее образование, с возмущением вспоминала вступительные экзамены. Без труда ответив на все вопросы, она уже ожидала от экзаменаторов похвалы, как вдруг те попросили ее… обметать петлю для пуговицы. К петле ученая девочка была не готова. Каково же было ее негодование, когда экзаменаторы отказались принимать у нее экзамен до тех пор, пока она не приобретет этот полезный навык (в следующий раз девочка приехала в школу уже с обметанной петлей).
Долгое время у женщин не было доступа к высшему образованию. Никому и в голову не приходило, что этим трепетным, нежным существам может понадобиться математика, философия или юриспруденция. Бытовало поверье, что если матери во время беременности иссушают ум наукой, их дети будут страдать от сердечных заболеваний. Казалось бы, замшелое суеверие! Но писательница Маргарет Олифант всю жизнь винила себя в смерти своих троих малышей – и это при том, что как раз она и обеспечивала семью доходами от своих книг. В 1874 году доктор Генри Модсли опубликовал статью, в которой раскритиковал женское образование на том основании, что несколько дней каждого месяца женский ум и тело не способны к напряженной работе. По словам эскулапа, всему виной была злодейка-менструация, а его коллеги подтвердили, что высокообразованная женщина не сможет зачать. А если ей все же повезет, то уж точно не захочет кормить младенца грудью. «
Путем измерений черепа краниологи доказывали, что женский мозг примитивнее мужского, и даже поклонники теории эволюции – личности весьма прогрессивные – утверждали, что, в отличие от мужчин, женщины попросту не достигли высокой стадии умственного развития. Подобные мнения разделяли консервативные профессора, полагавшие, что совместное обучение с барышнями настроит студентов на фривольный лад.
Еще до того, как перед женщинами со скрипом распахнулись двери университетов, они уже занимались наукой. Одним из блестящих астрономов XIX столетия была уроженка Ганновера Каролина Гершель. Родители прочили некрасивой дочери карьеру служанки, но Каролина смотрела дальше и выше грязных котлов: после переезда в Англию, где подрабатывал ее брат Уильям, она занялась астрономией и открыла в 1783 году три новых туманности, а в 1786 году – новую комету. В 1835 году Каролина стала членом Королевского астрономического общества, где также состояла ее талантливая коллега Мэри Фейрфакс-Соммервилль.
Как и Каролина Гершель, Мэри была самоучкой. Из ее мемуаров становится понятно, каким тернистым был женский путь к знаниям: вместо латыни и географии ее ожидала штопка постельного белья, вместо высшей математики – игра на пианино. Внезапным подарком судьбы стал учебник по геометрии, который Мэри штудировала по вечерам до тех пор, пока слуги не наябедничали на нее матери – на ученую барышню свечей не напасешься.
Отец Мэри опасался, что она рано или поздно будет красоваться в смирительной рубашке, а ее первый муж Самуил Грейг, русский консул в Лондоне, злился, что жена корпит над книгами, вместо того чтобы уделять все время их новорожденному сыну Воронцову (ничего не скажешь, звучное английское имя!).
Немалую роль в успехе Мэри сыграла поддержка ее второго мужа Уильяма Соммервилля, который ввел ее в научные круги и радовался, когда выходили ее труды по физике и астрономии.
Первые студентки – тогда еще вольные слушательницы – посещали лекции уже в 1830 году в институте Биркбека, Лондон, а в 1832 году две отважные девицы записались на лекции по электричеству в Университетский колледж (один из колледжей Лондонского Университета). Прогрессивный колледж официально разрешил женщинам посещать занятия с 1848 года. В конце 1840-х годов были открыты два женских колледжа: Королевский колледж (Queen’s College), во главе которого стояли джентльмены, с пониманием относившиеся к женскому образованию, и Женский колледж (Ladies College) на площади Бедфорд, основанный Элизабет Джессер Райд. В Бедфордском колледже обучалась изящным искусствам одна из дочерей Чарльза Диккенса.
Уже с 1870-х годов лучшие ученицы подготовительных школ, например Челтенхэма, продолжали обучение в колледжах Ньюнхэм и Гиртон в окрестностях Кембриджа (основаны в 1873 и 1875 годах) и колледжах Соммервилль и Леди Маргарет в Оксфорде (1879). Число студенток в то время было еще незначительным, а их распорядок дня более строгим, чем у студентов мужского пола. На первых порах в колледжах отсутствовали командные виды спорта, альтернативой им были долгие прогулки, а вместо спиртного студентки распивали какао в своих общежитиях. Если же девушкам предстояло посетить лекцию, на которой присутствовали мужчины, в аудитории появлялась пожилая компаньонка – а то как бы чего не вышло.
В 1871 году открылась Академия изящных искусств Слейда (The Slade School of Fine Arts), в которой мужчины и женщины обучались совместно, а в 1874 году была основана Лондонская медицинская школа для женщин (London School of Medicine for Women).
В Университетском колледже по четвергам проводились вечерние лекции, «
Как писала одна из оксфордских выпускниц Лилиан Фейсфул, ставшая затем директрисой Челтенхэмского женского колледжа: «
К 1900 году женщины составляли ни много ни мало 30% от всех университетских выпускников. В то же время, университетское образование все еще оставалось прерогативой высших классов.
Настоящая леди отличалась от женщин из низших классов тем, что сторонилась любой работы – как той, на которой ей пришлось бы соперничать с мужчинами, так и работы по дому. Замарав себя трудом, она теряла свою принадлежность к вожделенной касте. Доходило до абсурда: София Джекс-Блейк, в середине XIX века преподававшая математику в Королевском колледже, вынуждена была работать бесплатно, чтобы не прогневать своих родителей. Отец запретил ей принимать деньги от кого бы то ни было.
Запрет на труд относился не только к аристократкам, но и к женам торговцев: в XVIII веке купеческие семьи жили рядом с лавками и складами, поэтому жена могла помогать мужу вести дела, но в XIX веке торговцы отселяли свои семьи в пригород, подальше от центров коммерции. Подражая аристократам, средний класс был буквально одержим стремлением к респектабельности, но статус леди оказался прокрустовым ложем, которое серьезно ограничивало поле деятельности женщины. Нельзя работать за деньги. Нельзя соревноваться с мужчинами. Нельзя серьезно заниматься наукой, а то как бы не прослыть «синим чулком». Нельзя, нельзя, нельзя. Некоторых женщин эти запреты останавливали, на других же действовали, как красная тряпка на быка: стиснув зубы, упрямицы двигались вперед.
Выбор профессии для девушки из рабочего класса был невелик: она могла податься в служанки, работать в магазине или на фабрике, таскать вагонетки и разгружать уголь в шахте, шить на заказ, стирать белье или торговать собой. На фоне таких карьерных перспектив работа швеей казалось наиболее достойной, ведь умение обращаться с иголкой и ниткой считалось символом женственности. Даже знатные дамы не гнушались шитьем и в особенности вышиванием, так что и портнихи, хотя бы по аналогии, не роняли своего достоинства. Собственно, этим и ограничивались преимущества их профессии.
Во главе швейной иерархии стояли портнихи, модистки и белошвейки, обслуживавшие королевский двор. Чуть ниже на карьерной лестнице находились женщины, работавшие в салонах при крупных магазинах лондонского Вест-Энда. Шагнув еще ниже, мы увидим портних из мастерских в Ист-Энде, где из бедняжек выжимали все соки. Некоторые швеи работали над заказами дома, судя по картинам того времени, в крошечных квартирках с узкими оконцами.
С появлением швейной машинки в середине 1840-х производительность труда портних возросла, но «Зингер» тоже стоил недешево. Например, в 1880-х портниха, обслуживавшая небогатых заказчиков, шила рубашки за 7 пенсов за дюжину. Чтобы хоть как-то держаться на плаву, ей приходилось работать с 7 утра до 11 вечера. Летом заработки были выше, чем зимой, когда темнеет раньше – свечи тоже стоили денег. Чтобы заработать 1 шиллинг 2 пенса в день, портнихе нужно было сшить 2 дюжины рубашек! Но из своих еженедельных заработков ей приходилось вычитывать 2 шиллинга и 6 пенсов за аренду швейной машинки плюс еще шиллинг за смазку для машинки и за нитки, не говоря уже о таких насущных расходах, как оплата жилья, уголь и, если повезет, еда.
Даже владелицы дорогих ателье старались выжать из работниц побольше, а заплатить поменьше. Поскольку работа швеи отчасти сезонная, в течение нескольких месяцев они могли оставаться почти без заказов. Но когда весной начинался лондонский Сезон и дамы обновляли туалеты, портнихи трудились круглые сутки, падая в обморок от усталости. Разумеется, они не могли позволить себе платья из роскошных тканей, которые ежедневно держали в руках. Горечью наполнены строки «Песни о рубашке» Томаса Гуда:
Из-за тяжких условий труда, напряжения (не уложишься в срок – будешь голодать) и скудной оплаты некоторые женщины предпочитали махнуть на честный труд рукой, накинуть шаль поярче и отправиться на улицу. Например, такая история: молодая вдова с ребенком пыталась заработать на жизнь шитьем рубашек и воротничков, а также мастерила подушечки для булавок и продавала их на улице, таская ребенка с собой. Конечно, она могла попроситься в работный дом, но это означало разлуку с малышом (детей и родителей в работных домах держали раздельно) и окончательную капитуляцию, полное признание того, что жизнь тебя растоптала. Одной зимней ночью портниха не выдержала и все же направилась в работный дом, но даже там ей отказали, потому что у нее не было специального допуска от приходского надзирателя. Тогда ей уже ничего не оставалось делать, как идти на панель.
Трагические истории из жизни швей были у всех на устах. В октябре 1843 года в «Таймс» появилась статья про швею, которая заложила платье заказчицы, чтобы купить еды голодному ребенку. Двумя месяцами позже, когда другая портниха убила своего малыша и покончила с собой, в обществе началась паника. Под раздачу, как обычно, попались еврейские торговцы, которых обвиняли в эксплуатации несчастных англичанок. В журналах появлялись карикатуры, изображающие огромную мясорубку, которая перемалывает швей, превращая их в наряды, или же зеркало, по ту сторону которого богатая клиентка замечает призрак портнихи. Для первых феминисток голодная и нищая швея стала символом лицемерия общества: с одной стороны, оно запрещает женщинам работать, значительно ограничивая выбор профессии, а с другой – вынуждает их заниматься тяжким и неблагодарным трудом.
При любой возможности даже самые небогатые англичане стремились держать жен дома, но если от наличия второго дохода зависело выживание семьи, женщинам милостиво разрешалось искать работу. В промышленных городах бедные и необразованные женщины трудились на фабриках. В 1851 году в одном только текстильном производстве было занято 385 тыс. женщин всех возрастов.
Работа в душных, сырых цехах была тяжкой и монотонной, а из-за длинных рабочих часов труженицы так уставали, что чуть не валились с ног прямо у станка. В 1840-х на каждую тысячу рабочих приходилось около 15 несчастных случаев. Рядом со взрослыми трудились малыши, которым приходилось труднее всех. В 1832 году одна из работниц на хлопкопрядильной фабрики Лидса, Йоркшир, сообщила в интервью, что впервые пошла в цех в 6 лет. Работать ей приходилось с 6 утра до 7 вечера (в пиковое время – с 5 утра до 9 вечера) с одним 40-минутным перерывом на обед. За любую провинность бригадиры избивали ребятишек ремнем, но пожаловаться было некому – родители в любом случае загнали бы детей обратно в цех.
В 1833 году был принят парламентский акт, запретивший нанимать на фабрики детей до 9 лет и установивший 8-часовой рабочий день для детей от 9 до 13 лет (тем не менее, закон можно было обойти, прибавив ребенку пару годков). А в 1842 году законодатели вспомнили про женщин и детей, трудившихся в шахтах. Тщательно изучив положение шахтеров, лорд Эшли из палаты общин опубликовал доклад, ставший настоящей сенсацией. В Уэльсе и Шотландии в шахтах работали около 6 тыс. женщин и детей. Многие англичане и предположить не могли, что женщины впрягаются в груженные углем вагонетки и таскают их за собой по таким узким тоннелям, что в них не помещаются лошади. Но особенный ужас вызывала униформа. Шахтерки обнажались по пояс, надевали брюки, обвязывали цепь вокруг талии и, пропустив ее между ног, цепляли к вагонетке.
Бетти Харрис, 37-летняя шахтерка, поделилась с господами из парламента своей историей, столь же печальной, сколь типичной:
Тот факт, что полуголые женщины работают рядом с мужчинами, тоже полуголыми, а то и вовсе нагими, шокировал почтенную публику. В том же 1842 году женщинам и детям запретили тянуть вагонетки в шахтах, и с тех пор они занимались только сортировкой угля на поверхности – эта работа была менее напряженной. Уже в 1880-х высокоморальные личности возмутились тому, что сортировщицы угля носят брюки и трудятся рядом с мужчинами – как бы такая работа не довела до греха. Однако феминистки наравне с владельцами шахт не позволили запретить женщинам сортировку угля, ведь во многих семьях это был единственный источник дохода.
Когда иные девицы шли к алтарю, не подозревая, что же ожидает их в первую брачную ночь, их сверстницы из трущоб зарабатывали на жизнь «древнейшей» профессией – проституцией. Многие проститутки одно время пытались заниматься честным трудом, среди них было немало бывших горничных, прачек, швей, уличных торговок, официанток. Кто-то торговал своим телом от безысходности и нищеты, другим же хотелось добиться хоть какой-то независимости. Историк Джудит Уолковиц так описывает проституцию в портовых городах Плимут и Саусгемптон: «
Вместе с тем хлеб, заработанный таким трудом, доставался нелегко. Вдобавок к болезням, побоям со стороны сожителей, неприязни соседей, жизнь проституткам отравляли Акты о заразных болезнях, принятые и дополненные в 1864, 1866 и 1869 годах. Дабы контролировать распространение венерических заболеваний в портовых и армейских городах, парламент постановил, что любая проститутка могла быть подвергнута медицинскому освидетельствованию. В том случае, если врач обнаруживал признаки сифилиса или гонореи, проститутку отправляли в венерический госпиталь. Хотя общество в целом одобряло контроль над «падшими», новые законы не понравились суфражисткам и христианам-евангеликам. Несправедливо, что бремя вины за порок ложится только на плечи проституток, а не их клиентов. Почему бы не обследовать также моряков и солдат? Или, еще лучше, почему бы не создать для женщин больше возможностей трудоустройства? Тогда им не пришлось бы выходить на улицу по ночам.
Перспектива провести время в венерической больнице выглядит нерадостно, тем более что городские власти могли принудить к обследованию даже тех женщин, которые давно бросили постыдное занятие. Однако в жизни проститутки бывали происшествия и похуже. Давайте поближе познакомимся с одной из лондонских жриц любви.
Как и многие ее товарки, Кэтрин Эддоуз родилась за пределами столицы, в Вулвергэмптоне, что в центральной Англии. В Лондоне она окончательно обосновалась в возрасте 26 лет, переехав туда вместе со своим сожителем Томасом Конвеем. В 1871 году Томас и Кэтрин проживали в Саусварке, где Кэтрин работала прачкой, а в свободное время пила джин и бузила. Даже наличие троих детей, девочки и двух мальчиков, не отвращало ее от бутылки. В 1880-х отношения Кэтрин и ее гражданского мужа дали трещину, Томас забрал детей, а Кэтрин переехала к сестре в Спиталфилдз и занялась проституцией. Заработки она тратила по большей части на выпивку, которую охотно делила со своим новым любовником Джоном Келли. Пьянство не раз приводило Кэтрин в полицейский участок: хотя проституция как таковая не являлась преступлением, подгулявшую проститутку могли задержать за нарушение общественного спокойствия.
История Кэтрин Эддоуз подтверждает, что ангелы-хранители порою действуют нестандартными методами. 29 сентября 1888 года, в 8.30 вечера, констебль обнаружил пьяную вдрызг Кэтрин возле магазина на Олдгейт Хай-стрит. Поскольку женщина едва стояла на ногах, решено было задержать ее в полицейском участке Бишопгейт. Останься она до утра, и ее жизнь, возможно, оказалось бы длиннее, но ангелу-хранителю Кэтрин оставалось лишь развести руками – его подопечная протрезвела к часу ночи. Задерживать ее дольше никто не собирался. Женщина весело обругала констебля и вышла на улицу, а 45 минут спустя другой констебль обнаружил ее изуродованное тело на юго-восточной стороне площади Митр-сквер. Кэтрин Эддоуз стала четвертой жертвой Джека Потрошителя, убийцы, чья личность не установлена по сей день. Той же ночью, только часом ранее, он убил другую проститутку – Элизабет Страйд.
Не все проститутки становились жертвами маньяков или заканчивали свои дни в госпитале для сифилитиков. Пускай и единицы, некоторые пробивались наверх, к вожделенной роскоши, славе, обожанию. Главные требования – смекалка, умение себя подать и красота, хотя о последнем пункте можно еще поспорить.
Примером того, что красота всегда в глазах смотрящего, послужит история Коры Перл, одной из самых известных куртизанок Викторианской эпохи. Хотя англичанка покорила французское общество, писатель Альфонс Доде нелестно отзывался о ее «
При одном упоминании Коры Перл мужчины по всей Европе мечтательно улыбались, но «Элиза Эмма Кроуч» звучит не столь возбуждающе. А ведь именно так назвали девочку, которая появилась на свет в 1835 году в Плимуте, в семье преподавателя музыки и певицы. С утра до вечера в доме стоял такой гвалт, что Элиза вздохнула с облегчением, когда ее отправили учиться в Булонь. В пансионе она научилась сносно изъясняться по-французски, что очень пригодилось ей на жизненном поприще.
По возвращении домой мисс Кроуч устроилась в мастерскую лондонской модистки. Швеям платили гроши, многие из них подрабатывали проституцией – на мизерное жалованье не разгуляешься. Однако, со слов Элизы Кроуч, в сети разврата ее завлек некий ювелир, подкарауливший ее после церкви и пригласивший отведать пирожных. Вместо кондитерской швею ожидал кабак, вместо эклера – вонючий джин, от которого она потеряла сознание, а утром проснулась уже падшей. История, конечно, отдает мелодрамой, но, так или иначе, вернуться домой Элиза не отважилась. Будучи особой практичной, она не стала заламывать руки и швырять в лицо соблазнителю предложенные 5 фунтов. На них девушка сняла комнату в доходном доме неподалеку, купила платье в лавке подержанной одежды и начала жить дальше, теперь уже как Кора Перл.
Найти любовника Коре не составило труда. В «Танцевальных комнатах Аргайл», куда стекались богатые повесы и хорошенькие девицы, на нее обратил внимание Роберт Бигнелл, который и увез ее в Париж. После внезапного, но вполне закономерного отъезда Роберта Кора осталась во Франции одна. Возвращаться на родину ей не хотелось, тем более что французы уже роняли на нее плотоядные взгляды. Но Кора не желала размениваться по мелочам. Если брать любовника, так с титулом и бесконечной родословной.
Первой ступенью к успеху стала ее связь с Виктором Массена, герцогом де Риволи. Герцог не жалел денег на пылкую и взбалмошную пассию, она же сделала все возможное, чтобы пробиться в его круг. Кора наняла лучшего повара, устраивала званые обеды с неизменными фейерверками в саду, удивляла парижан роскошными экипажами. Хотя содержанка никогда не стала бы полноценным членом светского общества, у нее, тем не менее, был шанс провести время не только в компании аристократов, но и их жен. В салоны путь ей был заказан, зато никто не смел прогнать ее из Булонского леса, где она скакала на лошади наравне со сливками общества. Повсюду за ней следовал злобный шепоток жен и восхищенные вздохи мужей.
Интересно, что светский этикет старался хоть как-то оградить аристократок от выскочек вроде Коры. Если мужчина скакал рядом с куртизанкой, он уже не имел права приветствовать знакомых дам, дабы не привлечь их внимание к своей порочной спутнице. Как-то раз датский посол, будучи в компании известной куртизанки, поклонился проезжавшей мимо императрице Евгении. Как тут удержаться? На следующий день императрица закатила в посольстве скандал. Словом, или ты с нами, или с ними.
Слава жемчужной Коры росла день ото дня, о ее экстравагантности ходили легенды. Когда ее гость случайно разбил бокал из бесценного сервиза, хозяйка расколотила еще четыре – пустяки, дело житейское. Другой поклонник потратил 1000 фунтов на орхидеи для Коры, а ветреная красотка разбросала их по полу гостиной и сплясала на них канкан. А чего стоит ее выходка с ванной, наполненной дорогим шампанским? А серебряное блюдо, которое внесли в столовую четыре ливрейных лакея и на котором улеглась обнаженная Кора на радость всем гостям? В общем, гостья из Туманного Альбиона идеально вписалась в развеселую парижскую жизнь. С ней стало даже веселее.
«
Перелом в ее судьбе был связан не с непомерными долгами, а с очередным воздыхателем, который, страдая от разбитого сердца и поруганных чувств, попытался покончить с собой прямо в ее особняке. Застрелиться не застрелился, только ковер испортил, но парижане прониклись таким сочувствием к бедняге, что жестокая Кора стала персоной нон грата. Поскитавшись по Европе, она вернулась в Париж в конце 1870-х, где тихо доживала свои дни, пока не скончалась от рака желудка. По словам современников, она превратилась в вульгарную старуху, настоящее пугало для былых знакомцев, но вполне вероятно, что это лишь злопыхательство.
Групповой портрет содержанок был бы неполным без упоминания Кэтрин Уолтерс, прозванной Скиттлз (Кегля) за то, что в молодости она подрабатывала в кегельбане. Перебравшись в Лондон из Ливерпуля, Кэтрин обворожила аристократов красотой и приятным обхождением. Путевку в жизнь ей дала одна из платных лондонских конюшен, нанимавшая стройных наездниц, дабы те «выгуливали» их лошадей на Роттен-роу в Гайд-парке, где собирался весь цвет столичного общества. В первую очередь это была реклама лошадей, но некоторые прохожие заглядывались на наездниц. Умение держаться в седле, присущее аристократкам, ценилось и в представительницах демимонда. То был ключ от всех дверей.
Даже журналисты «Таймс» в 1860-х годах воспевали куртизанку Кэтрин, пусть и под прозвищем «Анонима». В то же время их конкуренты из «Дейли телеграф» скорбно качали головами: «
Пока господа из «Дейли телеграф» возмущались, Кэтрин Уолтерс успела обзавестись покровителем. Им стал Спенсер Кавендиш, маркиз Хартингтон и наследник герцога Девонширского. Маркиз называл любовницу «малютка Скитси», она его «Кав» или «Харти-Тарти». О браке и речи быть не могло, а когда «Харти-Тарти» пришло время делать политическую карьеру, он покинул Кэтрин, хотя и не без щедрых отступных – за Кэтрин сохранилось ежегодное пособие в размере 500 фунтов. По меркам той же Коры Перл, сумма смехотворная, но у Кэтрин имелись и другие поклонники, включая принца Уэльского. В 1890-х она отошла от дел и остаток дней жила на свои сбережения, коих у нее было немало.
Как бы ни велик был соблазн закончить жизнеописание прелюбодейки моралью, описав ее страдания и, в идеале, покаяние, Кэтрин Уолтерс вряд ли порадует моралистов. Им лучше устремить свои взоры на другую куртизанку, которая пошла по стопам Марии Магдалины и как следует раскаялась. Уроженка графства Антрим, Ирландия, Лора Белл начала карьеру в Белфасте, где служила продавщицей. В возрасте 20 лет она променяла Изумрудный остров на закопченный Лондон и устроилась служить в похоронную контору на Риджент-стрит.
Белокурая прелестница с небесно-голубыми глазами и фарфоровым личиком недолго прозябала среди гробов. Вскоре продавщица обзавелась богатыми покровителями, среди которых оказался принц Юнг Бахадур, непальский посол и брат махараджи. От принца Лоре перепало ни много ни мало 250 тысяч фунтов, которые у нее, разумеется, не залежались. Хотя щедроты заморского гостя шокировали лондонцев, следующая выходка Лоры Белл вызвала настоящую сенсацию. В 1852 году куртизанка вышла замуж! Счастливым супругом стал капитан Огастес Тистлетуайт, мужчина солидный и родовитый, хотя и не без причуд – к примеру, дворецкого он подзывал не звоном колокольчика, а выстрелом в потолок.
Еще долго миссис Тистлетуайт транжирила деньги мужа (в 1878 году она предстала перед судом за неуплату долга), но на склоне лет увлеклась религией и превратилась в страстную проповедницу. Понадобился не один год, чтобы консервативное общество простило ей былые грехи, но двери начали перед ней открываться. Когда миссис Тистлетуайт проповедовала в Шотландии, местные дамы даже приглашали ее в гости. Правда, детей заранее выгоняли из дома, а то мало ли что ей в голову взбредет.
Женщин, занятых в уличной торговле, было в викторианском Лондоне огромное количество. Эта работа считалась «честным трудом» и оттого была приличнее проституции, хотя едва ли торговки жили в лучших условиях, чем их коллеги из предыдущей главы. В уличной торговле была своя специализация – рыба (в том числе устрицы и креветки), фрукты и овощи, экраны для каминов, кружева, шляпы, цветы, мелкие изделия для шитья и фурнитура, мыло, полотенца, расчески, шляпки, булавки и прочие безделушки, чай и кофе, молочные продукты, игрушки.
В 1861 году журналист Генри Мэйхью включил в свое исследование «Рабочие и бедняки Лондона» подробную классификацию торговок. Это были женщины всех возрастов, в основном англичанки и ирландки, гораздо меньше евреек и совсем мало шотландок и валлиек. Из иностранцев была встречена одна немка и несколько итальянок, торговавших музыкальными инструментами. Англичанки и ирландки заметно различались в уличной иерархии: ирландки таскали с собой тяжелые корзины с овощами и фруктами, англичанки же продавали более «престижные» товары вроде кружева и шляпок. Ирландки могли совмещать торговлю и попрошайничество, убалтывая покупателей на пенни-другой, однако Мэйхью счел их более целомудренными, чем их английские товарки, которые вообще пренебрегли браком, предпочитая сожительство с другими торговцами.
По семейному положению он разделил торговок следующим образом:
1. Жены или сожительницы уличных торговцев – самая большая группа, работали «семейным подрядом» с мужем.
2. Жены рабочих, которые торговали для дополнительного дохода.
3. Вдовы, причем обычно вдовы уличных торговцев, которые после смерти мужа переняли его дело.
4. Одинокие женщины, например, дочери торговцев.
Согласно статистике Мэйхью, в 1861 году в Лондоне насчитывалось от 25 до 30 тысяч уличных торговок, а их средний доход составлял от 2 шиллингов 6 пенсов до 4—5 шиллингов в неделю.
В уличные торговки часто шли те женщины, которые не могли найти никакой другой работы, не хотели попасть в работный дом и очень нуждались в деньгах, однако не опустились еще настолько, чтобы заняться проституцией. Типичный сценарий: молодая ирландка поехала в Лондон, чтобы найти там брата, эмигрировавшего раньше. Но брат не нашелся, видимо, умер, а девушка не смогла отыскать себе лучшего занятия, чем торговля овощами. Уровень образования у торговок был очень низок, едва ли одна из двадцати умела читать, а одна из сорока – писать, и на более высокооплачиваемую работу они претендовать не могли. Да ее, в общем, и не было.
Среди прочих торговок самым знакомым является образ цветочницы. Вспомним хотя бы пьесу Бернарда Шоу «Пигмалион», в которой речь идет о бедной необразованной цветочнице Элизе Дулитл, из которой профессор Хиггинс берется вылепить настоящую леди. Какой же мы видим нашу героиню впервые?
Цветочницы торговали саженцами деревьев, цветами (как в горшках, так и готовыми к посадке и просто срезанными садовыми), семенами и ветками (например, падубы, омелы, плюща, тиса, лавра, пальмы, сирени). Цветами было принято украшать свои дома как у представителей высшего и среднего классов, так и у простых рабочих: букетик цветов на столе отличал приличного человека от опустившегося бедняка и пропойцы. Мужчины покупали цветы не только женам по большим праздникам, но и для себя, например, чтобы вставить цветок в петлицу. Как писал Генри Мэйхью, «
Цветочницами становились молодые девушки, иногда и вовсе дети. Сколько их было на улицах Лондона, трудно сказать, но по воскресеньям, когда торговля шла особенно бойко, можно было встретить от 400 до 800 торговок. Девушки-цветочницы делились на две категории: для первых торговля цветами была лишь предлогом для близких контактов с мужчинами: «
Цветочницы ютились в маленьких съемных квартирках, грязь и убогость которых контрастировала со свежестью и красотой цветов, расставленных в ведрах. До чего же унылой кажется квартира, где проживали две сестры-торговки (11 и 15 лет):
Но продавщицами были не только кроткие девочки со спичками, замерзающие на глазах у равнодушного мира. У продавщиц в магазинах был совсем другой статус. Они выглядели прилично, работали в тепле и зарабатывали значительно больше, чем уличные торговки.
Родители, которые хотели отдать своих дочерей в продавщицы, должны были озаботиться тем, чтобы те хорошо овладели арифметикой. Чем выше разряд магазина, тем более образованной и воспитанной должна быть продавщица. Любая жалоба клиента, особенно богатого и влиятельного, послужила бы причиной для увольнения или перевода в другой магазин. Но и зарплаты у девушек были соответствующие: от 20 по 50 фунтов в год с питанием и проживанием. К примеру, работницы универсама «Уайтлис» ночевали в общежитии, по две-три девушки в спальне, а обедали в подвале магазина. Перерыв на обед был коротким, глотать суп приходилось на бегу. По воскресеньям общежитие и столовая запирались, и в этот день продавщицы скитались по знакомым и сами искали себе пропитание. Для своих работников мистер Уайтли организовал драмкружок, хор, атлетический клуб и библиотеку, хотя деньги на покупку книг ежемесячно вычитывал из зарплат. За нарушение правил, коих в магазине насчитывалось 176, продавщиц нещадно штрафовали. Время работы определялось владельцами магазинов, и продавщицы работали столько, сколько их работодатели считали нужным, иногда по 16—17 часов в день в постоянном шуме и суматохе.
Если уличные торговки и проститутки существовали во все времена, то одной профессии женщины обязаны коммерческому процветанию Великобритании. Уже во второй половине XIX века возник хорошо знакомый нам «офисный планктон», у женщин появилась возможность работать в конторе (где они, конечно же, страдали без пасьянса «Косынка»). Общество по содействию занятости женщин, основанное Барбарой Лей Смит и Джесси Бушеретт в 1859 году, «помогало женщинам благородного происхождения и воспитания сохранить привычки, манеру одеваться, поведение и уровень дохода на том уровне, к которому они привыкли с рождения». Общество продолжило работу и в XX веке, предлагая курсы повышения квалификации для бухгалтеров, машинисток, копировальщиц и телеграфисток.
Почта и телеграф стали одними из первых организаций, предложивших работу прекрасной половине человечества. Разумеется, сотрудницы могли рассчитывать на меньшую зарплату, чем мужчины, но карьерных перспектив было раз, два и обчелся, так что телеграфистки не жаловались. В свою очередь, начальство не могло нарадоваться на трудолюбивых, чистоплотных, сообразительных и, главное, грамотных работниц с хорошим почерком. Мужчины-клерки, нанимавшиеся за те же деньги, писали коряво и с ошибками, ведь образованные и амбициозные господа предпочитали что-нибудь поинтереснее, чем сидячая работа от 8 утра до 8 вечера.
К концу века немногочисленная группа офисных сотрудниц выросла в целую армию. Они осваивали стенографию, а когда в 1880-х годах была изобретена печатная машинка, женщины бросились на ее покорение и скоро достигли больших успехов. «
Самой распространенной женской профессией в Англии XIX века была профессия служанки. Куда еще податься девушке, недостаточно образованной, чтобы учить детей, но, вместе с тем, не желавшей весь день стоять у жужжащего станка? Горничные находили место через рекомендации знакомых, газетные объявления и биржу труда, а филантропки старались устроить в приличные дома бывших проституток и девочек из работных домов. Миссис Битон следующим образом соотносила уровень дохода и количество слуг:
более 1000 фунтов в год – кухарка, старшая горничная, младшая горничная, няня и лакей;
около 750 фунтов в год – кухарка, горничная, няня и мальчик-слуга;
около 500 фунтов в год – кухарка, горничная, няня;
около 300 фунтов в год – горничная и няня;
около 200—150 фунтов в год – горничная и девочка-помощница при необходимости.
Можно заметить, что из иерархии миссис Битон, чье пособие по домоводству было рассчитано на средний класс, исключены семейства аристократов. В их усадьбах за слугами мужского пола присматривал дворецкий, а женской прислугой управляла экономка. Она нанимала и рассчитывала горничных, закупала продукты, присматривала за работой по дому, ведала вареньями, соленьями и наливками. Вне зависимости от того, была ли она замужем, к экономке почтительно обращались «миссис + фамилия». У нее была своя гостиная, где завтракали, ужинали и чаевничали старшие по рангу слуги – дворецкий, камердинер и камеристка. В некоторых домах старшие слуги обедали в людской, но, держа тарелки в руках, отправлялись доедать десерт к экономке. Их уход из-за стола раздражал слуг попроще, называвших экономку «мопсом», а ее чертоги – «гостиной мопса».
Привилегированное положение в доме занимала камеристка, или личная горничная хозяйки. Камеристка помогала хозяйке причесываться и одеваться, стирала ее кружева и белье, заправляла ее постель, сопровождала во время путешествий. Встав рано поутру, камеристка первым делом осматривала платье хозяйки, оставшееся с вечера, – нужно ли его убрать в шкаф или подать вновь? Пыль с соломенных шляпок она стряхивала перьевой метелкой, пятна на бархатных капорах стирала мягкой щеткой, а поникшие от влаги перья держала у огня, чтобы они расправились. Покончив с утренними хлопотами, камеристка помогала госпоже одеться и причесаться.
Обед готовила кухарка, которой порою помогала помощница и судомойка, но весь груз работы по дому ложился на плечи горничной. Особенно несладко приходилось единственной горничной в семье, так называемой «maid-of-all-works», которая разрывалась между уборкой, стиркой, готовкой и уходом за детьми. Одна из таких «рабынь» вспоминала начало своей карьеры: «
Униформа была еще одним способом указать прислуге ее место. Даже в воскресенье, во время похода в церковь, некоторые хозяева заставляли горничных надевать чепцы и фартуки. Горничные должны были сами платить за свои платья, в то время как мужская прислуга получала униформу за счет хозяев. Комплект одежды первой необходимости в 1880-х стоил 3 – 5 фунтов: сюда входили две ночные рубашки, две пары панталон, две сорочки, несколько нижних юбок, три форменных платья, 4 рабочих фартука, 4 белых фартука, две пары чулков, башмаки, чепчик. Но откуда девочке, еще не начавшей работать, взять такие деньги? Ведь в хозяйский дом она должна была переехать уже с «приданым». Приходилось откладывать деньги или же рассчитывать на щедрость родни. Некоторые благотворительные организации покупали юным служанкам униформы с тем расчетом, что они постепенно выплатят долг из своего жалованья. Мишенью насмешек становились камеристки, которым доставались хозяйские наряды и которые могли спустить все жалованье на модное платье. А в середине XIX века хозяйки зеленели от злости, когда их ветреные горничные обзаводились кринолинами – широкие юбки цеплялись за мебель, сбивали на пол безделушки и превращали уборку в стихийное бедствие.
В тех домах, где хозяева не могли содержать большой штат прислуги, рабочий день горничной мог длиться 18 часов. Но как же насчет отдыха? В середине XIX века в качестве отдыха слуги могли посещать церковь, но в целом хозяева скупились на отгулы. К началу XX века слугам полагался один свободный вечер и несколько свободных часов днем каждую неделю, помимо свободного времени в воскресенье. Половина выходного дня начиналась в 3 часа, когда большая часть работы была выполнена, а обед убран. Пунктуальность очень ценилась, и служанки должны были возвращаться домой в строго назначенное время, обычно до 10 часов вечера. Многие служанки не могли дождаться свободного часа, чтобы поскорее встретиться со своим ухажером. Приводить кавалеров домой (да, в принципе, и вообще обзаводиться ими) было запрещено, хотя карикатуристы не уставали насмехаться над горничными, которые прячут своих приятелей в буфетах, а если хитрость раскрыта, выдают их за кузенов.
От слуг требовалось исправно исполнять свои обязанности, быть аккуратными, скромными и, главное, незаметными. Многочисленные христианские общества выпускали брошюры для молодых слуг, с такими многообещающими названиями, как «Подарок горничной», «Лучший друг служанки», «Какой должна быть прислуга». Юным служанкам давали следующие рекомендации:
«
Горничные немало терпели от вздорных и придирчивых хозяек, но доставалось и самим нанимательницам. В 1879 году в Лондоне прогремел процесс над ирландкой Кейт Уэбстер. Отсидев четыре года за кражу, Кейт переехала в Лондон, где работала уборщицей, но вместе с грязью и пылью очищала хозяйские дома и от вещей. В 1873 году Кейт устроилась служанкой – в семью некоего капитана и вступила одной ногой на честную дорожку, но не тут-то было. Служанку соблазнил проезжий молодец, и в апреле 1874 года она родила сына. Хозяева выгнали беспутную горничную вместе с младенцем, нанимать ее тоже никто не торопился, и Кейт вернулась к занятию, для которого не требовались рекомендации, – к воровству. Но и воровка из нее была никудышная, о чем свидетельствуют многочисленные отсидки.
В 1879 году, устав от тюремных порядков, Кейт Уэбстер решила вновь попробовать себя в роли горничной. Наняла ее миссис Джулия Марта Томас, бывшая учительница, дважды вдова, особа довольно эксцентричная. Миссис Томас проживала на Парк-роуд в Ричмонде, близ трактира «Дыра в стене», но домоседкой не была. Родственники уже свыклись с ее внезапными отъездами, когда она без предупреждения срывалась с места и путешествовала по стране. Именно поэтому хватились ее не сразу.
Кейт Уэбстер не сумела ужиться с новой хозяйкой: миссис Томас раздражала как ее неряшливая работа, так и загулы в кабаках. В конце концов, она собралась уволить служанку, о чем предупредила ее загодя, чтобы она успела найти другую работу. Уходить налегке Кейт не хотелось. Воскресным утром 2 марта 1879 года миссис Томас по своему обыкновению ушла в церковь, но так и ерзала на скамье. Кейт все еще оставалась дома, как бы не украла что-нибудь ценное. Но служанка приготовила хозяйке сюрприз пострашнее. По возвращении миссис Уэбстер из церкви между женщинами вспыхнула ссора, и Кейт столкнула хозяйку с лестницы, после чего схватила ее за горло сильными ручищами и душила до тех пор, пока та не испустила дух. Далее начался кровавый гротеск, который чувствительные читатели, в принципе, могут и пропустить.
К извечному вопросу «Где спрятать труп?» убийца подошла практично: расчленила его мясницкой пилой, сожгла внутренности и весь день вываривала в огромном медном котле части тела бывшей нанимательницы. Образовавшийся жир она продала соседям (после у них наверняка пропала тяга и к смальцу, и к мясным продуктам вообще), а останки сложила в ящик. Не помещалась только голова. Засунув ее в черную сумку, Кейт надела хозяйкино платье и отправилась к знакомым. Сумку она прихватила с собой и избавилась от нее в тот же день. В гостях Кейт похвалялась, будто тетка оставила ей наследство, так что теперь у нее наступит райское житье. Более того, она даже попросила найти ей агента по недвижимости, чтобы продать тетин дом! А пока суд да дело, она принялась распродавать вещи миссис Томас.
Мало-помалу окружающие заметили неладное. Приятель помог Кейт дотащить зловещий ящик до моста, где его якобы должны были забрать, но, уходя, услышал громкий всплеск. На следующий же день речной рабочий обнаружил страшную находку и оповестил полицию. А как только знакомые миссис Томас прознали, что какая-то незнакомка назвалась ее именем и расхаживает в ее нарядах, они сразу подняли тревогу. Кейт вместе с сынишкой попыталась бежать в Ирландию, но 28 марта была схвачена детективами Скотланд-Ярда. После того как ее осудили за убийство миссис Томас и кражу ее вещей, Кейт Уэбстер была повешена в тюрьме Уандсуорт 29 июля 1879 года. Перед смертью она покаялась в своих грехах, но так и не рассказала, где зарыла отрубленную голову. И лишь в 2010 году рабочие случайно откопали череп на месте бывшего трактира «Дыра в стене» – эхо прошлого слышно и в наши дни.
Возможно, услышав про английскую няню, вы вспомните «само совершенство» Мэри Поппинс, или Пегготи, ангела-хранителя Дэвида Копперфилда, или даже собаку Нану, опекавшую маленьких Дарлингов в «Питере Пене». Образ уютной нянюшки в старомодном чепце, особы простой, заботливой и бесконечно терпеливой, был по душе англичанам. Но идеал идеалом, а что же на самом деле творилось в детских?
Англичанки испокон веков препоручали заботу о своих отпрысках чужим людям. Так поступали женщины всех сословий: даже бедняки, в особенности незамужние матери, отдавали малышей на «фермы младенцев», нечто среднее между детским садом и концентрационным лагерем. Родители обязывались вносить за ребенка месячную плату, а если забывали, их малыш очень скоро покидал земную юдоль – фактически то был способ умертвить незаконнорожденного ребенка, не марая рук. Добрая нянюшка-«фермерша» обо всем позаботится.
К счастью, большинство родителей нанимало нянек не ради душегубства. К XIX веку сошла на нет средневековая практика отсылать детей на воспитание к кормилицам, да и профессия кормилицы встречалась редко. Матери вняли увещеваниям врачей и начали сами вскармливать младенцев грудью. Раз уж материнство было возведено в идеал, уклоняться от любых его аспектов считалось неприличным. Кроме того, где найти идеальную кормилицу, не только чистоплотную, но и высоконравственную? А то мало ли какие грехи ребенок всосет с ее молоком. Даже в XIX веке сохранялось поверье, что грудное молоко оказывает влияние на внешность и характер ребенка. Марго Акуит, 1864 года рождения, писала в своей биографии: «
Наступила эпоха нянь. Благодаря достижениям медицины младенческая смертность пошла на спад, население стремительно росло, а семьи, которые сейчас сочли бы многодетными, в XIX веке были в порядке вещей. В 1830-х годах в английских семьях насчитывалось в среднем 6—7 детей! У поэта Эдварда Лира было 20 (!) старших братьев и сестер. Как уследить за такой оравой? Вся надежда на няню, а еще лучше на несколько. Согласно статистике, в 1871 году из 1 303 000 слуг 100 тыс. ухаживали за детьми. Всего лишь 7,7% – цифра невелика, однако нужно учесть, что младших нянек зачастую записывали в обычные горничные.
Если в небогатых домах одна и та же служанка готовила обед, мыла полы и вытирала детям носы, в усадьбах аристократов за слугами закреплялись определенные обязанности. Узкая специализация коснулась и нянек: детской заведовала старшая няня, которой угождали несколько помощниц. Именно так дела обстояли в королевской семье. Барон Стокмар, советник молодой Виктории, порекомендовал ей поставить во главе детской знатную даму, «
В XIX веке младшую няньку называли «nursemaid» или «nursery-maid». В младшие няньки шли девочки-подростки (13—16 лет) из рабочих и крестьянских семей, которые уже привыкли приглядывать за орущей малышней. Рабочий день начинался около 6 утра: младшая нянька прибиралась в детской, чистила камин, спускалась в кухню за завтраком для няни и детей. После завтрака детей сажали на горшок (порою на несколько часов, а упрямцев могли и привязать к горшку, пока не образумятся). Выносить горшки, менять пеленки, устранять последствия детских неожиданностей – все это была работа для младших нянечек.
Самым ярким событием их дня была прогулка. В середине XIX века в повседневный обиход вошли коляски, так что у нянек отпала необходимость повсюду таскать детей на руках. Толкая перед собой коляску, няньки чинно прогуливались по парковым дорожкам или же судачили с подружками, пока малыш посапывал под теплым одеяльцем. Любимым местом сбора лондонских нянек стали Кенсингтонские сады и Гайд-парк. Нянек легко было разглядеть издали. Как и другие слуги, они носили униформу: белый чепец или соломенный капор, зимой серое шерстяное платье, летом светлое ситцевое, фартук, широкие манжеты и высокий воротничок.
Если через несколько лет работы младшая нянька не проникалась ненавистью ко всему живому, она могла претендовать на место старшей няни. Любительницы приключений выезжали на Континент, где строгие английские воспитательницы ценились на вес золота (тем не менее, в Индии англичане обычно нанимали «аю» – няньку из местных). Большим спросом англичанки пользовались в России: в 1895 году Николай II выписал из Англии няню мисс Орчи, но властная особа постоянно конфликтовала с императрицей Александрой Федоровной, которая активно вмешивалась в воспитание своих детей. В 1896 году склочную няню сменила другая уроженка Альбиона, миссис Костер, а в марте 1896 году в императорской семье почти на шесть лет обосновалась ирландка Маргарет Игер. Няня Игер сумела расположить к себе великих княжон, устраивала для них праздники и учила их английским песням, хотя к своим прямым обязанностям порою относилась халатно. Как вспоминала Ольга Александровна:
Няни заботились не только о физическом, но и о духовном развитии своих подопечных. Днем они учили их читать, а по вечерам развлекали сказками, балладами, байками о ведьмах, чертях и фейри, которые делают страшные вещи с непослушными и неблагодарными детьми. От таких побасенок могло начаться заикание, но в целом они прививали детям вкус к родному фольклору. Роберт Льюис Стивенсон с нежностью вспоминал свою няньку Элисон Каннингем из деревни Тэрриберн в Файфе. «Вторая мама» читала запоем и щедро делилась прочитанным, выбирая истории помрачнее, пропитанные кровью невинных жертв. От нее мальчик узнавал о том, как английская кавалерия, улюлюкая, гоняла по вересковым пустошам шотландцев-ковенантеров, как раскапывали могилы похитители трупов, как злодеи Берк и Хэр душили бедняков в Эдинбурге. Вместе они читали дешевые ужастики «penny dreadfuls», а прогулки с няней неизменно заканчивались на кладбище, что приводило фантазера Роберта в восторг: рядом с няней мир казался восхитительно жутким. Всю жизнь писатель поддерживал связь с Элисон, а в 1894-м, узнав о ее болезни, отправил ей письмо за подписью «
Повезло с нянькой и Уинстону Черчиллю. В 1874 году, вскоре после рождения Уинстона, лорд Рэндолф Черчилль нанял для сына няню Эверест, добросердечную и заботливую старушку. В первые годы жизни Уинстон почти не разлучался с няней: она спала в детской, купала и кормила мальчика, ворковала над ним и задаривала подарками. Даже когда он подрос и начал отлучаться из дома, все мысли нянюшки были только о нем – тепло ли он одет, не голодает ли, не обижают ли его другие ребята. Как минимум два раза няня Эверест спасла Уинстону жизнь: в первый раз выходила во время воспаления легких, а во второй вызволила из школы Сент-Джордж. Школа напоминала филиал ада: по понедельникам директор Снейд-Киннерсли вызывал в кабинет провинившихся учеников и сек их розгами до крови. Когда Уинстон, запуганный и похудевший, приехал домой на каникулы, нянюшка заметила рубцы на его теле и отправилась к миледи – нужно срочно спасать Уинни! Стараниями няни мальчика перевели в другую школу.
Ее письма к воспитаннику наполнены теплом: «
В 1892 году миссис Эмили Уорд основала в Лондоне Норландский институт нянь, где будущих «Мэри Поппинс» обучали шитью, рукоделию, азам кулинарии, естествознанию, рисованию и пению. Особый упор делался на гуманность в обращении с детьми: норландским няням строго-настрого запрещалось бить воспитанников. Тем не менее, многие их коллеги с удовольствием топтали цветы жизни. Мемуаристка Элеанор Акланд, чье детство пришлось на 1880-е, хлебнула горя от своей няньки: за любые провинности ее ставили в угол, били по щекам и трясли за плечи, поили горьким лекарством. Как-то раз Джордж, младший брат Элеанор, пнул няню в лодыжку, чем навлек на себя оригинальное наказание: нянька повесила ему на шею табличку «Это Джорджина. Она пинается» и в таком жалком виде погнала на прогулку. Хулиган готов был под землю провалиться от стыда.
Изощренной садисткой была няня лорда Джорджа Кёрзона (1859—1925), будущего вице-короля Индии и министра иностранных дел Великобритании. В его мемуарах мисс Параман предстает настоящим чудовищем: «
Эдвардианское детство было не многим лучше викторианского. У писательницы Дафны Филдинг (1904—1997), дочери четвертого барона Вивиана, остался шрам на ключице, куда ее ударила горячей ложкой нянька. Пожилой джентльмен, давший интервью историку Гаторну-Гарди, вспоминал с содроганием: «
В Англии середины XIX века слово «гувернантка» могло относиться к женщине, преподававшей в школе, приезжавшей давать уроки в дом нанимателя или же постоянно проживавшей в доме нанимателя в качестве учительницы и компаньонки его детей. Последнюю иногда называли «частной гувернанткой». Со времен Тюдоров гувернанток нанимали высшие слои общества, а в середине XIX века они сделались по карману и среднему классу. Гувернантка стала еще одним символом благосостояния, наравне со слугами и собственным выездом и т. д. Хозяева часто упоминали ее в разговоре, хвастаясь, что их дочерей обучает образованная леди. Еще лучше, если гувернантка была иностранкой – тогда можно было поддержать беседу рассказом об ее экзотическом происхождении.
Попробуем обрисовать портрет типичной гувернантки, что смотрит на нас печальными, замученными глазами со страниц множества романов. Леди Истлейк утверждала, что
Некоторые девочки с детства учились этой профессии. Так случилось с самими сестрами Бронте, посещавшими школу в Кован-бридж, где за дополнительные 3 фунта в год им преподавали французский и прочие науки, необходимые учительнице. Иногда ремесленники или фермеры отдавали дочерей в школы, чтобы те впоследствии подняли свой статус в обществе. На такие потуги господа из среднего класса смотрели косо. Кому приятно, если его отпрысков учит особа плебейского происхождения. Мало ли чего она в детстве насмотрелась! Классическим примером гувернантки-парвеню является, конечно, Бекки Шарп, дочь разорившегося художника и оперной танцовщицы. Как и «столичная штучка» Бекки, пресловутые дочери фермеров зачастую не собирались провести всю жизнь в классной комнате. Поработав гувернанткой, они могли со спокойным сердцем вернуться домой и поискать себе жениха, который прельстится их образованностью.
Когда девушка утверждалась в желании работать гувернанткой, назревал практический вопрос – где искать подходящее место? Друзья и родственники могли порекомендовать ей хорошую семью, но еще одним способом устроиться на службу были агентства – например, Благотворительное заведение гувернанток (Governesses’ Benevolent Institution). Созданное в 1843 году, это общество помогало гувернанткам найти подходящее место работы, обеспечивало их временным жильем и назначало пожилым гувернанткам небольшие пенсии. Общество составляло реестр кандидаток, в котором были указаны их навыки и опыт, так что клиенты могли выбрать учительницу в зависимости от своих запросов.
В промежутке между 1849 и 1862 годами возникли организации, помогавшие гувернанткам поискать счастья в колониях. Существовал также круговорот гувернанток – наиболее рискованные англичанки уезжали во Францию или в Бельгию, где преподавали английский язык, как, например, Люси Сноу, героиня романа Шарлотты Бронте «Городок». В свою очередь, француженки ехали преподавать в Англию, где гувернантки-иностранки тоже ценились. Кроме того, общение с иностранными гувернантками сглаживало многие неприятные моменты. Иностранки отличались более раскованными манерами, непозволительными для англичанки, и не дулись на судьбу, заставившую их пойти в услужение. Тем не менее, отношение к французским гувернанткам бывало настороженным – например, «Дядя Сайлас» Шеридана ле Фаню повествует о злодейке-учительнице мадам де ля Рогер.
В конце концов, можно было рассчитывать на собственные силы и искать место через газетные объявления. Этот способ был ненадежным, так как многие респектабельные наниматели не доверяли объявлениям – за скупыми строчками может скрываться кто угодно. Для самой гувернантки тоже существовал значительный риск. Всегда можно очутиться в поместье, где по ночам раздается демонический женский смех, а хозяин на все вопросы лишь загадочно улыбается. Кроме того, настоящая леди не должна была выставлять себя на продажу и во всеуслышание заявлять, что нуждается в деньгах. Тем не менее, газетные объявления были достаточно популярны. Вот так звучало объявление, которое дала Джейн Эйр:
Это объявление было довольно типичным, хотя в реальности встречались и более многословные образцы: «
На что могла рассчитывать гувернантка? Эмили Перл в «Книге для гувернанток» (1869) давала начинающим учительницам отрезвляющий совет: «
Если няня царствовала в детской, власть гувернантки распространялась на классную комнату. Зачастую от гувернантки требовалось прививать детям навыки чтения и чистописания, обучать их литературе и иностранным языкам, истории и географии, а порою даже математике и естественным наукам (в 1860-х – 1870-х популярна была энтомология). Некоторые счастливицы занимались с детьми лишь несколько часов в день, а оставшееся время могли проводить по собственному усмотрению. В других семьях гувернантки сопровождали своих учениц по магазинам, читали вслух, пока те занимались вышиванием, или просто наблюдали за ними во время их игр. Как и у слуг, у гувернанток могла быть своя специализация: некоторые обучали самых маленьких, другие работали со старшими детьми, а специалистки высокого класса помогали подросткам завершить образование, обучая их игре на пианино, пению и танцам, и сопровождали их во время поездок. Именно в таком качестве выступает миссис Дженерал в романе Диккенса «Крошка Доррит»; впрочем, величавая матрона считала себя скорее другом семьи, чем вульгарной гувернанткой, с которой можно обсуждать денежные вопросы.
Пожалуй, самые необычные обязанности выпали на долю Анны Леонуэнс, родившейся в Индии в семье английского офицера. После смерти мужа Анна открыла школу в Сингапуре, а в 1862 году получила предложение поступить на службу к сиамскому королю Монгкуту, который вознамерился дать европейское образование своим 39 женам и 82 детям. Не каждой гувернантке доводилось обучать такое скопище учеников! Но даже этим ее обязанности не ограничивались. Король попросил новую гувернантку помочь ему вести переписку: «
Очень часто отношения детей и гувернантки были теплыми и уважительными, но гувернантка могла принести своим подопечным немало вреда, особенно в такой ситуации, когда родители и опекуны абсолютно не интересовались жизнью детей.
Например, Люси Литтлтон, впоследствии леди Фредерик Кавендиш, чье детство пришлось на 1840-е, жаловалась на свою гувернантку мисс Николсон: та секла ее, закрывала в темноте и водила на прогулку со связанными за спиной руками (это наказание было популярным в XIX веке – точно так же за ложь наказывали старшую дочь королевы Виктории). У Луизы МакДоннелл, графини Антрим, была немецкая гувернантка, которая унижала ее, но ни сама девочка, ни ее сестры не жаловались матери. Вот что графиня пишет в своих мемуарах:
Но иногда и дети превращали жизнь своей наставницы в ад на земле: гувернантки не только сталкивались с открытым неповиновением, но и находили живых раков в постели, мышей в чайнике и ежей в спальне. «Агнес Грей» повествует о маленьком монстре по имени Том Блумфилд. С ранних лет мальчик копирует поведение отца, хозяина дома, добавляя к снобизму еще и детскую жестокость. Он запросто может ударить младшую сестренку «чтобы приучить ее к порядку», а его любимое развлечение – ставить силки на птиц, чтобы затем разрезать их на маленькие кусочки или изжарить живьем. У мисс Грей просто руки чешутся надрать ему уши, но в этом случае он непременно нажалуется матери, которая примет его сторону. Так что гувернантка не смеет ударить его даже в качестве самообороны. Осознавая, сколь бесплодны все попытки наставить маленьких Блумфилдов на путь истинный, Агнес Грей принимается искать новое место. Долгое время Анна Бронте работала гувернанткой, так что описанные в романе эпизоды кажутся вполне жизненными и достоверными. Впрочем, воспитательные методы Анна тоже были весьма причудливыми – как-то раз она привязала своих подопечных, юных Ингэмов из Блейк-холла, к ножке стола, чтобы они не отвлекали ее своей возней. Ее старшая сестра Шарлотта, промучившись в гувернантках 3 месяца, не выдержала и навсегда оставила это занятие.
Очень часто родители принимали сторону своих чад, лишая учительниц последней опоры. Вполне логично, что мать семейства стремилась выгораживать своих проказников – они все же плоть от плоти, а гувернантка чужая. И не просто чужая, а еще и воплощение материнских страхов. Ведь кто-то же научил гувернантку игре на фортепиано и французскому, и между тем она вынуждена трудиться за деньги. Что если ваши собственные дочери, которые сейчас беспечно гоняют обруч, в будущем займут ее место? Что если отец не сумеет их обеспечить, они не выйдут замуж? Об этих страхах писала экономист Гарриет Мартино, чья сестра работала гувернанткой: «
Более того, гувернантка была как соринка в глазу из-за ее неопределенного статуса в семье. Никто – ни хозяева, ни слуги – не знали, как с ней обращаться. Будучи образованной женщиной, она не считалась прислугой, но и настоящей леди быть не могла, ведь благородные дамы не работают. Нередко слуги с неприязнью относились к гувернанткам, которые задирали носы, но при этом тоже получали жалованье: лакеи отказывались открывать им дверь, камеристки, которые, несмотря на красивые наряды, не могли претендовать на благородство, окатывали гувернанток презрением. Гости не могли общаться с гувернанткой как с равной, шутить и флиртовать, но вместе с тем не могли и фамильярничать с ней, как с обычной горничной. Проще всего было игнорировать ее присутствие. В таком случае, сама гувернантка стремилась стать незаметной и вела себя сдержанно, особенно по отношению к хозяину дома. Учительница могла рассчитывать на партию с мужчиной, равным по положению, – например, с пастором, как Агнес Грей, – но наниматель ей не ровня. Тем не менее, в литературе флирт с хозяином – любимое времяпрепровождение гувернантки.
До второй половины XIX века женщине было невозможно сделать врачебную карьеру. Исключением может считаться разве что загадочная личность Джеймс Бэрри (1789—1865), военный хирург, а впоследствии генеральный инспектор в военных госпиталях. Доктор Бэрри лечил не только солдат, но и гражданское население: в частности, он провел первое кесарево сечение в Африке, в котором выжила и мать, и новорожденный. Однако после смерти доктора поползли слухи, будто он был переодетой женщиной, которая таким образом добилась допуска в Эдинбургский университет (впрочем, есть вероятность, что он был просто гермафродитом).
Однако не все дамы отличались подобным хитроумием (или удачным анатомическим строением), а пробиться в медицину законным путем было неимоверно трудно. В университетских кругах главенствовало мнение, что женщины суть слабые существа, не способные к интеллектуальной деятельности, а если уж одна из них попадет в морг, то исключительно в виде анатомического пособия. По крайней мере, королева Виктория ужасалась при мысли, что девушки и юноши могут одновременно находиться в анатомическом театре.
Когда в 1870 году Эдинбургский университет позволил 5 женщинам изучать медицину отдельно от других студентов, даже эта полумера всколыхнула сторонников семейных ценностей. Когда студентки шли сдавать свой первый экзамен, в них полетели оскорбления и комки грязи, а в экзаменационный зал к ним то и дело заталкивали овец. Одна из студенток, София Джекс Блейк, обратилась к руководству университета с просьбой разрешить эту проблему, но в своей речи имела несчастье упомянуть, что один из студентов, выкрикивавших ругательства, был пьян. Оскорбленный в лучших чувствах, сей джентльмен подал на нее в суд, так что она же в итоге оказалась виноватой (из-за судебных разбирательств София не успела подготовиться к экзаменам и провалила их к радости своих недругов).
Гораздо проще женщине было стать медсестрой или больничной сиделкой. Говоря о сестрах милосердия, невозможно обойти стороной Флоренс Найтингейл. Она родилась 12 мая 1820 года во Флоренции в обеспеченной английской семье. У юной Флоренс была возможность получить хорошее образование: от отца она переняла интерес к математике и, если бы не прославилась как сестра милосердия, могла бы засиять на математическом поприще. В 1858 году она стала первой женщиной, вступившей в Королевское статистическое общество.
Молодость не длится вечно, но Флоренс, в отличие от многих своих сверстниц, не торопилась замуж. В возрасте 25 лет девушка отвергла все предложения руки и сердца и решила стать сестрой милосердия. Родители выступили против этой идеи: такая работа считалась подходящей для девиц из рабочего класса, но никак не для дочери респектабельных родителей. Но желание Флоренс только усилилось, когда она встретила Элизабет Блэкуэлл из лондонского госпиталя Св. Варфоломея. Англичанка Элизабет Блэкуэлл была первой женщиной, получившей диплом врача в Соединенных Штатах. В 1851 году мистер Найтингейл разрешил дочери учиться на медсестру под ее руководством. Отучившись два года в немецком городе Кайзерверт, Флоренс вернулась в Лондон, где возглавила частную больницу на Харли-стрит.
Звездный час Флоренс Найтингейл был не за горами. В 1853 году разразилась Крымская война, в течение которой британским солдатам угрожали не только вражеские пули, но и эпидемии холеры и малярии; за первые несколько недель заболело более 8000 человек. Раненых ожидали еще более угрюмые перспективы, учитывая, что ампутации проводились без соблюдения стерильности.
Когда истории с фронта достигли Англии, Флоренс поехала в Турцию вместе с 38 другими медсестрами. Условия содержания солдат в походном госпитале Ускюдара (предместья Стамбула) она посчитала неприемлемыми: больных не мыли, им не меняли белье, спали они в лучшем случае на соломенных тюфяках, порою без одеял, а кормили их довольно скудно. Держа в уме основные принципы санитарии и ухода за ранеными, Флоренс тоже ринулась в бой – с болезнью. Благодаря ее усилиям условия в госпитале значительно улучшились: полы наконец-то начали мыть, стены побелили, при больнице была открыта прачечная, где работали солдатские жены, а знаменитый шеф-повар Алексис Сойер, внявший призывам Найтингейл, обеспечивал раненых вкусной и здоровой пищей. Однако военные офицеры и врачи не особенно радовались тому, что какая-то дамочка диктует им свои правила. Им казалось, что она ставит под сомнение их компетентность, и потому они практически не оказывали Флоренс содействия в ее начинаниях. От ее высоких требований плакали медсестры, ведь к окружающим она была так же требовательна, как и к себе. В 20.30 Найтингейл изгоняла медсестер из палат, чтобы им не вздумалось заигрывать с солдатами, сама же совершала вечерние обходы. Так возник образ «Леди с лампой», который был увековечен Генри Лонгфелло в стихотворении «Святая Филомена».
В 1856 году Флоренс Найтингейл вернулась в Англию национальной героиней. Несмотря на внезапную болезнь, от которой она так никогда и не оправилась, Флоренс не оставила свою деятельность. Похвалу она принимала неохотно, тем более что ее не оставляло чувство вины. Уже в Англии она пришла к мысли, что проглядела главный источник заразы в госпиталях – отсутствие канализации. Хотя она продолжала заниматься подготовкой кадров и в 1860 году основала школу для медсестер при больнице Св. Фомы в Лондоне, все большее внимание она уделяла улучшению санитарных условий в больницах по Великобритании, а также в военных госпиталях Индии. Свет ее лампы озарил стены работных домов. Прежде о заболевших бедняках заботились их товарищи по несчастью, теперь же им помогали выпускницы школы Найтингейл.
Свои идеи Флоренс излагала в трактатах и книгах, самые известные из которых были опубликованы в 1859 году: «Заметки о госпиталях» и «Заметки об уходе за больными». В 1883-м Найтингейл была награждена Королевским Красным крестом, а в 1907-м – орденом «За заслуги». Последние десятилетие своей жизни Флоренс Найтингейл была слепа и прикована к постели, но не утратила ни ясности ума, ни сдержанности. Уже перед смертью она распорядилась о том, чтобы похороны ее были скромными, а вместо Вестминстерского аббатства ее погребли в семейной усыпальнице. Ее имя и в наше время остается нарицательным, а многочисленные заслуги не были забыты. 12 мая, в день рождения Флоренс Найтингейл, отмечается Международный день медицинской сестры.
Более приемлемой для женщины считалась профессия повитухи, хотя в обществе к ним относились с толикой презрения. Повитухи принимали роды у простого люда, тогда как богатые и знатные приглашали к своим роженицам врача. Профессия повитухи высмеяна – Диккенсом в романе «Мартин Чезлвит» в образе миссис Гэмп, сплетницы и любительницы выпить. Но это был далеко не худший вариант. Акушерки из народа действовали по старинке: чтобы стимулировать роды, поили рожениц травяными настоями и напитком под названием caudle (подслащенное теплое вино), угощали особым болеутоляющим пирогом, читали всевозможные заговоры. Иными словами, не поспевали за прогрессом.
В конце XIX века деятельность повитух привлекла внимание как законодателей, так и ранних феминисток, в частности, ирландки Зеферины Вейч (1837—1894). В юности Зеферина решила посвятить себя медицине: училась на медсестру, работала в больнице при Королевском колледже в Лондоне и в больнице Св. Георга. Уже в 1860-х она была одной из ранних последовательниц идей доктора Листера об антисептической хирургии. Еще за три года до того, как Листер официально объявил о результатах использования карболовой кислоты, Зеферина писала, что «
Благодаря деятельности Вейч и участию других активисток, положение рожениц в больницах для бедных начало меняться в лучшую сторону. Изменения затронули и профессию акушерки как таковую. Еще в 1861 году Найтингейл открыла в больнице при Королевском колледже филиал, где небогатые женщины могли выучиться на акушерку. Но если одни доктора ликовали, что образованные кадры придут на смену «невежественным бабкам», другие ученые мужи выступали против подготовки акушерок, опасаясь конкуренции. К примеру, Дж. Ф. Саус, старший хирург в больнице Св. Фомы, заявлял, что медсестры, по сути, находятся в положении горничных, а курсы повышения квалификации до добра их не доведут: медсестры зазнаются и перестанут выполнять свои прямые обязанности. Однако поступь прогресса было не остановить. В 1902 году Акт о повитухах сделал обязательной их регистрацию и учредил Центральное бюро для регулирования акушерской деятельности.
Среди женщин в медицине были и другие немаловажные фигуры. Значительную роль для популяризации этой профессии сыграла Элизабет Гарретт Андерсон, первая англичанка, получившая допуск к медицинской практике, и сестра известнейшей суфражистки Миллисент Гарретт Фосетт. Дочь преуспевающего пивовара, Элизабет Гарретт рано заинтересовалась медициной и начала посещать лекции своей тезки, доктора Блэкуэлл. Поначалу мистер Гарретт был шокирован абсолютно неженственными устремлениями дочери, но поняв, что ее не переубедить, употребил все свое влияние, чтобы ей помочь. Через отцовские связи Элизабет в 1859 году устроилась медсестрой в Миддлсекский госпиталь и получила доступ в анатомический театр, хотя проводить вскрытия ей не разрешали – зачем медсестре махать скальпелем? Пусть лучше меняет бинты. Попасть на лекции по хирургии женщине тоже было невозможно, ее сразу выгоняли из лекционного зала. Пришлось брать частные уроки, которые пришлись очень кстати. Элизабет узнала, что Ассоциация аптекарей не запрещает женщинам принимать участие в экзаменах, чем не преминула воспользоваться и с успехом их сдала. Опомнившись, Ассоциация изменила правила, чтобы другие женщины не пошли по ее стопам.
Диплом врача Элизабет получила уже в Париже в 1870 году, после того как несколько лет занималась медициной в Лондоне. В 1866 году, при финансовой поддержке отца, она основала Больницу Св. Марии для женщин и детей, принимавшую до 90 пациенток в день, а в 1872 году ее детище стало первой больницей в Англии, где персонал был исключительно женским. Энергичная Элизабет помогала и другим женщинам пробиться в медицину: ее стараниями в 1874 году в Лондоне был открыт медицинский институт для женщин, а в 1876 году женщины были официально допущены к занятию медициной. Этим достижения Элизабет Гарретт не ограничились: в 1870 году она стала членом школьного комитета Лондона, в 1912-м избрана мэром города Алдебурга, став, таким образом, первой женщиной-мэром в Англии.
Общественная деятельность не помешала личному счастью: в 35 лет Элизабет Гарретт вышла замуж за торговца Джеймса Андерсона и родила троих детей.
В то время, как одним англичанкам приходилось добывать пропитание в поте лица, другие с рождения были окружены богатством или получали в наследство капиталы своих родственников. Состояние можно промотать или использовать в качестве крючка для поимки знатного мужа, какого-нибудь аристократа, который рад будет обменять титул на уплату своих долгов. Но что если потратить легкое богатство на благо ближних? Именно так поступила Анжела Бердетт-Коуттс, великая благотворительница Викторианской эпохи.
Филантропия в XIX веке была крайне важна. На частные деньги открывались приюты и школы, жилые дома для малоимущих семей и ночлежки для бродяг, а также всевозможные училища, где дети небогатых родителей могли получить основные профессиональные навыки. Государство предлагало беднякам разве что тарелку жидкой овсянки в работном доме, и вся надежда была на милосердие богачей. Для кого-то филантропия становилась способом развлечься и потешить гордыню: вспомним хотя бы глуповатую миссис Джеллиби из романа Диккенса «Холодный дом», которая заботится о далеких африканских племенах, пока ее родные дети копошатся в грязи. По контрасту с такими горе-филантропами Анжела Бердетт-Коуттс прослыла идеалом дамы-благотворительницы, скромной, бескорыстной, трудолюбивой.
Анжела родилась в 1814 году в семье политика и банкира Фрэнсиса Бердетта. Хотя состоятельный отец не жалел средств на образование дочери, вывозил ее на континент и всячески баловал, он вряд ли сделал бы ее богатейшей наследницей Европы. Богатство настигло Анжелу иначе. Ее мать София была дочерью Томаса Коуттса, женатого вторым браком на бывшей актрисе Харриот Меллон. Харриот души не чаяла во внучке, пусть и не родной. После смерти Томаса Коуттса Харриот унаследовала его состояние и сумела сберечь капитал даже после второго брака с герцогом Сент-Олбансом. Ее завещание стало шоком для всей родни. Эксцентричная дама обошла и мужа, и четырех других внуков, оставив 2 миллиона фунтов одной только Анжеле, на том условии, что она примет фамилию Бердетт-Коуттс.
В одночасье застенчивая 23-летняя девушка стала самой желанной невестой Англии! Но Анжела не стремилась замуж, хотя ходили слухи, что она посваталась к престарелому герцогу Веллингтону. Практичная мисс Бердетт-Коуттс разумно распорядилась своим состоянием, приумножила его и позаботилась о менее везучих соседях. За всю свою долгую жизнь она потратила на благотворительность около 4 миллионов фунтов. В 1871 году королева Виктория даровала ей титул баронессы, а в 1872-м леди Бердетт-Коуттс стала первой женщиной, получившей звание почетного гражданина Лондона (второй стала Флоренс Найтингейл). Каждый день баронесса получала около 300 писем с просьбами и старалась прочесть их все.
От размаха ее проектов захватывает дух. Она открывала церкви в Англии и спонсировала епархии в Африке и Австралии, строила миссии, школы, лечебницы, дома для бедных. В 1880 году, во время очередного неурожая в Ирландии, она потратила 250 тыс. фунтов на закупку посадочного картофеля. Баронесса посылала хлопкоочистительные машины в Нигерию, но не забывала про соотечественников: в Ист-Энде она построила фабрику для женщин-калек, в Спиталфилдз – школу для швей, а морозной зимой 1861 года помогала лондонским ткачам. В 1883 году леди Бердетт-Коуттс основала Общество по предотвращению жестокого обращения с детьми. Кроме того, маленькие труженики могли купить горячий обед всего лишь за пенни в ее Обществе обедов для обездоленных детей.
Судьба животных тоже волновала баронессу. Она не только держала коров, коз и даже лам в своей усадьбе Холлилодж, но также возглавила Ассоциацию пасечников и Британское общество козоводства. Она выступала против поимки певчих птиц и использования птичьих перьев для шляпок, строила питьевые фонтанчики для собак и устраивала шоу осликов, где уличные торговцы могли получить приз за самого ухоженного осла. Знаменитый символ Эдинбурга – памятник верному песику «Бобби из Грейфрайрз» – тоже задумка леди Бердетт-Коуттс.
Труды баронессы привлекли в ней внимание Чарльза Диккенса, и вместе они основали несколько школ и домов для бедняков, оснащенных туалетами и прачечными, – огромный прорыв по сравнению с ужасающими жилищными условиями Ист-Энда. Одним из их проектов был «Коттедж Урании», приют для проституток в лондонском квартале Шепердз Буш, где находилось немало домов с красными фонарями. В память о сотрудничестве писатель посвятил леди Бердетт-Коуттс роман «Мартин Чеззлвит».
На склоне лет баронесса в который раз удивила современников. В 1881 году она вышла замуж за своего секретаря, американца Уильяма Эшмида Бартлетта, который принял ее фамилию. Невесте было 67, жениху – 29. «
Другая известнейшая филантропка и активистка работала непосредственно с падшими женщинами. Джозефина Батлер родилась в семье Ханны Аннетт и Джона Грея, ставивших во главу угла религию, но не забывавших о правах человека. От родителей Джозефина переняла набожность при полном отсутствии ханжества: с большим удовольствием она протянула бы блуднице хлеб, чем запустила в нее камнем. В 1852 году юная девушка вышла замуж за Джорджа Батлера и поселилась с ним в Оксфорде, где он преподавал географию. Союз Батлеров был основан на любви и взаимном уважении – даже когда, по мнению знакомых, Джозефина перегибала палку в своем стремлении помочь беднякам, Джордж всеми силами поддерживал жену. Джозефина помогала мужу в работе (вместе они подготовили новое издание Чосера) и посещала с ним Бодлеанскую библиотеку, мужскую твердыню, куда женщинам ход был заказан. Тем не менее, атмосфера Оксфорда действовала на нее угнетающе: как и века назад, профессора не вступали в брак, да и на женщин, особенно образованных, поглядывали искоса. Мимикрия не входила в достоинства миссис Батлер, и слиться с окружающей средой у нее не получилось.
Супруги окончательно шокировали оксфордское общество, взяв в услужение бывшую арестантку из Ньюгейтской тюрьмы, отсидевшую срок за убийство младенца. То была точка невозврата. Понемногу Джозефина понимала, чему именно она хочет посвятить жизнь, но никак не могла найти в себе силы, чтобы с головой броситься в борьбу за женские права. Горе, отчаяние и смерть, частые гости в домах бедняков, по-прежнему стояли за порогом ее дома. Пройдет еще несколько лет, прежде чем прочное и красивое полотно ее жизни затрещит по швам.
В 1857 году влажный оксфордский климат так надоел Батлерам, что они переехали в Челтенхэм, а два года спустя Джозефина родила четвертого ребенка, долгожданную девочку после троих сорванцов. Но в 1864 году случилась трагедия: пятилетняя Ева выбежала из детской встречать родителей, по неосторожности перегнулась через перила и упала на каменный пол прихожей. Джозефина писала: «
После гибели дочери миссис Батлер впала в депрессию. Доктора разводили руками – в тот день вместе с Евой разбилось сердце матери, по кускам его уже не собрать. Нужно побольше отдыхать, хотя вряд ли миссис Батлер когда-либо поправится. От такого не поправляются. Однако Джозефина проконсультировалась с доктором Элизабет Гарретт, и та дала ей противоположный совет: не валяться на кушетке, а заняться работой. Поначалу мотивы Джозефины были эгоистичными: «
Особенно густой концентрация горя была в Ливерпуле, одном из грязнейших городов Англии: туда прибывали беженцы из голодающей Ирландии, по улицам бродили оборвыши вроде Хитклиффа и толпы проституток. Среди 9000 ливерпульских жриц любви полторы тысячи не достигли 15 лет, еще 500– 13. Обстановка, в которую попала Джозефина Батлер, могла отпугнуть добропорядочную матрону, но Джозефина только зубы стиснула. Она посещала работные дома и щипала вместе с узницами пеньку, заступалась за женщин перед властями, выхаживала больных у себя дома. Муж встречал ее новых знакомых вежливым поклоном и не протестовал, что в его апартаментах харкают кровью чахоточные. Когда разместить всех больных дома стало уже невозможно, Джозефина добилась открытия приюта для проституток.
Возле Джозефины начали собираться помощники, число которых все росло. В те годы в англиканской церкви сильно было движение евангеликов, из чьей среды вышли многие общественные деятели XIX века. Евангелики придавали большое значение личному отношению с Богом, делали упор на изучение Библии, праведный образ жизни, отказ от мирских искушений. Только молитвы, помощь беднякам и забота о грешных душах, включая свою собственную. Евангелики не только лечили проституток, но помогали им найти честный заработок, в основном в качестве служанок. Новое испытание поджидало Джозефину после принятия Актов о заразных болезнях. Как и другие христианские активисты, Джозефина пришла в ярость от несправедливости актов: медицинскому обследованию подвергались исключительно проститутки, тогда как их больные сифилисом клиенты преспокойно заражали других женщин. Вместо того чтобы сделать проституцию более приемлемой, более цивилизованной, не лучше ли разорвать порочный круг? Разумеется, для этого женщинам нужно будет дать другие способы заработка и, в идеале, равные с мужчинами права. Но нужно же откуда-то начинать? Джозефина начала с отмены неправедных актов.
Как послушная жена, она первым делом попросила благословения у мужа. На кону была его репутация. Связавшись с политической борьбой, особенно по такому «грязному» поводу, Джозефина могла запятнать честь семьи. Настоящие леди так не поступают. Более того, на стороне актов выступали как консерваторы, так и либералы, включая женщин-врачей. Строгий контроль за проститутками казался им мерой хоть и вынужденной, но необходимой. Джордж, как всегда, не стал препятствовать жене.
В 1869 году Джозефина возглавила Женскую ассоциацию по борьбе с актами о заразных болезнях, а к июню 1870 года проехала более 5 тыс. км, выступила на сотне встреч, опубликовала несколько книг и множество брошюр. По ее мнению, проституток нужно было в первую очередь спасать от влияния улиц, а медицинские обследования должны были быть сугубо добровольными. Ее боевой задор так досаждал сторонникам актов, что они устраивали драки на митингах, где выступала Джозефина, и грозились поджечь гостиницы, в которых она останавливалась. Не раз ей приходилось прыгать из окон и уворачиваться от камней, что не так уж просто в громоздких платьях по фасону 1870-х.
18 марта 1871 года ее пригласили дать показания на заседании парламента. Присутствие суровых государственных мужей ничуть ее не смутило – по крайней мере, обойдется без камней. Но, к огорчению миссис Батлер, глава комиссии по расследованию актов опубликовал доклад, в котором еще раз подтвердил двойной стандарт: «
В 1885 году Джозефина приняла участие в неоднозначном проекте, который наконец сломил сопротивление парламентариев. Журналист Уильям Стэд, исследовавший проблему детской проституции, решил доказать, что в Лондоне можно купить девственницу за 5 фунтов, изнасиловать ее и продать в бордель. С помощью бывшей проститутки Ребекки Джаретт, с которой его познакомила Джозефина Батлер, он действительно купил девочку по имени Элайза Армстронг. Джаретт посулила беспутной матушке, что дочь будет работать у пожилого джентльмена, но все жители трущоб знали, что скрывается за сладкими обещаниями. Разумеется, мистер Стэд не стал насиловать свое «приобретение», зато изложил эту историю в статье «Детское жертвоприношение в современном Вавилоне». Статья так возмутила англичан, что парламенту не оставалось ничего иного, как принять акт, поднявший возраст согласия до 16 лет и, таким образом, запретивший детскую проституцию в Великобритании. За одной победой последовала другая, и в 1886 году наконец были отменены Акты о заразных болезнях.
По своим убеждениям Джозефина Батлер была феминисткой, хотя для нее феминизм был неотделим от веры в милосердного Бога. Она воспевала роль женщины в христианстве: «
По подсчетам историков, около 20% литераторов Викторианской эпохи были женщинами. Среди них и хорошо известные современному читателю сестры Бронте, Элизабет Гаскелл, Беатриса Поттер, поэтессы Кристина Россетти и Элизабет Браунинг и подзабытые имена вроде Мари Корелли и миссис Олифант. Не пытаясь объять необъятное, давайте проследим биографию одной из величайших писательниц XIX века – Мэри Эванс, известную под псевдонимом Джордж Элиот. Ее судьба – это бесконечная череда ролей и имен, стилей и тем. Урожденная Мэри Энн Эванс, писательница несколько раз меняла имя – Мариэн, Мэри Анна, Марианна – а потом и вовсе взяла мужской псевдоним в честь самого близкого человека.
Отец будущей писательницы Роберт Эванс был управляющим в усадьбе Эрбери-холл в Уорикшире, мать Кристина Пирсон – дочерью фермера. Детство, проведенное в каменном сельском коттедже, среди Арденского леса, воспетого Шекспиром, не могло не отразиться на творчестве Мэри Энн – английской пасторалью пронизаны романы «Адам Бид» и «Миддлмарч». Вместе с тем, даже на уютной ферме находилось место разочарованиям. Миссис Эванс уделяла мало времени угловатой Мэри Энн, зато щедро наделяла любовью старшую дочку Крисси. С детских лет Мэри Энн страдала от низкой самооценки, от того самого ощущения никчемности вкупе с желанием служить другим, которое заставит ее героиню Доротею Брук принести себя в жертву старому педанту. Угораздило же ее уродиться такой некрасивой – с крупным носом и широким ртом на «лошадином» лице, с тяжелой челюстью и глубоко посаженными глазами. Даже родным она неинтересна.
Свои горести мисс Эванс лечила чтением, растворяясь в книжных мирах. В 1828 году она последовала за Крисси в пансион в Нанэтоне, где из девочек растили не только отличных хозяек и жен, но и добрых христианок. Поначалу Мэри Энн ударилась в религию, но, вернувшись домой, развернулась на 180 градусов. К тому времени успела скончаться ее матушка, а мистер Эванс решил отдохнуть от трудов и переехал вместе с дочерью в городок Фоулсхолл близ Ковентри. Там Мэри Энн преподнесла отцу пренеприятный сюрприз – отказалась посещать церковь. Мистер Эванс пришел в ярость: дочь не только дала соседкам повод для пересудов, так еще и поставила жирный крест на замужестве. Где еще знакомиться с женихом, как не в церкви? За время долгой службы можно присмотреть себе кавалера и даже пофлиртовать с ним. И хотя мужчины опасались излишне фанатичных барышень, жена-атеистка тоже никому не нужна. Родня предрекала упрямой особе участь старой девы.
Мэри Энн изучала немецкую литературу, проводила время в компании знакомых интеллектуалов, а в свободное время терзалась от душевных мук, потому что принципы принципами, но нельзя же так огорчать семью. Мнение отца и особенно брата Айзека много для нее значило, а они не скрывали свое недовольство. Расстраивало ее и то, что близкие подруги выходили замуж, сама же Мэри Энн во время балов простаивала у стены. Три раза она побывала подружкой невесты, что, согласно народным приметам, сводило на нет ее брачные перспективы.
Поэтому она так обрадовалась, когда доктор Брабант, пожилой отец ее подруги, пригласил ее погостить в своей усадьбе. Наивной девушке льстило внимание ученого джентльмена: в кои-то веки о ней заботились, ее приглашали в библиотеку, к ее словам прислушивались. Но гостью невзлюбила супруга доктора Брабанта, женщина хотя и слепая, но дальновидная. Памятую, что «седина в бороду, бес в ребро», она буквально выставила Мэри Энн за порог. Годы спустя Мэри Энн, тогда уже Джордж Элиот, переосмыслила свой опыт и ввела в «Миддлмарч» псевдоинтеллектуала Кейсобона, который едва не сломал жизнь неискушенной Доротее.
Тем временем жизнь налаживалась. В 1846 году Мэри Энн перевела с немецкого «Жизнь Иисуса» Д.Ф. Штрауса. Опубликованный анонимно, перевод принес ей 20 фунтов – сумму, которая составила бы годовой заработок гувернантки. Постепенно ее горизонты расширялись: в 1848 году она встретилась с американским философом Ральфом Уолдо Эмерсоном, а еще через год скончался ее отец. Теперь, когда уже не нужно было опекать умирающего, Мэри Энн была вольна выбирать свою судьбу. Но какую?
Чтобы окончательно разделаться с прошлым, она сменила имя на Мариэн, прокатилась по Европе, а в 1851 году обосновалась в Лондоне. На жизнь решила зарабатывать интеллектуальным трудом, и такая возможность вскоре подвернулась: Джон Чапмен, ранее издавший ее перевод, предложил ей работу помощника редактора в престижном журнале «Вестминстер ревью». Мариэн поселилась в доме на Стрэнд, 142, где помимо доктора Чапмена проживала его жена Сюзанна, двое их малышей и его любовница Элизабет. С годами Сюзанна и Элизабет притерпелись друг к другу, но появление новой жилички разозлило их обеих. Как им казалось, доктор Чапмен уделяет ей слишком много времени и – о ужас! – один раз даже взял ее за руку. Игнорируя их фырканье, Мариэн переводила, редактировала статьи и заводила полезные знакомства. А в 1853 году в ее жизнь нежданно-негаданно пришло счастье в лице мистера Джорджа Льюиса.
Судьба Льюиса в который раз подтверждает, что если англичане XIX века и были пуританами, то уж точно не до мозга костей. Впрочем, его рождение пришлось на эпоху Регентства, когда Великобританией правил принц Джордж, будущий Георг IV – обжора, весельчак и любитель сходить налево. Не отставать же от главы государства! Следуя его примеру, Джон Ли Льюис тоже жил на два дома: оставив первую жену в Ливерпуле, он сбежал в Лондон ко второй и завел с ней троих сыновей, из которых Джордж был младшим. Детство Джорджа проходило по обе стороны Ла-Манша, что дало ему возможность отлично выучить французский язык и впоследствии познакомить английскую публику с романами Жорж Санд. Семейную жизнь Льюиса тоже едва ли назовешь викторианским идеалом: подарив ему троих детей, Агнес Льюис родила четвертого сына от поэта Торнтона Лей Ханта, давнего приятеля Джорджа. Перед Джорджем встал выбор – подавать на развод или, проглотив обиду, дать сыну свою фамилию. Последний вариант затруднял процедуру развода в будущем, поскольку супруг фактически давал прелюбодейке карт-бланш. Тем не менее, великодушный мистер Льюис остановился именно на этом варианте и записал на себя троих последующих малышей Агнес и Торнтона. Но каким бы благородным ни был его поступок, именно Мариэн пришлось платить по счетам: ей была уготована незавидная участь любовницы женатого мужчины.
Поначалу Джордж Льюис не произвел на Мариэн сильного впечатления, но в 1853 году она уже смотрела на него влюбленными глазами: «…
В том, что Мариэн выбрала себе мужской псевдоним, не было ничего удивительного: сестры Бронте начинали под псевдонимом «братья Белл», Аврора Дюпен вошла в историю как Жорж Санд, Луиза Мэй Олкотт публиковалась под именем Э.М. Барнард. Чтобы заслужить признание публики и уважение маститых литераторов, писательницам приходилось скрывать свой пол, не говоря уже о том, что леди вообще не принимали плату. Вдобавок за год до публикации «Сцен» Мариэн написала статью «Глупые романы леди-писательниц», в которой в пух и прах разнесла клише из любовных романов (несмотря на ее критику, все эти клише преспокойно дожили до наших дней). Перспектива оказаться в числе «леди-романисток» ее не прельщала. Одним из первых инкогнито Джорджа Элиота разгадал Чарльз Диккенс, восхитившись его «уникальным умением подражать женскому складу ума». Зато ее издатель до последнего верил, что ведет переговоры с мужчиной, а потом долго еще стыдился, что вворачивал в письма «слишком вольные выражения».
В работе Джордж Элиот была перфекционисткой – она вкладывала в романы все силы и душу, а в качестве ответной любезности ожидала от читателей обожания. Любая критика доводила ее до слез, и Джордж прятал от нее ругательные отзывы. В 1859 году увидел свет роман «Адам Бид», действие которого разворачивается в провинции конца XVIII века. Добрый, хотя и простоватый кузнец Адам влюблен в кокетку Хетти, но она предпочитает дворянина. Межклассовая связь не приносит ничего, кроме неприятностей, – Хетти ожидает рождения внебрачного ребенка, которого она бросит умирать в лесу, суд, смертный приговор и чудесное избавление от виселицы (как бы Элиот ни высмеивала авторесс любовных романов, мелодрама и ей была не чужда). Роман показался публике таким чувственным, что после его прочтения премьер-министр Гладстон, консерватор и ярый борец с проституцией, отстегал себя плетью – а то как бы ни примерещились пухленькие сельские красотки.
В 1860 году Элиот написала роман «Мельница на Флоссе», посвященный отношениям между братом и сестрой. Роман стал для нее своего рода психотерапией. Наконец-то она излила боль, мучившую ее уже столько лет. Каким бы счастливым и гармоничным ни был ее брак с Льюисом, в глазах света они оставались сожителями. Азейк не только отрекся от «падшей» сестры, общаясь с ней исключительно через адвоката, но и принудил остальную родню прекратить с ней отношения. В пространстве романа Элиот сама могла решать, как закончится конфликт между Мэгги Талливер и ее замкнутым братом Томом. Во время наводнения они прощают друг другу обиды и, обнявшись, красиво тонут (по крайней мере, это приятнее, чем многолетние дрязги).
За «Мельницей» последовали менее удачные «Сайлас Марнер», «Ромола» и «Феликс Холт», но между 1871 и 1872 годами Джордж Элиот произвела на свет свой шедевр, который ей так и не удалось превзойти, – «Миддлмарч», эпическое полотно провинциальной жизни. Вирджиния Вулф называла его одним из немногих английских романов, написанных для взрослых. В центре повествования судьба двух идеалистов, которым придется вкусить порцию реальности. Доротея Брук исполнена желания принести миру пользу, но бездумно распоряжается своей судьбой – выходит замуж за доморощенного энциклопедиста Кейсобона, одного из самых несимпатичных героев английской литературы (трудно забыть его волосатые бородавки). Доктор Лидгейт оставляет научные устремления в погоне за бездушной красавицей Розамондой Винси, чья неспособность сострадать превратит его жизнь в ад. Обе драмы разворачиваются на фоне повседневной жизни английского городка, обитатели которого ссорятся, влюбляются, интригуют, но в нужный момент всегда помогают ближним. Рано или поздно страданиям наступит конец: Доротея Брукс, уже вдова, отречется от состояния, чтобы связать жизнь с Уиллом Ладиславом, племянником Кейсобона, а Лидгейт сумеет ужиться со вздорной Розамондой (она, впрочем, тоже умерит аппетиты). Современники пришли в такой восторг от «Миддлмарча», что окрестили Элиот «Шекспиром в женском образе».
Последний роман Элиот «Даниэль Деронда» (1876) разочаровал критиков. Слишком натянутой казалась история об английском юноше, узнавшем о своих еврейских корнях. Но Джордж Элиот не успела еще раз впечатлить читателей: после того как в 1878 году скончался ее возлюбленный Льюис, ей стало не до литературы. «
Фасоны платьев в викторианской Англии изменялись от десятилетия к десятилетию, хотя некоторые их элементы отличались постоянством: юбки не поднимались выше щиколотки, а у дневных платьев, в отличие от вечерних, были длинные рукава и декольте повыше. Давайте проследим эволюцию нарядов начиная с раннего викторианского периода.
В 1837 году, когда королева Виктория взошла на престол, в моде были мягкие, женственные контуры, пышные юбки и приталенный корсаж. Декольте в форте буквы V опускались довольно низко, но скромность им придавали кружевные воротники, а также рюши, которые могли быть частью сорочки, надетой под платье. Иногда с плеч спускалась короткая пелеринка из белого муслина или ткани в тон платью. Рукава оставались длинными, узкими ниже локтя, пышными и присборенными выше локтя – с начала 1830-х сохранялось влияние широких рукавов-жиго (их весьма неромантично называли «баранья нога»). Модной узкой талии добивались при помощи корсетов, но еще тоньше она выглядела в сочетании с куполообразными юбками. Особую пышность им придавала плотная сатиновая подкладка, несколько нижних юбок и турнюр – вытянутая подушечка, набитая ватой или пухом, которую привязывали к талии под верхней юбкой.
Днем носили хлопок или муслин, украшенные набивным цветочным рисунком, хотя фаворитом 1830-х считалась мягкая и легкая ткань «шалли» из камвольной шерсти. На балах красавицы щеголяли в шелковых нарядах. В конце 1830-х – начале 1840-х вернулся интерес к парче XVIII века, и дамы бросились открывать бабушкины сундуки и стряхивать пыль с их придворных нарядов. Старинные платья перешивали по новым фасонам, добавляя им короткие рукава и декольте, обрамленные широкими кружевными воротниками «берта». В фаворе были кружева из Хонитона, которые королева Виктория затребовала для своей свадьбы. Кружева из Брюсселя, Мехелена, Лилля и Валансьена тоже хорошо продавались на английском рынке.
В 1840-х в моду вошла готика и, подобно готическим шпилям на крышах, корсажи вытянулись и заострились, узким клином смыкаясь с юбкой. Фактически верхняя часть платья напоминала перевернутый треугольник. Силуэт стал уже: от головы, покрытой маленьким капором, и рук, которые были буквально пришпилены к телу узкими рукавами, до низкой линии талии. Однако юбки разрастались и обзаводились пышными складками. Светские модницы (к примеру, леди Эйлсбери в 1842 году) покупали по 40 метров ткани на каждый наряд! В моду вошли ткани приглушенных оттенков зеленого, коричневого и лилового. Дневные платья на осень и зиму шили из кашемира и мериносовой шерсти, в полоску или с набивным растительным рисунком.
Модным аксессуаром в первой половине века и вплоть до 1870-х были шали. Описывая героиню романа «Север и юг», Элизабет Гаскелл уделяет внимание ее шали: «
В 1850-х на смену цельным платьям пришли отдельные корсажи, крепившиеся к юбке, и эта тенденция продержалась до конца Викторианской эпохи. Рукава на новых корсажах были широкими – например, рукав «пагода», присобранный у плеча и сильно расширенный книзу. Широкие рукава гармонировали с широкими же юбками со складками-воланами. Чтобы удержать форму, под верхнюю юбку надевали 6 —7 нижних юбок, укрепленных конским волосом. Именно конский волос (по-французски crin) дал название кринолину: сначала так называли жесткую ткань на основе конского волоса, а затем – своеобразную клетку, придававшую платью нужную форму. Когда платья стали такими широкими, что обычные нижние юбки уже не справлялись со своей задачей, в них начали вшивать обручи из дерева или китового уса. К концу 1850-х обручи соединяли по вертикали лентами. Появились и металлические кринолины – настоящие клетки со стальными пружинами.
Громоздкую конструкцию высмеивали карикатуристы, жаловались на нее и дамы: в кринолине было трудно не только забираться в экипаж, но даже садиться на стул, да и протиснуться в дверь тоже была задача не из легких. При ходьбе кринолин задевал безделушки на столиках, а пышные юбки так и норовили вспыхнуть от любой искры. Леди Дороти Невилл рассказывала о том, как потакание моде чуть не стоило ей жизни. Удалившись в гостиную после ужина вместе с другими дамами, она решила показать знакомой гравюру, висевшую над камином, как вдруг…
«
Можно лишь удивляться невозмутимости леди Дороти, которая после такого происшествия преспокойно вкушала десерт.
Вместе с тем, многие дамы ценили кринолин за свободу движения – наконец-то под ногами не путались нижние юбки! Расцвет кринолинов совпал с прорывом в текстильной промышленности.
Наравне с традиционными растительными красителями начали применять анилиновые, которые обеспечивали расцветки «вырви глаз»: последним писком моды стали ярко-красные и ярко-пурпурные цвета. Машинное производство удешевило кружева, и теперь даже дамы из среднего класса в обилии украшали ими свои обновки (в 1860-х черное кружево любили сочетать со светлыми платьями и, наоборот, белые кружева хорошо смотрелись на темном фоне).
В конце 1860-х форма кринолинов изменилась: передняя частью сплющилась, и металлический колокол превратился в полукринолин, или «кринолетт». Поверх него надевали две юбки, длинную основную и декоративную, более короткую и нависавшую над основной фартуком или присобранную в пышные складки. Чтобы придать этим складкам красивую форму сзади, на помощь вновь пришли турнюры, которые в конце концов вытеснили со сцены кринолины.
В начале 1870-х турнюр напоминал подушечку с рюшами и крепился к талии на завязках. Если раньше кринолин казался эталоном абсурдной и неудобной моды, то в 1870-х женщин поджидали новые мучения: сзади платье оттягивал турнюр, спереди на живот давил плотный корсаж, спускавшийся ниже талии. Под корсажем-кирасой находился длинный и неудобный корсет. Добавить сюда еще и высокий воротник, узкие рукава, нижнюю юбку, которая плотно охватывала бедра и льнула к ногам, шлейф, собиравший на себя всю грязь, и картина получается неутешительная. Ни пробежаться, ни присесть. В довершение всех бед, ткани – шелк, атлас, бархат, тафта – были тяжелыми и плотными, а платья с какой-то маниакальной одержимостью украшали лентами и бантиками, кружевами и бахромой, бисером и блестками, перьями и искусственными цветами. Поневоле вспомнишь про тяжелую женскую долюшку и оплачешь отсутствие свободы (особенно свободы передвижения!).
Украшательство так и не пошло на спад в 1880-х, скорее уж оно набирало новые обороты. Дамы, казалось, устроили соревнование, чье платье окажется самым вычурным и аляповатым. В моду вошли жесткие, тяжелые складки, словно бы высеченные из мрамора резцом скульптора, и ткани для них требовались соответствующие: плотные шерстяные материи, парча, бархат и плюш. Сочетание цветов заставляло эстетов болезненно жмуриться – на одном платье встречались розовый с красным, зеленый с алым, розовый с желтым, и поверх всего этого великолепия сияли жемчуга, топорщились перья, благоухали шелковые розы, ползли искусственные жуки и бабочки, поблескивали стеклянными глазками чучела птиц. Да что птицы! Модницы украшали шляпки и платья чучелами кошек и обезьян, хотя, как можно судить по отзыву в «Журнале юных леди» (The Young Ladies’ Journal), англичанки хотели откреститься от подобной жестокости: «
В начале 1880-х вновь вернулся турнюр, став еще более внушительным, чем в предыдущие годы. Например, актриса Лили Лэнгтри ввела в моду турнюр, состоявший из металлических пружин, которые сжимались, когда дама садилась, и распрямлялись, когда она вставала. Поскольку к платьям перестали цеплять шлейфы, юбка ниспадала с громадного турнюра практически под прямым углом, из-за чего светские модницы походили на кентавров. Платья становились все более замысловатыми, начиналось помешательство на асимметричных фасонах. Но в 1889 году исчез турнюр, а вместе с ним и причудливый покрой юбок. Фокус переместился на корсаж: появились высокие жесткие воротнички, а к 1896 году рукава выше локтя так расширились, что стали напоминать жиго 1830-х. Широкая линия плеч подчеркивала узкую талию. С корсажами платьев начали соперничать белые кружевные блузы, которые гармонично сочетались с юбками из более плотных тканей, таких как твид и корд.
Настоящей отдушиной для женщин, предпочитавших естественность в одежде, являлось эстетическое движение. В конце 1840-х молодые художники Данте Габриель Россетти, Джон Эверетт Милле и Уильям Холман Хант создали артистический кружок «Братство прерафаэлитов». Отринув условность и манерность академической живописи, они ориентировались на творчество художников эпохи раннего Возрождения, и на полотнах прерафаэлитов часто встречаются средневековые сюжеты. За основу костюмов для своих героинь – леди из Шалотт, Офелии, Изольды, Беатриче – прерафаэлиты брали средневековые рукописи или надгробные памятники, хотя по большей части полагались на свою фантазию. Результат получался настолько впечатляющим, что поклонницы художников тоже возжелали такие платья.
В отличие от пышных дамских нарядов середины века эстетические платья обладали свободным покроем, для них были характерны рукава с буфами и отсутствие корсета. Цвета тканей были натуральными, чаще всего встречались коричневый, красный, оттенки синего и особенно серовато-зеленый, как листья шалфея. Ни анилиновых красителей, ни кружев, изготовленных на станке. Единственным украшением служила вышивка (основные мотивы – подсолнухи и лилии), в качестве аксессуаров подходили бусы из янтаря. Символом эстетической моды стала Джейн Моррис, муза Россетти и жена Уильяма Морриса – поэта, дизайнера и вождя Движения искусств и ремесел. Особое распространение «эстетические платья» получили в 1860-х, хотя мода на них продержалась до конца века. Но когда их начали продавать в универсальных магазинах, интерес к ним отчасти угас – элитная мода стала мейнстримом.
Одной из самых оригинальных тенденций викторианского костюма был траур, наступавший после смерти близких родственников и друзей. Викторианцы различали четыре периода траура – первый, второй, обычный траур и полутраур. Для вдовы первый период длился год и месяц с момента смерти мужа, а каждый последующий этап – еще шесть месяцев. В первый период траура одежда вдовы была сплошь черного цвета, за исключением белого чепца, воротничков и широких белых манжет, о которые бедняжка могла вытирать горькие слезы. Платья для строгого траура шили из бомбазина и отделывали крепом. Бомбазин, или бумазею, в те годы изготавливали из шерсти, переплетенной с шелком. В эпоху, когда ценились легкие и блестящие материи, тусклый бомбазин воплощал уныние. Напротив, наряды из шелка и других переливающихся тканей считались вульгарными в эту скорбную пору.
Второй период был не менее строгим, однако вдовам позволялось носить меньше крепа, а обычный траур разрешал черные или черно-белые платья из любых тканей. По истечении двух лет с момента смерти мужа для вдов наступал долгожданный период полутраура. К уже разрешенным расцветкам добавлялись такие цвета, как лиловый, пурпурный и серый. Впрочем, некоторые вдовы до конца своих дней не снимали траурное убранство. Их вдохновлял пример королевы Виктории, которая 40 лет носила траур по принцу Альберту.
Аристократам, путешествующим по Европе, советовали захватывать с собой комплект траурной одежды на случай кончины какой-нибудь августейшей особы – в таких случаях объявляли придворный траур. А бедные вдовы, не имевшие средств на обновки из бомбазина и крепа, перекрашивали в черный цвет свои повседневные платья.
Стеная под гнетом многочисленных нижних юбок, женщины задумывались об альтернативной моде. Как выяснилось, альтернатива как раз и пряталась под юбками. На гравюрах начала 1810-х годов встречаются платья настолько короткие, что из под них – о ужас! – дерзко выглядывают панталоны, достигавшие щиколоток. Длинные панталоны стали неотъемлемой частью детского костюма: в те годы, когда девочек и маленьких мальчиков наряжали в одинаковые платьица, дети носили поверх панталон короткую юбочку. Расставшись с платьем в возрасте 5 – 6 лет, мальчишки меняли панталоны на обычные брюки, тогда как девочки начинали прятать их под длинными взрослыми платьями.
Иными словами, длинные панталоны были заурядным предметом туалета, пока в 1851 году к ним как следует ни присмотрелась жительница Нью-Йорка Амелия Дженкс Блумер.
В журнале «Лилия», служившем рупором для ее прогрессивных взглядов, Блумер призывала к реформе женской одежды. Долой длинные юбки и корсеты на китовом усе! Да здравствуют панталоны! Точнее, пышные шаровары на манер турецких, поверх которых Амелия Блумер надевала укороченную юбку. По ее словам, такой наряд был более удобным, безопасным и полезным для здоровья.
Когда заморский костюм добрался до берегов Альбиона, добропорядочные англичане были шокированы: еще бы, тут не только брюки, исконный мужской атрибут, так еще и мини-юбка. Стыд и срам, ни одна приличная леди не появится в таком бесстыдном виде. Улавливая связь между более комфортной одеждой и свободолюбием, карикатуристы журнала «Панч» высмеивали дам в брюках: на их рисунках «блумеристки» курят сигары, приглашают мужчин на танец и пробуют себя в чисто мужских профессиях, таких как пожарный или полицейский. В конце концов, зубоскалы так застыдили прогрессивных модниц, что те поспешили убрать шаровары на дальнюю полку. Амелия Блумер тоже оказалась особой сговорчивой и отреклась от своего детища, после того как в моду вошли кринолины – их она сочла более удобными, чем накрахмаленные нижние юбки. Однако «блумеры» пережили свою создательницу. К концу XIX века они стали частью спортивной формы, в которой английские школьницы занимались гимнастикой.
В 1880 году, когда виконтесса Харбертон основала Общество рациональной одежды, интерес к брюкам вышел на новый виток и уже не угасал. Члены Общества, среди них и жена драматурга Констанция Уайльд, выступали против тесных, обильно сдобренных рюшами юбок, в которых «
Гораздо смелее оказались велосипедистки. В конце 1880-х велосипеды начали завоевывать не только мужские, но и женские сердца, обещая засидевшимся дома барышням невиданные дали. Поначалу викторианцы сочли велосипедную езду недопустимой для женщины, но после того, как в 1881 году королева заказала по трехколесному велосипеду для своих дочерей, оттаяли и взирали на велосипедисток уже без прежней суровости. Потакая общественному вкусу, женщины приноровились крутить педали в юбке, что было, конечно, не совсем удобно. Хелена Суонуик утверждала, что «
Самыми интимными предметами дамского туалета были панталоны (drawers) и сорочка (chemise). В начале XIX века не все женщины носили панталоны, ведь несколько нижних юбок обеспечивали как тепло, так и защиту от нескромных глаз, но к середине века панталоны стали незаменимым предметом туалета. Они доходили до колена или чуть ниже, могли быть присобраны у колен и украшены рюшами. Фасон панталон был довольно специфическим: штанины для каждой ноги были скроены отдельно и соединялись завязками или пуговицами у талии, на спине. Таким образом шаговой шов (т. е. промежность) был открыт, что приходилось кстати в определенных интимных случаях. В отличие от современного нижнего белья панталоны были мешковатыми, но от них и не требовалось ничего обтягивать.
Наравне с панталонами ближе всего к коже находилась сорочка – льняная или хлопковая рубашка без рукавов или с короткими рукавами, с низким вырезом, длиной ниже колен. Поверх сорочки надевали корсет, о котором мы поговорим подробнее, поверх корсета – лиф (иногда его называют корсажем). Лиф защищал корсет от верхнего платья, а также скрывал его от нескромных глаз. Щедро украшенный кружевами и вышивкой, он спускался до талии, расстегивался спереди, и, в зависимости от моды, у него могли быть короткие или длинные рукава. Облачившись в панталоны и сорочку, женщина надевала нижние юбки, которые придавали форму платью. Нижние юбки шили в основном из льна и хлопка, хотя в 1860-х в моду вошли ярко-красные фланелевые юбки, а в 1880-х популярность обрели шелковые юбки. В 1884 году немецкий зоолог Густав Егер предложил дамам шерстяное нижнее белье, которое, по его словам, лучше впитывало «вредные испарения» тела.
Еще одним интимным предметом туалета были чулки. Зимой дамы носили теплые шерстяные чулки, летом – льняные или хлопковые, хотя модницы все же предпочитали шелковые, иногда с кружевными вставками. На ноге чулки держались с помощью подвязки, которую завязывали выше колена. Подвязки не отличались надежностью, часто развязывались и приводили к конфузу – чулки соскальзывали вниз по ноге и некрасиво болтались у щиколотки. Начиная с конца 1870-х чулки крепились с помощью подтяжек к поясу, который надевался поверх корсета, или же непосредственно к корсету. С этого момента стало невозможным носить длинную сорочку под корсетом, иначе вышла бы неувязка с чулками.
Казалось бы, зачем таскать под платьем столько слоев одежды, особенно в разгар лета? Но многослойное белье в первую очередь защищало платье от пота, что было немаловажно в условиях дороговизны тканей. Вспомним хотя бы Джейн Эйр, обладательницу всего лишь трех платьев, одно из которых было для высокоторжественных случаев. Часто меняя нижнее белье, женщины могли проносить одно и то же платье как можно дольше.
Жесткие корсеты испокон веков считались прерогативой аристократии. Во-первых, корсет выпрямляет фигуру, а ведь именно стройная, прямая спина отличала аристократа от согбенного работой крестьянина. Кроме того, стройность была связана с идеей самоконтроля и дисциплины, опять же отличительными чертами дворянства.
Французская живопись XVIII века изобилуют сценами, изображающими дамский туалет, в том числе и затягивание корсета. Очень часто женщина держится за столб, в то время как камеристка, упершись коленом в пятую точку своей госпожи, деловито затягивает шнуровку.
Дело в том, что в те годы шнуровка на корсете проходила зигзагом. Когда женщину затягивали в корсет, шнур дергали из стороны в сторону. Чтобы не потерять равновесие, нужно было вцепиться во что-нибудь устойчивое. В XIX веке в конструкции корсетов произошли изменения. В частности, отверстия для шнуровки теперь располагались друг напротив друга, поэтому при затягивании женщина могла стоять неподвижно. Более не было необходимости держаться за кровать, но сама традиция сохранилась, как можно наблюдать, например, в фильме «Унесенные ветром».
XIX столетие стало золотым веком корсетов. Отчасти изменился принцип их шнуровки, которая, тем не менее, по-прежнему располагалась на спине.
Шнуровку трудно было затянуть без помощи заботливой служанки, но и этот вопрос был решен в 1829 году, когда появились корсеты, застегивающиеся на груди с помощью разъемных бюсков. Случись даме упасть в обморок, такой корсет можно было распустить гораздо быстрее.
Начиная с 1850-х почти все корсеты имели подобную конструкцию.
Поскольку их носили под одеждой, корсеты шили из хлопка и льна, белого или бежевого цвета. Но во второй половине столетия модели становились все ярче и разнообразнее – синие, черные, красные – их чаще украшали кружевом, вышивкой и тесьмой. Хотя функция у них оставалась прежней – придавать фигуре более привлекательную форму – существовали различные виды корсетов, в том числе и для кормящих матерей, наездниц, а также ночные корсеты.
Женщины, носившие корсет во время беременности или сразу после родов, подвергались существенному риску. Самый экстремальный случай описан в рассказе Ги де Мопассана «Мать уродов», где светская красавица год за годом производит на свет маленьких инвалидов. Существовали, конечно, и особые корсеты для беременности, которые должны были растягиваться по мере увеличения плода. Увы, они мало чем отличались от своих традиционных собратьев, потому что укрепляли их все тем же китовым усом.
В Англии XIX века ходили слухи о корсетоманках – женщинах, которые жить не могут без корсетов, носят эту вожделенную деталь туалета 24 часа в сутки и утягивают талию до 30 сантиметров. Кроме того, считалось, что существуют особые закрытые школы, целью которых являются тончайшие талии у воспитанниц. А то и у воспитанников. Новые компрачикосы, работающие в этих школах, заставляют подростков спать в тугих корсетах, постепенно уменьшая их талии до заветных 30—35 см.
Главным источником информации о подобных пансионах служит уже знакомый вам «Домашний журнал англичанки», куда в период с 1867 по 1874 год поступило более 150 писем, воспевших тугие корсеты. Так, некая Нора в 1867 году рассказывала о своем пребывании в «одной лондонской школе для благородных девиц», где «каждый месяц ученицам утягивали талии на 3 см». Когда она покинула стены этой школы, объем ее талии якобы равнялся 33 см. Отличительной чертой писем, чьи авторы живописали радости корсетомании, был довольно специфический словарный запас. Такие выражения, как «дисциплина», «принуждение», «страдания», «пытки» и «подчинение», так и пестрели на их страницах. Между тем, газетные объявления рисовали более позитивный образ корсетов – «удовольствие», «изящество», «удобство».
Историк Валери Стил и врач Линн Кутш изучили негативные последствия ношения корсетов. В частности, исследователи пытались выяснить, насколько серьезно корсеты уменьшают объем легких. Добровольцам предложили примерить модели XIX века, которые уменьшили бы их талию на 7 с половиной см. В результате было зафиксировано, что дыхательный объем снизился в среднем на 9%, а у некоторых добровольцев вплоть до 29%. Согласно этому исследованию, корсеты Викторианской эпохи действительно затрудняли дыхание и могли привести к обморокам, особенно во время активных упражнений, например на балу.
Длительное ношение корсета также приводило к ослаблению мышц спины и брюшной клетки. Кроме того, корсеты могли вызвать деформацию ребер, если их носили с раннего детства. Вместе с тем, корсеты действительно поддерживают осанку и в некоторых случаях облегчают боль в спине. Иными словами, ношение корсета само по себе никого не убьет, если соблюдать умеренность. Ведь для кого-то затягивание талии до 55 сантиметров – недостижимая мечта, а для других такая талия всего лишь на пару сантиметров тоньше обычной.
На протяжении всей Викторианской эпохи обувь много раз меняла фасон, расцветку, поднималась и опускалась на каблуке, становясь все более удобной и приближаясь к современному, привычному нам виду.
До середины XIX века женщины носили обувь на плоской подошве. Когда в 1820—1830-х годах мода совершила очередной резкий виток, а юбки поднялись настолько высоко, что обнажили щиколотку, все взоры устремись к туфлям. В этот отрезок времени их начали делать столь же роскошными, как и наряд, который они дополняли. В качестве материала использовались шелк, атлас и лайка, в качестве оттенков – все цвета радуги, например, канареечно-желтый, цвет пальмового листа и орехового дерева. Именно в этот период началось разделение на туфли для правой и левой ноги (прежде их создавали одинаковыми – с прямым и ровным мысом). Разумеется, ни о какой обуви с ортопедическими стельками речи не шло.
Романтичность ранневикторианского периода оказала влияние и на дамскую обувь. Маленькие ручки и ножки ассоциировались с благородным происхождением и соответствовали представлению о женском идеале. Дамам предлагалось наподобие золушкиных сестер засовывать свои не всегда изящные ноги в крошечные туфельки.
Разумеется, в красивых бархатных туфельках далеко не уйдешь, к тому же англичане давно поняли, что живут не на тропическом острове: ботинки были не менее популярными, хотя обычно представляли собой более простой и ноский вариант. С середины века большое распространение в изготовлении женской обуви получила кожа (до тех пор ботинки изготавливали из ткани, кожаным был только носок). Изначально ботинки достигали щиколотки, но к концу века вытянулись до середины лодыжки. Их зашнуровывали или застегивали на пуговицы, расположенные сбоку: пуговицы были такими мелкими, что приходилось пользоваться особым крючком, который часто был совмещен с рожком для обуви. В 1870-х в моду снова вернулись туфли, и их триумфальное возвращение было оглашено в «Домашнем журнале англичанки»: «
В середине века в моду раз и навсегда вошли каблуки, став отличным дополнением к кринолинам – просторная клетка вместо нескольких нижних юбок позволяла рассмотреть дамские туфельки в мельчайших деталях. Париж являлся центром моды вплоть до Франко-прусской войны 1870 года, и именно оттуда в Англию импортировали шелковые и бархатные туфли на высоком каблуке, которые потом пытались воссоздать английские сапожники и которые были столь желанны для всех английских модниц. Нововведение беспокоило особ консервативных: узнав, что ее старшая дочь подвернула ногу, королева Виктория пришла к выводу, что во всем виноваты каблуки. Британские врачи сравнивали соотечественниц с китаянками, которые бинтуют ноги, и пугали их деформацией стопы.
Обувь 1890-х годов имела высокий вырез: например, модели «Ришелье» или «Оксфорд» были кружевными и соединялись на лодыжке тремя пуговицами. Преобладали темные оттенки, хотя летом их сменяла белая замша, получившая признание в конце XIX – начале XX века. Продолжалась тенденция поднимать обувь на каблуке, который был на удивление высоким, достигая иногда 16 см. К 1901 году, однако, каблук опустился на разумную высоту и уже не поднимался выше 7—8 см.
Как и другие аксессуары, туфельки не избежали влияния индустриализации. Благодаря массовому производству обувь хорошего качества стала доступна практически всем слоям населения, за исключением разве что бедняков. Однако до удобства туфлям того времени было еще далеко. Вот как отзывался Джером К. Джером в своей книге «Первая книжка праздных мыслей праздного человека», написанной в 1886 году, о женской обуви:
Этикет запрещал появляться на улице без шляпки, и они были возведены в ранг искусства. На протяжении XIX века в моде были то тюрбаны, то капоры, то шляпы с огромными полями и перьями, а то маленькие и неприметные шляпки, держащиеся на голове исключительно силой мысли и булавок.
В первой половине XIX века в моде господствовали чепцы и капоры, именно они украшали прелестные головки героинь Джейн Остин. Шляпы как таковые были не в почете: цилиндр надевали на охоту наравне с амазонкой, широкополая соломенная шляпа защищала лицо во время приморской прогулки, в остальных же случаях обходились капорами или чепцами. Для каждого фасона было свое время. Встав спозаранку, хозяйка дома облачалась в утренний чепец, батистовый или льняной, с пышными накрахмаленными оборками, обрамлявшими лицо. В полдень дама меняла и платье, и чепец на нечто более нарядное. За неимением второго платья можно было переменить только чепчик, как поступали сельские дамы из романа Гаскелл «Крэнфорд»: «
Капоры, головные уборы с высокой тульей и широкими полями изготавливали из соломы. В Англии соломенными шляпками прославились графства Бердфордшир, Хертфордшир и Бэкингемшир, но разборчивые модницы предпочитали итальянскую соломку из Тоскани. Другими материалами служили китовый ус, тростник, конский волос и щепки деревьев светлых пород. К 1850-м годам капоры становились все причудливее: длинные ленты спадали на плечи, под подбородком завязывался пышный бант, лицо утопало в кружевных оборках. Все вместе создавало впечатление маленькой клумбы вокруг лица. Украшения, такие как ленты, перья, кисейные и шелковые оборки, можно было без труда отпороть и прикрепить на новый капор, если старый трескался. Во время балов капоры сменялись вариациями на тему тюрбанов и беретов, пришедших с Востока.
Во второй половине XIX века это ленточно-кружевное великолепие уступило место маленьким и изящным шляпкам, которые перекочевали ближе ко лбу, иногда опускаясь так низко, что практически касались бровей. Уменьшение их размеров объяснялось тем, что в моду вошли парасоли, и шляпы стали выполнять чисто декоративную функцию. Их по-прежнему украшали искусственными цветами, перьями, а держались они за счет тонкой шелковой ленты. В отличие от чепцов эта лента проходила не под подбородком, а сзади по затылку под поднятой вверх прической. Такие шляпы практически не скрывали прическу: они располагались на макушке, немного съезжая на лоб, а роскошные волосы (или шиньон) виднелись сзади, собранные на затылке в тяжелые туго завитые локоны или сложные пучки.
В 1870-е и 1880-е годы шляпки были на пике моды. Очень высокие шляпы середины 1880-х годов стали известны как «трехэтажные шляпы» или «цветочные горшки». Они забрались на самый верх прически и располагались там, как вишенка на торте или замковая башня. Популярными материалами, наравне с вездесущей соломой, стали плюш и бархат.
Часто в качестве основного элемента шляпки выступало большое страусиное перо, выкрашенное в светлые оттенки, или пара голубиных крыльев, а то и целое чучело птицы. Перья всегда считались признаком богатства и экономической стабильности, ведь такое украшение могли позволить себе немногие. Помимо шляп они служили материалом для вееров, муфт и боа. За перья экзотических птиц платились огромные деньги: великолепные «пернатые» шляпы в конце XIX века могли стоить до 100 фунтов. Тем не менее, даже в XIX веке англичан заботила экология: в конце 1880-х годов Общество по сохранению птиц встало на защиту пернатых к вящей досаде модниц, утверждавших, что страусам совсем не больно, когда из них выдирают перья.
Перчатки на тонкой женской ручке – дань не только моде, но и этикету. «Советы по этикету», изданные в 1837 году, давали рекомендации относительно перчаток как мужчинам, так и женщинам. На балу «
К середине XIX века в Европе и Англии образовались промышленные центры, специализировавшиеся на производстве перчаток. Они находились в Вудстоке, Лимерике, Ворчестере, Данди и Джерси, однако особенно ценились перчатки из Франции: они считались более эластичными по сравнению с английскими. Материалами для перчаток служили хлопок, шелк и камвольная шерсть, их ткали, плели или вязали. Над улучшением внешнего вида и удобства перчаток постоянно работали: например, в середине 1846 года впервые были запатентованы перчатки с эластичным запястьем. Как гласит закон рынка, спрос определяет предложение, и в середине XIX века один за другим появляются мастерские и магазины, предлагающие полный ассортимент перчаток. Обычно перчатки продавались среди прочих галантерейных товаров, но с 1860-х годов под них начинает выделяться особый отдел в магазине.
Длина перчаток зависела от текущей моды. Например, в начале XIX века они обычно доходили до локтя, под стать вечерним платьям, которые были глубоко декольтированы и имели короткие рукава. В 1840-е, с изменением моды, вечерние перчатки резко опустились до запястья, оставаясь на этом уровне до середины 1860-х годов. Дневные перчатки и митенки, которые носили с дневным платьем в тот же период, также доходили до запястья. Вечерние перчатки начали удлиняться с 1860-х годов, они поднимались до локтя и насчитывали от 8 до 10 пуговиц, а в конце 1870-х годов и вовсе до 15.
Отделка и дневных, и вечерних перчаток была похожа: их изготавливали из выкрашенной в светлый цвет кожи или светлого шелка, и носить их можно было не дольше одного дня. Учитывая, как быстро пачкались перчатки, покупать их следовало с запасом. Справочник «Как одеваться подобно леди на 15 фунтов в год» (1874) советовал городским жительницам держать в гардеробе 7 пар лайковых перчаток (6 из шкуры козлят и одну, более прочную пару, из собачьей кожи). Помимо белых перчаток дамы носили бежевые и желтые, причем изготовить последние можно было в домашних условиях – замочить старые белые перчатки в настойке шафрана. В 1850-е годы в моду вошли цветные перчатки, хоть их порою считали вульгарными. В 1854 году рекламировались такие цвета, как гранатовый, Наполеон, смородиновый, оливковый, Аделаида, рубиновый, каштановый, кофейный, миртовый.
Одежда последней четверти XIX века отличалась пышной отделкой, и перчатки были под стать: их украшали вышивкой, бусинами, бисером, лентами, кружевом и рюшами. Вошла в употребление замша, но до поры до времени оставалась чересчур новомодной для консервативной Англии. В 1882 году было объявлено, что «
Помимо перчаток как таковых, весьма популярны были митенки – перчатки без пальцев. Женщины часто вязали их сами, например, «Дамская газета» (Lady’s Newspaper) предоставляла схемы вязания митенок из берлинской шерсти с вплетением тонких шелковых лент. Митенки пользовались спросом до конца 1870-х годов, а затем стали уделом пожилых дам.
Большинство вееров производились во Франции и продавались по всему миру. Как и другие аксессуары Викторианской эпохи, веера были подвластны веяниям моды: в 1840-х дамы предпочитали веера из раскрашенной плотной бумаги с ручками из перламутра и слоновой кости, в 1860-х годах их сменили кружевные веера, а 1870-х – веера из перьев. В 1880-х светские модницы обмахивались огромными конструкциями из страусиных перьев, шелка и атласа, но десятилетие спустя веера уменьшились в размерах. На протяжении всего столетия из моды не выходили веера «бризе», собранные из изящно обработанных пластин слоновой кости. Помимо обычных складных вееров дамы пользовались жесткими веерами, имевшими круглую, овальную или квадратную форму. Дома они служили защитой от каминного жара, на улице – от солнца. Начиная с 1860-х годов вместе с интересом к восточному искусству, в Европу пришли веера с японскими или китайскими мотивами. В конце века стали модными веера из черно-белого кружева или бархата того же оттенка, в каком было выполнено платье.
Внешнюю сторону веера расписывали сюжетами из литературы, баллад или средневековых легенд, которые были тогда очень популярны. Другой излюбленный сюжет – группа людей в нарядах прошлых эпох. В последней четверти XIX века работа становилась более тонкой и изящной, в ход шли новые материалы. Темы оставались прежними, но теперь для пасторалей использовались репродукции картин известных мастеров XVIII века. Поскольку такой шедевр мог стоить столько же, сколько и картина прославленного живописца, викторианки придумали себе новое хобби: сами украшали веера аппликациями с птичками, цветами и амурчиками. В то же время, начиная с 1870-х качество машинной росписи и вышивки на веерах стало соперничать с росписью вручную. В производстве вееров проявилось одно из самых значимых противоречий XIX века: веера, выпускаемые на конвейере, потеряли свой эксклюзивный статус. В отличие от прошлых веков веер стал незаменимым аксессуаром для женщин среднего класса, а не только для аристократок. Те, кто не мог себе позволить веера ручной работы, наслаждались прелестями промышленной эпохи: яркие анилиновые красители, машинные кружева, броские эстампы.
Зонтики являлись поистине многофункциональными устройствами, защищая не только от дождя, но и от солнца. Ведь солнце – а вместе с ним и загар – были одним из кошмаров светской дамы. Нет уж, оставьте темную кожу крестьянкам, которые трудятся в полях и даже не заботятся о том, чтобы укрыть кожу шляпкой или парасолем. Настоящая леди, если она желает так называться, будет избегать солнца подобно вампиру. Прежде нежную кожу защищали чепцы и капоры размером с ведро, но с 1860-х они вышли из моды, сменившись маленькими шляпками. Насущной необходимостью стал парасоль – зонтик от солнца.
В 1838 году журнал «Мир моды» (World of Fashion) объявил о появлении зонтика «Виктория» для открытых карет, что послужило началом эпохи парасолей. Зонтик «
Начиная с 1840-х годов каждый год выпускались новые модели парасолей – во все времена ценилась новизна и эксклюзивность. Например, в 1843 году появился «Пекинский» зонтик с полосками, в 1844 – зонтик «Сильфида», а в 1845 – «Клермонт», который весил в два раза меньше обычного парасоля. Некоторые зонтики были отделаны бахромой, другие – вышивкой по краю, ручки делали из резной слоновой кости. На Всемирной выставке 1851 года были представлены последние новинки, расшитые шелковыми нитками, украшенные перьями, кружевом или альпакой. Со временем парасоли уменьшались в размерах, но приобретали все более разнообразные и причудливые формы. Появлялись новые материалы для их оформления, например, моржовый клык с севера России, а в середине века излюбленным материалом для зонтиков стала тафта.
Зонтики стоили недешево, но настоящие модницы имели по одному для каждого наряда. Будучи столь желанными и дорогими, парасоли стали одним из лучших подарков, который воздыхатели преподносили своим любимым. Как и украшения, зонтик можно было принять от молодого человека, только если его намерения были серьезны. Согласно «Домашнему журналу англичанки» от марта 1862 года, в приданое приличной девушки среднего класса должен входить один зонтик и два парасоля.
Парасоль, как и веер или кружевной носовой платок, использовали для флирта. В изящных женских ручках он затенял лицо, придавал ему загадочность, скрывал направление ее взгляда, мягко указывал на изменение ее настроения, подчеркивал сияние глаз и улыбку, прятал несовершенства.
А так описывается зонтик, подаренный в 1851 году королеве Виктории:
В Викторианскую эпоху сумки предстали в том виде, в каком мы знаем их теперь; были созданы различные модели и фасоны, перепробованы всевозможные материалы и украшения. Сумочки стали различаться по своим целям: так появились и ридикюли для прогулок, и маленькие театральные шатлены и большие кожаные саквояжи для путешествий.
С тех пор и до нашего времени сумочки являются неотъемлемым дамским атрибутом и сопровождают свою хозяйку, куда бы она ни направлялась.
В течение XIX века мода на сумочки менялась, появлялись новые декоративные элементы, так что выбор у женщин был огромен. В 1830-е и 1840-е годы сумочки шили из шелка или бархата, простыми по форме, гладкими, с завязками в верхней части. Согласно «Дамскому журналу» (Lady’s Magazine) от 1832 года, самой популярной формой была треугольная. Сумочки часто дополняли определенное платье или шляпку и делались из того же материала. В отличие от современных они часто крепились к поясу.
Рукодельницы сами украшали сумочки, зачастую вышивкой из шелковых нитей. Такая работа не требовала большой детализации, и малыми усилиями мастерицы добивались впечатляющих результатов. Популярной техникой в 1840-е и 50-е годы XIX века стали раскрашенные по бархату цветы. Контуры рисунка наносились карандашом на материал, а затем раскрашивались индийскими чернилами.
С появлением кринолинов объемные карманы в платьях стали пропадать: новые юбки держались на каркасе и расширялись непосредственно от талии, и карманам не оставалось места, тогда как раньше они терялись в складках юбки. Тем не менее, сменившие их сумочки к середине века стали такими крошечными, что странно, если в них вообще что-то вмещалось. В 1859 году «Домашний журнал англичанки» называл такие сумочки «
Во второй половине XIX века широкое распространение получили шатлены. Традиционно шатленами называли носившийся на поясе крючок с цепочками, на которые подвешивали ключи, ножницы и прочие атрибуты хозяйки дома. С 1840-х годов шатлен пережил второе рождение, не в последнюю очередь благодаря повальному увлечению Средневековьем. Шатлены стилизовали под старые добрые времена, стоили такие безделушки немало, и их могли позволить себе только состоятельные дамы. Магазины продавали множество вещиц, которые можно было носить на шатленах, от театрального бинокля до вееров или коробки спичек. Более практичной альтернативой служили сумочки-шатлены, которые тоже подвешивали к поясу.
Между визитами, зваными обедами, надзором за прислугой и выполнением обязанностей жены и матери у обеспеченной домохозяйки оставалось много свободного времени. Очень, очень много. Так чем же заняться дома в отсутствие телевизора и интернета?
Как насчет рукоделия?
Поделки домохозяек и девиц на выданье, столь же кропотливые, сколь безвкусные, возмущали передовых современниц. Аврора Ли, героиня одноименной поэмы Элизабет Барретт-Браунинг, в молодости тоже возилась со стеклом, набивала чучела птичек и мастерила цветы из воска, но до чего же бессмысленной казалась ей женская работа по сравнению с мужской! «
Сколько бы ни вздыхали писательницы, англичанки продолжали обклеивать раковинами шкатулки или, затаив дыхание, выковыривать мозги из головы пташки. Ведь это так увлекательно! Учитывая, что благодаря промышленному буму текстиль в XIX веке подешевел, ткань для различных поделок стала более доступной. Рукоделие помогало женщинам реализовать себя хоть в какой-то сфере, пусть и ограниченной, почувствовать себя творцом, похвастаться результатами труда. Поскольку то же вышивание исстари служило любимым развлечением аристократок, дочь какого-нибудь купца из Ливерпуля или промышленника из Манчестера чувствовала свое родство с Марией Стюарт или Елизаветой I – они тоже когда-то склонялись над пяльцами и подбирали шелковые нити. Вышитый кошелек можно было подарить подруге или даже продать на благотворительном базаре и тем самым помочь беднякам.
Как и их прабабушки, викторианки обожали вышивать крестиком и гладью, вязать и плести кружева. Вышивки украшали любую поверхность от скатерти до мужниных тапочек или подтяжек. Забытые ныне антимакассары, узорные салфетки для спинок кресел, в те годы были в зените популярности, ведь мужчины обильно помадили волосы и могли запросто испачкать мебель. В 1838 году в моду вошло вязание крючком, или кроше, а 1840-х настоящим хитом стала разноцветная берлинская шерсть, которой вышивали по холсту или канве. Счетные схемы для вышивки берлинской шерстью можно было приобрести в магазине, вырезать из журнала или же нарисовать самой.
Особую любовь англичанки питали к цветам из подручных материалов – ткани, бумаги, воска, раковин, перьев. Интерес к искусственным цветам зародился еще в XVIII столетии, когда замечательная художница Мэри Делани (1700—1788) начала делать бумажные коллажи, которые точь-в-точь напоминали гербарии. Викторианки подхватили дело миссис Делани и довели его до идеала, а может, и до абсурда. Чего стоят хотя бы пышные букеты из перьев, которым придавали форму гвоздик, роз, незабудок! Поскольку смахивать пыль с этих творений было не под силу самой добросовестной горничной, их выставляли под стеклянными колпаками на столиках или каминных полках.
Про обычные растения англичанки тоже не забывали. Взять, к примеру, птеридоманию – коллекционирование папоротников. Викторианки собирали и классифицировали папоротники, выращивали их, устраивали папоротниковые оранжереи, собирали гербарии, ставили папоротники в рамку. Потустороннюю атмосферу в гостиной создавали букеты из скелетизированных листьев. Журнал «Кэсселлс» советует замочить листья в воде на пару недель, после чего аккуратно убрать мякоть, оставив лишь прожилки (другие источники предлагают опустить листья в горячую воду с содой). Еще один проект – водяной букет. На большую тарелку ставили камень, к которому, в свою очередь, клеили или привязывали цветы и травы. Затем тарелку помещали в чан с водой и накрывали сверху стеклянным колпаком, который тут же наполнялся водой до верха, так, что под стеклом не оставалось воздуха. Получившуюся конструкцию извлекали из чана и любовались необычным букетом, который рос прямо в воде.
Хотя настоящая леди не смела опуститься настолько, чтобы работать и получать деньги за свой труд, продажа безделушек на благотворительных базарах была общепринятой практикой. Сборы от ярмарки, открытой в 1815 году на площади Сохо-сквер в Лондоне, шли в пользу вдов и сирот солдат и офицеров, погибших во время наполеоновских войн. К 1830-м благотворительные базары распространились по всей Англии. Женщинам было где разгуляться! Организаторы заказывали музыку и развлечения, следили за установкой киосков, закупали еду и напитки для гостей. Даже скромная мать семейства могла проявить свои организаторские таланты и поторговаться без зазрения совести.
Тогда как для горничных и кухарок хождение за покупками было скорее неприятной обязанностью, чем отдыхом, дамы из среднего класса и выше наслаждались шоппингом ничуть не меньше наших современниц. Еще бы, ведь им не нужно было идти на рынок, тащить тяжелые корзины из бакалейной лавки или отбиваться от орд уличных торговцев, которые густым басом предлагали купить тушку кролика или тоненьким детским голоском – пучок водяного кресса на салат. Нет и еще раз нет! Дамы могли откинуться на сиденье в роскошном ландо и приказать кучеру везти их по самым модным магазинам Лондона.
На Кливленд-роу, 3, напротив дворца Сент-Джеймс, находилось ателье миссис Белл. Шляпки и чепчики, платья подвенечные и траурные, амазонки и пеньюары притягивали женщин к витринам, как мотыльков к лампе. Миссис Белл сулила своим заказчицам последние европейские фасоны: едва только мода успевала пискнуть, агенты из Франции и Германии уже отсылали в Лондон новинки. Заказчицы особенно жаловали корсеты миссис Белл, тугие, но вместе с тем удобные, что приходилось кстати полноватой герцогине Кентской, матушке королевы Виктории. Можно сказать, что Виктория познакомилась с корсетами миссис Белл еще до рождения. Предприимчивая портниха была вдобавок гением саморекламы. В 1824 году ее муж начал выпускать журнал «Мир моды» (World of Fashion), посвященный придворной и светской жизни, модным фасонам, беллетристике и изящным искусствам. Журнал напоминал современный «глянец», с той разницей, что бумага была матовой, а иллюстрации раскрашивали вручную. Зато сплетен о знаменитостях и обсуждения модных тенденций хватало с лихвой. Составители журнала ненавязчиво рекламировали ателье миссис Белл, где можно было приобрести все упомянутые наряды и аксессуары.
Риджент-стрит, одна из главных магистралей Лондона, появилась в начале XIX века, когда принцу-регенту Георгу понадобилась удобная улица, чтобы добираться из резиденции Карлтон-хаус в парк Марилбоун (теперь Риджентс-парк). Вдоль Риджент-стрит, достроенной к 1825 году, вознеслись белокаменные дома с монументальными колоннами. На первых этажах располагались дорогие магазины, этажом выше – квартиры прожигателей жизни. Понемногу Риджент-стрит превращалась в «ярмарку тщеславия»: часовщики и ювелиры, фотографы и парфюмеры, модистки, торговцы мужским и женским бельем, парикмахеры – все стремились отхватить лакомый кусочек недвижимости. В полдень по Риджент-стрит и Бонд-стрит густым потоком текли сливки общества: катание по магазинам стало не просто удовольствием, а настоящей светской обязанностью. Даже если дамы возвращались, так ничего и не купив, они демонстрировали свою причастность к высшему свету. Утомившись, любительницы походов по магазинам отдыхали в кафе или в женских клубах, которые начали появляться во второй половине века. Клубы вроде «Императрицы» или «Грин-парка» были доступны лишь особам, вхожим в гостиную королевы Виктории.
Один из первых модных магазинов на Риджент-стрит, «Джей и Джей Холмс», специализировался на торговле шалями. Покупательницы прохаживались по салонам мимо колонн и огромных китайских ваз, придирчиво рассматривали шали, которые предлагали им услужливые приказчики, и покупали, покупали, покупали! Шаль у королевских поставщиков из «Джей и Джей Холмс» стоила от одной гинеи до сотни. Почетное место на Риджент-стрит занимал магазин «Хауэлл и Джеймс», где помимо тканей продавали ювелирные изделия, аксессуары для дома, фарфор и, как ни странно, вино.
Что касается интерьеров, Хауэлл и Джеймс не скупились на лепные потолки и огромные ажурные люстры, свет которых отражался в бесчисленных зеркалах и витринах, наполняя салон сиянием роскоши. Хотя Хауэлл и Джеймс поставляли ткани в Букингемский дворец, слава не вскружила им голову настолько, чтобы забыть о кучерах и лакеях, от которых в немалой степени зависел их успех. Кто довезет госпожу до магазина, кто будет нести за ней покупки? Чтобы хозяйкам на выходе из магазина не бросались в глаза унылые лица, слуг бесплатно угощали пивом, хлебом и сыром в полуподвальном помещении. После того как в начале 1840-х, после поездки на север, королева Виктория подхватила «шотландскую лихорадку», ее подданные поспешили заразиться модной болезнью, и наряды запестрели разноцветными клетками. Тартаном и твидом торговали несколько складов по всему Лондону, но благосклонностью Ее Величества пользовался «Шотландский склад» Скотта Эди (Риджент-стрит, 115).
Поскольку любимым викторианским времяпрепровождением был траур, торговцы не забыли и про этот сегмент рынка. Скорбеть надо с размахом! Вдов и сирот, особенно тех, кому заботливый покойник оставил наследство, зазывали траурные салоны: Ганновер-хаус, Аргайл, Джейс, открытый в 1841 году и занимавший целых три дома, и салон Питера Робертсона, прозванного «Черным Питером». Многие лондонские дети, в их числе журналист Огастес Сала, завороженно таращились на витрины:
Почти одновременно с Риджент-стрит в Лондоне появились знаменитые пассажи – крытые галереи с рядами магазинов, соединяющие параллельные улицы: в 1817 году – пассаж Королевской оперы в Хеймаркете, в 1819-м – Берлингтонский пассаж, протянувшийся от Пиккадилли до улицы Берлингтон-гарденс. Заходя в пассаж, покупатели попадали в пещеру Али-бабы, где со всех сторон их окружал блеск товаров столь же причудливых, сколь бесполезных. По крайней мере, именно так о них отзывался Сала:
В пассаж Лоутер на Стрэнде шли за ювелирными изделиями и не менее дорогими игрушками со всего света, вызывавшими у родителей ничуть не меньший восторг, чем у их отпрысков. Другой знаменитый игрушечный магазин, «Морелс», находился в Берлингтонском пассаже: помимо стандартного набора лупоглазых кукол и солдатиков, здесь продавалась мебель для кукольных домиков, отличавшаяся от настоящей только размерами. Уже в XX веке постоянной покупательницей «Морелс» была королева Мария, чей кукольный домик ныне выставлен в Виндзорском замке.
Однако респектабельной публике приходилось потесниться. В пассажах рыскали проститутки, которые уводили клиентов в номера прямо над магазинчиками. Честные покупательницы приходили в замешательство, когда им начинали подмигивать мужчины. Дабы предотвратить непотребство или хотя бы создать видимость порядка, у входа в пассаж несли караул приходские надзиратели. Но как уследить за соблюдением все правил, если их так много? В пассаже запрещалось петь, играть на музыкальных инструментах и громко насвистывать, нести громоздкие свертки или раскрытые зонты, бегать и заходить сюда с детской коляской. В 20.00 по звону колокольчика ворота в пассаж запирались.
Любимой кондитерской знати была «Гюнтерс» на восточной стороне Беркли-сквер. В середине XVIII века итальянец Доменико Негри и его английский партнер Джеймс Гюнтер открыли в Лондоне кондитерскую, тогда еще называвшуюся «Горшочек и Ананас». Заморский фрукт на вывеске как раз и указывал на ее эксклюзивность – в XVIII веке ананасы были страшно дороги. Ассортимент кондитерской внушал уважение даже гурманам: были тут разноцветные драже, пирожные и торты, печенье, зефир, цукаты и экзотические фрукты, французские и итальянские сладости и, конечно же, мороженое всех сортов, не только фруктовое и сливочное, но со вкусом жасмина, бузины, фисташек и даже сыра пармезан. Кондитеры «Гюнтерс» обслуживали балы, а в летнюю жару дамы приезжали на Беркли-сквер за мороженым, но не выходили из экипажа – зачем утомляться? – а посылали за прохладным лакомством своих лакеев.
Во второй половине XIX века началась эра универсальных магазинов, где можно было купить все – от булавки до трюмо, от перчаток до фунта баранины. Первопроходцем на этой стезе стал предприниматель Уильям Уайтли, открывший в 1863 году первый универсам в районе Бейсуотер. По словам Уайтли, вдохновение он почерпнул на Всемирной выставке 1851 года: под сводами Хрустального дворца в Гайд-парке были собраны достижения из всех отраслей промышленности, но рядом со станками находилось место для тканей, мебели, украшений, включая знаменитый алмаз Кохинор и кельтские броши, а также для безделиц разной степени ненужности. Уайтли решил повторить эксперимент на улице Уэстборн-гроув, тем более что вскоре в Лондоне должно было открыться метро, а станция на Бишоп-гроув располагалась в нескольких минутах ходьбы от его магазина.
Первое детище мистера Уайтли было скромным: к ассортименту из тканей, кружев и лент прилагались всего-навсего две продавщицы. На одной из них мистер Уайтли вскоре женился – девица была хотя и без приданого, зато вместо положенных 14 часов стала работать на него круглые сутки. В течение года Уайтли нанял еще 15 продавщиц, кассира, несколько мальчишек-курьеров и значительно расширил выбор товаров – шелка и льняные ткани, шляпки и меха, зонтики и шали, искусственные цветы и нижнее белье. Тут бы ему и остановиться, но нет! За несколько лет в универсаме Уайтли появилась мебель и книги, прачечная и парикмахерская, но когда Уайтли посягнул на мясо и рыбу, соседи забили тревогу. Опасаясь конкуренции, мясники выразили свой гнев старомодным способом: 5 ноября 1876 года устроили «кошачий концерт» под окнами магазина и сожгли на костре пугало, изображавшее хозяина. «Живи сам и давай жить другим!» – скандировали мясники. Но мистер Уайтли не внял народному гневу, и его магазин продолжал расти. Впрочем, его попытка открыть в здании универсама ресторан, где продавались бы спиртные напитки, не увенчалась успехом. Городские власти отказали ему, опасаясь, что в ресторане начнут собираться женщины с сомнительной репутацией.
Провинциалки страшно завидовали столичным жительницам, в распоряжении которых были и свежайшие выпуски модных журналов, и магазины, в которых так просто было подыскать шелк нужной расцветки. Зато сельским барышням приходилось дожидаться, пока местная портниха не съездит в столицу за новинками. Хотя к тому моменту они, конечно, уже успеют выйти из моды. Любое путешествие в Лондон, что до эпохи поездов было делом весьма хлопотным, превращалось в набег на магазины.
Любовь к шоппингу не обошла и Джейн Остен. Она могла сколько угодно иронизировать над транжирой Лидией Беннетт («
Развитие железных дорог стало благословением для провинциальных модниц, и жительницы пригородов, не обладавшие собственным выездом, получили наконец возможность приезжать в столицу исключительно ради беготни по магазинам. А каталоги мод, которые в конце XIX века регулярно рассылали универсальные магазины, позволяли женщинам заказывать понравившиеся безделушки, не выходя из дома – чем не покупки по интернету? Впрочем, ни один каталог не мог заменить веселую кутерьму магазина, льстивые улыбки продавщиц и соприкосновение с роскошью.
Стоит признать, что со спортом викторианские женщины ассоциируются в последнюю очередь. Разве могли эти хрупкие, бледные создания, сидящие взаперти в своем доме, словно в сказочной башне, заниматься шейпингом и аэробикой? Не могли, скажете вы и будете правы. Помешательство на физической культуре и здоровом образе жизни начнется только через пару десятилетий после смерти королевы Виктории, однако изменения в отношении к спорту зародились именно в ее эпоху. К основным видам спорта, которыми могли заниматься женщины, относились крокет, теннис, хоккей на траве, гольф, охота на лис, стрельба из лука, верховая езда. К концу Викторианской эпохи женщины открыли для себя радости плавания и катания на велосипеде.
Спорт считался исконно мужским занятием, которое укрепляло силу духа, повышало выносливость и волю к борьбе. По общепринятому суждению, женщины были слабы физически, спорт просто не мог принести им пользу, если это нечто большее, чем легкие гимнастические упражнения. Им отводилась роль наблюдательниц, которую они исполняли с удовольствием, посещая регаты, конные скачки и футбольные матчи. Для женщин, сопровождавших своих мужей, братьев или отцов, вход часто бывал бесплатным, и они пользовались этой возможностью развлечься.
На рисунках того времени мы видим женщин, которые с почтением смотрят на спортсменов или, в крайнем случае, играют в «дамские» игры, такие как крокет. Их внешний вид дает понять, насколько смешно было бы этим существам, облаченным в тугой корсет и сложносочиненную юбку, поставленным на каблуки и обвешанным украшениями, заниматься чем-то требующим большой нагрузки.
Рисунки намекают, что спорт для женщин едва ли является самоцелью, и если уж дамочка едет на охоту, то «охотится» на жениха, а не на лисицу.
Однако прогрессивные дамы, в свою очередь, полагали, что с «нервами» и «головной болью» им поможет справиться как физическая активность, так и образование. Постепенно спорт набирал популярность и среди женщин; разумеется, не в рабочем классе, где у них не было ни времени, ни денег, ни сил на такое трудоемкое «хобби», но в среднем и высшем. Пока одни мужчины подвергали остракизму женский спорт, другие с удовольствием принимали женщин в ряды болельщиц и участниц. Что могло быть более желанным для викторианского мужчины, чем увидеть женщину в открытом спортивном костюме (даже если тот и отличался от обычного лишь более простым кроем и отсутствием турнюра)?
Одним из самых красивых и изысканных видов спорта, доступного женщинам, являлась верховая езда, которая, однако, в то время считалась скорее не спортом, а общественным ритуалом, как променад или отдых на море. Девушка из высшего общества должна была хорошо держаться в седле. Примером для своих современниц послужила австрийская императрица Елизавета, великолепная наездница, обучавшаяся в Испанской школе верховой езды в Вене. Между 1876—1882 годами она с энтузиазмом охотилась в Англии и Ирландии, и ее мастерство, мужество и элегантность стали сенсацией. «
Женщинам полагалось особое «дамское» седло, оно же боковое, которое отличалось от обыкновенного наличием двух передних лук с левой стороны. Левая верхняя лука – для обхвата правой ногой, нижняя – для упора левой в случаях необходимости. В 1870 году появилась балансировочная подпруга, которая обеспечивала безопасность и устойчивость, и безопасное стремя, высвобождавшее ногу всадницы при падении. Наезднице полагалось иметь «амазонку» – платье с приталенным корсажем и широкой юбкой, а также мужскую шляпу, например цилиндр с вуалью. Нэнси Пауэр О’Донохью, известная ирландская наездница, писала в 1880-х годах:
«
С 1830-х до 1870-х годов юбка всадницы могла быть очень пышной, что мешало как ей, так и лошади.
Наравне с катанием на лошадях и охотой любимым видом спорта, напоминающим о былых временах, а оттого столь любимым аристократией, была стрельба из лука. Несмотря на то, что не каждая субтильная барышня могла натянуть тетиву, стрельба из лука была любимой забавой светских дам и всех тех, кто желал им подражать. Любительницей стрельбы из лука была Гвендолен Харлет, героиня романа Джорджа Элиота «Даниэль Деронда».
В подвижные игры вроде крокета дамам предписывалось играть отдельно от мужчин, чтобы не смущать их. И, в конце концов, разве может женщина соревноваться с мужчиной? К тому же самоуверенность и азарт никак не входили в топ-5 женских добродетелей. Тем не менее, прогресс в женском спорте наступил вместе с медленной, но все же имевшей место реформой образования. Терапевтическая гимнастика была представлена на Лондонском школьном совете в 1885 году, и к 1887 году уже семь сотен школьных учителей прошли обучение основным методикам преподавания спорта.
В первую очередь изменения восприняли частные школы, такие как Роедин, Вайкомб Эбби и Челтенхэмский женский колледж. Хоккей и лакросс использовались для закалки характера, а занятия во дворе были ежедневными, хотя учителя и стремились исключить физический контакт между ученицами. Школы часто нанимали учителей из Дартфордского колледжа физического обучения, который организовала мадам Бергман-Остерберг, дополнившая командный спорт элементами из шведской гимнастики.
У Доротеи Бэйл, директора Челтенхэмского женского колледжа с 1858 по 1906 год, были своеобразные взгляды на спорт. Она возражала против игры в мяч, потому что не переносила состязательные командные игры в любой форме. Наблюдая хоккей на траве, она пришла к выводу, что «
Особое место спорт занимал в школе Роедин (Roedean), открытой в 1855 году. Целью школы было «дать девочкам всестороннее образование: физическое, интеллектуальное и нравственное». Упражнениям на свежем воздухе здесь уделялось не менее 2—3 часов в день. На школу поступали жалобы, что подобные физические упражнения будут слишком тяжелы для девочек-подростков, плохо скажутся на их здоровье и репродуктивной системе, приведут в негодность их внутренние органы. Но основательницы школы – сестры Лоуренс – были непоколебимы.
В 1890-х Великобританию накрыла волна велосипедного помешательства. В принципе, и в предыдущее десятилетие женщины катались на велосипедах, преимущественно трехколесных, но тогда еще сильны были протесты против этой совершенно неженской машины. Якобы от езды на велосипеде у кормящих матерей пропадает молоко, тряска наносит ущерб слабеньким женским нервам, а движение ногой вверх-вниз вообще эквивалентно мастурбации (в таком же грехе прежде обвиняли швейную машинку с ножным приводом). Одиноких велосипедисток запугивали бандитами, которые могут подкараулить их на безлюдной дороге и всячески оскорбить. Да и платья для езды на велосипедах служили неистощимым источником для полемики между консерваторами и сторонниками рационального костюма. Ретрограды протестовали против шаровар, находя их вызывающими, велосипедисткам же не нравились велосипеды с заниженной рамой, которые хотя и позволяли кататься в длинной юбке, но были громоздкими и неудобными в обращении.
Настоящая велосипедная эпидемия пришлась на 1895—1896 годы, когда этим спортом увлеклась аристократия. Работать педалями на улицах было не по рангу богатым и знатным.
Зрелище было примечательным: черный цвет нагонял на модниц тоску, они предпочитали разноцветные велосипеды – например, лимонно-желтый в зеленую полоску. Некоторые даже перекрашивали велосипед под цвет платья. Но уже к 1897 году аристократы наигрались, хотя и продолжали давить на педали в парках и в своих имениях – правда, уже без детского восторга. Зато велосипеды так и не утратили популярность среди среднего класса.
Довольно распространенными были сдвоенные велосипеды, позволявшие супружеской паре или жениху с невестой (ну или менее зашоренным друзьям противоположного пола) кататься вместе. Как водится, возникал вопрос приличий. Кто должен сидеть спереди, мужчина или женщина? С одной стороны, джентльмен должен был играть ведущую роль в отношениях и заслонять леди от опасностей. С другой же – демонстрировать дамам свою спину вместо красивого пейзажа считалось не очень-то приличным.
Для женщин, уставших от крокета и лисьей охоты, появлялись новые виды спорта, например, теннис и гольф. Эти игры проходили на свежем воздухе, обучение им стоило достаточно дорого, а участвовали в них представители обоих полов. Молодые мужчины и женщины быстро поняли, что таким способом можно сочетать удовольствие от общения, серьезную физическую нагрузку и азарт соревнования. Уже в 1884 году в Уимбилдоне прошел первый теннисный турнир среди женщин. В Шотландии история женского гольфа началась еще в 1810 году, а к концу столетия женщины составляли добрую треть членов гольф-клубов. В 1893 году был организован Союз гольфисток, и в том же году 38 гольфисток из Англии, Франции и Ирландии поучаствовали в первом национальном турнире. Победительницей стала леди Маргарет Скотт. Некоторые женщины открыли для себя велосипед, получивший распространение в последнем десятилетии XIX века, а особо отважные занимались альпинизмом.
Число женщин в спорте стремительно росло, возникли женские спортивные клубы, например Английский клуб крикетисток в 1892 году или Лондонский женский футбольный клуб в 1890-х. Карикатуристы высмеивали спортсменок, изображая их некрасивыми и мужеподобными, подчеркивая их грубость и напористость в поведении с мужчинами. Только в самом конце XIX века вместе с ростом борьбы за женские права возник образ «новой женщины», равной или почти равной мужчине, отличавшейся интеллектом, образованием и пристрастием к спорту.
Упоминание Сезона встречается практически в каждой книге о жизни лондонского высшего света, и с временами года он имеет мало общего. К Сезону готовятся, его обсуждают, шьются новые платья, придумываются прически. Дебютантки волнуются, как знакомая нам всем еще со школьной скамьи Наташа Ростова, а Лондон открывает свои двери перед обществом: балы, приемы, театры, оперы, концерты, скачки, визиты… Ни дня без отдыха!
Но вернемся к истокам. Хотя понятие Сезона зародилось еще в XVII—XVIII веках, ассоциируется оно скорее с XIX веком. Одной из основных причин этого явления было то, что большинство аристократов жили в своих имениях за городом, однако им необходимо было время от времени приезжать в Лондон, в частности, для участия в парламентских заседаниях с февраля по август. Переезды из провинции в город и мероприятия, проходившие в это время в столице, получили общее название «Лондонский Сезон». Не менее важным был и его социальный аспект. В сельском уединении сложно выбрать достойный круг общения, да и количество развлечений было ограничено. Когда мужчины устремлялись в Лондон, чтобы управлять империей, их жены использовали это время, чтобы встречаться с подругами, ходить по магазинам, устраивать и посещать приемы, подыскивать детям выгодную партию для вступления в брак.
В первую очередь элиту составляли члены королевской семьи, а также титулованная знать, политики, некоторые богатые промышленники, затем уже джентри. Едва ли вы бы встретили в светском салоне мещанина или небогатого купца: правила высшего света весьма строги. От тех, кто попал в число счастливчиков, требовалось поддерживать статус, ни в коем случае не запятнать репутацию, оказываться с нужными людьми в нужном месте и, конечно же, носить самые модные наряды! Сезон состоял из публичных ритуалов, как то: верховая езда по Роттен-роу и променады в Гайд-парке, посещение спортивных соревнований (скачки с Дерби и Аскоте, крикет), театров и оперы. К частным мероприятиям относились балы, музыкальные вечера, визиты и прочее. Участвовать в Сезоне, однако, имели право все. Если бы вам удалось получить приглашение на светский прием, вас вряд ли бы прогнали, но приглашения, конечно, на улице не раздавали.
Представьте, что вы – дама из высшего света. Казалось бы, мечта любой нашей современницы: элегантное платье, галантный кавалер, который кружит вас в вальсе в роскошном зале… Да, это прекрасно, но жизнь светской дамы была не для слабых. Светской даме приходилось рано подниматься, чтобы уже в 9 утра кататься на лошади в Гайд-парке среди других прекрасных наездниц. До этого она уже позавтракала, выпив чашку чая и перекусив куском хлеба с маслом. После нескольких раундов с друзьями наша дама возвращается домой, готовая приступить к трудовому дню. Ей следует разобрать корреспонденцию, ответить на приглашения, уделить время детям, отдать распоряжения кухне по поводу завтраков и обедов.
После этого дама переодевалась на выход и выезжала в город, где у нее тоже было множество дел: зайти в магазины и к своей портнихе, посетить самых близких друзей. Домой она возвращалась около двух часов дня, чтобы еще раз сменить платье, провести или посетить обед или вечеринку в саду. К четырем часам у нее, наконец, появлялось немного свободного времени на себя, чтобы почитать книги и журналы, которые обсуждались в обществе, или же принять гостей у себя. Вечера крайне редко проводились дома. Вместе с мужьями дамы навещали друзей, ужинали, играли в карты, а после этого ехали на бал или в театр, чтобы вернуться домой не раньше трех утра. И так каждый день, кроме воскресенья. Выходной был немногим спокойнее: с утра вся семья посещала церковь, а потом можно было отправиться гулять в парк. Обеды и вечеринки тоже проводились, однако были менее формальными и заканчивались раньше.
Самым важным событием для девушки аристократического происхождения было представление при королевском дворе. Если ее семья имела отношение к королевской фамилии, то представление ко двору было обязательным условием ее выхода в общество. Как правило, это происходило по достижении ею 18 лет, когда девица расставалась с гувернанткой и начинала выезжать в свет. До этого возраста ее основным занятием была учеба и рукоделие, а участие в социальной жизни было весьма ограничено. Для того чтобы предстать перед королевой, молодая девушка должна была прийти в сопровождении «поручителя» – женщины подходящего ранга и безупречной репутации, которая прежде уже была представлена ко двору, предпочтительнее всего – матери. Ко двору могли быть представлены титулованные аристократки, а также жены и дочери джентри. В XIX веке к категории джентри относились не только нетитулованные дворяне, но также священнослужители, армейские и морские офицеры, доктора, банкиры, промышленники, адвокаты-барристеры, люди искусства. Публика попроще – родственницы адвокатов-солиситеров, купцов, клерков – не считалась достойной таких почестей. То же самое касалось разведенных и безнравственных женщин, им королева не подала бы руки.
Само представление, происходившее во дворце Сент-Джеймс, занимало всего пару минут, но готовились к нему несколько месяцев. Нужно было сшить подходящее платье, обязательно открывающее плечи и с трехметровым шлейфом, подобрать правильные аксессуары и украшения, обзавестись перьями, которыми украшали голову дебютантки (так королева сразу отличит их в толпе). Особенно важно было натренироваться ходить в платье со шлейфом: девушки не могли выйти из залы, повернувшись спиной к королеве, а значит, должны были красиво и изящно пятиться, перекинув шлейф через левую руку.
После того как лорд-камергер объявлял ее имя, юная леди приближалась к трону (молясь при этом, чтобы случайно не потерять равновесие и не упасть), делала глубокий реверанс, практически приседая на пол, и целовала руку королевы (в том случае, если дебютантка принадлежала к высшей аристократии, королева целовала ее в лоб). После того как все полагающиеся реверансы были сделаны, дебютантка грациозно подхватывала шлейф и пятилась к двери. По завершении церемонии девушка становилась полноправной участницей лондонского Сезона и начинала поиски подходящего мужа.
Во время мероприятий Сезона, как, впрочем, и в любое другое время, огромную роль играли титул и общественное положение гостя. Основным ориентиром служил порядок старшинства (order of precedence): выше всех в общественной иерархии находился монарх, затем шли его сыновья, братья, дяди, внуки, племянники, затем архиепископ Кентерберийский, лорд канцлер и так далее. Порядок старшинства распространялся и на дам, но чем ниже они находились на общественной лестнице, тем больше оставалось места для путаницы. Логично, что герцогиня стоит выше маркизы, но попробуй запомни, кого пропускать вперед – жен баронетов или жен кавалеров Ордена Подвязки? Жен флотских или армейских офицеров? Викторианцы должны были знать порядок старшинства назубок, но едва ли это было так. Иначе зачем его с маниакальной настойчивостью перепечатывали не только в справочниках по этикету, на и в пособиях для слуг, дабы лакей не пропустил графа перед маркизом. Вызубрить, кто в обществе главнее кого, было не так уж просто. Тем не менее, порядок старшинства соблюдался, а хорошая хозяйка за несколько дней до приема должна была уточнить титулы гостей в справочнике «Дебретт» и решить, в каком порядке их приглашать из гостиной в столовую. Если в компании присутствовала принцесса, хозяин вел ее к ужину, если принц – уже он должен был вести хозяйку. В том случае, если комната, в которой был накрыт ужин, не вмещала всех гостей, к еде подходили опять же в порядке старшинства.
Не менее строгие правила регулировали титулы и обращения. Как обращаться к особам титулованным и нетитулованным? Замужним и незамужним? Старшим и младшим детям? Попробуем разобраться. В разговоре с главой государства следовало не забывать о своем ранге: титулованные особы и дворянство-джентри обращались к королеве «мэм», тогда как публика попроще, от среднего класса до рабочих и крестьян, называла ее исключительно «ваше величество». Те же правила относились к принцам и принцессам – «сэр/мэм» или «ваше – высочество», в зависимости от сословия говорящего.
К пэрам, т. е. знати, передававшей титул по наследству, в Англии относились герцоги (dukes), маркизы (marquises), графы (earls), виконты (viscounts) и бароны (barons). К герцогу и герцогине аристократы и джентри так и обращались: «герцог» и «герцогиня», но низшие классы называли их «ваша светлость». Другие аристократы и аристократки называли друг друга «лорд/леди + фамилия» или же, как обычно, «сэр» или «мэм». Те, кто взирал на аристократов снизу вверх, почтительно звали их «милорд/миледи» или «ваша милость».
Иностранцы часто путали фамилии и титулы, обозначавшие владение того или иного лорда: например, Уильям Кавендиш (фамилия), шестой герцог Девонширский (титул). В случае графов, виконтов и баронов титул мог совпадать с фамилией – например, Джон Спенсер, первый граф Спенсер.
Настоящая неразбериха начиналась, когда дело доходило до детей знати, но и тут можно запомнить основные правила. Старшие сыновья знати от герцога до графа получали второстепенный титул отца (например, сын герцога Девонширского носил титул «маркиз Хартингтон»). С младшими приходилось помучиться. Например, младших сыновей герцога называли «лорд+имя+фамилия», в кругу друзей просто «лорд + имя» («Привет, лорд Джон!»). Младшие сыновья графов и все сыновья виконтов и баронов ограничивались приставкой «достопочтенный (honourable)» + мистер/мисс + фамилия», но в непосредственном общении эта приставка не использовалась («Здравствуйте, достопочтенный мистер Джон Грей» звучало бы слишком выспренне). А жены сыновей пэров именовались «леди + имя мужа + фамилия» – например, леди Фредерик Кавендиш.
К дочери пэра, если тот был герцогом, маркизом или графом, обращались «леди + имя+фамилия» (в кругу друзей – «леди+имя»). В романе «Гордость и Предубеждение» леди Кэтрин де Бург называют «леди Кэтрин», потому что ее отец был графом. Хотя она вдова сэра Льюиса де Бурга, ее муж был всего-навсего рыцарем, а не представителем титулованной знати. Поэтому вместо того чтобы называться «леди де Бург», она величает себя «Леди Кэтрин».
Титул рыцаря получить было не так уж сложно, и он не передавался по наследству, а титул баронета был относительно «свежим» – король Яков I ввел его в 1611 году, чтобы собрать средства на поддержку армии (баронеты должны были платить нечто вроде членских взносов). К рыцарям и баронетам знать обращалась «сэр+имя+фамилия», низшие по рангу – «сэр + имя». Их жены заслуживали обращение «леди+фамилия» или «миледи» от низших по рангу.
Впрочем, беседуя с пэрами и дворянством, не следовало слишком часто повторять «милорд/миледи», точно так же, как нетитулованным особам не стоило талдычить «сэр» и «мэм». «Да, милорд, конечно, милорд, как вы правы, ваша милость» – такая речь была присуща слугам, но никак не респектабельным господам. Впрочем, время от времени в разговор все же стоило вворачивать «милорд/миледи», дабы дать собеседнику понять, что вы не забываете о его высоком положении.
В семье с несколькими дочерьми старшую незамужнюю дочь называли «мисс + фамилия» (например, мисс Беннетт), а остальных дочерей – «мисс + имя + фамилия» (например, мисс Лидия Беннетт), в том случае, если о них упоминали в беседе. Если же к ним обращались напрямую, то ограничивались просто «мисс+фамилия» для всех девиц. Вне семьи только очень близкие друзья называли друг друга по имени, опуская обращение «мистер» или «мисс». Впрочем, мужчины, будучи близкими друзьями, часто называли друг друга по фамилии. К нетитулованным мужчинам обращались «мистер + фамилия», к замужним женщинам – «миссис+фамилия».
Супруги, особенно пожилые, иногда называли друг друга «мистер/миссис+фамилия». Считалось крайне вульгарным, если жена горделиво указывала в своем имени профессию мужа (например, «миссис полковник Смит»). В то же время, имя мужа можно было указывать запросто – например, написать «миссис Джон Смит» на визитной карточке. Еще один образец дурновкусия – сокращать фамилию мужа до первой буквы («А вот мистер Б. сказал мне давеча…»). Наверное, дамы из простых завидовали аристократкам, которые в разговоре с друзьями называли мужей по земельному титулу (к примеру, просто «Бланкшир» без приставки «лорд»). Увы, земли имелись не у всех.
Англичанки XIX века придерживались мнения «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро», ведь именно так знакомым и друзьям можно было напомнить о своем существовании. А без знакомств трудно подыскать жениха дочери или выхлопотать достойное место для сына, получить приглашение на прием или обсудить события Сезона. На женщин, пренебрегавших визитами, смотрели косо, и на близкую дружбу такая бука могла не рассчитывать.
Хотя визиты к знакомым назывались утренними, гораздо больше им подошло бы название «полуденные»: в середине века для визитов было установлено время от 2 до 5 пополудни (в 1880-х некоторые справочники указывают часы от 3 до 6). Раньше или позже приходили только близкие друзья. Во время Сезона знатные дамы были так заняты, что оповещали знакомых о своих приемных днях, и в их гостиных было не протолкнуться от визитеров. В обычное же время в гости можно было прийти в любой день и без приглашения.
Утренним визитам сопутствовали определенные церемонии. Для начала, гостья спрашивала у открывшей дверь служанки, дома ли хозяйка. Возможно, она тоже уехала в гости или же пребывала в мрачном настроении и не желала никого видеть (в таком случае ей следовало заранее предупредить служанку, чтобы та не бежала спросить у хозяйки, дома ли она, пока гостья дожидается на крыльце). Получив утвердительный ответ, гостья следовала за служанкой в гостиную, даже если отлично знала, где гостиная находится. Сновать по дому без присмотра могли только родственники или очень близкие друзья. У двери гостья сообщала свое имя (например, «миссис Смит»), дабы служанка могла его огласить. Титулам, естественно, уделялось огромное внимание.
Радушным хозяйкам следовало поздороваться с гостями и усадить их, но ни в коем случае не кудахтать вокруг них, а вести себя с достоинством. Донимать гостей семейными фотоальбомами, своими скетчами и стихами, а также гербариями, которые младшие дочери собрали в прошлом году в Йоркшире, тоже не следовало (но многие, конечно, не могли удержаться). Целью визита считалась непринужденная беседа, которую не должно было заглушать чавканье. На обед гости не рассчитывали, им наливали только чай и угощали легкими закусками, но учитывая, что на визит отводилось около 15 минут, этого времени как раз хватало только на чашечку чая.
Огромное внимание викторианцы уделяли представлению гостей друг другу. Приличия требовали, чтобы мужчин первых представляли дамам, низших по рангу – высшим, незамужних дам – замужним. Познакомившись, дамы обменивались легкими поклонами, а если вышестоящая особа предлагала новой знакомой пожать руку, это считалось большой честью. По такому же принципу джентльмен не смел лезть к дамам с рукопожатиями, предложить ему свою ручку было прерогативой дамы. Не будучи представленными, леди и джентльмен не должны были начинать общение, но, опять же, могли нарушить и эти правила – все зависело от их смелости. Тем не менее, короткие визиты не считались оказией для представлений, но если гостей собралось несколько, тактичная хозяйка упоминала в беседе их имена, чтобы все знали, как кого зовут. В гостиных важных дам, где во время Сезона яблоку негде было упасть, гости могли общаться без особых церемоний.
Не менее важным ритуалом, чем утренние визиты, было оставление визитных карточек. Оно регулировалось таким количеством правил, что волей-неволей приходилось полагаться на справочники по этикету. Вот что они советовали прекрасной половине человечества:
Имя на дамской визитной карточке должно быть напечатано простым шрифтом без каких-либо украшений и без готических букв. Имя расположено в центре карточки, адрес дамы – в левом углу. Замужним дамам никогда не следует указывать свое первое имя на визитной карточке, исключение делается для вдов. Считается старомодным указывать имена обоих супругов на одной и той же карточке – например, «мистер и миссис Смит». В виде исключения такая практика существует на курортах. Но даже в этом случае у супругов все равно должны быть отдельные карточки.
По прибытии в город дамам следует оставить свои визитные карточки у всех своих знакомых и друзей. Когда дама разъезжает в гости на карете, визитки относит слуга. Если же она прогуливается по городу, то стучится в дом и оставляет карточку сама.
Перед тем как оставить карточку, следует спросить у слуги, дома ли хозяйка. Если последует ответ, что хозяйки дома нет, можно смело оставлять карточку.
Оставлять визитную карточку – прерогатива дамы. Во время визитов, жена оставляет не только свою визитную карточку, но и визитную карточку мужа. Посещая другую замужнюю даму, она оставляет три визитки – свою карточку для хозяйки дома и две карточки своего мужа – хозяйке и хозяину. Если у хозяйки дома есть взрослые дочери, гостье следует загнуть правый угол визитной карточки, чтобы таким образом отметить их присутствие.
У юных особ не должно быть собственных визитных карточек. Их имена обычно напечатаны под именем матери. Если взрослые дамы наносят визиты в компании юных девиц, то имена девиц пишут от руки на карточках под именами тех дам. Если юная особа наносит визит тем дамам, которые незнакомы с ее матерью или компаньонкой, она оставляет визитную карточку своей матери, под именем которой напечатано ее имя. Чтобы дать знать, что она самолично нанесла визит, девушка вычеркивает имя матери карандашом, оставляя лишь свое собственное. У старых дев, которые более не нуждаются в сопровождающих, могут быть свои собственные визитки.
Если дама нанесла визит и пообщалась с хозяйкой дома, свою карточку оставлять ей уже не требуется. Тем не менее, ей по-прежнему нужно оставить две визитные карточки мужа. Считается дурным тоном оставить их на столе в гостиной или в корзинке для визиток, и ни в коем случае нельзя просто отдать хозяйке. Нужно оставить их на столе в прихожей или же тихонько вручить слуге. Если супруг дамы присутствует во время визита, он оставляет лишь одну свою карточку, для хозяина. Если хозяин тоже присутствует, ничего оставлять не нужно.
Дамам, получившим визитную карточку, следует нанести ответный визит в течение недели и оставить свою. Визитные карточки в доме хозяев следует оставить на следующий день после участия в таких развлечениях, как балы, приемы, домашние спектакли и концерты или званые обеды. Если новая семья приезжает в город, местным жителям следует первыми нанести визит и оставить свои карточки, предварительно уточнив, какое положение новички занимают в обществе. Новички не должны первыми наносить визиты. Уезжая на более чем два месяца, следует лично отнести всем знакомым или послать через слугу визитные карточки с аббревиатурой PPC (pour prendre conge) в нижнем углу. Таким образом можно известить их о своем отбытии без лишней переписки. Проделать это следует за неделю до отъезда.
Званые вечера, излюбленное времяпрепровождение во время Сезона, можно разделить на две основные категории: с танцами (балы) и без (приемы и приглашения на чай). Приемы представляли собой, быть может, не самое веселое времяпрепрепровождение, однако давали возможность встретиться с теми людьми, которых было непросто увидеть на других мероприятиях. Ключевой была роль хозяйки. Встречая гостей у подножия парадной лестницы (хозяин приветствовал их уже в гостиной), она умело заводила беседы, знакомила между собой нужных лиц и уделяла внимание каждому, пусть и всего лишь на пару минут.
Званые вечера начинались обычно между десятью и одиннадцатью часами вечерами; более дружеские вечеринки могли начинаться на несколько часов раньше, а наиболее роскошные и изысканные – позже. Приезд гостей ожидался через 30—90 минут после времени, заявленного в приглашении (этим приемы отличались от званых обедов, где упор делался на еду, а не на общение, – на обедах от гостей ожидали большей пунктуальности). В течение всего вечера предлагался чай и легкие закуски, а также музыкальное сопровождение. Ужин подавали около полуночи. Подобные вечера могли длиться до раннего утра, кроме тех, что давались в субботу: они должны были заканчиваться ровно в полночь, так что в этом случае Золушка ушла бы совершенно незамеченной среди всех прочих гостей. Более того, она бы ушла, не простившись. Стереотип о том, что англичане уходят, не прощаясь, вероятно, возник в связи со зваными вечерами – справочники по этикету не советуют гостям прощаться с хозяевами. Избежать прощания не получалось только у особ королевской крови, ведь, по правилам, хозяева должны были проводить их до кареты (то же самое относилось к высшей по рангу даме).
На балу тоже не получалось до конца расслабиться и отдохнуть от этикета. Конечно, не стоит думать, что вся тяжесть подготовки бала лежала на плечах хозяйки дома. Вряд ли герцогиня стала бы лично заказывать цветы для украшения зала или выбирать музыкантов. Существовали бальные комитеты, которые брали на себя ответственность за организацию бала. Непосредственно на балах присутствовали «бальные распорядители», командовавшие музыкантами и следившие, чтобы все шло, как положено, хватало напитков и закусок, а гости не скучали.
В обществе существовало различие между понятием «бал» и «танцы»: на последние обычно приглашалось не более 200 человек, балы же насчитывали от двухсот до пятисот гостей и представляли куда большую головную боль для хозяев. Танцы сопровождались аккомпанементом фортепиано, тогда как для балов требовался целый оркестр. Как негодует справочник «Манеры и правила поведения в хорошем обществе»: «
В романе «Как мы теперь живем» Энтони Троллоп подчеркивает роскошество бала в доме финансиста Мелмотта:
«
Этикет викторианских балов был непрост, однако требовалось его полностью освоить, чтобы избежать косых взглядов. Что могло быть хуже для викторианской женщины, чем косые взгляды? Разве что перешептывания за спиной.
Формальности начинались сразу же за порогом.
Поздоровавшись с хозяйкой, леди и джентльмены поднимались по лестнице в бальный зал: мужчины пропускали дам вперед и даже не смели подумать о том, чтобы взять их под руку.
Зайдя в зал, джентльмен мог либо немного прогуляться, либо отвести свою даму к ее месту. Он также обязан был следить, чтобы бальная карточка его дамы не пустовала, и представлять даме своих друзей, которые вносили свои имена в ее карточку. Особенно это было полезно для юных дебютанток или же для тех, кто не обзавелся достаточным количеством друзей: они могли отдать свою бальную карточку кавалеру или подруге, чтобы те сами заполнили и привели нужных людей.
Обычно бал открывался простой кадрилью, и начинал танец наиболее высокопоставленный гость. Если на бал был приглашен член королевской семьи или иностранный принц, бал не мог начаться до его приезда – что определенно льстило самолюбию принца, однако повергало в уныние остальных гостей. Но первый танец с принцем должна была танцевать дочь хозяев, а ради того, чтобы побыть сказочной принцессой на балу, можно было и повременить.
После первого танца, который джентльмен танцевал со своей спутницей, он мог сменить партнершу или танцевать с ней дальше. Даме не следовало отказываться от приглашения джентльмена, за исключением тех случаев, когда она была заранее приглашена на танец. Считалось невежливым хвастаться перед другими дамами своими кавалерами, особенно перед теми, кого реже приглашали танцевать. Более того, от счастливиц ожидалось, что они представят непопулярную даму своим знакомым, которые, в свою очередь, уже не могли отказаться от танца – это выглядело бы невежливо. В случае, если дам оказывалось на балу больше, чем кавалеров, они могли танцевать друг с другом, однако даме было бы непозволительно променять кавалера на подругу. Неприличным также считалось, если помолвленная парочка слишком часто танцует вместе, если дама танцует более четырех танцев за вечер с одним и тем же партнером, если партнеры громко смеются и или нашептывают что-то друг другу на ухо. Дамам рекомендовалось оставлять танец, как только они почувствуют усталость или одышку.
По окончании танца мужчина кланялся партнерше и провожал до ее места, а даме следовало ответить легким реверансом и улыбнуться. Замужним дамам, как и молодым барышням, не полагалось покидать бал в одиночку. Первые уходили в сопровождении других замужних дам, молодые барышни – вместе с матерью или компаньонкой. Перефразируя одну известную поговорку: бал – еще не повод для знакомства, даже если дама танцевала с кавалером всю ночь напролет, на следующий день, встретив ее на променаде в Гайд-парке, джентльмен не мог подойти к ней и поклониться, пока дама не показывала, что узнала его.
На балах не только заботились о приличиях, но и танцевали. Танцы были достаточно разнообразны, к ним относились вальс, полька, мазурка, кадрили и контрдансы (последние танцы, развившиеся из народных, чаще встречались в провинции). В начале XIX века вальс называли «ведущим к безнравственным последствиям», однако вскоре он проник в бальные залы, становясь основным на всех вечерах. Вслед за чувственным вальсом появились энергичные и игривые галоп и полька. Чешская полька стала настоящей сенсацией на балах в 1844 году, затмив на время вальс. Эйфория от польки привела к расцвету других парных танцев, таких как шотландка, венский вальс (и другие его вариации, например, вальс на два па и пятиступенчатый), редова, варшавянка и новые версии мазурки.
Балы раннего викторианства (1840—1860-х) были наполнены волнением, трепетом и романтикой; танцы казались свежими, смелыми и оригинальными. В 1850-е бальные танцы достигли зенита, но со временем становились менее волнующими, и уже мало кто танцевал весь репертуар: один за другим увядали мазурка, шотландка, редова и полька. Танцмейстеры изобретали все новые па в надежде возродить интерес, но публику трудно было расшевелить. Высшее общество переключилась на «немецкий» котильон, получивший большое одобрение, а средний класс сократил множество танцев до двух: вальса и тустепа (two-step). К концу века общество было готово к чему-то совершенно новому. После столетий, на протяжении которых моду на танцы задавала элита, никто не ожидал, что следующая волна популярных танцев придет из низших слоев американского общества.
Разумеется, танцы были прерогативой не только знати: танцевали все! Диккенс, например, описывает в «Рождественской песни в прозе» обычную вечеринку, которая, однако, доставила гостям не меньше удовольствия:
Наиболее подходящее временя для променадов – с 12 до 2 часов дня или после обеда, с 3 до полпятого. Считалось, что дамы в Англии – особенно в сравнении с Континентом – обладают большей свободой передвижения, но незамужним девушкам все равно не рекомендовалось гулять без сопровождения по большим улицам, где они – не дай бог! – могли встретить толпу мужчин. За городом и в тихих районах девушкам делались некоторые послабления: они могли выходить одни, если шли в гости в дом неподалеку, на занятия или за покупками. В пик лондонского Сезона дамы избегали многолюдных улиц и гуляли в парках. Замужним женщинам было разрешено гулять и одним, желательно не в крупных парках или на курортах – в общем, там, где одинокая особа не привлечет внимания.
На улице не следовало крутить головой, отыскивая знакомые лица: девушкам рекомендовалось избегать прямых взглядов и не привлекать к себе внимание. В то же время, можно было попасть впросак и пропустить знакомого. По правилам этикета, джентльмен не мог первым подать вида, что узнал даму, пока та не кивнет ему, и не мог начать разговор – инициатива принадлежала даме. Как только дама показывала, что узнала его, джентльмен приподнимал шляпу в ответном знаке приветствия. Если дама не только здоровалась, но и заговаривала с ним, джентльмену следовало прогуляться с ней, пока беседа не подойдет к логическому завершению, – стоять и болтать посреди улицы было недопустимо. Дама могла опереться на руку своего кавалера, но считалось неприличным, если мужчина идет между двумя женщинами: одной он предлагал руку, другой следовало идти со стороны своей спутницы. То же самое касалось ситуации, когда гуляли два джентльмена и одна дама.
Правила этикета на променаде были для мужчин куда строже, чем для женщин. К названным выше правилам стоит добавить, что если джентльмен ехал на лошади, при разговоре с дамой ему необходимо было спешиться и либо самому взять лошадь под уздцы, либо передать ее груму. Курить на прогулке с дамой было совершенно недопустимым. На променаде не дозволялось вести громкие и оживленные дискуссии: они могли побеспокоить окружающих. В общественных местах требовалось сохранять строгую сдержанность в речи и поведении.
Разумеется, между советами в справочниках по этикету и поведением отдельно взятых англичан была огромная разница. Как и наши современники, англичане той эпохи не были роботами, запрограммированными на определенное поведение. Следовать правилам или нет – выбор всегда индивидуальный. За невыполнение общественных ритуалов можно было подвергнуться осуждению, даже остракизму, но, опять же, каждый решал сам для себя, насколько важно ему было общественное мнение.
Казалось бы, отдых на море – дело обычное. Трудно поверить, что в недалеком прошлом поездка на пляж сопровождалась сложными ритуалами, а само купание было далеко не таким приятным, как сейчас. В Англии начала 1800-х морским купаниям приписывали лечебные свойства. Доктора наперебой советовали купаться в прохладную погоду, спозаранку, а еще лучше – зимой. Перед тем как окунуться, пациентам следовало выпить пол-литра морской воды для улучшения пищеварения. С наступлением Викторианской эпохи отношение к приморскому отдыху кардинально изменилось. Выезды на побережье стали рассматриваться не как лечебные (и весьма неприятные!) процедуры, а как возможность отдохнуть от житейских забот, подышать целебным воздухом, а то и роман закрутить.
Поколения англичан лечили подагру на курортах с минеральными источниками – в древнем Бате или в йоркширском Харроугейте. Но семейный отдых на морском берегу вошел в моду после того, как королева Виктория в 1845 году построила особняк Осборн-хаус на острове Уайт, чтобы ее дети могли играть на песке и плескаться в волнах. Популярности пляжей в огромной мере поспособствовало строительство железных дорог, благодаря которым путешествия стали по карману практически всем англичанам. Горожане получили возможность выезжать на взморье на выходные и возвращаться домой к началу рабочей недели. Из всех курортных городов лондонцы предпочитали Брайтон; чуть меньшей популярностью пользовались Блэкпул, Сауспорт, Скарборо, Рамсгейт и Уэймут.
Прибыв по месту назначения, семьи среднего класса снимали жилье, часто кишевшее тараканами и клопами. Домовладельцы считали насекомых неминуемым злом и даже не пытались с ними бороться. Постояльцам приходилось вздыхать и терпеть. Еда входила в оплату, но хозяева при каждом удобном случае обсчитывали жильцов или подворовывали их продукты. Похоже, что во все времена курортники сталкивались с одними и теми же проблемами! Сливки общества останавливались в фешенебельных отелях. Хотя условия в дорогостоящих гостиницах были не в пример лучше, чем в пансионах с горластыми хозяйками, богатым тоже приходилось несладко. Даже под ласковыми лучами солнца они не могли расслабиться как следует – требовалось соблюдать приличия и вести себя в соответствии с высоким положением.
Между развлечениями для разных классов тоже существовала огромная разница. Постояльцы дорогих отелей посещали концерты классической музыки, музеи и картинные галереи. Менее утонченные туристы довольствовались забавами попроще:
песнями артистов, загримированных под негров, прогулками на осликах, катанием на каруселях, кукольными театрами и пляжными играми. Курортники с научным складом ума собирали коллекции ракушек и делали гербарии из морских водорослей. Любители танцев сберегали силы, чтобы всю ночь отплясывать под рев оркестра.
Вкусам гостей угождали толпы уличных актеров, фотографов и торговцев всевозможной снедью. В 1895 году на пляжах Блэкпула, курорта на северо-западе Англии, насчитывалось 57 сувенирных ларьков, а также 52 киоска с мороженым и еще 21 – с креветками и устрицами. В дешевых семейных развлечениях не было нужды, да и нравы на пляжах были вольнее, чем в родных пенатах.
Нередко джентльмены захватывали с собой подзорные трубы, чтобы тайком поглазеть на прекрасных купальщиц. А судя по непристойным открыткам, некоторые пары находили новое применение кабинкам для переодевания!
Несмотря на всю чопорность Викторианской эпохи, вплоть до середины XIX века многие англичане купались нагишом. Когда в 1858 году состоятельное семейство Ротшильдов посетило фешенебельный курорт Скарборо, средь бела дня на пляже им повстречались голые купальщики. Одна из дочерей записала в своем дневнике: «
Лишь в 1870-х мораль окончательно утвердилась даже на море, и купание в первозданном виде попало под строгий запрет. Более того, пляжи для мужчин и женщин стали раздельными, дабы никто ненароком не увидел чужую наготу. Англичане завидовали своим соседям-французам, ведь за Ла-Маншем семьи могли купаться вместе, в то время как в доброй старой Англии даже супругам не позволяли плескаться рядышком! К счастью, эти строгости продержались не так уж долго, и с приходом XX века совместные купания возобновились.
Женский купальный костюм XIX века отражал общие тенденции моды той поры. В середине столетия он представлял собой шерстяное или фланелевое платье с корсетом. Поскольку юбки всплывали, к ним приходилось подвешивать металлические гирьки. Волосы женщины прятали под чепец или шляпку, а на ноги натягивали плотные чулки, которые в воде так и норовили сползти. Последним штрихом к этой громоздкой конструкции были туфельки на шнуровке. Бродить босиком, пускай и по морскому дну, считалось неприличным. Каким же неприятным было купание в мокром тяжелом платье! Плавать в таком одеянии было затруднительно, поэтому женщины ограничивались тем, что бродили по грудь в воде, изредка подпрыгивая и приседая. Во второй половине столетия в моду вошла модель «Принцесса» – жакет и штаны, которые укорачивались по мере того, как нравы становились либеральнее. Костюм дополняла короткая юбочка.
Переодевались в «купальной карете» – повозке, запряженной лошадьми. Свет поступал через узкие оконца, и женщинам приходилось повозиться, чтобы расстегнуть все крючки на платье, а затем облачиться в многослойное пляжное одеяние. Закончив, подавали сигнал вознице. Повозка заезжала в воду, куда потом спускались по ступеням. Карикатуры насмехаются над туристами, которые медлят на ступеньках, боясь ступить в ледяную воду. Нерешительные особы пользовались услугами мойщицы, дюжей матроны с подоткнутой юбкой и обнаженными ногами. Она подхватывала купальщиков со ступеней и несколько раз окунала в воду.
К концу Викторианской эпохи скрипящие повозки, столь милые сердцу отдыхающих, почти вышли из употребления. Уже в 1883 году сатирический журнал «Панч» назвал их «
В XIX веке женщины высшего и среднего классов готовы были пойти на все, лишь бы избежать загара. В ход шли купальные костюмы, закрывающие тело от щиколотки и до горла, зонтики от солнца, шляпы с широкими полями. Журналы рекламировали чудодейственные лосьоны, которые выводят веснушки и предотвращают загар.
Перед променадом женщинам советовали мазать кожу оливковым маслом, сливками, смешанными с пудрой, и прочими жидкостями, которые найдутся на каждой кухне. У леди были все основания опасаться густого загара, поскольку он прослыл отличительным признаком простонародья.
Но постепенно это предубеждение умерло естественной смертью: все больше людей трудились не на полях, под палящим зноем, а на фабриках, в полутемных цехах. Над трущобами, заселенными беднотой, нависала густая пелена дыма, так что рабочие практически не видели солнца. С другой стороны, верхушка общества проводила время на природе и занималась спортом – теннисом, греблей, гольфом. Кроме того, медицинские умы изменили отношение к солнечным лучам и предписывали гелиотерапию в качестве профилактики рахита и ревматизма. Уже в «ревущие двадцатые» золотистый загар в сочетании с хорошо развитой мускулатурой стал символом высокого статуса. И с тех пор мода на смуглое тело воцарилась на пляжах раз и навсегда.
В своем эссе «О подчиненности женщин» (1869) философ Джон Стюарт Милль решил доказать, что «
В истории суфражисток ярко сияют две фигуры – Миллисент Гарретт Фосетт и Эммелина Панкхерст. Как и большинство суфражисток, они принадлежали к среднему классу. Увы, политическая борьба требует и постоянного источника дохода, и свободного времени. Простые работницы едва ли могли позволить себе такую роскошь, как разъезды по стране, и не были достаточно образованны, чтобы писать статьи. Обе женщины были добропорядочными женами. На протяжении 20 лет Миллисент ухаживала за слепым мужем, либеральным членом парламента, и помогала ему вести дела. Эммелина совмещала заботу о пятерых детях с политической борьбой, в которой ей оказывал содействие ее муж, юрист Ричард Панкхерст. Овдовев, миссис Фосетт и миссис Панкхерст смогли целиком и полностью посвятить себя политике. Несмотря на общую цель, их методы отличались разительно. Спокойная и деятельная Миллисент рассчитывала договориться с законодателями мирным путем, достучаться до них посредством книг и статей, объяснявших необходимость равноправия. Но ее девиз «Добиться избирательного права для женщин на тех же условиях, на которых оно дается мужчинам» казался слишком многословным и чересчур умеренным.
Другое дело – гневный возглас «Право голоса женщинам!». Он исходил от Эммелины Панкхерст и ее дочерей Кристабель, Сильвии и Аделы. Работая в манчестерском бюро регистрации рождения и смертей, Панкхерст насмотрелась на голодных, запуганных, несчастных женщин и пришла к выводу, что политическую систему нужно изменить кардинально. От мелких уступок женщинам едва ли станет лучше. Придется взять быка за рога. Последовательницы Панкхерст прославились своей воинственностью, они громогласно изъявляли недовольство и не чуждались хулиганства. Члены Женского социально-политического союза, основанного Панкхерст в 1903 году, скандировали лозунги у стен парламента, могли плюнуть в полицейского и расколотить окна в доме премьера. Нередко они оказывались за решеткой, где устраивали голодовки (в таком случае их кормили насильно).
Еще в XIX веке, когда их тактика была более мирной, суфражистки нажили немало врагов в парламенте, да и в обществе в целом. Одна из самых выдающихся женщин своего времени, Флоренс Найтингейл отказывалась поддерживать суфражисток, считая, что право голоса это наименьшая из женских забот. Королева Виктория с неприязнью отзывалась о борьбе за равноправие: «
Но суфражистки не сдавали позиции, и в 1918 году их многолетние усилия увенчались успехом: британский парламент допустил к голосованию всех женщин старше 30 лет. Во время Первой мировой войны, когда мужчины отправились сражаться на фронт, их рабочие места пришлось занять женщинам. Стало окончательно ясно, что женщины ничуть не ущербнее мужчин и могут приносить обществу такую же пользу. Принятию билля 1918 года в немалой мере способствовала деятельность Национального союза суфражисток, членом которого состояла Миллисент Фосетт. Ее сторонницы обходились без взрывов. Они запаслись терпением и методично боролись за права: Фосетт сравнивала свое детище с ледником, который движется медленно, но неудержимо.
«
Теперь Викторианская эпоха казалась далекой, как сон. Кошмарный это был сон или прекрасный, исполненный стонов портних или веселого смеха разряженных в шелка леди, – все зависит от точки зрения. Главное, чтобы те женщины, которые боролись или приспосабливались, выживали или, устало прикрыв глаза, погружались на дно, не канули в забытьи. Они были такими же, как мы, но при этом завораживающе другими. Из глубины веков до нас доносятся их голоса.
Adburgham A. Shopping in style: London from the Restoration to Edwardian elegance. London: Tames and Hudson, 1979.
Amphlett H. Hats: a history of fashion in headwear. Chalfont St. Giles: Sadler, 1974.
Beeton Mrs. The book of household management. New York Farrar, Straus, and Giroux, 1969.
Bennett D. Queen Victoria’s children. New York: St. Martin’s Press, 1980.
Berriedale-Johnson M. The Victorian Cookbook. New York: Interlink Books, 1989.
Blyth H. Skittles: the last Victorian courtesan. The life and times of Catherine Walters. London: Hart-Davis, 1970.
Bronte A. Agnes Grey. New York: Oxford University Press, 1988.
Broomfeld A. Food and cooking in Victorian England: a history. Westport: Praeger Publishers, 2007.
Browning E. Aurora Leigh: authoritative text, backgrounds and contexts, criticism. New York: WW Norton, 1996.
Carpenter MW. Health, medicine and society in Victorian England. Santa Barbara: Praeger, 2010.
Carter A. Underwear, the fashion history. New York: Drama Book Publishers, 1992.
Cassell’s Household Guide: being a complete encyclopaedia of domestic and social economy and forming a guide to every department of practical life. London: Cassell, Petter and Galpin, – 1869—1871.
Chesney K. The Victorian underworld. London: Maurice Temple Smith Ltd., 1970.
Cobbe F.P Life of Frances Power Cobbe. Boston: Houghton, Mifin, 1894.
Cook H. The long sexual revolution: English women, sex, and contraception, 1800—1975. New York: Oxford University Press, 2004.
Cooper S. F. Efe: the passionate lives of Efe Gray, John Ruskin and John Everett Millais. New York: St. Martin’s Press, 2011.
Corson R. Fashions in makeup: from ancient to modern times. London: Owen, 1989.
Cumming V. Gloves. London: Batsford, 1982.
Cunningham P. Reforming women’s fashion, 1850—1920: politics, health, and art. Kent: Kent State University Press, 2003.
Dally P. Elizabeth Barrett Browning: a psychological portrait. London: Macmillan, 1989.
De-la-Noy M. Queen Victoria at home. New York: Carroll & Graf Publishers, 2003.
Doggett M. Marriage, wife-beating and the law in Victorian England. Columbia: University of South Carolina Press, 1993.
Dowden E. Robert Browning. London: Dent & Co., 1904.
Doyle M. An illustrated history of hairstyles 1830—1930. Atglen: Schifer Pub., 2003.
Ewing E. Dress and undress: a history of women’s underwear. New York: Drama Book Specialists, 1978.
Farrell J. Umbrellas & parasols. London: B.T. Batsford, 1985.
Flanders J. Inside the Victorian home: a portrait of domestic life in Victorian England. New York: W.W. Norton, 2004.
Foster V. Bags and purses. London: B.T. Batsford, 1982.
Frank K. A voyager out: the life of Mary Kingsley. Boston: Houghton Mifin, 1986.
Freeman S. Isabella and Sam: the story of Mrs. Beeton. New York: Coward, McCann & Geoghegan, 1978.
Frost G.S. Promises broken: courtship, class, and gender in Victorian England. Charlottesville: University Press of Virginia, 1995.
Frost G.S. Victorian childhoods. Westport: Praeger, 2009.
Gathorne-Hardy J. Unnatural history of the nanny. New York: Dial Press, 1973.
Gernsheim A. Victorian & Edwardian fashion: a photographic survey. New York: Dover Publications, 1981.
Guttman A. Women’s sports: a history. New York: Columbia University Press, 1992.
Halliday S. The great flth: disease, death & the Victorian city. Stroud: History Press, 2011.
Harrison D. The Brontes of Haworth: Yorkshire’s literary giants: their lives, works, infuences and inspirations. Victoria: Traford, 2002.
Hart A. Fans. New York: Costume & Fashion Press, 1998.
Harte N. The Admission of Women to University College, London. A Centenary Lecture. London: University College London, 1979.
Hickman K. Courtesans: money, sex, and fame in the nineteenth century. New York: Morrow, 2003.
Horstman A. Victorian divorce. New York: St. Martin’s Press, 1985.
Huggett F. Life below stairs: domestic servants in England from Victorian times. New York: Scribner, 1977.
Huggins M. The Victorians and sport. London: Hambledon and London, 2004.
Hughes K. George Eliot: the last Victorian. New York: Farrar Straus Giroux, 1999.
Hughes K. The Victorian governess. London: Hambledon and London, 2001.
Knight P. Women and Abortion in Victorian and Edwardian England. History Workshop. No. 4. New York: Oxford University Press, 1977.
Lamb C. Lamb M. Favorite tales from Shakespeare. New York: Grosset & Dunlap, 1956.
Lester K. Oerke B. Accessories of dress: an illustrated encyclopedia. Mineola: Dover Publications, 2004.
Longford E. Eminent Victorian women. New York: Knopf, 1981.
Manners and rules of good society: or, solecisms to be avoided. London and New York: Frederick Warne and Co., 1888.
Marland H. Dangerous motherhood: insanity and childbirth in Victorian Britain. New York: Palgrave Macmillan, 2004.
Mayhew H. London labour and the London poor. New York: Dover Publications, 1968.
McGurn J. On your bicycle: an illustrated history of cycling. New York: Facts on File Publications, 1987.
Mill J.S. Mill: texts, commentaries. New York: W.W. Norton, 1997.
Mitton G.E. Jane Austen and her times. Port Washington: Kennikat Press, 1970.
Murray J.H. Strong-minded women: and other lost voices from nineteenth-century England. New York: Pantheon Books, 1982.
Nelson C. Family ties in Victorian England. Westport: Praeger Publishers, 2007.
Oppenheim J. Shattered nerves: doctors, patients, and depression in Victorian England. New York: Oxford University Press, 1991.
Perkin J. Victorian women. New York: New York University Press, 1995.
Phlegley J. Courtship and marriage in Victorian England. Santa Barbara: Praeger, 2012.
Pool D. What Jane Austen ate and Charles Dickens knew. New York: Simon & Schuster, 1993.
Pratt L. Shoes. London: V&A Publications, 1999.
Punch: the London charivari. London: Punch Publ., 1841—1901.
Rappaport E.D. Shopping for pleasure: women in the making of London’s West End. Princeton: Princeton University Press, 2000.
Rappaport H. Encyclopedia of women social reformers. Santa Barbara: ABC—CLIO, 2001.
Raverat G. Period piece: a Cambridge childhood. London: Readers Union, 1954.
Ross E. Love and toil: motherhood in outcast London, 1870—1918. New York: Oxford University Press, 1993.
Schafer T. Novel craft: Victorian domestic handicraft and nineteenth-century fction. New York: Oxford University Press, 2011.
Sherrow V. Encyclopedia of hair: a cultural history. Westport: Greenwood Press, 2006.
Stacey M. The fasting girl: a true Victorian medical mystery. New York: Putnam, 2002.
Steele V. Encyclopedia of clothing and fashion. Detroit: Charles Scribner’s Sons, 2005.
Steele V. The corset: a cultural history. New Haven: Yale University Press, 2001.
Teachman D. Understanding Jane Eyre: a student casebook to issues, sources, and historical documents. Westport: Greenwood Press, 2001.
The handbook of etiquette. London: Cassell’s, 1860.
Torrey E., Miller J. – The invisible plague: the rise of mental illness from 1750 to the present. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2001.
Trollope A. The way we live now. New York: Knopf, 1950.
Vicinus M. Sufer and be still; women in the Victorian age. Bloomington: Indiana University Press, 1972.
Walkley C. Foster W. Crinolines and crimping irons: Victorian clothes, how they were cleaned and cared for. London: Owen, 1978.
Walkowitz J. Prostitution and Victorian society: women, class, and the state. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1980.
Wenger S. Jensen, J. The book lover’s cookbook: recipes inspired by celebrated works of literature and the passages that feature them. New York: Ballantine Books, 2003.
Woolf V. Women and writing. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1980.
Бронте Ш. Городок. Пер. А. Орел и Е. Суриц. М.: Фолио, 1998.
Бронте Ш. Джейн Эйр. Пер. В. Станевич. М.: Эксмо, 2003.
Гарди Т. Джуд Незаметный. М.: Меркурий – М, 1992.
Гаскелл Э. Крэнфорд. Пер. И. Гуровой. М.: Эксмо, 2011.
Гаскелл Э. Север и юг. Пер. В. Григорьевой и Е. Первушиной. СПб.: Азбука, 2011.
Джером К. Дж. Избранное. М.: Рипол-классик, 1999.
Диккенс Ч. Посмертные записки Пиквикского клуба. Пер. А.В. Кривцовой и Евгения Ланна. М.: Художественная литература, 1984.
Диккенс Ч. Рождественская песнь в прозе. Собрание сочинений в тридцати томах. Т. XII. Пер. Т. Озерской. М.: Художественная литература, 1959.
Зимин И. Детский мир императорских резиденций. М.: Центрполиграф, 2011.
Кристи А. Автобиография. Пер. В. Чемберджи и И. Дорониной. М.: Эксмо, 2007.
Остен Д. Гордость и предубеждение. М.: АСТ, 2011.
Стокер Б. Дракула. Пер. Н. Сандровой. М.: Азбука, 2011.
Чернов С. Бейкер-стрит и окрестности. М.: Форум, 2007.
Шоу Б. Пигмалион. М.: Азбука, 2000.
Beeton Mrs. The book of household management. New York: Farrar, Straus, and Giroux, 1969.
Brooks, Shirley. The Gordian knot: a story of good and of evil. With illustrations by John Tenniel. London: R. Bentley, 1860.
Cassell’s Household Guide: being a complete encyclopaedia of domestic and social economy and forming a guide to every department of practical life. London: Cassell, Petter and Galpin, – 1869—1871.
Demorest’s family magazine. New York: W.J. Demorest, 1866, 1878.
Dore, Gustave. London, a pilgrimage. London: Grant & Co., 1872.
Heads of the people; or, portraits of the English. With illustrations by Kenny Meadows. London: R. Tyas, 1840.
Pearson’s magazine. London: Arthur Pearson, 1893.
Peterson’s magazine. Philadelphia: C.J. Peterson, 1873, 1884, 1891.
Picture magazine. London: G. Newnes, 1893.
Punch: the London charivari. London: Punch Publ., 1841—1901.
The English illustrated magazine. London; New York: Macmillan & Co., 1881—1892.
The illustrated London news. London: William Little, 1888.
http://www.forence-nightingale.co.uk