– Предатели! Будьте вы прокляты!

На заросших колючей щетиной щеках Андроклида отчетливо проступили грязные влажные дорожки. Глаза застилала едкая пелена – слезы и пот, все вперемешку. И не утереться теперь, как бросишь сариссу? Ремень щита, прикрывающего левый бок, плечо и, частично руку, терся о шею. Сквозь мутную поволоку Андроклид видел приближающийся частокол копий и ряд щитов, украшенных, так же, как и его собственный, шестнадцатилучевой звездой Аргеадов.

Ламах, сосед, отправивший в поход за море старшего сына, рыдал в голос:

– Изменники! Что же вы творите?! Опомнитесь!

Наступающая по пшеничному полю фаланга нестройно и как-то неуверенно гаркнула:

– Парменион!

По рядам с правого крыла волной прокатилась команда:

– Вперед!

– Аргеады! – закричал Андроклид, перехватил поудобнее сариссу и шагнул, сминая колосья, чувствуя, как его шаг повторяют тысячи ног.

– А-а-а! – выл слева Ламах.

Фаланга качнулась и уступом двинулась на сближение с противником, навстречу отцам, сыновьям и братьям. Не было в ней сейчас и следа того монолита, что выстоял против "Священного отряда" фиванцев на поле под Херонеей. Да и у противника дела нисколько не лучше. Строй колебался, повсюду видны разрывы, губительные для фаланги.

– ...Парменион! Парменион!..

– ...против кого копья повернули? Прокляну!..

– ...Геракл и Аргеады!..

– ...прости меня, отец!..

Между фалангами пятьдесят шагов. Сорок.

Андроклид разглядел, как один из бойцов парменионова войска поднял копье вверх. Сдается. Его немедленно толкнули в спину, и он упал под ноги своим товарищам, однако пример оказался заразителен – еще несколько копий уперлись в хмурое небо. Здесь, против правого крыла, где шел Андроклид, на своем левом враг по традиции поставил слабейших. Враг?

Тридцать шагов.

Все реже звучало имя полководца-изменника. Строй его пехоты рассыпался на глазах, воины не выдерживали противоборства взглядов. Андроклид не видел, что творится на левом крыле, но его опыт подсказывал, что там дело пойдет жарче, чем здесь.

Двадцать шагов. Нет, все не побегут. Десять...

– Аргеады!

Длинные копья с треском скрестились. Перед лицом Андроклида маячило сразу несколько наконечников, но он не мог различить ни один из них по отдельности. Какое-то мутное пятно. Острая сталь скользнула по начищенной, сверкающей бронзе шлема и Андроклид инстинктивно втянул голову в плечи, ощутил толчок в щит. Ламаху острие сариссы оцарапало щеку, рассекло ремешок шлема. Сосед даже не заметил, срывающимся голосом выкликая сына.

Руки, сжимающие древко, липкие от пота, дрожат так, словно он, Андроклид, безусый юнец, первый раз вставший в строй, как тогда, в бою с фракийцем Керсоблептом. А ведь прошло семь лет, минуло много сражений, но даже в несчастливой битве с трибаллами, окончившейся тяжелым поражением, когда едва не погиб царь Филипп, ему не было так страшно.

Многие воины с обеих сторон уже корчились под ногами в агонии, пронзенные копьями. Ощетинившиеся двенадцатилоктевыми иголками ежи почти остановились. Андроклид, счастливо избежав сарисс противника, ворочал копьем, отбивая чужие, пытаясь наносить удары, не разбирая, куда и в кого. Вскоре почувствовал, что его сарисса уперлась во что-то, а потом и вовсе застряла насмерть. Он бросил бесполезное древко, выхватил меч и полез через бурелом. Примеру последовали многие. Фаланги сходились щит в щит. Из задних рядов орали прямо в ухо что-то ободряющее.

"Какое счастье, что у меня там нет никого. Я бы не смог"...

Наконец он добрался до противника, толкнул щитом, ударил мечом сверху вниз, раз, другой, и всем телом ощутил, что стена подается назад.

– Антипатр! Антипатр погнал их! – неслось откуда-то справа.

– Бегут, бегут!

– Сдавайтесь, собаки!

– Антипатр!!!

С противоположной стороны кричали иное:

– Стоять, трусы! Убью того, кто побежит!

Поздно. Стена рухнула. Сбивая с ног щитом еще колеблющихся, Андроклид рвался вперед, не по собственному желанию, но увлекаемый всей массой человеческих тел, вновь пришедшей в движение.

В противостоянии нервов фаланги развернулись противосолонь на восьмую часть круга и Андроклид оказался вблизи того места, где в самом начале сражения располагался самый центр строя противника. Стараясь, по возможности, не пускать в ход меч, орудуя им, скорее, как дубиной, Андроклид пытался бежать вперед, спотыкаясь об убитых и раненых. В глазах рябило, и он сам не заметил, как выскочил на небольшую группу ощетинившихся короткими копьями гипаспистов-щитоносцев. Здесь, вокруг пожилого воина в дорогих, отделанных золотом доспехах, разгорелась самая жаркая сеча. Гипасписты сдаваться не собирались. По выкрашенным в пурпур высоким "фригийским" шлемам с белыми перьями цапли Андроклид опознал в них агему – царских пеших телохранителей. Эти будут драться до конца. Устойчивый очаг обороны притягивал к себе все новые силы сражающихся.

– Парменион! – ревели гипасписты.

– Александр! – кричали товарищи Андроклида, не замечая, какую бессмыслицу несут.

Откуда-то слева подлетело несколько всадников. Прикрываясь щитом от одного из них, Андроклид проворонил другого. Удар по затылку поверг его на землю. В глазах потемнело, во всей вселенной умерли звуки. Еще находясь в сознании, Андроклид попытался встать на четвереньки, опираясь на щит, но внезапная острая боль окончательно швырнула его в небытие...

...Он лежал на дне глубокой могилы, заполненной водой до краев, и смотрел вверх на границу стихий, где плясали причудливые тени. Где-то далеко-далеко в горах катилась лавина. Она победила время, и гул в ушах не смолкал уже вечность, не нарастая и не стихая. Накатывало удушье, но он не пытался бороться за жизнь, рваться к поверхности. Зачем? Здесь хорошо и покойно. Устав воевать с рассудком, он глубоко вздохнул, с удивлением ощутив запах гари. И в то же мгновение услышал голоса. Глухие, искаженные, они пришли извне, из того мира над поверхностью странной, пахнущей дымом воды, которой можно дышать. С ними вернулась боль, сжав тисками голову и левую руку. Ростки боли стремительно опутывали все тело, выталкивая его к поверхности.

– ...похоже, у него рука сломана...

Лавина, наконец, растратила свою мощь – гул прекратился внезапно, словно из ушей убрали затычки.

– Переворачивай его. Осторожно. Ремень с шеи снимай.

Куда-то исчез раскаленный колпак, сдавливавший виски, и ветер исцеляющим холодком коснулся пылающего лица, растрепал волосы.

Андроклид открыл глаза и увидел чью-то бороду. Хотя почему "чью-то"? Рыжая борода с двумя черными подпалинами, тянущимися от уголков рта к подбородку, могла принадлежать только Неандру. Хотя, в последнее время уже само наличие бороды однозначно указывало на Неандра, даже без дополнительных примет.

Озабоченное лицо друга просветлело.

– Живой!

Еще не вполне пришедший в себя Андроклид не смог сообразить, вопрос это или утверждение. В висках стучало, а левую руку пониже локтя одновременно кололи десять тысяч иголок.

– Кто... победил?.. – с трудом разлепил пересохшие губы Андроклид.

– Мы победили, командир, – пробасил над ухом Медон, воин его декады.

Андроклид попытался повернуть к нему лицо, но шевельнулся всем телом, потревожил руку и застонал от боли.

– Не дергайся, – посоветовал Неандр.

– Парменион убит, – продолжил Медон, – и сын его средний, Никанор. Антипатр рассеял крыло Никанора, там фракийцы были, разбежались, как зайцы.

– Видел, те, кто против нас стояли, копья вверх подняли? – спросил Неандр.

– Да, – выдавил из себя Андроклид.

– Это тимфейцы. Сразу все сдались. Потому парменионова фаланга и не устояла.

Андроклид поморщился, с помощью Неандра сел и попытался осмотреться по сторонам. К северу небосклон был затянут густым черным дымом. То тут, то там, по всему полю разбросаны костры: победители хоронили убитых. Желтеющие колосья потоптаны, кое-где окрашены бурым. Трупов не много, боя насмерть не получилось, но здесь, в центре поля, где стоял Парменион, его воины полегли все до одного и антипатровых бойцов за собой утянули немало. Отсюда Андроклид не мог видеть, что в пяти сотнях шагов к северу, где сошлись конные отряды Филоты, старшего сына Пармениона и антипатрова зятя, Александра-Линкестийца, сеча вышла еще жарче, чем здесь. Там лежало множество побитых людей и коней. Филота не смог превозмочь Линкестийца и бежал.

Неандр осторожно ощупывал руку друга.

– Что со мной? – спросил Андроклид, облизнув губы.

– Рука сломана. Перелом закрытый, крови нигде нет. Похоже, когда ты упал, тебе на щит наступили. Может, лошадь, копытом. Тут больно?

– Меньше. Голова гудит. И кружится. Немного.

– Если голова болит, значит, она есть. По затылку тебе хорошо приложили, потом вмятину на шлеме посмотришь. А сустав, вроде, цел. Вывиха нет. Повезло тебе, хуже могло быть. А так, сейчас руку в лубок возьмем, через месяц, как новая будет.

– Что с нами со всеми через месяц будет? – спросил Андроклид, – с Македонией... Мы-то с тобой неженатые, и из родных наших никто в Азию не ушел. А у Ламаха против нас сын сражался. Каково Ламаху? И сыну его...

– Все равно ему уже, – мрачно сказал Неандр, прилаживая к руке друга обломок копья, который он предварительно расщепил мечом на две половинки. Медон стоял наготове с полосой ткани, которую оторвал от хитона одного из покойников.

– Это почему же?

– Он уже к Харону в очередь пристроился, – сообщил Медон, – сарисса насквозь через грудь прошла, да еще и заднего ранила.

Андроклид стиснул зубы и больше не проронил ни слова.

Незнакомый воин неподалеку переворачивал трупы, искал кого-то. Двое других снимали доспехи убитых, нанизывая их на сариссу, которая перекладиной лежала у них на плечах. Андроклид следил за ними отстраненно, и одна единственная мысль ворочалась в его голове:

"Боги, брат на брата... Как мы дошли до этого?.."

Антипатр, наместник Македонии, победе не радовался. Хуже произошедшего, по его мысли, и представить себе было нельзя. Десятилетия Македония, объединенная под властью Великого царя Филиппа, не знала братоубийственных распрей и вот он, Антипатр встал с мечом в руке, против кого? Против Пармениона, своего друга. Сколько дорог вместе пройдено, сколько боев. Не было у Антипатра друзей ближе Пармениона с Филиппом, а теперь оба мертвы. И сын Филиппа мертв, не уберегли мальчика. Страшную весть наместник узнал от своего зятя, который, загоняя коней, примчался в Пеллу в последние дни десия[2], месяца, когда македонские цари никогда не начинали войну. Александр нарушил традицию и не пережил десия. Антипатр не поверил. Зятя он не слишком жаловал, ибо братья того, линкестийцы, запятнали себя изменой, а пожилой наместник был предан роду Аргеадов всем сердцем. Позже прибыли еще горевестники, поверить пришлось. Вовсе не смерть царя выбила почву из-под ног пожилого стратега. Нет, страшна смерть человека, мальчика, возмужание которого он наблюдал, радуясь вместе с его отцом так, как если бы это был его собственный сын, но куда страшнее смерть государства. Царь не оставил наследника и то, чего больше всего боялся Антипатр, свершилось.

С Александром в Азию ушел Арридей, сын Филиппа от наложницы, фессалийки Филлины. Он был слабоумен, ненавистники царицы Олимпиады шептались за ее спиной, что не иначе она приложила к тому руку, опоив Арридея еще в детстве колдовским зельем. Как бы то ни было, он не годился в цари, но в нем текла кровь Филиппа. Его убили сразу же, едва мысль о престолонаследии завладела умами македонян. Линкестиец рассказал об этом тестю, подозревая в убийстве Филоту, сына Пармениона. Прошло несколько дней и громом среди ясного неба грянуло: ушедшие в Азию провозгласили Пармениона царем!

"Это начало конца", – подумал Антипатр.

Наместник ходил по дворцу с окаменевшим лицом, но сильнее пугала челядь Олимпиада. Царица-мать заперлась в своих покоях, впуская лишь Ланику, кормилицу Александра и сестру Клита Черного, телохранителя царя. Ланика выплакала все глаза по обоим, а царица не проронила ни слезинки. Кровь отхлынула от лица Олимпиады, царица превратилась в подобие мраморной статуи, которую не успели еще раскрасить.

Преодолев мимолетную растерянность, Антипатр железной рукой навел порядок в оставленных ему войсках, усилил гарнизоны в городах Линкестиды и дал понять, что власть, завещанную царем, с себя не сложит до объявления наследника.

"Аргеадов нет более, никого царской крови не осталось, войско будет выбирать нового царя. Все войско, а не только та половина, что подняла на щитах Пармениона".

Антипатр высказал это вслух в присутствии царицы. Та взметнулась дикой кошкой – разве забыл наместник об ее дочери от Филиппа, что сейчас замужем за эпирским царем?

Нет, он не забыл, но женщина не будет править Македонией, а ее муж прав на престол Пеллы не имеет.

Царица и бровью не повела. Скользкая змея, не из тех, кто легко сдается. Есть еще кое-что, о чем следует знать Антипатру.

Наместник выслушал Олимпиаду, но не уступил ей в умении сохранять невозмутимость в любой ситуации, хоть сердце забилось чаще. Да, если ее слова не очередная хитрость изворотливой ведьмы, цепляющейся за соломинку, лишь бы удержаться у власти – это выход для всех, спасение Македонии, и он первым поддержит царицу, хотя не доверяет ей. Он вступит в союз со змеей, с кем угодно, с самим Аидом, лишь бы сохранить филиппово наследие.

Войско возвращалось, о продолжении похода не могло быть и речи, это понимали все. Наместник ожидал, что союзники разбегутся и Парменион не сможет их удержать, но у самозванца все равно останется около двадцати тысяч воинов. Менее пятнадцати тысяч у Антипатра. Наместник выступил навстречу. Если не обманула Олимпиада, братоубийственной бойни можно избежать. Они договорятся с Парменионом, он мудр и уравновешен, в Троаде у него не было другого выхода, кроме как принять волю войска, иначе он мог не удержать воинов в узде. Конечно, так и должно быть никакой он не мятежник, не предатель, ведь они столько пошли вместе, плечом к плечу.

Антипатр переправился через Стримон у Амфиполя и встал лагерем, а к вечеру соседнюю гряду холмов занял Парменион. Наместник послал к другу-врагу одного из самых надежных людей. Парменион должен услышать слова Олимпиады и противостоянию будет положен конец. Но на следующее утро Антипатр увидел строящуюся фалангу... Он так и не узнал, что гонец был перехвачен людьми Филоты. Сын самозваного царя уже прикидывал, как будет смотреться на его челе диадема, и ни о чем разговаривать не хотел.

"Еще не все потеряно. Нужно выехать навстречу, вызвать Пармениона на середину поля. Несколько слов решат судьбу Македонии!"

Боги судили по-своему. Филота не обладал благородством Александра, жаждавшего лишь "честной" славы, фаланга Антипатра еще не была полностью построена, как сын Пармениона атаковал, вломившись в левое крыло противника, где наместник поставил старшим своего зятя. Договариваться стало не о чем, нужно сражаться.

Линкестиец на этот раз не струсил, понимая, что невозможно вечно бегать от судьбы. Он выдержал удар гетайров. Да, по правде сказать, устоять ему и не составило большого труда. Восемь ил "друзей", полторы тысячи тяжеловооруженных всадников ушло с Александром, здесь же не было и половины. Антигон еще не знал, что вернулись из Азии далеко не все. Не только эллины бросили Пармениона. Многие из молодых, сверстники покойного царя, его друзья, не присягнули самозванцу. Фаланга тоже поредела: таксисы Пердикки и Кена, наполовину составленные из эллинов, не пожелали возвращаться.

И уже в бою, еще до столкновения, Полисперхонт, старый товарищ, князь Тимфеи, увидел в первых рядах противника своих людей и обратился к ним, умоляя сложить оружие. Тимфейцы подчинились, сломав строй фаланги Пармениона. Сам Антипатр ударом своего правого крыла, семью илами гетайров, оставленных ему Александром, решил все дело. Он призывал брать бегущих в плен, не убивать никого, ведь это македоняне. Братья...

Они ожидали решения своей участи без страха. Знали, на что шли и не видели иного выхода. Высших начальников уцелело и попало в плен немного: брат Пармениона Асандр, командиры фаланги, Мелеагр и Кратер, стратег агриан Аттал, а так же глава царской канцелярии, грек-кардиец Эвмен. Выжившие приготовились присоединиться к своим павшим товарищам, и не сомневались, что в шатер наместника их ведут лишь для скорого суда и смертного приговора.

Однако все случилось иначе. Перед входом пленникам развязали руки, стража осталась снаружи. Внутри вокруг разборного походного стола расположились стратеги Антипатра, с ним самим во главе. У входа стояло пять складных стульев, но ни один из "мятежников" ими не воспользовался. Ни победители, ни побежденные не приветствовали друг друга. Антипатр внимательно разглядывал "мятежников", подолгу задерживая взгляд на каждом из них.

Асандр смотрел прямо в глаза наместнику, почти не моргая и, казалось, не замечая больше никого в шатре. Лицо его спокойно, не выражает никаких эмоций, поза расслаблена. Большие пальцы рук заложены за пояс хитона, спина прямая, как у юноши.

Слева от младшего брата Пармениона вращал глазами Аттал. Он выглядел наиболее беспокойным из пятерки, не знал, куда деть руки и, то потирал запястья, "украшенные" бледнеющими следами пут, то принимался теребить складку хитона на груди.

Бородач Мелеагр (он проигнорировал недавнюю идею Александра о поголовном бритье в армии) выпятил вперед толстую верхнюю губу, отчего усы стратега хищно топорщились. Он стоял чуть вполоборота, словно готовился бежать.

Далеко не великан ростом, крепко сбитый и значительно превосходящий остальных шириной плеч, Кратер, тем не менее, возвышался над всеми, собравшимися в шатре. Надменно вздернув подбородок, сложив руки на груди и выдвинувшись вперед, он с вызовом и насмешкой взирал на судей. Его хитон, спущенный с плеч, держался на бедрах поясом, торс забинтован от пупа до мощных выпуклых грудных мышц. На правом боку тряпица окрашена бурым – такая рана часта у командиров фаланги, самых опытных воинов, занимающих правый край, где уже не прикроет щитом товарищ. Бледность лица стратега, то, единственное, что не подвластно человеческой воле, собранной в железный кулак, выдавала, как тяжело ему стоять вот так, гордо вскинув голову. Антипатр всегда симпатизировал этому человеку, отчаянно храброму, решительному и умному, сдавшемуся в плен вовсе не для того, чтобы спасти свою шкуру, но чтобы защитить на суде своих подчиненных, спасти их от гнева наместника, взяв всю вину на себя, как и подобает истинному вождю. Антипатр покосился на Полисперхонта, словно и в его глазах искал восхищение Кратером. Лицо князя Тимфеи был совершенно бесстрастно, но на Линкестийца, сидящего далее, поза Кратера явно произвела впечатление.

Наместник перевел взгляд на последнего из пятерки. Кардиец, даже здесь не расставшийся с деревянной, покрытой воском табличкой, заткнутой за пояс, не пытался прятаться за спины товарищей, но все равно был самым неприметным из них. Он входил в ближний круг Александра, но всегда держался в тени. Многие не любили "царского писаря", не считали ровней им, македонянам и воинам. Не все знали, что начальник канцелярии почти любого из них способен одолеть, схватившись в панкратионе, не допускали и мысли, что острый, светлый ум кардийца дороже Александру десяти тысяч воинов. Да и то цена скорее занижена, что еще Филипп осознал, возвысив Эвмена, совсем еще мальчишку, много лет назад. Кардиец был почти столь же невозмутим, как Асандр, но не смотрел, подобно старшему, в одну точку, а с живым интересом оглядывался по сторонам, ничуть не стесняясь хмурых антипатровых стратегов.

Молчание затягивалось. Пленники терпеливо ждали слова наместника.

– Садитесь, – предложил, наконец, Антипатр.

– Я бы выслушал свой приговор стоя, – ответил Кратер.

– Мы не собираемся никого из вас судить, Кратер, садись. Будет разговор. Мечами намахались и хватит. Самое время остыть и поговорить.

Кратер поколебался, но все же сел, не сводя с наместника пристального взора. Остальные последовали его примеру.

– Я оплакиваю сегодняшний день, – сказал Антипатр, – ибо по злому року, не ведая иного спасения, мы подняли оружие на ближних, на своих товарищей. Парменион был мне, как брат, мы понимали друг друга с полуслова, тем страшнее обернулась его глухота к моим словам. Я не верю, что жажда власти ослепила его, среди нас он был одним из мудрейших. Мой человек, которого я послал вчера в ваш стан, мог предотвратить бойню. Я не понимаю, почему Парменион не услышал его, не услышал меня, не поверил в то, что я скажу вам сейчас. Если вы знаете причину, назовите ее мне, ибо я теряюсь в догадках.

"Мятежники" озадаченно переглянулись.

– Мы не понимаем, о чем ты говоришь, – сказал Асандр.

– Тогда горе всем нам. Верно, таков был наш жребий, – Антипатр провел рукой по лицу, помолчал немного и вновь заговорил, – вы избрали Пармениона царем, ибо уверились, что род Аргеадов пресекся, и никто иной не может претендовать на трон. Только войско властно выбрать царя.

Кратер кивнул.

– Вы поторопились. Моих воинов почти столько же, сколько вас, а сейчас едва ли не больше. И все они македоняне. И права избирать царя у них никто не может отнять. А вы попытались.

Мелеагр и Аттал опустили головы, Кратер дернул щекой.

– Ты позволишь высказаться нам, Антипатр? – поинтересовался Эвмен.

– Говори, – согласно кивнул наместник.

– Мне, действительно, неизвестно, почему Парменион решился дать бой, но он вовсе не забыл вашу дружбу. Не дадут соврать: он невыносимо мучился в последние дни, словно на плечи возложили еще лет тридцать, к без того немалой ноше. Он пребывал, словно во сне, глядел отстраненно, а приказы отдавал чужим голосом.

– Голосом Филоты, – добавил Кратер.

– Так всем заправлял Филота? – спросил Полисперхонт, – и вы ему подчинялись?

– Командовал Парменион, – резко ответил Кратер.

– Я не знаю, что случилось с нами там, в Троаде, – мрачно проговорил Асандр, – мы все поддались его красноречию. Я имею в виду племянника.

– Большинство поддалось, – покосился на Асандра Эвмен.

Тот не заметил уточнения. Или сделал вид, что не заметил.

– Филота убедил всех, что ты, Антипатр, примешь сторону сына Аэропа, – сказал Мелеагр, покосившись на Линкестийца. Тот поджал губы, но ничего не сказал.

– Он говорил с каждым по отдельности, – буркнул Аттал, глядя в сторону, – и убеждал, убеждал бесконечно, когда Парменион его не слышал, что старик растерян, он верит в дружбу Антипатра и будет обманут. Надо ударить первыми, не соглашаться ни на какие переговоры, ибо линкестийцы, дети предательства, уже опутали своими сетями наместника по рукам и ногам...

– Как смеешь ты, собака! – вскричал Линкестиец, подавшись вперед, – поносить меня гнусной ложью?! Меня, кто первым назвал Александра царем!

– Чтобы спасти свою шкуру, – процедил Кратер.

– Что?! – Линкестиец побледнел, его рука шарила у пояса в поисках рукояти меча, но никто, ни пленники, ни судьи, не вошел в этот шатер при оружии.

– Остыньте! – повысил голос Антипатр и повернулся к кардийцу, – говори, Эвмен.

– Что тебе еще сказать, Антипатр? Тут уже все сказали. В войске разброд и шатание. Вернулись не все. Лично я всюду чужой. Буду с тем, чья власть поимеет хоть толику законности.

– А моя власть, по-твоему, не законна?

– К чему оправдания, – заявил Кратер, – судит всегда победитель и только он прав в итоге. Давай уже покончим с этим, Антипатр, я очень устал и хочу спать. В Аиде мне это точно дадут сделать.

– Я уже говорил вам, что не намерен никого судить, все уже наказаны сполна. Вы поторопились дважды, ибо не пресеклась кровь Филиппа!

– Как?! – вскинул голову Кратер.

Мелеагр и Аттал недоуменно вытаращили глаза, Асандр дернулся, как от пощечины и внезапно побледнел. Эвмен застыл неподвижно, невидящим взором изучая пустоту, а потом вдруг со свистом втянул воздух, сквозь сжатые зубы, и схватился за голову.

– Клеопатра беременна, – тихо произнес кардиец.

– Что? – повернулся к нему Кратер.

– Ты знал? – удивился Антипатр.

– Я догадался. Другой возможности нет.

– Это правда, – подтвердил Антипатр, – Клеопатра, дочь Филиппа носит под сердцем ребенка. Внука нашего великого царя!

– А если будет девочка? – спросил Эвмен.

– Тогда мы вернемся к выбору войска, – ответил Полисперхонт.

– Если же мальчик, – с жаром продолжил Антипатр, – я первым принесу к его колыбели свой меч и буду при нем неотступно, пока он, возмужав, не освободит вернейшего из своих подданных от обязанностей регента. Вверяете ли вы мне эту ношу?

Антипатр вопросительно взглянул на Асандра: младший брат Пармениона немногим уступал наместнику возрастом и по праву должен был высказаться первым.

– Ты старейший среди нас, – медленно сказал Асандр, – ты назначен самим царем, только он может сместить тебя.

– Мы с тобой, Антипатр, – горячо заявил Аттал.

– С тобой... – выдохнул Кратер.

– У меня нет желания становиться изменником снова, – заявил Мелеагр, – поганое занятие. Я присягаю тебе, Антипатр.

– Какой срок у царицы? – спросил Эвмен.

– Осталось ждать два месяца.

– Подождем. И я клянусь в верности тебе, регент, – сказал Эвмен.

"Как же мы были слепы. Как я был чудовищно слеп... Ведь ничто не скрывалось, были письма, разговоры. Кому какое дело, что творится в захолустном Эпире, этом медвежьем углу... Все устремились на восток, клацая зубами, истекая слюной по лакомой добыче. Поистине, когда боги хотят наказать – они лишают разума"...

На следующее утро Антипатр собрал всех воинов, "своих" и "чужих", у погребального костра друга.

Неандр, Медон и Андроклид стояли в первых рядах. Рука декадарха висела перед грудью на шейной лямке. Вечером опытный врач, выбросив обломки неандрова копья, заново зажал ее в лубки и перебинтовал. Андроклид поглаживал руку и крутил головой, высматривая знакомцев среди тех, кто уходил с Александром. Вид у них был особенно замученный, но и антипатровы воины свежестью лиц не слишком выделялись.

Антипатр взошел на помост, сколоченный на скорую руку и, видя гнетущую тревогу, смятение людей, без долгих предисловий объявил воинам новость и попросил поддержать "решение совета".

Македоняне притихли, а едва наместник закончил речь, вообще потеряли дар речи. Воцарилась мертвая тишина. Каждый пытался осмыслить невероятное. Наконец чей-то голос негромко произнес:

– Так как же это?.. Зря кровь проливали?..

Раздался всхлип.

Андроклид повернулся к Неандру, открыл рот, собираясь что-то сказать, но так и не смог: ком в горле перехватил дыхание.

– А Ламах-то... – прошептал Медон.

Один из воинов сел на землю, обхватил голову руками и глухо застонал, покачиваясь.

– Слава царице Клеопатре, – негромко сказал кто-то в первом ряду, неподалеку от Андроклида.

– Слава... – пробормотал декадарх, вскинул голову и крикнул, – слава!

"Это судьба, она сильнее всех. Такой выпал жребий и не стоит роптать. Слава!"

– Слава внуку Филиппа! – закричали сзади, не допуская и мысли, что может быть иначе.

– Слава Клеопатре!

Македоняне, еще вчера сражавшиеся друг с другом, а теперь стоявшие в общей толпе, все вперемешку, закричали разом. Славили и Олимпиаду, и Антипатра. Славили Филиппа, Геракла, прародителя Аргеадов. Перечисляли всех богов, состязаясь в витиеватости здравниц. Они сошли с ума, обнимались, орали, пускались в пляс. Огромное напряжение последних дней всесокрушающей лавиной неслось вниз в пропасть отчаяния. Можно снова жить и радоваться жизни. У них будет царь, законный, не самозваный. У них есть будущее.

– Ну, как он?

– Гораздо лучше, похоже, для жизни уже нет опасности. Жар спал.

– А глаз?

– Правый?

– Да.

– Что ему сделается? Удар же пришелся слева. Но повязку пришлось наложить так, что и правый сейчас закрыт.

Птолемей вздохнул.

– Значит, он думает, что полностью ослеп?

– Боюсь, что так. Я говорил ему, что это не так, но он меня не слушает.

– Не удивительно. Он очень боится слепоты. Потеря второго глаза просто убила бы его. Та стрела, под Перинфом, которая сделала его похожим на царя Филиппа, изрядно испортила Антигону характер. Я помню, как кто-то из молодых обозвал его Циклопом, так еле отбили дурня, а то бы ему хана. Рука у Антигона, что молот.

Тезка покойного царя, врач Филипп-акарнанец лишь покачал головой.

– Царю Филиппу увечье не мешало быть первым среди мужей. Он и одним глазом видел больше, чем иные двумя.

– Кроме глаза он тебя о чем-нибудь спрашивал? – поинтересовался Птолемей.

– Он только и делает, что спрашивает. Сначала в бреду кричал, сражался с персами, потом пришел в себя и стал спрашивать. Правда, вопросы не отличаются разнообразием. Его интересовало собственное местонахождение. Хотел узнать, куда направился царь. Он уверен, что войско ушло вперед, а его оставили гнить среди раненых. Рвется к Александру, порывается снять бинты, хоть вяжи его. Грозится мне руки вырвать. Сейчас уже поутих немного, ослаб.

– Ты ему...

– Не сказал. Он даже не спросил, кто победил.

Птолемей горько усмехнулся.

– На этот вопрос легко ответить правду. Можно мне к нему?

– Сейчас, да, – врач улыбнулся, – ты чрезвычайно деликатен, Птолемей. Селевк и Леоннат состязались в измышлении страшных кар на мою голову, если я не впущу их.

– Не сердись на них, Филипп, – сказал Птолемей, – все мы сейчас не в себе.

Внутри прохладно, просторно и уютно – акарнанец умело подбирал покои для пациентов. В Лампсаке Птолемей занял пустующий дом Мемнона-родосца, что бился на стороне персов при Гранике во главе греческих наемников. "Вольный" Лампсак уже больше ста лет управлялся эллинами, которым время от времени его дарили персидские цари. Последний раз город был подарен ныне покойным Артаксерксом Охом именно Мемнону, но родосец бежал из своих владений еще два года назад, когда передовые части македонян под командованием Пармениона, заняли всю Троаду в ожидании высадки основных сил сначала царя Филиппа, а затем Александра.

Птолемей впервые переступил порог эллинского дома в Азии и с любопытством его осматривал, пытаясь найти присутствие чего-нибудь варварского. Нашел довольно быстро: в одной из комнат пол застлан коврами, ими же завешены стены, а из мебели лишь низкий столик посередине. На столике стояла серебряная посуда непривычного вида. Судя по всему, комната предназначалась для приема гостей-персов. Ей уже давно не пользовались, но рабы, оставшиеся в доме, исправно протирали здесь пыль, выколачивали ковры. А в остальном – дом, как дом. Не отличить от жилища какого-нибудь богатея в тех же Афинах. Вот и верь тому, что эллины-ионийцы живут под пятой персидского царя в страшном угнетении, лишенные возможности вести привычный образ жизни.

Комната, которую врач подобрал для раненого, выходила, как и прочие, в перистиль, внутренний дворик, но в отличие от большинства других помещений она закрывалась не занавеской, а деревянной дверью. Хорошо смазанные бронзовые петли позволили Птолемею войти совершенно бесшумно, однако он не остался незамеченным: возникший сквозняк заставил человека, лежавшего на постели, установленной изголовьем под маленьким окном с полуоткрытыми ставнями, повернуть к вошедшему лицо. Он не мог видеть Птолемея: глаза скрыты под белой повязкой, закрывавшей всю верхнюю часть лица.

– Это ты, Филипп? – спросил раненый, повернув голову.

Правая сторона его лица, украшенная темной десятидневной щетиной, почти уже бородой, резко контрастировала с левой. Борода росла неровно: у подбородка гуще, реже на щеках.

Тонкое пестрое покрывало не скрывало лишь мощных рук и плеч, ширина которых оставляла позади совсем не хилого Лагида. Ширококостный мощный муж, ростом превосходил Птолемея на целую голову. Впрочем, сейчас, когда он лежал, это сложно оценить.

– Радуйся, Антигон, – негромко поприветствовал его Лагид, – хвала богам, я вижу тебя живым и почти здоровым.

– Птолемей, – узнал голос Антигон, – а ты что здесь делаешь? Тоже был ранен?

– Нет, боги хранили.

– Зачем же царь оставил тебя в Лампсаке?

Лагид ответил не сразу. Отыскал глазами стул в углу комнаты и подставил его к постели.

– Не будешь против, если я сяду?

– Ты уже сел. Птолемей, помоги мне снять повязку. Этот акарнанец как-то хитро завязал ее, не могу нащупать узел, а просто стянуть не получается.

– Филипп запретил. Еще рано, Антигон, успокойся. На все воля Зевса. Твой правый глаз цел. Ты не слепой. Удар вышел скользящий. Слева по черепу топором. Филипп говорит, было много крови. Ремешок шлема тебя подвел, лопнул. Рана такая, что Филиппу пришлось наложить повязку, закрыв правый глаз. Но с ним все в порядке, не веришь акарнанцу – мне-то хоть поверь.

Антигон, сжав зубы, глухо застонал.

– Какое-то проклятье на мне... Что ни рана – в голову. В первом же бою похода... Что же теперь? Царь отошлет меня обратно?

– Не отошлет, – негромко проговорил Птолемей, – царь мертв.

– Что?! Ты лжешь! – раненный попытался сесть, но, не справившись, без сил рухнул на подушки.

– Нет. Произошла катастрофа, Антигон. Царь мертв, пал от руки Спифридата, лидийского сатрапа.

– Как?!

– Убит ударом в спину. Клит не успел. Никто не успел. Царь слишком сильно вырвался вперед и варвары его окружили. Нас оттеснили было, и мы не смогли защитить царя.

– О, боги... – потрясенно прошептал Антигон, – а тело Александра?

– Тело отбили. Клит и Гефестион. Варвары не успели надругаться над ним.

– Боги... Мы разбиты?

– Нет. Хотя варвары изрядно воодушевились. Наше крыло дрогнуло, но смерть Александра видели немногие. Я надел его шлем и натиск удалось восстановить. Конница погнала персов, а фаланга закончила дело, там никто до самого конца сражения и не узнал о том, что царя уже нет. Твои эллины тоже стойко сражались, жаль ты не видел всего. Персы бежали, а против нас остался только Мемнон со своими наемниками. Мы перебили их всех. Почти всех – сам Мемнон тоже смог скрыться.

– И что же теперь? – Антигон стиснул край покрывала с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Теперь... Не знаю, никто не знает. Над полем вой стоял – по Филиппу не так убивались. Что там потом началось... Хаос, Антигон. Всех трясло, как в ознобе. Клит сошел с ума, волосы рвал, метался с пеной у рта, все вокруг шарахались. А потом бросился на меч. Никто и не пытался ему помешать. Стояли поодаль и смотрели. Как во сне, я даже ущипнул себя пару раз. Не проснулся.

– Что было дальше? – голос Антигона предательски дрогнул.

Пятидесятилетний стратег и прежде не отличался суровой невозмутимостью, свойственной воинам его возраста и положения. Он всегда находился во власти чувств, радовался и горевал на разрыв сердца. Два года назад, когда родился его поздний, обожаемый сын Деметрий, немолодой уже полководец закатил невиданный пир, едва не спустив на него все свое состояние. Молодежь посмеивалась, а вот теперь, когда мир перевернулся, испуганно жалась к старшему, хоть он сейчас и беспомощен, как слепой котенок.

– Дальше успокоились, как смогли, и стали думать. Ох, не зря Антипатр с Парменионом уговаривали царя жениться, чуть не на коленях перед ним стояли. Ни в какую. Как знали... Что дальше, Антигон? Наследника нет, вот что дальше.

– А что Арридей?

– Ты бы хотел такого царя, как Арридей? Послушный, добрый, мухи не обидит... Сидел бы на троне с отсутствующим взглядом и интересовался бы только сластями и игрушками. В двадцать с лишним лет...

– Нет.

– Вот и другие... не захотели, чтобы кто-то правил втихую от его имени. Мы нашли беднягу в шатре. Он, очевидно, все понял в последний момент, словно боги ему перед смертью вернули разум. Пытался бежать, но куда такой убежит... Кинжал, в его спине торчавший, никто не опознал. Не нашли убийцу, да, по правде, и не искали. Кое-кто вспомнил по Линкестийца, но того и след уже простыл. Небось, к тестю своему сбежал, когда увидел, как с претендентами на трон иной раз поступают. Да никто бы его не поддержал, не верю я в то, что за линкестийцев многие стояли. Сыновья Аэропа сами о себе эти слухи распространяли, за что и поплатились, дураки.

– И больше царской крови никого нет, – сказал Антигон, – если бы тогда оставили в живых Аминту... Единственный реальный и законный претендент. Уж Олимпиада расстаралась, упыриха. Кончились Аргеады...

Он постепенно приходил в себя, свыкнувшись со случившимся, и вновь приобретал способность мыслить здраво и взвешенно. Боль, не отпускавшая с тех пор, как вернулось сознание, отступила на второй план. Он вновь был стратегом, одним из самых старших по возрасту военачальников. Александр поставил его командиром эллинских союзников и во время битвы при Гранике Антигон находился на левом фланге в подчинении Пармениона. Бой там вышел не слишком жаркий, однако ему вот хватило...

– И тогда вы созвали собрание войска, – уверенно предположил стратег.

– Да, – подтвердил Птолемей, – собственно, это случилось еще до того, как мы нашли бездыханное тело Арридея. Пехота назвала его царем. "Друзья" пытались возражать, а Парменион молчал. Когда стало ясно, что Аргеадов больше нет, выступил Филота. Он напомнил всем о древнем обычае...

– ...и предложил в цари своего отца.

Птолемей внимательно посмотрел на стратега.

– Акарнанец уверил меня, что ничего не говорил тебе.

– Думаешь, я придуриваюсь, изображая неосведомленного? Нет, Лагид, я просто почти на двадцать лет старше тебя. Нет здесь ничего удивительного. Филиппа ведь тоже избрало войско. Он не мог царствовать по праву рождения и стал первым среди нас лишь, как опекун малолетнего Аминты. А потом взял и задвинул своего племянника подальше. Войско называет царя, Птолемей, и оно выберет того, кто способен побеждать. Филипп был способен – выбрали его. Парменион способен, что доказал многократно. Я не удивлен.

– Ты прав, – согласился Лагид и с выражением продекламировал, – Аргеадов нет более, зачем же искать царя среди знатных, но ничем не проявивших себя людей? Выберем же царя среди мудрых и прославленных полководцев! Пусть царем будет тот, кому вы доверяете безраздельно и кто никогда не подводил вас на поле брани!

– Слова Филоты? Никогда не сомневался в его красноречии.

– Да, его слушали, затаив дыхание. Потом началась буря. Старика подняли на щитах.

– Думаю, не ошибусь, если предположу, что далеко не все разделили энтузиазм Филоты.

– Я не разделил. Вот почему сижу здесь, в Лампсаке, у твоей постели, вместо того, чтобы топать сейчас к Пелле, объяснять Антипатру: "Ты уж извини, друг Антипа, так получилось. Отдавай-ка свою государственную печать".

Антигон молчал некоторое время, потом спросил:

– Значит, Парменион убрался в Македонию? И давно? Сколько я вообще тут валяюсь?

– Валяешься дней пятнадцать. А они, да, возвращаются. Сейчас топчутся у Абидоса, а может уже переправились.

– Но не все?

– Не все, – кивнул Птолемей, – большая часть эллинов все еще в Троаде. Почти все корабли достались Пармениону и вернуться в Элладу без него сейчас непросто. Мы тут стоим тремя лагерями, если не считать тех, кто пошел за новым царем. В Лампсаке часть "друзей", почти девятьсот человек, кое-кто из отрядов Пердикки и Кена. Ситалк с одрисами, но эти скорее не с нами, а просто поблизости. Агриане ушли с Парменионом, а все прочие рассеялись. Окрестности грабят. Мы, кстати, тоже. Местные звереть начинают.

– Это владения Мемнона. Александр не зря приказал щадить их и не обижать жителей: увидев, что земли родосца не пострадали, персы заподозрят его в предательстве. Это при любом раскладе разумно и полезно. Если, как ты говоришь, он жив и сбежал, то немало еще нашей крови выпьет.

– Нас тут почти три тысячи человек, лошадей много, жрать что-то надо.

– Кого избрали старшим? Тебя?

– Мы с Пердиккой командуем. Остальные пока слушаются, но начинают огрызаться. Ждут, когда ты в себя придешь. Ты старший, тебя хотят вождем. Все.

Антигон выдержал паузу.

– И ты?

Тишина, пронзительная настолько, что слышно сердце, мерно отбивающее:

"Раз, два, три, четыре..."

– И я, – ответил Птолемей.

Вздох.

– Вы решили, что я за Парменионом не побегу?

Птолемей кивнул, забыв, что Антигон его не видит, однако стратегу подтверждения не потребовалось.

– Ну да... Если бы здоров был тогда, на том вашем собрании... Не знаю. В себя еще не пришел. Осмотреться надо, – Антигон дернул уголком рта, – подумать. Эллины что?

– Которыми ты командовал, весь Коринфский союз и фессалийцы впридачу, стоят у Дардана. С этими все понятно – при первой возможности свалят на родину. Наемники где-то под Илионом. Они чего-то отделились, не знаю, почему.

– Понятно, а персы?

– Мы сначала их очень опасались. Боялись, что они соберутся с силами и скинут нас в море. Но потом криптии и кое-кто из местных, перебежчики, сообщили, что при Гранике мы уничтожили все персидские рати по эту сторону Тавра. Остались гарнизоны в городах, но они не высовывают носа. При погребении побитых персов пленные опознали трупы зятя Дария и внука Артаксеркса. Лидийского сатрапа, убийцу нашего царя, Клит лично изрубил в куски, я сам видел. Потом пришли известия, что сатрап Фригии-на-Геллеспонте, Арсит, не выдержал позора и наложил на себя руки.

– Эх! – Антигон ударил кулаком по постели, – какая победа! Какие плоды она могла принести...

– Ну, насчет плодов еще не все потеряно, – усмехнулся Птолемей.

На следующий день, вечером, Филипп осторожно снял повязку. Он предпринял необходимые меры для того, чтобы не ранить глаз Антигона, но, несмотря на полумрак в комнате, освещаемой единственной свечой, стратег зажмурился и дернулся прочь, отворачивая лицо, словно взглянул прямо на солнце. Привык уже к темноте.

Рана не гноилась и уже начинала затягиваться. Антигон, отчаянно моргая, вновь привыкал к свету. За два дня бесед с Птолемеем он смог всесторонне оценить сложившуюся ситуацию, но так и не принял решения, как действовать дальше. Вернуться? Прямиком к междоусобной грызне? Продать свой меч тому, у кого хватит денег? Что ж, профессия наемника после Пелопоннесской войны привычна в Элладе. Но наемники – перекати-поле, люди без родины, а в Македонии остались жена и любимый сын. Что этим птолемеям и леоннатам? Их семьей был Александр. Они молоды, рвутся в мир. Тоска по родине – удел стариков. Тоскуй – не тоскуй, а есть ли она теперь вообще, родина? Нет, он не мог принять решения.

Антигон активно налегал на еду, восстанавливая силы, и Филипп, наконец, разрешил ему встать с постели. Наутро Птолемей провел стратега по узкой потайной лестнице в подвальное помещение мемнонова дома. Здесь, возле крепкой дубовой двери стоял молодой человек, на вид чуть старше двадцати, облаченный в льняной панцирь, обшитый железными пластинками, вооруженный гоплитским щитом и кривым мечом-кописом. Масляный светильник, подвешенный на крюк возле двери, освещал гладко выбритое лицо стражника: впалые щеки, прямой нос с небольшой горбинкой, острый подбородок.

– Радуйся, Антигон! – поприветствовал стратега страж, – хвала богам, ты вновь на ногах!

– Радуйся, Селевк, – кивнул стратег.

– Открой, – попросил Птолемей.

Селевк отпер дверь и посторонился. Птолемей и Антигон вошли внутрь маленького помещения, очевидно, погреба, почти половину которого занимали какие-то сундуки.

– Что это? – спросил стратег.

– Серебро, – ответил знакомый голос из-за спины.

Антигон обернулся: возле двери, рядом со стражем стоял Гарпал, сын Махата. Он был одним из друзей детства Александра, в числе прочих собирался вступить в ряды "царской илы", но из-за перенесенной болезни, которая частично обездвижила его левую руку, оказался непригодным к военной службе. Царь, однако, нашел Гарпалу другое занятие, по способностям, назначив его хранителем казны, и в этой должности юноша изрядно преуспел. Во многом благодаря его предприимчивости, умению складно врать с честнейшими глазами, царю удалось получить заем в восемьсот талантов у храма Аполлона Делосского и некоторых других. Правда, почти все эти деньги уже утекли из казны, превращенные в военное снаряжение и припасы.

– Серебро? – переспросил Антигон, – откуда?

– Это царская казна, – ответил Птолемей, – вернее, ее часть.

– Вы, что, похитили ее?!

– Не всю, – усмехнулся Гарпал, – всю воровать слишком рискованно. Здесь сорок талантов из тех шестидесяти, что царь взял в поход.

– Сорок талантов?! – лицо Антигона вытянулось от изумления, – и Парменион не хватился пропажи?

– Судя по всему – нет. Раз мы еще живы. Те сундуки, которые он тащит в Македонию, почти не облегчились. Филипповы полновесные золотые статеры там только сверху, а под ними свинцовые снаряды для пращей. Ну, кое-где просто камни навалили.

Стратег хотел возмутиться столь наглым грабежом, но вовремя опомнился. А почему, собственно, царская казна должна доставаться Пармениону?

Сорок талантов серебра... Антигон заглянул в смеющиеся глаза Птолемея и понял, что уже не очень хочет присягать новоявленному царю. Гарпал, звякнув ключами, отпер ближайший сундук. В тусклом свете факела блеснули новенькие тетрадрахмы с профилем Александра.

– Зачем вы их в подвал стаскали? Не вечно же в Лампсаке сидеть. А если придется быстро убираться отсюда? Как такую тяжесть наружу быстро вытащишь?

– Надежнее тут, – сказал Гарпал, – меньше глаз и разговоров.

– Кто еще знает?

– Немногие, – ответил Птолемей, – Селевк, Леоннат, Неарх. По очереди охраняют.

– Больше никто? Не доверяете товарищам?

– Не доверяем, – согласно кивнул Гарпал.

– Пердикка тоже не знает? Он же вроде у вас тут главный.

– Ты у нас главный, Антигон, – нарушил молчание Селевк, покосившись на Птолемея.

Тот и ухом не повел.

– Мутит чего-то Пердикка, – сказал Гарпал, – мечется. И то ему надо и это. К Пармениону не хочет, хочет к Антипатру, к Олимпиаде поближе. Все надеется на что-то. Уж два года прошло, как голубку нашу замуж выдали, а он все вздыхает. Думает, Олимпиада ему Клеопатру отдаст. Ага, только все и ждали худородного любовничка с распростертыми объятьями.

– Из-за Клеопатры? – Антигон поскреб подбородок, – ну, он не совсем дурак. Я бы сказал, что сейчас высока вероятность того, что Олимпиада уберется в Эпир. С Парменионом ей точно нечего ловить. Если Пердикка хочет быть при Олимпиаде... Логично рассуждает, коли так. Ну, с недоверием понятно. Он эти деньги царице-матери с поклоном поднесет, только бы ему дали, чего вожделеет.

– Вот и мы так рассудили.

– А Гефестион? – Антигон посмотрел на Птолемея, – кстати, ты ни разу не упоминал его. Где он?

Птолемей посерьезнел.

– Рядом с царем.

– С Парменионом?.. – удивился стратег и осекся, поняв, что означали слова Лагида.

Гарпал покачал головой.

– Мы собирались отвезти Александра в Илион, похоронить рядом с курганом Ахилла. Он бы хотел этого. Но пехота воспротивилась. Что им какой-то Ахилл... – мрачно сказал Птолемей, – Прах Александра должен упокоиться в Эгах, в гробнице царей. Костер сложили больше, чем у Филиппа. Гефестион лично возложил тело царя на вершину, а спускаться не стал. Достал меч и...

– Понятно...

– Урну с прахом Парменион забрал с собой. Но внутри не только прах Александра, они там оба. И в Аиде не разлучатся.

Некоторое время все молчали, рассматривая сундуки, потом стратег поднял глаза на Гарпала.

– Ты сказал, что золото оставили Пармениону. Почему не серебро?

– Это очень интересный вопрос, – вместо казначея ответил Птолемей.

– "Филиппики" серебром по весу оцениваются, как один к двенадцати, – объяснил Гарпал, – его, Филиппа, серебром, не афинским. Александр отчеканил свои тетрадрахмы немного тяжелее. Понимаешь?

– Нет, – совершенно искренне ответил Антигон.

– Эти монеты, – Гарпал зачерпнул горстью несколько блестящих кругляшей, – дороже эллинских, тех, что мы заняли в храмах и у богатейших ростовщиков Афин и Коринфа. Заемные деньги мы потратили, а свою чеканку приберегли. У персов монета золотая. Мы рассчитывали на то, что когда возьмем все сокровища Азии, золото упадет в цене.

– А серебро вырастет! – подхватил Птолемей, – теперь понял?

Антигон медленно кивнул. До него действительно начинало доходить, куда ведут эти плуты.

– Но мы не взяли сокровища Азии, – сказал стратег.

– А вот тут возникает самый главный вопрос, – хитро прищурился Лагид, – чего ты хочешь, Антигон?

Первым ее заметил, разумеется, проревс триеры Морской стражи, что курсировала между Пиреем и островом Эгиной, охраняя Саронический залив от пиратов, никогда не переводившихся в водах Эгеиды, особенно в непосредственной близости от таких торговых гигантов, как Афины и Коринф. Длинный силуэт на горизонте сразу привлек внимание впередсмотрящего, и патрульная триера немедленно отклонилась от курса, повернув на восток, навстречу неизвестному, явно военному кораблю.

"Саламиния" шла на веслах, пурпурные паруса, самый большой из которых украшен вышитой серебром совой Афины, притянуты к опущенным на подпорки реям. Именно это обстоятельство и послужило причиной повышенного внимания Морской стражи, не сразу опознавшей "священную" триеру, одну из трех в афинском государстве, что выполняли церемониальные функции в гораздо большей степени, чем военные. "Священные" триеры применялись для отправки праздничных посольств в дружественные полисы, перевозки денег из колоний, доставки важных депеш и возвращения в Афины государственных преступников, пойманных заграницей. Каждая из них отличалась весьма преклонным возрастом и находилась в строю уже не одно десятилетие, периодически переживая ремонты.

Опознав своих, патрульные, тем не менее, на прежний курс не вернулись, продолжая сближение. Недавно отбывшая с флотом Коринфского союза в Азию, чтобы от имени Афин открыть священную войну эллинов против Персии, "Саламиния" не ожидалась так скоро. Она шла в одиночестве, что само по себе было в высшей степени удивительным.

Корабли сближались на встречных курсах. Расстояние между ними быстро сокращалось. Триерарх Морской стражи отдал команду сушить весла и кормчий провел триеру в двадцати локтях вдоль борта "Саламинии", на которой гребцы не оставили работы.

– Эй, на "Саламинии"! – прокричал триерарх, сложив ладони рупором, – Полидект, слышишь меня? Чего-то вы быстро, мы вас в этом месяце не ждали. А где "Парал" и остальные?

– "Парал" отстал, а большая часть кораблей все еще в Троаде! – ответили с борта "священной".

Корабли миновали друг друга.

– Весла на воду, право на борт, – распорядился триерарх, а сам прокричал вслед удаляющейся триере, – так что случилось-то?

– Важные новости, торопимся! – долетел уже плохо различимый ответ.

Патрульная триера разворачивалась по широкой дуге.

Триерарх задумчиво почесал бороду.

– Не нравится мне это...

– Сопровождаем? – обратился кормчий к начальнику.

– Нет, я не в том смысле. Чего их сопровождать, свои же и до Пирея рукой подать. Я к тому, что вернулись они рановато. Подозрительно. Ну ладно, то – не наше дело. Ложимся на прежний курс.

Обычно "священные" стояли в Кантаре, торговой гавани Пирея, самой крупной из трех. Их прибытие и отправление всегда сопровождалось большим стечением народа. Едва они проходили мимо южной оконечности порта, как об их возвращении уже знал весь город и тысячи зевак встречали корабли, заполонив мол Эстионеи и все портовые пирсы. Сейчас традиция была нарушена. "Саламиния" шла прямиком в гавань Мунихия, района порта, где стоял афинский военный флот. Для кораблей, идущих с востока, Мунихий был ближе.

Никто из высших лиц государства корабль не встречал. Конечно, едва "Саламиния" вошла в узкую горловину бухты, сторожевые на башнях немедленно отправили гонца предупредить начальника порта, но никто из должностных лиц не успел на пирс к моменту, когда у его заросшей мидиями и скользкой от водорослей стенки встала триера. Демад, плотно завернувшись в плащ, накинув на голову его полу, сошел с корабля никем не узнанный.

В Мунихии почти никогда не бывает такой суеты и скопления народа, что ежедневно можно видеть возле заставленных купеческими кораблями причалов Кантара и Зеи, и Демад, избежав проталкивания сквозь толпу, прошел быстрым шагом в северную часть города, где сдавались внаем носилки и колесницы. До Афин сорок стадий[3], нет времени топать пешком. Он очень спешил, не доверяя триерарху Полидекту, который хоть и приходился другом Фокиону, одному из лидеров промакедонской "партии мира", но не отличался сдержанностью языка. Скоро Афины узнают, почему "Саламиния" вернулась так быстро.

Весь путь от Троады Демад никак не мог продумать план действий. Мысли путались. Он даже не решил, кого известить первым, Эсхина или Фокиона. А может плюнуть на все и вообще уехать поскорее? Пусть крутятся сами, своя шкура дороже. Так ведь осудят заочно и все равно найдут. Та же "Саламиния" торжественно назад и привезет. Нет, нужно встретиться, продумать речи в свою защиту. Конечно, Демосфен теперь окажется на коне, но и они не беспомощные щенки. Нужно бороться до конца.

Сорокашестилетний сын рыбака, он не отличался образованностью, но природное красноречие помогло ему выдвинуться в ряд самых известных ораторов. Сделав ставку на Филиппа и его золото, Демад, ни разу не усомнился в правильности своего решения. Вынужденно сражавшийся в рядах своих сограждан при Херонее, он сдался царю в плен, не скрывая радости. Впоследствии, выступая в Народном собрании, Демад не упускал случая напомнить афинянам, что именно благодаря его заступничеству и хлопотам Филипп отпустил всех пленных без выкупа. Простодушные верили. Им, конечно, было невдомек, что македонский царь своим широким жестом демонстрировал миролюбивость, стремясь предстать в глазах эллинов не агрессором, но объединителем. И никакие демады тут не причем.

Однако, истину говорят – не важно быть, сумей прослыть. Приобретенная репутация помогла Демаду удержаться на плаву даже после убийства царя. Новоиспеченный политик неоднократно лично встречался с наследником Филиппа и нисколько не сомневался в выдающихся способностях Александра. Он не поверил в слухи о его гибели год назад, когда македоняне приструняли вконец распустившихся иллирийцев, и бесстрашно противостоял нападкам Демосфена, призывавшего сбросить македонское ярмо. "Картавый" – так до сих пор звал оппонента Демад, хотя речь Демосфена спустя годы упорных тренировок давно уже приобрела удивительную чистоту и гладкость – предоставил Народному собранию "свидетеля", который лично видел "гибель царя". Все это оказалось ложью. Александру потребовалось всего две недели, чтобы прийти из Иллирии во главе войска и сравнять с землей Фивы, которые так же поверили в его смерть и попытались избавиться от македонского гарнизона. Увидев судьбу Фив, афиняне ужаснулись и чуть ли не в ноги бросились Демаду, только бы он успокоил разъяренного Александра. Сам Демосфен, смирив гордыню, просил противника о помощи. Чего это ему стоило... Но царский гнев оказался столь сильным, что и Демаду не удалось его превозмочь. Потребовалось вмешательство Фокиона Честного, уважаемого всеми, даже врагами, старого полководца, сорок пять раз избиравшегося стратегом – честь, которой не удостаивался даже великий Перикл. Александр оставил Афины в покое и город облегченно вздохнул.

Год назад "смерть" царя оказалась лишь слухом. Теперь она – реальность. Демад не видел тела лично, но горе, охватившее македонян невозможно сыграть.

Ну, так куда? К Фокиону? Вес старика неоспорим, но он, в сущности, вовсе не сторонник македонян. Он поддерживал их только потому, что не видел другой силы, способной объединить Элладу. Сейчас, без Филиппа и Александра, какие из них объединители? Пожалуй, Фокион не скажет ни да, ни нет, предпочтет подождать, не предпринимая скоропалительных решений. Значит, первым делом к Эсхину.

Солнце, давно перевалив зенит, клонилось к закату, растягивая тень, что неслась впереди колесницы, намертво пришитая к ней и, в тоже время, вечно недостижимая.

Возница миновал Мелитские ворота Афин, и его пришлось отпустить: сложно будет колеснице развернуться в узких улочках района Коллит. Здесь уже недалеко и совсем скоро Демад постучался в дверь эсхинова дома. Открыл раб-домоправитель.

– Хозяин дома? – тоном, не терпящим промедления, задал вопрос Демад.

– Нету господина, – важно ответил раб.

– Где он? Отвечай быстрее!

– Он отправился к Эвбулу, – заторопился раб, – к почтенному Эвбулу. На симпосион.

– Немедленно пошли кого-нибудь за Фокионом Честным, пусть прибудет к Эвбулу, да пошевеливайся, – резко распорядился Демад и, почти бегом, заторопился прочь.

Человек может бесконечно смотреть на три вещи: как течет вода, как горит огонь и как работает другой человек. Эта, старая, как мир, поговорка оправдывалась полностью. Ну, почти полностью: текущей воды поблизости не оказалось, но зато в наличии имелся горящий огонь и работающий человек, за которыми Андроклид следил попеременно.

Тысяча костров, с веселым треском вгрызаясь во тьму, бодро истребляла запасенные вязанки маквиса. В округе на десять стадий не осталось сухой веточки, как саранча прошлась. В не вырубленной еще каким-то чудом буковой роще, свалили весь сухостой. Не хватило, пришлось рубить живые деревья. Они, сырые, горели плохо. А завтра что жечь будем? Об этом никто не задумывался, о другом мысли. Завтра-то, конечно, наступит, а вот потом...

– Андроклид, ты за кашей-то смотришь? – окликнул Неандр.

– А? Что? – встрепенулся декадарх, возвращаясь к действительности.

– Каша, говорю, пригорает! Не чуешь что ли?

Нынче его, командира, очередь кашеварить. Хоть он и начальник, да невелика птица, чтобы от общих обязанностей устраняться. Есть еще, конечно, слуга, что каждой декаде положен, но он ускакал по соседям, излишки лука на сало сменять и где-то застрял, видать со знакомцами языком чешет, затрещины давно не получал.

Андроклид помешал кашу, снял котел с огня. Воины с ложками расположились вокруг. Все, кроме Медона – тот копошился в своих вещах, сначала долго подгонял новый шейный ремень к щиту, сейчас вздыхал, пытаясь соединить бронзовой втулкой половинки сариссы, слишком свободно входившие внутрь. Медон встал на ноги, стараясь никого не задеть, перехватил сариссу обеими руками в трети, ближней к тяжелому бронзовому подтоку, так, как будет держать ее в строю, тряхнул. Часть древка, та, что с наконечником, сразу же отвалилась. Соединительная втулка тоже улетела во тьму. Медон снова печально вздохнул и пополз вокруг костра на поиски.

– Остынет, – покосился на него Андроклид.

– Сейчас, – отмахнулся Медон.

– Семеро одного не ждут, – с набитым ртом проговорил один из воинов.

– А пятнадцать, тем более, – добавил другой.

Когда Филипп стал царем, в каждом поперечном ряду фаланги стояли десять воинов, называвшихся "декадой". Незадолго до Херонеи царь довел их число до шестнадцати, на эллинский манер, но именование наименьшего отряда педзетайров, "пеших друзей", таковым и осталось.

Медону повезло, втулка нашлась быстро, и теперь он опять сидел на карачках, пытаясь сообразить, как усилить ненадежное соединение.

– Веревкой обмотай поверх, – посоветовали товарищи.

– Не, лучше веревку распустить и волокнами деревяшку замотать, да в таком виде в трубку и сунуть.

– Жрать уже садись! – рассердился декадарх.

Медон послушался. Каша стремительно убывала.

– Состену, бездельнику, оставьте, скулить же будет.

Едва были произнесены эти слова, приспичило заорать стреноженному ослу, который до этого мирно покачивал головой в дрёме, натрудившись за день перевозкой восьми палаток, упакованных в тяжелые кожаные чехлы, жерновов для ручной мельницы, котла и кое-какой другой поклажи, что воины декады не тащили на себе.

– Эй! – крикнули от соседнего костра, – заткните свою скотину! Разбудил, зараза...

Андроклид цыкнул на осла, да разве проймешь отца упрямства. Пока не наорался, не замолчал.

Неандр облизал ложку, похлопал себя по пузу и заявил:

– Все, спать. Завтра, может, начнется, надо свежую голову иметь.

– Вряд-ли, – не согласился Андроклид.

Неандр спорить не стал, опустился на четвереньки и заполз в одну из низких, рассчитанных на двух человек, палаток, кольцом расставленных вкруг костра. Одни последовали его примеру, другие вызвались помочь Медону в его мучениях. Появился Состен. На дюжину луковиц никто не позарился. Декадарх выбранил слугу за долгое отсутствие, заставил быстро проглотить оставленный ужин и вместе с котлом прогнал к ручью, где вся армия набирала воду. Состен убежал во тьму, Андроклид десяти раз не вздохнул, как оттуда донесся грохот покатившегося по каменистой земле котла, чья-то ругань и звук звонкой оплеухи.

К декадарху подсел Филодем с деревянной чуркой в руках и большим ножом. Чурка отдаленно напоминала человеческую фигурку. Андроклид отстраненно наблюдал, как Филодем осторожно вырезает подобие лица. Получалось плохо, нож для такой работы великоват. Конечно, опытный резчик и топором бы управился, но куда до него Филодему, большие мозолистые руки которого не привыкли к тонкой работе.

– Карану отдай, – посоветовал Андроклид, – он лучше сделает.

– Сам хочу, – отмахнулся Филодем.

Декадарх понимающе кивнул.

– Сколько ей уже?

– Третий год пошел. Такая егоза... – Филодем улыбнулся, мечтательно глядя на огонь.

Андроклид почувствовал легкий укол зависти. У него не было ни жены, ни детей. Вообще никого из родных. Ему еще и пяти лет не исполнилось, как отца зимой порвали волки. Он смог отбиться, порубил серых топором, да самому изрядно досталось. Раны загноились. Так и сгорел. Через четыре года умерла мать. Тоже зимой. Простудилась, слегла и больше не встала. Осиротевшего мальчишку поднял на ноги старший брат. Как смог. Едва сводя концы с концами, они протянули несколько лет, а потом брат вступил в царское войско. Филипп хорошо платил опоре своего трона, жить стало полегче.

Достигнув семнадцати лет, Андроклид пошел по стопам брата. Филипп много воевал, а Андроклид вышел и умом и силой. Сейчас ему двадцать четыре, а он уже декадарх и мужи в подчинении, не мальчишки. Слушаются. И уважают.

Брат погиб под Херонеей. Андроклид остался совсем один. Дома его ничто не держало, по правде сказать, у него и дома-то давно не было. Он надеялся уйти с Александром, на родине любой камень бередил душу, но царь не взял в поход таксисы Эмафии, Внутренней Македонии. Они, наиболее преданные Аргеадам, остались дома, а за море ушли менее надежные таксисы окраинных областей. Оставлять их за спиной слишком рискованно, что и подтвердилось недавними событиями. Воины Эмафии никогда не подняли бы оружие против своих братьев. Покойный Ламах напрасно выкликал сына под Амфиполем, тот служил в гипаспистах и с отцом на поле боя встретиться не мог.

Декадарх растянулся на земле, заложив руки за голову. Алмазная россыпь, невидимыми гвоздями прибитая к бесконечно далекой небесной сфере, мерцала убаюкивающе. Веки наливались свинцом, Андроклид не пытался сопротивляться.

– Скатку подстели, – не поднимая головы от своей работы, посоветовал Филодем.

– Да встану сейчас, в палатку пойду.

– Смотри, уснешь, спину застудишь.

Андроклид не ответил. К костру кто-то подошел, присел рядом, задев декадарха полой плаща. Знакомый голос спросил:

– Ну, как тут у вас?

Андроклид открыл глаза и привстал на локте: нехорошо лежать в присутствии начальства.

– Как обычно, без происшествий.

Танай, лохаг, начальник над шестнадцатью декадами, поковырял костер обугленной веткой.

– Рука-то как, Андроклид?

– Нормально, как на кошке все зажило.

– Готовы?

– Думаешь, скоро? – спросил Филодем.

– Все к тому.

– Далековато от Врат встали, – заявил Филодем, – могут выйти, а мы не помешаем.

– Да ну кто же в здравом уме выйдет, – выказал уверенность Андроклид, – если полезут – дураки. Сами полезем, значит и у наших ума нету. Кто первый начнет, тот и проиграл. Я думаю, мы тут долго простоим.

– Можно ведь и по козьей тропе в тыл выйти, – сказал Танай.

– Нет, – покачал головой декадарх, – такие вещи только раз проходят. Я думаю, эту тропу пуще глаза берегут. Наверняка там народу толпится не меньше чем в самих Вратах.

– Слыхали, – переменил тему лохаг, – над нами Антипатр Кратера поставил.

– Да ну? – удивился Андроклид, – с чего бы это?

– Всех начальников меняет. Эмафийцам ставит командирами "персов", а "персам" – наших.

"Персами" с легкой руки антипатрова сына Кассандра теперь именовались все македоняне, потоптавшиеся на пороге Азии.

– Зачем? – поднял голову Филодем.

– Для большей устойчивости, судя по всему, – предположил Андроклид, – я не удивлюсь, если он не только командиров, а вообще всех перемешает.

– Нет, я бы на такое не пошел, – протянул лохаг, – вот я всех своих знаю и уверен, что те шестнадцать, что в первом ряду пойдут, коленями не дрогнут, а если чужих в середину поставить – это же слабое звено!

– Быстро мы на "своих" и "чужих" поделились, – буркнул Филодем.

Повисла пауза. Танай посидел еще немного, поднялся, плотно завернувшись в плащ.

– Ладно, пойду я.

– Погоди, Танай, – задержал его Андроклид, – как думаешь, кто там против нас, кроме афинян с этолийцами? Подошли спартанцы?

– Не знаю, эти наособицу всегда. Вряд ли они там договорятся. Меня больше Леосфен беспокоит.

– Леосфен?

– Не слышал? Он союзниками сейчас командует вместо Антигона. Про того что-то ни слуху, ни духу, может и в живых уже нет.

– И что Леосфен?

– Говорят, эллины отплыли из Азии. Антипатр Кассандра отправил удерживать Амфиполь, если они назад по Фракии пойдут. Только я думаю, что они в другом месте высадятся. Если бы через Фракию – уже слышно было бы, а так, как сквозь землю провалились. Наш флот под началом Амфотера в море вышел, ищет.

Танай сделал шаг во тьму, снова остановился и сказал, чуть повернув голову:

– Бой будет, Андроклид, слева от меня встанешь.

– Что так?

– Видел тебя при Амфиполе. Думаю, скоро уже и крайним сможешь быть. Посмотреть хочу, потянет тебя вправо или нет.

Лох Таная, самый устойчивый в таксисе Эмафии, уже не первую кампанию располагался в фаланге крайним правым, а лохаг, соответственно, занимал самую почетную и опасную позицию, в переднем углу, задавая темп движения монолита.

– А Менедема тянет?

Танай задумался, но молчал не слишком долго.

– Тянет. Вроде и лет немало и опыт преогромный. Пальцами одной руки, Андроклид, можно пересчитать тех, кто на правом краю фаланги без щита товарища может угол сохранять. Всяк норовит правее взять, из-под удара выйти. Тех, кто весь строй локтем удерживает, воспитывать надо, Андроклид. Сами они из ничего не возникают и в палестре их не вырастишь, только в бою.

Лохаг удалился, но декадарху весь сон уже, как ветром сдуло. Он подбросил в догорающий костер еще охапку хвороста и устроился поудобнее возле радостно оживающего пламени. Верно, истину говорят люди, наблюдать за пляской прометеева подарка человек мог бы вечно. Если б дали ему боги ту вечность.

Посреди улицы, заваленной мусором, растащенным из полуразрушенной баррикады, на бурых от засохшей крови булыжниках мостовой, лежала голова. Она таращилась единственным глазом на ворону, что нетерпеливо подпрыгивала поблизости, подозрительно косясь на свою более наглую товарку, сидевшую на голове, и суетливо ковырявшую клювом пустую глазницу.

– А ну пошла прочь, поганая тварь!

Ворона так увлеклась, что едва не проворонила прилетевшую палку, от которой смогла увернуться в самый последний момент. Обе падальщицы, громко хлопая крыльями поспешили убраться, но не слишком далеко. Уселись на крышу соседнего дома и сердитым карканьем выразили свое отношение к отогнавшему их от трапезы человеку.

Голова, которой давно уже безразлично, что с ней происходит, взлетела с мостовой, подхваченная на жесткие, свалявшиеся на затылке волосы.

– Так и есть, это Варахран. Вчера в спешке забыли... – произнес поднявший голову.

– Бедняга, совсем не узнать, – сочувственно протянул другой голос, – у-у, нечисть!

Последние слова относились к воронам, одна из которых, подпрыгнув разок на козырьке крыши, поспешила ретироваться, а вторая, склонив голову набок, следила за двумя щитоносцами-такабара, одетыми в одинаковые голубые рубахи и красные фригийские колпаки. Их щиты, выполненные в форме полумесяца, закинуты за спины. Один из воинов положил отрубленную голову в мешок, второй выдернул из борта перевернутой телеги застрявший топор. Еще несколько их товарищей подбирали с мостовой оружие, как целое, так и поломанное, несшее на себе бурые запекшиеся пятна, растаскивали к стенам телеги и бочки, перегораживавшие улицу. Большую часть трупов уже убрали.

– А ну, расступись!

На улице появились два десятка воинов в шафрановых одеждах и башлыках, прикрывавших лицо от подбородка до носа. Вооруженные прямоугольными щитами и короткими копьями, они бежали трусцой, друг за другом, двумя колоннами, образуя коридор и выгоняя такабара за его пределы.

– Дорогу! Дайте дорогу!

По мостовой застучали копыта. Несколько всадников, обдав пехоту ядреным запахом свежего конского навоза, пронеслись по улице. У завала им пришлось остановиться, один из них, багрянобородый перс, весь в золоте, даже поднял коня на дыбы.

– У, Акем Мана[10]! Долго копаетесь, дети шакала! Быстрее расчистить! – для пущей убедительности всадник, явно главный здесь, стегнул плетью одного из такабара, те сразу же забегали быстрее.

Через завал пробирался человек.

– Господин! Господин Фарнабаз, Сирфака там нет!

– Как нет?! – возопил Фарнабаз, флотоводец Великого царя, снова подняв на дыбы атласно-черного тонконогого жеребца, отчего у него с головы едва не слетела тиара, – куда провалился этот шелудивый пес!

– Не знаю, господин!

– О, Ненавистный, за что обратил на меня свой черный взор? Защити светозарный Михр[11] и надели этих бесполезных людей хоть толикой храбрости! – Фарнабаз повернулся к одному из всадников и приказал, – разыщи Мемнона, немедленно!

Родосец приходился Фарнабазу, сыну Артабаза, бывшего сатрапа Фригии-на-Геллеспонте, родным дядей. Отец флотоводца, давний друг Мемнона, много лет назад женился на сестре эллина. Племянничек, однако, слыл изрядным гордецом и в данный момент мнил себя выше дядюшки, ибо командовал немалой частью персидского флота, а родосец по его мысли – разбитый македонянами неудачник. Хотя и родственник, друг отца, которого следовало почитать. Фарнабазу около двадцати пяти, но пышная, окрашенная охрой борода, делала его гораздо старше своих лет.

Мемнон отыскался в гавани, где он командовал погрузкой войск на корабли. Этот сорокашестилетний муж, одетый по-персидски, выделялся в толпе эллинских наемников, как пестрый петух среди одинаково-безликих кур. С флотоводцем они не пересеклись, ибо тот прибыл в город не по воде, а прискакал верхом.

Эфес, раскинувшийся в окружении холмов и болот, располагался в тридцати стадиях от моря, однако имел сразу две гавани, одну в устье реки Кайстр, где сейчас стояли пятьдесят триер Фарнабаза, а другую прямо в черте городских стен. Внутренняя рукотворная гавань, довольно обширная, соединялась с рекой узким и длинным каналом. По этому каналу один за другим корабли Мемнона выходили в море.

– Ты что делать, дядя?! – от возбуждения перс слегка коверкал эллинскую речь, хотя этот язык ему не менее родной, чем персидский, – кто тебе позволять уходить Эфес?

– Три дня назад они уже были в Смирне, Фарнабаз! Нагрянут сюда в любой момент! А ты видел, что тут творится?

– Это все неумение глупый Сирфак. Не мог утихомирить толпу нищих! Шахиншаху станет известно все.

– Давай, беги к царю, докладывай, племянничек, – огрызнулся Мемнон.

Фарнабаз помрачнел.

– Я не стану доносить на тебя, дядя, как ты мог подумать! Но этому ублюдку, которому доверили город, не сносить головы!

– Не известно, кто дотянется до него первым. Ты недоволен, что я оставляю Эфес? А кто, вместо того, чтобы оказывать помощь, увез полторы тысячи бойцов в Аттику!

– Я выполнял приказ Автофрадата, а он – Великого шаха!

Военачальник Автофрадат командовал основными силами персидского флота, молодой Фарнабаз был у него на подхвате.

– Я не виню тебя, а лишь объясняю сложившуюся ситуацию. Половина оставшихся наемников разбежалась, едва эти шакалы узнали о нашем разгроме при Гранике. И смерть Александра не смогла остановить трусов.

– Но ведь большая часть псов свалила в свою конуру, только этот ублюдок Антигон остался, чтобы пограбить.

– Пограбить? Это при дворе Великого царя такое мнение? Или так считает Автофрадат? Это заблуждение, племянник. Они не грабить остались. Какими силами я должен воевать с македонянами? Эта, "толпа нищих", как ты выразился, вчера едва не вышвырнула меня из города. Я потерял двести человек в уличных боях! Местные олигархи, шавки Сирфака, бегут из города, никто не желает сопротивляться. У меня осталось всего три тысячи бойцов, а положиться я могу, в лучшем случае, едва на половину из них. Мне донесли, что македонян десять тысяч. Как, скажи мне, я должен противостоять им, когда мне в Эфесе нож нацелен в спину?

У Фарнабаза борода оттопырилась вперед от удивления, а глубоко посаженые черные глаза расширились.

– Десять тысяч? Так много? Проклятье, этот лжец Агис говорил – их в три раза меньше! Собака...

– Антигон, очевидно, смог удержать наемников, кто-то еще присоединился. Не удивлюсь, если мои шакалы переметнулись.

– Я могу послать на берег только тысячу...

– Этого не хватит даже, чтобы замирить город. Я ухожу в Милет и организую оборону там.

– Шахиншах не позволит сдать город без боя! – вспыхнул Фарнабаз, – нам снимут головы...

– Погоди-ка немного, – перебил его Мемнон.

Родосец подозвал раба.

– Мои вещи еще не погрузили?

– Нет, господин!

– Принеси царский указ.

Раб убежал, но возвратился очень быстро. За время его отсутствия флотоводец молчал, хищно раздувая ноздри и подозрительно поглядывая на дядю, который, ожидая раба, вернулся к руководству погрузкой.

– Вот, господин.

Мемнон развернул перед носом Фарнабаза папирус с большой царской печатью. Двуязыкий текст гласил, что Шахиншах Дараявауш, третий с таким именем, арий из ариев, друг правды и справедливости, милостью Ахура Мазды властитель Парсы, Вавилонии, Бактрии, Согдианы, Египта, Финикии, Лидии, Мидии, Фригии и прочая и прочая, назначает Мемнона-родосца караном Малой Азии до Тавра с полномочиями вести войну, вершить власть и суд. Все военачальники и шахрабы Мизии, Лидии, Фригии, Карии и Памфилии должны подчиняться Мемнону, помогая ему во всем.

Фарнабаз, если что и собирался сказать, все слова растерял.

– Будет, как я решу, Фарнабаз. А я решил защищать Милет.

– Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой.

Ободрись, встречай их грудью, и ударим на врагов!

Пусть везде кругом засады – твердо стой, не трепещи.

Победишь – своей победы напоказ не выставляй,

Победят – не огорчайся, запершись в дому, не плачь[12].

Никогда за всю свою жизнь Мифрен еще не оказывался в столь щекотливой ситуации. Какое решение не прими – начинает чесаться шея, предчувствуя встречу с топором. Вопрос лишь – с чьим.

– Что делать, Фархад? Затвориться? Отсидеться за неприступными стенами? Или сложить оружие?

– Ты что же, почтенный Мифрен, не надеешься справиться с этой горсткой яванов? – удивился казначей, – посмотри, как их мало!

– Ах, уважаемый Фархад, это же только передовой отряд. Разобьем его, придут еще и еще. Разве ты не читал то последнее письмо из Эфеса? Сам Ангра Манью помогает злым яванам: почтенного Сирфака и его сыновей забили камнями, многие знатнейшие и благороднейшие люди разделили их участь. Мои люди донесли, что все города, захваченные Одноглазым, бурлят. Яваны валом валят в его войско, я уже сомневаюсь, что устоит Милет, а ты предлагаешь сопротивляться. У нас меньше тысячи воинов, и ладно бы это были спарабара, так ведь нет, всех лучших забрал Мемнон, будь он трижды проклят. Не пойму, почему шахиншах так возвысил его, вместо того, чтобы укоротить на голову...

– Удивляюсь твоему малодушию, почтеннейший! Цитадель неприступна и запасов достаточно, чтобы продержаться год. А нам следует всего лишь дождаться весны. Ведь шахиншах непременно пришлет сюда новое войско и прогонит яванов. Как же ты потом, Мифрен, будешь отвечать перед Великим за то, что не удержал Сарды?

– Я маленький человек, всего лишь начальник гарнизона. Великий назначил шахрабом Спифридата и тот должен был позаботиться о сохранности города и казны, но вместо этого, он, легкомысленно забрав почти всех моих людей, умудрился умереть, а уцелевшие воины достались родосцу. Какой же с меня теперь спрос?

– Вот так и скажешь палачам, когда с тебя живого кожу начнут сдирать.

– Твои слова, уважаемый, сами, как отточенный кинжал и режут мне сердце! Ты говоришь "подожди". А что же Великий так и не прислал помощь? Ведь уже больше полугода яваны с огнем и мечом идут по нашим землям. Где "бессмертные"? Почему флот Автофрадата бездействовал до самых зимних непогод? Почему сам каран Малой Азии один за другим сдает города Одноглазому? Что же это такое, как не измена? И в этой ситуации ты убеждаешь меня сражаться? Возьми меч и сражайся сам!

– Это не мое дело, сражаться, – поморщился Фархад, – волей Добронравного[18] шахиншаха я служу хранителем монет.

– Вот и храни! Я по лицу этого хитрого яваны понял, что Ненавистный шепнул ему на ухо, как велика лидийская казна и как мало ее защищает храбрых воинов. Не удивлюсь, что он привел с собой вьючных ослов больше, чем всадников!

Фархад покачал головой. Сказать по правде, при виде отряда яванов у него тоже душа ушла в пятки, а пальцы сами собой принялись быстро-быстро перебирать можжевеловые шарики четок. Однако он, в отличие от Мифрена, давненько уже начальствовавшего над местным гарнизоном, прибыл ко двору лидийского шахраба прошлой зимой и еще не успел нажить ощущение всепозволяющей удаленности шахиншаха. Наместники властителя Азии и многие из их наиболее возвышенных слуг чувствовали себя в своих владениях полновластными господами, умудряясь даже иногда безнаказанно проявлять открытое неподчинение, подобно Артабазу. Удаленность двора позволяла Мифрену на полном серьезе рассматривать возможность сдачи Сард, наказание вовсе не ощущалось неминуемым и уж точно обещало быть весьма отсроченным. Шейный зуд, если хорошо подумать, выходил не слишком докучливым.

Фархад, не решаясь на такое самовольство, пытался отговорить начальника гарнизона, пробудить в нем храбрость и решимость. Однако, сам не обладая в должной мере этими качествами, казначей лишь убеждал Мифрена в бесполезности сопротивления.

Тем не менее, Мифрен имел для обороны Сард все возможности. Древний город укреплен лучше любого другого в Малой Азии. Ну и что, что людей мало, при необходимости каждый горожанин станет воином. Здесь живет немного яванов и удара в спину можно не опасаться. Наконец, численность противника иного защитника лишь рассмешила бы: под стены лидийской столицы явилось всего четыре сотни всадников и около тысячи пехотинцев. Курам на смех. Можно до скончания времен сидеть на стенах и поплевывать на врагов.

Все это, конечно, хорошо, если бы не некоторые, усложняющие ситуацию, обстоятельства.

Во-первых, про Ионию уже можно говорить: потеряна. Почти все города радостно открыли ворота македонянам. Враг осадил Милет и, хотя еще не подступился к Галикарнасу, участь последнего явно предрешена.

Во-вторых, Милет пребывает в осаде уже второй месяц, Одноглазый, по донесениям лазутчиков, не испытывает недостатка в пропитании для растущего войска и не стремиться губить его в плохо подготовленных штурмах, строя огромное количество машин. Местные яваны оказывают ему безоговорочную поддержку, а персы вынуждены во множестве оставлять свои дома, опасаясь за жизнь. Даже если Милет продержится до весны, Автофрадат не сможет выйти в море для нанесения удара по тылам Одноглазого. Ведь это означает немедленное падение ослабленного города. Даже удивительно, что он еще не сдался, учитывая, как много в нем жителей, разделяющих свободолюбивые устремления своих братьев-ионийцев, уже сбросивших персидское ярмо.

Наконец, в-третьих, Мифрену уже больше десяти дней доносят со всей округи, что дороги Лидии заполонили всадники, собирающие толпы народа в многолюдных селах и призывающих к великому восстанию против персов. Дескать, грядет уже победоносный освободитель Антигон, поднимающий покоренные народы на борьбу. Эллины-ионийцы поднялись, теперь Лидии черед. Двести лет страна изнывает под гнетом владык Парсы, пора уже сбросить ярмо.

"Вспомните лидийцы печальную участь царя вашего, Креза, заживо сожженного персами!"

Ну, Креза-то, конечно, не сожгли. Смилостивился Куруш-завоеватель. Да яваны, пламя смуты раздувающие, никому об этом задуматься не дают, знай себе, зверства персов перечисляют. А у местных купцов, да знати, что от старинных лидийских семейств род свой исчисляют, взгляд стал какой-то, подозрительно задумчивый.

Все видел Мифрен, все замечал и оттого потерял покой и сон. Внезапно неудобно стало ему на любимой подушке.

Новое войско шахиншаха не придет раньше весны. Хшатра, держава Ахеменидов, велика и необъятна. Чтобы собрать силу, способную сбросить яванов в море, придется немало потрудиться.

Что же делать?

Хитроглазый явана, предложил Мифрену встретиться. Что же, узнать мысли врага, отобедав с ним – не преступление. Воевать Сарды, имея полторы тысячи воинов... На что он надеется? Явно не на мечи и копья, а значит, стоит поговорить. Глупец тот, кто, имея уши, не желает слышать.

– Воистину, почтеннейший, тебе следует быть осторожным! Боги завистливы, а сей великолепный стол способен, пожалуй, с легкостью посрамить пир олимпийцев, вкушающих лишь нектар с амброзией! Пусть их вкус недоступен смертным, зато твое изобилие и разнообразие бессмертным и не снилось!

Мифрен, вежливо кивая каждому слову Лагида, не преминул возразить:

– Пресветлый Михр и Ахура Мазда не обидятся, а боги яванов, полагаю, не обращают свой взор на края, где им не приносят жертв.

– Но ты же сам только что рассказывал мне, как прошлым летом молния ударила в то место, где некогда стоял дворец Креза. Разве это не знамение, ниспосланное громовержцем? Тучегонитель сам выбрал место для храма и указал его. А ты говоришь, не обращают взор...

Мифрен продолжал кивать и улыбаться, перебирая четки.

– Попробуй вот этого фазана, уважаемый. Клянусь, ты мигом позабудешь все свои прежние восторги.

– М-м! Твой повар, почтенный Мифрен – величайший из искусников в своем ремесле. Я никогда прежде не услаждал свой желудок столь изысканным опсоном!

– Да, это так. Мне остается лишь опасаться, что самому шахиншаху станет о нем известно. Боюсь, в этом случае мне придется уступить Великому и, хотя я уверен, что он щедро вознаградит меня взамен, мне нелегко будет расстаться с моим поваром. Он обошелся мне в целый талант и, я ни дня не сожалел о потраченных деньгах.

Фархад спрятал улыбку в густую барашковую бороду и не стал уточнять, что этого повара, принадлежавшего Спифридату, Мифрен присвоил, прослышав о гибели шахраба при Гранике.

Казначей и начальник гарнизона уже второй час вели с яваном пространные беседы, вкушая изысканные блюда, и рассуждая на теологические темы, в которых предавались сравнению схожих черт и различий Аполлона и Митры. Обоим персам до смерти хотелось перейти к делам, но, следуя впитанной с молоком матери вежливости гостеприимцев, они из последних сил сдерживали свое раздражение, наблюдая, как Птолемей беспечно уплетает за обе щеки очередного фазана.

Он, что, поесть сюда приехал?

Сказать, что македонянин удивил их – не сказать ничего. Птолемей с необычайной легкостью согласился нанести визит Мифрену в одиночестве, оставив всех своих воинов за стенами города и даже не взяв оружия. Подобное поведение вынуждало персов ломать голову – кто перед ними? Непроходимый дурак? Сомнительно, что такой мог бы начальствовать над войском. Убить македонянина представлялось делом не сложнее щелчка пальцами, но Мифрену, почему-то вовсе не хотелось совершать необратимые поступки, последствия которых сложно просчитать. Он слышал краем уха, как рабы-виночерпии, еле слышно перешептываясь и с опаской поглядывая на богато разодетого явана, обронили слово – "Вэрэтрагна[19]". А вдруг и правда? Вдруг, перед ним действительно сидит воинственный бог, который ничего на свете не боится и в любую крепость входит безо всякого войска, распахивая ее ворота ударом ноги?

У Птолемея, непривычного к вкушению пищи сидя на коврах за низким столиком, затекли ноги. Сердце его с момента вступления в Сарды билось заметно чаще обычного, но волнения Лагид не выказывал. Он был сама вежливость. Практически не имея прежде дел с персами, македонянин, тем не менее, тонко и дипломатично вел беседу с прекрасно говорящими на ионийском диалекте варварами, рассыпался в пышных славословиях, если возражал, то мягко, поддерживал с воодушевлением. В его поведении восточной неторопливости было больше, чем в самих персах и это обстоятельство начинало Мифрена раздражать. Наконец, он не выдержал.

– Скажи, пожалуйста, почтеннейший Птолемей, ведь не праздное любопытство привело стопы твои, да снимет усталость их Хаурвадат[20], в Сарды?

– Ты верно рассудил, уважаемый Мифрен, – важно кивнул Птолемей.

– Что в таком случае, ты хотел бы сообщить нам? Прошу тебя, говори, мы открыли уши и разум для слов твоих.

– Я хотел бы предложить вам, тебе, досточтимый Мифрен и тебе, не менее почтенный Фархад, сложить оружие к ногам Антигона Монофтальма, коего мы, македоняне, а так же все наши многочисленные союзники именуем верховным стратегом Малой Азии.

Фархад скрипнул зубами. Лицо Мифрена осталось невозмутимым: именно этих слов он ждал.

– Сложить оружие? Разве мы вступили в бой и были побеждены вами?

– Разумеется нет, – улыбнулся Птолемей, – своим предложением я, как раз, хотел бы удержать вас от бессмысленного кровопролития.

– Бессмысленного? Мы не считаем защиту нашей земли от захватчиков бессмысленным занятием.

– В том-то и дело, уважаемый Мифрен, что не вашей. Вас, персов, здесь в Сардах и по всей Лидии – горстка. Одни царские чиновники остались, даже воинов у вас кот наплакал и те, по большей части – лидийцы.

– Более двух веков Лидия является одной из шахр державы парсов. Это наша земля.

– Боюсь, так думаете только вы, персы, а местные эту вашу уверенность не разделяют.

– Все это пустой разговор, – встрял доселе молчавший Фархад, – в любом случае Лидия пребывает под рукой Великого шахиншаха. Мы будем защищать Сарды! Тебе, македонянин, следует покинуть пределы города, иначе ты утратишь священное звание посла.

Птолемей, не убирая улыбки, кивнул.

– Я услышал ответ казначея. Что скажет начальник над воинами?

Мифрен пожевал губами.

"Как он спокоен... Словно махнет сейчас рукой и под стенами, как по волшебству, окажется не полторы тысячи воинов, а в сто раз больше. Неужели, он настолько глуп? Не-ет, не глуп. Умен и расчетлив, за парасанг[21] видать. Это он к каждому лидийскому дому прибил папирус с призывами к смуте. Конечно, он не станет штурмовать Сарды своим ничтожным войском. Он подождет, пока Сарды сами упадут в его раскрытую ладонь. Но что же делать? Сдать город? Когда шахиншах победит этих зарвавшихся яванов, моя голова слетит с плеч тотчас. Сопротивляться? Лидийцы ударят в спину. Что делать?"

На скулах перса играли желваки, длинная кудрявая борода мелко подрагивала.

– Я вижу, тебе следует хорошо обдумать свое решение, досточтимый Мифрен, – сказал Птолемей, – позволь мне отбыть к своим людям, а твой ответ я стану ожидать завтра. Ты согласен?

Мифрен посмотрел на Фархада: тот поджал губы так, что рта не было видно меж усами и бородой. Казначей покачал головой, однако начальник гарнизона в первую руку отметил про себя бледность лица хранителя монет.

– Хорошо, – сказал, наконец, Мифрен, – я провожу тебя, почтенный Птолемей.

Когда они вышли из приемных покоев вдвоем, не считая сопровождающего стражника, Птолемей быстро спросил Мифрена.

– Я вижу, уважаемый, ты колеблешься. Полагаю, что ты способен рассуждать здраво и понимаешь, что в сложившейся ситуации, падение Сард – лишь вопрос времени. И весьма близкого. Однако боязнь возможного наказания в случае наших дальнейших неудач не позволяет тебе немедленно сложить оружие. Я прав?

Мифрен помолчал, но все же выдавил из себя:

– Ты благословлён богами, уважаемый, ибо способен видеть невысказанную истину.

– В таком случае я готов избавить тебя от душевных мук. Ситуацию легко представить к нашей взаимной выгоде таким образом, что комар носа не подточит. Посуди сам – вся Лидия охвачена безумием бунта против сатрапов царя царей. Оставленные тебе войска ненадежны. Ты, ежедневно опасающийся удара в спину от вероломных лидийцев, горящих желанием восстановить царство Креза, тем не менее, не бежал из города, а мужественно охранял казну и лишь предательство отдало тебя в руки македонян.

Птолемей понизил голос.

– Некоторые твои соратники, разделившие вместе с тобой верность царю, сражались до последнего, но пали в бою, ты же был оглушен и схвачен.

Мифрен кинул быстрый взгляд на Птолемея.

– Фархад – отчаянный храбрец, даром, что не воин, – кивнул Лагид с совершенно серьезным выражением лица.

– Могут быть и другие... – прошептал начальник гарнизона.

– Мало ли какую судьбу уготовят нам боги завтра.

Мифрен промолчал. Они дошли до внешних ворот Цитадели. Прощаясь, протянули обе руки друг к другу, сплели предплечья.

– Ты получишь мой ответ завтра, – сказал Мифрен.

Птолемей кивнул.

На следующий день он снова вкушал восхитительного фазана в покоях бывшего начальника гарнизона Сард.

Милет

Геродот называл этот город "жемчужиной Ионии". Многие века Милет соперничал с Эфесом за право первенства на восточном берегу Эгеиды и, несмотря на то, что северный собрат, по мнению многих, более заслуживал отличий гегемона эллинских полисов в Малой Азии, Милету боги уготовили не менее выдающуюся судьбу. Персы не слишком притесняли милетян, оставив им самоуправство и демократию, почти не вмешиваясь в полисные дела. Город избежал печальной участи Эфеса, сломленного силой, и процветал, не расточив жизни лучших своих граждан в кроваво подавляемых восстаниях. Эфесу пришлось долго восстанавливать пошатнувшееся могущества и, удобный для торговли почти со всей Ойкуменой, Милет обогнал соперника в деле приращения славы и богатства.

Не случайно эллины, желая именовать кого-либо баловнем судьбы, нередко называли его "милетянином".

Город лежал в южной части Латмийского залива на обширной треугольной косе, изрезанной удобными гаванями, защищенными от буйного нрава Посейдона Трагасайскими островами. Крупнейшем из них, Лада, имел очень удобную гавань, которая активно использовалась милетянами в дополнение к трем другим, расположенным непосредственно на косе.

Как раз гавань Лады в настоящее время была занята персидским флотом, который, зимуя в Милете, оставался вне досягаемости Антигона, огородившего город с южной стороны палисадом.

От большинства эллинских полисов Милет выгодно отличался правильностью застройки. Почти все его улицы пересекались друг с другом под прямым углом и не петляли непроходимыми лабиринтами – удобно развивать наступление в любом направлении. Только за стены войди.

В средней части косы жилые кварталы уступали место рынкам и общественным зданиям. Здесь больше открытых пространств, штурмующим проще разворачивать войска, а защитникам напротив – меньше возможностей, чтобы закрепиться. Именно поэтому основной удар Антигон нацелил сюда. На узком пятачке между морем и городскими стенами, в опасной близости от метательных орудий защитников, македоняне возводили три массивных осадных башни и два тарана. Зима препятствовала Мемнону разметать их десантом с моря – даже в глубине залива волны отличались изрядной высотой. Это обстоятельство мигом остужало горячие головы, советовавшие родосцу активно использовать флот. Автофрадат ограничился отправкой половины своих воинов на помощь карану Малой Азии, но кораблями рисковать не собирался.

Еще один таран и башню осаждающие возводили у южных ворот. Здесь работа двигалась не менее споро, что не позволяло Мемнону считать это направление отвлекающим.

Циклоп не имел флота, а Мемнон, обладая самой мощной морской силой в Эгеиде, оказался лишен возможности использовать ее. Единственная попытка разрушить македонские машины ударом с моря, едва не привела к потере нескольких триер. Тяжелые палинтоны, метающие каменные ядра весом в талант, на корабли установить персам не удалось, а более легкие машины не причиняли осаждающим существенного вреда. Качка не позволяла пристреляться, а зимняя сырость слабила волосяные канаты машин, снижая дальнобойность палинтонов. Первый же введенный в строй камнемет македонян, огромный, высотой в три человеческих роста, положил ядро у носа вражеской триеры столь метко, что персы поспешили ретироваться, едва не зачерпнув бортом при выполнении маневров. Ни одна из сухопутных вылазок, предпринятых Мемноном, так же не принесла успеха – македоняне чутко стерегли свои машины и охранение возле них состояло из отборных воинов. Никому из союзников Антигон это дело не доверил. За машины лично отвечал Пердикка и бдительность его была выше всяких похвал.

Союзники рассеялись по округе, освобождая от персов Карию и отсекая пути подхода возможных подкреплений из Галикарнаса, где укрепился перс Офонтопат. Этот вельможа по воле царя царей сделался наследником карийского тирана Пиксодара, женившись на его дочери. Пиксодар умер в прошлом году и теперь Офонтопат правил в Галикарнасе. Это обстоятельство ионийцев совсем не обрадовало, и перс не решался покинуть город со своими войсками, отдав его, тем самым эллинам, которые ножи точат за спиной. Он игнорировал призывы карана, который просил, вернее, требовал помощи весьма настойчиво. В каждом письме, отправляемом голубиной почтой, родосец напоминал о своих исключительных полномочиях и грозил новоявленному тирану гневом царя царей. Офонтопат находил тысячи причин, чтобы отложить свое выступление.

Союзников у Антигона теперь было в достатке: в числе великом к нему присоединялись граждане Эфеса, Смирны, Миунта и десятков других городов, городков и селений. Вначале настороженно – кипел людской котел на рыночных площадях, бурлил, клокотал, но через край варево не выплескивалось. Ждали люди. Опасались ставить все на человека малоизвестного, не царского рода. Циклоп представлялся им очередным авантюристом, предводителем наемников, каких немало. Да вот только ставка сатрапов битой оказалась. Не могли персы удержать Малую Азию и "очередной предводитель наемников" входил в города, как к себе домой. И все же сомневались люди. Не дал еще сражения Антигон. Не показал себя.

Эфесцы решились. Очень уж велика у них была ненависть к персам. А за ними, как снежный ком принялись умножаться ополчения полисов, приходивших к Одноглазому.

К стенам Милета подошло войско, численностью не менее чем в двадцать тысяч человек. С крепкими тылами, поддержкой обширных людских масс. У селян зимой занятий немного, отчего бы кулаки не почесать? Ради будущего. От искры разгорелось пламя.

Антигон не торопился штурмовать Милет, затягивая осаду. Он прекрасно понимал, что бесконечно это делать нельзя. Уже наступил месяц гамелион. Минует он, и в середине антестериона Автофрадат сможет выйти в море. А там – наноси удар куда хочешь, отрезай тылы, высаживай десанты. Четыреста триер – не шутка. Никто не осилит. Сейчас, часть из них вытащена на берег, большинство скученно, борт к борту, стоит в гавани Лады. Гребцы и матросы на берегу, пехоту Мемнон почти всю свез в Милет и расставил на стенах. Корабли неподвижны, связаны канатами и цепями, беззащитны. Бери, не хочу. Эх, как взять-то... Почти сорок стадий до Лады, а флота у Одноглазого – пять триер, что родосец не успел увести из Эфеса, да два десятка лоханок на которых и по спокойному морю забоишься идти. Куда уж, зимой.

Флот, ага. Даже наварх имеется. Эта должность, как-то сама собой досталась критянину Неарху, одному из ближайших "друзей"... нет, не так – друзей покойного Александра. Критянин на сем славном острове, древней цитадели давно уже испивших из вод Леты морских царей, только родился, а большую часть жизни прожил в Амфиполе. Родителя его приблизил Филипп, вот сына и отправили вместе с другими знатными юношами в Миэзу, где в цветущих, дышащих жизнью садах, тенистых мраморных портиках, неспешно прогуливаясь по, чуть шуршащим мелким гравием, дорожкам, Аристотель открывал Александру мир.

Прежде Неарх к македонскому флоту касательства не имел. У Филиппа хватало навархов, а Александр, следуя советам старших, назначил начальником над теми кораблями, что доставили его в Азию, среднего сына Пармениона. Тот нашел свой конец рядом с отцом в битве у второй родины Неарха. Критянин ни дня не прослужил в военном флоте, но, тем не менее, похоже впитал знание моря с молоком матери. Никто из оставшихся с Антигоном македонян не стал оспаривать его командования над приобретенными скрипящими и протекающими корытами. Посмеивались только.

Частенько разглядывая скрывающуюся в утренней дымке Ладу с высокого берега или вершины строящейся у южной стены гелеполы, критянин задумчиво почесывал щетину на подбородке, что в период осадного одичания позабыл про бритву. Дней десять просто смотрел, прикидывал что-то, а потом, кликнув добровольцев, вышел в море на открытой всем волнам и ветрам десятивесельной эпактиде и, на удивление безнаказанно, доковылял на ней до самого входа в Театральную бухту, названную так из-за того, что на северном ее берегу сразу за городскими стенами стоял театр.

Суденышко подпрыгивало на волнах, как невесомая пушинка. Половина моряков вычерпывала воду, а критянин, с рычанием ворочающий рулевое весло, напоминал в эту минуту Геракла, борющегося с Немейским львом. Вылазка прошла без неприятностей, никого за борт не смыло. Селевк высмеял бессмысленный риск, но критянин считал иначе.

– Это возможно.

Антигон сидел за столом и, уперев локоть в блестящую, покрытую лаком крышку, прикрыв нижнюю часть лица ладонью, искоса рассматривал Неарха единственным глазом. Пердикка, подсевший сбоку, со скучающим выражением лица крутил по гладкой поверхности золотую монету. Порывистый ветер тревожил ткань шатра, она слегка подрагивала. Возле подножия центрального опорного столба накапливалась лужица: снаружи моросил дождь.

– Если бы ты вышел в море под парусом... – скептически хмыкнул Пердикка, – а так... Кому ты чего доказал? Не потонул и ладно.

– Это возможно, – упрямо повторил Неарх, – дождусь подходящего ветра и выйду под парусом.

– Давай-давай, – покивал таксиарх.

Антигон покосился на него, убрал ладонь от лица и звонко хлопнул по столешнице. Монетка Пердикки подпрыгнула и, жалобно зазвенев, задрожала, укладываясь плашмя.

– Что там? – спросил стратег.

Пердикка сгреб потертый персидский дарик.

– Лучник.

Таксиарх толкнул монету к стратегу, тот поймал, развернул пальцами, хмыкнул. Да, действительно, монета легла кверху выпуклым изображением Дария, стреляющего из лука.

– Ты что загадывал? – спросил Пердикка.

– Я не собираюсь полагаться на случай, – прогудел Антигон и поднял глаза на Неарха, – только одна попытка у тебя, другой Автофрадат не даст. Ты это понимаешь?

Критянин нагнул голову. Антигон все еще колебался.

– Пять кораблей, – сказал Неарх, дернув щекой, – этого хватит. Это возможно.

– Почему ты так уверен, что хватит пяти? – спросил таксиарх, – смотри, какая сырость кругом. Снизу вода, сверху вода, кругом вода. Гефестову жаровню надо, тогда может, что и выгорит...

– Вовсе нет, – невозмутимо возразил Неарх, – в дождь, конечно, не сунемся, слишком рискованно. Смолу, масло, деготь, паклю – легко достанем. Займется так, что зарево на Самосе увидят.

– Хорошо, – откинулся на спинку складного кресла Антигон, – начнем одновременно. Ты – чуть раньше. Ночью соваться – безумие. До Лады не дойдешь, разобьешься о скалы. Выйдешь в море перед рассветом. А как прояснится, двинемся мы. Десять дней тебе на подготовку даю.

Пердикка пробарабанил пальцами по столешнице, привлекая внимание.

– Чего-то сказать хочешь? – поинтересовался стратег, – говори.

– Десять дней даешь... Не успеем ведь. Мне кажется, этот твой механик – шарлатан. Первый раз он гелеполу строит. Верхние уровни перетяжелил. Нагрузка на катки страшенная. Все скрипит, трещит...

– Успевай! – повысил голос Антигон, – некуда дальше тянуть! Машины с верхних уровней сними. Только одна ведь такая? Чего грешишь на Никомаха? Остальные башни он хорошо изладил? Хорошо. А тут лучше глядеть надо было, мнится мне – на этой гелеполе лазутчики сработали. Я тебе сказал – головой отвечаешь за башни и машины! Спрошу. Со всех вас спрошу, никого жалеть не стану. Избрали меня вождем – не думайте, что я вам брат, сват. Разленились от успехов! Перед Александром бы так не сидел, вразвалку! А ну, марш за работу!

Пердикка подпрыгнул, будто его в задницу шилом укололи и спешно ретировался. Антигон, остывая, перевел взгляд на Неарха.

– Десять дней у тебя.

Этого человека на рассвете десятого дня привел Леоннат. Милетянин ночью спустился по веревке с северо-западной стены и вдоль кромки прибоя прокрался в лагерь Пердикки. Одет перебежчик был не бедно, хотя изрядно перепачкался в грязи.

– Ты кто? – прогудел Антигон.

– Мое имя – Главкипп.

– Хочешь что-то сообщить мне, Главкипп? Говори.

– В городе смута, стратег. Кто-то пустил слух, что кончаются запасы зерна. Люди поверили, кинулись к государственным складам. Мемнон толпу разогнал. Кровь пролилась. Злы люди. На персов, на тебя, даже на богов.

– А на кого больше? – спросил Антигон, посмотрев на Гарпала, присутствовавшего при разговоре.

Лицо казначея оставалось бесстрастным.

– Пожалуй, на персов. Потому я к тебе и пришел. Гегесистрат...

– ...начальник гарнизона, – вставил Гарпал.

– Я знаю, не перебивай его, – стратег сделал рукой приглашающий жест, – продолжай, уважаемый Главкипп.

– Гегесистрат не горит желанием сражаться. Если бы не Мемнон с Автофрадатом, он давно уже открыл бы тебе ворота.

Перебежчик замолчал. Сглотнул.

– И что? – поинтересовался Антигон.

Стратег самолично налил из кувшина, стоявшего на столе, вина в широкую приземистую чашу, протянул Главкиппу.

Тот благодарно кивнул, отпил и закашлялся.

"И верно ведь говорят про македонян – варвары. Неразбавленное пьют..."

– Гарни... кх-х... кх-хр... гарнизон готов отойти со стен, когда ты начнешь штурм. Все... кх-х... наемники отойдут. Их Мемнон в одном месте поставит.

– Где?

– Там, где у тебя машин меньше.

– Вот как... Не доверяет, значит, наемникам Мемнон.

Вопрос риторический, никто не стал отвечать.

Антигон помолчал немного.

– Хорошо. Что ты хочешь за эти сведения?

– Не разоряй Милет, стратег, прошу тебя. Не трогай наших жен и детей. Мы ни в чем перед тобой не виноваты.

Антигон изучающе рассматривал милетянина.

"Боитесь... Наслышаны про Фивы. Думаете, раз царь бешенный был, так и преемники его такие же? Напрасно. То, что Александр фиванцев поголовно в рабство продал – вовсе не от злобы, не от безумия дионисова, от матушки унаследованного. Холодный расчет. В казне денег недоставало, а после Фив изрядно прибыло. Милет разорять только круглый дурак станет".

– Милету не стоит бояться своих братьев-ионийцев, – сказал стратег, – ведомо ли тебе, что наше войско менее чем наполовину состоит из македонян? А большая его часть – вовсе не наемники, а жители Эфеса, Смирны, других городов. В каждом городе мы восстанавливаем народовластие. Так можешь и передать своим согражданам. Как вот только тебя назад доставить?

Циклоп посмотрел на Гарпала, тот ответил:

– Тем же способом.

"Ну да, ну да, так же, как того лазутчика-смутьяна. Получилось ведь. Припасы кончаются в Милете. Его пару лет надо осаждать, чтобы они закончились. Эх, плуты..."

Не уставал удивляться стратег той бурной деятельности, что развернули Гарпал с Лагидом среди местного населения. В отсутствии Эвмена эти двое полностью подмяли под себя управление многочисленной и незаметной армией криптиев, ряды которых изрядно расширились. Даже не предполагал стратег, сколько лазутчиков трудится для того, чтобы он брал города, меча не обнажая.

Главкипп ушел в сопровождении Селевка, который исполнял обязанности начальника телохранителей стратега. Даром, что молод, зато с оружием ловок и бдителен.

Пролетел в интенсивной подготовке к штурму десятый день. Истек срок, назначенный Циклопом. Почти минула ночь и еще до того, как розоперстая Эос-заря, разливая по небу пунцовый румянец смущения от мимолетной страсти в объятиях очередного смертного или бессмертного любовника, коснулась верхушек отрогов Карийских гор, что громоздятся на востоке, в бухте Менделия, лежащей против острова Лада, подняли паруса пять крутобоких купеческих кораблей. Каждый из них тянул за собой канатом, привязанным к корме, рыбачью беспалубную ладью-хорию. Дождя уже пару дней не было, лишь роса на траве. Неарх не сомневался в успехе предприятия. Только бы подойти без потерь...

Ветер в правый борт и корму. Не слишком удачный, но не противный. И на том спасибо, Борей. Вытянем.

Еще на берегу стратег сжал крепко-крепко предплечье критянина.

– Зевс-Гонгилат[22] тебе в помощь, Неарх. Пусть корабли персов запылают жарче кузни хромого бога.

– Принеси им огонь, Прометей! – весело хлопнул моряка по спине Леоннат.

* * *

Взревели трубы. Заскрипели натужно канаты, загрохотали дубовые катки по дощатым настилам. Вздрогнули чудовищные аресовы игрушки, качнулись и двинулись вперед. Недолга будет их жизнь с момента пробуждения. Короток путь. Пару стадий пройдут гелеполы Антигона, поливаемые дождем персидских стрел, расшатываемые градом камней. Не смирные жертвенные быки идут под стены – страшные твари, мечущие смерть, подобно меднопёрым стимфальским птицам, которых в седой древности истребил Геракл.

На нижних уровнях гелепол скручивались промасленные волосяные каналы метательных машин, накапливая мощь, что будет выплеснута в одно краткое мгновение. Рывок, и обтесанный в шар камень, или огромная, с целое копье размером, стрела, улетит в цель, неся смерть и разрушение.

Влажные бычьи шкуры прикрывали внешние, обращенные к защитникам Милета, стены деревянных башен-гелепол, "берущих города". Такая защита стоила гекатомбы. Ну, почти – несколько десятков быков забито, чтобы предохранить осадные башни от зажигательных снарядов. Огромные средства потратил Антигон на эту осаду и подготовку к штурму. Все на кону. Один мощный рывок нужен для победы. Неудача сулит месяцы неопределенности. Союз ионийских полисов зыбок. Есть среди них те, кто отрезал себе пути отступления, а есть такие, что при случае не преминет одну задницу на два стула угнездить. Только победа нужна. Быстрая победа.

Перед глазами стратега, наблюдающего с возвышения за развертыванием своих войск, мелькнул на мгновение образ маленького ребенка. Сын, Деметрий... Как он давно не видел малыша. Тот подрос уже, лопочет смешно. Поди, не узнает отца.

Из Македонии вести одна другой страшнее. Как там они, жена и ребенок? Не думать об этом. Вот она – цель. Возьми ее! Сожми в кулаке. Потом Галикарнас и тогда все они примут случившееся, все полисы, что клялись идти с Филиппом. Афины примут и станут считаться с новой силой на востоке. Можно будет разговаривать. Можно будет купить жизни жены и ребенка, вновь обнять, расцеловать, подбросить на руках. Обоих? Антигон улыбнулся. Обоих. Услышать заливистый детский смех, восторженный визг.

Если живы еще... Линкестиец, тварь кровожадная, мстительная, всех еще живых старых соратников Филиппа уморил одного за другим, баб и детей не щадит... Антигон помотал головой. Не думать, об этом. Вот она – цель. Не раскрывший ворот Милет, огрызающийся Мемнон.

Первыми рва достигли деревянные щиты на катках, из-за которых полетели в хлюпающую жижу, наполовину залитого водой рукотворного препятствия, толстенные вязанки хвороста. Персы со стен отчаянно били из луков, но вреда наносили мало. Вздрогнуло утро повторно, прежде разбуженное грохотом машин и ревом труб, а теперь еще и испуганное льющейся кровью и стонами раненных. Штурмующих первые потери не смутили. Воины сновали за щитами, как муравьи, деловито подтаскивая новые вязанки. Ров преодолен.

На пути гелепол было выбрано пространство, как можно более ровное. За время осады союзники срезали все кочки, засыпали ямы. Стены Милета стоят по высоте неровно, взбираются поочередно на три не слишком пологих холма и ныряют вниз со склонов. В некоторых местах крутые склоны не позволяют подвести башни на колесах, но со стороны моря, на узкой полосе между прибоем и стеной – вал чисто символический. Три башни двигались там. Четвертую тащили к стене возле южных ворот, в которые последние двадцать дней бухал таран, возведенный первым и принявшийся за работу еще до окончания строительства прочих машин.

Таран окованные медью ворота разбил на четвертый день, однако Мемнон заранее подсуетился и заложил проем каменной кладкой, подпер бревнами. Она оказалась крепким орешком и бронзовый баран на конце массивной балки, качающейся под крышей-винеей, едва не расплющил в блин свои рога.

Башня на южной стороне должна подойти к стене рядом с тараном. Возле ворот ровное пространство, длинный пологий скат, плавно сводящий высокий вал на уровень предполья. Скат узкий, но вся надежда антигоновых механиков на то, что ширины его хватит.

Падающий мостик придется ронять не на стену, а на привратную башню, отчего эта гелепола выше прочих. И двигать-то ее в горку несравнимо тяжелее. До появления Главкиппа Циклоп не собирался наносить основной удар здесь, хотел лишь обозначить атаку, оттянуть силы Мемнона с восточного очага.

Теперь именно на этот участок возлагались все надежды. Возле южной гелеполы союзники старались суетиться поменьше, а у восточных побольше. Выше головы македоняне прыгнули, пряча тысячи отборных педзетайров, прежде составлявших таксисы Пердикки и Кена, таким образом, чтобы враг не увидел до поры, какая тут сосредоточена сила.

На восточной стороне напротив, наемники Демарата, союзники, развили бурную деятельность, подтаскивая штурмовые лестницы. Такие готовили и на южном очаге, да только показывали в числе малом.

Башни достигли стен почти одновременно. Мемнон ждал их.

– Бей!

С сухим щелчком стреломет-эвтитон выплюнул здоровенный дротик с массивным стальным шипастым наконечником и подвязанным канатом. Стрела прошила обшивку башни, застряла хорошенько. На стене кто-то проворно взмахнул топором, выбил подпорку, удерживающую здоровую корзину с камнями, противовес рухнул вниз, натягивая канат, зацепивший гелеполу. Рывок!

Среди антигоновых механиков дураков не нашлось. Осадные башни обшиты снаружи фальшивым щитами. Крюк защитников вырвал такой щит, лишь чуть-чуть качнув башню.

– Уронить хотели! Ага, сейчас вам! Нате!

Рухнул на стену мостик и, не медля ни мгновения, ринулись в бой гоплиты.

Завертелась карусель!

Демарат одним из первых спрыгнул за крепостные зубцы. Царапнул ножную защиту чей-то клинок. Вскользь, безвредно. Укрываясь гоплоном, наемник рубил мечом, изогнутым кописом. Трещали под ударами плетеные прямоугольные щиты, одетых в шафрановые рубахи воинов-спарабара.

Лязг, треск, брань отборная, персидская, эллинская, со всех сторон.

– Азамат твоя мать ипал, сестра, брат ипал! Умри, су-у...

– Пасть захлопни, евнух! Смотри – вон говно твое в кишках!

– А-а! Азамата убили! Бей, бей их!

– Ксанф, прикрой! Н-на, баба, рожай!

– Дэвы, дэвы это! Спасайтесь!

Трусы всегда найдутся, но дрогнули лишь единицы. Проигрывая наемникам Демарата в защите, не прикрытые панцирями, спарабара-щитоносцы рубились яростно. Это были воины Автофрадата. Они не изведали горестей поражений, их дух не сломлен, число велико. Три четверти всех бойцов отдал Мемнону Автофрадат. Лица персов замотаны башлыками, одни глаза наружу. Одинаковы щитоносцы, словно близнецы, будто спарты, проросшие из драконовых зубов. Оттого казалось эллинам, что число врагов бесконечно.

Эллины завсегда превозмогали персов, сражаясь в сомкнутом строю. Здесь он невозможен и, хотя гоплиты-наемники живущие войной, не вчера взяли в руки оружие, спихнуть спарабара со стены никак не удавалось.

Картина в южном очаге наблюдалась совсем иная.

Среди воинов Гегесистрата стоял Аминта, сын Антиоха, македонянин. Его брат командовал илой гетайров и сейчас отбыл с Птолемеем в Сарды. Аминта же оказался в числе тех, кто после смерти Филиппа бежал из Пеллы, зная за собой дурные намерения в отношении Александра и боясь разоблачения. Аминта дружил с казненными сыновьями Аэропа и, в отличие от своего брата, не поверил, что Александр обойдется с ним милостиво. Прогадал сын Антиоха, да поздно теперь метаться. Врагами стали македоняне. И брат – тоже враг. Сам бы не простил такое, вот потому и от других не ждал прощения. Он примкнул к Мемнону еще в Эфесе, с ним бежал в Милет, теперь вот нетерпеливо поглаживал рукоять меча, глядя, как педзетайры внизу деловито подтаскивают лестницы.

– Готовсь! – крикнул Аминта и обнажил меч.

Наемники качнулись, отхлынули от бойниц. Что?!

Македонянин оторопело озирался по сторонам. Что происходит?

Эллины бросились к башням и лестницам, ведущим со стен вниз. Внутрь крепости, не наружу.

Что происходит?!

На этом пролете стены персов не было вообще. На других участках стены стояли и "шафрановые рубахи" и "красные колпаки", но здесь, как назло – только эллины.

Аминта оказался в одиночестве. Справа от него через кирпичные зубцы перемахнул первый воин в синем шлеме, со звездой Аргеадов на щите. За ним другой. У третьего вдоль гребня золотая полоска – лохаг.

– Ну, чего рот разинул? – насмешливо спросил начальник все прибывающих воинов.

"Это измена! Измена..."

Сердце билось, как птица в ловчей сети. Аминта сжал зубы, напрягся и присел, заученно, готовясь к схватке.

– Ты это чего? – оторопело бросил один из македонян.

– Алалалай! – закричал Аминта и бросился вперед. Голос его затрепетал, срываясь в мальчишескую пронзительность, даром, что обычно хриплый и густой, – алалалай! Алала...

– Одержимый какой-то... – пробормотал лохаг, вытирая клинок о белоснежный хитон мертвого безумца, – вперед, ребята!

* * *

– Ночью надо было идти. Торчим тут, на просторе, как посейдонов приап...

– Как пять приапов, – поправил Неарх, – кончай дед ворчать, боги за нас.

– Как бы, не за нас... – не унимался Гликон, седовласый кормчий, ловко управлявшийся с рулевыми веслами "огненного" корабля, – скажут они тебе, за кого...

– Жертвы благоприятствуют, старик.

– Ну-ну...

Неарх, махнув на него рукой, прищурился.

– А это чего? На нас идет?

Гликон встрепенулся.

– Триера!

"Так быстро?"

Кольнуло сердце.

– Далеко пока, – сказал один из моряков, коих на судне, считая кормчего, числилось семь человек.

– Эх, ночью надо было...

– Да заткнись уже, старый! – рявкнул впередсмотрящий.

– Спокойно, – процедил критянин, – не катастрофа еще.

Остров поднимался из моря, проявлялся сквозь рассветную дымку, словно художник, обозначивший контуры на белом холсте, уверенными движениями руки, с зажатым в пальцах углем, добавлял все новые и новые детали к рисунку.

– Вот они... – прошептал Неарх.

Прямо по курсу, в гавани Лады, замаячила гигантская черная масса. Четыре сотни сцепленных бортами персидских триер. Условно персидских – большинство их из Финикии, много ионийских, есть и с островов.

Цель.

– Еще триера! Смотрите!

– А вон еще! На нас идут!

Заметили... Восходящее солнце в глаза, а все равно заметили. Сколько же Автофрадат держит триер не в сцепке? Сколько на перехват выйдут? Сейчас все и решится.

– Четыре! Нет... пять. Вон еще одна, в стороне!

– Пять!

"Как нас. По одной на брата... Не уйти ведь от триеры. Эх, ночью надо было..."

Прочь эти мысли!

– Давай, старик, на тебя надежда! Увернись!

Не стал ворчать и ныть Гликон, как преобразился: спина прямая, суровая складка меж бровями, борода воинственно топорщится – бог у кормила!

– Давай!

"Боги морские, боги подземные, молю вас, помогите мне... Зевс-Гонгилат, тебе приношу эту жертву огнем... Помоги мне, Зевс-Хтоний[23]".

Пять триер шли на перехват. Не дураки персы. Далеко еще, стадий пять.

– Зажигать?

– С ума сошел? – встрепенулся критянин, – одной искры хватит нас в факел превратить! В последний момент. Только в последний момент. Ждать!

"Арес-Эниалий, помоги мне, укрой щитом своим..."

– Две на Ксеногора идут!

"Две на Ксеногора, значит, на кого-то ни одной!"

Неарх отчаянно крутил головой, высматривая противника.

"Боги морские, боги подземные, помогите..."

– Р-раз! Р-раз! – уже слышны крики келевстов, задающих темп гребли. На ионийском кричат.

"Минос, судья подземный, помоги мне..."

Один из "огненных" кораблей Неарха, пытаясь увернуться от удара триеры, круто сманеврировал, так, что едва не зачерпнул бортом. Успели?

Нет!

Треск удара, крики летящих за борт людей. Суденышко перевернулось.

"Первый..."

Другая триера притерлась бортом к судну Ксеногора, эпибаты, морские пехотинцы, бросились в бой, беспощадно избивая горстку моряков. Такая же участь постигла еще один "огненный" корабль, но там кто-то успел запалить факел и охотник вместе с жертвой мигом превратились в один большой костер. Охваченные пламенем люди прыгали за борт, пытаясь спастись.

"Второй, третий... Боги подземные, помогите. Минос, владыка морей, владыка Крита древнего, судья мертвых, помоги своему правнуку..."

Впереди, в скоплении кораблей, крики. Кто прежде не догадался, сейчас уж понял, что за паруса приближались.

Патрульные триеры разворачивались по широкой дуге для новой атаки, два "огненных" корабля продолжали свой бег, пытаясь уйти от преследователей. Борей щедро наполнял паруса. Ветер пытался положить парусники на левый борт, рули упирались в противоположную сторону.

"Пара стадий всего, ну же!"

Четыре против двух. И по одной бы достаточно.

– Р-раз! Р-раз!

Как медленно время тянется... Догоняют? Не понять. Нос подпрыгивает на крутой волне, вздрагивает рей, хлопает парус, канаты скрипят, холодные соленые брызги в лицо.

– Р-раз! Р-раз!

Неужто догоняют?

Пенные буруны у окованного бронзой тарана. Весла – крылья. Машут споро, ровно, хоть одно бы вкривь. Уходи, ну же! На левый борт руль! Ну!

Треск. Корма подпрыгивает, нос "огненного корабля зарывается в волнах. Миг и на поверхности только днище виднеется, ореховая скорлупа. Пару раз моргнуть – уже и пусто. Три головы торчат. А по ним веслами...

Вот и нет никого, один ты, Неарх остался. И стадия одна осталась. Глаз наметан, не врет.

"Боги морские, боги подземные..."

А не успевают ведь! Задних потопили, а переднего проворонили! Поняли – выдохнули в отчаянии.

В мачту вонзилась стрела, над ухом свистнула другая. Еще и еще. Неарх мигом пригнулся, прячась под бортом. Оглянулся на Гликона: старик медленно оседал со стрелой в горле. Пальцы продолжали сжимать рукоять рулевого весла. Критянин вскочил и, презрев опасность, бросился к кормчему, подхватил кормила.

– Состен, зажигай... – голос охрип, сам себя критянин не слышал.

– За-жи-а-а-ай!

– Что? – крикнул впередсмотрящий, втягивая голову в плечи.

Неарх зарычал.

– ...а-а-а-й!

Матрос подпрыгнул, метнулся к большому глиняному горшку, там, под крышкой кремень, кресало, трут, растопка, обильно промасленная. От одной искры займется.

"Минос, владыка, не оставь своего правнука, Эниалий направь руку мою..."

Загудело пламя.

– Бросай! Все в лодку!

Состен кинул факел в открытый трюм, там чего только нет – промасленные опилки, смола, пакля, сера. Ввысь с радостным ревом взметнулся язык освобожденного пламени. Матросы бросились к спасительной хории, попрыгали в воду и мигом, ухватившись за привязной канат, за борта суденышка, взобрались на него. Прикрываясь рукой от стены огня, Неарх взмахнул топором. Неловко. Не попал по канату. Взмахнул еще.

– Прыгай! – кричали с хории.

"Боги морские..."

Тело само знало, что делать, голова не указ.

Темная фигура, бросившаяся в волны, мелькнула на миг на фоне беснующегося пламени и исчезла.

Критянин вынырнул, вцепился в борт, дюжина рук втянула его на лодку.

– Бежим!

Охваченное пламенем судно, никем не управляемое, Борей потащил влево, но это уже не важно – цель столь велика, что промахнуться теперь невозможно. Персы кричали и метались, но было поздно. Судно Неарха врезалось в связку триер, упала мачта и парус, раздуваемый ветром язык пламени, передал эстафету огня кораблям Автофрадата. Расхохотался Зевс-Гонгилат, Зевс-Астропей, мечущий молнии. Жадный огонь, всепожирающий, неуемный, стремительно разбегался по щедро просмоленному дереву. Персы визжали. Пожар никто не пытался тушить. Бессмысленно. На краях скопления моряки топорами рубили каналы, стягивающие корабли, пытаясь расцепиться.

Одна из преследовавших Неарха триер так разогналась, что, поздно спохватившись, с упертыми в воду веслами и вывернутыми кормилами, продолжая катиться вперед, поворачиваясь бортом, столкнулась со связкой кораблей. Три другие, счастливо развернувшись, бежали прочь, до смерти перепуганные развязкой. Спасая свои жизни, их триерархи не озаботились местью удачливым врагам, так же удирающим от гигантского жертвенника. Хорию плевком потопить можно, да только шок столь велик, что о том никто и не задумался. Только это и спасло критянина с его людьми.

Для персов вновь наступила ночь: поднимающееся солнце спряталось за густым черным дымом.

Моряки Неарха, дружно ворочая веслами, гребли на пределе сил человеческих, а сам критянин, сидевший на ближней к корме скамье, влившись в ритм, освободил свой разум от всех мыслей и, работая в быстром темпе, безучастно смотрел на гибнущий флот вчерашних властителей Эгеиды.

К полудню от большей части автофрадатовых триер остались идущие ко дну головешки. Уцелели около пятидесяти кораблей, зимовавших на берегу.

Гигантский столб дыма был виден на Самосе, за четыреста стадий от Лады.

* * *

– Это измена, Мемнон! Они уже у Западной агоры! Полгорода прошли, как нож, сквозь масло...

– Как это могло случиться?!

– Измена, дядя... – устало повторил Фарнабаз, – наемники предали...

– Проклятье! Где Гегесистрат! Я ему кишки выпущу!

– Никто не знает. Восточную стену тоже не удержим, там бой уже отдельными очагами на улицах. Еще немного и Одноглазый возьмет и Южную агору. Надо уходить...

– Куда уходить! – Мемнон схватил племянника за грудки, – стоять насмерть!

Родосец огляделся вокруг: рядом с ним горстка хмурых, подавленных командиров спарабара и лохагов городского ополчения.

– Щитоносцев отвести за стену Верхнего города. У Булевтерия[24] перегородить улицы. Хватайте всех, тащите из домов. Всех за работу. Выполнять!

Стратеги бросились врассыпную. Мемнон посмотрел на запад: небосклон затянут чернотой. Фарнабаз проследил его взгляд.

– Это не тучи, дядя...

Родосец кивнул.

– Сколько у тебя кораблей, Фарнабаз?

– Тридцать триер. Но в бухте Львов всего десять.

– Значит, другие уже достались Циклопу. Десять триер... Опять бежать, как побитая собака, поджав хвост...

– Может, еще не все потеряно? Может, Автофрадат...

– Ты сам сказал, что это не тучи, Фарнабаз...

В западной части города Кен продвигался, почти не встречая сопротивления. За его спиной Пердикка занимался наемниками Гегесистрата. Всем им обещали жизнь и свободу, но пока шло сражение, на всякий случай заставили сложить оружие.

– Хотите получить это назад, – Пердикка потряс поднятым с земли копьем, – помогайте! Ломайте кладку в воротах!

Помогали и горожане. Выглядели они очень испуганными, глаза метались, руки тряслись, но на македонян никто не кидался, все безропотно подчинялись.

Приказ Мемнона об отводе щитоносцев с восточной стены вышел ему боком: наемники Демарата повисли на отступающих врагах, как волки на кабане.

Кен, заняв Западную агору, повернул к востоку и вскоре уперся в стену Верхнего города. Македоняне продолжили двигаться вдоль нее, зная, что у здания Булевтерия она прервется. Не было в Милете замкнутой цитадели.

Обе атакующих колонны союзников достигли Булевтерия почти одновременно. Демарату идти до здания государственного совета было гораздо ближе, но каждый его шаг сопровождался взмахом меча, поэтому Кен чуть раньше вступил в бой на баррикадах в самом сердце города. Защитники перегородили улицы перевернутыми телегами. Не успел Кен, как следует, ввязаться в драку, на его правый фланг выкатились отступающие спарабара.

Образовалась жуткого вида каша, никакого строя и порядка. Македоняне, ионийцы всех мастей, наемники, персы, все вперемешку. Кто и хотел бы отступить, да не мог. Куда бежать-то? Со всех сторон мелькают мечи и топоры, трещат щиты, льется кровь. Хаос.

В это время Пердикка окончательно доломал ворота, обеспечив достаточный коридор для конницы, и Антигон во главе гетайров ворвался в город.

Молниеносно промчавшись по южным кварталам, "друзья" обогнули с востока кипящий котел у Булевтерия и, сделав крюк, прорвались к бухте Львов у храма Аполлона.

Триера отходила от пирса. Осадив коня на самом его краю, Антигон в отчаянии метнул копье вслед. Свистнули стрелы, одна скользнула по шлему, сломавшись о гребень, две других принял на щит подоспевший Селевк.

– Стратег! Осторожно!

Антигон зарычал.

– Мемнон!

Сто восемьдесят весел ритмично взмахивали, унося родосца прочь. Еще девять триер маячили далеко в море, еле заметные на фоне, тонущего в дымке, мыса Микале.

Милет медленно приходил в себя. Горожане разгребали завалы на улицах, убирали трупы. Антигон, как и обещал, никого не тронул, грабить город не дал, созвал народное собрание, на котором провозгласил свободу и независимость Милета.

Войско, добив последние очаги сопротивления, покинуло пределы городских стен и все три дня, что задержался здесь Антигон после победы, стояло снаружи, в своем лагере.

Македоняне разбирали осадные машины. Все ценные детали тщательно упаковывали, им предстояло ехать в разраставшемся обозе. Деревянные остовы гелепол Антигон оставил горожанам – на дрова распилят.

Автофрадат с остатками флота все еще торчал на Ладе. Добивать его не собирались: персы были полностью деморализованы и угрозы не представляли. Между тем кое-какой флот образовался у Циклопа – Кен в Театральной бухте захватил двадцать триер. Невелика сила, но уже кое-что.

– Стой! Куда прешь! – Селевк останавливающим жестом выбросил вперед правую руку с зажатым в ней копьем, едва не ткнув всадника прямо в лицо, – кто таков?

– К стратегу мне! Из Сард я!

Гонца впустили в шатер полководца. Гарпал принял из его рук свиток, развернул, пробежал глазами... и прыснул в кулак, растеряв всю свою важность.

– Жди здесь.

Казначей скрылся во внутреннем отделении шатра.

– Письмо от Птолемея.

– Давай, – стратег нетерпеливо протянул руку.

"Птолемей – стратегу Азии.

Радуйся, Антигон!

Мне здесь очень хорошо. Кормят от пуза три раза в день, да такими яствами, что ты отродясь не пробовал.

Сижу на золоте, куда взгляд ни кинь – повсюду оно. Иной раз яблоко в руки возьму, а оно золотое. Опасаюсь, как бы ослиные уши не выросли.

Сарды твои, Антигон".

– Вот шельмец, – хохотнул Кен, – голыми руками Сарды взял! А ведь не верил никто. "Глупейшая затея..." Твои слова, Монофтальм!

– Беру обратно!

– Мидас-с-с, – протянул Пердикка.

– Да, только не Лагид, – возразил Гарпал, вновь одевший серьезную маску, – полагаю, он – лишь одна из рук, что превращает в золото все, к чему прикасается. Есть и другие, Неарх, к примеру...

– Да все вы! – весело сказал стратег, – слава вам, македоняне!

"Сарды твои, Антигон".

И Сарды, и Милет, и Эфес! Галикарнаса черед.

Снаружи глаза слепила колесница Гелиоса. Потянулись к северу стаи перелетных птиц. Весна гнала зиму.

Весна пришла в горы, пробудив их от сна, оживив веселой капелью, наполнив истонченные ленточки рек бурными потоками новой силы, вернув в леса тысячеголосые птичьи хоры, на все лады славящие очередное рождение.

Набухают почки на деревьях, скатываются с еловых лап тяжелые шапки мокрого снега. Разливаются реки в глубоких долинах, питаемые бессчетным количеством мелодично журчащих ручьев, отрезают людские поселения друг от друга. Откуда возьмется у горца лодка, когда эту же реку летом по колено перейти можно? Жди теперь, пока высокая вода спадет.

Летит весна на крыльях, одолженных у Ники, спешит поклониться дубу Зевса Додонского. Не ронял по осени листву вечнозеленый Отец Лесов, но и он, отметивший на теле своем не одно столетие, выглядит молодым и свежим, радостно вскидывает тяжелые ветви, здороваясь с солнцем, принимая теплое рукопожатие Нота, южного ветра,

В укромном овраге заворочался здоровенный сугроб с продушиной на вершине, затрясся изнутри, осыпаясь, и оттуда показалась медвежья морда. Морда недовольно фыркнула, осуждая весну за подмоченный мех. Медведица выбралась наружу, встряхнулась и замерла. Только ноздри ходуном ходят, отмечая знакомые и новые запахи. Из развороченной берлоги показались еще два носа, четыре глаза, боязливо сунулись обратно, напуганные столь непривычно ярким светом и сотней впечатлений, что за один миг вывалила на них весна. Так вот он какой, мир? Э, нет, ребятки, вы еще мира-то не видели. Давайте, вылезайте, он вас заждался уже.

Радостно встречал лес старых друзей, знакомился с новыми. Многим, очень многим, за зиму забытым, пришла пора вернуться в мир. Они и возвращались.

Летящие из зенита гелиосовы стрелы, неудержимые высокими колючими кронами стройных корабельных сосен, пронзали лес насквозь, до самых корней. В низинах дубы и буки с царственной важностью принимали милость бога, неохотно делясь ею с теми, кто ниже, и оставляя подлесок в тени, но здесь, в чистом прозрачном сосновом бору, почти невозможно скрыться от ослепительного ока Всевидящего. Разве что под шатрами одиноко стоящих в рядах сосновой фаланги вековых елей.

Не постичь человеку путей Гелиоса, он добр и жесток одновременно. Вернее, даже не так. Он равнодушен. Он пробуждает всходы, наполняет жизнью колосья, но если не одарит землю дождем Громовержец, бесстрастный взгляд солнечного бога высушит ее, убьет. В своем ежедневном беге по небосводу, он никогда не умерит изливаемых сил и лишь Тучегонитель способен рассеять его мощь, направив ее на созидание или разрушение по своей воле.

Ныне на небе ни облачка. От палящего зноя, запаха смолы, перегретой хвои, голова идет кругом. Рваная тень не спасает от солнца, но все лучше, чем вообще никакой.

Жарко. Эвмен, ехавший в голове небольшого конного отряда верхом на буланой невысокой лошадке, спустил с плеч хитон и в причудливой игре света и тени временами становился похожим на кентавра. Шкура лошади лоснилась от пота и всадник ей под стать, словно маслом умащен. Жарко. Еще и мошкара докучливая повсюду.

Десять всадников двигались по двое в ряд неспешным шагом. Дорога, не слишком извилистая, то забирала круто вверх, то ныряла вниз. Эвмен подумал, что с тележным обозом идти здесь не слишком удобно, да и разъехаться встречным непросто. Видать, купцы, что по осени проезжают долиной Апса от морского побережья вглубь Иллирии и Македонии, гоняют взад-вперед караваны вьючных мулов.

"Ну, нам телеги без надобности, главное – здесь войско пройдет, не растягиваясь в нить на сотню стадий".

Впереди лес начал светлеть. За деревьями мало-помалу вырисовывалось обширное открытое пространство.

– Это Апс там виднеется? – Эвмен повернулся к проводнику, ехавшему по левую руку от кардийца.

– Да, – ответил тот.

Меньше чем через стадию путь отряду преградил крутой обрыв. Эвмен спешился и осторожно подошел к его краю. Внизу, на глубине четырехсот локтей, серебряная лента Апса слепила глаза, играя россыпью солнечных бликов. Река, текущая с востока на запад, образовывала в этом месте плавную дугу, выгибающуюся на юг. Словно кривой фракийский клинок в ножнах из выбеленного ветром известняка.

Дорога, резко поворачивая на северо-восток, сбегала вниз на пятьдесят локтей и довольно долго тянулась между небом и землей по узкой скальной ступеньке, прежде чем продолжить свой путь на дно речной долины. Вот здесь точно с телегами делать нечего. В самом узком месте четыре человека в ряд пройдут, но не больше.

Апс, и еще Эордайк к северу, образовывали природные ворота, проход из Иллирии в Македонию. Другого пути нет. Козьими тропами не провести армии. Еще предшественники царя Филиппа на троне Пеллы озаботились защитой своих владений от набегов западных варваров и возвели в узостях долин сильные крепости – кость в горле иллирийцев. Дассареты, эордеи и тавлантии, племена воинственные и без должного уважения смотрящие на чужое добро, никак не могли смириться с тем, что глаза их вместо беззащитных селений македонян видят массивную дверь с крепким засовом. Поэтому на границе никогда не остывали угли войны.

Южный проход из земель варваров в Орестиду прикрывала крепость Пелион. Когда от кинжала убийцы пал Филипп, князь дассаретов Клит вообразил, будто сынок покойника слаб. Пару лет назад Александр укрывался от своего многогневного отца у него, Клита, в гостях, и князь был прекрасно осведомлен о делах македонского двора. Под щенком трон шатается, до границ ли ему теперь? Воинственным варварам много времени на сборы не надо, набежали в силах тяжких и вышибли македонский гарнизон из крепости.

Клит не ошибся в одном – Александр действительно обратил на него свой взор в последнюю очередь. Но обратил. Когда для дассарета стали доходить слухи, один другого тревожнее, о победоносном шествии македонян по землям их северных соседей, он, мудро решив перебдеть, послал гонцов к своему союзнику и зятю, князю тавлантиев Главку. Зять на зов откликнулся и с войском двинулся на помощь.

Около пяти сотен дассаретов засели в крепости, а основная часть войска, едва Александр приблизился к Пелиону, заняла покрытые лесом окрестные высоты, угрожая македонянам с тыла. Иллирийцев было много, и они атаковали первыми, но царь отразил их и смог потеснить, хотя и не нанес существенного урона.

На следующий день после первого столкновения к Пелиону подошло войско тавлантиев, и Главк запер македонян в речной долине. Князья радостно потирали руки: сопляк попался в ловушку, как желторотый птенец, но пока они медлили, ожидая что царь, осознав свое положение, вступит в переговоры о мире, Александр совершил невозможное.

Варвары охватывали македонское войско с трех сторон. Четвертую прикрывала река. Оставив всю конницу и легковооруженных фронтом против крепости, Александр построил фалангу глубокой колонной и быстрым маршем двинулся к реке. Казалось бы, ничто не мешало варварам, сжав бока колонны, раздавить ее, но на иллирийцев напало странное оцепенение. Впрочем, почему странное? Объяснялось оно просто – македоняне шли вперед столь необычным порядком, что варвары не знали, как же им противостоять этой доселе невиданной стратигеме Александра. Колонна двигалась зигзагом, попеременно прикрывая частоколом копий свой правый и левый фланги. Перестроения "пеших друзей" были столь точны и молниеносны, что дассареты так и не решились ударить. Фаланга без потерь достигла реки и переправилась. Тавлантии попытались напасть на македонян с тыла, но Александр, во главе отряда замыкающего колонну, решительной атакой отбросил их и вырвался на свободу.

Во время скоротечной схватки царь дрался в первых рядах и, оглушенный ударом палицы, едва не упал с коня. Один воин из числа "пеших друзей", отставший от своих товарищей, видел ранение Александра и, поддавшись панике, вообразил, будто царь убит. Македонянин бежал с поля боя. Сам родом из Пиэрии, он стал пробираться к себе домой. Именно этого человека злая судьба сделала роком Фив, по ее воле он, счастливо миновав заслоны варваров, смог достичь Фессалии и там рассказал о гибели царского войска. Слух распространился по Элладе со скоростью жадного пламени, пожирающего сухой камыш в ветреный день. Демосфен так страстно желал, чтобы эта новость оказалась правдой, что ни на минуту в ней не усомнился. Как и несчастные жители семивратного города, родины великого Геракла...

Князья несколько огорчились, упустив царя, но легко убедили себя в том, что победа осталась за ними, ведь царево войско бежало, да и крепость осталась в их руках. В течение следующих трех дней, пока Клит и Главк еще оставались под Пелионом, их воины совершенно расслабились и утратили бдительность. На четвертый день, ночью, Александр неожиданно вернулся. Он вновь переправился через реку и всеми своими силами обрушился на лагерь варваров. Охваченное паникой, войско князей рассеялось, а сами они спаслись бегством, причем Клит, опасаясь, что Александр последует за ним по пятам, оставил свои владения и бежал в земли зятя.

Спускаясь к реке, Эвмен отмечал взглядом знакомые места. Как они шли здесь в тот день... Даже спартанцам не повторить такое. По крайней мере, тем, что ныне небо коптят. Видел бы Филипп своего сына, не иначе, прослезился бы, как много лет назад, при укрощении Букефала... Ни в одном другом сражении не проявился столь ярко гений Александра, но кто сейчас о том вспомнит? Куда сильнее напугала варваров судьба Фив.

Когда вести о гибели царя в Азии достигли Иллирии, Клит им не поверил. Побоялся поверить. Даже когда все новые и новые лазутчики докладывали ему о смуте в Македонии, дассарет не решался вновь осадить Пелион. Лишь в начале зимы, окончательно убедившись, что могуществу грозного соседа пришел конец, а воцарившийся в Пелле Линкестиец направо и налево раздает эллинам завоевания Филиппа и больше озабочен добиванием друзей одноглазого хромца, Клит, наконец, вновь прибрал к рукам вожделенную крепость. Сейчас здесь располагалась его ставка, и именно сюда направлялся Эвмен, посол Александра Эпирского.

За два года крепость не изменилась. Да и с чего бы ей меняться, коли она на века построена? Угрюмые серые стены, сложенные из дикого камня, башни с дощатыми шатрами – все, как в тот день, когда Эвмен впервые ее увидел. Правда, тогда ворота были закрыты, а сейчас распахнуты настежь. Да и, по правде сказать, чего бояться варварам? Тут теперь снова их земли.

Поднимаясь по крутому склону горы к главным воротам крепости, венчающей вершину, Эвмен поделился с проводником своим удивлением насчет беспечности варваров:

– От самой границы с Эпиром встретились нам два купеческих каравана, но ни одного стража я так и не видел. Этак можно войско под носом провести, а они и не заметят.

Проводник лишь усмехнулся.

– Чудной ты человек, посол. Смотришь вокруг себя, а словно не видишь ничего. Еще там, на верхотуре, сопровождали нас трое. И здесь уже, в долине, миновали мы стражей. Если им что-то не понравится, ты и понять ничего не успеешь, как на харонову пристань прибежишь. А говоришь, беспечные... Это ты, посол, головой по сторонам беспечно крутишь.

Что тут возразишь? Поделом. Век живи, век учись – дураком помрешь.

– Что же они нас не остановили, не спросили ничего, кто такие, куда едем?

Проводник шумно выдохнул носом и беззвучно затрясся. Смеется.

– Вчера еще спросили. На дневке. Ты, посол, на землю прилег, глаза в небо воткнул, вроде как, замечтался чего-то. Люди твои разбрелись сушняка собрать, за водой, у костра хлопотали. Я в ближние кусты шагнул, да все и обсказал, как есть.

Эвмен только головой покачал пристыжено.

– Что меня не позвал?

– А зачем? О чем им с тобой говорить? С тобой вон, князь говорить станет. А меня в этих краях каждая собака знает. Отец-то у меня хаон, мать из тавлантиев. Хаоны с тавлантиями уже два поколения не воевали, в добрососедстве живут, вот и хожу туда-сюда свободно.

– А дассареты?

– Что, дассареты?

– Ну, с ними у Эпира какие отношения?

Проводник удивленно уставился на кардийца.

– И как тебя царь послом-то назначил, такого бестолкового, ничего не знаешь о людях, к которым едешь.

– Ну почему бестолкового? – обиделся Эвмен, – я просто от тебя услышать хотел. У царей на уме одно, а у простого люда – другое.

– Зачем тебе это знать? Все равно будет, как цари решат. Скажут воевать – воевать будем. Скажут дружить – подружимся.

– Э, нет. Цари на чаяния подданных от дури плюют. Ты меня в дураки записал, а я просто городской житель. С малолетства при царском дворе, по лесу ходить тенью бесплотной, как ты, не умею. Но свое дело знаю. А дело мое – уши открытыми держать. Только, конечно, не для того, чтобы в завывания ветра вслушиваться или треск сухой ветки ловить.

Проводник прищурился.

– Что-то мнится мне, парень – ты не посол никакой, а подсыл.

Эвмен не ответил.

Над выгребными ямами роились тучи мух, и стояло нестерпимое зловоние. Всадник, прикрывая нос и рот полой длинного головного платка-яшмага, осадил коня возле согбенного старца, что деревянной лопатой сгребал конский навоз и накладывал в тачку.

– Эй, старик, давно ли ушло войско?

Старик распрямился, насколько смог, опершись на лопату, и поднял на всадника белесые глаза.

– Чего молчишь? – всадник нетерпеливо шлепнул плетью по своему кожаному сапогу, – отвечай быстро!

Дед не ответил.

– Ты глухой? – всадник повысил голос, растопырил пальцы обеих рук прямо перед лицом старика, – сколько дней прошло? Пять? Десять?

Дед смотрел немигающим взором и молчал.

Устав ждать, всадник выругался, осквернив свои уста именем Ненавистного. Старик невозмутимо вернулся к работе, не обращая на гонца внимания, словно тот был пустым местом. Однако, все же буркнул себе под нос:

– Два дня уходили, два дня, как ушли.

– Чего? Какие два дня?

Старик не ответил, сетуя про себя, что молодежь пошла совсем бестолковая. Суетятся, руками трясут, сотню слов за раз говорят, а ни себя, ни других не слышат. Чего ему не понятно? Разве может такое огромное войско сняться с лагеря за один день?

Он вывалил в тачку очередную лопату.

Всадник опять ругнулся, толкнул пятками бока нетерпеливо пританцовывающего жеребца, и помчался прочь, на северо-запад.

Старик даже не посмотрел ему вслед, мысли заняты другим.

Воины великого шаха отобрали почти всех овец. Приговаривали:

"Мы тебя, дед, идем защищать от злых яванов. Не накормишь нас, как следует, они придут и тебя, как барана, на вертел насадят. Но ты не бойся, мы этих детей дэвов побьем".

Он не роптал. К чему? Молодые ропщут, глядят исподлобья, получая за это удары плетью. Не понимают, что таков миропорядок, заведенный Премудрым Господином и Благими Бессмертными. Каждый баран – божественная благодать шаха, и по первому требованию любой из "стоящих в колеснице" может его забрать. Большому войску надо много баранов.

Старик вновь погрузил лопату в навоз. Воины забрали овец и оставили после себя горы дерьма. Что ж, и оно на пользу. Нужно его собрать, перемешать с соломой, утрамбовать ногами в деревянных рамах. Высохнет под палящим солнцем – превратится в кизяк, пищу огня. Владыка Атар[37] добр к человеку, но сам собой очаг не разгорится. Кто не работает, тот не ест.

"А эти, отец?" – возмущаются молодые, – "они разве работают? Только жрать горазды!"

"Их дело – сражаться и умирать по слову великого шаха".

"Разве это работа? От такой тьмы войска яваны разбегутся, как мыши по норам. Никто из этих бездельников и меча не обнажит. А баранов наших сожрали..."

Дед лишь качал головой. Он был очень стар, успел услышать первые слова сыновей своих внуков. Годы согнули его спину, помутили взор. Он едва помнил вчерашний день, но зато события, давным-давно канувшие в темную бездну времени, выплывали из глубин памяти, как наяву. Семь десятков лет назад, когда он был мальчишкой, здесь прошло войско яванов. Это были странные люди, чужие от пят до макушки, увенчанной у каждого волосяным гребнем. Это были сильные, смелые люди. Отец рассказал ему, что яваны шли на свою далекую родину, непобежденные в битве, а многие тысячи воинов шахрабов Мидии и Вавилонии, пытались перебить эту горстку чужеземцев. Пытались, но так и не смогли.

Разбегутся яваны, как мыши по норам? Едва ли.

Он поведал своим внукам эту историю, те призадумались. Спросили деда:

"Что же ты ничего не сказал об этом воинам великого шаха? Они самонадеянны, думают, враг слаб. А вдруг тот одолеет? И придет сюда, на нашу землю?"

Старик не ответил, лишь усмехнулся. К чему сеять слова попусту. Молчание – золото. Кто захочет понять – тот поймет. Тому же, кто смеется над врагом, речи ума не добавят.

Интересно, Зевс способен заметить муравья?

Неисчислимые армии существ, каждый из которых меньше мизинца и легче былинки, день за днем, тысячи лет, деловито снуют взад-вперед, рождаются, проживают краткую, как мгновение, жизнь и умирают, созидая невероятных размеров города. Для них невероятных.

Всякий, кто слышал про Ахилла, величайшего героя, знает: однажды Зевс действительно обратил внимание на этих трудолюбивых строителей. Он очень удивился, до чего же они похожи на тех, других ничтожных смертных, следить за которыми – его любимое развлечение. Вероятно, это открытие изрядно позабавило Громовержца, да так, что он, решив утешить своего смертного сына Эака, соплеменники которого все до одного умерли во время черного мора, смилостивился над ним и превратил муравьев в людей. Так появилось племя мирмидонян, прославленных вместе со своим вождем Ахиллом, внуком Эака, под стенами Трои.

Несложно понять прихоть Тучегонителя – наблюдение за муравьями наскучило ему очень быстро: ну копошатся себе, ну строят. Иногда кто-нибудь большой их ест, а они в ужасе разбегаются. Весело, но как-то не очень долго, а потом становится скучно.

А вот за другими "муравьями", покрупнее, смотреть куда как интереснее. Да, они тоже однообразно копошились в своей грязи, чего-то строили, причем соотношением размеров, по большей части, даже близко не дотягивающее до эпических сооружений тех, мелких. Но временами и они оказывались способными на подобные масштабы. Вот только цели у них при этом были совсем другие.

Иногда, по прихоти своих вождей, они возводили что-нибудь громадно-бесполезное (будучи убежденными в обратном), но Громовержца, его братьев, сестер и детей, это не слишком занимало.

Гораздо интереснее следить за "муравьями", когда какой-то части из них приходила в голову идея ограбить и убить некоторое количество себе подобных. Довольно часто им это удавалось без труда, но иногда жертвы отчаянно сопротивлялись, затворяясь в крепостях, вот тогда и начиналось самое интересное.

Обе противные стороны состязались в изобретениях множества хитроумных способов добраться до врага или напротив – не пустить его внутрь безопасного кольца стен. Именно тогда, в борьбе, возводимые сооружения обретали смысл, а хаотичная суета становилась понятной Олимпийцам.

Бывало уже не раз, что перипетии противостояния становились столь захватывающими, что бессмертная семейка азартно вмешивалась в него, поддерживая оба лагеря.

Зевсов перун, посейдонов трезубец, отставлялись в сторону: Олимпийцам интереснее играть, незримо направляя оружие смертных. А те, поминая в героических песнях богов, давно уже не надеялись на них, полагаясь лишь на собственные силы и деятельный ум.

Канули в Лету дни Троянской войны, когда рать ахейцев десять лет осаждала город, не предприняв ни единого штурма. Времена героев, бьющихся один на один, безвозвратно ушли. Нынешние "муравьи" Громовержца уже не способны, подобно Диомеду, противостоять богам. Измельчали телесно, но зато окрепли умом. Теперь никому из них не придет в голову, десять лет сидеть бездеятельно под вражескими стенами.

Еще полтораста лет назад эллины не имели не малейшего понятия об осадном искусстве. Если враг запирался в городе, нападающие старались разорить его землю: вырубали рощи, уничтожали посевы, выманивая защитников в поле. Никто никогда не штурмовал стены. Первыми до такого способа ведения войны "додумались" те эллины, что жили на Сицилии и тесно общались с карфагенянами, хорошо знакомыми с древним военным искусством великих азиатских держав.

Мир стремительно менялся и, дабы удержаться в нем, эллинам пришлось быстро перенимать знания презираемых ими варварских народов. Эллины всегда отличались живостью ума, учились быстро и скоро уже не знали себе равных в изобретении осадных приемов и хитростей.

Первыми, как ни странно, "правильную" осаду устроили спартанцы во время Пелопоннесской войны. В течение двух лет их войско пыталось взять дружественные афинянам Платеи. Противники стоили друг друга, и на каждую придумку спартанцев осажденные немедленно отвечали своей. Спартанские илоты перекопали необъятные горы земли, насыпая холм вровень со стенами города, а платейцы столь же неутомимо эти самые стены наращивали, попутно, хитроумными подкопами, обрушая насыпь врага. Истинно – как муравьи трудились.

С тех самых пор войны эллинов уже не обходились без штурмов и осад.

В дни, когда регент Антипатр готовился отправиться в свой последний поход к Фермопилам, значительная часть войска Коринфского союза, возглавляемая афинянином Леосфеном, еще находилась в Азии, изыскивая способ возвратиться на родину. Силы союзников заставляли регента беспокоиться о безопасности македонских городов в южной Фракии, поэтому он послал своего сына Кассандра с десятитысячным войском в Амфиполь. Кассандр молод, ему всего двадцать один год, но, собственно, выбирать регенту было не из кого – слишком много опытных полководцев Филиппа или погибли, или остались искать удачу в Азии. Те же, что сохранил верность Антипатру или присягнул ему после бесславной битвы с Парменионом, требовались регенту для противостояния с Афинами.

Все же, Антипатр изыскал способ поддержать сына, направив в помощь ему опытных стратегов. Ими стали навархи, Амфотер и Гегелох. Они командовали ста шестьюдесятью триерами, на которых войска Александр переправились в Азию. Возвращаясь на родину, Парменион захватил все корабли, не собираясь делиться с союзниками, а потом они достались регенту.

Флот встал на якоре в устье Стримона. Смерть царя и последовавшее братоубийственное противостояние вышибло у навархов землю из-под ног (в этом они были не одиноки). Оба спасовали перед афинянами, хватающими удачу за хвост, и македонский флот не предпринял никаких действий по предотвращению морской угрозы со стороны Афин. Корабли простояли в бездействии до осени, а после катастрофы при Фермопилах, когда все царство покатилось в Тартар, стало понятно, что флот сохранить не удастся. Амфотер отдал приказ все триеры вытащить на берег, команды распустить. Все равно для их содержания средств не нашлось. Навархи превратились в сухопутных стратегов и со всеми эпибатами, морскими пехотинцами, отступили в Амфиполь, присоединившись к Кассандру.

Сын Антипатра все лето активно готовился к обороне, запасая в городе продовольствие и укрепляя стены. Узнав о том, чем закончилась битва при Фермопилах и, осознав, что он следующий на очереди, Кассандр после минутной слабости и горя по отцу, над телом которого надругались победители, взял себя в руки и объявил войску, что будет сражаться до конца, верный новорожденному внуку Филиппа. Воины горячо приветствовали Кассандра, так же подтверждая свою присягу царю Неоптолему. Самозванец повинен смерти и, несомненно, справедливая кара настигнет его.

Кассандр удерживал довольно обширную округу, в которую помимо Амфиполя входил еще город Кренид. Двадцать три года назад царь Филипп завоевал его и назвал своим именем – Филиппы. Город представлял большую ценность, поскольку совсем рядом с ним располагалась золотоносная гора Пангей. Именно благодаря ее рудникам воины Филиппа сменили козьи безрукавки на льняные, бронзовые и даже железные панцири. Пангейское золото стало одним из краеугольных камней, на которые опиралась власть и могущество царя Македонии.

Филиппы, заселенные македонскими колонистами, за два десятилетия не слишком разрослись. Царь возвел здесь крепость, но не очень большую. Основным опорным пунктом македонян в этой области считался Амфиполь. Он стоял в ста сорока стадиях на юго-запад от Кренида и был несравнимо лучше укреплен.

Амфотер высказал мысль, что два города одинаково хорошо оборонять не получится. Кассандр и сам это понимал. Защищаться лучше в более сильной крепости. Кассандр согласился пожертвовать рудниками. В конце концов, они никуда не убегут, а отбившись от афинян и самозванца, он еще сможет вернуть их под свою руку.

Следующее решение Кассандра, пожалуй, оказалось самым рискованным. Амфиполь стоял в землях фракийцев, и за пределами его стен почти не было эллинских селений. Местным сын Антипатра не доверял, ибо слухи о претензиях царя одрисов Севта на всю южную Фракию начали распространяться сразу после смерти Александра. Кассандр не собирался полагаться на варваров и посему решил извлечь из их присутствия максимальную выгоду – он дочиста выгреб фракийские амбары, благо те, после только что закончившейся уборки урожая, были полны. Это, разумеется, немедленно восстановило против него всю округу и македонянам пришлось закрыться в крепости. В дальнейшем они выходили наружу исключительно большим отрядом в полной боевой готовности. Сношение с Македонией еще продолжалось некоторое время по реке, и далее морем, но вскоре наступил сезон штормов и эта связь тоже оборвалась. Остались только почтовые голуби, но к началу маймактериона[45] войска Линкестийца и афинян взяли Пеллу. Письма слать стало некому. Полисперхонт увел уцелевших верных в Эпир.

В Филиппах Кассандр для надзора над рудниками оставил всего две сотни воинов, которые при первых признаках опасности должны были отступить в Амфиполь, забрав все золото, которое уже удалось превратить в слитки. Для этого гарнизон имел достаточное число телег и вьючных мулов.

Началась осада, пока еще достаточно пассивная: под стенами не стояло вражеских войск, лишь воинственно настроенные фракийцы-селяне, похватавшие оружие, но их было много и македоняне редко рисковали выходить наружу.

В городе Кассандр устроил обширные склады зерна. Часть отобранных у местных овец сразу зарезали. В войске сына Антипатра было две сотни гетайров. Их лошадей македоняне решили сохранить, а всех прочих, если они не были задействованы на строительных работах, забили, желая сберечь как можно больше фуража. Лошадям "друзей", не говоря уж о пущенных на мясо, остригли гривы и даже хвосты. Из конского волоса вили торсионы метательных машин.

Мясо вялили, солили, мариновали в уксусе, вываривали в смеси с маслом и медом, разливая полученный при этом отвар по амфорам. Измельченный лук смешивали с кунжутом, маком и медом. Загустевшая масса получалась очень питательной. Ее припасали на самый крайний случай. Всего продовольствия в Амфиполе хватило бы на пару лет осады.

Филипп взял Амфиполь на второй год своего царствования. Тогда македонское войско проторчало под стенами города несколько месяцев, прежде чем они пали под ударами таранов. Соратники Филиппа, Амфотер и Гегелох, были свидетелями той осады и подсказали Кассандру, на что следует обратить особое внимание.

Город располагался на восточном берегу Стримона в крутой излучине реки, в двадцати пяти стадиях от моря, на высокой горе. С юга и юго-запада, сразу за стенами, начинался крутой, совершенно неприступный обрыв, глубиной в двести локтей. Восточная стена была дополнительно прикрыта ложбиной, отделявшей город от соседней горы. С севера склоны пологи, но изрезаны оврагами, затруднявшими подвод осадных башен и таранов. Тем не менее, именно с северной стороны стоило ждать штурма, ибо ведение осадных работ здесь представляло собой меньшее зло.

Сто лет назад, во время осады Амфиполя спартанцами, защитники выкопали несколько рвов, служащих дополнительной защитой и затрудняющих врагу действия на узкой полосе между горой и рекой. Часть рвов сохранилась и по сию пору. Кассандр восстановил их, углубил и подвел воду из Стримона. Два моста и пристань защитили частоколами.

Окрестности города всегда славились корабельным лесом. Афиняне во время своего владения Амфиполем строили здесь большую часть триер. Филипп занимался тем же самым. Верфи в устье реки никак не защищены и Кассандр, не надеясь спасти свой флот, приказал подготовить корабли к сожжению. Смолу, серу, масло, даже опилки и ладан, конфискованные у купцов, и позаимствованные в храмах, свезли в устье Стримона. Побеспокоились и о зажигательных смесях для обороны города.

Укрепив крепость, Кассандр озаботился людьми, в ней укрывавшимися. Первым делом он беспощадно перебил в городе всех линкестийцев без разбора их знатности. Из Амфиполя изгнали купцов, которым не повезло застрять здесь. Имущество их по большей части конфисковалось. Городской бедноте сын Антипатра объявил прощение долгов, а некоторых богачей, которые этим решением возмутились, заключил под стражу. Одного особо крикливого даже казнил.

Для часовых ежедневно менялись пароли и отзывы. Вспомнив некоторые рассказы Аристотеля о тайнописи (философ очень увлекался ею, именно он изобрел способ чтения скитал[46] лазутчиков) и секретной связи, Кассандр ввел дополнительное правило: при произнесении пароля, воины должны были переложить копье или другое оружие из одной руки в другую.

Македоняне решительно пресекали сборища граждан и любые проявления инакомыслия. Рассказы отца, Филиппа, Пармениона, даже Аристотеля, о городах, оказывавшихся в руках врага из-за предательства, не миновали внимания Кассандра, он оказался очень памятливым учеником. Будучи по складу характера недоверчивым, сын Антипатра стремился "перебдеть". От излишнего рвения в поиске врагов, подозрительности, способной отвратить верных, стратега удерживали опытные Амфотер с Гегелохом.

Союзники недооценили мальчишку и подарили ему много времени, а сами упустили уйму возможностей. Эллины, ушедшие с Александром, первоначально возвращались на родину, кто как сможет. В их рядах не было единства, ведь некоторые города поддерживали македонян охотно, без принуждения. Значительные силы сплотились вокруг афинянина Леосфена, а нашлись и такие, кто колебался, не зная, чью сторону принять. Гоплитов из Платей, Орхомена и других городов, осудивших Фивы на разорение, афиняне не желали принимать. Дело чуть было не дошло до кровопролития. Промыкавшись в Азии два месяца, кормясь грабежом, около двух тысяч эллинов, разбились на малые группы и разошлись на все четыре стороны. Буквально. Кто-то подался наемничать в города южного берега Понта, некоторые решили уйти на восток, в земли еще подвластные персам, чтобы там поступить на службу сатрапам, четыре или пять сотен воинов отправились на юг, догонять Антигона, а все остальные, кто как сумел, возвращались на родину, на купеческих кораблях, рыбачьих лодках. Многие так и не добрались до нее, застряв на островах с наступлением осени. Большой отряд зимовал на Лесбосе, а по весне, когда на острове появился Мемнон, некоторые эллины влились в его войско.

С Леосфеном осталось пять тысяч воинов. Афинянин собирался сохранить этот отряд, как боевую силу, и решил согласовать действия с вождями антимакедонского союза. Корабли не птицы и не могут пересечь море за считанные часы. Леосфен не очень-то делал становиться под знамена Харидема, полагая, что он не менее достоин возглавить войско Союза. Переговоры стратегов затянулись, и эллины просидели в Азии до начала боэдромиона[47].

Фессалийцы, которые с самого начала держались особняком, не признавая Леосфена главным, первыми потеряли терпение. В Абидосе они захватили много судов и суденышек самого разного размера и, связав их попарно, иной раз и по трое, соорудили паромы для перевозки лошадей. Две тысячи всадников, составлявших еще совсем недавно, наравне с гетайрами, ударную мощь македонской армии, переправились через пролив.

Леосфен остался, поскольку вдрызг разругался с фессалийцами. Когда уже гремела битва при Фермопилах, его отряд все еще находился на восточном берегу Геллеспонта. Наконец, когда погода уже портилась, прибыл афинский флот, войско Леосфена переправилось через пролив и двинулось на войну с Македонией.

Леосфен сразу предлагал Харидему осадить Амфиполь, но тому не терпелось разделаться с внутренней Македонией, взять Пеллу. Леосфен подчинился с неохотой, и его войско проследовало мимо Амфиполя так же, как и фессалийцы месяцем ранее. Тем вообще не было дела до македонян – они спешили на собственную войну. Освободившись от Александра, их вожди готовились вцепиться друг другу в горло, в борьбе за титул тага, верховного правителя Фессалии.

Сын Антипатра, хотя и имел в три раза больше воинов, не рискнул сразиться с эллинами, идущими на запад. Он чувствовал себя еще не совсем уверенно.

Наступила зима. Союзники довершили разгром Македонии и возвели на трон Пеллы во всем послушного их воле Линкестийца. Вот тогда-то торжествующие победители и обратили, наконец, внимание на Амфиполь.

Тридцатитысячное войско союзников подошло к городу в середине зимы. Вел его Харидем, а Леосфен, скрипя зубами, согласился на должность младшего стратега, ибо соперник в последнее время блистал успехами и его авторитет взлетел вровень с Олимпом.

Началась "правильная" осада.

Защищенную палисадом пристань на реке, афиняне взяли почти сразу, высадившись с кораблей. Правда, захваченное пространство было слишком мало, чтобы на нем развернуться. Пришлось союзникам сосредоточиться на другом направлении.

Оценив оборону противника, Харидем не раз и не два выругал себя за то, что позволил Кассандру так основательно подготовиться. Без осадных машин город не взять, а чтобы их подтащить к стенам придется перекопать горы земли. Причем сделать это можно только с северной стороны. К воротам вообще не подобраться. Они, единственные в городе, выходили на мост через Стримон. Между ними и рекой – узкая полоска суши, на ней не развернуться и пространство для машин не разровнять. Дорога от моста к воротам поднималась круто вверх. Таран не подтащить. Если его использовать – бить придется в стены, а не в ворота. В свое время Филипп тоже не смог сломать ворота Амфиполя.

– Стоит ли штурмовать? – заволновались младшие стратеги, – продержим их в осаде несколько месяцев, сами сдадутся.

Но Харидем уже знал от местных фракийцев, что сил у Кассандра много, а припасов еще больше. Может, ну его к воронам, этот Амфиполь? Ни за что! Он, Харидем, не успокоится, пока хотя бы один македонянин еще держит в руках оружие. И дело здесь не только в честолюбии. Граждане афинские единодушно проголосовали за войну, как раз возвращение Амфиполя под этим подразумевая. Амфиполь – это Стримон, торговля с царством одрисов. Амфиполь – это рудники Пангеи. Оставить эти богатства в руках македонян невозможно.

"Осел, груженный золотом перешагнет любую стену", – говорил Филипп, но и здесь Харидема постигло жестокое разочарование. Ни одному из лазутчиков не удалось проникнуть в город. Стратег получил назад лишь их головы.

– И как ты собираешься его брать? – поинтересовался Леосфен, когда они с Харидемом верхом объезжали город, – устраивать беготню с лестницами даже не стоит пытаться.

Харидем согласно кивнул и ответил:

– Два десятилетия назад Филипп с севера разравнивал холм и удлинил его насыпью на две стадии, чтобы склон стал более пологим. Потом подтащил тараны. Думаю, и на этот раз они ждут штурма отсюда, не зря же выкопали эти рвы.

– А если попробовать подкоп под стены с южной стороны? – предложил Леосфен.

– Ты видел, какие там булыжники из земли торчат? Там сплошной камень, скала. Соваться туда с кирками и мотыгами бессмысленно. С востока может чего и получилось бы. В ложбине. Хотя, скорее всего и там камень.

– Ну что же. Значит, нам остается уподобиться Филиппу, – кивнул Леосфен.

Но "уподобиться Филиппу" оказалось не так-то просто. Старая насыпь, разумеется, давным-давно разрушена. Восстанавливая стены захваченного Амфиполя, Филипп озаботился тем, чтобы тот, кто снова попытается осадить город, потрудился значительно больше, чем он. С этой целью царь приказал укрепить нижнюю часть стен дополнительной каменной облицовкой – талусом.

Земля раскисла от дождей, и афиняне строили новую насыпь по колено в грязи. К зиме их воинственный пыл несколько поостыл, воины роптали, что победоносная кампания несколько затянулась и пора уже по домам. Такие же разговоры начались и в самих Афинах. Несмотря на отсутствие большинства вождей, "партия мира" осторожно поднимала голову. В экклесии пошли бесконечные обсуждения расходов на войну. Как только всплыл денежный вопрос, популярность Демосфена стала уменьшаться. Однако великий оратор не собирался сдавать позиций и терпеливо, как малым детям, продолжал доказывать согражданам исключительную важность Амфиполя для Афин. Если бы сейчас в городе Паллады оказался Эсхин, он, несомненно, зубами бы вцепился в подобные настроения афинян, но главный соперник Демосфена отправился в изгнание, Демад после битвы при Фермопилах бежал в неизвестном направлении, а Фокион стал редко выходить из дому и не вступал в словесные баталии с Демосфеном.

Видя снижение боевого духа афинян, Гиперид вбросил новую кость. Размышляя вслух на Пниксе, он, словно сам себе, задал вопрос: а почему бы с македонянами не воевать македонянам? Дескать, мы возвели Линкестийца на престол, помогли избавиться от соперников, пусть отрабатывает подарки.

Идея всем понравилась, тем более что приближалась весна, а с ней полевые работы. Демосфен сам поехал в Пеллу, "договариваться" с союзником, а по сути – отдать приказ.

К началу весны афиняне засыпали рвы и соорудили насыпь, достаточную для того, чтобы подвести к стенам один таран. Машина получилась очень большой (а как иначе ломать стены?) и тащили вверх по склону ее несколько дней. Защитники, всю зиму почти не беспокоившие афинян (они изредка пускали стрелы, отлавливая неосторожных, и не совершили ни единой вылазки), очнулись от спячки и, наконец-то, обеим сторонам пришлось вспомнить, что они, вообще-то, находятся на войне.

В медленно ползущую здоровенную "черепаху" полетели стрелы, обернутые паклей и подожженные. Винея, двускатная крыша тарана, была покрыта мокрыми кожами для предохранения от пожара. Под ней афиняне еще и чан с водой держали для тушения огня. Горящие стрелы защитников не причиняли значительного урона "черепахе".

Практически без людских потерь таран добрался до стены и обрушил на нее огромное, перетянутое для прочности цепями и канатами бревно, ударный конец которого афиняне снабдили клиновидным железным навершием. Били им не абы как, а стараясь попасть в стык камней. Балку раскачивали пятьдесят человек.

Сверху полетели камни, полилось кипящее масло, но винея достаточно надежно защищала осаждающих.

Таран бил в стены всего один день. Под вечер над крепостными зубцами появились две балки, между которыми на цепях висело массивное бревно. Улучив момент, защитники отпустили одну из цепей и здоровенный маятник, грозно прогудев, одним ударом отломил навершие тарана, перекалечив при этом кучу народу.

Повреждение, полученное в считанные мгновения, афиняне устраняли пять дней. Потом все повторилось заново. На этот раз афиняне подвели "черепаху" вплотную к стене и усилили переднюю часть крыши. Бревно на цепи уже не могло повредить качающейся балке тарана.

Через два дня защитники уронили на крышу тарана мраморную колонну. "Черепаха" рассыпалась, убив всех, кто под ней находился.

Харидем пришел в ярость. На строительство нового, более прочного тарана ушло полмесяца. Обломки первого убирали под стрелами защитников.

Попутно афиняне подтащили к стенам три камнемета-палинтона. Для их защиты Харидем соорудил палисад. Сначала стратег собирался залить Амфиполь огнем, для чего палинтоны принялись метать глиняные горшки с зажигательной смесью. В нескольких местах из-за стены повалил густой черный дым. Однако радоваться Харидему пришлось недолго. Амфотер придумал хитроумный способ борьбы с неприятельскими снарядами. Отступая в Амфиполь, он приказал снять с кораблей всю оснастку, и теперь македоняне развернули над стенами паруса, поднятые на длинных шестах.

Паруса натянули не туго и дымящиеся горшки не могли их прорвать, скатываясь вниз, где их немедленно тушили песком. Конечно, большая часть парусов вскоре все равно пришла в негодность, горшки поджигали их, но и кратковременного успеха оказалось достаточно, чтобы раздраженный Харидем отказался от этой идеи.

Тогда он приказал бить по крепостным зубцам ядрами, весом в половину таланта. Несколько дней афиняне пристреливались, прежде чем первый снаряд высек каменную крошку из зубца, отгоняя защитников.

Зима на дворе, сырость, волосяные канаты машин быстро теряли упругость. Приходилось постоянно менять прицел. В цель попадал лишь один из десяти снарядов. Потом прошел сильный дождь, разбухло и покоробилось дерево. Точность стрельбы стала ничтожной: камни либо ударялись в стену ниже бойниц, не производя никакого урона, либо проносились над головами осаждающих, падая за их спинами. Несколько снарядов разрушили черепичные крыши, поранив при этом с десяток горожан. Один камень прямым попаданием убил осла. Харидем уже понял, что его камнеметы неэффективны, но попыток отогнать защитников со стены над тараном не оставлял.

Со вторым тараном македоняне провозились гораздо дольше. Он проработал пять дней. Все это время на него бросали бревна и камни, лили кипящее масло, пытались пробить крышу маятником. Она выдерживала все удары. Защитники снова попытались сбросить на него колонну, но винея на этот раз была сконструирована так, что удар получился скользящим и не причинил "черепахе" вреда.

Харидем торжествовал, а защитники сменили тактику: они спустили со стены корабельный якорь на массивной цепи и после нескольких неудачных попыток смогли зацепить им винею, сорвав ее с "черепахи". Следом немедленно полетели стрелы, камни и горшки с огненной смесью. Для афинян разверзлись глубины Тартара. Воины в ужасе разбегались. Обожженные катались по земле, пытаясь сбить пламя. Кто-то от брызг масла лишился глаз и теперь жутко орал, срываясь на визг, терзая скрюченными пальцами пустые глазницы и слепо натыкаясь на остов "черепахи". Кто-то хрипел еле слышно, пытаясь отползти прочь, царапая землю черными обгоревшими руками. Некоторым повезло: македонские стрелы избавили их от мучений. Из полутора сотен афинян, обслуживавших таран, спаслось человек тридцать.

Харидем рычал, выл, бесновался, богохульствовал, брызгая слюной на безопасном отдалении, но не мог перекричать ни умирающих, ни торжествующих защитников. Когда же верховному стратегу доложили об уроне, который таран смог причинить стенам Амфиполя, он в бессилии едва не стер зубы в труху. Леосфен мрачно скреб подбородок.

– Талус слишком прочен, – сказал младший стратег, – у подножия его не пробить.

– Я им всем пробью жопы... – Харидем сорвал голос и еле слышно сипел, – когда доберусь.

– Впору уже говорить: "Если доберусь", – хмыкнул Леосфен.

– Нет, я их достану... Всех натяну на кол... А ты запомни, я не потерплю в своем войске дух пораженчества...

Верховный приходил в себя три дня. Все это время македоняне поносили афинян, осыпали шутками, рассказывали, в каких позах они имели их матерей. Один из воинов, забравшись на зубцы, демонстративно задрал хитон и помочился. Другой, громко чавкая, поглощал баранью ногу:

– Эй, афиняне, подходи, накормлю! У нас жратвы – хоть жопой ешь!

– Мужеложцы, не замерзли еще? Вы как там греетесь, попарно или в кольцо замкнулись?

– Идите сюда, еще огоньку подкинем!

Наконец Харидем успокоился и стал думать, что делать дальше. Леосфен, заняв позицию отстраненного наблюдателя, ждал, когда у верховного от тяжких дум треснет голова.

– Талус не пробить, – наконец выдавил из себя некую мысль Харидем.

Леосфен насмешливо поддакнул.

– Надо брать выше, – сказал верховный, – насыпать всход до середины стены и попытаться снова. Там она тоньше. Или вообще вровень, тогда таран не нужен.

– Так они и дали тебе насыпь строить, – возразил младший стратег, – прежде мы равняли подходы на удалении. Начнем под стенами работать, сотни, тысячи кровью умоются.

– На насыпи устроим передвигаемый палисад, – уверенно заявил Харидем, – не мы первые. А на работы сгоним фракийцев.

Однако сразу к исполнению этого плана верховный приступить не успел. Граждане афинские порешили, что большая часть гоплитов, не занятых на строительных работах, бездельно проедает припасы. Экклесия постановила распустить две трети войска по домам. Как раз наступила весна, и афинские корабли вывезли сограждан на родину.

Харидему объявили, что ему на помощь выступил Линкестиец. Верховный от этой новости испытал сложные чувства. С одной стороны он был согласен с тем, что лучше воевать чужими руками, но с другой... Харидем Линкестийца откровенно презирал, а македонян на дух не переносил. Понятно, что ведут их на мясо, но все же...

А вот Александр из Линкестиды, царь македонский, имел совсем иное мнение насчет того, кто там будет мясом в этой осаде. С момента занятия им трона прошло уже полгода, и он успел сжиться с новой ролью. Своих благодетелей-афинян он ненавидел лютой ненавистью, ибо те, сделав его царем, позаботились о том, чтобы весь мир знал, что этот царь – кукла, собака, ученая голос подавать по команде хозяина. Демосфен и Харидем обставили воцарение Линкестийца, как можно унизительнее.

Александр, как и его покойный тезка, отличался злопамятностью. Отец и братья привили ему склонность к интригам, в которые новый царь погрузился с головой, едва лишь афиняне покинули Пеллу. Вот и сейчас, "договорившись" с Демосфеном о помощи союзникам, он раболепно уверил того в своей верности, а сам подумал о том, что хватит уже опасливо осматриваться, пора начинать Игру. Линкестиец всегда грезил славой Филиппа. Не распознавшие его мечты афиняне глубоко заблуждались, думая, что получили покорного цепного пса.

Еще зимой Александр затеял переписку с Меноном-фессалийцем, коего македоняне прокляли до десятого колена. Менон одержал верх в борьбе знати и стал тагом Фессалии. В начале весны он приехал в Пеллу лично и встретился с царем.

Линкестиец принял его радушно. После пира с обильными возлияниями, соседи-правители переговорили с глазу на глаз.

– А ведь если бы не я, вы могли бы победить, – польстил Менон гостеприимцу.

– Едва ли, – не согласился Александр, – при самом благоприятном исходе у Полисперхонта осталось бы больше сил, только и всего.

– Возможно, так было бы лучше для всех, – задумчиво сказал фессалиец, глядя через распахнутые ставни царских покоев в ночь.

– Это еще почему?

– Антипатр потерпел слишком сокрушительное поражение. Тогда, в Фермопилах, единственным моим желанием было – уничтожить, растоптать, чтобы духу македонского не осталось. Позже, глядя, как небывало усилились Афины, я понял, что ошибался. Гораздо лучше для Фессалии, если бы, Македония не испытала унижения, а оставалась угрозой Афинам.

– Ты необычайно откровенен, Менон, – сказал царь, внимательно разглядывая собеседника, – чего ты хочешь?

– Союза, – ответил фессалиец.

– В последнее время я заключил слишком много союзов, – усмехнулся царь.

– Тебя вынудили сделать это. Я же предлагаю тебе союз не столь громкий, как те, которые ты заключил с Демосфеном, стоящим за спиной. Тайный союз против Афин, против любой лиги, которую они возглавят, добиваясь гегемонии над Элладой. И я готов скрепить наш будущий договор делом, а не пустой болтовней.

– Каким образом?

– Ты ведь женат, Александр? – спросил Менон.

– Да, – ответил царь.

– На дочери Антипатра?

Линкестиец кивнул.

– Ты любишь ее?

– К чему эти расспросы? – сдвинул брови царь.

– Не подумай плохого, – примирительно поднял руки ладонями вперед Менон, – я лишь пытаюсь понять, имеет ли смысл мое предложение.

– Люблю? – Линкестиец отвернулся, – я слишком мало времени провел с ней, чтобы вспыхнули какие-то чувства. Все время подле Филиппа, потом Александра. Оба они постоянно в походах, а меня и братьев, не доверяя нам, цари держали рядом с собой. На коротком поводке...

Линкестиец помолчал. Менон терпеливо ждал, не встревая.

– Меня женили без меня, почтенный Менон. До свадьбы я видел невесту лишь мельком. Она – дочь Антипатра и этим все сказано. Какая уж тут любовь...

– Да, – покивал фессалиец, – немногие, облеченные властью свободны в своем выборе. Когда мы молоды, жен нам выбирают отцы. Но сейчас ты уже не мальчик, Александр и можешь принять решение сам. Я предлагаю тебе свою дочь, Фтию.

Линкестиец посмотрел на Менона.

– Она только что расцвела, – продолжал фессалиец, – ей пятнадцать. Тебе скоро тридцать – самый возраст для женитьбы. С предыдущим браком твой покойный батюшка явно поторопился.

"С предыдущим браком..."

Александр задумался. А ведь это мысль. Он действительно уже не глупый мальчишка с горячей кровью, способный на безумства ради любви. Сейчас его разум холоден. Чтобы обладать женскими прелестями, совсем не обязательно жениться. Филипп никогда не отказывал себе в удовольствии затащить на ложе понравившуюся ему девку, не обращая внимания на законную жену, которую ненавидел. Царевна Миртала, в замужестве Олимпиада, нужна была ему для союза с Эпиром. А позже, когда он женился на Клеопатре, племяннице Аттала, это было сделано лишь для того, чтобы обеспечить верность ее дяди. Впрочем, ходили разговоры, что царь действительно влюбился. А тут значит, Фтия... Он даже лица ее не видел. Интересно, какая она? Вдруг страшная? А, собственно, какая разница? Красавица Олимпиада оказалась безумной вакханкой, ведьмой, вот и гляди после этого на красоту. Родится сын, которого можно любить и воспитывать наследником, даже ненавидя его мать, как уже продемонстрировал Филипп. Дочь Антипатра так и не принесла сыну Аэропа детей, может фессалийка окажется плодовитее?

Союз с Фессалией, это хорошо. В свое время именно фессалийцы устроили вмешательство Филиппа во внутриэллинские дела, когда он, давно искавший повод для этого, принял самое деятельное участие в войне дельфийских амфиктионов[48] против святотатцев-фокидян. Правда в тот раз фессалийская лига была раздроблена, каждый ее член думал: "Кто достойнее? Этот худородный Калликрат из Маллеи? А почему не я?" Договориться между собой фессалийцы оказались неспособны, поэтому и считали, что лучше пусть объединителем станет чужеземец Филипп.

Менон же явно мечтал о славе Ясона Ферского, так же как он, Линкестиец, о филипповой. Ну что же, от Александра зависит, станут ли эти мечты явью. А у Филиппа есть чему поучиться, он умело разделял врагов и бил их поодиночке.

– Твои слова запали мне в душу, почтенный Менон. Я подумаю. Хорошо подумаю.

Фессалиец удовлетворенно кивнул. Конечно, кто же дает согласие сразу. Нужно устроить смотрины. Они поняли друг друга.

Менон уехал, Линкестиец тепло проводил его. Оба остались довольны переговорами и строили далеко идущие планы по использованию союзника в своих целях.

Через несколько дней в Пеллу явился Демосфен и вынудил Линкестийца идти на войну против своего шурина.

Пролетела весна, а союзники даже на час не приблизили день падения Амфиполя. Строительство насыпи продвигалось еле заметными шажками. Сначала возводилась бревенчатая основа, ее засыпали землей и поверх вновь укладывали бревна.

Кассандр не сразу занялся строительством собственных камнеметов, но, в конце концов, они и у него появились. Македоняне несколько раз сумели разрушить защитный палисад на насыпи ударами ядер, после чего прицельно расстреливали рабочих из луков. Немало афинских ядер улетело обратно. Вражеские машины македоняне уничтожили дерзкой ночной вылазкой, научив Харидема бдительности.

Восстанавливая палисад, союзники каждый раз несли большие потери. Однако, несмотря на все трудности, насыпь мало-помалу росла.

В первый летний день часовые на насыпи ощутили запах гари. Никто не мог понять, откуда он идет. Возле стены прямо из земли повалил дым. Союзники заметались, не понимая, что происходит и что следует предпринять, а через некоторое время часть насыпи обрушилась, выпустив наружу языки пламени. Провалившиеся сгорели заживо. Все труды опять пошли прахом.

На Харидема было страшно смотреть, Леосфен пребывал в задумчивости, а Линкестиец откровенно, не таясь, злорадствовал. Никто не понял, что произошло.

А дело было так. Раскусив планы союзников, Кассандр и его стратеги решили подвести под вражескую насыпь подкоп. Добравшись до бревен основания, македоняне не без труда вытащили часть из них, обустроив под землей небольшую комнату. От нее прокопали два тоннеля к поверхности, на которую пробились ночью. Отверстия до поры прикрыли дерном. Комнатку заполнили дровами и смолой, подожгли их, и с помощью всех кузнечных мехов, которые нашлись в городе, принялись нагнетать в подкоп воздух.

Союзники были настолько подавлены случившимся, что македоняне, совершенно обнаглев, опять сделали вылазку, в ходе которой захватили пристань и спалили два вражеских корабля.

Харидема хватил удар, его с трудом привели в чувство, но с тех пор он лишь бессвязно мычал, лежа пластом в своем шатре. Командование принял Леосфен. Положение союзников от этого, разумеется, легче не стало. Афины кипели, призывая привлечь Харидема, которого совсем недавно они едва ли не боготворили, к суду.

Вскоре у Леосфена появилась еще одна головная боль: под стены Амфиполя явилось войско одрисов во главе с царем Севтом.

* * *

Отец Севта, царь Котис, много лет положил на укрепление союза с Афинами, однако с годами стал подумывать о расширении границ своего царства. Трудность здесь заключалась в том, что все окрестные земли в той или иной степени управлялись Афинами, какие-то напрямую, а иные под прикрытием союзнических договоров.

Отношения Котиса с Афинами портились из года в год, несмотря на то, что он являлся зятем влиятельного полководца Ификрата и, в конце концов, царь решил разорвать их, напав на Херсонес Фракийский.

Афины не стали объявлять одрисам войны, вместо этого они устроили в вотчине Котиса восстание. Руку к этому делу приложил молодой командир наемников, эвбеец Харидем. Ификрат, считавшийся лучшим из афинских стратегов, в те годы незаслуженно пребывал в тени. Он оказался там из-за провала осады все того же Амфиполя, афинской колонии, порвавшей с метрополией. Зять Котиса, обиженный на сограждан, решил послужить тестю и подкупил Харидема. В результате тот, вместо раздувания пожара восстания, сам же его и затушил, после чего прибыл в Афины, как посол одрисов с предложением вечного мира с Фракией.

Граждане афинские очень удивились, но наживку проглотили, а Котис под это дело все же прибрал к рукам Херсонес Фракийский, да еще и заключил союз с только что взошедшим на престол Филиппом.

Этого афиняне уже не стерпели и подослали к Котису убийц. Севт, младший сын царя, в ту пору еще сосал мамкину грудь, и престол наследовал его старший брат Керсоблепт.

Афины убийством Котиса не удовлетворились. Они решили совершенно развалить царство одрисов и начали планомерно сеять там смуту. Против Керсоблепта выступили Амадок и Берисад, потомки династии, свергнутой Котисом. Поднял восстание казначей Керсоблепта. Его разгромил Харидем, который так и остался на службе у одрисов. Наемник стал первым полководцем Керсоблепта и царь даже выдал за него свою сестру.

Хитрый эвбеец довольно успешно воевал с обоими претендентами и стоявшим за их спинами городом Паллады. Тем не менее, силы были неравны, и вскоре царство одрисов распалось на три части.

Видя, что дела у одрисов совсем плохи, Харидем, не желающий тонуть вместе с ними, решил бросить Керсоблепта, наплевав на родство. Через подкупленных влиятельных граждан он внес в экклесию предложение назначить его стратегом наемников, упирая на то, что только он сможет вернуть Амфиполь Афинам. Предложение приняли. Так беспринципный Харидем, которому было все равно, кому служить, вторично сменил хозяина. Правда Амфиполь он взять так и не смог, поскольку в тот же год город захватил Филипп.

Через несколько лет македонянин поочередно завоевал все осколки царства одрисов. Харидем стал одним из самых непримиримых его соперников.

Когда царем Македонии стал Александр, сын Филиппа, Севт, по малолетству не участвовавший в войнах, что вел его брат (к тому времени уже покойный), принес клятву верности Македонии, как владетельный князь. Он послал в азиатский поход большой отряд своих подданных.

Едва Фракии достигли вести о смерти Александра, Севт решил вернуть утраченную независимость. Он объявил себя царем, благо из других претендентов в живых никого уже не осталось, и начал готовиться к войне за Амфиполь, в ворота которого столько лет подряд безрезультатно стучались лбом афиняне.

Почти год он выжидал, рассчитывая, что Македония и Афины хорошенько измотают друг друга. Прекрасно осведомленный о ходе нынешней осады Амфиполя Харидемом, он подгадывал момент для собственного выступления, собираясь обрушиться на афинян, как только те ворвутся в город. Годы македонского владычества и собственной слабости приучили его к тому, что каштаны из огня правильнее таскать чужими руками.

Однако он просчитался. Поверив рассказам лазутчиков о том, что харидемова насыпь почти готова и союзники, несомненно, возьмут город со дня на день, он начал собирать войско и выступил. Неудача Харидема его озадачила и вынудила вступить в переговоры. Войско Севта уступало числом ратям Леосфена и Линкестийца.

Не ожидая от фракийцев ничего хорошего, союзники изготовились к бою, но Севт предложил поговорить. Люди Кассандра со стен следили за происходящим с большим вниманием.

Шатер для переговоров фракийцы поставили на полпути между своим лагерем и осадным строительством союзников. На встречу с Севтом Леосфен взял Линкестийца и двух своих лохагов, которым доверял. Царь одрисов так же явился с тремя воинами. Возле шатра он поднял пританцовывающего коня на дыбы, пристально рассматривая перекопанное предполье крепости.

Александр внимательно разглядывал фракийца. Ростом царь на целую голову уступал Линкестийцу, своему ровеснику, но зато вдвое превосходил его шириной плеч. Он мог бы с легкостью задушить льва голыми руками, да, собственно, он и сам был львом: на круглом бронзовом медальоне, висевшем на груди Севта, грозно скалил пасть царь зверей.

Линкестиец покосился на второго льва в шатре[49]. Тот старательно изображал невозмутимость.

За спиной царя застыли его воины. Все в эллинских льняных панцирях, обшитых бронзовыми пластинками. Двое держали шлемы в руках, а третий не пожелал его снять и парился в бронзовом колпаке с высокой загнутой вперед тульей. Столь необычное поведение вызывало любопытство. Александр внимательно всматривался в лицо странного фракийца, частично скрытое нащечниками шлема. Оно казалось ему смутно знакомым.

– Я ожидал увидеть Харидема, – первым заговорил Севт.

– Стратег болен, – ответил Леосфен, – он не может подняться с постели.

– Какая жалость. А я так хотел его поблагодарить за то, что он много лет поддерживал моих отца и брата, – усмехнулся Севт.

Леосфен, уловивший сарказм в его словах, отвечать на них не стал. Поинтересовался не слишком дружелюбно:

– Чего тебе здесь надо, Севт?

– Царь Севт, – поправил его фракиец.

Леосфен лихорадочно просчитывал, стоит ли ссориться с одрисами. Воинами те были, хоть куда, а у него, хотя и много народу, но большинство из них совершенно ненадежные македоняне. Ситуация непростая. Пожалуй, не стоит нарываться.

– Что тебе надо в Амфиполе, царь? – повторил вопрос стратег.

– Мы пока что еще не в Амфиполе.

– "Мы?" – изобразил удивление Леосфен, – я не ослышался? Ты желаешь оказать нам помощь?

– Нет уж, берите город сами. Я подожду. Посмотрю, как у вас это получится.

Наглец! Леосфен вспылил.

– Ты предложил переговоры, чтобы сообщить нам это? И все?

– Я собирался говорить с Харидемом, – спокойно ответил царь, – с вами мне обсуждать нечего.

Он двинулся к выходу из шатра. Линкестиец вдруг усмехнулся:

– Ну да, пока два льва дерутся, хитрая обезьяна сидит на дереве, как говорят "пурпурные"[50].

Севт повернулся, смерил Линкестийца взглядом и сказал:

– Кого это ты считаешь обезьяной?

Александр не успел ответить, как встрял Леосфен:

– Обезьяна – это Кассандр. От нашей свары выиграет только он. Уверен, уже сейчас, глядя, как мы стоим, друг против друга, он там держится за живот от смеха.

– Я не хочу с вами драться, – сказал фракиец, – бейте себе Кассандра, мне нет до него дела. Как побьете, не забудьте убраться с моей земли. Порядок в городе я уж как-нибудь сам восстановлю.

– Ты дурных грибов объелся?! – взрычал Леосфен, – Амфиполь – афинская колония! Это наш город и не тебе, вонючий варвар, зарится на него!

– Сто лет назад он был вашей колонией, – спокойно ответил Севт, – я вижу, вы, афиняне, немало грязи тут намесили. Выгребные ямы до краев полны, скоро в горы превратятся, выше вашей насыпи. Так кто из нас воняет больше?

Леосфен задохнулся от гнева.

– Да мы тебя в порошок сотрем!

– Попробуй. У меня здесь двадцать тысяч воинов.

Стратег не нашел, что ответить и, бешено вращая глазами, выбежал прочь из шатра. Лохаги последовали за ним.

Линкестиец чуть задержался и Севт обратился к нему:

– Я тебя помню, македонянин. Видел подле Александра. Это ты теперь называешь себя царем в Пелле? Тебе ведь нет дела до Амфиполя. Твоя власть не может считаться законной, пока жив Кассандр, присягнувший вашему царю-младенцу. Только поэтому ты здесь.

– Ты и это знаешь? – удивился Линкестиец.

– Я на своей земле все знаю.

– Амфиполь никогда не принадлежал фракийцам, – покачал головой Александр, решив пока не напоминать о том, что золотые рудники и ему бы не помешали.

– Он стоит на исконных фракийских землях.

– Афины все равно не отступятся от него. Придет новое войско.

– Тебе-то что за печаль? Филипп владел этим городом по праву сильного. Тебе до одноглазого хромца еще годы ползти. Сначала, вон, Кассандра убери. Кстати, я готов помочь тебе в этом. Отложись от Афин, присоединяйся ко мне, я буду верным союзником. Равным, – подчеркнул Севт и добавил, – Амфиполь и рудники, конечно, не дам.

Александр долгим взглядом смерил фракийца, повернулся и вышел прочь.

Севт повернулся к воину в шлеме.

– Ты не запарился еще в этом набалдашнике?

– Не хочу, чтобы они видели мое лицо, – сказал воин, но шлем снял.

– Сомневаюсь, что тебя кто-то узнает с бородой. К тому же шрам этот...

– Александр узнал бы сразу. Да и Леосфен меня знает.

– Ладно, то все мелочи, – раздраженно сказал царь, – что ты думаешь о происходящем?

– Ты так и не сказал, о чем собирался договариваться с Харидемом.

– Какое это теперь имеет значение?

– Мне просто интересно.

– Я рассчитывал, что старый лис, оценив обстановку, сам переметнется. Это вполне в его духе. Он не дурак, должен понимать, что если пангейские рудники окажутся под Афинами – он с того разве что лавровый венок поимеет. Он столько лет служил моему отцу и брату. Неспроста, я ведь знаю. Видел перед глазами пример Ификрата: как бы не был прославлен афинский стратег, малейшая неудача и отношение толпы мигом переменится на противоположное. Я собирался напомнить ему, какое положение он имел при дворе царя одрисов. Если бы не козни Афин... А еще он, вообще-то, мой зять. Хотя Бития давно уже умерла, и он женился на другой, я все равно считаю его своим зятем. Знаю, он любил ее, хотя Керсоблепт устроил этот брак исключительно по расчету. А зять мой достоин зваться первым полководцем и советником.

Собеседник царя скептически фыркнул.

– Чем недоволен? – спросил Севт, – обделили тебя? Харидем за тридцать лет только Филиппу проигрывал. Больше никому. Ты какими победами похвастаться можешь? Ишь, зафыркал он.

– А ты, государь, не сердись за правду, слишком самоуверен, совсем как сын Филиппа.

– Осуждаешь меня, македонянин? – сверкнул глазами Севт.

– Нет, но помнить о том, куда самоуверенность завела Александра, не повредит.

– Разве я лезу на стены, бездумно и безоглядно размахивая мечом?

Воин, названный македонянином, помолчал немного, потом сказал:

– Но ты сделал ставку на одного человека, а вон оно как все обернулось... Если Харидем действительно серьезно болен и скоро умрет, придется все планы менять. Что ты намерен делать дальше?

– Ждать.

– Чего ждать?

– Когда уйдет Линкестиец.

– А если не уйдет?

– Тогда Леосфену придется принять бой в поле. Мы принудим его к этому. Иначе все выйдет так, как я ему рассказал. Они возьмут город, а мы заберем его себе. Он это понимает и вряд ли теперь будет продолжать активные действия против Кассандра.

– Их больше, чем нас.

– На днях должен подойти Медосад. Он приведет еще воинов. Кроме того, Линкестиец уже погрузился в сомнения, по лицу видно.

– Допустим, мы побьем их, но Кассандр-то никуда не денется.

– Не денется, – согласно кивнул Севт, – но и помощи ему ждать неоткуда. Пусть сидит себе год, два. Время за нас. Мы на своей земле. Обложим его, не выскочит. Или сдохнет с голоду, или выйдет.

– Придется держать здесь войско постоянно.

– Совсем небольшое. Тут пары тысяч достаточно. Да и тысячи, пожалуй. Если македоняне пойдут на прорыв – пускай себе. Куда им идти-то? На родину? Ну-ну.

– А если присоединятся к Линкестийцу?

– Это с какой радости? Нет, если бы там, за стенами, были простые стратеги, я бы с тобой согласился и обдумал бы такую возможность, но там Кассандр. Уж поверь, он не меньше твоего считает Линкестийца узурпатором-самозванцем, хотя тот и родственник ему. Они никогда не договорятся. Полезут македоняне на прорыв – наши люди отступят. Пополнить припасы Кассандру на его ораву негде, он и так уже всю округу разорил. А я соберу войско в считанные дни. Это ведь афиняне спешат и бесятся. Селян против себя восстановили, помощь из-за моря придет небыстро. Успехов, опять же, нет, граждане афинские взволнуются и передумают воевать. Будто сам их не знаешь.

– Знаю.

– Вот и ладно. Пошли в лагерь.

В ту ночь царь Македонии долго не мог заснуть. Ворочался, вставал, мерял шагами шатер, обдумывая слова Севта. Из головы никак не шел тот странный воин. Где-то Александр его уже видел. Где? Не покидала мысль, что при дворе Филиппа. Смутно знакомое лицо. Вроде не старое. Македонянин? Вся молодежь по примеру сына Филиппа брила бороды. Борода и мешает вспомнить. Как представить себе этого человека без бороды?

Стоп. Ведь именно из-за нее лицо показалось знакомым. Александр мог поклясться, что видел этот прищур тысячу раз. В похожей ситуации. Филипп сидит на троне, по обе стороны его стоят Антипатр и Парменион. Антипатр всегда спокоен, Парменион смотрит чуть исподлобья. Парменион... Он часто одевал фракийский шлем с широкими нащечниками...

В шатер ворвался порыв ветра. Александр вздрогнул и поежился. Словно дыханием Аида повеяло...

* * *

Как Севт и предсказывал, союзники, озабоченные новой угрозой, совсем позабыли про Кассандра. Леосфен, зажатый между двух огней, даже спать ложился в доспехах, не выпуская меча из рук. На его счастье враги не могли сговориться и медлили.

Впрочем, подобное утверждение было справедливо лишь в отношении фракийцев. Кассандр сопли жевать не стал. Расположение городских ворот и тайных ходов затрудняло вылазку большими силами. Прежде защитники выходили наружу лишь небольшими отрядами, а совсем лишаться защиты стен, дабы разогнать давно растерявших боевой дух союзников, сын Антипатра не рисковал. Смятение осаждающих Кассандр использовал для другого.

Воспользовавшись ослаблением бдительности врага, город покинули несколько человек. Осажденные давно не имели сведений о том, что происходит в мире и сын Антипатра разослал лазутчиков, дабы те попытались связаться с возможными союзниками. В первую очередь предстояло выяснить, какова судьба Полисперхонта.

Припасов у осажденных было еще вполне достаточно, урон они понесли незначительный, даже смехотворный.

Хитрая обезьяна продолжала сидеть на дереве, с интересом поглядывая на трех львов.

Один из них, могучий, но ленивый, разлегся на дальних холмах, ожидая, что конкуренты уберутся прочь, а добыча сама упадет в пасть. Он ничего не предпринимал, лишь сыто зевал и время от времени выпускал когти.

Второй лев, храбрый, злой, но изрядно помятый, нервно бил хвостом по бокам, недобро поглядывая на конкурентов. Он проголодался, ободрал с дерева всю кору, докуда смог дотянуться, но влезть на него так и не смог. Порыкивая на соседей, он ходил кругами, но напасть на первого льва не решался. В животе его с каждым днем урчало все сильнее.

А третий лев, облезлый и хромой, таскался за вторым, как хвост. При этом он постоянно косился по сторонам, явно дожидаясь удобного момента, чтобы удрать.

Обезьяна корчила рожи, кидалась ветками, а иногда, совсем обнаглев, спускалась на землю, чтобы дернуть кого-нибудь из сторожей за хвост.

Впрочем, продолжалось это недолго. Через четыре дня после появления фракийского войска, вскоре после полудня, в устье Стримона вошла триера. Ее паруса были подтянуты к реям, рисунка на них не видно, но на корме моряки выставили знамя с изображением совы Афины.

На берег с корабля сошел всего один человек – стратег Ликург.

– Где Харидем? – спросил он Леосфена, не обнаружив в командирском шатре верховного главнокомандующего.

– При смерти, – ответил младший стратег.

– Что?! Как это случилось?

– Он не ранен. Удар хватил. Несколько дней уже лежит, как бревно.

– Пошли к нему, подробности по дороге расскажешь.

Они вышли из шатра.

– Зачем ты приехал? Что случилось, – спросил Леосфен.

– Очень важные события произошли, там расскажу, в его палатке.

– Может не стоит? Бедняга совсем плох.

– Я должен его увидеть. Что говорят врачи?

– Говорят, что не жилец. Послать за Линкестийцем?

– Пока не надо.

Когда стратеги вошли в палатку, верный раб Харидема, фракиец Галавр, менял ему простыню. Сам верховный еле-еле мог пошевелить левой рукой. Вся правая половина тела отнялась. Он был в сознании.

Ликург поморщился: в нос ударил резкий запах мочи.

– Харидем, – позвал стратег, – ты слышишь меня?

Вздрогнули веки.

– Можешь говорить?

Молчание.

– Не может он, – сказал Леосфен, – паралич разбил.

Ликург вздохнул.

– Как это все не вовремя...

– Что случилось-то?

Ликург покосился на раба. Леосфен, заметив его взгляд, бросил:

– Говори, не бойся, этот пес верен своему хозяину, как никто другой. Все, что ты хотел сказать Харидему, вполне можно говорить при нем.

Ликург прокашлялся.

– Ветром продуло в море... Ладно, к делу. У нас возникли трудности с Эпиром.

– Какие?

– Стало известно, что Молосс решил завоевать для своего сына престол Македонии. С ним много македонских недобитков и в поход они выступят со дня на день.

Леосфен присвистнул.

– И что?

– Как что? С ним не меньше пятнадцати тысяч воинов. Там Полисперхонт, Кратер. Стоит им появиться в Македонии, восстание против нашего подопечного вспыхнет, как лесной пожар. Не для того мы его на трон сажали, чтобы он оттуда слетел от первого же тычка. Линкестиец слаб, но именно такой он нам и нужен. Если страну захватит Молосс, да еще с непримиримым Кратером в подручных... Тебе не рассказывали, как этот ублюдок дрался в Фермопилах?

– Если это произойдет, – возразил Леосфен, – Молоссу достанется выжженная земля и сотня голодных нищих козопасов в качестве подданных. Чего нам опасаться?

– А того, что Филипп тоже стал царем нищих козопасов.

– Они не скоро поднимутся.

– Возможно, но это рано или поздно произойдет. И весьма возможно, еще на нашем с тобой веку. Граждане афинские не горят желанием опять воевать с македонской заразой и не станут бездеятельно наблюдать, как она возрождается из пепла.

Леосфен нахмурился.

– Я знаю, к чему ты ведешь. Пусть Линкестиец идет и защищает свой трон, так?

– Да.

– Если он уйдет, Севт выбьет меня отсюда одной левой.

– Севт?

– Ты не знал? Он явился на днях с войском и объявил о своих притязаниях на Амфиполь.

Ликург выругался и сплюнул.

– Только этого не хватало. Впрочем, наши планы не слишком меняются. Демосфен настаивает, что твоему войску, Леосфен, следует присоединиться к Линкестийцу.

– Демосфен стал что-то понимать в военном искусстве?

– Да тут и понимать нечего. Если оставить Линкестийца один на один с Молоссом, половина его воинов немедленно перебежит к противнику.

– К эпиротам?

– Они перебегут к Кратеру! – повысил голос Ликург, – неужели не понятно?

Леосфен некоторое время обдумывал слова Ликурга, потом сказал:

– Молосс пойдет через Тимфею?

– Нет. Он хитер. Его пропустят иллирийцы. Пройдет к северу от Лихнида и обрушится прямиком на Линкестиду.

– Откуда известно?

– Есть верные люди. Нашептали.

Леосфен поскреб бороду.

– Который раз мы ни с чем уходим из-под Амфиполя? Теперь вот дарим Севту.

– Пусть забирает, – ответил Ликург, – мы потом с ним разберемся. Нам ли бояться фракийцев?

– Ну, – протянул Леосфен, – Котис нас успешно колотил.

– Руками Харидема, – напомнил Ликург и посмотрел на больного.

Лицо того не выражало никаких эмоций, лишь веки время от времени вздрагивали.

– Македоняне совсем ненадежны. Мои люди устали, – сказал Леосфен, – всю зиму и весну мы тут гнили в грязи.

– Больных и раненых отправим домой.

– Не только в ранах дело. Осада неудачна, большие потери. Люди ропщут. Боеспособна едва половина. Совсем павших духом тоже лучше отправить домой. Они уже не воины.

– Демосфен и Гиперид ведут переговоры с Олинфом и Меноном-фессалийцем. Войсками нам помогут, снабдят провизией. Все будет.

Леосфен помолчал.

– Проклятье, Ликург! Ты землю выбиваешь из-под ног!

– Не переживай. Даже великий Ификрат не смог взять этот город. Крепок для нас этот орешек оказался. Лучшие стратеги десятилетиями пытаются его расколоть, а все впустую.

– Интересно, если лучшие стратеги не смогли, то каким стратегом считать Филиппа? Величайшим?

– Не бери в голову. За неудачу тебе не грозит преследование. Не ты был верховным командующим. Демосфен держит толпу на Пниксе в руках. Сейчас нам никакие эсхины не мешают.

– А Фокион?

– Фокион копается в своем огороде.

– Неужели ни разу не выступил против?

– Ну почему, выступал несколько раз. Заявил, дескать, плохо ли, когда граждане умирают на родине в своих постелях? К чему все эти войны на чужбине?

Леосфен фыркнул.

– Высшая слава – это погребение в Керамике и надгробная речь. Фокион превратит Афины в болото, где лягушки квакают. Надеюсь, его не послушали.

– Демосфен еще не растерял своего искусства. А за всяких фракийцев не переживай. Мы, Леосфен, еще разберемся с ними, со всеми. И с Севтом и с Молоссом. Мы в шаге от гегемонии в Элладе, надо хватать удачу за хвост, а то улизнет. Македоняне сделали за нас всю грязную работу. Фивы разрушены, и земля на их месте посыпана солью. Спарта – давно уже дряхлый старик с кучей болезней. Даже подталкивать не надо, скоро сам упадет. Периклов Золотой Век не вернется от тупого сидения на заднице, как предлагает Фокион.

– Когда я должен выступить?

– Чем скорее, тем лучше. Начинай сборы немедленно. Несколько кораблей придут завтра-послезавтра, они вывезут раненых и все ценные детали машин.

– Там мало что ценного осталось. Кассандр разломал и сжег все камнеметы.

– Наплевать, пусть подавится. Сейчас важнее разобраться с Молоссом. Он хочет, чтобы его побили. Мы ему это устроим. По шумок мы еще и Керкиру приберем к рукам. Афинская морская держава возрождается, Леосфен.

Ликург вышел из шатра. Леосфен задержался, глядя на беспомощного Харидема, голову которого заботливый Галавр поудобнее устраивал на подушке. Младший стратег наклонился к верховному.

– А я ведь тебе говорил, предупреждал. Надо было в первую очередь с Кассандром разбираться. Ты слишком много времени ему подарил. Вот щенок тебя и уделал. Видать, подохнешь скоро, а мог бы жить. Нет предела человеческой глупости.

Леосфен вышел. Харидем еле слышно хрипел, а пальцы его левой руки судорожно сжались в кулак.

– Они уходят, царь! – воин влетел в шатер, оторвав Севта от еды.

Царь вытер жирные пальцы куском хлеба и потребовал подвести коня.

У шатра собрались советники и старшие дружинники. Уже сидя верхом Севт подозвал одного из них.

– Что слышно от Зунла?

– Он ничего не сообщал уже несколько дней.

– Скверно. Всем готовится к выступлению. Займем их место. Терес, Садок, за мной! Съездим, поглядим поближе, что там и как.

– Меня возьмешь, государь? – спросил, "украшенный" шрамом, советник-македонянин.

– Куда я без тебя, – усмехнулся царь.

Фракийский лагерь пришел в движение. Севт, расположившийся на одном из холмов к северу от города, еще не успел вдоволь насладиться зрелищем уходящего эллинского войска, как к нему подлетел всадник и прокричал, протягивая восковую табличку.

– Есть вести от Зунла, государь!

Севт забрал табличку, пробежал глазами, нахмурился.

– Возвращаемся.

Фракийцы сворачивали палатки, но царский шатер пока не тронули. Севт собрал в нем ближайших советников и изложил сообщение лазутчика:

– Александр Эпирский собирается напасть на Македонию. Эллины вместе с Линкестийцем ушли ему навстречу. Хотят устроить западню возле Лихнидского озера.

– Не может быть! – воскликнул македонянин, – сведения надежны?

– Да, – подтвердил Севт.

Сведениям, сообщаемым Зунлом-Змеем, он доверял безоговорочно. За годы своей службы Змей не подвел ни разу. Известный эллинам под именем харидемова раба Галавра, он действительно был предан своему хозяину, как собака. Вот только хозяин его вовсе не Харидем. Галавр-Зунл верой и правдой не первое десятилетие служил царям: Котису, Керсоблепту и Севту.

– Как вовремя выступил Молосс, – усмехнулся советник Терес.

– Боги за нас, – кивнул Севт.

Македонянин лихорадочно терзал черную бороду.

– Позволь сказать, государь.

– Говори.

– Мне кажется, ты не там ищешь союзника.

– Что ты имеешь ввиду?

– Я думаю, будет ошибкой делать ставку на Линкестица.

– Мы уже обсуждали это, – сказал Севт, – союз с ним нам выгоден.

– Да, – кивнул македонянин, – но выгоден союз с Македонией, а не с Линкестийцем.

– Что ты предлагаешь?

– Отправь меня послом к Молоссу. Если Кратер еще жив, он наверняка с ним. С его помощью и с моей, ты, государь, заключишь союз с Александром Эпирским.

Севт задумался.

– Зунл сообщает, что против Молосса поднимается большая сила. Что, если он проиграет?

– Я постараюсь, чтобы не проиграл, – оскалился македонянин, – не лежит у меня душа к союзу с Линкестийцем, государь, уж не сердись за откровенность. Задолжал он мне кое-что.

Севт обвел взглядом советников. Терес еле заметно кивнул. Его примеру последовали и другие.

– Быть посему, – заключил царь.

Эллины всегда были никудышными наездниками. Исключение составляли фессалийцы, не случайно они со времен седой древности выделялись среди прочих эллинов многочисленными странностями. Фессалия населялась то муравьями, превращенными в людей, то человеко-конями, кентаврами. Прошли века, почти канула в Лету эпоха колесниц, эллины тесно познакомились с фракийцами и скифами, пережили нашествие многоконных ратей Ксеркса, но любовью к лошадям так и не воспылали.

Кто-то скажет, дескать, как тут воспылаешь, когда горы кругом, а самые просторные долины как раз в Фессалии? Оно, конечно, так. Только Македония, тоже не скифская степь, однако же, Филипп конную мощь своего южного соседа оценил по достоинству, не зря имя его – "Любящий лошадей". Перенял, да так, что поди-ка скажи, что лучше, копия или оригинал. Фиванский "Священный отряд", дружною толпою спустившийся в Аид прямиком с поля под Херонеей, мог бы многое про это рассказать.

Нет, все-таки эллины – пеший народ, народ моря, которому шаткая палуба гораздо приятнее конской спины. Случись посреди города верховой, немало народу удивленно обернется ему вслед. Ладно, если это воин будет. Кому еще возникнет надобность верхом-то ехать? А уж если женщина на лошади – это и вовсе нечто невероятное. Тут впору в ближайший забор спиной вжаться, да сказки про амазонок припомнить, наездниц, убивающих мужчин. А ну как это тень жены Андрокла-основателя[51] из Аида сбежала? Спаси, сохрани, Психопомп-душеводитель[52], отведи ее назад поскорее!

Уж если эллинские мужи наездники слабые, так о женщинах и говорить нечего. Пожалуй, лишь гетеры могли бы преуспеть в этом деле, с их совершенным чувством равновесия, отточенным многолетними танцевальными упражнениями.

Таис пожелала обучиться верховой езде в пятнадцать лет, вызвав удивление Фрины, которая лошадей недолюбливала, опасалась, не находила в них ничего привлекательного и, даже отправляясь в какую-нибудь длительную поездку, всегда подолгу выпытывала у нанятого колесничего, спокойный ли у его лошадок нрав. Таис заявила, что хотела бы обучиться танцам на лошади, какими известны амазонки. Мнесарет на это печально ответила:

– Зачем тебе это искусство? Славы оно уж точно не принесет. Вспомни рисунки Микона, работы Фидия и Поликтета. Вспомни Илиаду. Повсюду Тезей, Геракл или Ахилл сражаются с амазонками и непременно побеждают их. Никогда мужчины не позволят женщинам властвовать над собой, оттого они и стремятся как можно сильнее унизить амазонок. Даже мифа боятся. Хочешь, чтобы на тебя пальцами показывали, как на диковинную зверушку?

Упрямая дочь с доводами приемной матери не согласилась. Позже граждане афинские часто рисковали свернуть себе шеи, провожая взглядом Таис, несущуюся верхом по Пирейской дороге. А когда они уже пообвыкли и перестали удивляться, пришла очередь эфесцев.

В самом начале третьего года сто одиннадцатой Олимпиады[53] стояла страшная жара. В Эфесе, окруженном с трех сторон болотами, было особенно душно, и Таис стала каждый день выбираться из города к морю. Расстояние небольшое, всего тридцать стадий, в Афинах оно куда больше. Вот только дорога тут не столь накатанная, как та, что соединяет столицу Аттики с Пиреем, к тому же идет она по самому берегу Кайстра и местами под ногами хлюпает вода.

Ко всему прочему афинянка любила купаться по ночам, потому, для большей безопасности, решила не искушать судьбу пешими прогулками под луной в полном одиночестве. Она купила невысокую, себе под стать, лошадку, которую за привычку ластиться к хозяину в поисках вкусного, назвала Айкаллеей[54]. Цены на лошадей в Азии заметно ниже, чем в Элладе, и Таис не особенно поиздержалась. Некоторые из новых знакомых афинянки удивились покупке, но только не Лисипп. Ваятель мужей и лошадей, он немедленно прочел Таис целый трактат о достоинствах и недостатках ее приобретения. Первые гетера выслушала благосклонно, вторые легкомысленно пропустила мимо ушей.

Вдали от городского шума девушка боролась с прибоем, забираясь подальше от берега. Скользила по крутым волнам неуловимой нереидой или ныряла в прозрачную синеву, стараясь коснуться дна, такого близкого на вид, достать красивую раковину. Накупавшись до одурения, отжав волосы, подолгу сидела на берегу, завороженная шумом прибоя, криками чаек. В туманной дымке она высматривала стремительные дельфиньи плавники и далекие паруса, мечтая, что под одним из них возвращается Птолемей.

О хилиархе не было вестей уже продолжительное время. Доходили какие-то смутные слухи, будто он сражается с персами далеко на востоке, но, сколько Таис не расспрашивала приезжающих в город купцов, они толком ничего не могли рассказать. Многие из них, ходившие прежде торговать в Финикию, испугавшись войны, теперь избегали этого пути.

Македоняне, оставшиеся в Эфесе, знакомые Таис по памятному симпосиону, тоже помалкивали. Прежнего командира гарнизона, Сополида, Антигон услал за каким-то делом, поговаривали, что с посольством в Элладу (иные уверяли, что в Македонию). Нынешний начальник, лохаг Аристон, в последние дни лета честно признался афинянке, что о судьбе Птолемея знает, но сказать может только то, что тот еще недавно был жив и здоров. На большее Таис рассчитывать не стоит, поскольку дело, в котором участвует Птолемей, представляет собой военную тайну.

– Недавно?

– Месяц назад. Азия огромна и новости идут долго.

День за днем пролетело лето, наступила осень. Здесь, в Эфесе, как и в Афинах, смена времен года прошла почти незаметно. Македоняне говорили, что в горах их далекой родины этот переход куда ощутимее. Там на деревьях уже начали желтеть листья, а здесь, на побережье, вечнозеленые заросли маквиса, дикой оливы, лавра и не думали меняться.

Вспоминая родные горы, оставшихся дома близких, македоняне становились задумчивы, печальны или злы. Иные бранились черными словами, понося самозванца, кто-то лишь горестно вздыхал, а некоторые сами себя утешали словами надежды, что все еще образуется и разлученные встретятся вновь.

Осень принесла уныние. В прошлом году не было времени киснуть, но сейчас, оставшиеся в Ионии маялись от безделья. В начале метагейтниона громом среди ясного неба разнеслась весть о смерти Мемнона от лихорадки, свалившей непримиримого родосца куда быстрее и успешнее македонских мечей. Фарнабаз, принявший командование, снял осаду Митилены и убрался в неизвестном направлении. Афиняне, так ничего и не добившиеся под стенами Амфиполя, готовились вытащить свой флот на берег. Никто больше не угрожал Эфесу и Милету. Македоняне расслабились и начали стремительно превращаться в плаксивых баб. Вот тогда на глазах Таис и произошло событие, которое одело тени надежд плотью, пышущей жизнью, разогнало тучи в душах воинов, заставило вновь поверить в то, что далеко не предопределен еще их жребий, сулящий вечную разлуку с близкими.

То был самый обычный день, ничуть не отличающийся от длинной вереницы предшествующих. Солнце достигло зенита и афинянка, как всегда возвращалась с купания, собираясь укрыться от палящих лучей, слишком злых даже для ее терпеливой загорелой кожи, в тенистой прохладе перистиля лиссиппова дома. Таис проехала вдоль канала, миновала западные городские ворота. Айкаллея неспешно вышагивала вдоль торговых складов, везя хозяйку к гавани, где разгружалось несколько кораблей. Зрелище каждодневно-привычное и, конечно, не стоило ради него задерживаться, но внимание Таис привлек один человек, спустившийся по сходням с борта большого крутобокого корабля.

Это был Сополид. Таис собралась поприветствовать его, а он, еще не видя гетеры, протянул руку какой-то женщине, помогая ей сойти на берег. Женщина, светловолосая и бледная, одетая просто и неброско, спускалась несколько неловко, выдавая усталость и нездоровье, вызванное морской качкой. За подол ее льняного пеплоса крепко держался маленький мальчик, лет трех на вид, похожий на нее лицом и цветом волос.

– Радуйся, Сополид! – поздоровалась Таис с македонянином.

Тот обернулся и ответил улыбкой.

– Радуйся и ты, афинянка.

Следом за женщиной с мальчиком, с корабля сошли несколько воинов, одетых в доспехи. Это обстоятельство немного удивило Таис: с чего бы им париться на такой жаре в панцирях.

– Подать колесницу госпоже! – скомандовал Сополид.

Приказание было тотчас исполнено. Рабы принялись переносить на берег тюки с вещами. Македонянин подошел к женщине и негромко произнес:

– Твои покои должны быть готовы. Отдохни с дороги, а утром мы отправимся в Милет сушей.

– Разве здесь опасно оставаться? – спросила она.

– Нет, но Эфес в это время года не слишком приятное место. Антигон дал мне четкие указания привезти тебя в Милет. Там резиденция хилиарха. Там сейчас твой дом. До поры.

Женщина кивнула и взошла на колесницу вместе с мальчиком, который с интересом вертел головой по сторонам. Он потянул Сополида за полу хитона и спросил:

– А почему нас не встретил отец?

Македонянин улыбнулся, взлохматил вихрастую голову мальчика и ответил:

– Твой отец сейчас далеко, малыш. На войне. Но он обязательно вернется, чтобы обнять тебя. Вернется с победой. Веришь?

Мальчик кивнул. Один из воинов вскочил в колесницу, скомандовал вознице:

– Трогай!

Еще четверо бегом пустились следом. Таис заинтересованно проводила их взглядом.

– Кто это? – спросила афинянка Сополида.

– Стратоника, дочь Коррага, – ответил македонянин, – жена Антигона. И его сын, Деметрий.

– Вот как? А я слышала, они остались в Македонии.

– Я привез их.

Таис недоверчиво взглянула на Сополида.

– И Линкестиец, которого вы зовете самозванцем, спокойно выпустил из рук столь ценных заложников?

– Выпустил, – кивнул македонянин, – мы договорились. Антигон признал его законным царем Македонии.

Таис некоторое время молчала, пытаясь осмыслить сказанное.

– Значит, Антигон признал его верховенство над собой?

– Нет. Линкестиец сам по себе, а мы – отрезанный ломоть. Антигон лишь подтвердил его права на Македонию. То, что мы взяли мечом и союзом – наше и никому мы это не отдадим.

– Вы же все мосты сожгли за своей спиной таким договором. Он не позволит вам вернуться.

– Ну, это мы еще посмотрим, – уверенно заявил Сополид.

– Разумно ли заключать не очень-то и нужный договор, с мыслью его потом нарушить?

Македонянин пристально посмотрел на гетеру, хмыкнул.

– Иногда ты произносишь речи, свойственные скорее умудренному опытом мужу. Я не знаю больше жен, которые так интересовались бы политикой и стратегией, как ты. Ну, разве что нашу бывшую царицу, Олимпиаду, но я с ней, хвала богам, близко не знаком. А иногда напоминаешь, что ты еще совсем девчонка. Когда станешь матерью, Таис, многое без слов поймешь. Антигон любую ложь произнесет, любую клятву преступит ради жизни своего сына. Я бы на его месте поступил так же.

Сополид повернулся и пошел прочь, оставив Таис наедине со спутанными в клубок мыслями.

Стать матерью? Да ведь лишь об этом она и мечтает. Только бы Птолемей вернулся живым...

Киликийские ворота

Горы Тавра непроходимы практически на всем своем протяжении. В западной части Киликии Суровой его склоны круто обрываются в море. Места эти дики, но вовсе не пустынны. С древних времен они стали прибежищем племенам, известным своим разбойничьим нравом. Горцы всегда жили бедно, их суровая земля не позволяла им заняться земледелием, однако они довольно давно уже обнаружили у себя под боком оживленную морскую дорогу из богатых Египта и Финикии на север.

Сами боги видать пожелали обустроить в Суровой Киликии пиратское гнездо. Береговая линия здесь изрезана бесчисленными бухточками, усеяна скалами – идеальное пристанище для быстрых и вертких пиратских суденышек. Горцы стали морскими разбойниками, а эллины сочинили поговорку:

"Три худших слова есть в эллинском языке на букву К – критянин, каппадокиец и киликиец".

В восточной части Киликии Тавр отступает от моря, образуя долину, рассеченную руслами нескольких больших и малых рек. Здесь стоят богатые города – Адана и соперничающий с ней Тарс, древний город, основанный ассирийским царем Сарданапалом, оставившем после себя надпись:

"Сарданапал основал Анхиал и Тарс в один и тот же день; ты же, чужеземец, ешь, пей и люби; все другие блага человека не стоят внимания".

Город стоял в сотне стадий от моря, на реке Кидн, которая разделяла его на две части. Река текла с севера, со склонов Тавра, образуя восточную часть прохода, соединяющего Каппадокию с Киликией Равнинной и носящего гордое имя: "Киликийские ворота". Несмотря на величественное название, проход представлял собой довольно тесный коридор. Дорога извивалась в отрогах гор, как змея, ползущая с запада на восток, круто взбиралась на перевалы между вершинами, а потом резко сворачивала на юг и ныряла в глубокую и узкую долину студеного Кидна.

Путь непрост и длинен, протяженность прохода – пятьсот стадий. На равнине войско способно преодолеть это расстояние за четыре дня, но здесь ему потребуется намного больше времени. Обходной путь лежит слишком далеко.

Образующие проход обрывистые склоны густо поросли пихтой, длинноиглой сосной, можжевельником и кедром. В самой узкой части прохода дорога такова, что отойди всего на десять шагов с тропы, и ты уже лезешь вверх по отвесному склону, продираясь сквозь густые колючие заросли.

Здесь горстка людей вполне способна сдержать стотысячную рать, это прекрасно понимает любой полководец, ведущий войско Киликийским проходом, потому каждый стремится скорее очистить себе весь путь стремительным броском передовых отрядов, но сделать это весьма непросто.

Защищать Киликийские ворота очень легко, потому персы никогда не держали здесь много войск, лишь малые отряды, препятствующие разбоям горцев на дороге. Флота у сатрапа Киликии Арсама вообще не было. Зачем он ему? С пиратами побережья борется близкий Кипр, покорный царю царей.

Уцелевший при Гранике Арсам имел в своей сатрапии всего четыре тысячи воинов, из которых боеспособных спарабара насчитывалось менее половины. Он ничего не смог противопоставить лихому налету Птолемея, который тайно высадился в устье Кидна и, совершив быстрый переход, овладел Тарсом. Город был плохо укреплен со стороны реки, да и ворота закрыть персы, застигнутые врасплох, не успели. Птолемею не понадобились ни машины, ни даже штурмовые лестницы.

Арсам едва спасся бегством, но выбравшись с малым отрядом из города, он совершил непростительную глупость: вместо того, чтобы отступать в горный проход, сатрап бежал к юго-востоку и укрылся в городе Малл, где начал спешно готовиться к осаде. Отсюда он отправил гонца к царю царей с просьбой о помощи. Это оказалось еще одной ошибкой запаниковавшего сатрапа. Дарий разгневался и повелел Арсаму немедленно занять Врата, дабы воспрепятствовать соединению македонских войск.

Легко сказать, займи. Арсам, словно Геракл на распутье оказался. Только у того по одну руку лежал путь трудный, ведущий к славе, а по другую – легкий, привлекательный, полный удовольствий, хотя и заканчивающийся посмертным забвением. Арсам про Геракла слышал, но не очень много. Таких подробностей не знал, а перед собой видел пути несколько иные.

Первый – стать героем, напугав македонского ежа своей голой задницей. Второй – принять мучительную смерть в руках палача, не выполнив царский приказ. Был еще и третий – опустошить в Малле винные погреба и перепортить всех местных девок, затрахавшись вусмерть.

Пока Арсам мучительно думал, от страха осуществляя третий вариант, Птолемею без боя сдалась Адана, а с Кипра пришли вести о восстании Сол. Дальше сидеть на заднице невозможно, что-то нужно уже делать.

Птолемей отрезал Арсама от Киликийских врат, и сатрап бросился бежать на восток, к вратам Сирийским. Добежав до города Исс, он встретил еще одного царского гонца. Тот сообщил, что царь царей всем войском идет к Сохам и, грозя Арсаму расправой, требует, чтобы тот перекрыл северный проход, отрезав Одноглазого.

У сатрапа душа совсем ушла в пятки, он лихорадочно искал пути спасения. Мысли завязались в сотню узелков, мозги ворочались так, что сера в ушах дымилась. Думал-думал и придумал. Нашел-таки сатрап лазейку и, приободрившись, радостно бросился в Сохи, встречать царево войско.

Еще в начале лета заняв без сражения Анкиру, стратег-автократор Малой Азии развернул здесь кипучую деятельность, стремясь привлечь под свои знамена побольше союзников. Помчались послы во главе с Леоннатом в независимые эллинские колонии на южном берегу Понта Эвксинского – Гераклею, Синопу и Трапезунд. Пердикка договаривался с вождями племен Пафлагонии, сам Одноглазый с каппадокийцами.

Все лето пролетело в лихорадочном пополнении войска и его подготовке. Македонские стратеги нещадно гоняли ополченцев и наемников, создавая из них декады, лохи и таксисы "пеших друзей". Не всем сие понравилось. Многие из тех, кто зарабатывал на жизнь мечом, и считал, что владеет им вполне искусно, оскорбились. Немалое число таких пришлось оставить в покое. Разве что вынудили обходиться в походе без обоза. По заведенному Филиппом установлению каждой декаде придавался мул и слуга. Никаких телег.

Возникло много забот со снаряжением. Если изготовить нужное число сарисс не составило труда, то большие круглые щиты, что были у каждого гоплита, для строя македонской фаланги совсем не годились, поэтому увеличить численность педзетайров Антигону удалось незначительно и преимущество в вооружении перед эллинскими наемниками Дария осталось ничтожным. Впрочем, стратег не сильно расстраивался на сей счет. Гораздо больше беспокойства вызывала малая численность конницы.

Антигон своевременно получил от Птолемея послание, сообщавшее о количестве войск Дария, и вполне отдавал себе отчет, что уступая в людях пятикратно, сможет лишь доблестно сложить голову. Македоняне, конечно, обсуждали идею отступить с равнины в горы, но каппадокийцы сообщили, что персы сторожат проход. Историю Антигон знал хорошо. Не требовалось ему напоминать про давние подвиги спартанцев.

Вожди каппадокийцев совещались долго, под персами им жить надоело, но и в успехе антигонова дела они изрядно сомневались. Наконец решились предоставить Монофтальму около пяти тысяч воинов, из которых две тысячи пришли конными. Ни стратеги эллинов-союзников, ни старшие гетайры не верили в надежность этого отряда, но Антигон искренне радовался приобретению. Еще бы не радоваться. На безрыбье-то. Пафлагонцы ответили отказом, а из Гераклеи, дорийской колонии, Леонната едва не пинками выдворили, обидев и обозлив неимоверно. Гордые дорийцы спешили не отстать в высокомерии от своих дальних родичей – спартанцев.

Зато пришла помощь из Синопы, милетской колонии, тесно связанной со своей метрополией. Тысяча гоплитов и пять сотен пельтастов пополнили войско Антигона. Синопцы обещали еще и отряд из Трапезунда, который был уже их собственной колонией. Впрочем, его Одноглазый не дождался.

Последним с запада подошел Кен, который привел новые пополнения: конный отряд лидийцев и еще две тысячи наемников, в основном из Вифинии.

Теперь войско союзников лишь немногим не дотягивало до тридцати тысяч человек. Уже что-то, хотя персы по-прежнему подавляюще превосходили их числом, да и надежное ядро македонян оставалось совсем небольшим.

Антигон узнал о дерзком деянии Лагида уже в конце лета, вовсю занимаясь укреплением Анкиры, причем птолемеевы труды едва не пошли прахом. До верховного стратега смог добраться лишь второй из двух отрядов гонцов, отправленных предусмотрительным Лагидом с разницей в несколько дней. Первый так и не дошел до цели, сгинув где-то по дороге, вероятно, вырезанный горцами, польстившимися на лошадей.

– Ну и ловкач, Лагид, – только и оставалось протянуть Пердикке, когда веселящийся, как мальчишка стратег-автократор сообщил ему новость.

– А что это нам дает? – недоуменно спросил Кен, еще не вникший в ситуацию.

– Как что? Встретим Дария, как Леонид Ксеркса, – ответил Пердикка.

– А чего бы Дарию переться в Киликию? Где ему там развернуться? Персы простор любят, – не сдавался Кен.

– Нам надо двинуться туда пошумнее, – сказал Леоннат, – тогда он просто пойдет за нами. Ему же нас надо разгромить, вот он и станет искать встречи.

– А вот я иначе думаю, – возразил Кен, – он хочет себе всю Азию вернуть, потому пойдет прямиком на Сарды. А там Мифрен, большой любитель открывать гостям ворота.

– Он не оставит нас у себя за спиной, – уверенно заявил Антигон, – не пойдет. Вернее, пойдет, если не будет знать, что мы в Киликии. Леоннат прав, надо побольше шуметь о нашем выступлении. Прямо сейчас и начинать.

В семнадцатый день метагейтниона голова союзнической колонны миновала самое узкое место прохода, где кто-то из древних возвел каменные ворота с участком стены, упиравшейся в отвесные склоны. Здесь на протяжении двадцати стадий можно было идти всего по три человека в ряд.

Антигон, ведущий коня в поводу, как и все гетайры, сберегавшие лошадей, вступил под древнюю арку без опаски: давно уже разведчики и авангард проверили всю округу на десятки стадий вперед. Противника не было. Никто не сторожил перевалы, никто не пытался обрушить камнепад на колонну, медленно ползущую по дну глубокого ущелья.

На некотором удалении от ворот дорога расширилась, и ее пересек быстрый ручей.

– Это Кидн, – сказал проводник из каппадокийцев, – здесь его перешагнуть можно, а в море впадает уже полноводная река.

Антигон присел у ручья на корточки, зачерпнул горстью воды, выпил.

– Холодная, аж зубы ломит. Но вкусная, чистая.

Он стянул с головы шерстяной берет-каусию, смочил затылок, шею, поплескал на лицо.

– Жарко. Окунуться бы целиком...

– Не советую, – покачал головой проводник.

– И то верно, – согласился стратег, – в такую студеную воду лезть, судьбу искушать... Да и некогда.

Он снова надел берет, растянул его края пошире, пряча глаза от солнца. Воины, подходя к воде, наполняли флаги и бурдюки.

– Теперь легче идти будет, – сказал проводник, – дальше дорога все шире.

Идти действительно стало легче, и, хотя до выхода из ущелья было еще далеко, это расстояние войско, несмотря на накапливающуюся усталость, протопало быстрее.

Семьдесят лет назад здесь прошли эллины, наемники Кира Младшего, претендента на персидский трон. Шли на войну, в которой потерпит поражение и сложит голову Кир, но их, эллинов, так никто и не сможет победить. Ни персидские стрелы, ни гигантские расстояния Азии. Мысль об этом не покидала Антигона и его товарищей. Пожалуй, каждый эллин, ступая на этот путь, вспомнил хотя бы раз о славном походе десяти тысяч. Вспомнил и задумался: "А где будет конец нынешнего Анабасиса? И каким он будет?"

И вот, наконец, Тавр остался за спиной. Перед Антигоном раскинулась обширная плодородная долина, Киликия Равнинная.

– Куда теперь, господин? В Тарс? В Адану?

Антигон приказал разбить "правильный" лагерь. С валом и палисадом. Здесь уже следовало держать глаза открытыми.

Воины отдыхали два дня. Антигон дожидался прибытия криптиев, разосланных далеко вперед. Он не хотел идти вслепую, не разведав обстановки, однако пришлось. Он не мог себе позволить длительную стоянку в малолюдной местности. Этак воины съедят все припасы, а где их пополнить? Нужно спускаться в долину к селениям и городам.

Союзники сделали еще один переход по направлению к Тарсу, когда, наконец, прискакал один из разведчиков.

– Докуда добрался? – спросил его Пердикка.

– Три конных перехода к юго-востоку от города Исс.

– Покажи.

Перед разведчиком развернули карту, он показал.

– У самых Сирийских врат, – отметил Антигон, – что там?

– Там уже разъезды персов! Царь стоит огромным лагерем в Сохах у оконечности Аманских гор.

– Давно они там?

– Не смог узнать точно. Вроде, недавно. С берега видно множество кораблей. В самом Иссе никого из начальства персов нет. Местные уверены, что царь со дня на день вступит в Киликию.

Антигон сжал зубы. Сердце забилось чаще. Вот он, момент истины, все ближе и ближе. Здесь все решится. Какой жребий вынули для него боги?

– Где Птолемей? Видел кого-нибудь из его людей?

Разведчик виновато развел руками.

– Нет Птолемея в Киликии.

– Как это нет? – удивился Пердикка.

– Вот так... Нет и все.

– А его люди?

– Никого нет. Ни в Тарсе, ни в Адане. Были, персов разогнали, а потом ушли. Куда – местные не знают. В Малле я не был, но, говорят, Птолемей туда тоже не ходил.

– Ну не сквозь землю же он провалился? – озадачился Антигон.

Вот это новость. Приняв решение идти в Киликию, Монофтальм считал присоединение к своему войску пятитысячного отряда Лагида практически свершившимся событием. Сообщение разведчика покачнуло землю у Антигона под ногами.

– Отплыл, не иначе, – подал голос Леоннат.

– Куда и зачем? – спросил помрачневший Антигон.

– Не знаю...

Тарс. Несколькими днями ранее

– Господина любят боги, – раздался за спиной вкрадчивый голос.

Птолемей обернулся. Так и есть, сириец подкрался незаметно. Тихо, как змея приполз.

– Боги любят тех, кто про них не забывает, но надеется только на себя, – ответил хилиарх, – чего тебе нужно, сириец? Хочешь, чтобы я тебя, наконец, отпустил?

– О, недостойный Ксантипп был бы очень рад такому великодушию. Но единственное его желание – быть полезным господину.

"Единственное желание... Зачем он упорно продолжает называть себя эллинским именем? Я ведь знаю, что он знает, что я знаю, что он никакой не эллин. Эка сказанул. Боги, голову на пару с языком о такие завороты сломаешь".

– Говори яснее, чего ты хочешь?

Ксантипп-Фратаферн облизал губы и сказал:

– Я долго наблюдал за тобой, господин. Ты смел, дерзок, умен и расчетлив. Удачу даже не за хвост хватаешь, а прямиком за хребет...

От внимания Птолемея не укрылось, что лазутчик совершенно неожиданно стал говорить о себе в первом лице и вообще отбросил этот варварский лукаво-раболепный тон, который до невозможности раздражал хилиарха.

– И что?

– Я бы хотел остаться с тобой.

– Ты и так со мной, я не отменял свой приказ, запрещающий тебе отлучаться.

– О, это не составило бы труда. Ни ты, ни твои люди меня задержать не способны.

Птолемей смерил его взглядом.

– Ты наглец, как я погляжу. Это почему еще не способны?

– А ты попробуй поймать голыми руками угря.

Птолемей усмехнулся.

– Что-то ты на угря не очень похож.

– Как знать... – в свою очередь заулыбался Фратаферн.

Птолемей поманил молодого гетайра, одного из своих телохранителей.

– Ну-ка, ткни этого наглеца мордой в пол.

Гетайр подскочил сзади и схватил Фратаферна одной рукой за загривок, а другой за правое предплечье. Толкнул вперед. Фратаферн, послушно подаваясь, немного повернулся и... Птолемей не понял, как у лазутчика это получилась и какими словами можно описать то, что произошло, пожалуй, лучше всего подходит – "стряхнул". Да, именно стряхнул совсем не легонького воина с себя. Тот грузно шмякнулся на бок, откатился в сторону и мгновенно пружинисто вскочил. Чтобы опять отлететь в сторону от мощного удара ногой в живот.

– Ты, я смотрю, умелый панкратиаст, – хмыкнул Птолемей, – ну и что? Допустим, раскидаешь с десяток моих людей. Все равно далеко не убежишь.

– Я и не собирался убегать. Всего лишь хочу доказать тебе, что решил остаться вовсе не по принуждению. Своей волей.

– С чего бы это вдруг?

– Ты очень удачлив.

– Это я уже слышал.

– Разве этого мало? Хорошо. Ты не просто удачлив. Некоторые прыгнут с обрыва в море, надеясь на достаточную глубину и отсутствие подводных камней. Ты прыгнешь, зная, что их там нет. Ты осторожен, но вместе с тем дерзок. Иные не стали бы прыгать в любом случае, а поискали бы более легкий способ спуститься.

Птолемей помолчал немного, глядя лазутчику в глаза, потом сказал:

– И к чему ты мне все это говоришь?

– Я решил, что те тридцать мин, на которые ты меня недооценил, ты все же заплатишь, – спокойно ответил Фратаферн, скрестив руки на груди.

– Это с какой стати? – удивился Птолемей.

– За то, что я предостерегу тебя от опасности.

– Какой опасности?

– Там, в Милете, я не сказал тебе, что Тимонд, сын Ментора отплыл на Лесбос, дабы отозвать Мемнона и его войска сюда, в Азию.

– И ты умолчал об этом?! – вспыхнул Птолемей.

– Любые слова имеют цену. Ты отказался ее платить.

Птолемей сдвинул брови, поиграл желваками на скулах, но быстро успокоился. Фратаферн прищурился:

– Ты отлично владеешь собой, господин. Очередное подтверждение, что я не ошибся.

– А если я, отлично владея собой, сейчас сниму тебе голову за обман? – спросил Птолемей, – ты уверял, что рассказал все.

– Все, что стоило тридцати мин. И я открыто заявил об этом. Тебе не в чем упрекнуть меня.

"Да, верно... Вот ведь, пес! Что ж, наука. Слушая речи варваров, под каждым словом ищи еще три".

– Зачем сейчас рассказал? Я все еще не обещаю тебе дополнительной платы.

– Весь мир – доска для игры, – развел руками Фратаферн, – люди, лишь фигурки на ней. Большинство людей, – поправился сириец, – а единицы ведут игру. Кто-то играет хорошо, кто-то плохо. Я много лет уже служу советником в этой Великой игре. Служу разным игрокам. Тем, кто играет хорошо. Ты хорошо играешь.

– Мне уже приходилось слышать подобное сравнение. Но впервые кто-то под игроками понимает людей. Все в руках богов, сириец. Все в руках судьбы. Люди посмеются, когда ты скажешь: "Нет никаких Мойр". Особенно, когда Мойры скажут: "Нет никакого Фратаферна".

– Может и так, – улыбнулся Фратаферн, – может и так. Без сомнения, скромный купец, торговец самоцветами, должен быть богобоязненным, ибо никакие цари не защитят его от всевозможных бед, которые сулит столь опасное ремесло. Но я ведь не только купец. Я вхож ко многим сильным мира сего. Не боги играют в Великую игру, господин. Может быть, конечно, они иногда дергают за ниточки. Иногда.

– Да ты философ, сириец. Значит, служишь тем, кто нынче сидит выше? А если ножка у этого седалища подломится?

– Ты хорошо играешь, хилиарх, – повторил лазутчик, – играй так и дальше и я принесу тебе много пользы.

Птолемей задумался, подошел к распахнутому окну резиденции беглого сатрапа Арсама. За окном Кидн спешил к морю, бесконечно на одном месте, и всегда новый в каждое следующее мгновение.

"Играй хорошо. Проиграешь, не обижайся. Маски сброшены. Интересно, он со всеми своими хозяевами столь откровенен?"

– Хорошо. Ты получишь и тридцать мин и мое доверие. В некоторой степени.

Фратаферн кивнул. Уточнение "в некоторой степени" ему особенно понравилось. Македонянин не прост. Такой способен горы своротить и при этом спокойно умереть в своей постели в глубокой старости. Разумеется, без чужой помощи. Хорошо быть рядом с таким.

– Зачем царю Мемнон? – нарушил молчание Птолемей, – как горстка его людей усилит Дария? Персы и так собрали по твоим словам огромное войско.

– Великий царь испытывает сейчас некоторый недостаток в эллинских наемниках. Поскольку он считает их самыми лучшими воинами, то не будет чувствовать себя уверенно, даже командуя стотысячной ратью, если в ней нет эллинов.

"Значит сюда скоро нагрянет Мемнон... Сколько у него людей и кораблей? После Милета немного оставалось, но мог ведь еще набрать. На Тенаре они никогда не переводятся, а золото ему могли доставлять морем. Если хватало сил держать в осаде Митилену, значит, пожалуй, воинов не меньше, чем у меня".

Птолемей не горел желанием драться с родосцем в Киликии. В Ионии – другое дело, там можно было рассчитывать на поддержку, на крепкий тыл. Но здесь... Силы, по всей видимости, равны, а воевать Мемнон умеет. Дело отсвечивало неопределенным исходом. А скоро сюда вломятся Антигон и Дарий. Ситуация становилась непредсказуемой.

"Может, пора уносить ноги?"

Птолемей поделился этой мыслью с Демаратом.

– Не сочтет ли тебя Антигон предателем? – поинтересовался наемник.

– Это с какой стати? После всего того, что я для него сделал?

– Ну, он же наверняка будет рассчитывать, на наш отряд в предстоящей схватке с персами.

– Он, вообще-то оставил меня в Ионии. То есть, как бы, не предполагалось присоединение наших с тобой сил к нему.

– Он оставил тебя воевать с Мемноном. А родосец прибудет сюда.

– Антигон об этом не знает.

Эвбеец прищурился, глядя Птолемею прямо в глаза, но ничего не ответил.

Повисла пауза.

– Осуждаешь меня? – не выдержал хилиарх.

Демарат не сразу ответил.

– Нет. Не осуждаю. Сказать по правде, я поступил бы так же.

– Значит, уходим.

– Куда?

– На Кипр. Неарх и Менелай свое дело сделали, Солы Кипрские за нас. Теперь можно заняться Саламином, персидским флотом. Я думаю, что там мы гораздо больше пользы принесем Антигону. Все равно оценит, даже если и не сразу разберется.

– Когда выступаем?

– Как можно быстрее. Завтра же. Тянуть нельзя. Отдай команду, Демарат.

Наемник кивнул и вышел прочь.

– А ведь ты уже привык жить своим умом, Лагид, – прошептал Демарат несколько позже, уже на борту отходящей от берега триеры, сверля глазами спину стоящего на носу со сложенными на груди руками хилиарха, – и нравится тебе это. Ох, как нравится.

Исс

Огромная армия шахиншаха Дарайавауша переправлялась через реку Пинар, приближаясь к Иссу. Первыми на правый берез переправились "бессмертные" из "Тысячи Шафрановых". Эти воины ранее состояли в войске шахраба Мазака в ту пору, когда тот правил Киликией, они хорошо знали здешние места и потому шли в передовом отряде. Возглавил их Реомифр, буквально рвавшийся в бой и лелеявший надежду добыть большую славу, которая могла бы смыть позор Граника. Бывшему начальнику конницы придали еще и две тысячи спарабара, дабы не рисковал понапрасну отборными "Шафрановыми".

Войско двигалось по травяному ковру, ширина которого колебалась, доходя местами до тридцати стадий. С востока ковер упирался в гряду холмов, постепенно превращающихся в Аманский горный хребет. С запада он обрывался узкой песчаной лентой, омываемой морским прибоем.

Пинар в это время года не отличался полноводностью, и его вполне можно было преодолеть вброд. Реомифр не стал ставить часть воинов в оборону у переправы, поскольку был вполне уверен в ее безопасности: далеко впереди местность уже проверили конные разъезды.

Военачальники едва не разодрались, выпрашивая у шахиншаха право возглавить авангард. Всем хотелось отличиться на глазах у повелителя, первым встретить врага и разогнать его. В войске шахрабов у Граника никто не рвался в бой с таким пылом. Они не о сражении сейчас думали, а уже примеряли на себя будущие награды и милости. Дарайавауш склонялся поставить вперед Бесса, поддаваясь его уговорам, но Реомифр, неустанно кланяясь, убедил шаха, что Бесс не годится, ибо не знает здешних мест.

Переправились египтяне, сирийцы, "бессмертные". Когда реку переходили кардаки, их командир, Аристомед, презрительно фыркнул, обращаясь к своему лохагу-заместителю, тоже эллину:

– Антигон – глупец. Вот здесь надо было нас встречать, лучше места не найти.

– Почему?

– Полоса узкая от моря до холмов, коннице не раскатиться, обход не совершить, в бок не ударить. Если бы встали тут вдоль реки, нам бы несладко пришлось. А там за Иссом широкая равнина.

– Он возьмет и в Киликийский проход юркнет, как мышь в нору. Как его оттуда выковыряешь?

– Да я бы никак не стал. Залезет – сам дурак. Ему там скоро жрать нечего станет.

– А ну как обратно в Каппадокию уйдет? Мы что, за ним? Тут он нас на выходе... – лохаг ударил ладонью о ладонь.

Аристомед призадумался.

– Ну... Я бы не стал туда идти. Корабли же у нас есть. Морем тысяч двадцать перебросить в Карию и в тиски македонян!

Примерно так же рассуждал в ставке великого шаха Оксафр, которому идея похода в Киликию с самого начала не нравилась.

– Государь, я уверен, Одноглазый боя не примет.

– Почему ты так считаешь?

– Разведчики уже достигли Пирама. Нет ни следа яванов.

– Куда же они делись?

– А может трусливый пес Арсам продался врагу и все его донесения и россказни выдумка? – предположил Атизий, – мы войдем в Киликию, а яваны все это время так и сидели в Каппадокии. Что нам делать? Назад идти? Конечно нет, пойдем на север проходом. Тут-то в узком месте они нас и прижмут.

Арсама, который прискакал в Сохи накануне выступления войска, шахиншах выслушал, казнить не стал, но велел удалиться прочь с глаз. Незадачливый шахраб наплел басню, будто он героически выманивал яванов из Врат, дабы те, сидя в узком ущелье, не имели преимуществ. Спасая свою шкуру, он превратился в поток красноречия и милостивый шахиншах смягчился. Но все же видеть неудачника более не желал.

– Почему же ты раньше не высказывал подобной мысли, почтенный Атизий, – спросил Набарзан.

– Потому что он тугодум, – оскалился Бесс, – государь, пусти моих всадников вперед, я мигом все узнаю. Этот тихоход Реомифр топает слишком медленно.

Дарайавауш переводил взгляд с одного на другого, но хранил молчание, а потому войско продолжало идти вперед.

В Иссе шахиншаха ожидал акарнанец Бианор, наемник, один из лохагов покойного Мемнона. С ним была одна триера. Он сообщил, что весь остальной флот Фарнабаза стоит в Малле и наемники ожидают приказа сойти на берег. Вражеских кораблей Бианор не видел.

Куда же делись яваны? Этот вопрос мучил всех.

Кодоман повелел Бианору возвращаться в Малл, а всем наемникам идти сушей, по берегу Пирама в городок Магарс, где войскам предстояло соединиться.

Бианор повиновался.

Через два дня, когда персидское войско удалилось от моря, его нагнал гонец из Исса, оставшегося за спиной. Храпящий жеребец гонца, весь в мыле, рухнул замертво посреди лагеря. Торопясь и заикаясь, вестник сообщил, что большое войско яванов идет северным берегом Кипра на Саламин, а вся западная часть острова перешла на их сторону. Наварх Аристомен просит помощи, ибо всех защитников Саламина – лишь семь сотен его морских пехотинцев-эпибатов и даже если он вооружит гребцов, это город не спасет.

– Пусть вооружит горожан! – зарычал хазарапатиша.

– В городе волнения, – прохрипел гонец, – смутьяны требуют от Фитагора прогнать персов.

Царь Саламина Фитагор (на Кипре вообще в каждом городе сидел царь, все они подчинялись персам, но единого шахраба Ахемениды на остров не назначали) правил последние восемнадцать лет, сменив на троне бунтовщика Эвагора, который пытался поднять восстание против шаха Артахшассы, но не преуспел. Царек этот был послушным, незаметным. Фитагор Никакой, прозвали его подданные. Фактически, последние пару лет в городе распоряжался наварх-наемник Аристомен.

– Набарзан! – приказал Дарайавауш, – срочно гонца в Сохи, к Адземилькару. Пусть немедленно выступает на Саламин!

– Повинуюсь, о, великий!

– А флот яванов? – дрожащим голосом спросил шахраб Сабак.

– Кто его видел? – прогудел Оксафр.

Никто не видел. Никто не знал, насколько он велик.

– У Адземилькара достаточно кораблей, – успокоил Сабака Набарзан.

Ага, кораблей много, вот только воинов на них... Да и какие из ханаанцев воины?

Так или иначе, стало понятно, что яваны, разбившие Арсама, убрались из Киликии.

– Отлично! – потер ладони Кодоман, – с ними разберется Адземилькар. Теперь нам надо найти Антигона.

– Если он здесь... – мрачно произнес Атизий.

– Позволь мне, повелитель... – вновь высунулся Бесс.

Дарайавауш только рукой махнул раздраженно, дескать, знаю, знаю, чего хочешь.

– Идем в Магарс! – возвестил шахиншах.

Через три дня персы соединились с войском эллинских наемников, которые дисциплинированно под командованием Тимонда прибыли к назначенному месту встречи. Фарнабаз остался в Малле с флотом.

Там же, в Магарсе, персы, наконец, узнали, где находится Антигон.

Войско яванов было замечено на Алейской равнине на полпути между Тарсом и Аданой.

– Что они там делают? Куда идут? – опросил Дарайавауш своих военачальников.

Те зачесали бороды.

– Алейская равнина удобна для конницы, – пробормотал Реомифр.

– Вот именно! – сказал шахиншах, – не вы ли уверяли меня, что Антигон не станет рваться на равнину?

Военачальники не знали, что ответить. Так и не поняв замысла противника, персы выступили на Адану.

...А за десять дней до этого, Антигон, расспросив местных жителей и своих проводников, изучив землеописания, составляемые купцами и все карты, какие у него были, расстелил одну из них перед стратегами и, ткнув пальцем в папирус, сказал:

– Вот здесь мы их встретим.

Адана

Свистнули стрелы.

– Спантамано! Они уходят!

– Вижу! Догоним! Хей!

Шатапатиша бросил своего высокого злого аргамака в галоп.

– Хей! Хей!

– Фаиспарт, давай вперед! – заорал Спантамано вождю саков, – Вакшунварт, ближе держись, не отставай!

Несколько удирающих всадников обернулись разом, спустили тетивы, издавшие звонкий хлесткий свист. Согды прильнули к конским шеям. Спантамано злорадно ухмыльнулся: мало, кто может метко стрелять на полном скаку, подобно сакам и массагетам. Эти всадники точно не из их числа.

Вновь свистнули стрелы, и один из согдов полетел на землю, раскинув руки.

"Вот дети шакала! Недооценил..."

Хотя, справедливости ради, шатапатиша не так уж и ошибся: убегающие всадники стреляли за спину неважно и попадали скорее случайно. Действительно, до степняков им далеко.

Под стрелами Спантамано заколебался на мгновение: не стоит ли достать щит? Глупо умирать от первой же стрелы. Нет, только мешать будет.

Крышку горита шатапатиша отстегнул загодя, дабы не мешкать, когда потребуется выхватить уже снаряженный лук и теперь, не отрывая взгляда от беглецов, выдернул стрелу. Отточенным движением наложил ее на вощеную тетиву, не заботясь, попал ли в пропил на костяном ушке. Нет нужды смотреть, пальцы с раннего детства сами знают, как надо. Изгибаясь, заскрипели рога короткого степного лука и, с неслышным уху вздохом, рванулись назад, пытаясь обрести свободу. Стрела улетела. Гудящие колебания тетивы замерли, не достав до предплечья Спантамано, защищенного лишь рубахой. Опытному стрелку щиток не нужен.

Никто из удирающих даже не вздрогнул. Мимо!

– Улала!

Слева с азартным улюлюканьем согдов обгоняли саки.

Возле уха что-то треснуло, и перед глазами задрожало оперенье чужой стрелы, расщепившей край закинутого за спину щита, торчавший над плечом.

– Акем Мана... – Спантамано вздрогнул, выломал древко, злобно рыча.

– Улала! – орали саки и пускали стрелы на полном скаку, растягивая тетивы до уха.

Они стреляли успешнее согдов, убегающий враг недосчитается уже дюжины воинов.

Спантамано отметил, что вражеские всадники – не яваны. Тех он бы сразу узнал, а эти обликом, хоть и, несомненно, чужие, но от его собственных воинов отличались не так уж и сильно. В сравнении с голоногими яванами.

– Хей! Хей!

– Улала!

В азарте погони, преследуя отряд, человек в пятьдесят или чуть больше, Спантамано не мог оценить, какое расстояние его всадники пронеслись, и очень бы удивился, если бы ему сказали, что не меньше половины парасанга. Шатапатише казалось, что скачка вышла скоротечной.

Удирающие воины свернули к реке, в камыши.

– Фаиспарт, осторожно! – предостерегающе закричал Спантамано, но вождь саков его не расслышал.

Саки, не разбирая дороги, бросились за противником и поплатились. Из камышей выскочили прятавшиеся там люди, пешие, большей частью без доспехов и даже шлемов. Саки напоролись на выставленные копья. Заржали раненные лошади, вздымаясь на дыбы и сбрасывая седоков.

Спантамано заскрежетал зубами, бросил разогнавшегося жеребца направо, уходя от вражеской пехоты, которой оказалось неожиданно много.

Пельтасты, таившиеся в камышах, прикрываясь от стрел небольшими щитами, забрасывали согдов и саков дротиками. Некоторые воины даже использовали их, как короткие копья, смело бросаясь на оторопевших от неожиданности и сбившихся в кучу степняков.

Спантамано вложил лук в горит и выхватил из-за пояса топор с узким, всего в ладонь шириной, лезвием и длинным топорищем, туго обтянутым кожей.

– Согды! Вперед!

Сам он на правом крыле, подтянувшийся Вакшунварт на левом. Сотня согдов, издав боевой клич, бросилась выручать степняков.

Первого своего врага Спантамано стоптал конем, рубанул топором второго. Тот прикрылся щитом, плетенным из лозы. Топор пробил щит, но податливые прутья охватили лезвие словно руками. Шатапатиша рванул топорище на себя, одновременно отталкивая противника ногой. Успел освободиться. Как раз вовремя, чтобы увернуться от высунувшегося откуда ни возьмись чужого копья.

Спантамано рубил направо и налево, углубляясь в камыши, кишевшие пельтастами. Под ногами коня хлюпала вода. Вокруг визг, вой, треск.

Аргамак жалобно заржал: на шее его заалела рана. Жеребец, не слушаясь седока, взвился на дыбы и копытом размозжил череп обидчика.

Чужой чернобородый воин в лисьей шапке насадил на копье неосторожного согда совсем близко от шатапатиши и уронил его вместе с конем в жижу под ногами. Согд визжал, пытаясь вытащить древко, но наконечник копья торчал из его поясницы уже на две ладони. На маленькую свежевытоптанную "полянку" посреди зарослей, ворвался еще один согд и, перелетев через конскую голову, покатился под ноги вражьим воинам. Его коню подсекли ноги странным оружием. По виду меч, но очень длинный и узкий, снабженный рукоятью не короче самого клинка. Спантамано прежде не встречался с фракийцами, и оружие их видел впервые. Он бросился на подмогу сбитому соплеменнику, но не успел: тот, совсем еще мальчишка безусый, хрипел, обливаясь кровью, уставившись на командира безумными глазами в крупную монету величиной. Второй фракиец, выскочивший на "поляну", перерезал парню горло.

Спантамано, стиснув зубы, яростно толкнул пятками бока храпящего тонконогого аргамака. Тот грудью сшиб фракийца, вооруженного клинком-переростком, а второго врага сотник зарубил, правда, повозившись при этом: верткий попался ублюдок.

– Спантамано! Смотри! Справа! – долетел до шатапатиши чей-то крик.

Сотник в это время отчаянно рубился с всадником во фригийской шапке, одним из тех, убегавших, и не мог оторвать взгляда от вражеского широкого, серповидно изогнутого клинка, который едва не перерубил топорище согдийского начальника, оставив на нем уже три глубоких зарубки.

Справа нарастал какой-то шум. Что там такое? Нет времени взглянуть. Удар, еще один. Израненное топорище трещит и стонет. Противник вдруг захрипел и повалился в воду, которая доходила здесь лошадям до колен. Командиру помог один из его воинов, всадив акинак в незащищенную спину врага.

– Выбираемся! – скомандовал шатапатиша, – Вакшунварт, ты где?

Нет ответа.

– Вакшунварт?

– Здесь! – сдавленный крик откуда-то сзади.

– Отходим!

Рассекая камыш перед мордой коня могучими взмахами топора, Спантамано выбирался на сухое открытое место. Пельтасты отхлынули, словно растворились среди шумящего на ветру серо-зеленого травяного леса, высотой почти в человеческий рост.

Вот снова поле. А на нем...

– Вакшунварт, – заорал Спантамано, срывая голос, – уходим! Бежим!

С вершины близлежащего холма, на увязших в камышах согдов, летела конная лава. Три или четыре сотни всадников. Нечего и думать тягаться с ними. Согды бросились наутек. Роли поменялись, теперь удирающим оказался Спантамано.

Впрочем, яваны, или кто там еще был, долго преследовать согдов не стали. Повернули назад. И весьма своевременно. Еще чуть-чуть, и они сами нарвались бы на превосходящие силы противника. Превосходящие стократно. В десяти полетах стрелы к югу, равнина была черным черна от войск великого шаха.

Дарайавауш подошел к Адане, стоявшей на правом берегу реки Сар, в полдень. Персы не стали переправляться сразу, принялись разбивать лагерь, а к северу и к югу отправились на разведку усиленные разъезды. Не десяток всадников, как обычно, а по паре сотен.

Северный, согдийский отряд, наткнулся на противника, попытался преследовать его и еле-еле смог выскочить из засады. К югу от города все было чисто, ни следа яванов.

После возвращения Спантамано, едва он успел доложить о столкновении, Бесс со всем своим отрядом бросился в бой, но враг уклонился, откатился назад, огрызаясь стрелами.

Противник постоянно маячил на отдалении, иногда немного приближаясь и вынуждая персов вновь и вновь хвататься за оружие.

Тем временем хазарапатиша лично перешел через реку по старому каменному мосту возле городских ворот и выяснил, что они открыты.

– Где яваны?

– Ушли, – отвечали горожане.

Набарзан осмотрелся. Да, похоже на правду. Все убрались прочь, хотя это не совсем укладывалось у него в голове. Он ожидал, что Одноглазый затворится в городе.

– Не вижу здесь ничего удивительного, – сказал Аристомед, когда Набарзан вернулся в ставку, – Антигон опередил нас всего на день или два. У него не было времени подготовиться в обороне, а без этого сидеть большим войском за стенами, только что взятого, чужого города, бессмысленно. Я первым советовал бы повелителю отказаться от штурма. Македоняне не имели времени запасти достаточно продовольствия для осады, им все равно пришлось бы выйти наружу.

Эти слава показались Дарайаваушу вполне убедительными. Для шахиншаха стало очевидным, что яваны ищут сражения в поле.

В тридцати стадиях вверх по течению Сара Алейская равнина, на юге плоская, как доска, вспучивалась грядами холмов. Здесь уже начиналось предгорье Тавра. Наскоки вражеских всадников, в которых персы опознали каппадокийцев, завлекали шахиншаха с его полководцев в холмы. Этому Дарайавауш не удивлялся. Конечно, Одноглазый попытается использовать любую неровность местности, дабы хоть немного ослабить удар персидской конницы.

Принять приглашение? Почему нет? Холмы – еще не горы. Конница без труда их преодолевает. Ко всему прочему, шахиншаха уже весьма утомил поход, и он не горел желанием его затягивать. Вельможи хором пели славословия, на все лады расхваливая военную мощь великого шаха. Без сомнения, яваны, пытающиеся измыслить спасительную хитрость, извиваются, как уж, брошенный на угли, но ничто их не спасет от справедливого возмездия.

Из Аданы прибыла депутация зажиточных горожан, которые пали ниц, умоляя шахиншаха оказать им величайшую честь и посетить город. Они молили о прощении, что сдали его яванам и изливали, кажущийся бесконечным, поток оправданий.

– Потом, потом! – раздраженно замахал руками Кодоман.

В Адане Дарайавауш оставил весь свой двор, гарем и огромный обоз, выделив для охраны тысячу мидян во главе с Атизием. Остальное войско не стало переправляться через Сар и, свернув лагерь на следующий же день, двинулось на север, углубляясь в холмы. Однако пройти им пришлось не один парасанг, как рассчитывал Кодоман, а все четыре, целый дневной переход. Персы достигли места, где в Сар с запада вливалась небольшая безымянная речка (конечно, местные ее как-то называли, но царские землеописатели не удосужились сие имя указать в походных дневниках, хотя обычно составляли их с большим тщанием).

Смеркалось. Военачальники и сам шахиншах уже начали беспокоиться, когда разведчики сообщили, что за ближайшей грядой горят тысячи костров.

Шахиншах удовлетворенно разгладил свою великолепную бороду.

– Слава тебе, Премудрый Господин и всем вам, Благие Бессмертные! На рассвете мы, наконец, покончим с этими наглецами.

Ночью Дарайавауш провел военный совет, на котором утвердил расстановку войск перед сражением.

Командование было распределено согласно достоинству вельмож. Войском, разделенным по традиции на три части, предстояло руководить высшим, знатнейшим начальникам.

Правое крыло, состоящее из тяжелой поместной конницы персов и мидян, получил хазарапатиша Набарзан.

Левое предстояло возглавить Бессу Ахемениду. Под его рукой оказались Реомифр и Сабак, все египтяне, сирийцы, согды, саки, персидская легкая стрелковая конница.

Аристомед напомнил о том, что эллины чаще всего главный удар наносят своим правым флангом, то есть он придется как раз в Бесса. Это замечание все нашли справедливым и фессалиец, вместе с подчиненными ему кардаками, оказался тем щитом, которому предстояло выдержать этот удар.

Эллинских наемников во главе с Тимондом шахиншах собирался поставить в центре, но Набарзан посоветовал заполнить ими пространство между центром и левым крылом, дабы они поддержали кардаков. Это предложение так же было принято.

Наконец, "бессмертными", составлявшими центр, пешими и конными, отборными воинами державы парсов, предстояло командовать брату шахиншаха, Оксафру. За их спинами должна была разместиться колесница самого Дарайавауша в окружении арштибара, "носящих айву"[55], личных телохранителей шаха.

С первыми лучами солнце, едва край его показался над вершинами далеких Аманских гор, персы приступили к построению, но тут разведчики донесли обескураживающую новость: яваны отсутствовали за грядой. Там только головешки. Сотни прогоревших кострищ.

В отчаянии шахиншах взметнул руки к небу, кляня неуловимых яванов, трусливо сбежавших от сражения. Ведь очевидно – Одноглазый впечатлился силой персов и ударился в бега. Теперь гоняйся за ними по всей Киликии, а это значит, что ненавистный уже Кодоману поход продолжится.

Впрочем, долго сетовать шахиншаху не пришлось. Ахура Мазда его услышал: недалекие холмы начали стремительно чернеть, заполняясь тысячами людей и лошадей.

Холмы на правом, противоположном строю персов берегу Сара!

* * *

– Слишком глубоко, государь. Пехота не пройдет.

– Здесь есть броды?

– Да, даже несколько. Есть удобный широкий брод к северу. По нему можно быстро провести много войск.

– Как далеко он?

– Менее парасанга.

– А где расположены остальные?

– Еще один широкий брод южнее, но он далеко, возле места нашего предыдущего лагеря. Есть и ближе, но тот узкий и почти незаметен с берега. Хотя там довольно мелко, но всадники по нему могут ехать только гуськом.

Шахиншах задумался.

– Перейдем по северному броду, на нашем пути окажется еще и вон та река, – сказал Набарзан, указав рукой на место слияния Сара с его правым притоком, укрытое в высоком камыше и едва заметное даже отсюда, с высокого холма, где расположились военачальники во главе с Кодоманом.

– Она узкая и совсем мелкая, господин, – учтиво склонился глава чиновников-землеописателей, вызванный на военный совет, – это даже не река, а речушка, ручей. Воинам по колено будет.

– Круты ли берега? – поинтересовался Дарайавауш.

– О, незначительно! Твои доблестные воины, великий государь, легко их преодолеют!

Шахиншах был раздражен. Опять потеря времени из-за этих непредвиденных перемещений. Яваны, как зайцы, бегают от него кругами. Но еще не один заяц не уходил от стрелы шахиншаха в царских охотничьих садах. И Одноглазый не уйдет.

– Выступаем к северному броду. Немедленно, – объявил Дарайавауш.

"А если они опять отступят? На юг, прямиком в Адану. А там..."

Словно прочитав мысли повелителя, подал голос Бесс:

– Великий государь, позволь мне переправиться по тому южному броду. Я ударю яванам в спину и не позволю сбежать!

На этот раз шахиншах раздумывал совсем недолго.

– Быть посему!

– Вот и хорошо, – сказал Антигон, разглядывавший из-под ладони пришедшее в движение войско персов, – теперь им еще и солнце в глаза будет.

Союзники выстроились фронтом на север вдоль берега маленькой речки. Их правое крыло надежно прикрывал глубокий Сар. Можно не опасаться флангового удара. Здесь встали самые надежные силы Антигона – два таксиса "пеших друзей", под руководством Пердикки и Кена. Далее разместились гоплиты союзных городов. Ими командовал Леоннат.

Наконец, на левом крыле Антигон расположил почти всю свою конницу – гетайров, продромов-ионийцев, и каппадокийцев. Полноводный Сар позволил Монофтальму, не без основания опасавшемуся могучей персидской конницы, избежать распыления своих сил. Конечно, они были очень пестрыми, но у персов в этом отношении дела не намного лучше.

Девятьсот гетайров, поделенных на четыре илы неодинаковой численности, образовали ударный клин, на острие которого встал сам верховный стратег. За его плечом неотлучно находился Селевк, глава телохранителей, а всей первой илой (при Александре она именовалась "царской"), самой большой, командовал гетайр Лисимах. Ему двадцать восемь лет, он всего на три года старше Селевка. После потрясений, выпавших на долю македонян, их командиры изрядно помолодели, ибо многие из старших товарищей уже сложили головы.

Гоплитов-наемников, которых Антигон собирался использовать, как гипаспистов, возглавлял Эригий, другой вчерашний юноша из числа друзей Александра, воспитывавшихся вместе с ним в Миэзе. Гипаспистов македоняне всегда использовали для заполнения разрыва между гетайрами и фалангой. От этих воинов требовалась большая подвижность и сражались они без панцирей. Наемники, так же как и эллины-ионийцы имели собственных вождей, но Антигону было спокойнее от мысли, что он почти над всеми отрядами поставил македонян. В помощь Эригию Антигон дал фракийцев Ситалка.

Лидийская конница расположилась за строем войска. Предполагалось держать лидийцев в резерве, хотя Монофтальм предвидел для них несколько иное применение.

Персам потребовалось почти пять часов, чтобы переправиться через Сар и вновь приблизиться к союзникам.

– Пусть потопают, – усмехался Антигон.

Дарайавауш злился, все больше распаляясь, и подгонял своих военачальников. Те, в свою очередь, срывая голос, орали на подчиненных.

Солнце достигло зенита, а персы все еще суетливо выстраивали войска. Фаланга союзников расположилась на расстоянии стадии от маленькой речки, дабы персы со своего берега не могли причинить большой урон своими стрелами, пускать которые они большие мастера.

Персов дистанция стрельбы не смутила. Юный отрок, воспитывающийся по заветам первого из шахов, носивших имя Добронравный, должен суметь поразить цель на таком расстоянии, если не хочет получить от учителя палкой по спине за косорукость. Азиатские луки позволяли бить намного дальше, а уж заваливать вражье войско тучей стрел, даже неприцельно, вообще не представляло труда.

Отойти дальше от берега союзники не решались, дабы не оставлять пространство для разбега персидской коннице. Атаковать сам, как при Гранике, Антигон не собирался. Он и тогда поддержал опасения Пармениона, старавшегося удержать Александра от броска через реку.

Союзники ждали, что первый шаг сделают персы. Антигон рассчитывал, что комариные укусы, которыми он терзал Дария в минувшие дни, разозлят того и заставят действовать. Он оказался прав. От нерешительности шахиншаха, раздраженного беготней, не осталось и следа.

Персы, наконец, построились и замерли, ожидая приказов.

Антигон ехал вдоль своей фаланги.

– Македоняне! Эллины! – прокричал стратег-автократор, – вы знаете, нам некуда отступать! Тот, кто дрогнет и побежит – погубит всех! Их больше, но мы все равно победим! Ибо боги за нас! Мы – справедливое возмездие за века рабства, за разрушение Эллады!

Монофтальм задержался возле таксиса ионийцев.

– Если мы падем, персы опять пройдут огнем и мечом по нашей земле! Спалят ваши дома, а жен и детей угонят в рабство! Не допустим этого!

С правого крыла на левое катилась волна нарастающего рева. Гоплиты стучали копьями о щиты.

– Арес и Афина! – закричал Антигон.

– Арес и Афина!

Монофтальм надел шлем, ударил пятками коня и, сопровождаемый Селевком, помчался к строю гетайров.

С шумом опустились сариссы "пеших друзей".

– Оксафр, – позвал Дарайавауш, – пусть идут мидяне и закроют им солнце.

По рядам персов прокатилась дрожь.

– Ну, держись ребята, – процедил Кен, могучий воин, занимавший место углового.

Мидяне двинулись к реке, остановились, подняли луки с наложенными на тетивы стрелами.

Пердикка скосил глаза налево. Лицо соседа блестело от пота, губы поджаты, брови сдвинуты.

– Харону надо бы еще лодок подогнать, – усмехнулся таксиарх, – очередь сейчас выстроится до самого Амсанка[56], а то и на поверхность вылезет!

– Вот бедняге Психопомпу-то работы! – хохотнул кто-то за спиной.

Воины засмеялись, разряжая томительное ожидание.

– Сейчас... – прошептали чьи-то обветренные губы.

Свист нарастал. Пердикка инстинктивно втянул голову в плечи.

– Поднять щиты!

Туча стрел, миновав зенит, обрушилась на фалангу. Многие столкнулись с поднятыми вверх сариссами, служившими дополнительной защитой, другие вонзились в щиты. Вот только те у педзетайров совсем небольшие, не чета гоплитским...

– Агхрр... – захрипел рядом с Пердиккой один из бойцов, оседая на землю.

Его место немедленно занял другой.

– Ни шагу назад! – крикнул таксиарх.

Стрелы сыпались и сыпались. Ряды педзетайров редели. Пердикка в бессилии скрежетал зубами. Кен вполголоса бранился. Эллины в центре понесли гораздо меньшие потери.

– Позволь наступать, великий государь, – повернулся к брату Оксафр.

– Не торопись. Пусть идут кардаки.

Дарайавауш взмахнул рукой. Ему не терпелось увидеть в бою своих любимцев, созданных по эллинскому образцу.

Кардаки и наемники двинулись вперед и быстро достигли реки. Мидяне расступались, пропуская их. Заросли ивняка разорвали ряды персидской фаланги. Речка совсем узкая, но берега крутые, в полтора человеческих роста, глинистые и скользкие.

– А ну, поживее! – кричал Аристомед, опасавшийся, что македоняне скинут его назад.

Не скинули. Педзетайры не сдвинулись с места, позволяя врагу выбраться на берег. Такую тактику предложил на военном совете Пердикка.

– Если их сразу в воду сбросим, они снова за стрелы возьмутся. Плохо это для нас. Пусть уж вылезут, даже построятся. Завязнут сильнее.

– Рискованно, – покачал головой Антигон, – да и сколько у них стрел может быть?

– У персов-то? – переспросил Кен, – много.

– Что-то в этом есть, – задумчиво проговорил Леоннат.

– Хорошо, – сказал Монофтальм, – действуйте так.

Вот и действовали. Кардаки и наемники, восстановив строй, плотно сомкнув ряды, двинулись вперед. Среди людей Тимонда были спартанцы, они запели пеан, подхваченный остальными эллинами.

Пердикка прищурился. Враг совсем близко. Пора?

Кардаки тоже затянули какой-то монотонный вой на своем языке.

Пора?

– Ну же, Пердикка, – не выдержал Кен, – начинай!

Пердикка его, конечно, не слышал, но движение должен был начать именно он, угловой правого крыла. А идти надо, никогда македоняне не встречали врага стоя на месте, хотя и не атаковали бегом, как спартанцы.

Все ближе и ближе чужие щиты. Все ближе воины, нелепо выглядящие в варварских штанах и эллинских льняных панцирях, с лицами, замотанными платками.

Пора!

– Фаланга! – прокричал Пердикка, – вперед!

Две тысячи ног шагнули, как одна.

– Алалалай!

Кардаки вздрогнули. Они впервые шли на частокол копий. Колени воинов затряслись, движение замедлилось.

– Не отставать! – кричал Аристомед.

Он видел, что наемники Тимонда, не столь пугливые, как персы-фалангиты, вырываются вперед. Тимонд, напротив, понятия не имел, что происходит слева от него и бодро наступал на Кена и Леонната.

Ближе, ближе.

– За Македонию! – зарычал Пердикка, качнув сариссой вперед.

– За Македонию! – помчался по рядам грозовой вал.

Кардаки попятились.

– Держать строй, собаки! – орал Аристомед.

Опытный в драке строй на строй, фессалиец уже в зародыше распознал панические настроения подчиненных. Как не гонял он их, готовя к столкновению с вражеской фалангой, бодро наступая на учениях, в настоящем бою кардаки дрогнули. Большую ошибку совершили персидские военачальники, собрав в этот отряд слабейших, ибо не хотели переучивать отборных щитоносцев-спарабара и "бессмертных", опасаясь задеть их честь. "Бессмертных", в рядах которых служили целые воинские династии, предложение сражаться по-эллински возмутило бы до глубины души. Шахиншах понимал это, но надеялся, что его эллины смогут воспитать из кардаков могучую силу.

Не смогли.

– Ха! – выдохнул Пердикка, сбивая с ног вражеского воина.

– В воду их! – кричали слева.

– Давай, давай, жми! – напирали задние, почуявшие, что враг подается.

Кардаки показали спину.

– Стоять, трусливые ублюдки! – выл Аристомед, на глазах которого рушился мир и все надежды на возвышение.

Копье сломалось. "Второй Мемнон", как его звали персы, выдернул из ножен меч и, отбивая в стороны наконечники сарисс, бросился вперед, не в силах вынести позора. Даже до щитов македонян не добрался, повис на копьях четвертого ряда...

Кардаки с воплями сыпались в реку.

– Что там происходит? – встревоженно вглядывался вдаль Дарайавауш.

– Дозволишь узнать? – спросил Оксафр.

Шахиншах кивнул.

Гонец умчался, но вернулся довольно быстро.

– Кардаки разбиты! Аристомед отступает!

– Что?! – вскричал шахиншах, – скачи к Реомифру и Сабаку! Пусть они дадут пинка этим трусам и отгонят яванов от реки! Что у Тимонда? – вновь повернулся Кодоман к брату.

У Тимонда дела обстояли получше. Наемники к бою фаланг привычны и сеча в центре разгорелась жаркая. Эллины ломали древки сарисс, добираясь до схватки щит в щит. Особенного успеха они добились на своем правом краю, где шел сам Тимонд. Здесь против них стояли ионийские ополченцы Леонната. Опыта у них было мало, и гоплиты начинали понемногу пятиться.

Это заметил Набарзан, топтавшийся на месте. Он немедленно послал скорохода к шахиншаху.

– Позволь атаковать, повелитель! Мы добудем победу!

– Да поможет вам Ахура Мазда! – благословил Кодоман.

Тяжелая поместная конница приступила к переправе.

Антигон тоже видел, что Леоннат мало-помалу отступает. Стратег поудобнее перехватил кизиловое древко копья.

– Вперед, гетайры!

Пространство для разгона двух конных лавин было совсем небольшим, но сшибка все же получилась страшная. Щитов не было ни у кого, но персы, все же, имели преимущество в защите: шесть сотен знатнейших воинов, именуемых "родичами шаха", были прикрыты панцирями и поножами из мелких прямоугольных стальных пластинок, нашитых на кожаную основу. Даже на коней надели подобные нагрудники[57]. У гетайров доспехи куда скромнее.

Антигон, умело направляя своего ширококостного серого "фессалийца", уклонился от первой, самой кровавой сшибки, и теперь колол копьем, почти не глядя, не пытаясь высматривать слабые места в броне, похожих на железные статуи персов. Те в долгу не оставались, и стратег-автократор почти сразу заработал рану на левом бедре. Храпели кони, лязгала сталь. Множество воинов уже корчилось в агонии под копытами.

Селевк прикрывал Монофтальму спину, вертясь на конской спине, быстрее детского волчка. Его копье давно сломалось, и телохранитель бился мечом, клинок которого мелькал быстрее молнии. Скоро лишился копья и Антигон, тоже пришлось взяться за меч.

Основная масса персов, не защищенных тяжелыми доспехами, обтекала ревущую свалку, заваливая македонян стрелами. Правда, очень скоро луки стали практически бесполезными – высока вероятность повредить своим.

Набарзан, орудуя топором с клинком столь узким, что справедливее его было бы назвать чеканом, пробивался к военачальнику яванов, рассчитывая сойтись с ним в единоборстве. Он высматривал доспехи побогаче, и кричал по-эллински:

– Одноглазый! Сразись со мной, если ты мужчина!

Голос его тонул в потоке черной брани, льющейся со всех сторон.

– А, умри, явана! – брызгал слюной потерявший оружие перс, голыми руками вцепившийся в горло Лисимаху.

Тот хрипел, отгибал одной рукой скрюченные пальцы перса и пытался всадить ему меч бок. Безуспешно: кусающиеся кони обоих кружили на месте, толкались, клинок Лисимаха безвредно скрежетал о чешуйки вражеского панциря. В конце концов оба воина полетели на землю, расцепившись. Перс вскочил первым и ударил македонянина ногой в живот, но больше ничего сделать не успел, поскольку был стоптан конем своего же товарища. Тот не видел, что творится у него под ногами, отражая удары македонян, сыплющиеся со всех сторон.

Лисимах с трудом приподнялся. Рядом с ним упал пронзительно визжащий перс, совсем еще молодой, из легковооруженных всадников, которые тоже уже втянулись в сечу. Он пытался непослушными руками запихать в распоротый живот кишки и жутко кричал, повторяя одно и то же слово. Лисимах его не понял, но успел подумать, что наверняка это слово: "мама".

Недалеко от иларха из-под конского трупа безуспешно пытался выбраться гетайр, вся голова которого представляла собой кровавое месиво. Руки его, скребущие землю, двигались все медленнее.

– Нет! Не хочу! Нет! – кричал молодой македонянин, расширившимися от ужаса глазами уставившийся на обрубок руки, из которого толчками вытекала жизнь.

– У, Ангра... – седобородый перс выбросил руку с акинаком в стремительном выпаде, и парень замолчал навеки.

– Аминта! – услышал Лисимах совсем рядом с собой голос Селевка, – а-а-а! Затраханный говноед! Подохни, сука! Аминта, очнись! Аминта-а-а!

– ...Манью – прохрипел седой перс, сползая с конской шеи.

Лисимаха опять сбили с ног, он снова попытался встать и закричал:

– Селевк!

– Лисимах, ты где?

– Здесь! – закричал командир первой илы, выпрямившись во весь рост, не видя взлетевший за спиной клинок...

– Держись! Иду!

Лисимах в это время был уже мертв. Не успел Селевк.

В бешеной круговерти схватки он потерял Антигона. От страха за жизнь полководца телохранителя теперь колотило, как в ознобе.

– Одноглазый! Где ты, сын шлюхи! – ревел Набарзан, но приблизиться к стратегу не мог, их разделяло слишком большое число сражающихся.

Все силы антигонова крыла уже были связаны боем, а персы продолжали прибывать. Их легкая конница, выполняя приказ хазарапатиши, сумела прорваться во фланг Леоннату. Запахло катастрофой. В эту, критическую для союзников минуту грамотно сориентировался Эригий. Его гипасписты и фракийские пельтасты атаковали легкоконных персов, уже начавших давить фалангу в бок. Персы увязли, потеряли разбег. Отличные конные стрелки, они были хороши в дальнем бою. В ближнем их, бездоспешных, пехота начала одолевать и теснить. Воспрял духом и Леоннат, прекратил пятиться. Продвижение Тимонда вперед завершилось.

Персы Набарзана переломали все копья и давно бились мечами и секирами. Работать топором в сковывающих движения пластинчатых наручах, непросто. Более подвижные гетайры начали сгонять персов на харонову переправу десятками.

Тут бы Антигону усилить натиск, ввести в бой лидийцев, да боги решили иначе...

– Антигон! Стратег Антигон!

Кричали откуда-то из тыла.

– Кто зовет? – ответил Монофтальм, придержав коня.

Гетайры-телохранители прикрыли его, оттерли назад. Поблизости вновь возник Селевк, сражающийся, как лев.

Стратег вышел из боя, который медленно катился обратно к реке.

– Что случилось?

– Персы! Сзади! Множество всадников!

– Ах, твари... – стиснул зубы Антигон, – так и знал, что попытаются обойти. Скачи к Артагату, пусть их встретит.

Вождь лидийцев повиновался, и его конница умчалась в тыл, отражать удар Бесса.

Дюжина белоголовых сипов, широко растопырив свои почти черные маховые перья, кружила в недостижимой даже для стрелы скифского лука высоте.

На дне необъятного голубого океана ворочался страшный гигантский зверь о ста тысячах голов. Он ревел, хрипел, бился в конвульсиях, словно что-то рвало, терзало его тело изнутри.

Грифы довольно шипели и хрипло каркали, будто вороны. Их становилось все больше. Они предвкушали невиданный пир. Им не жаль зверя.

А тот уже бился в агонии.

Воины Реомифра и Сабака волна за волной разбились о незыблемый утес, имя которому – Пердикка. Реомифр, который уже видел Киликию на острие своего копья, тянулся к ней, как осел, что вращает мельничное или водоносное колесо, шагая за подвешенной перед мордой морковкой. Он храбро бросился в бой во главе мидян и сложил голову. Сабак оказался осторожнее, в самое пекло не полез, но его воинов македоняне разметали, как слепых котят и шахраб схлопотал-таки тяжелую рану. Едва успели его вынести с поля верные слуги.

Персы попытались возобновить обстрел македонян с безопасного берега и тогда Пердикка, не желая бездельно топтаться под стрелами, сам двинулся в атаку, дерзко преодолев ручей и погнав египтян с сирийцами.

Дарайавауш, увидев зародыш поражения, в отчаянии вынужден был бросить в бой "бессмертных" во главе с Оксафром. Он надеялся ввести их в пролом, который создаст Тимонд, но тот стоял на месте, как вкопанный, не в силах обратить в бегство Леонната.

Шахиншах поворотил свою колесницу на левое крыло, надеясь, что вид повелителя остановит бегущих, но те, подстегиваемые паническим страхом, уже ничего не различали в пестром калейдоскопе, разбившегося на мириад осколков мира. Многие бросались в Сар, пытаясь вплавь добраться до спасительного берега, где не было ни наступающих "бессмертных", безжалостно загонявших испуганное стадо обратно на бойню, ни напиравших сзади ужасных яванов.

Паника заразительна. Едва опрокинулось персидское левое крыло, как дрогнули наемники Тимонда. Не по всему фронту, лишь с края, ближайшего к бегущим. Кен, ощутивший, что враг уменьшил напор, немедленно надавил сам. Фаланга Тимонда, пятясь, начала поворачиваться противосолонь.

– Парса!

– Слава!

Оксафр, протолкался к македонянам. "Бессмертные" вступили в бой.

– Да сколько же вас?! – задорно прокричал Пердикка.

Перед глазами таксиарха уже маячили крылья Ники и он шел по трупам вперед, разя мечом (сарисса давно сломалась) на кураже, словно неуязвимый спарт, проросший из драконовых зубов.

– Ну, персы, становись! – потрясал обломком копья, с массивным подтоком, сосед таксиарха по строю, – огуляю враз! У меня длинный!

– И толстый! – кричали сзади.

– Нагибайся, бабы! – намекая на длиннополые, пестрые одеяния "бессмертных", добавил кто-то звонким голосом, в котором и следа не осталось от недавнего напряжения и страха.

Фаланга грянула хохотом.

– Смелее! – размахивал акинаком Оксафр.

Столкнулись.

У "бессмертных" короткие копья, плетеные щиты, обтянутые кожей, мечи и топоры. Никаких доспехов. "Бессмертные" – гордость Ахеменидов. Все они – отличные воины. Любой из армтака в единоборстве способен одолеть гоплита, пусть тот хоть целиком оденется в бронзу. Вот только с эллинским строем эти мастера меча и лука ничего сделать не могут. Который век уже разбиваются о него, как волны о скалу. Волны ведь иной раз чудовищную силу имеют. А эллинские скалы стоят. Устояли и на этот раз.

Дарайавауш побледнел, судорожно, до белизны в костяшках пальцев, вцепился в борт колесницы. Его глаза метались по полю в поисках резервов и не находили их.

Бесс нахлестывал коня, предвкушая, как яваны разбегутся в панике, едва завидев атакующий клин бактрийцев и согдов. Он уже слышал шум сражения и отчаянно торопился, опасаясь, что Набарзан успеет украсть у него победу.

В возникших на дороге лидийцев, воины Бесса врубились, как топор в мягкое дерево. И завязли. Бойцы Артагата прилипли к бактрийцам, как мухи к ложке с медом. Согды, саки, с улюлюканьем завертели гигантскую карусель, осыпая лидийцев стрелами. Те не отставали, кружа вокруг бактрийцев, как слепни возле коровы.

Бесс дотянулся топором до одного из вражьих воинов, но больше никого не мог достать. Колеса из всадников, сталкиваясь, пересекаясь, медленно катились к месту основного сражения.

Антигон, у которого спина зачесалась от предчувствия удара с тыла, попытался разорвать цепь, притянувшую его к Набарзану. Оба уже выдохлись, поэтому, когда раздались крики: "Отходим!" – персы не нашли в себе сил повиснуть на македонянах мертвой хваткой, как бойцовые псы. Все же гипасписты и пельтасты Эригия сделали свое дело, хоть и понесли очень большие потери. Прорыв персидской конницы провалился.

Персы и македоняне отхлынули друг от друга, оставив на месте ожесточенной схватки сотни людских и конских трупов.

Среди гетайров больше половины покрыты ранами. Сам Антигон ранен дважды. Набарзан отходил, морщась и зажимая ладонью бок. Персы, у кого еще остались стрелы, принялись покусывать македонян издали.

Не учел Набарзан, пекущийся лишь о себе, что, завидев его отступление, дрогнет измученный Тимонд. Сын Ментора, покрытый ранами, держался из последних сил. Едва отступавшая персидская конница обнажила истерзанный правый край фаланги наемников, как Эригий, собрав остатки гипаспистов, ударил по нему. И Тимонд не выдержал.

– Отступаем!

Наемники попятились, а Леоннат устало сел на землю, снял шлем, отложил красный от крови меч и вытер со лба пот.

– Все... Стоим... Сил больше нет.

Никто из ионийцев с ним не стал спорить, уцелевшие едва держались на ногах.

У шахиншаха кровь отхлынула от лица: яваны теснили "бессмертных".

К государю подлетел один из сотников Набарзана, с головы до ног, вместе с конем, перепачканный кровью.

– Повелитель! Яваны отступают! Набарзан просит помощи, чтобы окончательно опрокинуть их!

– Помощи?! – закричал шахиншах, – где я возьму эту помощь! Яваны прорвались на левом крыле! Пусть Набарзан немедленно прибудет туда и отбросит их!

Сотник помчался выполнять приказ, от которого хазарапатиша заскрипел зубами. Но повиновался.

Тем временем, Кен, дожимая Тимонда, сбросил его в ручей. Наемники побежали. Показали спину и "бессмертные". Набарзан на выручку не успел.

Персы отступали по всему фронту, но преследовать их союзники не могли. Не осталось сил.

Бесс почти рассеял лидийцев, когда заподозрил неладное. До места основного сражения ему уже было рукой подать, противник, как ему и положено, разбегался, когда шахраб Бактрии, бросив случайный взгляд на противоположный берег Сара, увидел бегущих и там.

– Что это? – в этом же направлении указал рукой Спантамано, оказавшийся поблизости.

Он напряг зрение, приложив ладонь козырьком к глазам.

– Наши бегут!

– Ты что несешь... – начал было Бесс, и осекся.

Лидийцы откатились к западу, зализывать раны. Бактрийцы и согды влетели на вершину невысокого холма, закрывавшего от них панораму битвы.

– Ангра Манью... – прошептал Бесс.

– Смотри! – вытянул руку Спантамано.

Оба видели, как несколько сот вражеских всадников двинулись шагом в их направлении, потом перешли на рысь.

– Отступаем! – скомандовал Бесс.

– А как же шахиншах?

– Дурень, какой шахиншах? Надо ноги уносить!

Так закончилась битва при Адане. Отряд Бесса, еще достаточно свежий, на следующий день достиг города. Шахраб Бактрии забрал с собой царскую семью, бросив все остальное, оставив эллинам огромный обоз, даже гарем Кодомана и отступил в Малл.

Сам шахиншах, видя, что эллины не преследуют его, принялся собирать остатки войска. Он сохранил лучшие его части, но все они были изрядно потрепаны, и о новом сражении не могло идти и речи, потери персы понесли чудовищные. В битве погибли Аристомед, Реомифр и Оксафр. Был тяжело ранен Сабак. Погибло множество командиров рангом помельче. Через два дня после сражения от ран скончался Тимонд.

Антигон потерял убитыми треть войска. Среди выживших мало кто избежал ран. Героически дравшийся Кен разделил судьбу Тимонда.

Доблестный Пердикка, опрокинувший несколько волн персидской пехоты, по иронии судьбы понес наименьшие потери.

Союзники, так же, как и персы, не могли возобновить сражение. Два дня эллины собирали по окрестностям дрова для погребальных костров. Похоронив павших, Антигон скомандовал отступление в Адану.

Атизий, который должен был охранять лагерь и обоз, напуганный рассказом Бесса, бежал вместе с ним.

Шахиншах подошел к Адане только через пять дней после занятия города Антигоном. Войско его было голодно и измучено.

День персы стояли на противоположном городу берегу реки. Войско их таяло на глазах: воины разбегались кто куда, угроза расправы не могла их удержать.

Наконец, разведка донесла, что эллины ушли. Антигон решил вернуться в Тарс.

Шахиншах занял Адану. Его наложниц эллины не тронули (ну, почти), все они дожидались господина к вящей радости того. Обоз, конечно, был разграблен, но это не помешало Дарайаваушу издать указ, возвещавший о победе персов и изгнании яванов из Киликии.

То, что Тарс, куда ушел Антигон – тоже Киликия, решили умолчать. Набарзан быстро оправился от раны и инструктировал гонцов, которые должны были принести в Вавилон и все шахры весть о великой победе. Хазарапатиша объявил, что цель похода достигнута.

– Вернемся в следующем году, – уверял шахиншаха Набарзан, – вот увидишь, великий государь, яваны к тому времени передерутся между собой. Это стадо баранов крепко бьется рогами, но без пастуха разбредется на все четыре стороны.

Дарайявауш слушал отстраненно, опустив веки. Он очень устал и мечтал лишь о возвращении в Вавилон. Ему хотелось как можно скорее оказаться в успокаивающей прохладе тенистого сада, за которым он так любил ухаживать. Сейчас шахиншаху не думалось ни о чем, даже о наказании предателя Бесса, захватившего его жену и мать и, загоняя коней, мчавшегося на восток.

Великий шах еще не знал, что именно в день Аданы на глиняных ногах титана, попиравшего огромное пространство от Египта до гор Гиндукуш, появилась первая, неумолимо расширяющаяся трещина.

В день битвы Птолемей стоял под стенами Саламина во главе вдвое увеличившегося войска (за счет ополчений западной части острова) и строил большой таран, готовясь к штурму.

Богам было угодно, чтобы первой достигла Саламина весть о "победе" персов в эллинском изложении. Аристомен и Фитагор Никакой, поняв, что помощи не будет, открыли ворота и сложили оружие, сдав и город и флот в тридцать триер. Лагид в одночасье оказался властелином Кипра, толком даже меча не обнажив.

– Я же говорил тебе, господин, боги тебя любят, – скучным голосом, словно излагая прописную истину бестолковому ученику, заявил Фратаферн.

– Знать бы еще, кто именно, – рассеянно пробормотал Птолемей, – а то разорюсь на жертвах, если всем сразу...

Чуть позже набарзанова пропаганда добралась до ушей стоящего в Сохах Адземилькара. Царь Тира еще раньше получил приказ шахиншаха идти в Саламин, но замешкался из-за внезапно налетевшего шторма, а потом было уже поздно. Адземилькар попытался блокировать город с моря, но для полноценной осады недоставало войск, а эллины не давали высадиться на берег даже для того, чтобы воды набрать. В конце концов, потоптавшись на месте до осенних штормов, финикийцы ушли в Тир.

Антигон в Тарсе задержался. Рана на бедре воспалилась и едва не возвела стратега-автократора на погребальный костер. Спас его, как и после Граника, врач Филипп-акарнанец. Антигон встал на ноги в конце боэдромиона. К этому моменту остатки персидской рати уже ушли из Киликии, а у эллинов и македонян день ото дня ухудшались отношения с местными, которых истинные победители при Адане беззастенчиво грабили. В конце концов, и Одноглазому пришлось убираться восвояси. За время пока Антигон валялся в постели в сатрапской резиденции, ни сам он, и никто от его имени не посылал на Кипр гонцов к Птолемею. Пердикка, заправлявший всем в дни болезни и беспамятства Антигона, посчитал, что ему не о чем разговаривать с Птолемеем (а тот писал письма, предлагая помощь и согласование дальнейших дел). Почему? Может, был обижен. За то, что Птолемей помощь предлагал тоном, словно он независимый правитель, договаривающийся с союзником. Или за то, что хилиарх не явился к Адане. А может быть все дело в том, что он, Пердикка, припомнив, как его отодвинули после Граника, посчитал: "Лагид не нужен". Кто знает...

В середине осени союзники, совершенно к тому дню рассорившись с киликийцами, двинулись домой. Все тем же путем, которым пришли. В Сарды войско вернулось уже в разгар зимы. К радости жен, детей и матерей. К бездне забот и проблем.

Величественный в своем трагизме и героике, поход эллинов на восток закончился.

Бодрый перестук, звонко разносившийся среди золотистых колонн необъятного храма, завладел вниманием Александра. Царь, лежавший на плаще, расстеленном у подножия здоровенного, зеленого ото мха, валуна, приподнялся на локте, повернулся на звук, напряг зрение. Слезящиеся глаза не сразу разглядели пестрого дятла, что отбивал барабанную дробь, сидя в высокой кроне прямой, как мачта, сосны.

Движение забрало остатки сил. Александр со стоном откинулся на импровизированную постель, едва не ударившись затылком о камень.

– Не двигайся, государь, – заботливые руки подложили под голову скатку из овечьей шкуры, – нельзя тебе.

Фыркнула лошадь. Вдалеке шумно захлопали чьи-то широкие, могучие крылья.

"Танат[58] летит?"

Нет, просто тетерев, затаившийся на дереве, не выдержал близкого соседства с людьми и решил убраться подальше.

Ласковый ветерок, прикоснувшийся прохладными ладонями к пылающему лицу, донес до ушей Александра слабеющий раскатистый протяжный рев – песню оленьего быка.

– Матерый... – прошептал Александр, – у молодого голос чище... Этот, видать, не раз побеждал... Как и сейчас...

Царь смотрел в небо, словно со дна колодца, образованного стволами полувековых сосен, наблюдая, как в маленьком бесформенном лоскутке синевы проплывают облака. Перед глазами пролетали образы прошлого, казалось бы, совсем недавнего, но минувшего безвозвратно. Песня спета, и слова из нее не выкинешь.

"Прошу тебя, Александр, отступись. Ты погубишь нас, втянув эту бессмысленную войну".

Эакид. Трезвый и рассудительный Эакид. Брат.

"Ты потомок Неоптолема, сына Ахилла, Александр! Неужели ты стерпишь, что эта мерзкая тварь будет сидеть на троне, принадлежащем твоему сыну?"

Миртала. Страстная и гордая Миртала. Сестра.

Как часто мы, не слыша голоса разума, отдаемся во власть сжигающих нас без остатка страстей. Как часто мы жалеем об этом, когда уже слишком поздно.

"Защитник мужей, что занял трон не по праву, падет!"

Так возвестили томуры, прочитав волю Зевса Додонского в шелесте листвы Священного дуба, Отца лесов, и войско, с тревогой ожидавшее прорицания оракула, разразилось радостным ревом.

Боги сулили победу над самозванцем.

Эакид бросил короткий взгляд на Аэропа, тот еле заметно кивнул. Сын Ариббы побледнел, но Александр не заметил этого, торжественно передавая ему государственную печать.

Войско выступило из Додоны и быстрым маршем двинулось на север. В авангарде под командованием Полисперхонта шли македоняне-изгнанники. В их рядах находился Эвмен, гарантировавший свободный проход по землям иллирийцев. Часть македонян, бывших прежде командирами, лохагами и декадархами, Александр поставил начальниками над отрядами эпиротов, ибо посчитал, что воины, прошедшие столько сражений с Филиппом, послужат надежной основой его войску. Кратер возглавил дружину царя. Эпиротам это не понравилось, они зароптали. Встревоженный Александр устроил собрание войска, на котором произнес речь, превозносящую доблести македонян с одной стороны, но успокаивающую соплеменников с другой.

– Стоит ли нам стыдиться, учась у лучших воинов?

Он говорил о том, что ни в коем случае не желал унизить чувства своих соплеменников, но предлагал задуматься, вспомнить, когда Эпир в последний раз вел войну, крупнее приграничных стычек с иллирийцами или тяжбы с этолийцами из-за угнанного лихими людьми стада.

Эпироты выслушали, вздохнули. Повиновались. И без особой охоты пошли добывать македонский престол.

В день, когда далеко на востоке гремела битва титанов, Александр переправился через Дрилон. Два дня спустя он, обогнув с севера Лихнидское озеро, вступил в Линкестиду.

Возле Гераклеи, на малоезжей северо-западной дороге, идущей лесом к приграничным крепостям дарданов, в сумерках передовой отряд остановил одинокого всадника. Тот был одет фракийцем, но приветствовал македонян на их родном языке. Всадника провели к Полисперхонту и когда тот, взяв у часового факел, поднес его к лицу незнакомца, то отшатнулся, схватившись за сердце, словно увидел живого мертвеца.

Да так оно и было.

– Филота!

Через несколько минут весь отряд собрался у палатки полководца. Воины передавали друг другу удивительную новость. Филота жив!

Полисперхонт, растрогавшись до слез, обнял "мертвеца".

– Я горько оплакивал твоего отца! Поистине, боги прокляли нас всех, старых полководцев Филиппа, позволив дожить до того дня, когда мы повернули оружие друг против друга. Брат на брата. Твой отец пал, а проклятье настигло Антипатра. Я стоял против твоего отца и не сдерживал слез, как сейчас. Простишь ли ты меня, Филота?

– Я прощаю тебя, Полисперхонт, – дрогнувшим голосом сказал сын Пармениона.

– Боги, с бородой ты не отличим. Одно лицо! – князь Тимфеи подслеповато разглядывал Филоту.

Македоняне радостно хлопали восставшего из мертвых по плечам, а тот, прежде надменный, тоже растрогался и даже радостно поздоровался с Эвменом, к которому не испытывал прежде ни малейшей симпатии.

"А помнишь, мы тогда, с Александром..."

Через час остановившийся передовой отряд догнал царь. Кратер, увидев Филоту, потерял дар речи, но вовсе не от радости. Перед глазами его, как живое встало лицо Антипатра.

"...Мы все поддались его красноречию. Он убеждал, убеждал бесконечно, когда Парменион его не слышал, что старик растерян, он верит в дружбу Антипатра и будет обманут. Надо ударить первыми, не соглашаться ни на какие переговоры..."

– Радуйся, Кратер! – Филота протянул таксиарху руку.

Тот стоял, как пень, не двигаясь с места. Филота руку убрал. Показал зубы.

– Смотрю, ты рад меня видеть. А я-то, дурак, думал...

– Дурак? – хрипло бросил Кратер, – именно так! Гляди, куда завели нас твои призывы!

Он сжал кулаки. Филота спокойно скрестил руки на груди.

– Когда в стадо овец запускают козла и те покорно бредут за ним, они думают, он знает, куда идти. А козел всего лишь желает быть впереди. Трава сочнее и не вытоптана. Так кто глупее, Кратер? Козел или овцы?

Кратер вспыхнул, качнулся вперед.

– Хватит! – вмешался Александр, – чего ты хочешь, Филота? Ведь не случайно ты встретил нас здесь. Верно, знал, кто и когда появится на этой дороге. Меня особенно интересует, откуда у тебя это знание.

– Ты, должно быть, удивишься, царь, – невозмутимо ответил сын Пармениона, – но твой "тайный" поход, тайной не является ни для кого. Уж если даже при дворе царя Севта об этом знают.

Александр побледнел.

– Как это возможно? – воскликнул Полисперхонт.

– Предательство... – прошептал Александр.

– Расскажи, Филота, – попросил Эвмен, – расскажи, что тебе известно.

И сын Пармениона поведал, без утайки, о том, что стало известно одрисам, благодаря лазутчику Галавру. Он не умолчал ни о бесславной осаде Амфиполя, ни о притязаниях Севта на этот город.

– Ты думаешь, царь, что тебя никто не ждет. Ты ошибаешься.

Александр задумался.

– Выходит, что Линкестиец выступил нам навстречу, – начал рассуждать вслух Эвмен, – да еще и с войском Афин и Олинфа.

– Возможно, к ним присоединятся еще и фессалийцы, – добавил Филота.

– И фессалийцы... Сколько же их всего?

– Это мне неизвестно. Но, думаю, немало.

– Но ведь они не из железа сделаны, – сказал Полисперхонт, – они утомлены неудачной осадой. Высок ли их боевой дух? Я полагаю, что воины идут против нас, лишь из-под палки своих вождей.

– Я бы не стал их недооценивать, – бросил Кратер.

– Что ты предлагаешь? – повернулся к нему Александр.

Полисперхонт поджал губы, обиженный тем, что не к нему первому царь обратился за советом.

– Выслать вперед разведчиков. И, возможно, пересмотреть все планы.

– Отступиться? – возмутился царь.

– Государь, – подал голос один из эпирских князей, – стоит ли ссорится с афинянами? Вспомни, Эакид предупреждал...

– Разве Эакид – твой царь, Диокл?! – вспылил Александр.

Эпирот смутился и замолчал.

– Почему ты предупредил нас? – спросил Эвмен, обращаясь к Филоте.

Александр недоуменно посмотрел на кардийца, удивленный вопросом.

– Что тебя смутило, Эвмен? Разве доблестный сын Пармениона не должен был предупредить своего царя об опасности?

Эвмен не ответил. Внезапно стало очень тихо. Перестали гомонить воины. Замолчали кони. Из чащи донеслось уханье филина.

– Ты мне не царь, Александр, – спокойно ответил Филота, – я не присягал тебе. Я теперь служу Севту, царю одрисов, который дал мне приют и доброжелательно обошелся со мной.

Лицо царя онемело.

– Значит, этим предупреждением я обязан Севту? – холодно спросил он, – а зачем оно ему?

– Царь одрисов хотел бы заключить с тобой союз.

– Вот как? На каких условиях?

– Мы могли бы объединить наши силы. Севт поможет тебе получить престол Пеллы. А ты не станешь притязать на земли к востоку от Эходона.

– Что?! – вскричал Полисперхонт, – это исконные македонские земли!

– Нет, – спокойно ответил Филота, – ты прекрасно знаешь, старик, что их завоевал Филипп. Старая граница Македонии лежит по Аксию. Севт уступит вам больше, он согласен на Эходон.

Все присутствующие заговорили разом.

– Невозможно! – кричал Полисперхонт, – он хочет Мигдонию! И всю Халкидику!

– Халкидика вышла из-под руки Линкестийца, – сказал Филота, – все ее города, Олинф, Потидея, Аполлония, вновь обрели независимость. При поддержке Афин.

– Чтобы Мигдонию прибрали к рукам вонючие фракийцы... – скрипел зубами Кратер, – и Пангей... Мы столько крови пролили в борьбе за него!

Молчал лишь Эвмен. И Александр.

– Довольно, – негромко сказал царь.

Его не услышали.

– Хватит!

Шум прекратился. Воины повернулись к царю.

– Ты сказал, Филота, что вам стало известно о планах Линкестийца и афинян в тот день, когда их войско ушло от стен Амфиполя?

– Да.

– И ты сразу поскакал сюда?

– Именно так.

– Я полагаю, что войско, особенно уставшее от многомесячной осады, идет гораздо медленнее, чем одинокий всадник.

Александр замолчал.

– Продолжай, государь, – попросил Кратер.

– Если мы вернемся, другого шанса уже не будет. Потеряем Македонию на долгие годы. Может быть, навсегда. Я думаю, у нас еще есть время. Впереди Гераклея. Филипп, держа Линкестиду в узде, ставил в этот город сильный гарнизон, но сейчас, при власти самозванца, в этом нет необходимости. Думаю, воинов там почти нет. Мы возьмем Гераклею. Захватим заложников из числа знатных родов Линкестиды. Укрепимся. Оценим войско Линкестийца. Если оно слабо, ударим. Если сильно, продержимся в Гераклее до зимы. Афиняне зимовать не будут, обязательно уйдут. Самозванец останется с нами один на один, вот тогда и посмотрим, кто кого. Безо всяких одрисов.

Филота усмехнулся. Кратер кинул на него косой взгляд.

– Ты говоришь верно, Александр, – сказал Полисперхонт после минутного молчания, – поступим так.

На том и порешили.

В темноте негромко ухал филин. Смеялся.

Войско Линкестийца действительно не успевало к Гераклее раньше эпиротов. Самозванец шел очень быстро, но еще не пересек западную границу Эмафии, Внутренней Македонии, однако, как верно заметил эпирский царь, всадники действительно скачут быстрее многотысячных армий.

Линкестиец не мог самолично отразить удар, направленный в самое сердце его родного края, но делать это ему и не пришлось. Много веков горцы северных окраин Македонии прожили бок о бок с фракийскими племенами. Воевали, мирились, роднились. Им было, что сказать друг другу. Иногда для победы в войне достаточно всего пары слов.

Гераклеи-в-Линкестиде царь эпирский так и не достиг.

Войско шло по лесной дороге, растянувшись в длинную колонну. Щиты подвешены на плечах, за спинами нехитрый скарб в плетеных корзинах и мешках, панцири, шлемы. Сариссы разобраны на две половинки и связаны между собой. Впереди сотня продромов, разведчиков, столько же замыкали колонну, пеструю змею, длиной в сорок стадий, опасную, когда она собрана и напряжена, но совершенно беззащитную сейчас, когда петляет в отрогах гор, густо поросших лесом.

Александр ехал верхом во главе гетайров (все эпирское войско царь организовал по македонскому образцу) ближе к голове колонны. Рядом с ним держался Эвмен и Кратер, а впереди шел Полисперхонт.

Дорога забиралась вверх, приближаясь к северному берегу озера Преспа, которое лежит на триста локтей выше Лихнида. Войско бодро топало, воины переговаривались, не таясь, шутили и пели песни, коротающие путь. И никто не знал, что пеоны и агриане, как раз в этот самый момент дорезают тыловое охранение.

Александр вел приятную беседу с Эвменом, когда сзади раздались неразборчивые крики, нарастающий шум.

– ...а-а-а-ры!

– Что там такое? – повернулся царь.

И в этот момент подлесок по обе стороны дороги взорвался диким ревом и волчьим воем, слившимся в имя фракийского бога войны.

– Кандаон!

Царь вздрогнул, схватился за меч. Телохранитель молниеносно вскинул маленький круглый щит-лазейон, с которым не расставался подле охраняемой персоны. Закрыл царя. В щит впился дротик и две стрелы. Еще один дротик поразил телохранителя в спину, стрела вонзилась в шею лошади Александра. Рана не тяжелая, но кобыла, жалобно заржав, взвилась на дыбы, едва не сбросила царя. Он удержался и даже успел надеть шлем.

Эвмен быстрым движением перебросил щит из-за спины на руку (те, кто знал кардийца лишь, как писаря, поразились бы его проворству), выхватил меч и спрыгнул с коня. В такой свалке лучше уж на земле стоять. Приняв на щит длинный клинок набегающего фракийца, Эвмен всадил широкий копис ему в живот. Вырвал с проворотом. В трех шагах рычащий варвар рубил какому-то гетайру, лежавшему на земле, голову. С третьего удара отсек и, вскинув ее за волосы, по-волчьи завыл. Кардиец прыгнул вперед, пытаясь достать его в длинном выпаде. Фракиец проворно отклонился, но Эвмен все же поймал его на обратном движении и уже красный от крови, изогнутый серпом, меч-копис царского советника нырнул в шею варвара, выскочив из горла.

Стрелы сыпались дождем со всех сторон, и одна из них ударила царя под наплечник, засев в левой ключице. Александр инстинктивно вскинул руку, выпустив поводья и схватившись за древко, и в этот момент вторая стрела ужалила его в бок, пробив льняной панцирь, не защищенный в этом месте бронзовыми пластинками.

На дорогу почти по всей длине колонны высыпали сотни, тысячи варваров в шкурах поверх хитонов и пестрых плащах. Некоторые были, в чем мать родила, разве что островерхие лисьи шапки нахлобучили на головы. Они орали, визжали и улюлюкали, забрасывая эпиротов и македонян дротиками. Многие бросились в ближний бой, размахивая мечами и ромфайями, сбивая ошалевших от неожиданности гоплитов с ног.

Тяжелый свинцовый шар, выпущенный из пращи, ударил Александра в затылок. Размозжил бы череп, если бы не шлем, но и так хватило. У царя потемнело в глазах, и он рухнул на землю.

– Царь мертв! – немедленно раздался вопль какого-то обезумевшего от ужаса дурака.

Весть покатилась по избиваемой колонне.

"Это конец", – вздрогнул Эвмен.

– Царь ранен! – заорал кардиец, что было мочи, даже не зная, так ли это или тень Александра действительно уже покинула тело.

Эвмен подлетел к Александру и прикрыл его щитом, опустившись на одно колено. Почти сразу справа возникла кромка еще одного щита. Эвмен скосил глаза: Кратер.

– Ха! – таксиарх выбросил вперед руку с, только что подобранным, длинным фракийским дротиком, насаживая на острие подбежавшего неосторожного варвара.

Македоняне пришли в себя и вокруг лежащего в беспамятстве царя начала стремительно расти стена щитов. Нечто подобное происходило еще в нескольких местах. Союзники внезапно заметили, что атакующих варваров совсем мало, не больше двух или трех тысяч. Против пятнадцати.

Фракийцы нести потери не пожелали, увидев, что оцепенение врага прошло, откатились обратно в чашу. Еще около двух часов союзники пребывали в напряжении, слушая завывания варваров. Потом все смолкло. Фракийцы ушли. Колонна, как пружина, медленно сжималась, стягивалась в ощетинившийся копьями кулак.

Убитых насчитали почти пятьсот человек. Фракийцев погибло в несколько раз меньше. Тяжелый урок.

Царь пришел в себя, но был очень слаб, потерял много крови. Его положили на одну из немногочисленных телег.

Стрелу, что попала в ключицу, вынули, предварительно протолкнув насквозь и срезав наконечник, но со второй, угодившей в бок, так поступить было нельзя. Когда ее извлекли, царь взглянул на серое лицо Кратера и все понял: наконечник остался в ране.

– Надо вырезать его, государь, – сказал врач, эллин из Аргоса, – иначе он убьет тебя.

– Режьте.

Кратер протянул палку.

– Сожми зубами, царь. Будет легче.

Александр помотал головой. По его лицу градом катился пот, но царь выдержал. Не закричал.

– Смотри, государь.

На ладони Кратера лежал наконечник. Александр, тяжело дыша, кивнул. Ему удалось сохранить сознание.

Дальше войско не шло – ползло. Хотя союзники и жаждали поскорее выбраться из леса, но теперь двигались во всеоружии, держались настороже. В сумерках разбили лагерь со всеми возможными предосторожностями, после чего военачальники собрались в царской палатке на совет.

Князья феспротов и долопов сразу же заявили, что надо возвращаться домой. Хаоны, поколебавшись, примкнули к ним. Молоссы прятали глаза, боясь встречаться взглядами с Александром. И только македоняне пытались возражать, доказывая, что до Гераклеи уже рукой подать и надо сделать последний рывок.

Воины окружили шатер, в волнении ожидая решения царя. Эпироты роптали и на все лады повторяли одну и ту же мысль: надо возвращаться.

Александр молчал, глядя на сухо потрескивающую лучину. Полисперхонт и Кратер, едва не сорвав голос, убедили князей, что надо идти в Гераклею. Царь подтвердил приказ. До города оставалось три перехода, но уже на следующей дневке стало понятно, что царю хуже.

На привале Александр попросил, чтобы ему помогли сойти с неудобной телеги, которая растрясла ему все кости. Хотелось просто посидеть на земле. С помощью воинов он привалился спиной к замшелому валуну. Царь смотрел в небо. В боку и ключице пульсировала боль. Начался жар.

"Защитник мужей, что занял трон не по праву, падет..."

Снова боги посмеялись над глупостью смертных.

"Это не Линкестиец. Это я, тот Защитник мужей, что занял трон незаконно. По прихоти Филиппа... Править должен был Эакид. Править должен был сын царя Ариббы, а не его племянник".

К Александру подошли полководцы.

– Царь, – сказал Эвмен, – феспроты ушли. Они сказали, что в Гераклее нас всех ждет смерть. Линкестиец готовит засаду.

Александр сжал зубы.

– Долопы готовы последовать за ними.

– Эвмен, – слабым голосом позвал Александр, – ближе...

Кардиец наклонился к царю. Тот слабой рукой сгреб его за хитон, притянул лицо к своему.

– Эвмен... Бросай все и скачи в Эпир... Это ловушка, Эвмен... И мы в нее угодили... Я угодил... Воистину... если боги хотят наказать... Они лишают разума... Предупреди Эакида... Он был прав насчет афинян... Он всегда прав... Предупреди его... Спаси... Моего сына... И Клеопатру...

– Я клянусь тебе, царь, что отдам за них свою жизнь.

Эвмен отступил в сторону. Приблизился Кратер.

– Что нам делать, государь?

– Идти... в Гераклею... Только там, за стенами... Спасение... Станем отступать... Ударят в спину...

Кратер кивнул.

Эвмен кликнул трех человек из числа македонян, тех, кого хорошо знал и доверял.

– Неандр, ты тоже со мной.

Друг Андроклида, хорошо державшийся на лошади, состоял теперь в рядах "друзей", которых Александру недоставало.

Услышав волю царя, долопы и хаоны принялись кричать, что дальше не пойдут.

– А я не отступлю! – рявкнул Полисперхонт.

– И я! – шагнул вперед Кратер.

– Вернетесь, Эакид вам снимет головы! – добавил князь Тимфеи, – за то, что вы бросили своего царя.

Молоссы кидали друг на друга многозначительные взгляды, мялись, но все же высказались за продолжение похода. Хаоны пошумели и тоже решили остаться. Пока. Долопы ушли.

Эвмен, обогнав их, во весь опор мчался в Эпир.

Войско продолжило свой путь и вошло в Гераклею. Воинов противника там действительно не было. Через два дня все высоты вокруг города заняли агриане. Среди них было немало тех, кто побывал в бесславном походе на восток. Их князья по-прежнему блюли союзнический договор с тем царем, что сидел в Пелле.

Многие лазутчики македонян попали варварам в руки, но двое смогли прорваться к своим и донести весть, что Линкестиец на подходе. С ним двадцать тысяч воинов. От рати, покинувшей Эпир, к тому времени оставалось менее десяти тысяч и воевать желали совсем немногие.

– Тут мы все и сложим головы, – сказал Филота, – я вас предупреждал.

– Злорадствуешь? – бросил Кратер, – думаешь, тебя пощадят?

– В отличие от некоторых, я не питаю иллюзий на сей счет.

– Не продержаться нам тут до зимы, – мрачно бросил Полисперхонт, – эпироты разбегутся. Даже если и нет – Линкестиец нас все равно сожрет.

– Что ты предлагаешь? – спросил Кратер.

– Идем на прорыв.

Кратер скрипнул зубами.

– Добрая будет потеха! – усмехнулся Филота, – красная!