Отец отправляет сына, к дядюшке на остров Цейлон, где для человека с образованием, обладающего умом и энергией, предоставляется гораздо больше возможностей, чем в Европе или Америке. Однако на острове еще много девственных джунглей, куда боятся заходить даже местные жители. Эти непроходимые леса полны удивительных и страшных существ…
1.0 — создание файла — Петров Эдуард (09.01.2014)
2.0 — Петров Эдуард (добавлен недостающий фрагмент текста)
Когда мне пошел девятнадцатый год и я окончил коммерческое училище, — родные мои порешили, что мне пора прогуляться по морю.
— Поезжай, мой друг, поскорей, — говорил мне отец. — Конечно, нам будет очень без тебя скучно; но мир стал слишком тесен теперь для того, чтобы человеку с энергией, образованием и умом просидеть целую жизнь в маленьком городе. А уж если покинуть его, то надо ехать туда, где менее конкуренции и больше простора…
— Но куда же прикажешь мне ехать отец? — ответил я на это неожиданное предложение со смешанным чувством бессознательной радости и жуткого страха. Теперь в Америке тоже стало уже тесно…
— Правда, — согласился отец, — а потому ехать тебе в Америку я не советую, тем более, что ни родных, ни даже знакомых у тебя там нет, а без знакомства весьма трудно сделать карьеру. А ты поезжай на Цейлон, где живет уже лет тридцать твой родной дядя Иоган, ведет свои дела очень успешно и наверно тебя где либо устроит. Да кроме того, гм! У него очень большая семья и несколько красавиц-дочерей, за которыми весьма хорошее приданое… Разумеется будущее предвидеть нельзя, но свое счастье следует искать там, где для него более вероятия… Так, вот, милый мой сын, собирайся и говорить больше не о чем!
Через неделю после этого разговора, я уже садился на пароход в Гамбурге и, высадившись в Коломбо, скоро очутился на плантации дяди, предварительно проехав около двухсот миль, сначала по железной дороге, а затем по превосходнейшему шоссе, проложенному среди непроходимого леса.
Небывалые впечатления до такой степени закружили мне голову, что я почти потерял сознание окружающего и чувствовал себя как во сне; однако, обжившись несколько в родственной и радушной семье, сохранившей на краю света наши добрые немецкие нравы, я начал понемногу сводить свои ощущения и осматриваться кругом.
Дядя мой, пятидесяти-пятилетний, но еще весьма здоровый и крепкий мужчина, представлял собою настоящий тип разбогатевшего немецкого боера[1], а супруга его Амалия-Екатерина превосходно этот тип дополняла. Кроме главных хозяев в обширном одноэтажном дядином доме, весьма напоминавшем помещичьи дома времен крепостного права в России, помещалось еще человек до пятнадцати лиц обоего пола, на первый раз производивших впечатление родственников; но впоследствии выяснялось, что у дяди имелось только две дочери и три сына, а остальные оказались рабочими, попавшими сюда случайно и, кажется, навеки оставшимися. Нечего говорить, что из всей этой весьма приятной компании, особенно привлекала мое внимание младшая кузина Лина, которая, в свою очередь, была необычайно приветлива со мной…
— Чем же вы тут занимаетесь? — начал расспрашивать я своих доселе невиданных родственников в первый же день по приезде.
— Как тебе сказать? — ответил дядя за всех — делаем мы то, что под руку попадется, так как редко человек ищущий заработка может себе найти труд по призванию. Впрочем, главное наше дело — торговля, но такая торговля, которая, конечно, возможна в этой стране. Самый модный продукт здесь "копра", то есть, волокна кокоса, из которых в Англии выделывают всевозможные ткани; а затем фрукты и лекарственные растения. Все это мы скупаем у тех, которые разыскивают товар по лесам, но этого мало, и потому мы уже успели насадить у себя целую рощу кокосовых пальм и завести собственное хозяйство, дающее нам весьма порядочные доходы. Но, если бы ты знал, чего это нам стоило!
— Еще бы, я думаю, — поддержал я, — дикие звери, крокодилы и змеи…
— Ошибаешься, друг мой, — возразил дядя с улыбкой, — все это нам мало мешало, так как оружие у нас превосходное, а стрелять наши ребята умеют. Но растительность, растительность прямо адская — вот наше несчастье и зло. Помилуй! Не успеешь расчистить с тяжким трудом небольшую полянку, — а через год снова она зарастет, да еще такими растениями, которые даже и топор не берет… И как быстро они вырастают! Недаром существует поверье об индийских факирах, выращивающих в пол-часа цветок из зерна… Почем знать знать, может быть такие растения и бывают…
— Но, надеюсь, дядя, что ты такого растения не видел, — пошутил я.
— Положим не видел, — ответил старик серьезно; но зато видел много такого, о чем вы в Европе даже понятия не имеете. Тропические леса, — в особенности на Цейлоне, еще слишком мало исследованы, а потому, что вам могут сказать ваши ученые? А здесь чудес у нас сколько угодно. Я не говорю уж о том, что из капустного семени здесь вырастает настоящее дерево в один год; о перце, действующем не хуже цианистого калия и о ядовитых фруктах, безвредно растущих и в европейских садах, но которые — мы отправляем вместо лекарства. Все это и тебе должно быть известно; но что ты скажешь о растении, которое нападает на зверя и человека и их съедает до тла?
Я посмотрел на дядин стакан; он был налит слабым белым вином и отпит только наполовну.
— Но ведь это противоестественно, дядя, — заметил я осторожно.
— Противоестественно?! — горячо воскликнул старик, — а откуда ты это знаешь? Разве не видел ты мухоловку, которая ловит мошек и даже мух, а потом их переваривает. Ну, увеличь масштаб во сто раз, как и следует на Цейлоне, и ты получишь "Лесного спрута", как называют у нас это проклятое Богом растение, хотя вашим ботаникам, должно быть, оно неизвестно. Ты сомневаешься? — сказал он, расстегивая воротник, — так, вот, посмотри эти ранки на шее, которые у меня остались после борьбы с этим дьяволом! Да и не один я, многие с ним встречались в лесу, а мой бедный друг Фриц, приехавший вместе со мною, должно быть пал его жертвою…
— Но как же? Но что же это такое?… — еле мог вымолвить я, увидев ряд побелевших рубцов на шее у дяди.
А, вот, если хочешь, я тебе расскажу. Лет восемь назад, я один раз проходил по опушке дальнего леса и вдруг увидел ручей, которые попадаются у нас крайне редко. Положим, вода горячая в них, но я страшно устал и потому захотел выкупаться. Но только что я успел расстегнуть блузу, как что-то, ударило меня по шее, точно кнутом и потянуло в сторону. Вне себя от испуга, я, однако, выхватил нож и успел перерезать, как я думал, разбойничье лассо; но никаких разбойников близ меня не было; а, когда я воротился домой и показал свои раны, то покойный Вильгельм тот час же мне пояснил, что я подвергся нападению не разбойника, а "растительного спрута". У нас его целые заросли, — говорил он, — и от одиночного отпрыска еще можно избавиться; но, если попадешь в заросль, то даже и слон не спасется… Что ты теперь скажешь на это?!
Я, конечно, не мог сказать ничего, а через несколько дней даже и забыл о рассказе.
В доме у дяди мне было весьма хорошо, так что, отложив разговоры о будущем, я на определенное время, остался в радушной семье, по мере сил помогая в общей работе. Немало привлекала меня райская обстановка жилья, бальзамический воздух и летающие по саду звезды; но помимо всех звезд, еще более привлекали светлые глазки Линочкн, на которые я загляделся с первого дня. Дядя и тетка заметили это, но, однако, не протестовали, и для меня началась буквально райская жизнь среди невиданной красоты цветов и деревьев. Мы по целым дням гуляли с кузиной в нашем саду, вместе читали, беседовали и даже работали. Не поручусь, что бы из этой работы выходило что либо полезное для семьи, но для нас она имела большое значение…
— А не пойти ли нам кузина, настоящий лес посмотреть? — предложил я один раз своей очаровательной спутнице.
— Не знаю… — сказала она, — отец очень не любит, когда женщины ходят в лес, и даже мужчинам, без надобности, ходить туда запрещается.
— Помилуйте! — горько обиделся я; — что же вы меня за больного или труса считаете? Я возьму с собою оружие, наконец, возьму острый нож — добавил я, улыбаясь, — и не посоветую никакому дьяволу на нас нападать, будь он хоть минерального царства — не то что животного или растительного…
Я вооружился, как обещал, и, не сказав никому ни одного слова, мы с кузиной под руку отправились на экскурсию в лес.
Мы перешли через сад, прошли пальмовую рощу, окруженную высокой изгородью и, наконец, через калитку вышли на небольшую прогалину, за которой сплошною стеною возвышался тропический лес, переплетенный повсюду лианами.
— Великий Боже, — вскричал я, увидев такую картину: — как же мы проберемся туда?!
— Говорят, здесь просеки сделаны… — заметила робко кузина, как видно не меньше меня увлеченная недозволенной экскурсией.
И действительно, когда мы подошли поближе, то заметили в чаще тропинку, по которой можно было идти даже под руку. С замиранием сердца мы вошли под тенистые своды, где тотчас же начала приветствовать нас диковинная природа множеством невероятной красоты бабочек и разной величины птичек, доводя последних до размеров шмеля, в то время как жуки оказывались величиной с птицу. Глаза у меня разбежались; однако, помимо птичек и бабочек я успел рассмотреть, также весьма красивую, но очень опасную коралловую змею и тотчас же раздробил ее ударом приклада.
— Пойдемте домой, кузина, — сказал я после этого: — по-видимому, здесь действительно, девушкам гулять не годится.
— Вот еще! — ответила задорно кузина. — Да у нас этих змеек больше чем лягушек во время дождя. Это вас с непривычки пугает.
Слово "пугает" мне весьма не понравилось и потому я уже без возражений пошел за своей легкомысленной спутницей все дальше и дальше. Наконец, она очевидно устала и выразила желание отдохнуть, чему я также беспрекословно повиновался.
Выбрав груду ярко-зеленого мха, больше похожего на бархатную подушку, чем на грязное растение нашей родины того же названия, я сначала ощупал его руками со всех сторон, а затем уже предложил на него опуститься своей повелительнице, в свою очередь поместившись у ее ног. После этого я не считал уже времени и не видел кругом ничего, кроме двух голубых звездочек, сиявших надо мною на расстоянии одного шага.
Но вдруг я услышал как будто удар бича. Моя собеседница отчаянно вскрикнула и покатилась на землю, продолжая оглашать лес громким криком. Я бросился к ней и увидел на мраморной шейке как будто конец веревки, из под которого выступали мелкие капельки крови.
Должно быть я действительно не трусом родился, так как не потерял присутствия духа, а, наскоро выхватив патентованный нож, разрезал не без труда, веревку, в то же время ощущая в левой руке страшную боль. Но о руке я не думал; приведенный в страшную ярость таким сверхъестественным нападением, я грозно махал ножом во все стороны, ожидая врага. Но враг не показывался и не нападал больше, и даже замеченной мною веревки не было видно, не говоря уже о присутствии Тугов, которым я приписал это все приключение. Тогда в паническом ужасе, я схватил на руки бесчувственную кузину и бросился бежать к дому.
Не могу вспомнить теперь, сам ли я добрался с своей ношей домой или же кто нибудь мне помог в этом, однако, я пришел в сознание лишь у постели больной, над которой хлопотали мать и сестра, накладывая ей бинты и примочки.
Как могло это случиться?! — Всплеснул я руками в отчаянии. — Проклятье и месть Тугам!
— Да, месть, но только не Тугам, которых здесь нет, — ответил мне дядя, уже значительно успокоенный тем, что раны оказались ничтожными. — Даже на материке, — продолжал он, — Туги повывелись больше чем полстолетия назад, а на Цейлоне их никогда не было… Но постой, — наконец, обратил на меня внимание дядя: — да ведь ты весь в крови перепачкан. Разве ты дрался с кем либо в лесу?
Я поглядел на свою левую руку, в которой держал разрезанную вёревку и увидел на ладони несколько ранок, из которых сочилась кровь… Не будучи в силах вымолвить слова от изумления, я только отрицательно покачал головой.
— Ну, вот видишь, — сказал дядя с уверенностью, — значит, это сделали вовсе не люди, а то проклятое растение, которого, как уверяют индусы, находится целая заросль, миль за двадцать отсюда. Что же тут удивительного, если семена этого дьявольского насаждения, заносимые зверями и птицами, дошли уже до нашего поселения и, прежде чем правительство обратит на это внимание, заполнят собою весь остров! Нет, дожидаться этого нам невозможно, и надо как можно скорей уничтожить это проклятое гнездо ужасов; не пора-ли устроить настоящей поход, с целью выжечь и выкорчевать заросль до самого основания.
Намерение главы семейства было горячо поддержано всем мужским населением и мы тотчас же начали готовиться к действию, собирая связки горючих материалов, набивая мешки пороховой мякотью смоченной нефтью и натачивая топоры и ножи. Ровно через неделю, наш отряд из двадцати человек, считая, в том числе, трех нарочно прибывших соседей и около десятка индусов, нанятых проводниками к роковой заросли, — выступили из дома, таща за собой на тележках и неся на плечах взрывчатые и горючие материалы. Долго пришлось нам идти. Сначала мы прошли около десяти миль по шоссе, а затем углубились в девственный лес, прокладывая себе дорогу топорами. Наконец проводники стали тревожно оглядываться вокруг и переговариваться между собой и скоро вывели нас на прогалину, представлявшую собой широкую котловину среди холмов, на которой, казалось, ничего не росло вовсе. Но это только казалось. Подойдя ближе, мы успели заметить, что все дно котловины было заполнено лежавшими на земле прутьями, отчасти похожими на нашу лозу и усеянными колючками точно шерстью; но ни одного листочка на них не было видно. По всему берегу котловины рос короткий и скользкий мох, вызывавший опасение поскользнуться и упасть прямо в лапы чудовищ. Мы остановились в недоумении.
— Что же теперь делать? — спросил Роберт, старший сын дяди, принявший на себя командование нашим отрядом.
— Не знаем… ответили прочие. — Но, какой здесь воздух ужасный! — заговорили они, зажимая носы от невыносимого смрада.
— Это от трупов, от трупов, которые они едят, — объяснил проводник, указывая в глубь котловины, где прутья свертывались клубком, как будто что-то собой оплетая.
— Проклятые! — заметил сквозь зубы Роберт. — Ну, как бы то ни было, — тряхнул он головой, — а назад возвращаться нам не приходится. Конечно спускаться в котловину и думать нельзя, но мы подойдем осторожно поближе и, вместо добычи, станем швырять в этот ад огонь и петарды; а затем, посмотрим, что из этого выйдет!
С крайней осторожностью отряд приблизился к самому берегу заросли, — и вдруг случилось невероятное чудо: до сих пор неподвижно лежавшие прутья, при нашем приближении разом поднялись от земли и заволновались, как будто во время бури, хотя в воздухе царствовала полная тишина.
— Боже, кто бы этому мог поверить в Европе! — раздался чей-то молодой голос.
— Не робей! — крикнул Роберт, зажигая фитили на петардах. — Бросай! — скомандовал он. И в котловину полетело около десятка петард, выжигая на пути все окружающее.
За первой партией последовала вторая, а затем — третья. Никакое перо не опишет того, что произошло после этого! Еще петарды не загорались, а адские прутья уже их оплетали собою, словно желая погасить огонь своими телами, но погасить порох было нельзя, и они извивались, лопались и шипели как змеи, далеко выбрасывая из себя очень длинные, похожие на кнуты побеги. Картина вышла неподражаемая, какую едва ли кому приходилось видеть даже во сне. Среди клубов едкого дыма и целого моря пламени отчаянно корчились какие-то фантастические существа, казавшиеся в дыму сказочными чудовищами, принимавшими всевозможные очертания. Мы потирали руки от радости и старались сыпать петарды чаще и чаще.
Но запас наш приходил уже к концу, а дьявольского растения еще много осталось. Правда, вся ближайшая к нам сторона была уже окончательно выжжена, но огонь не доходил даже до середины, и остальная часть оставалась совсем невредимою. Роберт скоро это заметил.
— Погодите, — вскричал он увлеченный успехом: — я попробую взобраться на холмик с другой стороны, а затем мы все туда передвинемся!
И, захватив с собою петарду, он бросился в обход котловины.
Мы видели, как он бежал вдоль опушки, как скрылся за противоположным холмом и как, наконец, появился на нем и положил петарду перед собою. Вот, он наклоняется, очевидно желая зажечь фитиль… но, Боже, что же это такое?! Вдруг он отчаянно вскидывает руками и катится быстро с холма, прямо на свившиеся клубком дьявольские побеги. Раздаются крики отчаяния; а, в это время, ужасающий клубок развивается и снова сплетается вокруг нашего несчастного брата. Произошла настоящая паника. Большинство стало кричать о помощи, точно кто-нибудь мог их услышать; некоторые, схватив топоры, скатились на погорелое место и нанесли несколько ударов. Но должно быть сами успели их получить, так как дальше идти не решились, и, зажимая рукою раны, с отчаянием возвратились назад. Стало ясно, что нашего бедного брата никакие силы спасти не могут.
— Назад! — закричал кто-то в толпе. — Назад, — если не хотите идти на самоубийство! Снарядов у нас уже более нет, а для того чтобы уничтожить это дьявольское насаждение требуется целый полк с артиллерией. Покоримся воле Провидения, братья, так как больше нам ничего не осталось.
Этот голос нас несколько образумил и мы порешили возвратиться домой, правда, после продолжительных пререканий. Но, действительно, что оставалось нам делать? И вот, оставив тело нашего брата во власти непризнанного еще чудовища и заливаясь слезами, мы поплелись по той же дороге домой.
Нечего говорить, как приняли старики наше известие: они оба чуть с ума не сошли и тяжко заболели от горя. Однако, крепкая натура взяла свое, и они начали выздоравливать понемногу и продолжать по прежнему жизнь. Нас с Линою родные порешили повенчать как можно скорей, но самим решили оставаться в этой ужасной стране. Я не отговаривал их; но, когда мы возвратились с женой по совершении свадебного обряда, я нежно обнял свою подругу и решительным тоном сказал ей:
— Дорогая супруга, выслушай неизменный приказ твоего мужа и господина; которому ты только что обещала повиновение перед Богом! Родители твои здесь остаются; но, что касается до меня, то я ни за что не останусь и, с первым же пароходом мы уедем в Европу. Что бы там ни было, но я не могу согласиться жить в подобной стране, где природа действует с такой невероятной силой, что человеку справиться с ней невозможно. Едем отсюда как можно скорей!
Через неделю мы покинули чудесный остров.
Нем. Bauer (фермер).