«Тоска бескрайних равнин… Тоска пространства… и времени…».

Окна доставшейся от деда в наследство комнатушки выходили на помойку, где важно расхаживали жирные черные вороны. «Дети мусоропровода…» — пришло в голову название очередного рассказа. Считая себя свободным художником, Мишка не брезговал и литературой.

Глядя из окна крохотной квартирки на узенький дворик, Мишка Сосницкий вспоминал фразы из когда-то услышанного по «Голосу Америки» выступления известного политолога.

Американец невразумительно толковал о загадках русской души. Тема выступления сначала показалась очень забавной: «Концепт тоски как выражение специфики русской ментальности». Понравилось и определение: «Тоска — это чувство, которое испытывает человек, который чего-то хочет, не знает точно чего, однако точно знает, что это недостижимо». Американец явно сам не понимал, о чем говорит, и без конца твердил о негативном мышлении и о тоске, которую испытывают иностранцы при описании русского быта. Немного разозлили нудные рассуждения о психологически тяжелом историческом наследии России, о пассивности, агрессивности и непредсказуемости русских, их тяге к родным просторам, обостряющейся во время путешествий. Бред. Что об этом может знать иностранец?

А вот Мишка отлично знал, что такое тоска, и испытывал бесконечную тоску по просторам. Она отчаянно сквозила и в его последней картине: «Белый квадрат на белом квадрате». На нее возлагалось столько надежд!

Приближалась выставка абстракционистского искусства, а душа жаждала самовыражения. Абстрактный белый квадрат. Совсем не смешно. Белый цвет, как известно, можно получить от смешения разных красок. Чуть больше того или другого — и белый цвет получается совсем другим.

Квадрат отчетливо выделялся на, казалось бы, тоже безусловно белом фоне. Яркий, ослепительно белый цвет свежевыпавшего снега — сколько Мишка видел в нем разных оттенков! Тусклый грязно — белый цвет квадрата. И кто скажет, что он выражал? Невыразительную белизну робкого северного зверька его, Мишкиной, тоски на фоне бескрайних северных равнин? Грязный клочок отчаяния в его безбрежной русской душе?

Сейчас, правда, квадрат напоминал только об одном — о последней, выпитой вчера вечером, бутылке кефира. Холодильник абсолютно пуст и гудит, как трактор. Лень выключать. С утра во рту ни крошки, и только отвратительный вкус двух выпитых натощак чашек растворимого кофе без сахара. Сахар давно кончился.

«Опять, наверное, придется у матери денег на жратву просить… Или у Ленки…Тоска…Опять воспитывать начнут: работать иди… Бросай свою мазню, делом займись…».

Сосницкий не мог сдаться так легко — он верил в собственный талант. Искусство казалось ему ослепительно ярким белым квадратиком на тусклом полотне жизни. Если не писать, тогда зачем все?

На попреки можно было не обращать внимания. Произносились они усталым безнадежным тоном и сопровождались тяжелыми вздохами скорее по привычке: в семье на Мишку давно махнули рукой. Неисправим!

Выслушивая увещевания, художник так же привычно отбрехивался: «Уже после выставки… В этот раз точно оценят!». Он был уверен, что эта, новая картина поразит воображение зрителей и непременно займёт первое место. Белый квадрат на белом фоне! Сам Малевич до такого бы не додумался!

Или додумался? Мишка испуганно загрустил. Он уже представлял себе толпы восторженных поклонников и поклонниц, жаждущих за любые деньги приобрести гениальные творения великого художника Михаила Сосницкого.

Но главное не деньги и даже не слава, главное — уверенность в том, что он, Мишка Сосницкий, действительно, настоящий талант, гений, художник будущего. Уверенность, которая никогда не бывает полной без признания. Ему нужен хоть какой-то знак, какое-то подтверждение. Неужели опять облом?!

Взгляд лениво перескакивал с пары ободранных стульев на продавленный стол, снова на холст и на ворон за окном.

«Дети мусоропровода…»

Внезапно вспомнился рассказ случайного знакомого — китайского художника, неизвестно какими судьбами попавшего на прошлую выставку. Мишка тогда, не подумав о последствиях, вежливо поинтересовался его работой, а потом долго не мог отвязаться. Китаец довольно прилично, хотя и со смешным акцентом, говорил по-русски и без конца рассказывал о сюжете своей новой картины.

— Любимое место в моем голоде! Плуд, куда зимой плилетают лусские чайки! Очень класиво! Всегда гуляю и смотлю. — звук «Р» он вообще не выговаривал, и получалось «в голоде», «класиво», но исправлять не хотелось: чудак говорил очень увлеченно. — А потом летом, — в голосе говорившего слышалось странное удивление, — Они возвлащаются домой, в Лоссию!

Что-то он там тоже нес о русских просторах. Китаец вовсе не был абстракционистом, но опознать чаек на его картинах было невозможно. Скорее они походили на загадочных, волшебных жар-птиц. Узкоглазый надоеда увязался за Мишкой и в столовку, где с интересом изучал висевшее над стойкой меню.

— Говядина? — он вопросительно посмотрел на нового знакомого.

— Говядина — это мясо коровы… — не особо вдумываясь в слова, пояснил Мишка.

— Колова — блат человека? — с любопытством переспросил китаец.

С собакой перепутал, — понял Сосницкий и рассеянно уточнил. — Не брат. Сестра…

«Нет, все-таки к Ленке надо сходить!» — решил художник, вспомнив выражение ужаса и отвращения на лице заезжего гостя.

Да, лучше к сестре, она выручит. Не хотелось снова видеть, как плачет мать….

— Русские чайки! — с ненавистью подумал Мишка, вновь переведя взгляд на почему-то вдруг громко разоравшихся за окном ворон.

Мишка Сосницкий очень любил авангардное искусство. А советская власть — не очень любила, почему-то предпочитая соцреализм. Соцреализм… Серо-белая тоска…

Авангард — это громко сказано. Скорее, андеграунд. Антиискусство. Для кого-то, не для него. Намалёвана крокозябра, что изображено — не понять. Но можно приблизительно догадываться, если знаешь название картины. Скажем, вон те две хвостатых кляксы — это «Встреча Галактик». А вон тот рыжий квадрат — это «Пожар в лесу, взгляд изнутри».

Казалось бы, другое искусство, ну и ладно с ним. Кого волнуют какие-то картины? Но бдительное око советской власти зорко следило за проявлением нездоровых тенденций в изобразительном искусстве социалистического отечества. И вот — бесконечные рейды по разгону участников стихийных выставок. А картины так называемых художников мялись бульдозером.

Спасала нерегулярность. Если власть не знает, когда и где пройдёт следующая выставка, то есть шанс, что бульдозер она пошлёт не сразу, и выставка успеет закончиться раньше.

Василий Геннадьевич Пьянков работал как раз на том самом бульдозере. Работу он любил. Ведь это так приятно — смотреть, как твоим рукам покоряется рельеф и ландшафт, чувствовать себя вершителем судеб. Видеть, как в щепу сминаются доски, а испуганные голуби упархивают наперегонки с людьми. А то, что спецовка промаслена, ничего страшного, так зато ощущаешь себя рабочим классом!

Азорский антициклон простёр язык до глухих уголков Сибири, как он привык делать каждое лето. На Митьковской площади светло, сухо и оживлённо. Только уж больно жарко.

Мишка тоже спешил на площадь. С новой картиной. Полный надежд и страхов. А вдруг?

Мишка мотнул головой, стряхивая дурацкие опасения, словно снег с зимней шапки. Странное сравнение — вроде, лето сейчас, жарко? Но белый квадрат на картине вызывал ощущение холодка, предчувствия зимы. Художник даже как будто чувствовал озноб. Неважно. Вперед. Выставка ждет. И Сосницкий ускорил шаг, вплоть до бега.

Бумс!

«Что это было?» — подумал Мишка. А потом: «Надеюсь, хоть картина цела?».

Картина каких-либо повреждений не получила и благополучно валялась на Мишке, как белое одеяло. А Мишка валялся на асфальте, с шишкой на лбу, расцарапанными в кровь руками и разбитыми локтями. В небе, на фоне ослепительной летней голубизны и снующих ласточек — «русские чайки», вот привязалось! — торчала бельевая штанга.

Справиться с болью не составляло труда — все мысли сейчас были о другом. Кровотечение не страшно, во дворе есть подорожник. Футболка замарана — пустяки, дело житейское. Но сколько времени пролежал Мишка — вот вопрос. Часов он не носил, а перемены в городском пейзаже подсказывали, что немало, и к выставке наверняка опоздал. «Поспешишь — людей насмешишь» — вспомнилась пословица. «Тише едешь, дальше будешь» — вспомнилась другая. «Надо бежать за безнадёжным мячом» — вспомнилась третья. И Мишка побежал дальше. Но теперь смотрел вперёд более внимательно, и коварных штанг избегал.

Опоздал! Мишка успел попасть на площадь как раз к тому моменту, когда из-за угла послышалось тарахтенье трактора. А вскоре и сам трактор. Обыкновенный классический бульдозер. С морщинистым лицом Василия в кабине, одетого в когда-то синюю робу. Не обращая внимания на вопли художников, добросовестный трудяга начал методичную зачистку территории.

— Ну, блин, коммуняки! — тихо выругался Мишка. — Бульдозер прислали! Какой символ! Искусство гибнет под колесами коммунизма. Бульдозер истории…

В сознании закружились яркие образы, сюжеты для новой картины. Гудение усилилось — безжалостный разрушитель приближался. Надо бежать…

— Опять не повезло. Пропади оно все пропадом! — в отчаяньи пробормотал Мишка и поспешил уйти, пока бульдозер не добрался и до его замечательной картины.

И тут появился Неопознанный Ползущий Объект. Он полз прямо к Мишке, а выглядел как небольшая открытая кабинка. Шум объекта на фоне шума бульдозера был незаметен. Объект загрёб Мишку, тот и рот не успел закрыть. Даже не успел по-настоящему испугаться.

А потом стало не до того…

Внутри таинственного объекта сидел мужчина. Совсем не страшный. Только странный немного. Непривычная одежда, необычно длинные волосы. Он представился:

— Оккам Небрит, — вопреки фамилии, выбрит Оккам оказался идеально чисто. Имя о чем-то говорило, напоминая о проблемах с бритвой. Каких именно, Мишка так и не вспомнил. Но вот незнакомец, похоже, его узнал: — Михаил Сосницкий? Это Вы хотели освободить искусство от ига коммунизма?

Мишка не знал, что ответить. А вдруг это КГБ? Только не переигрывают ли… К счастью, Небрит оказался словоохотливым, и сразу стал не расспрашивать, а рассказывать.

— Я путешественник. Во времени. Ответственный Координатор. Можно сказать, Корректор. Ну, сами понимаете, параллельные миры там, альтернативная история. Конечно, не везде и не всегда и я могу сунуться, но если по мелочёвке и аккуратно — то можно. Вот и сюда, к Вам. Уполномочен…

— А от меня-то что надо? — робко поинтересовался Мишка. — Вы, что же, меня знаете?

— А кто же не знает? — удивился темпоральщик. — Сосницкого-то! Белый квадрат! Во многих мирах известен. А мне, понимаете, и по работе положено. Да я и вообще искусством интересуюсь, человек не бескультурный!

У Мишки перехватило дыхание. Его знают. Человек из будущего. Он затаил дыхание, надеясь на продолжение. Но не тут-то было. Собеседник понял, что сболтнул лишнее и предпочел сменить тему: — Так что там насчет будущего? Желаете узнать, посмотреть? Имеете право. Особый случай. В смысле искусства. Да и политики тоже.

Сосницкий кивнул. Разговор того стоил. А вдруг?

— Видишь плакат «Коммунизм победит!»? — внезапно перейдя на «ты», Оккам показал в окно, — лет через десять его снимут. А лет через двадцать от коммунизма останутся рожки да ножки. Магазины будут на каждом углу, число сортов колбасы завалит за сорок, а очередей за ней не будет. А стоить она будет сто рублей, или двести — не разобрал. Сам-то я не из этих времен.

Говорить о еде не хотелось. При упоминании о колбасе в животе заурчало. Смущенный Мишка сглотнул слюну и ввязался в нелепый спор.

— Врёшь. Сейчас кооперативная пять рублей стоит. Может, десять. А ты сразу — двести!

— Я же сказал: не разобрал точно, сколько. Мой мир далеко, и цены там другие. В смысле, нет там никаких цен. Да, ещё, в России раз в четыре года будут избирать президента. А хранение долларов перестанет считаться преступлением…

— Как здорово! Жаль, только, что через двадцать лет все это будет.

— Но ты можешь попасть в будущее на моей машине. Ну конечно, в будущее не твоего мира, его пока не существует, а в параллельный мир. Альтернативное будущее. Просто время течет там немного иначе, быстрее. Совпадение событий- 95 процентов. Хочешь?

— Конечно, хочу!

— Хорошо. Я подвезу. Только сейчас у меня поездка в альтернативное прошлое, и там тебе со мной быть нельзя. Так что иди-ка домой, выспись, а завтра приходи сюда.

Дверь кабинки открылась, и Мишка вернулся к себе в квартиру, и, так ничего и не поев, улегся спать.

Голодный сон был тревожным и прерывистым. Как будто он идёт по устланной почему-то рыжими долларами дорожке, потом чувствует, что за ним гонится трактор. Лязг гусениц громок до нестерпимости, но ещё громче злобное тарахтенье. Вот оно догоняет, царапает ему руки, потом ноги…

Мишка проснулся. Разбитые при падении руки и ноги ныли. Надо было хоть зеленкой помазать — с опозданием спохватился он. — Ночь светла, а где же трактор? Раздражающий грохот не прекратился. Курс — на источник звука. Ёлы-палы, это же холодильник! Вот зверь, в смысле скотина!

Мишка снова лёг спать. Уснуть удалось с трудом. И снова за ним погнался бульдозер.

К утру Мишка так толком и не выспался. Но он помнил, что Оккам пообещал подвезти на двадцать лет вперёд — в альтернативное будущее, в эпоху, когда не будет коммунизма, а будет в каждом магазине сорок сортов колбасы.

В намеченной точке его ждала знакомая кабинка.

— Ну, поехали!

Доехали моментально. Точка выныривания оказалась не там, где стартовали, но район Мишке более-менее знакомый. Однако не колбаса волновала Михаила Сосницкого, а искусство. И двинулся он прямиком на Митьковскую площадь.

Улицы пестрили витринами, улицы мерцали рекламами. Всюду понатыканы киоски, павильончики, магазины. Всюду валялся мусор, хотя урн для него заметно прибавилось. Что-то в этом пейзаже вызывало ощущение неуюта, болезненного дискомфорта. Приглядевшись, Сосницкий понял: почти все киоски — металлические. А на окнах домов и магазинов — решётки. Город — филиал тюрьмы, так сказать.

А вот и выход на искомую площадь! Эээ, площадь ли? Нет, это Митьковский рынок. Вон чем-то торгуют. Чем, интересно?

— Чем торгуете?

— Сидюками, дивидишками разными. Тебя что-то интересует? Есть трёхмерки, есть стратегии — и для писи, и для плэйстэйшн. Есть симуляторы.

— Я вообще-то художник…

— А, тогда тебе, наверно, диск «Гиганты анимации»? Или «Художники будущего»?

— Диск? На кой он мне. Куда я его вставлять буду?

— Ты что, совсем ламер? В сидишный дисковод компа, конечно. Или у тебя он такой мастдайный, что там и сидидрайва нет?

— По-моему, у меня и компа нет. Кстати, что это такое?

— А, тогда тебе в соседнюю палатку. Там для музыкальных центров сидюки.

— Да я же сказал…

Тут Мишка почувствовал звуковое дежавю. Потому что звук возник всё тот же самый — тракторный. И точно — на рынок въехал бульдозер, и стал что-то давить. Мишка не стал выяснять — что. Но пригляделся к машине. Точно такой же бульдозер, точно такой же бульдозерист в такой же выцветшей робе.

Однако одно отличие Мишка заметил: у заднего стекла висел старый вымпел. На нём можно было прочесть: «Ударнику коммунистического труда», дальше фамилия — её видно хуже, даже вовсе не видно. Сосницкий не знал, кому принадлежит вымпел, но он мог бы не сомневаться — Пьянкову Василию Геннадьевичу, бульдозеристу. Тот самый бульдозер…

Торговец пригляделся к Мишке.

— Слышь, а ты здорово на Сосницкого похож! Который «Белый квадрат» нарисовал. Знаменитейшая картина. Вот, у меня и копия есть, в серии «Художники будущего».

— А что, Сосницкого знают, художника этого?

— Да как не знать? Мастер-то легендарный. Основатель жанра. Вначале считалось, что ещё один подражатель Малевичу, коих пруд пруди. А оказалось, и Малевича и Пикассо обскакал! Обогнал свое время лет на сто. До сих пор его технику никто воспроизвести не может.

Мишка ошеломленно кивнул. Бойкий парень словоохотливо делился информацией, пытаясь обработать клиента:

— И судьба у мужика романтическая, загадочная. Представляешь, написал одну картину, оставил сестре — и исчез. Даже про инопланетян что-то писали — вроде, выкрали его. И фильм про это есть, «Образ души» называется, голливудский, там художника зеленые человечки на летающей тарелке увозят. Спецэффекты классные. Не смотрел? Ничего не потерял. Халтура американская. Хотя — имеют право, оригинал-то в Штатах, сам «Белый квадрат»! Американцы нашли и спасли.

А картина, кстати, оказалась вовсе не абстракцией. Пока в жипег не перевели, никто и не думал, что там белым на белом песец нарисован! Образ русской души. Призрачный белый зверек среди бесконечных снегов. Футуро-символизм. Очень впечатляет! А ты любитель, да? Неужели не видел? Чудеса. Вот диск. Возьми, не пожалеешь!

Рядом знакомо затарахтело. Торговец обернулся на звук бульдозера:

— Вот, блин, опять! Ладно, кончаем базар, пока до нас не добрались…

По репродуктору громко вещал уверенный голос: «Сегодня в рамках борьбы с пиратством на Митьковском рынке проводится акция по ликвидации пиратских компакт-дисков и пиратских видеокассет. Будут изъяты и уничтожены сотни тысяч пиратских копий».

«Почему пиратских? — думал Мишка. — Вроде ни чёрного флага, ни пистолетов, ни абордажных крюков я не заметил».

Сосницкому никогда не нравились пираты: ни романтические морские разбойники, насильники, грабители и убийцы, ни шустрые базарные ребята, которых, похоже, называли пиратами в этом чужом будущем мире.

Однако внезапно пришедшая мысль о том, что сейчас под колесами бездушной машины погибнут сотни и тысячи копий его единственного состоявшегося шедевра, вызвала резкую душевную боль. Ну почему, почему в этой стране все время кого-то давят? Неужели нельзя по-другому? Почему рядом с искусством всегда бульдозер?

— Куда ты меня послал, Ок Камнем брит? — Риторический вопрос. Горькая шутка. Ответа не последовало. Путешественник слонялся по другим параллельным мирам.

Занятый своими мыслями, Сосницкий не думал об опасности, не чувствовал угрозы. Скрытый от бульдозериста крылом палатки, мгновенно покинутой осторожными владельцами, он оказался случайной жертвой Бульдозера альтернативного будущего. Боль… Белая тоска…

Но Оккам всё же появился. Спас. Воскресил. Вернул назад, в реальное советское прошлое.

— Ну как, понравилось тебе искусство без коммунизма? — спросил временной путешественник..

— Понравилось? Не понимаю: почему я видел в параллельном мире тот же самый бульдозер? Будто мир тот же, правят все те же, и нет ничего нового под Солнцем!

— Так ведь в альтернативном будущем — та же Россия. И рыночная свобода — кто сильный, тот и прав. И нет выбора. Та же тоска. А настоящий художник — всегда жертва. И без бульдозера не обойтись….

Пора домой. Но домой нельзя — ведь настоящий Сосницкий исчез, погиб. Что делать?

— Не горюй. Так и должно было случиться. Предопределение. Честно говоря, я заранее знал, просто предупредить не мог — временной парадокс. Чтобы тебя спасти, меня и послали. Разрешенная коррекция истории, ты ж у нас все-таки гений! Так что, завтра я за тобой вернусь, — пообещал Оккам. — Хочешь в альтернативное прошлое, где ты благополучно уехал в Штаты, удачно продал «Белый квадрат», прославился и стал миллионером?

— А потом?

— Потом… За двадцать лет ничего не написал и покончил с собой в 2003 году, — честно ответил Оккам.

— Ни одной картины? За двадцать лет? Нет, — с отвращением отказался Мишка. — Я художник.

— Нет, так нет. Подобных миров много. Поищем какой-нибудь подобрее, где художник Сосницкий может остаться живым.

— Добрее! А есть ли такие? Где? Зачем? Зачем мне надо было знать будущее? Судьба неотвратима… — думал Мишка, упершись взглядом в глухую стену, чтобы не видеть опостылевшей помойки и наглых ворон. — В чем смысл? Что впереди?

Он с тоской обернулся на полотно. Мордочка пушистого северного зверька грустно улыбнулась с картины, белая и заснеженная. Никто, кроме автора и людей будущего, её не увидит.

«Белому квадрату» даже не суждено остаться в России. Картину предстояло отнести сестре, у которой ее когда-нибудь потом за копейки приобретет на Митьковском рынке случайный американский любитель и навсегда увезет в Штаты. И в Голливуде снимут глупый фильм о Михаиле Сосницком. О загадке русской души.

Его же, Мишку, ждет долгое безвозвратное путешествие. В поисках добра.

Душа мучительно цеплялась за единственный светлый квадратик — у него была надежда. Искусство. Будущее. А у остальных?

Впереди была тоска бескрайних равнин, на ярко-белом фоне которых бесконечно кружил черный бульдозер альтернативной истории, трудолюбиво вырисовывая крохотные тусклые квадратики безрадостных человеческих судеб…