Двигаться не получалось. Мальчик уже не помнил, когда это началось. Движения превратились в игру теней.

Мальчик все понял. Он попытался уйти к другой стене, но движение осталось мысленным порывом, и когда он поднял голову, чтобы посмотреть в ту сторону, откуда раздавалось…

Опять он ощутил змеиный холод между лопаток, стекающий ниже, мороз по коже и внезапный жар, и он поскользнулся на полу и упал, ударившись бедром. Опоры не было.

Он услышал голос.

«Внутри меня кричит голос, он кричит мне. Я знаю, что происходит. Теперь я отползу в угол, и, если я сделаю это тихо и осторожно, меня не тронут.

Мама. Мама!»

Он услышал потрескивание, как бывает во время паузы. От звука никуда не деться. Он знал, что это.

«Прочь.

Прочь отсюда.

Я все понимаю. Снова холод, я смотрю вниз и вижу свою ногу, но не могу сказать, какая это нога. Какой яркий, ослепляющий свет. Когда стало холодно, здесь, внутри, загорелся свет, и все вокруг кануло в ночь.

Я слышу звук мотора, но машина уезжает. Никто не приедет.

Убирайся!»

Он еще в состоянии жить, и, если только его оставят одного, он сможет пойти вдоль стены и найти дверь. Человек вошел, достал вещи, и настала ночь.

Он по-прежнему слышал музыку, но, вероятно, она играла внутри его самого. Играл Морриссей, и он знал, что альбом назван по имени части города по эту сторону реки, недалеко отсюда. Поэтому он сюда приехал. Он знал много такого.

Музыка стала громче, и шороха уже не было слышно.

Свет был столь резок, что причинял боль во всем теле.

«Нет, я не чувствую боли, — думал мальчик. — Я не потерял силы. Если мне только удастся подняться, я смогу выбраться. Надо попробовать что-то сказать. Время утекает. Ты засыпаешь и вдруг вздрагиваешь и сам себя вытаскиваешь из дыры небытия, и это единственное, что в тот момент имеет значение. А потом нападает страх, и не можешь ни заснуть, ни двинуться, хочешь пошевелиться, но не получается».

Дальше он не так много думал. То, по чему бежали мысли, провода и кабели, оказались обрезаны, и мысли неуправляемо вырывались прямо из рваных косых отверстий на теле и голове и выливались с кровью.

«Я понимаю: это кровь, и это моя кровь. Холода больше нет, наверное, все кончено. Что будет дальше?

Я чувствую, что я встал на одно колено. Я смотрю прямо на свет, отталкиваюсь от него и двигаюсь к стене.

У меня все получается. Сбоку что-то подвигается ко мне. Может быть, я сумею».

Он попытался подвинуться к укрытию, которое где-то должно быть, и музыка стала громче. Вокруг него было много движений, в разные стороны, он падал, и его ловили и тащили вверх и вбок. Потолок и стены кружились, и нельзя разобрать, где кончается одно и начинается другое.

Последняя нить, соединявшая мысли вместе, лопнула, и только обрывки смутных воспоминаний витали, когда внезапно все прекратилось. Потом удаляющиеся шаги, тишина и его тонкое тело, обвисшее на стуле.

Чертов год, как бешеная собака, то хватал за горло, то изворачивался и кусал себя за хвост. Недели и месяцы стали вмещать в себя в два раза больше обычного. Конца этому не предвиделось.

С того места, где стоял Эрик Винтер, казалось, что гроб парит в воздухе. Слева в окно врывался солнечный свет и выхватывал прямоугольник над каменным полом. Он слышал погребальные песни, но сам не разжимал губ. Его окружила сфера тишины. Так ему было привычнее. Это не проявление скорби, по крайней мере не в первую очередь. Скорее, это другое чувство, родственное с одиночеством и той пустотой, которая возникает, когда пальцы ослабляют хватку.

«Кровь больше не греет, — подумал он, — а прошлое обращается в прах. Будто зарастает тропа за моей спиной».

Он шагал по Сант-Джонс-Хилл на восток, и хотя его окружали звуки со станции Клэфэм-Джанкшн, он их почти не замечал. Чем больше и быстрее становятся поезда, тем меньше грохота, думал он.

Он вошел в кафе, заказал чай и сел у окна. Со стройки на углу доносились голоса рабочих, что-то обсуждающих во время завтрака, но он не слушал. На улице сновала толпа, большинство спешило в сторону Лавен-дер-Хилл и универмага. В «Ардинг и Хоббс» вечно что-то празднуют, подумал он. Это «Херродс» для нищих. Для простых людей, живущих «к югу от реки».

Стоял такой холод, что щеки прохожих напоминали розы. Даже в кафе чувствовался запах зимы: и от сквозняка из двери, и от одежды посетителей. Над Лондоном пронеслись северные ветры, и для людей, как всегда, это стало полной неожиданностью.

«Нет народа хуже нас по части снаряжения, — думал он. — Мы владели целым миром, но так и не привыкли к непогоде и ветру. Мы по-прежнему считаем, что погода должна приспосабливаться к британскому стилю одежды, и мерзнем до синевы, но не уступаем».

Комиссар лондонской полиции Стив Макдональд попытался выпить чаю, но он оказался слишком крепкий. «Мы пьем чай больше всех в мире, но так и не научились его заваривать. Он всегда сначала слишком слабый, а потом становится слишком крепким, а между этим он слишком горячий, а у меня сегодня паршивое настроение, и поэтому все так раздражает».

— …и тогда я ему говорю: «Теперь, сукин сын, ты мне должен поставить пиво», — завершил историю один из рабочих.

Все кафе провоняло жиром, даже воздух был жирный. Люди, проходившие через зал, оставляли в воздухе отпечаток. «Как в Сибири, — подумал Стив Макдональд. — Немного теплее, но такое же сопротивление в воздухе».

Он вышел на улицу и нащупал во внутреннем кармане телефон. Набрал номер и стал ждать, прижав к уху маленький аппарат и глядя на выходящих со станции пассажиров.

— Алло, — раздалось в трубке.

— Я здесь.

— И что?

— Я проболтаюсь здесь целый день.

— Разве не целую зиму?

— Это что, обещание?

В трубке молчали.

— Я пойду в сторону Мункастер-роуд.

— Ты уже обошел пруд?

— Да.

— И как?

— Это реально. Больше я ничего не могу сказать.

— Прекрасно.

— Я думаю зайти в «Дадли»[1].

— Если успеешь.

— Я хочу просто еще раз взглянуть.

— Мы потом об этом поговорим, — сказали в трубке и отключились.

Макдональд убрал телефон обратно во внутренний карман, свернул на Сант-Джонс-роуд, дождался промежутка в потоке машин на Баттерси-Райз и продолжил идти по Норткоут-роуд в южном направлении. Потом свернул налево к Чатто-роуд и с тоской прошел мимо бара «Игл». Позже. Как-нибудь потом.

Через три сотни метров он был уже на Мункастер-роуд. Приглушенные огни ряда одинаковых домов, кирпич, стены сливались под январским солнцем с плитками тротуара в то бесцветье, которое бывает только зимой. Тем большим контрастом выглядел почтальон, выкатывающий яркую красную сумку на колесиках. Макдональд видел, как он позвонил в дверь. Почтальон всегда звонит как минимум дважды, а Макдональд тем временем свернул к железной решетке перед домом, вошел в изящную калитку и постучал молоточком в дверь. «Какой брутальный способ известить о своем прибытии», — подумал он.

Дверь приоткрылась, насколько позволила цепочка, за ней в полутьме смутно угадывалось лицо.

— Кто там?

— Здесь живет Джон Андертон? — спросил Макдональд и полез во внутренний карман за документами.

— А кто его спрашивает?

— Полиция, — сказал он и протянул свое удостоверение, — я вам недавно звонил.

— Джон завтракает, — сказала женщина так, как будто это делало визит совершенно невозможным.

«Она хочет, чтобы я ушел и она спокойно доделала свою рыбу». До него доносился запах жареной селедки.

— Это не займет много времени.

— Но…

— Я ненадолго, — повторил он и спрятал удостоверение.

Дверь тягостно заскрипела, когда хозяйка снимала цепочки. На них, должно быть, ушло целое состояние, и на крепкую дверь денег уже не осталось. Скоро она упадет под тяжестью всех этих замков.

Наконец дверь открылась, и перед ним оказалась женщина несколько моложе, чем он представлял. Не красавица, но пока еще молода, хотя уже, наверное, начинает сожалеть об уходящей молодости, подумал он.

— Проходите. — Она махнула внутрь дома. — Джон скоро подойдет.

— Проводи его сюда, черт возьми, — раздался мужской голос, невнятный, но неоправданно громкий. Наверное, рот забит яйцом. Или беконом.

Кухня тотчас напомнила ему кафе «К-энд-М» на Сант-Джонс-Хилл, в воздухе висел жир от сельди на сковородке.

Мужчина был плотно сложен, лицо его покраснело. «Надеюсь, его не хватит удар, пока я тут сижу», — подумал Макдональд.

— Позвольте предложить полицейскому селедочный хвост. — Мужчина показал на свою жену и на плиту, как будто посетитель мог выбрать.

— Спасибо, — сказал Макдональд, — я уже позавтракал.

— Она пожарена с карри.

— Спасибо, даже несмотря на это.

— А что вы в таком случае хотите? — спросил Джон Андертон, как будто комиссар зашел сюда перекусить. — Может, гамбургер? — И улыбнулся, обнажая желтоватые зубы. — Биг-мак?

— Я бы выпил чаю.

— Молоко кончилось, — сказала женщина.

— Можно без молока.

— И сахара нет, — сказала женщина и посмотрела на мужа. Если только он был ее мужем.

Джон молча изучал посетителя.

— Вот, пожалуйста. — Женщина поставила перед Макдональдом чашку чаю.

Он отпил глоток. Чай был правильно заварен и не слишком горячий.

— Немного сахара все-таки нашлось, — сказала женщина.

— Какая честь для нас — визит полицейского. Я думал, что вы не ходите по домам, а человека хватают среди ночи и привозят в Скотленд-Ярд, чтобы он подтвердил пропажу хомяка.

Макдональд пропустил шутку мимо ушей. Бедняга Джон был так же на нервах, как и все остальные. Сплетни порождают панику. Может, он поглощает эти гротескные блюда, чтобы заглушить беспокойство.

— Мы очень благодарны, что вы с нами связались, господин Андертон. — Стив вытащил из правого кармана блокнот и ручку. Плащ он оставил в холле, предварительно переложив телефон в пиджак.

— Я только выполняю свой гражданский долг, как и все остальные. — Андертон развел руками, как будто позировал для скульптуры «Общественность на страже».

— Мы это оценили.

— Хотя я не так много могу сообщить, — неожиданно скромно сказал Андертон.

— Вы видели человека… — начал Макдональд.

— Вы можете называть меня Джон.

— Вы видели мужчину, который разговаривал с мальчиком, Джон.

— Да, уже смеркалось, я до этого был в пабе «Виндмилл», и когда мы приняли по паре стаканов, кто-то сказал, что вечер…

— Меня больше интересует, что происходило у пруда Маунт-Понд, — мягко перебил Макдональд.

— Как я уже сказал, — продолжил мужчина после легкого замешательства. — на улице смеркалось, я шел из паба и свернул к пруду.

— Зачем?

— Что зачем?

— Почему вы не пошли прямо по улице?

— Это играет какую-то роль?

Макдональд промолчал.

— Если это так чертовски необходимо для вашего дела, то мне надо было отлить. — И Андертон бросил взгляд на женщину. Та уже закончила готовку, но осталась стоять у плиты с полотенцем в руках, повернувшись к окну, которое выходило на дорогу. — Там между прудом и летней эстрадой есть удобное место для тех, кому приспичило по пути домой.

— Итак, вы стояли у пруда.

— Я стоял прямо у пруда, и когда закончил свои дела, увидел этого типа, который шел, обнимая мальчика.

— Он его удерживал?

— Этот тип положил на него руку, я бы сказал.

— Почему вы назвали его типом?

— Потому что он выглядел как тип.

— А как выглядят типы?

— Если быть совсем откровенным, то они выглядят примерно как вы, — ухмыляясь, сказал Андертон.

— Как я… — эхом повторил Макдональд.

— Нестриженые волосы, кожаная куртка, длинный и жилистый, смугл и небрит, и при встрече с ним каждый может обосраться от страха.

— То есть как я, — сказал Макдональд.

— Вот именно.

«Этот Андертон — настоящая находка, — подумал Макдональд. — Он выглядит так, как будто тонет в холестерине, но он наблюдателен».

— Вы стояли и смотрели на них?

— Да.

— Расскажите своими словами, что вы видели.

— Чьими еще словами я могу рассказать?

— О’кей, просто рассказывайте.

Мужчина наклонил свою чашку, заглянул в нее, потянулся за чайником, налил чай, который стал черным за то время, что они сидели. Он отпил и поморщился от горечи. Потом провел рукой по лысине. Кожа натянулась, и на ней еще несколько секунд оставался красный след.

— Короче, я стоял и не особо смотрел по сторонам. Кроме них, там не на что было смотреть. Но я подумал, что этот тип в два раза больше и старше мальчика и что это не отец с сыном тут прогуливаются.

— Но мужчина обнимал мальчика.

— Да. Но это он так хотел, а не мальчик.

— Почему?

— Что — почему? Это же всегда видно, кто больше заинтересован.

Макдональд посмотрел в свой блокнот, в котором он еще ничего не записал. «Чем меньше я запишу, тем меньше будет поводов для волнений при расследовании», — подумал он.

— Было ли это насилием?

— Что является насилием и что не является насилием? — произнес Андертон, как будто читал лекцию по философии в Лондонском университете.

— Было ли это насилием, с вашей точки зрения? — уточнил полицейский.

— Он не тащил его насильно.

— Вы что-нибудь слышали?

— Я слышал голоса, но было слишком далеко, и я не разбирал слов, — сказал Андертон и поднялся.

— Вы куда?

— Я поставлю чайник, если не возражаете.

Макдональд промолчал.

— Можно?

— Конечно.

— А вы точно слышали, на каком языке они говорили? — спросил Макдональд, когда мужчина вернулся от плиты и сел на прежнее место.

— Я не задумывался. Для меня было само собой разумеющимся, что они говорили на английском. А разве это был не английский?

— Мы не знаем.

— Почему это должен был быть не английский?

— Вам показалось, что они хорошо понимают друг друга?

— Говорил в основном тот тип, и да, вроде у них не было проблем с языком. Но они недолго там пробыли.

С плиты раздался свист, и Андертон завозился с чаем спиной к Макдональду.

— Я как раз собирался выбраться из кустов, как они отправились обратно, — продолжил он рассказ, вернувшись к столу.

— Они вас не видели?

— Я не знаю. Мальчик один раз обернулся, и он мог меня заметить. Но теперь это ведь не имеет никакого значения, не правда ли?

Макдональд промолчал.

— Он ведь умер, как я понимаю?

— Как долго вы их еще видели?

— Я не стоял на месте, пока они скроются за горизонтом, я хотел успеть домой на сериал «Истендерс». А темнело прямо на глазах.

— Куда они пошли?

— На юг, через Виндмилл-драйв.

— Нам понадобится ваша помощь для составления правильного портрета того человека.

— Правильного? Но я не могу приврать о том немногом, что видел.

— О’кей, о’кей, я иногда слишком плоско шучу.

Макдональд наконец что-то записал в блокноте.

— Конечно, я помогу, чем смогу. Я прекрасно понимаю, насколько это важно. Черт, бедный мальчик. И его родители. Я ведь сам вам позвонил. Как только, прочитал об этом в местной газете, так и позвонил.

— Мы очень благодарны.

— Надеюсь, вы быстро выследите этого ублюдка. Мы все в этом заинтересованы, — сказал Андертон с таким нажимом, как будто посчитал всех граждан Британии до последнего поселенца в старых колониях.

Очевидно, они встречались в центре Гетеборга. Точное место уже не установить, но, возможно, это их видели в Брюнс-парке. До того никто не видел их вместе. По крайней мере никто не сообщал. Как минимум три человека видели их после Брюнс-парка, и бог знает, сколько их объявится еще. Как бы то ни было, эти двое ходили вместе и были не похожи на отца и сына. У мальчика были темные волосы и «рваная» челка — это отметили сразу двое свидетелей, и поскольку комиссар Эрик Винтер знал, что обычно показания туманны и противоречивы, тут он сделал для себя заметку, что за это можно зацепиться.

«Всегда есть какая-то ниточка, — размышлял Винтер, пока шел мимо стадиона „Моссен“. — Иногда кажется, что нет ни миллиметра, но это только вопрос терпения».

Внизу лежали футбольные поля, хранящие память о битвах: через три месяца, по весне, игроки начнут выбивать друг из друга дерьмо, и замерзший сейчас грунт, блестящий как сталь, размякнет от испарений и будет пахнуть щелоком и линиментом. «Футбол — это не спорт, — думал Винтер. — Это бесконечные травмы колен, оторванные мениски. Я мог чего-то достигнуть, но я недостаточно часто себя калечил».

Воскресным утром Эрик Винтер рассматривал себя в зеркале. Он наклонился поближе, чтобы посмотреть, появились ли новые морщинки у глаз.

«Все-таки я тщеславен. Или, может, я много думаю о возрасте, оттого что все время был моложе всех. Я слежу за собой, чтобы нравиться женщинам до старости».

С улицы ничего не было слышно. Все-таки пять этажей. Он оторвался от зеркала и вышел из ванной. Квартира из трех комнат и большой кухни имела площадь сто тридцать шесть квадратных метров, и платить за нее приходилось много. Но он жил один, и мог себе это позволить. В квартире было светло, солнце висело прямо за окном. Он подошел к окну и посмотрел на запад. Еще чуть-чуть, и было бы видно море. Можно выйти проветриться на балкон.

Наспех поев под саксофон Джона Колтрейна, он решил, что будет делать.

Она вышла из спальни, но ему явно хотелось побыть одному, и она, выпив стакан воды у раковины, ушла обратно одеваться, чтобы ехать домой.

— Сегодня ночью я долго ждала, — сказала она на прощание.

Спрятавшись в складках одежды, приглушенные признаки зимы провожали полицейских до лифта и даже до четвертого этажа, где находился следственный отдел.

В другое время года звуки, проникающие сюда, отскакивали со звоном от стен коридора, обитого плиткой. Но зимой они пролетали беззвучно, как снежки. «Сфера тишины обволакивает все и всех, — думал Винтер, выходя из лифта и заворачивая за угол. — Все-таки, может, январь — это мой месяц».

Запах сохранялся в одежде и когда следственная группа собралась в комнате совещаний. Всего в команде было пятнадцать человек. Героические усилия первых дней начали утомлять — как обычно, впрочем, — и присутствовало только ядро группы. Пахло одновременно холодной сыростью и перегревшимися моторами.

Винтер был шефом группы, его помощником — Бертиль Рингмар, который и сам не спал все это время, и следил, чтобы не спали другие. Он даже не причесался перед совещанием, и это был верный признак серьезности дела. «Если бы была война и я был командиром отряда, — думал Винтер, — я бы непременно сделал его своим заместителем, иначе бы я сидел и размышлял целую вечность».

Винтер взял папку, которую ему протянул регистратор Ян Меллестрём — молодой сотрудник, так хорошо проявивший себя в двух расследованиях, что Винтер решил забрать его к себе в группу. Ян все держал под контролем, ничего не забывал и следил за базой данных предварительного расследования, как за собственным дитем. К тому же он умел понимать прочитанное и хорошо писал. Как правило, на такие дела ставили двух регистраторов, но Ян справлялся один.

Винтер сглотнул и почувствовал раздражение в горле — оно еще вчера начало першить.

— Кто-нибудь хочет что-то сказать? — спросил он.

Все переглянулись.

Винтер обычно соблюдал зверскую дисциплину, и если он вдруг позволял такую вольность, как свободные разговоры, это означало, что в этом деле им потребуются нестандартное мышление и креативность.

Но желающих не нашлось.

— Ларс?

Ларс зашевелился. Его черты лица стали выразительнее, с тех пор как его сделали инспектором, заметил Винтер. Даже бюрократические реформы иногда идут на пользу.

— Я прочитал всю информацию из Лондона, — начал Ларс Бергенхем.

«Ей-богу, его лицо стало значительнее. Теперь, когда ассистенты стали называться криминальными инспекторами, он стал ощущать себя настоящим сыщиком. Он был инспектор. Инспектор. Я инспектор. Кто ты? Это ты мне говоришь? Закрой рот и слушай, когда я говорю».

— И что? — спросил Винтер.

— Да об этой перчатке…

— Мы слушаем, — подбодрил Винтер.

— Там в Лондоне они нашли след от перчатки в гостиничном номере, и, насколько я понимаю, Фроберг нашел такой же здесь, в общежитии.

— Это так.

— Причем отпечаток в обоих комнатах примерно на одном и том же месте.

— Да.

— Больше ничего, — сказан Бергенхем и выдохнул от пережитого напряжения.

«Больше ничего, — думал Винтер. — Больше ничего, только то, что шведского парня убивают в Лондоне и почти одновременно английского парня, приехавшего учить инженерные технологии, убивают в Стокгольме, причем похожим способом, и, может статься, скоро я узнаю, что тем же самым способом, и тогда я уйду ото всех и буду сидеть и рисовать круги на разлитом на столе кофе, пока не успокоюсь. По-любому, легким это дело не будет».

— Есть еще кое-что, — подал голос Рингмар из своего любимого угла. Он всегда там стоял, беспрерывно теребя усы — не для того, чтобы их пригладить, а чтобы легче думалось.

— Эти отпечатки, — сказал он.

Все ждали. Винтер опять почувствовал резь в горле слева.

— О них что-нибудь есть в последней информации от Интерпола и Англии?

— Нет, — ответил Меллестрём, — но они пишут, что не закончили еще и с половиной комнаты.

— Это значит, что мы быстрее, — сказал сыщик, который с большой вероятностью мог скоро покинуть ядро группы.

— Ни хрена это не значит, — сказал Рингмар.

— Мне бы не хотелось, чтобы дело превращалось в соревнование между Лондоном и Гетеборгом, — согласился с ним Винтер.

— Как можно разобрать, что это был именно штатив?

— Вот именно. Так о чем это я?

— Отпечатки, — напомнил Меллестрём.

— Ах да. Техники нашли маленькие следы почти в центре комнаты, и теперь они говорят, что знают, что это.

— Причем они в этом точно уверены, — подчеркнул Винтер.

— Они совсем не уверены, — сказал Рингмар. — Они продолжают разбираться. Я несколько раз говорил с ними или с Интерполом.

— С ними надо держать прямую связь, — сказал Винтер.

— Может, мы завтра придем, чтобы дослушать? — раздался женский голос. Ледяная ирония была направлена в адрес Рингмара.

Она может выбиться, подумал Винтер.

Анета Джанали была почти единственной женщиной в отделе расследования убийств, причем новенькой, но совершенно не стеснялась. Ее планировали оставить в группе до самого конца расследования. «К тому же она красивая», — сказал тогда Рингмар Винтеру.

— Следы оказались от ножек штатива, — продолжил Рингмар.

В комнате стояла отчетливая тишина.

— Штатив для видеокамеры, обычной камеры, бинокля, что там еще может быть, — но это был штатив.

— Как, черт подери, это можно понять? — удивился кто-то из глубины комнаты.

— Что ты сказал?

— Как я только что сказал, они еще не уверены. Но лаборатория уже исключила множество других вариантов.

— Этот отморозок все снимал, — сказал полицейский, стоявший у двери, и посмотрел на коллег.

— Об этом мы ничего не знаем, — заметил Винтер.

— Все, что мы знаем, — это что в крови остался след от штатива, — резюмировал Рингмар.

— А мы знаем, когда он там очутился? — подал голос Бергенхем.

— В каком смысле? — переспросила его Анета.

— Штатив он поставил до или после?

— Это правильный вопрос, — сказал Рингмар. — И я только что получил на него ответ.

— Ну?

— Похоже, что он установил штатив до… до того, как это случилось.

— То есть кровь пролилась туда уже после, — задумался Бергенхем.

Все молчали.

— Так он снимал фильм, — проговорила Анета Джанали, поднялась, вышла в коридор и дальше в туалет, где долго стояла, наклонясь над раковиной. «Как же остальные это выносят?» — думала она.

Нападал снег, а мороз зафиксировал тяжелые белые ветки, всего за пару часов превратив окрестности в сказочное царство. С высоты четвертого этажа Ханне Эстергорд наблюдала за прохожими, скользившими мимо здания полиции. Проведя указательным пальцем по запотевшему стеклу, она разглядела в мокрое, но прозрачное окошечко конусообразные струйки пара изо рта. Она повернулась к Винтеру.

— Слишком много навалилось одновременно, — сказал он.

— Я понимаю.

— И иногда надо хотя бы с кем-то поговорить.

— Даже тебе? — спросила она и села к письменному столу. Стол был широкий и тяжелый. Он ей не нравился. Она просила поменять стол, а еще лучше пересадить ее в другую комнату, но вопрос был еще не решен. Похоже, он и не решится. Ей было сказано, что стол менять не будут, так как она работает на полставки. Когда она напомнила, что с первого дня все равно работает сверхурочно, администраторша посмотрела на нее так, как будто Ханне рассказывает ей бородатые анекдоты. Но Ханне было не до шуток. Она была пастором.

— Даже мне, — сказал Винтер и неуклюже закинул ногу за ногу.

«Нравится он мне, — думала Ханне Эстергорд. — Он слишком молод для своей работы, слишком красив, да еще и сноб с бесстрастным лицом, не вылезающий из костюмов от Балдессарини или Версаче. Но у него есть душа, оттого он здесь. Он не сломается, хотя иногда у него опускаются руки».

— Я не сломаюсь, — сказал Винтер.

— Я знаю.

— Ты меня понимаешь.

— Я тебя слушаю.

— Все говорят, что ты умеешь слушать.

Ханне не ответила. Умение слушать было само собой разумеющимся для священника. С тех пор как она разделила свою рабочую неделю между полицией и церковью, у нее не было недостатка в самых разных рассказчиках. Патрульные полицейские и криминальные инспекторы, иногда уже отработавшие не один десяток лет, но в основном молодые, прямо из школы полиции попавшие в Гетеборг насилия и преступности, оказывались свидетелями и участниками жутких сцен, когда общество, как в преисподней, пожирало своих детей. Коротких передышек им не хватало, чтобы прийти в себя.

На улицах царствовали превосходство силы и пренебрежение к не такому, как все. Там не было места ни слабости, ни чести.

Поэтому полицейские приходили к Ханне Эстергорд. У себя в группах они тоже об этом говорили, и Винтер был как раз один из тех, кто умел разговорить ребят, чтобы обсудить неприятные впечатления, но этого было недостаточно. Ханне не знала, потянет ли она приходить сюда чаще чем три раза в неделю. Эти ребята так часто работают с мертвыми: сгоревшими, искромсанными в аварии, утонувшими, убитыми. И это косвенно становится и ее переживаниями, неизбежно оставляет след.

— Я настолько лично воспринял это убийство в Лондоне, что не уверен, что смогу быть правильным руководителем группы, — сказал Винтер. — Я думал, что смогу быстро примириться со смертью друга, но это оказалось не так просто.

— Конечно.

— Может, мне нужна семья.

Ханне посмотрела ему в глаза — голубые, красивые. Что прячется за ними?

— Тебе плохо без семьи?

— Нормально.

— Но ты же сказал, что тебе, возможно, нужна семья.

— Это разные вещи.

Ханне молчала.

— Я сам выбрал жить одному, и в этом есть свои преимущества — самому выбирать, когда и с кем встречаться, но иногда наступают моменты… как сейчас…

— Как сейчас, когда ты приходишь сюда.

— Да.

Винтер положил ногу на ногу. В горле по-прежнему что-то саднило, миллиметровое раздражение далеко внизу, не достать.

— Я же не всегда так долго перевариваю события, — продолжил Винтер. — Когда я пришел салагой, стал ходить в патруль и очутился среди насилия на улицах, я чуть не бросил эту работу. Но потом стало легче.

— Почему стало легче?

— В каком смысле?

— Изменились твои чувства? Или ты стал смотреть более отстраненно, как сквозь туман?

— Туман? Да, это, наверное, подходящее описание.

— Потом ты стал реже бывать на улицах?

— В целом да, но… эта гадость осталась, хоть и немного в другом виде.

Ханне вспомнила, как к ней пришли двое парней, лет по двадцать пять, хотя им можно было дать и сто. По тревоге, поднятой после звонка соседа, они взломали дверь в квартиру на третьей минуте Нового года и споткнулись о тело десятилетней девочки, в гостиной лежала их мама, она прожила еще три часа, и ее муж тоже там лежал — тот, что пытался перерезать себе горло после всего, что сделал, но у него затряслись поджилки, как сказал один из парней. Это было совсем недавно. Ханне знала, что Винтер тоже сейчас вспоминает и этот случай, и многие другие.

— Когда я стоял в этой чертовой студенческой комнате, чувства обострились, и мне хотелось убежать. Но я как будто получал информацию из пространства, с разных сторон, несколько сообщений одновременно, и такого я раньше не испытывал.

— Понимаю.

— Ты понимаешь меня? С одной стороны, это может помочь в деле, с другой — это осложняет, как никогда.

— Понимаю.

— Понимаешь? А как ты можешь это понять, Ханне?

— Ты знаешь, сколько раз мы говорили об этом с родственниками погибших? Ты видишь, что на улице идет снег, но и солнце светит, ты чувствуешь, что там холодно, но светлее, чем вчера? Свет есть всегда. Скоро станет теплее. Что бы ни происходило, крупицы правды всегда остаются. Может, в этом и есть смысл.

Винтер посмотрел в окно и ничего, кроме серости, не увидел. Но если Ханне говорит, что идет снег, то, наверное, так и есть.

— Как ты думаешь, есть ли какой-то предел? — спросил он.

— Предел тому, что может человек?

— Да.

— Трудно сказать. Мне всегда было сложно определять границы.

— А знаешь, что самое трудное в работе сыщика? Сначала приобрести нужные привычки и войти в нормальный режим работы, а потом, с каждым новым делом, отбрасывать все привычки и работать, как будто такое случилось первый раз.

— Я понимаю.

— Как будто кровь льется впервые. Как будто она могла быть моей или твоей, Ханне. Или, как это было со мной сейчас, мысленно увидеть труп, когда он еще двигался и в нем была душа. Отсюда и надо двигаться.

— Так что ты собираешься делать?

— Пойти почитать распечатки Меллестрёма.

Наступила суббота. Стив Макдональд, направлявшийся к семье Хиллиеров, держал хорошую дистанцию всю дорогу по А 236. Собственно, он был один такой — никуда не спешивший, тра-ла-ла, — остальные проносились со свистом. Мужика на «воксхолле» он довел до бешенства, и тот показал ему палец, обогнав Макдональда еще в Кройдоне.

«Обгоняй, обгоняй, — бормотал Макдональд и ждал очередного ненормального в зеркале заднего обзора. — Я сегодня тоже не в духе, так что ты валяй, обгоняй, чтобы я мог записать твой номер».

Впереди дорога раздваивалась: ему придется уйти налево, а остальные промчатся направо, сигналя и триумфально поднимая в небо средний палец.

«Мы — нация хулиганов, — думал Макдональд, — мы с воодушевлением кидаемся в состязание, показывая пальцем на Главного Тренера там, в небе. Тот придурок, похоже, ехал на матч „Брентфорда“ в Гриффин-парке. Подходящее место, чтобы оживить февральский день, проведя его в компании развеселых товарищей».

Доехав до Тулсе-Хилл в южном Лондоне, он припарковался перед домом на Палас-роуд. Фасад дома был свежевыкрашен. Здесь жил старый средний класс — те, кто предпочел остаться, когда район стал превращаться в зону боевых действий. Выйдя из машины, Макдональд услышал рев болельщиков со стороны Броквель-парка.

Окна были черные, но он знал, что родители Джеффа Хиллиера его ждут. «Слава Богу, что не мне пришлось им об этом сообщать. Или так еще хуже, потому что сейчас первый шок может пройти и они осознают?»

Он постучал, и дверь тут же открылась, как будто женщина стояла там все утро. Хотя она знала заранее о его приходе, она смотрела так, будто Макдональд силой вломился в ее дом.

— Фру Хиллиер?

— Да, это я. Комиссар криминальной полиции Макдональд?

Он показал удостоверение. Не взглянув, она махнула внутрь дома: проходите.

«Чтоб эти визиты провалились, — думал Макдональд. — Вот так и происходит в наших кошмарах. Таких, как я, люди видят в мучительных кошмарных снах».

Длинный коридор привел в гостиную. В дальнем ее углу, освещенном лампой, на пузатом широком диване сидел мужчина. Макдональд услышал слабое дребезжание: под голым обрывом, переваливаясь, проехал поезд Британских железных дорог.

— Мы никогда не ездим на поезде, — сказал мужчина.

Макдональд представился. Мужчина вел себя как глухой:

— Наш район изуродовали железными дорогами. Они еще хуже, чем шоссе.

Макдональд увидел бутылку и стакан. Мужчина схватил стакан и держал на уровне подбородка, молча смотря на посетителя. Макдональд сделал шаг поближе. Глаза мужчины были поблекшие — непонятно, от болезни или от алкоголя.

— Я не слепой, — сказал мужчина, угадав его мысли. — Я просто пьян, с одиннадцати утра, если быть точным.

— Можно присесть? — спросил Макдональд.

— Располагайтесь! — Винстон Хиллиер, отец Джеффа, попытался выдавить смешок. — Это я сказал Джеффу, что это хорошая идея. — Он поднялся взять чистый стакан с полки. — Джин или виски?

— Полглотка виски, — сказал Макдональд.

— Вы шотландец?

— Да.

— Откуда?

— Из-под Ивернесса.

— У озера жили?

— Нет, с другой стороны.

Макдональд взял полный до краев стакан и вдохнул запах виски.

— Надеюсь, «Баллантайн» сойдет, — сказал хозяин.

— Да, вполне.

— Шотландцы ведь предпочитают мальт.

— Честно говоря, почти ни у кого из шотландцев нет денег на мальт. — Макдональд поднял стакан в знак приветствия, но сел, не отпивая.

Винстон Хиллиер смотрел в окно на очередной поезд, протискивающийся под обрывом. В сумерках пейзаж становился серее и унылее.

— Я думал, это хороший шанс. Новая страна, интернациональное образование в этом новом прекрасном мире.

Он отпил джина с тоником.

— А почему именно… Швеция? — спросил Макдональд.

— Почему бы и нет?

— Были ли какие-то особые причины?

Макдональд услышал шаги и обернулся. Женщина принесла послеобеденный чай. Запахло разогретыми сконами. Макдональд отодвинул стакан с виски, освобождая место на столе.

— Все-таки почему вы выбрали именно Швецию? — повторил он.

— У него там когда-то давно был друг по переписке, больше ничего, — сказала женщина. Она расставила чашки, десертные тарелки и села рядом с мужем.

— Поэтому он поехал в Гетеборг, — сказал Винстон Хиллиер.

— А как он узнал об этой программе?

— В его школе, — сказала женщина, которую, как было известно Макдональду, звали Карен.

— Джефф всегда хотел стать ин-же-не-ром, поэтому он за-интере-совался этим институтом, — глухо, с трудом сказал Винстон. — Тем более у него английское название. «Чандлерс» или как там его.

— «Чалмерс», — подсказала женщина.

— Точно, «Чалмерс».

— Ему еще письмо пришло. — Женщина повернулась к мужу.

— Из школы?

— Нет. От кого-то из Гетеборга, и письмо, похоже, убедило его поступать… в этот институт.

Женщине было тяжело так долго разговаривать.

— Это было частное письмо?

— Какое же еще?

— От того старого товарища?

— Мы не знаем, — ответила женщина.

— Он нам его не показывал, — произнес Винстон. — И это понятно, но он даже не сказал, от кого оно. Только что он его получил.

— Из Швеции?

— Из Гетеборга.

Вдалеке громыхал очередной поезд. Лязганье мало-помалу становилось все слышнее.

— И он не упоминал этого человека после того, как поселился в Гетеборге?

— Нет.

— А кого-нибудь еще, с кем он там познакомился?

— Нет.

— Совсем никого?

— Он же черт побери не успел туда въехать, как его убили, идиот! — закричал Винстон, выкатив на Макдональда красные глаза. Он скатился с софы и остался лежать лицом в пол. — Уходите.

Его голос приглушался ковром.

Женщина кинула взгляд, извиняющийся за их горе.

«Это как раз тот чертов случай, когда извинений не требуется, — подумал Макдональд. — Это я здесь должен просить прощения».

— У-би-рай-тесь отсюда, — повторил мужчина на полу.

Макдональд сделал знак женщине, и они вышли в кухню, где он быстро задал еще несколько коротких вопросов, а потом позвонил хорошему знакомому доктору, которому когда-то оказал услугу.

— Катись к своему гребаному Лохнесскому чудовищу! — раздался уже более отчетливый крик. Очевидно, он поднял голову.

— Мне остаться, пока врач не придет?

— Нет-нет, ничего не надо.

— Вы уверены?

— Винстон не привык пить так много. До вашего прихода он спал.

Она, казалось становилась сильнее по мере того, как ее муж приближался к границе сознания.

Макдональд сильнее не становился. Он попрощался и вышел на улицу. Через час будет уже темно. Он сел в машину, развернулся и поехал в сторону «Стейшен-Райз», той маленькой станции, откуда шли поезда, так раздражавшие Винстона.

Остановившись на границе парковки, он зашел в паб «Рейлвей», взял «Янгс винтер вармер» и подождал, пока пиво прояснится, но ни секундой дольше.

Винтер курил сигариллы и читал протоколы допросов свидетелей. Утро в его кабинете было заляпано брызгами дождя из окна. Горло болело меньше. Может, это из-за табака?

Пару раз он невольно улыбнулся формулировкам: записывали слишком дословно. Но кое-что он выписал в свой черный блокнот.

Как обычно: то, что вначале казалось тривиальным, позже приобретает неожиданное значение.

Они поговорили со всеми, кого только нашли в окрестностях стадиона. «Чалмерс» рос на глазах, и жилья в округе оставалось немного. Жизнь продолжается, но где-то в другом месте.

Зазвонил телефон. Новая секретарь — может, оттого что она была красивая, Винтер задержат на ней взгляд чуть дольше, чем положено при первой встрече, — сообщила, что к нему пришел журналист.

— Попросите уважаемого убраться к чертовой матери, только сформулируйте это по-другому, — не дослушав, сказал Винтер. Он почувствовал, как она улыбнулась, и продолжил более мягко: — Можно сказать, что я занят и не хочу отвлекаться.

— Прошу прощения, но он говорит, что знаком с вами и что это очень важно.

Винтер посмотрел на дым от сигариллы и положил ручку на стол, чтобы было удобнее держать трубку.

— Важно? Когда это журналисты приходили с чем-то важным?

— Тогда я попрошу его прийти в другой раз, или что-то в этом роде.

— А как его зовут?

— Его зовут… минутку… Ханс Бюлоу.

Винтер подумал. Сигарилла в его руке потухла.

— Впустите его.

При долгой работе в полиции невозможно совсем избегать контактов с журналистами, сосущими время и нервы. Но оказалось, что и их можно использовать, и Винтер не был столь категорично, как его коллеги, настроен против прессы. Он рано осознал возможности, которые может принести публичность. Надо только заранее продумать, что ты будешь говорить. Сейчас он уже представлял, как будут выглядеть завтрашние заголовки. Кроме того, к некоторым журналистам он испытывал меньшую личную неприязнь. Бюлоу был одним из них.

— Эрик, привет. Я очень извиняюсь, что приперся в разгар работы…

— Это точно.

— Видишь ли…

— Кончай тянуть, Ханс. Что тебе конкретно надо?

— Да я по поводу этого убийства. На пресс-конференции ты как-то умолчал о связи с Лондонским делом.

— А есть связь?

— Хватит издеваться, Эрик. Шведский парень убит в Лондоне, а англичанин в Гетеборге, причем способ один и тот же.

— А, так это вы проводили вскрытие, доктор Бюлоу?

— Эрик, чтобы увидеть тут связь, не надо быть патологоанатомом.

— Даже не знаю, что тебе сказать.

— Ты разговаривал с копами в Лондоне?

— Это глупый вопрос.

— Почему?

— Как ты знаешь, мы ни с кем не разговариваем. Мы связываемся с Интерполом, который передает наши сообщения, кому считает нужным.

— Ах вот как.

— Ты же знаешь наши регламенты.

— А следы тем временем остывают.

— У нас есть свои правила, и мы их соблюдаем. Как будет выглядеть наше общество, если все перестанут соблюдать правила?

— Ага, понятно. Так как ты на правила плюешь, я могу заключить, что ты говорил с лондонскими копами и вы точно установили связь между убийствами.

Винтер молча потянул к губам сигариллу, но, наткнувшись на холодный неприятный запах, положил ее на край пепельницы.

— Нами расследуется убийство в Гетеборге, и это то, что мы расследуем.

— В это, кстати, тоже трудно поверить — на пресс-конференции ты совсем не вдавался в детали. Гетеборгское убийство тоже через Интерпол идет? Новые правила ЕС?

— Возможно.

— Перестань.

— Перестать? Общественность имеет право на информацию, да? О чем? Сколько ран на теле у пацана? Сколько дыр в роговице глаз? Какие слова убийца вырезал на его спине? Как выглядит кровь на стене при свете солнца под разными углами?

— О’кей, о’кей.

— Сейчас я ничего не могу сказать, и ты это прекрасно знаешь.

— Люди испугались.

— Ты хочешь напугать их еще больше?

— Молчание может вызвать обратный эффект.

— Какой еще эффект?

— Если всех посылать и молчать, могут возникнуть слухи, а потом и паника.

— А что, в Гетеборге паника?

— Я не исключаю этого в будущем.

— Отлично, значит, мы думаем в одном ключе. Я тоже смотрю в будущее.

— Я не знаю, куда ты смотришь, но я бы посоветовал на запад, — сказал Бюлоу. — Английские писаки начали звонить сюда, а с нами их не сравнить — совершенно другая порода.

— Они более зубастые, ты имеешь в виду?

— Они настоящие хулиганы от журналистики.

Винтер молча записал это выражение.

— Ты их просто не знаешь, — сказал Бюлоу.

— Честно говоря, я удивлен, что они еще не ходят здесь толпами.

— То есть морально ты к этому готов.

— Так пятеро уже сидели на пресс-конференции. Кроткие как ягнята.

— А накануне жрали как лоси. Это они с бодуна тихие.

— У тебя что-нибудь еще? — спросил Винтер после секундной паузы.

— Короче: большое искреннее спасибо.

— Ладно, я, может, перезвоню тебе уже сегодня, но вечерком.

— Я на это и надеялся.

— Ты же видишь, как быстро идет расследование.

— Ага, пока мы тут болтаем.

— Не вижу ничего смешного. За этими словами есть некий подтекст, и если он выплывет на поверхность, то тогда и начнется настоящая паника. Поэтому я держу такие вещи подальше от прессы.

— Удачи, — ответил Бюлоу.

По пути в центр города Винтера сопровождал птичий гомон. Асфальт на дороге высох, а снег испуганно прятался под соснами в парке. Холод завернул в себя вечер и поднялся ночевать в небо, куда-то на север.

Он долго сидел в сумерках, пил чай, краем уха слушал сообщения на автоответчик. Комната провоняла кисло-сладким запахом креветок, которые он принес из китайского ресторанчика Лаи Ва. Он открыл балконную дверь и впустил вечер. Потом вернулся в кресло, но тут же встал опять, отнес посуду в кухню, включил посудомоечную машину. Он заварил новый чай, пошел в комнату, поставил квартет Чарли Хаденса и смотрел на улицу, в синеву, которая так и не стала как следует черной. В голове вертелись две мысли одновременно: желание уехать и о внезапной смерти.

У ножа, который он видел, лезвие было заточено с обеих сторон, как у меча, который используется для… для… дальше он не смог ничего придумать, и наступила ночь.

Убирая в подвал стулья после информационного собрания для тех, кому предстоит конфирмация, Ханне Эстергорд невольно улыбалась. К концу подростки заскучали: давайте закругляться, хватит уже. Но они сами подняли этот вопрос — обязательно ли креститься перед прохождением конфирмации. Ханне без нажима, но уверенно отмела сомнения: креститься — классно, пару капель воды на макушку, и Господь на небе будет удовлетворен. Примерно так.

Она поставила на стол рамку с фотографией и надела плащ. Рамка с дребезжанием съехала и упала на пол. «Если бы я не служила Богу, я бы грязно выругалась», — подумала Ханне. Рамка осталась цела, но стекло потрескалось. Ханне выбрала кусочки стекла, положила фотографию дочери в карман плаща, посмотрела на часы. Представила, как Мария сейчас вносится после танцев в дом, швыряет куртку в сторону вешалки — и та, может даже, ее поймает. Четырнадцать неустойчивых порывистых лет; ботинки посреди холла, сумка валяется рядом, заруливаем в кухню — если Ханне повезет, то кекс отправится в духовку. В кухне, кстати, давно нужно сделать ремонт.

Ханне быстро вышла на улицу. У церкви стояли клены неожиданно крикливых тонов — напротив зажглись неоновые вывески. Прозрачным зимним вечером цвета рекламы подавляли все, клены не имели ни малейшего шанса.

Ханне перешла дорогу, свет из окна гостиной нарисовал на тротуаре кеглю.

Бесплатная столовая, которую они первыми в городе открыли для нуждающихся, стала очень популярна. Это приятно, но в то же время пугало. То, что столовая была единственной, очень чувствовалось: сюда ехали или приходили пешком даже из отдаленных районов.

Ханне дрожала от холода, дул ветер. Идея раздавать пакеты тоже оказалась удачной. Они все хорошо продумали. Унижение? Кто сейчас об этом думает? Крупа, молоко, маргарин, яйца и пять бананов в фирменном пакете ближайшего магазина. Никак не догадаться, что продукты не куплены на свои деньги.

«Мы живем в руинах, — думала Ханне, — или в том, что скоро станет руинами. Странно это все. Мы жили в стране, где было нечто цельное и своими руками стали его разносить на мелкие кусочки. Наступает война. Она только ждет удобного момента. А мы пытаемся облегчить муки. Безумные иллюзии. Снова появились нищие, они стараются скрывать свои имена». Ханне вспомнила утренние часы на улице Сконегатан, в полиции.

Ян Меллестрём засиделся на работе, копаясь в базе данных, и тер глаза, когда становилось больно от мелькания на экране.

В выходные он едва мог дождаться рабочего дня. Механически что-то ел, тупо смотря поверх тарелки, и мечтал дорваться до своих файлов. Это было его первое серьезное дело, и, просыпаясь после заполненной сновидениями ночи, он чувствовал азарт, как будто после прыжка с парашютом он подвис в воздухе в нескольких сантиметрах от земли. Голова кружилась. Он наслаждался.

«Они не имеют права отбирать у меня мое дело», — думал он, когда пошли слухи, что Биргерсон хочет создать общешведскую комиссию по этим убийствам.

На расследование были брошены все силы, как в деле об убийстве Малин, но тогда не он отвечал за базы данных.

Теперь двадцать человек прорабатывали район вокруг квартиры Джейми, приносили сведения каждый день, слова, слова, слова — и Меллестрём все разносил по своим файлам, перерабатывая каждый день. Винтер ходил к Биргерсону, но по какому поводу, Меллестрём не знал.

Ребята, конечно, заговорили об этом на собрании группы. Фредрик Хальдерс состроил гримасу — которая, впрочем, не сильно ухудшила его вид — и сказал, что скорее съест кусок говна, чем отдаст дело в центр.

Винтер даже засмеялся, что было для него нехарактерно, на собраниях он бывал особенно серьезен.

— Я думаю, Фредрик сформулировал общее мнение группы, — сказал он.

— Стокгольм — отличный город, — сказала Анета Джанали, повернув голову в сторону Катринехольма, за которым где-то далеко лежала столица. — Культурные, вежливые, открытые люди.

— Особенно в районе Флемингсберга, — сказал Хальдерс.

— Ты всегда там выходил? И тебе никто не сказал, что поезд идет дальше?

— Я скорее сожру говно, — сказал Хальдерс.

— Твоя диета несколько однообразна.

— Аналогично с твоими шутками.

— Шутки? Кто шутит?

Винтер с намеком зашуршал своими бумагами, и в комнате мгновенно стало тихо.

— Мы продолжаем работать по двое, или вы продолжаете работать по двое, — сказал он. — Анета и Фредрик сегодня в паре — тут, чувствуется, скрыто много энергии. Остальные продолжают как раньше. А с тобой, Ларс, я бы хотел поговорить после собрания.

Ларс Бергенхем поднял голову. Совсем как школьник, подумал Винтер и продолжил для всех:

— Мы нашли нечто любопытное.

Бертиль Рингмар погасил свет и запустил проектор. Он несколько раз менял слайды с фотографиями двух комнат, потом остановился на одном. Фотограф снимал широкоугольной линзой, и комната разбухла во все стороны.

— Это с последнего, — сказал Винтер и кивнул Рингмару.

Тот поставил слайд с торсом Джейми Робертсона, и Меллестрём неожиданно ощутил нечто вроде… стыда. Как будто он подглядывал за чем-то запрещенным.

— Вы видите, что плечи без повреждений, — сказал Винтер и дал знак Рингмару, чтобы увеличить изображение. — Видите? — спросил Винтер, вглядываясь в экран. Никто ничего не видел. Рингмар увеличил еще. — Видите? — Винтер показал на точку на плече, которая вполне могла оказаться соринкой.

— Что это? — спросила Анета.

— Это кровь, — ответил Винтер, и Анете показалось, что его глаза горят ярче проектора. — И эта кровь — не убитого.

Все сидели молча. Анету передернуло, и она провела рукой по волосам.

— Черт побери, — сказал Хальдерс.

— Кровь не его… — повторил Бергенхем.

— Когда мы… когда ты это заметил? — спросила Анета.

— Два часа назад, рассматривая снимки при утреннем солнце. Свет был подходящий.

«Но пришел он сюда, когда было еще хоть глаз выколи, — подумала Анета. — Все дрыхли, кроме этого супермена».

— Из лаборатории перезвонили, когда результаты были готовы.

— И они подтвердили? — спросил Хальдерс. — Там было столько крови, мягко говоря.

— На сто процентов.

— И мы можем теперь искать?

— А как искать? — вставил Меллестрём. — Если в полицейском регистре нет такой крови, то мы остаемся где были.

— Это негативное мышление, — сказал Бергенхем и укоризненно посмотрел на Меллестрёма, нарушающего общий энтузиазм.

— Это реалистичное мышление, — ответил Меллестрём. — Пока не будет электронной базы ДНК, мы далеко не уйдем. Причем кровь надо брать у всех при рождении.

— Знаем мы твои мечты, — сказала Анета.

— Давайте порадуемся этому прорыву, — опять съязвил Хальдерс.

— Мы все всё понимаем, — сказал Рингмар, и Меллестрём замолчал. Рингмар стал показывать видеозаписи из комнаты, и группа начала обсуждать рисунок следов.

«Какие ужасные кадры, — думал Винтер, — мы видим именно то, что видел убийца, и я готов поклясться, что он тоже снимал фильм и сейчас этот фильм с такими же кадрами лежит у кого-то в ящике или на столе».

— Тут мы можем за что-то зацепиться, — сказал Винтер, когда на экране крупным планом появился овал, оставленный следами на полу.

— Похоже на танец, — сказал Рингмар. — И такое впечатление, что он вел себя одинаково при обоих убийствах.

— Какой еще танец, — пробурчал Бергенхем.

— Если бы мы знали какой, мы бы здесь не сидели, — сказал Винтер. — Сара Хеландер будет с сегодняшнего дня над этим работать. — Он кивнул в сторону женщины, сидящей рядом с Хальдерсом. — Да вы же знаете Сару.

Женщина кивнула. Она была вызвана из группы поиска пропавших и была рада случаю поработать у Винтера. Она скрестила ноги, поправила волосы и вместе со всеми стала рассматривать следы на экране.

— Если это фокстрот, то мы можем взять убийцу в любой вечер в клубе «Кинг-Креол», — сказал Хальдерс.

Сара Хеландер повернулась к нему и сухо спросила:

— Ты что-то сказал?

— Ничего, ничего, — ответил Хальдерс и отвернулся к экрану.

— Что тут можно найти? — спросил Бергенхем.

— А что вообще можно найти при расследовании? — парировала Сара, и Винтер кивнул. Сара была права. В их работе все было невозможным, до тех пор пока не становилось реальностью. Почему бы и не танец? — вяло думал Винтер. Он записал название диска из CD-проигрывателя в комнате Джейми, дал задание Саре. Где-то лежит фильм со звуковым фоном, и это может оказаться музыкой и… чем-то еще… что никто не хотел бы услышать… кроме тех, кто хочет именно этого.

— А что говорят об этом в Лондоне? — спросила Анета.

— Я пытался найти их шефа сегодня утром, но он был недоступен, — ответил Винтер.

— А через Интерпол? — спросил Хальдерс.

— Нет, сейчас уже надо только напрямую.

Ангела встала и пошла в ванную, закрыв за собой дверь.

— Винтер слушает.

— Добрый вечер. Это Стив Макдональд, комиссар полиции Лондона. Надеюсь, я вас не оторвал.

— Уже нет. Хорошо, что вы перезвонили. Нам пора скоординировать действия.

— Вот поэтому я и звоню. Я попытался… Простите, я не очень быстро говорю?

— Нормально.

— Вы, скандинавы, говорите на таком правильном английском. Чего не скажешь о нас, жителях южного Лондона.

Винтер услышал, как включился душ. Скоро она закончит и исчезнет, как будто сон пронесся.

— Ваш английский легко понять, — сказал Винтер.

— Скажите, если я начну тараторить слитком быстро, — повторил Макдональд. — Это смесь кокни и шотландского диалекта.

Водопад в ванной затих. Винтер сел в кровати, прикрыв член пододеяльником, внезапно застеснявшись голоса коллеги. «Или нет, я просто замерз», — подумал он.

— Нам надо многое обсудить, — сказал Макдональд. — Модус операнди, и т. п. Уже давно пора.

— Да.

— Я прочитал ваши отчеты, и последний заставил меня задуматься, не на сцене ли мы стоим.

— На какой сцене?

— Здесь было какое-то четкое намерение.

— Как всегда.

— Но сейчас все слишком изощренно и хорошо продуманно. Это не старый добрый психопат, к которым мы привыкли.

— Он явно психопат, но не только.

Дверь в спальню осторожно приоткрылась, Ангела послала с порога воздушный поцелуй. Винтер кивнул. Она вышла, и вскоре загремела раздвижная решетка лифта.

— Мы разговаривали с родителями… последнего парня, то есть с его матерью. Джейми Робертсона. Она живет под Лондоном.

— Да, я в курсе.

— Я знаю, что вы в курсе. Я слышал, как ваш человек им звонил. Он хорошо говорил по-английски, они легко понимали.

Винтер представил Меллестрёма с его четким произношением и ударением на все слоги. «Почему не у всех есть электронная почта?» — вздохнул потом Меллестрём. «Тебе что, легче писать по-английски?» спросил тогда Хальдерс.

— Очень странное дело, — сказал Макдональд. — Или несколько дел.

Винтер слушал молча.

— Мой шеф освободил меня и мою группу только под это убийство, — продолжил Макдональд.

— Аналогично, — сказал Винтер.

— Не появилось ли что нового о переписке?

— Мы говорили с этой… девочкой, с которой первый парень переписывался. Она не заметила в его последнем письме ничего необычного, он был просто доволен, что приедет в Гетеборг. Что касается того письма, что он получил накануне неизвестно от кого, то она понятия о нем не имеет.

— Что письма у парня не оказалось дома — это в общем-то неудивительно.

— Не нашли новых свидетелей, видевших Мальмстрёма? — спросил Винтер, но сам думал о словах Макдональда. Что-то такое там проскочило…

— Массу, но ничего дельного. Не знаю, как у вас, а у нас всегда полно тех, кто якобы все видел. Сказать, что телефоны перегреты, — это ничего не сказать.

— И ничего конкретного?

— Сейчас — нет, но это как обычно, сами знаете. В этот раз нам охотно помогли газеты. Белый европейский мальчик, зверски убитый в неблагополучном районе к югу от реки, — это реальный повод. Не то что когда черные убивают друг друга ради наркотиков — попробуй уговори газеты об этом написать! А сейчас все пишут, и возмущенные граждане нам звонят и звонят. Что, собственно, очень хорошо, только надо отфильтровать три тысячи психов. Этот городок под Лондоном, где я работаю, десятый в Англии по величине, и нас тут живет три миллиона.

— А Гетеборг второй в Швеции, и всего полмиллиона.

— И черных нет?

— Как же нет.

— Но наркотиков не очень много?

— Все больше и больше.

— А вы получили газеты, что я отправлял с диппочтой?

— Да.

— Тогда вы сами видели. Когда «Сан» потребовала установить в Клэфэме комендантский час до тех пор, пока не найдут убийцу, возмущенная общественность предпочла вмешаться и максимально помочь расследованию.

Винтер вдруг спросил:

— Что вы имели в виду, когда сказали, что мы стоим на сцене?

— На сцене?

— Да, почему вы так назвали?

— A-а… У меня есть ощущение, что кто-то за нами наблюдает, сверху, недоступный. Прямо сейчас.

— Мне тоже так кажется, — сказал Винтер.

— Наверное, это из-за штатива. Вроде бы это оказался штатив для съемок.

— Зачем ему непременно понадобился штатив?

— Хороший вопрос…

— Может, чтобы руки не были заняты? — Винтер думал вслух. — Все шло по какому-то плану.

— Может, тогда и сценарий был написан?

— А он нужен?

— Обычно нужен.

Со столика у другой стороны кровати зазвонил мобильный.

— Минутку, — сказал Винтер Макдональду и перевернулся на кровати.

— Эрик, это Пиа из лаборатории, — раздался женский голос. — У нас тут проблемы с той чужой кровью на плече мальчика. Произошла путаница, ужасная ошибка.

— Путаница? Как такое может происходить?

— Не может… Но происходит.

— Я понял. — Винтер не был уверен, что его тон поймут правильно там, в лаборатории. — Я тебе перезвоню, у меня на проводе висит человек. — Винтер вернулся к Макдональду: — Прошу прощения.

— Ради Бога.

— Нам надо все хорошенько обговорить, и кое-что я должен увидеть своими глазами.

— Когда вы приедете?

— Как только получу «добро».

— Я буду только рад, и мой шеф тоже. Конечно, в таких случаях надо кооперироваться.

— Я позвоню, как только что-то определится, — сказал Винтер и положил трубку.

«Всем нужен сценарий, — сказал Макдональд. — Мы на сцене и кто-то недосягаемый за нами наблюдает. Мы — часть общего замысла. Мы постоянно ошибаемся. И учимся на ошибках».

Они определились, в каких границах будут прочесывать район. Рутинная работа. Главное — четко договориться, кто какие дома и подъезды окучивает. А дальше надо всего только поговорить со всеми, кто там живет, и выслушать их, невзирая на то, на каком жаргоне они говорят, сколько чеснока они перед этим съели, соблюдают ли гигиену. То есть то, что называется гигиеной в этой стране, ухмыльнулся один из сыщиков, недавний выпускник полицейской школы. Винтеру не нравились его полурасистские шуточки. Пока он не переходил границы, но он мог стать проблемой в будущем, и Винтер запомнил имя бойца: «Я далек от политкорректности, но этого маленького дерьма мне не надо».

Джейми Робертсон был убит на пятом этаже на улице Чалмерсгатан, и у Винтера промелькнула мысль проверить связи со студенческим общежитием в километре оттуда. Подтвердить или исключить.

Дома в этом районе стояли массивные, один к одному, как вырубленные из скалы миллионы лет назад. Полицейские сновали туда и сюда, звонили в двери, лестницы заполнялись бормотанием в попытках вспомнить то, что было не важным раньше и стало значительным сейчас.

На тротуаре сидел парень, накрывшись одеялом: слабое движение руки, лицо в сумерках казалось очень бледным. За его спиной, у стены дома, стояла гитара с тремя жалкими струнами. В последние дни Винтер часто видел его по вечерам с балкона, но еще не слышал ни звука на гитаре. Грустное зрелище.

Винтер достаточно долго проработал в полиции, чтобы цинично пожелать отправить его со всем хозяйством в топку. Практичное решение: парень перестанет страдать от холода, а город будет чистым и красивым. Но второе «я» Винтера — очевидно, его цивильная половина — заставило его позавчера поднять парня и отвести в больничный прием.

На следующий день несчастный опять сидел у трамвайной остановки. Сидел ли он там, когда вагон без водителя пронесся с горки Ашебергсгатан, переехав несколько человек? Это случилось в марте. Одно мгновение — и жизнь прекратилась. Винтер тогда был сильно простужен и оттого задержался утром дома. Он услышал дикие крики и догадался, что произошло, еще до того, как выглянул в окно, и, как и многие, тут же позвонил в 112. Потом он сбежал вниз и вместе с другими в бессильном отчаянии тянул за исковерканные неподъемные куски железа. Он никогда не забудет женщину, которая стояла рядом до вечера и ждала, пока из-под завалов вытащат ее мертвого сына.

Когда Винтер проходил мимо парня, тот что-то прошептал. Винтер наклонился. Парень повторил — нечто вроде «пару крон». Винтер выпрямился и пошел дальше.

Ларс Бергенхем не раз задавался вопросом, почему его повысили — или понизили, это как посмотреть — и забрали в криминальную полицию округа. Он не просил — его поставили перед фактом. Хотя они, наверное, знали, чем бы он хотел заниматься. Он не смог бы работать с экономическими преступлениями, или в техническом отделе, или даже в следственном, или искать наркотики, и спасибо богам всех религий, что он не оказался в миграционном отделе, думал он. Но его поставили на оперативную полевую разработку — именно туда он бы сам и пошел, если бы мог выбирать.

Он не хотел становиться толстокожим. Напротив, он хотел быть рыцарем, сражающимся против всех.

Торговцы овощами на противоположных сторонах улицы кричали друг другу такие гадости, что Стив Макдональд пригнул голову, чтобы слова не попали в него. Дело было в Сохо, на углу Бервик-стрит и Петер-стрит. «Только посмотрите, во что они превратили наши фруктовые рынки с вековыми традициями, — думал он. — Еще во времена моей юности было гораздо приятнее, пока не закрыли „Ковент-Гарден“ и в центре еще кипела жизнь. А теперь все не так, полупьяные парни скользят на разбросанных банановых шкурках, пара жалких ларьков для любопытствующих туристов, и в два раза больше наркоманов. Теперь тут уже не пульсирует ритм, Сохо еле ползает, а эта пустынная площадь — самое приятное место в округе».

Начал моросить дождик. Макдональд поднял воротник плаща, переступил через раздавленный помидор и свернул в Уолкерс-Корт, переулок столь заплеванный, что его даже не включили в последнее издание справочника «Весь Лондон». Может, это нарочно: нечего его показывать бодрым скандинавам да итальянцам, толпами прибывающим в Хитроу и Гатвик.

«Да, порнография Уолкерс-Корта — это не шелковые простыни и здоровяки „Плейбоя“, демонстрирующие свои красивые органы, — думал Макдональд, шарахаясь от очередного зазывалы у кинотеатрика. — Это потные героинщики на грязных матрасах, бюджетный секс для бедных, книжки-журналы-видео для тех, кто приходит, чтобы увидеть самого себя в другом мире. Это они покупают изощренные пластиковые штучки в секс-шопах, собачьи поводки и удавки. Мы живем в свободной стране, у всех есть право на свои частные развлечения. Кто-то покуривает дома в одиночестве, а кто-то испражняется в лицо незнакомцу».

Он миновал книжный магазин, выделяющийся, как белая ворона. В витрине рекламировали новинки для образованного среднего класса: Найпол, Джонатан Рабан, новая биография Брюса Чатвина.

Макдональд знал, что и с магазином, и с хозяином не все так просто. На верхних этажах, светлых и прохладных, стояли полки с романами, поэзией, путеводителями, кулинарными книгами. Для центрального Лондона тут было необычно мало покупателей. В подвале, куда вела лесенка за ширмой, предлагали совсем другие книги. Там были журналы, мужественно противостоящие молодежной культуре, вроде «За сорок» или «За пятьдесят» с фотографиями женщин среднего возраста. И тут всегда толпился народ — только мужчины, подумал Макдональд, натолкнувшись на своего ровесника, выходящего с покупками в темном пластиковом пакете.

Макдональд собирался прочитать побольше книг из верхних залов, когда выйдет на пенсию. Сейчас ему тридцать семь, работать начал в двадцать три. Осталось всего одиннадцать лет. Потом он сможет быть частным детективом и искать пропавших подростков в Лидсе. Или следить за порядком в «Харродс-баре» на Бромптон-роуд. Или устраивать праздники для своих детей и внуков дома в Кенте. «Они будут дергать меня за длинные волосы, как за конский хвост», — думал он, пока переходил через дорогу. На Руперт-стрит он кивнул мрачному мужику в черной кожанке и завернул в дверь под вывеской «Пип-шоу».

Несколько секунд глаза привыкали к темноте. Он прошел мимо окна кассы и постучал в дверь слева. Прислушался: за дверью кто-то стонал, потом закричал «Да, да, да, да», но не очень убедительно.

Дверь приоткрылась, и на него уставился мрачный тип. Он тут же закрыл дверь, лязгнул цепочкой и открыл уже широко, протягивая руку:

— Здравствуйте, господин комиссар.

— Как у вас тут строго.

— А как же.

Они пожали руки, и Макдональд зашел в комнатку не более двенадцати метров, где пахло сыростью, жиром и уксусом от остатков рыбы и чипсов. Радом с тарелками на дешевом письменном столе лежали блокнот, ручка и мерцал огромный экран с клавиатурой. Какая-то дешевка, наверняка «Амстрад», подумал Макдональд про компьютер. В углу стоял шкаф для документов, на стене висел плакат с рекламой развлечений на Ямайке.

— Я уже пообедал, но могу послать за едой снова, — сказал хозяин и переставил тарелки на шкаф.

— Солидная вещь, — заметил Макдональд.

— Английская классика. Так послать Джонни за жратвой?

— Нет, спасибо, я сыт уже от запахов.

Мужчина махнул рукой с польщенным видом, как будто засмущался от похвалы за обед с пятью переменами блюд высокой кухни.

— Как хочешь. Чем могу служить гостю из южного Лондона? — Он приподнял единственный стул. — Садись сюда, я принесу еще один.

Он скоро вернулся со здоровым стулом, обитым красным дерматином с чем-то серым внутри, вылезавшим из расходящихся швов. Заметив взгляд Макдональда, мужчина сказал:

— Они уже не в лучшем виде, но ты бы знал, какие удобные!

Не успел он сесть, как вошла девушка с подносом: чайник, чашки, блюдца, сахарница, молоко в кувшинчике. Поставив все на стол, она изобразила поклон, улыбку и исчезла. Мужчина налил чай.

— Вот это дело, — сказал Макдональд.

Хозяин сел и опять вскочил.

— Чего опять не хватает, Франки? — спросил Макдональд.

— Печенья.

Через минуту Франки принес блюдо с печеньем и наконец-то уселся.

— С ритуалами покончено? — поинтересовался Макдональд.

— Теперь все. Мы же народ, чья жизнь заполнена ритуалами. Не то что у вас. Вы из другого мира.

— Ты ведь и сам родился в Лондоне.

— Кровь не обманешь. Гены, знаешь ли.

Франки взял пилочку для ногтей и посмотрел на свои пальцы.

— Но ты ведь пришел по делу?

— Никак до него не дойду.

— Я весь внимание.

— Ты даже не забеспокоился, я смотрю?

— Отчего же? От визита высокого гостя? У тебя симпатичный плащ, кстати.

— Мм…

— И конский хвост за плечами. Но слегка старомодно, не находишь?

— Это я в основном, чтобы не выделяться тут.

— Не выделяться в таком прикиде? Наши посетители одеваются по последнему слову моды.

Франки стал полировать ноготь. Компьютер тренькнул, и на экране появилось сообщение «вам пришло письмо».

— Электронное письмо из другого мира?

— Если хочешь знать, Ямайка — самая компьютеризированная страна во всей Вест-Индии, — сказал Франки и заколотил по клавишам.

— А я слышал — Брикстон, — ответил Макдональд.

— Что?

— В Брикстоне компьютеров больше.

Франки загадочно усмехнулся своим мыслям, закрыл письмо и занялся другим ногтем.

— В любом случае письмо пришло от твоих соотечественников.

— Когда это они перестали быть твоими?

— Главное, что я получил подтверждение об отгрузке новых журналов и фильмов высшего качества для моего дочернего предприятия.

— Новые поставки?

— Ну да.

— А откуда?

— А это что, допрос? — Франки улыбнулся, блеснул драгоценный камень в переднем зубе. Стив знал, как он называется, но забыл.

— Ты же меня знаешь.

— Только последние двадцать пять лет, бледнолицый.

— Это что, мало?

— Мы люди из другого мира…

— Да, да, Франки, другой мир, но сейчас меня интересует этот, и особенно поставка фильмов. — Макдональд отпил чай, пока он не совсем остыл. — Ты слышал об убийстве в Клэфэме? Когда зарубили парня.

— Что-то видел в новостях. Но он был то ли норвежец, то ли швейцарец.

— Швед.

— Да, да.

— По Би-би-си скоро обратятся за помощью к общественности.

— О, так это что-то важное.

— Необычное.

— Необычное? Что ж, можно и так сказать. Убили белого — конечно, это необычно.

Макдональд молча пил чай.

— А когда Би-би-си последний раз интересовалась убийством цветного?

— Дело в том, что…

— Дело только в том, что когда убивают цветных, это неинтересно, это обыденный факт нашей жизни. — Франки отложил пилку и продолжил: — Сколько там у вас на юге за год происходит убийств, ты как-то говорил?

— Сорок два или сорок три.

— И сколько из убитых черные?

— Где-нибудь…

— Черт возьми, не делай вид, что ты пытаешься вспомнить. Даже я отлично знаю, что не менее тридцати пяти. Тут не надо быть специалистом в статистике. У убийства цветного такой же шанс попасть в Би-би-си, как у меня в клуб на Пэлл-Мэлл. Могу я стать членом клуба в Вестминстере?

— Мы пытались.

— Протащить меня в клуб?

— Привлечь внимание журналистов.

— Я не обвиняю лично тебя. Даже если ты родился белым, ты не можешь это изменить.

— Видишь, ты сам все понимаешь.

Франки снова занялся ногтями.

— Мне очень нужна помощь, — сказал Макдональд.

— Так ты за этим пришел в мое царство?

— Да.

— И с какого черта? Каким боком моя контора может относиться к убийству? — Франки в очередной раз отбросил пилку.

— Конкретно твоя контора не имеет отношения, но за этим убийством стоят такие дела… Ты видел или, может, читал, что два лондонских парня были убиты в Швеции, в Гетеборге?

— Нет, такого я не видел.

— Один из них из Талс-Хилл, где живет твоя тетя.

— Белые?

— Да.

— Мое сердце истекает кровью от боли за них.

— Не так сильно, как сердца этих парней.

— О’кей, прости.

— У этих трех случаев есть нечто общее. Очень может быть, что существуют видеокассеты, на которых записано, как все происходило. То, что я сейчас говорю, знаем только мы с тобой, и ты понимаешь, что это означает.

— За кого ты меня принимаешь.

— Ты понял, зачем я тебе это рассказал?

— Кто-то снимал, как их грохнули? Но с чего ты это взял?

— Об этом говорят некоторые детали, о которых я умолчу.

— Но где-то есть кассета с записью?

— Очень может быть.

— Подери меня черт, если я слышал что-то более жуткое.

Макдональд кивнул.

— Опасная у тебя задачка.

Макдональд поднес чашку к губам, но чай уже совсем остыл.

— Да, это не прежние добрые наркоманы, которые после убийства тихо и испуганно ждут полицейской машины с сиреной, — добавил Франки. — Так ты, значит, пришел ко мне за кассетой с убийствами?

— Я пришел за информацией. Например, случалось ли что-то подобное в вашей индустрии.

— Я от такого держусь подальше, тихо сижу у святого берега. — Франки посмотрел на афишу.

— Если бы я думал по-другому, я бы не пил тут чай, а допрашивал тебя как положено у нас в отделении.

— Так что ты хочешь, чтобы я поспрашивал вокруг?

— Да, но не привлекая внимания.

— Ясное дело, о таких вещах кричать не будешь.

— Ты знаешь кого-нибудь, у кого за тайной комнатой есть еще более тайная комната?

— Еще бы.

Макдональд поднялся.

— Но там не показывают убийства, Стив. Насколько я знаю. Мои забавы — просто семейный пикник по сравнению с мерзостями, что там показывают, но все же не до такой степени.

— Поразузнай в любом случае.

— Но у тебя же есть твои обычные осведомители? Тот сутенер с Олд-Комптон-стрит и другие.

— Я сам разберусь, ладно?

— О’кей, о’кей.

— Позвони мне через пару дней в любом случае и будь осторожен.

— Настоящие убийства… Не знаю, не знаю… — Франки покачал головой.

— Брось. Не может быть, чтобы ты никогда не слышал, что убийства можно снять на пленку.

— Да, но за такими вещами не приходят в магазин. Они распространяются по другим каналам, далеко за пределами нашего бедного маленького мирка.

— Брызги говна летят далеко, — сказал Макдональд. — В этом раю, называемом Сохо, наверняка есть кто-то, кто знает.

— Завидую твоему оптимизму, Стив.

— Спасибо за чай, Франки.

— Я позвоню в среду.

Макдональд поднял в ответ руку и вышел. Он пересек Вардур-стрит и пошел по Олд-Комптон-стрит. Дождь прекратился, и люди сидели за столиками у кафе и делали вид, что наступила весна. «А я завидую их оптимизму», — подумал Стив. Наконец он вошел в паб «Коуч-энд-Хорсес», заказал пинту эля и стащил куртку. В пабе было еще не очень людно, но уже, как всегда, торчали литературные почти знаменитости и мечтающие стать знаменитостями, а также смертельная комбинация обоих вариантов. Он узнал пару когда-то многообещающих писателей, пропивающих тут остатки жизни. Пьяная женщина, сидевшая недалеко от Макдональда, вела беседу на повышенных тонах с двумя мужчинами у соседнего столика.

— Вы и близко не знаете, что такое быть джентльменом, — выкрикнула она, поднимая стакан ко рту.

Кабинет шефа отделения полиции Стуре Биргерсона был чисто убран, никаких пятен или клочков на столе. Эрику Винтеру импонировал такой стиль: можно сконцентрироваться на чем-то одном, важном сейчас, ничего не валяется вокруг, напоминая о недоделанном, никаких остатков недодуманных мыслей или обрывков отчетов, которые невозможно дописать до конца, как бесконечную историю.

В коридорах полиции Биргерсона называли Бухгалтером, хотя это прозвище он получил скорее из-за характера своей должности, а не собственных черт. Он всегда сидел в кабинете и ждал. Он ничего не рассчитывал, только читал. «Бог знает, куда деваются потом наши отчеты», — думал Винтер, присаживаясь к столу.

Шестидесятилетний Биргерсон был лапландцем, оказавшимся в южном городе Гетеборг по случайности, а не по большому желанию, но осевшим здесь навсегда. В отличие от всех других северян он не ездил каждую осень «домой» поохотиться. Он брал обычные две недели отпуска, но никто, кроме Винтера, не знал, куда он ездит, и Эрик не собирался кому-то рассказывать. Пока Биргерсон был в отпуске, его обязанности исполнял Винтер, но у него ни разу не возникало мысли позвонить шефу: он даже представить не мог ситуации, когда бы не знал сам, что надо делать.

— Должен сказать, что у тебя хорошее воображение, — сказал Биргерсон на том странном диалекте, который возникает только, если вырасти в далеком северном Мальмберге и переехать потом к Молндалс-Бру на юге Гетеборга.

Винтер не ответил, он смахнул что-то с галстука, привстал и поправил штанину, чтобы убрать складки.

— Результатов пока немного, но фантазия работает, — повторил Биргерсон и закурил.

— Дело движется, — сказал Винтер.

— Тогда рассказывай. — Биргерсон широко улыбнулся.

— Вы же читали наши отчеты.

— Так сложно переключаться между разными жанрами. Словно чередуешь страницу Торгни Линдгрена, страницу Микки Спиллейна.

— Какой стиль вы предпочитаете? — спросил Винтер, зажигая сигариллу.

— Линдгрена, конечно. Он же родной.

— Но результатов не видите.

— Не вижу.

— Я не согласен. Опрошены все свидетели, перелопачены все базы данных с нашими знакомцами и с незнакомыми. Не только я сижу за компьютером с утра до ночи. И мы задействовали все наши контакты — я имею в виду, действительно все.

— Хм. А вы говорили со Скугоме?

— Еще нет.

— Почему?

— Потому что еще рано. Я не хочу просить судебного психиатра составлять профиль, пока у меня так мало данных.

— Вот и я об этом.

— О чем?

— Что мало результатов.

— Результаты для вас — это чтобы мы писали отчеты потолще, пороли прессе всякой чуши побольше и нашли бы что-то столь убедительное, чтобы поразить сразу все начальство, — сказал Винтер.

— Кстати, о прессе — я надеюсь, что ты хорошо подготовился.

— Конечно.

— Прилетает целый самолет британских журналистов. И говорят, они пленных не берут.

— Вы насмотрелись боевиков, Стуре. Ваш язык пестрит англицизмами.

— Я хочу, чтобы сегодня вечером ты был там со мной.

— Так вы с ними тоже встречаетесь?

— Приказ сверху.

— Ах вот как.

— На фоне бойцов медиафронта империи ББС ты смотришься птенцом.

Биргерсон придавил сигарету в пепельнице.

— Ты прославишься в Лондоне еще до того, как туда приедешь.

— Я лечу завтра.

— Не забудь, что это неофициальная поездка.

— Естественно.

— Как коллега к коллеге.

Винтер выпустил дым, еще раз осмотрелся в поисках хоть какого-либо листка бумаги в комнате — безуспешно.

— Не знаю, чего можно ожидать от лондонских следователей, — сказал Биргерсон, — но их шеф показался мне толковым мужиком. И он хвалил этого твоего… напарника…

«Стуре напоминает карликовое деревце, нашедшее силы распрямиться и спуститься с гор в долину, — вдруг пришло в голову Винтеру. — Как же я сразу не увидел».

— Макдональд, — напомнил он.

— Да. Этот парень еще поднимется. Как и ты, Эрик.

— По крайней мере завтра в одиннадцать утра из Ландветтера.

Винтер затушил недокуренную сигариллу.

— Надеюсь, тебя там осенит решающая идея. А мы тем временем попробуем разрулить здесь, — сказал Биргерсон, словно собирался лично принимать активное участие в расследовании.

— Теперь я спокоен, — улыбнулся Винтер.

— Тогда иди к себе и морально подготовься к пресс-конференции.

— Может, проще принять пару колес?

Биргерсон выдавил смешок, точно как герои боевиков, которые он с презрением смотрел не менее целого вечера в неделю.

Ханне Эстергорд разгребла снег у двери и вышла из дома. Первый день поста. Вдалеке в Оргрютте рычали тракторы. Ханне поспешила в церковь по белой и мягкой дороге. После нескольких недель проталин и оттепели пришла настоящая зима и решила доказать свое существование и силу. Сначала, чтобы обозначить границу, пару дней дул ветер со скоростью пятнадцать метров в секунду, а потом повалил снег.

Она открыла скрипучую боковую дверь и вошла в полумрак церкви. Сняла пальто, платок, зажгла свечи в маленькой конторке, села и сосредоточилась, готовясь к праздничной службе как части борьбы с искушением ради стойкости. Спаситель разрушает деяния дьявола. Скоро она выйдет к своей небольшой общине и будет нести веру и надежду в жизнь слушателей, сидящих перед ней.

«Дети мои, не давайте вводить себя в искушение. Тот, кто поступает по справедливости, тот справедлив, как и Он был справедлив. Тот, кто совершает грех, тот от дьявола, ибо дьявол грешен с самого начала. Оттого явился сын Божий, чтобы противостоять деяниям дьявола».

Как это просто, думала она, уничтожить то плохое, что происходит. Борьба с соблазнами. Стойкость в искушении. В Писании есть ответ для всех людей на земле.

Она медленно провела рукой над огнем свечи на столе. «У меня удивительная работа, — думала она. — Три дня в неделю я превращаю теорию в реальность».

Ханне Эстергорд начала с псалма 346, с первого стиха — поднимайтесь, христиане, на борьбу, вооружайтесь против опасных времен, — и песня просачивалась из церкви наружу, покрывалась белым снегом и оставалась на аллее.

Она узнавала лица на первых скамейках: пожилые женщины, приходящие сюда одни, после того как их мужчины, следуя статистике, оставляют этот мир первыми и их хоронят у церкви, когда настает день. Женщины кивают словам Ханне или самим себе, когда слова трогают их за душу, слова о том, откуда взять им силы противостоять нападкам недоброжелателей, где найти помощь в минуту слабости.

За окном раздалось завывание сирены, и у нее промелькнула мысль о том молодом полицейском, которого мучили кровавые кошмары. Он бы сразу сказал, откуда машина едет и куда.

Она приводила слова Матфея. Ханне собиралась говорить о том, что происходит вокруг них сейчас, но ей никогда не удавалось точно следовать намеченному плану. Зло существует всегда, оно где-то рядом, иногда в явном виде.

«И Петр, отозвав Его в сторону, принялся Его отговаривать: „Боже Тебя сохрани, Господи! Только бы этого с Тобой не было!“ Он же, обернувшись, сказал Петру: „Прочь, сатана! Ты вводишь Меня в соблазн, ибо мысли твои — не Божьи, но человеческие“»[3].

Соблазнитель в образе друга. Ханне Эстергорд говорила об этом, не боясь внести раздор в общину: здесь люди могут доверять друг другу.

После того как основательно нападал снег, пришел холод. За ночь все застыло и замерзло. Свет понедельничного утра преломлялся на морозе красиво, загадочно и немного страшно.

Ларс Бергенхем протрусил на кухню, сварил кофе, поднял жалюзи и выглянул в окно. Деревья оказались завернуты в несколько слоев изморози. Пока он стоял у окна, туманная дымка рассеивалась и цвета обретали обычную силу. Ему пришло в голову, что цвета уходили переночевать, а теперь возвращаются и один за другим проскальзывают на свои привычные места. Куст, бесцветный до прозрачности, потемнел сразу, как часы показали восемь, позади из снега вырос едва видный ранее деревянный забор, а его машина обрела очертания и блеснула под брызгами солнца из-под снежного капюшона.

Сегодня он работал в вечернюю смену. Мартина еще спала. Ему почему-то не сиделось на месте, как будто кто-то нашептывал что-то в груди. Он залпом выпил кофе, поставил чашку в посудомойку и пошел в ванную. Умылся, почистил зубы, потрогал языком обломленный край зуба — при полоскании побаливает от горячего.

Стараясь не шуметь, Ларс Бергенхем вернулся в спальню и выбрал из шкафа одежду, складывая ее на стул у двери. Мартина заворочалась в полусне, одеяло сползло и обнажило бедро, теплый холмик живого посреди белого пейзажа постели. Он подкрался и тихонько провел по коже пальцами, а потом губами. Она вздохнула не просыпаясь.

Он оделся: свитер потолще, ботинки потеплее, кожаная куртка, шапка, перчатки. Дверь открылась с трудом, снаружи припирал свежий снег.

Пришлось взять лопату, разрубить наст, лежавший, как крышка, на мягком снеге, проложить дорогу к машине. «Летом надо обязательно положить навес, — думал он. — Если, конечно, удастся найти недорогие доски».

Он смахнул с машины снег и попытался ее открыть, чтобы достать скребок, но ключ не влезал даже на миллиметр. Он тупо стоял и смотрел на пузырек с маслом для замка, лежавший в кармане пассажирской двери. Как глупо, подумал он.

Бергенхем попробовал всунуть ключ в другие двери и в багажник, но ничего не вышло. Тогда он пошел в сарай, откопал проволоку, просунул ее между дверью и стойкой и через десять секунд был внутри. Оставив ключ на крыше, он залил масло во все замки, попробовал открыть — результат был налицо. Он засунул пузырек в карман, взял скребок и стал аккуратно счищать лед со стекол. Когда все было готово, он почувствовал удовлетворение, как будто умыл, побрил, причесал автомобиль перед выездом в люди.

Мотор кашлянул, Ларс врубил обогреватель на полную мощность, нажал на кнопку радио, и в салон ворвался Фил Коллинз. Дорога шла вдоль канала. Вскоре ему надоело, и он поставил кассету группы «Р.Е.М.», лежавшую у него в бардачке уже лет пять. Тогда, сразу после выхода, диск «Автоматика для народа» занял второе место в британских чартах, он хорошо это помнил, потому что как раз той зимой, в 1992-м, у него был последний семестр в полицейской школе и часть его они проучились в Лондоне. Он был счастлив и пьян в пабе «Ковент-Гардена» и проснулся в постели с веселой девчонкой у нее дома в Камдене, но как он туда попал, вспомнить не удалось.

Автоматика для людей.

«Я автоматически встаю на сторону людей, потому что это моя работа», — говорил он тогда в пабе, и она улыбалась ему и флиртовала до самой постели.

Весной он встретился с Мартиной.

Мужчину звали Бекман, и он пропьянствовал весь отпуск на лоджии в отеле «Альтамар» в Пуэрто-Рико с чудесным видом на линию горизонта с запада на восток. Протрезвел в самолете домой. Больше он ничего не мог сказать.

Он был не первым свидетелем, которого они привозили. Но в этот раз, казалось, они нашли настоящее — такое предчувствие было у Винтера, когда он налегке выходил из лифта. Сданную в багаж сумку он получит позже, после того как она слетает в Лондон.

Бекман страдал с похмелья, до белой горячки ему было еще далеко, но двигался дергано, как под неслышимый хип-хоп. Действительно ли он водит трамвай? «Сядем в трамвай, идущий в небеса, Иисус за рулем, и Господь Бог кондуктор», — пронеслась в голове у Винтера строчка из песни. «Веселое прибытие домой для Бекмана, а я так даже не уехал».

Он представился. Зашуршал диктофон. В коридоре кто-то громко и коротко рассмеялся.

— Я очень мало помню, — сказал Бекман после необходимых формальностей в начале допроса.

— Во сколько вы вернулись домой тем вечером, или ночью, когда вы видели Джейми Робертсона с этим… человеком?

— Сразу после двенадцати. В начале первого. Хотя на самом деле было не так.

— Что было не так?

— На самом деле я вернулся назад, после того как я увидел их первый раз, и тогда, кажется, я увидел этого мужчину опять.

— Вы видели его два раза?

— Я где-то потерял мой шарф, это, может, звучит странно, но он куда-то делся, и я подумал, что он мог выскользнуть, когда я расстегнул пальто в подъезде, и я пошел назад и увидел его со спины, он поднимался по лестнице.

— Он был один?

— В этот раз один.

— Попытайтесь его описать.

— Это сложно.

— И все-таки попытайтесь.

— Есть одна закавыка.

— Какая?

— Не знаю, как это выразить.

Винтер ждал. В коридоре опять раздался смех. Это могло как помочь Бекману расслабиться, так и, наоборот, обеспокоить. «В эту минуту мои люди обшаривают все в его квартире. Он убил мальчика и тут же улетел. Сейчас он признается в этом, а потом и во втором убийстве. Может, и в Лондоне он был. Да, мы молодцы, мы можем раскрыть дело одним движением руки — потому что мы так тщательно все проверяем. Вечером мы сможем праздновать, по крайней мере до следующего раза. Как много зависит от случая, внезапного везения. Или, наоборот, от широты охвата, соблюдения процедуры, опыта. Говори же, что это ты убил, и ничего не оставалось, кроме как улететь высоко в небо».

— Похоже, что я увидел что-то знакомое… Так мне теперь кажется, когда я вспоминаю, — сказал Бекман.

Винтер молча кивнул. В углу дышал кондиционер, но воздух в комнате всегда был спертый, и всегда стоял легкий запах — кажется, смесь пота и одеколона для бритья. Трубка лампы дневного света бросала тени, углубляющиеся и удлиняющиеся с приближением вечера. Винтер еще не включал настольную лампу. Он снова ободряюще кивнул.

— Это его куртка, вот что я сейчас припомнил или еще тогда обратил внимание.

— Она была вам знакома?

— Я не знаю почему, но мелькнуло что-то связанное с трамваем.

— С трамваем?

— Да, когда сидишь в этой будке целый день, иногда замечаешь каких-то людей. Не так часто, как раньше, когда мы годами ездили по одной линии, но все равно.

Бекман поднял стакан трясущейся рукой и отпил воды.

— Тех, кто ездит регулярно, запоминаешь, — сказал он и поставил стакан обратно.

— Вы его узнали?

— Мне кажется, что я несколько раз видел кого-то в такой же куртке, больше ничего не могу сказать.

— В какой именно куртке?

— Пытаюсь понять…

— Какой цвет?

— Черная кожаная куртка, но выделялась она не этим…

— Кожа?

— Что-то вроде… — Бекман подбирал слово. — Нет, не могу сказать.

— Пуговицы?

— Пуговицы… нет.

«Черт, — думал Винтер, — нам придется протащить его по всем магазинам Гетеборга».

— Надпись на спине?

Бекман покачал головой:

— Не помню. Но что-то там такое было.

— Он был очень высокий? — спросил Винтер, чтобы выйти из тупика.

— Кажется, да, длинный.

— Выше мальчика?

— Кажется, да, но точно не скажу, они же поднимались по лестнице.

— Примерно как я?

Винтер встал.

— Да, вроде того.

— Как он шел?

— Как… обычно.

— Ни хромоты или каких-то особенностей?

— Нет, но трудно разобрать, когда люди идут по лестнице. Подниматься по ступенькам — это и есть хромота в некотором смысле, — сказал Бекман без тени улыбки. — Волосы, кстати, были длинные. Длинные и темные.

— Насколько длинные?

— До плеч примерно.

— Такие длинные?

— Я еще подумал тогда, что сейчас редко кто так носит.

Бекман выглядел спокойнее, как будто принял дозу. Попытки сосредоточиться и тон беседы мало-помалу изменили ритм музыки в его голове, и он уже не дергался.

— Пятнадцать лет назад все сильно отличалось от шестидесятых — и одежда, и особенно прически. А теперь фотографии 1965 года мало отличаются от сегодняшних.

— Как футболисты, — сказал Винтер.

— Почему?

— Футболисты шестидесятых годов выглядят на фотографиях так, как будто снимки сделаны вчера.

— Угу.

— Так, значит, у него были длинные волосы.

— Как у аргентинского футболиста, — сказал Бекман и впервые улыбнулся. — Они довольно неестественно выглядели. Почти как парик.

— Парик?

— Я не знаю.

— Искусственные волосы?

Бекман пожал плечами.

— Но у него были очки.

— Очки? — повторил Винтер.

— Здоровые такие, возможно, в черной оправе, но здесь я не очень уверен.

— В роговой оправе?

— Да, кажется, это так называется.

— Потом мы зафиксируем все это в компьютере.

Бекман молча смотрел мимо Винтера, словно готовился описать лицо, которого не видел.

— У него была сумка, — сказал он. — Когда он поднимался второй раз, один.

— Вы можете ее описать? — спросил Винтер, и Бекман честно постарался как мог. Потом Винтер спросил, заметил ли его тот мужчина.

— Не думаю. Я был такой усталый… и тихий.

— Он не смотрел в вашу сторону?

— По крайней мере я этого не видел.

— Вы слышали его голос?

— Нет.

— Ты откуда?!

Юхан Болгер с удивленной миной, Винтер у его стойки, поздний вечер.

— Я думал, ты сидишь где-нибудь в Сохо!

— В другой раз.

— Погода вроде была летная?

— Дела помешали.

— Давай я налью тебе какой-нибудь вкусной воды.

— «Рамлёсу» в стакане со льдом и немного лайма.

— Не хочешь попробовать что-нибудь новое?

— Дай мне «Рамлёсу» и скажи, что ты думаешь о моем молодом сотруднике.

Болгер отошел приготовить Винтеру воду, а когда вернулся и поставил перед ним стакан, сказал:

— На вид довольно зеленый. Но умеет смотреть, и если научится видеть не только при ярком свете, то из него выйдет толк.

— Что ты имеешь в виду?

— Что ему надо повзрослеть.

— Я думаю, ему это быстро удастся. Молодость — не всегда недостаток.

— В большинстве случаев.

— Но не всегда.

— Да.

Время шло к полночи, из семи столиков три были заняты, и голоса посетителей вились по залу отдельной струйкой внутри табачного дыма.

У другого конца стойки бара, в десяти метрах, сидели и курили две женщины, и на их лицах было написано, что они познали смысл жизни и убедились, что он такой же бессмысленный, как все остальное бытие.

Одна из них покосилась на Винтера, и выражение ее лица изменилось. Она сказала несколько слов подруге, задавила сигарету и тут же зажгла новую. Тонкую пачку сигарет она вертела в руках, словно боялась, что они без нее соскучатся.

— Я не уверен, что ему нравится эта затея, — сказал Болгер. — Он, кажется, не очень понимает, зачем это надо.

— Это на совести того, кто ставил ему задачу.

— То есть на твоей.

Винтер не ответил. Он хотел было закурить, но вид женщин, прикуривающих одну сигарету от другой, лишил его всякого желания.

Одна из них, та, что поглядывала на Винтера, жестом подозвала Болгера, что-то заказала, он отошел к полкам и приготовил ей напиток. Она отпила и поставила стакан с разочарованным, как показалось Винтеру, видом.

— Она хотела «то же самое, что пьет тот джентльмен», — улыбнулся Болгер, вернувшись к Винтеру. — Наверняка думала, что это джин-тоник.

— Сегодня я мог почувствовать себя джентльменом в городе джентльменов, но не судьба.

— Работа не дает покоя.

— Я все время думаю о том, что могут быть подводные течения, о которых мы не подозреваем, — сказал Винтер и все-таки закурил.

— Конечно.

— Иногда надо только ткнуть палкой в муравейник, чтобы активная деятельность вышла на поверхность.

— Эту роль исполнит твой молодой сотрудник?

Винтер не ответил, покосился на женщин, но отвернулся, когда они посмотрели на него.

— Да, или даже больше. Еще я думаю, что ты знаешь больше, чем говоришь. О чем-то ты говорить не хочешь.

— О чем?

— О делах в вашей отрасли.

— Какой отрасли?

— Что-то я начал уставать.

— О’кей, о’кей… В нашей отрасли.

Винтер отпил воды, прислушался к завитку мелодии, скользящей из четырех динамиков на потолке: Синатра, никто так и не превзошел его в выразительности. «А я еще и не родился, когда он пел», — подумал Винтер.

— Но ресторанная отрасль и производство порнографии — не одно и то же. Они на разных полушариях одной планеты.

— Да, конечно.

— Мое знакомство с… той стороной ограничивается тем, что я вижу по вечерам. Ночная жизнь, так сказать.

— Что-то происходит и днем, не так ли?

— Да, но в темноте они чувствуют себя спокойнее.

— Не скромничай насчет своего опыта.

Болгер молчал.

— Что изменилось в городе? Он ведь меняется, или как?

— Он стал более жестким. Но точно сформулировать я не могу.

— Это вина общества, — сказал Винтер то ли в шутку, то ли всерьез.

— А как же.

— В каком-то смысле это правда. Народ съезжается из деревень в метрополии, как никогда.

— Я тебе больше скажу. — Болгер наклонился через стойку. — В города приезжают в основном девчонки, и вовсе не учиться. В их Халланде, или откуда там они сейчас в основном едут, работы нет, а приехав сюда, они понимают, что ее нет и здесь.

— Но они продолжают приезжать?

— На перроне их уже ждут специальные люди. В прямом смысле, я имею в виду. Провинциалочка сходит с поезда, а парень тут как тут.

— Звучит как рассказ про Восточную Европу.

— Девочка не успевает распаковать вещи у своей тети или в съемной каморке, да иногда и чемодан в камеру хранения не успевает сдать, как ей уже поступает предложение.

— Хм.

— Но не только девочкам. Спрос на мальчиков тоже большой. Собственно говоря, он постоянно растет.

— Почему?

Болгер развел руками с таким видом, как будто Винтер спросил секрет вечной жизни.

— Я тебе дам пару имен.

— Чьих имен?

— Тех, кто знает больше о маршрутах в том мире, чем я.

— Это хорошо. — Винтер стряхнул пепел в стеклянную фигурку, придвинутую Болгером.

— Но я бы не хотел их подводить, — сказал Болгер.

Винтер молча смотрел на него.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал Болгер и пошел к женщинам, которые опять ему махали. Когда он вернулся, оказалось, что они спрашивали, можно ли Винтера чем-нибудь угостить.

Винтер повернулся к ним, слегка поклонился в знак благодарности, покачал головой, показал на свой стакан — отказал так любезно, как только смог.

— Зря отказался, — сказал Болгер.

Винтер пропустил шутку мимо ушей.

— Веселые девчонки, и не из деревни, — сказал Болгер.

— Меня, кажется, сейчас интересуют именно из деревни. Рассказывай дальше.

— Собственно, если человек не присматривается к деталям, то со стороны ему все покажется вполне приличным. Девочкам предлагают поработать официанткой, в обязанности входит подливать клиентам за столиками, а потом влезать на стол и танцевать для них под красивую музыку. Или на сцене.

— Или перед стеклянным окошком в тайной комнатке.

— Да.

— Это проституция?

— Со временем — да. Не для всех, но для большинства этих ангелочков.

— И девочек, и мальчиков.

— Да.

— Танцы, значит, — сказал Винтер.

— Танцы ангелов, — ответил Болгер.

— Танцы с ангелами, — поправил Винтер.

— Можно и так посмотреть.

— Можно смотреть как угодно; когда дело доходит до убийства, смотреть можно и нужно по-всякому.

— Тебе лучше знать.

— А что ты знаешь о производстве фильмов? — спросил Винтер и хотел было попросить еще воды, но вспомнил предложение женщин и воздержался. Он не хотел их обижать.

— Самую малость, — ответил Болгер.

— Рассказывай.

— Я знаю ненамного больше тебя. Все важное тебе известно.

— Я знаю только то, что есть что-то, чего мы не знаем. Что не лежит открыто.

— Мы теперь такие либеральные и терпимые, что открыто в этой стране может лежать довольно много.

— Но не детская порнография, например.

— А где границы?

— Где-то в подземельях какого-нибудь магазина или склада проходит граница, которую некоторые могут перейти.

— Достаточно зайти в Интернет. Но тут ты знаешь точно больше меня.

— Не факт.

— Правда, людей по Интернету не убивают.

— Не факт.

— Можно, я тебя одну вещь спрошу, Эрик. Ты когда-нибудь брал напрокат порнофильм?

— Нет.

— Смотрел порнофильм в клубе?

— Нет.

— Тогда ты не представляешь, о чем речь.

— А о чем?

— Я имею в виду, что ты и на грамм не испытывал того, что заставляет людей покупать все это порно.

— То есть это какое-то иное чувство?

— Я не знаю, но ты всегда увлекался, так сказать, эротикой, по крайней мере в молодости. Но ты удовлетворял естественные потребности максимально естественным путем.

— Как интересно ты рассказываешь.

— Это не шутки, суть в том, что иногда другие варианты выходят на первый план. И главное тут — не физический контакт. Скорее даже наоборот. Эмоции сильнее при отсутствии прямого контакта, поскольку не сдерживаются ничьими требованиями.

Винтер молча слушал. Болгер сам налил ему еще один стакан воды. Женщины уже ушли, тихо, без прощальных подмигиваний.

— Большинство любителей подглядывать в окошко в тайной комнате смертельно перепугаются, если им дадут подержаться за тело. Эти несчастные шарахаются от реальных контактов, — сказал Болгер.

— Я понял.

— Но аппетит растет, и голой бабы на картинке не хватает. Есть особо тяжелые случаи, эксклюзивные клиенты.

— И их аппетиты не знают границ — ты это хотел сказать?

— Я пытаюсь сказать, что они хотят подойти так близко к реальности, как только можно, не вступая при этом в непосредственный контакт. Вплотную к реальности. Тогда требования к продукту очень высоки. Неимоверно, адски высоки. Понимаешь, нет?

— У тебя там какие-то имена были.

— Но они не связаны с тем, о чем я сейчас говорил.

— Кто знает, посмотрим.

— С тобой действительно никогда нельзя знать заранее.

— Я тебя тоже не всегда понимаю.

Трое у стола в середине зала ушли, махнув Болгеру на прощание, и они остались одни. Болгер поставил для Винтера Альберта Айлера, импровизацию на тенор-саксофоне, запись 17 июля 1964 года, Эрику Винтеру четыре года и три месяца.

— Скажем, когда ты организовал джаз-клуб в гимназии, тебя мало кто понял, — прокомментировал Болгер музыку.

Винтер проводил небольшие концерты для желающих в их частной гимназии. После него инициатива заглохла.

— Слышал, как Джон Чикай сейчас сыграл на альт-саксе? — спросил Винтер.

Болгер закрыл глаза.

— Мне тебя не понять. Деньги сделали тебя другим человеком.

Винтер усмехнулся и посмотрел на часы.

— Ты много размышлял в то время?

— В школе? Только когда видел тебя, — ответил Болгер.

— Врешь ведь.

— Конечно.

— Я особенно тогда не думал.

— Смотря о чем.

— Обо всем, — сказал Винтер. — Было такое непонятное время, что я никогда не знал, что, собственно, произошло вчера и что происходит сегодня. Никакого контроля над собственной жизнью.

— А сейчас он есть?

— И сейчас нет.

Джаз стучал в стены, скакал по столам. Дым улегся на пол с уходом последних посетителей.

— Не знать, что происходит вокруг тебя, — это хорошее описание твоего образа жизни, — сказал Болгер.

— Только на работе.

— Это тебе так только кажется.

Болгер отошел к выключателям и приглушил свет. На кухне бурчала посудомоечная машина.

— Людям свойственно ошибаться, — сказал Винтер.

— Например, следователям.

— Рано или поздно ошибка всплывает, и мы исправляем ее. Так всегда.

— Но может быть слишком поздно.

— Поздно? Для кого поздно? Для жертвы или для полиции? Или для общества?

Юхан Болгер пожал плечами.

— Все могут ошибиться, но мы находим абсолютно все ошибки, — сказал Винтер. — И свои, и чужие. Это только вопрос времени. Так мы работаем. По крайней мере у меня так.

Болгер тихо поаплодировал в знак восхищения. Было далеко за полночь. Он зевнул.

— Ты нашел работу своей мечты, — сказал он.

— Да.

— Так что происходит сейчас?

— Где?

— Когда ты полетишь в Лондон по-настоящему?

— Послезавтра, я думаю.

— Я там сто лет не был.

— Да, ты говорил. Так слетай.

— Ты так часто там бываешь.

— Сейчас уже реже.

— Да брось. А ботинки, которые тебе делают на заказ в том магазине для снобов? Ты же не такой, как все.

— Каждый человек уникален.

Винтер бродил по этажу, возвращался к своим записям на рабочем столе, читал, шел бродить опять.

Завтра снова Бекман, или нет, сегодня. Важный свидетель? Это станет ясно после попытки составить фоторобот. Показания остальных тоже сливаются в базу Меллестрёма.

Удастся ли им приоткрыть занавес? Было ясно, что в городе ведется некая отвратительная деятельность — не широко, но постоянно. Да и почему бы ей тут не быть? Швеция не отгорожена от остального мира. Напротив, она давно уже ассоциируется с порнографией. Правда, раньше это означало сексуальное освобождение: прочь одежды. Да еще эти наивные законы, рассчитанные на прежнее общество, — а ведь оно стало жестче, грубее. Люди меняются. Пожирают самих себя. Подпитываются от унижения других. В чем причины? Наверное, неспособность власти, упрощенное понимание корректности и вечные слова, слова, слова.

Он подошел к стереосистеме и сделал звук погромче. Ноты зачиркали по стенам. Винтер наматывал круги по комнате, думал, и его мысли разбивались музыкой на мелкие куски, которые хаотически разлетались и соединялись потом с другими случайными обрывками.

Музыка была обычная: Джон Колтрейн, «Отец, Сын и Святой Дух». Чувства и мысли возникают неотполированными, их нельзя привести к симметрии, сделать ровными и красивыми. Они взрываются при рождении, сразу, в притягательном диссонансе, это звук, который вызывает боль в ушах и доходит до мозга.

Как и мелодии Колтрейна на диске «Медитации». «В поисках единства мыслей, целого, я должен пройти боль разрозненности, — подумал он и улыбнулся. — Когда тенор-саксофон блуждает по своим безумным дорогам, это только отрезок на пути к единству. Это как море — волны разбиваются о берег, но море всегда одно целое и всегда в движении.

Если я хочу разгадать это дело, я должен думать нелогично, асимметрично, здесь все не на своем месте, какофония вместо гармонии.

Моя задача — это поиск. Музыка в моей комнате тоже ищет. Нет готовых решений в начале пути, да и в конце редко.

Есть ли в этом вообще какой-то смысл?»

Он вспомнил Матса, который умер накануне событий, ставших теперь частью жизни Винтера. «Не отдаваться печали. Какое место занимаем мы в мире?»

Он посмотрел на часы: две минуты четвертого.

Конца не существует, как сказал однажды Колтрейн. Всегда возникают новые мысли и цели, и важно очистить от излишних деталей свои мысли и чувства, чтобы яснее видеть, кто мы есть и что мы делаем.

«Обалдеть можно, какой я серьезный». Винтер мысленно усмехнулся.

Снова к письменному столу, блокнот, пометки, зачеркивания, открыть файл, закрыть файл. Музыка затихла. Он прислушался: ни звука в ночи, но потом где-то в снегу затарахтел трактор. Винтер зевнул, потянулся и вышел на балкон.

А внизу просыпалась жизнь, город медленно, заторможенно начинал двигаться. Трактор стал громче, его настойчивый рев раздавался где-то за университетом, как будто кто-то принял решение о немедленных раскопках на заре и претворяет его в жизнь.

«Почему мне все время кажется, что за мной наблюдают, — думал он. — С самого начала такое ощущение. Единственное, чего не хватает, — это письма от убийцы. Привет полиции. Или мольба о пощаде. Нет, это было бы слишком. Просто сообщение.

Убьет ли он еще раз? Найдем ли мы аналоги? Тот же убийца в Лондоне или другой? А оружие? Ездит ли он между городами? Когда? Реально ли это?

Проверить всех пассажиров, летавших из Англии и из Гетеборга. Колоссальная работа, но это кончик одной из ниточек. Стоит ли тратить на это время? Что мы можем сделать вместо этого?

Я слетаю в Лондон, там до меня что-нибудь дойдет, — думал Винтер. — Давно пора. Если только мне все-таки удастся улететь. Мне надо оказаться в той комнате, пройти по той улице».

Он по-прежнему был на взводе и не находил себе места.

Сосед внизу спустил в туалете воду. Через почтовую щель шлепнулись на пол газеты, и Винтер вышел в холл. О его работе уже не кричали на первых страницах, и он не знал, хорошо это или плохо и каким будет возвращение: жалким или триумфальным.

Главное: может ли это повториться? «Я человек, а не Бог. Но я делаю все, что могу».

Статья на шестой странице не содержала никаких домыслов и догадок. Иногда Винтер встречал такие фантазии! Но не этой ночью. Скорее, от страницы веяло духом ожидания. Что будет дальше?

Постояв в холле, он бросил газету обратно на пол и вернулся к письменному столу. За окном крикнула галка, ей ответила другая. Ночь прошла. Теперь он различал много звуков. Да еще бессонница и напряженные раздумья обострили чувства.

Он вспомнил слова Болгера о девочках, которых встречают на вокзале. Их одежда еще пахнет деревней, где у камина в красном домике волнуются родители. Винтер, конечно, слышал об этом, но корень зла видел в другом. Унижение тех, кто танцевал на столе, раздевался перед глазком и принимал в свое тело мужчин, было предопределено в момент их рождения, а то и раньше. Человечность, как он ее себе понимал, всегда существовала где-то далеко, не там, где растут эти девочки. Или мальчики. Где оно, это правильное общество?

Винтер встал под душ, мысли крутились в голове под колючими струями. Он долго стоял, и часть усталости из него вымылась и стекла с водой в отверстие в полу. Он вытерся большим жестким полотенцем до красноты, стало тепло. Почистил зубы, накинул халат, пошел в спальню, сел на кровать и долго сидел.

«Я человек морали, — думал он, — но я не знаю, как она выглядит. Я хочу исправить несправедливость, но прихожу всегда слишком поздно. Я пытаюсь не следовать традициям, когда этого не требуется, но это выводит на отвратительные тропинки. Я пытаюсь исследовать предысторию жертв, живых и мертвых, почувствовать то, что пережили они. Я вторгаюсь в их жизнь и смерть. Их страдания заставили бы другого отойти подальше, но я начинаю действовать. Меня это только стимулирует».

Он думал о невозможных случаях, которые происходят совсем рядом. Та сцена убийства, что он видел, — что может быть хуже? Картинки преследовали его, как бешеная собака в погоне за жертвой.

Пару дней назад Винтер еще раз сходил в те две квартиры, где погибли мальчики. Он подходил к домам разными дорогами, размышлял об окружающем, о районах, долго стоял в комнатах, возвращался медленно.

Что произошло потом? Куда пошел убийца? Какую дорогу он выбрал? Сидя на кровати, Винтер возвращался мыслями к общежитию и снова мысленно видел, как он стоит на лестнице, смотрит в окно, и после долгого ожидания, кажется, мелькает тень сумки и локтя. Видение скрывается за углом дома, голову сжимает тисками, он закрывает глаза. А когда открывает, ему ясно, в какую сторону тот пошел — на улицу Экландагатан. Он дошел до этого угла, и всматривался опять, и снова увидел тень локтя и сумки у другого угла.

Он кинулся следом. Он бежал между машин, не сводя взгляда с цели, которая превратилась в целую спину, затылок на спуске у отеля «Панорама», и Винтер закричал, чтобы привлечь внимание того существа впереди, чтобы увидеть, кто это…

Винтер приближался, и казалось, никто не слышит его крика, и никто не видит, как он бежит, но он был уже недалеко от фигуры, уверенно идущей под горку, рука при ходьбе двигается в постоянном ритме, сумка хлопает по бедру каждый шаг, и что-то есть знакомое в его черной кожаной куртке, и вот уже между ними три метра, и человек услышал его шаги, вздрогнул и обернулся… и Винтер вскрикнул опять, когда увидел, кто это.

Винтер поднял руку, защищаясь, и шагнул ближе. Послышалась музыка, бешеный темп когтями разрывал уши.

Когда-то давно Ларс Бергенхем заходил пару раз в такие магазины, посмеяться, но этим его опыт ограничивался. Единственное, что он запомнил, — это картинки с голыми телами по стенам и прилипшее чувство стыда.

Он запарковался в сотне метров и перешел улицу. Это был уже четвертый клуб, который он посещал, не считая пары закрытых мест.

Вход в «Риверсайд» был скромен: дверка и вывеска с часами работы. Он потянул тяжелую дверь и вошел в большой зал, напоминающий библиотечный: вдоль стен на полках лежали газеты, их просматривали несколько мужчин. Нельзя сказать, что Ларс чувствовал себя спокойно, но он прошел в глубь комнаты, где была еще одна дверка за занавеской и уголок, где собирали деньги за вход. Бергенхем заплатил, вошел, повесил куртку на вешалку и сел за столик. За каждым из других четырех столов уже сидел посетитель, все по одному. Подошла девушка, спросила, что он будет пить. «Легкое пиво», — попросил он. Она принесла бутылку и стакан, сказала: «Добро пожаловать в „Риверсайд“!» — и улыбнулась.

Ларс Бергенхем кивнул в ответ, чувствуя себя полным идиотом. Впрочем, так же было и в других заведениях. «Должен ли я пригласить ее сесть? — думал он. — Начнет ли она предлагать себя?»

— Шоу начнется через пять минут, — добавила она и опять улыбнулась. Бергенхем снова кивнул. «Думает ли она, зачем я сюда пришел? А вдруг она студентка университета, не нашедшая другой подработки, и смотрит на меня с презрением? Какая, в сущности, разница, я же на работе? Переживать — очень непрофессионально. Может, они раскусили, что я — полицейский, как только я переступил порог?»

Началось шоу. На полную громкость врубили Тину Тёрнер. На возвышении танцевали две женщины: одна справа, другая слева. Они двигались все быстрее, что напоминало скорее шейпинг. Так они танцевали минут пятнадцать. Бергенхем успел увидеть груди и ягодицы. Соски одной из женщин были коричневые и большие, занимали полгруди. Вторая танцовщица танцевала не в такт и выглядела менее опытной. Она была тоньше и, казалось, мерзла под лучами прожектора. Она села на стул спиной к зрителям, широко расставила ноги и обернулась с наигранной шаловливостью во взгляде. Она еще не научилась притворяться. Бергенхем почувствовал симпатию и нечто вроде смущения. «Она здесь чужая, как и я. Еще не привыкла к красным огням».

«Да, — думал он, — от этого качания грудями счастливее не станешь. Даже не возбудишься. Никакой радости, только одно большое и смутное желание найти что-то получше».

Танцовщица, что помоложе, выглядела израненной, как будто здесь, на сцене, была светлая часть ее жизни — подумаешь, какой-то короткий танец! — а сойдет со ступенек — начнется основное…

Бергенхем встал и прошел дальше, там располагались тридцать комнаток для уединенного просмотра фильмов — с экраном, пультом, стулом, рулоном туалетной бумаги и корзиной для мусора — и три общих зала, где крутили те же ленты, что и в других эротических ночных клубах.

Везде одинаковые звуки, движения, особо никто не напрягался. Усаживаясь в кресло в первый раз, Бергенхем надеялся, что получит хотя бы какое-нибудь удовольствие, но быстро устал от одинаковых картинок, и член, не успев подняться, обвис и снова улегся между ног. И теперь он сидел в другом клубе и так же подглядывал за чем-то. Надо признаться, это доставляло все-таки сильные трудноописуемые ощущения — где еще такое испытаешь?

Он просмотрел товары на полках, но не нашел ничего необычного. В дальнем углу, как он и предполагал, лежали газеты с туалетным сексом. Тут всегда кто-то невзначай задерживался, стараясь делать вид, что не заинтересован, отчего со стороны казалось, что человек пытается идти в разные стороны одновременно.

Все фильмы, что он видел, заходили очень далеко, но ни следа того, что он искал. Он спросил в паре мест, но в ответ получал только косой взгляд. Он и не ожидал ничего другого. Так можно было проходить вечность. Теперь, в «Риверсайде», Бергенхем решился сделать следующий шаг.

Походив по комнатам, Ларс Бергенхем вернулся в зал, где продолжалось шоу. На сцене стояли две женщины — только присмотревшись, он понял, что одна была прежняя — та, что постарше. Молоденькая куда-то исчезла.

Он снова сел за столик. Зал стал более тесным и душным: вокруг толпились мужчины, курили, следили за женщинами голодными глазами. По-прежнему заливалась Тина Тёрнер, вопрошая, при чем тут любовь. Бергенхем заметил ту молоденькую танцовщицу — она тоже сидела в зале за столиком с двумя посетителями. Бергенхему не понравилась эта сцена. Он сам от себя такого не ожидал, но ему сильно не понравилось, что она разговаривает с этими свиньями. «До ее морали мне дела нет, и я не знаю, отчего так злюсь, или обижаюсь, или как там это назвать, но она не должна там с ними сидеть, — думал он. — Она выглядит моей ровесницей, если, конечно, она не ранняя малолетка. Мужикам сорок пять. Но не буду же я лезть. Это совсем не мое дело».

Она поднялась, и вслед за ней один из мужиков. Они скрылись в боковой дверке. Бергенхем проводил их взглядом.

И тут справа раздался голос:

— Инспектор Бергенхем?

Ларс и не заметил, как кто-то подошел. Крепкий блондин с длинными волосами, собранными в конский хвост, в костюме, отливающем матовым в свете прожекторов. Впрочем, детали в полумраке не разглядишь.

Бергенхем выпрямился.

— Да?

— Вы меня искали?

— Да, да. — Бергенхем встал. — У меня есть пара вопросов…

— Тогда давайте пройдем в мой офис. — Мужчина обвел взглядом зал и сцену и показал в сторону зала с журналами: — Туда, пожалуйста.

Они вошли в незаметную дверь за драпировкой. В каморке, на удивление, было окно во двор — первое окно, которое увидел Бергенхем в «Риверсайде». Хозяин остановился у двери, ожидая, что сделает или скажет Бергенхем. Не дождавшись, начал сам:

— Я рад, что вы играете в открытую.

— То есть?

— Открыли карты. Хорошо, когда полиция не шмыгает тайком и не притворяется посторонними.

— Наверное, это и нереально?

— Если только ненадолго. Но раздражает, если нас считают не заслуживающими доверия или неспособными разобраться в собственном бизнесе.

Бергенхем промолчал. За стеной надрывалась Тина Тёрнер, глухо, словно с бочкой на голове, — здесь слышались в основном басы.

— Итак, вы хотели поговорить, — сказал мужчина. — Мне скрывать нечего.

— Я не думаю, что вам есть что скрывать.

— Так что вы, собственно, хотите?

Бергенхем рассказал так много, как только мог. Не вдаваясь в детали расследования, он намекнул на подозрения полиции. Мужчина слушал с непроницаемым видом, как с пробками в ушах, но Бергенхем видел, что тот запоминает каждое слово.

— Фильмы с убийствами? В Гетеборге?

Хозяин заведения сидел в кресле, положив ногу на ногу, и курил; дым медленно стекался в окно и исчезал в ночи. Послышались гудки. В трехстах метрах находилось депо, продуваемое и безлюдное, только товарные вагоны заезжали туда иногда на стыковку.

— Никогда о таком не слышал, — сказал мужчина с явным недоверием на лице. — Почему вы пришли именно ко мне?

— Мы приходим ко всем, кто держит такие заведения, — соврал Бергенхем.

— Нет, никогда не слыхал.

— Но вы ведь должны были слышать?

— Вы думаете, что я лгу?

— Я имел в виду, что вы должны были слышать о том, что такие фильмы существуют, — поправился Бергенхем.

— Вы что, издеваетесь?

— Почему?

— Насколько я понял, вы спрашиваете о местных убийствах. Не в Колумбии, или Лос-Анджелесе, или Лондоне, или где там это популярно.

— Вы никогда не видели такой фильм? — Бергенхем не успел закончить фразы, как понял, что сделал ошибку. «Какой я дурак», — подумал он.

— Я здесь сижу добровольно и стараюсь вежливо отвечать на идиотские вопросы. Нет, я не видел такого фильма. А вы видели? Вы полицейский — вы, наверное, много знаете.

— Никогда.

— А почему?

Бергенхем вжался в кресло. Басы за стеной стали еще глубже и тяжелее — наверное, танец поменял темп. Других звуков не было слышно. Мужчина затушил сигарету, встал, открыл окно пошире — выпустить отравленный воздух. Звуки из депо мгновенно прекратились, как будто могли проникать только в щель. Открытое окно впускало лишь тишину. Бергенхем вспомнил новые поезда — чем больше скорость, тем тише они едут. В конце концов их вообще не замечаешь, пока они на тебя на наедут.

Мужчина закрыл окно и повернулся к своему гостю.

— Вы не видели таких фильмов, потому что их не существует, — сказал он. — Гетеборг уже не такой идиллический, как раньше, но здесь нет рынка для убийств.

Бергенхем не перебивал.

— Вы думаете, я наивен, идеализирую местных жителей? Нет, я не тот человек, который бы думал о них очень хорошо. Но для таких дел мы еще недостаточно извращены.

— Еще?

— Это придет, но не скоро.

— Вы говорите очень уверенно.

— Вы знаете, почему я вообще говорю с вами об этом? Потому что даже в наших заведениях существует определенная мораль.

— И как она выглядит? Состоит из равных частей любви к людям и материального интереса?

Мужчина взглянул на Бергенхема с таким видом, как будто прикидывал, куда потом спрячет тело, и отрезал:

— Всему есть границы.

— Только в Гетеборге, получается?

Мужчина не ответил, разгладил шов на пиджаке, потер нос и, казалось, собрался подняться и поблагодарить за визит. Сказал бы он правду, если бы что-то подозревал? Заявление о морали прозвучало громко и солидно, как басы за стенкой, — тут они как раз прекратились, перерыв в программе.

— У вас когда-нибудь интересовались чем-нибудь особым, нестандартным? — спросил Бергенхем.

— Только вы.

— Не спрашивали о чем-то за пределами видимого ассортимента?

— Видимый ассортимент? Это какой-то новый термин.

— Вы понимаете, о чем я.

— Нет.

— Бросьте, как же вы…

— Я не получаю особых запросов, потому что у нас есть все, что может пожелать клиент. Я не знаю, инспектор, насколько вы осведомлены в киноиндустрии, но, кажется, вы сильно удивитесь, если узнаете, насколько много разрешает сейчас закон.

— Я понял.

— Что-нибудь еще?

«Не сейчас, — подумал Бергенхем, — но я еще вернусь. Ты произнес что-то важное, что я не успел обдумать. Надо было взять диктофон. Теперь я должен быстро пойти и записать беседу».

— Нет, — сказал Бергенхем и поднялся.

Они вышли. Снова запустили музыку, и Бергенхем прошел в зал, где молодая танцовщица опять двигалась на сцене с отрешенным взглядом. Он застыл, на мгновение отключившись, а когда очнулся и пошел прочь, хозяин заведения провожал его взглядом.

Мальчик молча ждал вместе со всеми, такой же усталый и замкнутый в своих мыслях, как и остальные. Двери открылись, и он вошел в автобус.

Автобус поехал по центру города, собирая новых пассажиров: туристов с большими сумками и сотрудников аэропорта в идеально отутюженной форме — наверное, чтобы острые складки помогали им держаться прямо.

На шоссе водитель прорывался сквозь вал машин, но мальчик, на грани между сном и бодрствованием, не слышал грохота, только регги в наушниках.

Автобус остановился у международного зала вылета. Мальчик взял сумку и вышел. Падал снег, и пассажиры почти бежали со своими тележками к входу. Внутри к потолку поднимался сонный рой голосов. У стойки «САС» стояли ожидающие начала регистрации на рейс. Появились сотрудники авиакомпании, и очередь зашевелилась. Мальчик приехал немного заранее, четверть седьмого, раннее утро. Он еще ничего не ел — собирался купить кофе и бутерброд с сыром перед отлетом.

Подошла его очередь. Он поднял сумку, чтобы показать служащей.

— Это весь ваш багаж?

— Да, одна сумка. Я возьму ее в салон.

Женщина кивнула, проверила билет и паспорт.

— Где вы хотите сидеть?

Он пожал плечами. Какая разница?

— У окна в середине, подойдет?

Он опять пожал плечами, женщина улыбнулась и протянула ему посадочный талон, обратный билет и паспорт.

— Счастливого пути.

Он кивнул, засунул документы в нагрудный карман и побрел к эскалатору на паспортный контроль.

В кафетерии он увидел знакомое лицо. К тому времени он уже выпил кофе, съел бутерброд и сидел, тупо глядя на проходящих. Он обещал матери купить духи в дьюти-фри — листочек с названием лежал в бумажнике, но это лучше было сделать на обратном пути. Он надеялся, в Лондоне они тоже продаются.

Знакомый подошел к нему, и мальчик выключил причитания Доктора Алимантадо, который как раз стоял у склада в трущобах Кингстона и высказывал все, что думает о местных копах. Музыка стихла на середине аккорда.

— Собрался куда-то, я смотрю?

— В Лондон, — кивнул мальчик.

— И я тоже. Но только на один день.

— На один день? Почему так мало?

— Надо передать кое-какие бумаги.

— Но есть же почта.

— Иногда надежнее передать из рук в руки.

— Вот как…

— А ты надолго?

— На неделю приблизительно, — сказал мальчик.

— Так ты еще не решил? Завидую твоей свободе.

Мальчику было приятно погреться в чужой зависти, посмаковать свою поездку перед отлетом.

— Ты бывал там раньше?

— Да, один раз, — ответил мальчик.

— Где ты остановишься?

— Там посмотрю.

— Но у тебя есть идеи?

— Предки называли отель, где они всегда жили, так что я могу остановиться там, а потом переехать куда-нибудь еще.

— Ты работаешь сейчас?

— Учусь.

— Ясно.

— Я, собственно, потому и еду — я присмотрел пару колледжей и хочу выбрать получше.

— Что ты хочешь изучать?

Мальчик складывал салфетку, пока она не стала маленьким квадратиком. Объявили посадку на его рейс.

— Может, английский. Или дизайн и фото, там есть хорошая школа.

— Трудно поступить?

— Не знаю, но нам пора идти, если мы не хотим опоздать.

— Еще много времени.

— А еще там музыка, — сказал мальчик, вытащил из-под стола сумку и встал.

— Какая музыка?

— Мне нравится регги, и я собирался доехать до Брикстона и поискать записи, которых не купишь тут. Я нашел по Сети несколько мест.

— Магазинов?

— Все подряд — магазины, клубы, дискотеки. Там у них весело.

— Брикстон — это ведь далеко?

— На метро можно доехать, так что нормально. У «Клэш» есть песня про Брикстон, не слыхали? Я брал диск у отца.

— Нет.

Они прошли к выходу, показали паспорта, посадочные талоны и поднялись в салон. Мальчик засунул сумку на полку и протиснулся на свое место. Пристегнул ремень и стал смотреть в окно. Бетонка взлетной полосы, на краю аэродрома чернеют деревья. Снег налипал на окно и таял. По громкой связи напоминали о правилах безопасности, он не хотел слушать, включил плейер, закрыл глаза и слушал Алимантадо, отбивая рукой такт.

Через некоторое время он почувствовал, что его вжимает в кресло. Он открыл глаза и увидел бетонную полосу, мчащуюся рядом с самолетом на блеклом фоне аэродрома. Потом какое-то время не было видно ничего, а когда они вылетели из облаков, мальчик попытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь такое синее небо, кажется, нет. «Вот она, жизнь», — подумал мальчик.

Он опять не находил себе места, знакомое чувство, словно кто-то грыз его изнутри. «Может, я еще не готов к настоящей семье, к серьезным решениям? Или причина в чем-то другом?»

Вчера вечером он ясно чувствовал под ладонью толчки Малыша. Они до сих пор отзывались в руке, обдавая то жаром, то холодом, и пальцы непроизвольно двигались. «Я не знаю, чего ожидать от будущего, — думал он. — Я должен что-то делать, но не знаю что. Это надо как-то решать».

Он непроизвольно поморщился.

— Что с тобой? — спросила Мартина, взглянув на него.

— Ничего.

У тебя такое выражение лица, как будто ты думаешь о чем-то неприятном.

— О работе.

— А что случилось?

— Просто устал работать допоздна.

— У тебя всю неделю вечерние смены?

— Да, хотя это, скорее, ночные смены.

— От тебя пахнет сигаретами, когда ты приходишь.

Фредрик Хальдерс сидел в столовой с Сарой Хеландер и расспрашивал ее о фотографиях.

— Так это не танцевальные шаги?

Она посмотрела на него с сожалением, как ему показалось, и коротко рассмеялась.

— Я сказал что-то смешное?

— Я только пыталась объяснить тебе более доступно, — сказала Сара.

— Что ты видишь на этих снимках?

— Кровь.

— Это осложняет работу, не правда ли?

— Мне тебя жалко, Фредрик.

— Это не пистолет у меня в кармане, это я рад тебя видеть.

— Ты расист и сексист, — сказала Сара.

Хальдерс кивнул:

— Я все вместе. Но расскажи теперь, что ты видишь на снимках.

Зал тем временем заполнился проголодавшимися полицейскими. Скрипели столы, дребезжала посуда, голоса сливались. В зале вертелось жужжание о расследованиях, происшествиях разного рода, о возросшей ренте и расходах на жилье, джекпоте в шестьдесят миллионов, ценах на бензопилы, субботнем конкурсе поп-музыки, который никто не смотрит, но о котором все говорят, о конфискованном у контрабандистов спиртном, которое пропадает зря в стенах полиции, и прочих интересных вещах.

— Что тебя особенно интересует? — спросила Сара Хеландер.

— Это ты замечаешь самое интересное. Поэтому ты и оказалась в нашей сплоченной команде.

— Тут видно движение… Это поможет узнать, что произошло перед тем, как это произошло…

— Неужели из этих следов можно что-то узнать?

— Да, можно понять, было ли это насилием с самого начала.

— Ты так много видишь?

— В некотором роде, — ответила Сара.

В зале стал раздаваться скрип отодвигаемых стульев. «Почему они не поднимают стул, а двигают его по полу, — думал Хальдерс. — Звук так ужасен. Это первое, что я выучил, и это спасло меня, я стал образцовым членом общества».

— Когда я увидел фотографии, я сразу подумал, что сначала это была игра. Которая началась задолго до того, как она перешла все границы.

— Да.

— О чем они тогда говорили, вот вопрос. Что можно говорить в таких ситуациях.

— Да.

— Нет ли в следах явного нахальства?

— В каком смысле?

— Он не спешил закончить. Он ходил вокруг по крови в своих ботинках, танцевал или что он там делал и прекрасно знал, что оставляет много следов.

— Такие следы могут оставить сотни тысяч ботинок.

— Но он не мог быть в этом уверен?

— Я думаю, убийца это знал.

— Может, он все-таки спешил?

— Нет. И если это вообще был «он».

— Это был «он».

Сара Хеландер встала, пора было возвращаться к снимкам.

— Ты целый день сидишь и смотришь на этот ужас?

— Только пока не заболят глаза.

— И как ты это переносишь?

— С трудом. Но это ведь наша работа.

— Да, в нашу работу входят страдания.

— По тебе заметно.

— Полицейский всегда страдает.

Они шли по коридору.

— Только посмотри на эти кирпичные стены, — говорил Хальдерс. — Как будто мы сидим в тюрьме или в бункере. Это специально, настраивает нас на нужный лад.

— Во всяком случае, на тебя это действует, я смотрю.

— Я тебе одну вещь расскажу, — произнес Хальдерс.

Они стояли на площадке и ждали лифта. Хальдерс нажимал на кнопку, но ничего не происходило. Только вентиляция шумела в шахте, как полноправная хозяйка.

— Пойдем пешком? — предложила Сара.

— Нет, подождем.

Лампочка загорелась, и где-то наверху заскрипело и зашуршало.

— В воскресенье я оставил машину у киоска на Стургатан и заскочил на секунду купить газету.

— Свою машину?

— А чью же?

— Я имею в виду, не полицейскую?

— Разве мы разъезжали когда-нибудь на рабочих машинах в выходные?

— Прости.

— Мне продолжать?

— Да, очень интересно.

Сара постаралась выглядеть искренней.

— Я оставил ключ в машине, потому что знал, что пробуду в киоске не больше минуты. Я вышел через сорок пять секунд и увидел зад своего личного автомобиля, заворачивающего на Южную улицу. Готово, угнан.

— Я понимаю.

— Сорок пять секунд!

— Да.

— Очень кстати тут подвернулась какая-то тетка на тачке, остановившаяся, чтобы купить бог знает что, и я прыгнул на сиденье рядом с ней и крикнул: «Вперед за той машиной на повороте», — и она втопила газ!

— А что ей оставалось делать?

— Я даже не показал удостоверения.

Они вошли в лифт и нажали кнопку. Хальдерс навис над Сарой.

— Уже в погоне я объяснил ситуацию. По-моему, воришка нас не заметил. Он повернул направо и поехал через площадь Гетаплатсен к больнице. Вы слушаете?

— Да, да.

— Мы ехали за ним, и на светофоре этот урод остановился, я выпрыгнул из машины, подбежал к нему и пнул ногой по двери. И знаешь, что я тогда увидел?

— Догадываюсь.

— Девку под кайфом! Наркоманку. Как она умудрялась ехать, я не представляю. Но она тут же сообразила, в чем дело, и заперла все двери.

Хальдерс возбудился, переживая в лифте все заново.

— Но окно было закрыто не до конца, и я просунул туда пальцы и потянул, и вдруг половина стекла рассыпалась вдребезги у меня в руках! Девка забилась под руль и стала кричать: «Не бей меня, не бей меня», — и вокруг нас стал собираться народ.

Сара слушала, представляя эту сцену: красный двухметровый Хальдерс в центре города, в беспамятстве от гнева.

— И что было дальше?

— Что дальше? Дальше я вытащил девку из машины и позвонил коллегам. И знаете, что дальше? Какой-то кретин попытался заставить меня выпустить девку!

— Ты объяснил, в чем дело?

— У меня не было шанса. Собралась толпа, и пара теток кричала «фашист» и все такое.

— Не «сексист»?

— Что?

— Нет, ничего.

— Жуть какая-то. И стало еще хуже, когда я достал удостоверение и показал этим идиотам.

— Их не успокоило, что ты полицейский?

— Наоборот!

— И то, что твою машину угнали?

— Я же говорю, никакого сочувствия, только презрение к полиции. Писали о ненависти к политикам, но на самом деле ненавидят полицейских.

Они вышли из лифта и направились к комнате Сары.

Два монитора нетерпеливо мигали в ожидании команды. В комнате было душно и жарко, жужжал вентилятор в системном блоке. Изображение плыло, как на телевизоре, которому осталось жить две недели.

— Ты воспринимаешь это недостаточно лично, — вежливо высказалась Сара.

— Недостаточно — что?

— Они разозлились не на полицию. Только лично на тебя, Фредрика Хальдерса.

Винтер поднялся из подземки на лифте и прошел через турникет, открыв его проездным на весь транспорт Лондона. Снаружи, на Иарлс-Корт-роуд, его встретили запахи большого города: бензина, жареной рыбы, гниющих отходов и особенно тот запах камня и уличной пыли, который присущ только по-настоящему старым городам. Под лондонским дождем он смешивается с водой и, как цемент, залепляет ноздри и глаза.

Макдональд вел машину по Кройдон-роуд через Митчам, Морден, Мертон, на запад по Кингстон-роуд и на север в Вандворт и Клэфэм. Километры вплотную стоящих домиков из красного и серого кирпича внезапно прерывались парками, школьными дворами и магазинами, дороги расслаивались на переулки. Двухэтажные автобусы кренились на поворотах, нависая над автомобилями. Куда ни глянь — поток машин, беспрерывные гудки. И бесчисленные цветочные и овощные магазинчики на тротуарах.

— Лондон — это не только Сохо и «Ковент-Гарден», — сказал Макдональд. — Это все тоже мое. — Он махнул рукой, показывая за окно на все живое и неживое.

— Да, большой город.

— Мягко сказано! Я говорил вам, что Кройдон — десятый город в Англии по величине?

— Да, по телефону.

— Строго говоря, я к Клэфэму не имею отношения, это территория полиции юго-востока. Но это мой бывший район, и шишки захотели, чтобы я взял это дело.

— И что сказали на это коллеги?

— Им нужно убийство белого иностранца? Они похлопали меня по плечу и пожелали удачи, посмеиваясь за спиной.

— А вы, значит, известная фигура.

— Сейчас — как никогда.

Макдональд резко вильнул, объезжая выкатившуюся из переулка тачку с фруктами, и кинул злобный взгляд на черного мальчика, висевшего на ручках тачки, как будто это она его тащила.

— Я вам говорил, что эта так называемая главная улица называется Кингстон-роуд?

— Да.

— Это не случайно.

Винтер услышал гудок наверху — по виадуку проезжал поезд. Он просвистел среди домов и мягко остановился у перрона.

— Здесь неподалеку живут родители Джеффа, которого убили у вас. Студента.

Винтер кивнул.

— Я бы хотел с ними поговорить.

— Я сделаю что могу. Но отец только что вернулся из больницы, где лежал с серьезным психическим срывом. Это произошло, когда я с ним поговорил.

Макдональд свернул на Кристчерч-роуд.

— Справа — Брикстон-Хилл, — сказал он. — Дорога ведет прямо в Вест-Индию.

— А, Брикстон, — повторил Винтер.

— Вы там были?

— Нет. Но наслышан, конечно.

— Ганс оф Брикстон. Клэш.

— Что?

— Клэш.

— Это название группы?

Макдональд посмотрел на Винтера, рассмеялся, пропустил такси, отъезжавшее от тротуара.

— Нет, это столкновение.

— Рок — не мой стиль, — ответил Винтер.

— Я сразу понял, что с вами что-то не так.

По радио трещали сообщения, но Винтер с трудом разбирал, что они говорили, и упоминающиеся названия улиц и районов были ему незнакомы. Женский голос координировал работу так монотонно, как будто читал хорошо заученный текст.

— Брикстон — интереснейшее место. Там, кстати, живет пара моих лучших друзей.

Они встали в пробке на Ройндерс-роуд.

— В самолете я снова думал о списках пассажиров, — сказал Винтер, поворачиваясь к шотландцу. — Адская работа.

— В подобных случаях надо пробовать все. Искать и искать, пока не упрешься головой в стенку. В том Ямайском деле, о котором я говорил, мы проверили списки за три недели, и уже от этого можно было рехнуться.

— Мы их запросили, во всяком случае.

— Мы тоже. Но если кто-то летает убивать — если вообще летает, — то вряд ли он это делает под своим именем. Это же очевидно.

— Если только он не хочет сам, чтобы мы его поймали, — сказал Винтер.

— Вы хотите сказать, что нам надо проверить все списки, исключить одного за другим, останется убийца, мы придем, а он там сидит и ждет, когда постучат в дверь?

— Примерно так. Может, у него такой план.

— Тоже версия. Вы не говорили с судебными психиатрами?

— Нет еще. Но это только предположение, конечно.

— Я вам расскажу одну историю, — сказал Макдональд.

Машины медленно объезжали автомобиль, который грузили на эвакуатор.

— Это был тоже «форд-фиеста». — Макдональд кивнул на убитую машину. — На прошлое Рождество у нас было убийство в Пекмане. Мы исходили из показаний свидетелей, что убийца сразу смылся на машине. Но часть говорила, что машина была серебристая, часть — что светлая. А один сказал, что это точно был «форд-фиеста», хотя он вообще не видел машины, но он слышал, как она выезжала на дорогу, а сам он всю жизнь ездил на «фиесте», поэтому он не может ее не узнать.

— Это выглядело правдоподобно?

— Да, он вполне внушал доверие. И мы стали проверять все «фиесты» страны, начав с юго-восточных регионов. Их оказалось десять тысяч. У нас нет столько людей в полиции.

— И вы решили ограничиться по цвету?

— Естественно. Мы взяли серебристые, их было тысяча восемьсот, тоже неподъемно для десяти человек, которые параллельно должны заниматься другими делами.

— Да.

— Тогда мы сконцентрировались на Пекмане и окрестностях, всего сто пятьдесят или сто шестьдесят машин, но не успели проверить все, как нашли убийцу другим путем. И тогда оказалось, что машина была зеленой. Но все-таки «фиеста».

— Надо больше доверять тому, что они слышат, а не видят.

— Да, но это заодно говорит, насколько бессмысленно копание в бесконечных списках. Заказать их, конечно, надо. Держать наготове. Когда мы найдем убийцу, мы сможем посмотреть и сказать: «Ага, он вылетел на следующий день после жертвы», — сказал Макдональд.

Мальчик нашел комнату в отеле «Нью-Доум» всего за двадцать пять фунтов за ночь, а главное, что от станции «Брикстон» до отеля можно было дойти пешком, по Колдхарбор-лейн. Рядом стояла церковь, дальше больница.

Можно доехать и на автобусе, но идти намного приятнее. Солнце светит, в наушниках регги, Шугар Минотс. Последний писк, и скоро он узнает что-нибудь еще. Может, попадется хорошая травка покурить? Только надо быть осторожным. В первую очередь его интересует музыка.

По дороге он увидел вывеску: «Кул тан артс». Живая музыка каждую пятницу. «Клево, — подумал мальчик. — Пятница уже скоро. Надо будет зайти».

Ближе к станции он попал в кутерьму: путались переулки, из дверей выезжали тележки с товарами, толпа, и ни одного белого лица. Справа раздавалась музыка, он увидел афиши, знак фунта, названия групп и понял, что попал в нужное, место. Он зашел в музыкальный магазин «Блакер дред» и увидел все, о чем только мог мечтать. «Как на Ямайке очутился, — подумал он. — Это какой-то рай».

Он перебирал диски. Несколько покупателей выглядели как туристы, могли оказаться шведами или датчанами, но он не искал контактов и не прислушивался к языкам.

Он выбрал «Натти Дред Райз Эгейн» группы «Конгос», их же двойной альбом «Сердце Конго» и «Супер Кэт» с альбомом «Скальп Дем». А еще Вайне Вондер, Таню Стефенс, Спраггу Бенс. И лучшее из эйсид-джаз.

Он нашел новый диск Баунти Киллера, «Май Экспириенс». В Гетеборге такой можно будет купить года через три. Он взял еще один его диск, где они играют вместе с Бини Маном. Ему нравились жесткие тексты Баунти Киллера. Особенно названия — четкие, никаких компромиссов. «Убить или быть убитым». «Смертельная схватка». «Бандюга». Коротко и ясно. Настоящий бунтарь.

«Здесь можно оставить тысяч десять», — подумал мальчик.

Он просмотрел диски из серии «История». «От Тройян рекордс». Такие ему тоже были нужны.

Наконец подошла его очередь слушать диски. В растаманские косички продавца были вплетены голубые ленты.

Мальчик слушал: Шагги, «Африканскую революцию» Тринити, Грегори Иссаакса и классическую композицию «Культуры», которую он не слышал с тех пор, как какой-то мудак одолжил у него диск послушать и исчез с концами. И многое другое.

Лучше всех были диски проекта «Сомма», особенно альбом «Хукд Лайт Рейз», он влюбился в него, как только услышал вокал. Только голоса, ничего больше, черный григорианский хорал, или, возможно, так пели негры-рабы в трюмах пароходов по пути в Америку.

Все-таки он решил ограничиться в первый день самым необходимым. Если он купит все, то уже не сможет ничем заниматься, пока не послушает все, и будет поминутно переставлять диски в плейере. Так его могут ограбить, придется все время быть начеку.

Он купил «Сомму», дрожащими пальцами запихнул диск в проигрыватель, натянул наушники и, уже выходя из магазина, попал на вершину блаженства. Он шел по Атлантик-роуд к станции и большому рынку. Голоса взмывались и падали и разбивались с сумасшедшим звоном, словно одержимый бесновался в посудной лавке, но все-таки были связаны одной темой. Эта музыка была живой. Он так и представлял ее себе: живое существо, пробирающееся к нему по туннелю с инструментом перед собой и хором позади.

Он уже подошел к станции: справа виадук, зеленый с бордовым, впереди, на Брикстон-роуд, еще один магазин, «Рэд рекордс». «Успокойся уже, — сказал он сам себе. — Зайдешь сюда потом, не последний день».

Рядом стоял газетный киоск: черные покупатели и черные газеты. «Эбони», «Прайд», «Эссенс», «Блюз энд Соул».

Он заметил, что пахло чем-то незнакомым. Прохожие несли части тела невиданных животных, непонятные фрукты или овощи. Вдруг он ощутил, как зверски хочет есть — как никогда в жизни. Он видел одно приятное место, на Колдхарбор-лейн, кухня тетушки-какой-то-там. Он повернул обратно и свернул на Электрик-авеню. Это было лучшее название улицы, которое он когда-либо видел.

Утром Винтер прошел через полицейский гараж вверх по узкой лестнице к кабинетам сыщиков. По пути ему встретились двое в защитных жилетах и с автоматами в руках. Совершенно бесцветные стены создавали впечатление, что мир заканчивается, как только человек сюда вступает. Жужжал вентилятор, беспрерывно звонили телефоны.

В коридоре из двери в дверь сновали мужчины и женщины. На стене висел большой плакат, который лучше смотрелся бы в космической лаборатории, чем в полицейском управлении. Тысячи линий расходились лучами из точки в центре к большой окружности. Рисунок напоминал модель Солнечной системы, но Макдональд вчера объяснил, что к чему. Каждый луч это телефонный звонок жертвы в разные точки мира, схема осталась от предыдущего дела, связанного с наркотиками.

У комиссаров были отдельные кабинеты на этом этаже, а остальные работали в больших запах открытой планировки. У большинства было по два стола, сдвинутых вместе, — одного им не хватало.

Повсюду компьютеры, пишущие машинки, шкафы с архивами, телефоны и горы бумаг: протоколы опросов свидетелей, записи от руки и перепечатанные набело, пачки фотографий. Все это создавало впечатление несколько старомодной эффективности. Шведская полиция выглядела так лет пятнадцать назад, когда Винтер только начинал и компьютеров еще не было.

«Им важна атмосфера, — думал Винтер. — Здесь чувствуется свобода мысли, анархия, возможность влиять на решения — то, чего нам не хватает в Швеции. Мы слишком изолированы друг от друга в нашей крепости на Сконегатан».

Но Макдональд был тоже изолирован в своем кабинете. Десять квадратных метров, кучи бумаг, телефоны. Защитный жилет и шлем завалены барахлом в углу, их и не достанешь при срочной тревоге. Пистолет в потертой кобуре лежит на письменном столе. Скудное английское солнце просачивалось сквозь жалюзи и рисовало полоски на лице Макдональда.

— Хочешь чаю? — спросил он.

— С удовольствием.

Макдональд вышел в коридор, сказал что-то неразборчивое кому-то невидимому, вернулся в кабинет и жестом пригласил Винтера садиться. Гостевой стул шатался, хотя вчера он выдержал Винтера во время его короткого визита.

— Чай скоро будет.

— А мы в Гетеборге сами себе завариваем.

— В Англии по-прежнему классовое общество, слабые приносят чай сильным.

— Мы к этому постепенно возвращаемся, знаменитая шведская модель общества больше не работает.

— Честно говоря, ты не производишь впечатления борца за уничтожение классов.

Появилась девушка, одетая, как официантка, в белую блузку и узкую черную юбку. Макдональд отодвинул стопку бумаг, и она поставила на стол поднос с белыми чашками, белым чайником, сахарницей и пакетом молока, улыбнулась Винтеру и вышла.

— У вас там все сыщики выглядят как ты? — спросил Макдональд.

— Только во время командировки.

— А в Англии всегда ходят так, как мы сейчас. Наше здание очень удобно расположено. Как видишь, мы не афишируем свою работу. Здесь мы скрыты от глаз, предоставлены сами себе, и после работы в городе мы всегда спешим сюда. Здесь наши компьютеры, тут мы общаемся, болтаем, думаем.

— И говорите по телефону.

При этих словах зазвонил телефон на столе. Макдональд поговорил минуту, положил трубку и сказал:

— Родители Джеффа могут принять нас завтра.

— Это хорошо.

— Посмотрим.

— Ты можешь как-то в целом охарактеризовать этот район, где вы работаете, юго-восток, есть ли что-то общее в укладе жизни?

— Нет. Единственное — чем дальше от Лондона, тем приятнее. Меньше преступность, красивее дома, добрее люди. В Кройдоне есть неплохие районы, там в бизнес-центре крутятся большие деньги, но вокруг трущобы, где преступность очень высока. Выше на север — еще хуже. Брикстон, Пекхам… Много уголовщины, мало или совсем нет денег, много иммигрантов, у которых никогда не будет шанса выбраться.

— Понятно.

— Я столько лет отходил тут полицейским, что ясно вижу: те, у кого раньше было мало шансов, сейчас не имеют их вообще.

— Значит, растет преступность.

— Конечно. И отчужденность. Раньше те, у кого были деньги, не хвалились своим богатством, а теперь процветает открытая неприязнь: те, у кого есть, презирают тех, у кого нет. Я вижу это каждый день.

— Тут дело не только в деньгах или цвете кожи. Идет отчуждение тех, кто отклоняется от стандарта, во всех смыслах. Это новая тенденция в Швеции.

— У вас тоже? Не верю.

— Я тебе точно говорю.

— Упаси вас Бог прийти к тому же, что у нас.

— И это говорит циничный опытный коп?

— Я не знаю.

Макдональд отхлебнул чай.

— Наша работа делает из нас циников, — продолжил Винтер. — Человек вдруг понимает, что он совершенно один, что людям на все наплевать, что все постоянно врут — не только прижатый к стенке уголовник, но все вокруг.

— А тем, кто виноват на самом деле, как с гуся вода. Трудно удержаться от циничных мыслей…

— А сколько ужасов приходится видеть. Как без цинизма пережить картины насилия, последствий насилия?

— О, да.

— И все-таки ежедневный контакт с людьми помогает. Это единственное, что как-то держит.

— Контакты — наше всё. Когда убивают или кто-то пропал без вести, мы везде объявляем об этом, и нам звонят тысячи людей, желающих помочь, ты же слышишь.

Действительно, можно было различить постоянные звонки где-то в другой комнате.

— Несколько лет назад был у нас такой случай, — сказал Макдональд. — Мальчик, лет двенадцати, был зверски убит, над ним еще и издевались перед смертью. У нас у всех волосы стояли дыбом. Что же за исчадие ада ходит тут рядом с нами?

— Знакомое чувство.

— Нам позвонил один человек и сказал, что когда он был подростком, он разносил газеты в том районе, где был найден мальчик. И там жил некий тип, который к нему приставал. Про него ходило много слухов, но в полицию никто не заявлял. Звонивший сказал, что сейчас ему тридцать два года, но он до сих пор помнит свой ужас.

— Помнил ли он имя?

— Да, он назвал имя и адрес, мы его пробили, он был не так уж стар. Мы начали задавать ему вопросы и он тут же раскололся.

— Какой редкий случай, — сказал Винтер.

— Да, но это не просто везение, если смотреть на вещи шире. Если бы мы не были доступны, если бы люди не знали, что мы доступны, хотя и немного скрыты от глаз, этот парень не позвонил бы.

— Вот бы нам сейчас такой звонок в Гетеборге.

Винтер забыл про свой чай, увлекшись беседой.

— Принести новый? — спросил Макдональд.

— Нет, спасибо, сойдет.

— Мне совершенно нетрудно.

— Я знаю.

Макдональд потер колено, и Винтер спросил:

— Опять болит?

— Боль проходит к воскресенью и появляется в понедельник. Кстати, хочешь с нами?

— Куда?

— Сыграть матч с командой паба.

— Где?

— В Кенте, три мили отсюда. Я там живу, и паб стоит там же.

— Если я еще буду здесь.

— Конечно, будешь.

— Пожалуй, я бы взял другой стакан чаю, — сказал Винтер, чтобы сменить тему.

Макдональд вышел и скоро вернулся с подносом.

— Наша служанка занята за компьютером.

— Так что пришлось ее сыну поработать.

— Ты о чем?

— «Сын служанки», был такой роман у знаменитого шведского писателя, — сказал Винтер, надеясь, что название можно узнать в его переводе на английский.

— Знаю, Стриндберг.

— Кто из нас теперь мистер Всезнайка?

— Этот роман лежит у меня в стопке книг, которые я планирую прочитать, когда выйду на пенсию.

Винтер отпил горячий и сладкий чай. В спину светило теплое солнце. Лицо Макдональда было слегка полосатым, и на этот раз не от жалюзи. Он просто побрился, и его кожа отливала синевой. Черные брови сходились на переносице. На столе лежали очки для чтения без оправы. Макдональд взял их повертеть в руках, и они исчезли в его лапе, как детская игрушка. «Наверное, он зверь на футбольном поле, — подумал Винтер. — Еще хуже, чем я».

— Вы нашли кого-нибудь, кто видел мальчика с убийцей? — спросил он.

Макдональд отпустил очки, наклонился вперед. Линии на его лице стали резче.

— Несколько человек. И самый вменяемый из них утверждает, что тот тип, который был с мальчиком, выглядит как я.

— Как ты?

— Так он сказал.

— Что он имел в виду?

— Насколько я понял, речь шла о крупном мужике с длинными темными волосами.

— Мы тоже пришли к этому. Большой и темный.

— Но это мог быть и просто знакомый, — сказал Макдональд.

— Нет.

— Почему нет?

— Ты сам веришь, что это был просто знакомый?

— На самом деле — нет.

— Тот, кто шел с Пэром через парк, и есть наш клиент. С какой бы еще стати он прятался по закоулкам?

— Могли быть другие причины. Нетрадиционная ориентация, например.

— Он был голубым? И не хотел, чтобы об этом узнала его семья?

Макдональд пожал плечами.

— Твои резоны заслуживают столько же внимания, сколько и мои. Звонили еще несколько человек, но это были обычные фантазеры.

— Я видел листовки, которые вы развесили.

Винтер заметил их вчера вечером на станции, когда его подвез Макдональд. Фотография Пэра, которую Винтер прислал им в Лондон, текст о месте убийства, о парке. Тех, кто что-нибудь видел, призывали обращаться в полицию.

Объявление выглядело абсурдной афишей, кадром из безумного фильма. Винтеру на мгновение стало плохо. Листок был уже потрепан и слегка выцвел — все уже произошло, это не предупреждение, слишком поздно. Точно такие же висели еще на двух столбах, они были приклеены одновременно. Поезда приходили и уходили, и пассажиры читали и звонили коллегам Макдональда, но пока без толку.

По пути домой, на вокзале Виктория, Винтер обнаружил на столбе обрывок объявления о Пэре. Листок был, очевидно, сорван ветром, остался только нижний правый угол. Как будто кто-то порвал карту Лондона, оставив только юго-восточный район. Это выглядело символичным, как знак для посвященных.

Ларс Бергенхем ждал недалеко от входа, в темноте. Дверь периодически открывалась, и наружу вырывался факел электрического света. За спиной скрипели товарные поезда, вздыхали, утомленные долгим днем на рельсах. Товарная станция слабо освещалась фонарями на редких высоких столбах. Относительное спокойствие нарушил вкатившийся локомотив. Заскрежетали тормоза, раздались крики и глухие удары чего-то тяжелого.

Дверь опять открылась, и вышла она, одна. Но не стала переходить дорогу к парковке, а повернула на Одинсгатан и поспешила к Полхемсплатсен. Бергенхем отправился следом. На мосту от воды повеяло холодом. Она быстро и не оглядываясь шла вдоль канала Валлгравен. Прохожие им не встречались. Бергенхему пришлось ускорить шаги, чтобы не потерять ее, когда она свернула за угол. Дойдя до поворота, в слабом свете с площади он увидел ее фигурку с согнутой рукой — наверное, она смотрела на часы. Она прошла мимо Большого театра и остановилась на светофоре перед Новой аллеей, там ждали и другие прохожие, человек пять, и Бергенхем немного удивился, что в двенадцать часов ночи движение довольно оживленное.

Она скрылась в темных улицах Васастана. Дома заслоняли небо. Бергенхем потерял ее из виду и осмотрелся. Никаких открытых кафе, тишина, пустота. Вдалеке виднелся ресторан, но туда бы она не успела дойти, да он, кажется, был уже закрыт, только лампа освещала меню у входа.

В пятнадцати метрах он заметил машину — в салоне зажегся свет, когда открылась пассажирская дверь, вышел мужчина, обернулся, сказал что-то водителю, захлопнул дверь, и машина умчалась в сторону Васагатан. Мужчина повернулся к стене дома, вошел в стену и исчез.

Что за чертовщина, подумал Бергенхем.

Он подошел вплотную и увидел дверку в цоколе большого старинного дома. Ни вывески, ни света, ни звуков, только ржавое железо и необработанный камень вокруг, как вход в подземелье. Похоже, открывается внутрь, подумал Бергенхем. И тут заметил слаборазличимую кнопку у дверной петли. Он нажал, но ничего не произошло. Он нажал еще раз. Дверь открылась.

— Да?

Он увидел только контуры лица и крупного тела.

— Что вы хотели? — сказал голос.

— У вас… закрыто? — спросил Бергенхем.

— Что?

— Сегодня нет шоу?

«Я уверен, что она здесь, — подумал Бергенхем. — Но почему Болгер не упомянул это место? Может, они только что открылись? Столько вопросов, и все без ответа».

— Один ваш клиент посоветовал мне это место. Он не говорил, что надо быть членом.

— Членом чего?

— Убей бог, если я знаю. Можно просто войти и посмотреть шоу, или это тайна?

Фигура вышла из двери на улицу, Бергенхем увидел незнакомое лицо.

— А что вы хотите?

— Просто развлечься.

— Вы пили? Мы пьяных не пускаем.

— Я не пью, — сказал Бергенхем.

Рядом с ним возник еще один человек, открывший кивнул ему, посетитель спустился вниз, и движение, казалось, помогло этой горилле принять решение.

— Хорошо. Но я буду за вами присматривать.

— Зачем?

— У нас респектабельные гости.

Он посмотрел на Бергенхема, как будто тот заявился в обрывках тряпья.

— Можно наконец войти? — спросил Бергенхем.

Человек оглянулся, отступил, пропустил Бергенхема и запер дверь. Снизу тихо доносилась музыка, то ли арабская, то ли аккорды запутались среди крюков подземелья.

Внизу у лестницы сидела женщина с ящиком для купюр.

— Двести пятьдесят, — сказала она.

Бергенхем отдал деньги, повесил куртку на вешалку.

— Один напиток включен в цену, — сказала женщина, ласково улыбнулась и протянула пластиковый номерок.

Она танцевала на одном из столов, и Бергенхем подсел туда. Она была красивая, хотя ребра торчали, и грудь оказалась больше, чем он думал. Музыка играла ритмичная, но не Тина Тёрнер. Танцовщица поднималась в танце вместе с повышающимися тонами. Бергенхему показалось, что она его узнала. Под ее черными глазами виднелись синяки.

За столом сидели еще двое мужчин, они пили и наблюдали за ее движениями. На трех других столах тоже кружились танцовщицы. Все это напоминало пещеру.

Бергенхем чувствовал запах алкоголя, пота, духов, а еще тревоги, страха и чего-то трудноопределимого — он знал только, что это привело его сюда, и больше ничего. Где граница между расследованием и личными делами, он тоже не знал.

С последним аккордом ее улыбка улетучилась, и она мгновенно остановилась. Теперь она выглядит еще более голой и беззащитной, пришло в голову Бергенхему, как будто музыка была ее оболочкой.

Он протянул руку, но она отпрянула.

— Я только помогу вам спуститься, — сказал он.

Она взглянула на него, оперлась на его руку, спустилась на стул, потом на пол и пошла прочь на высоких каблуках, плавной походкой. Один из мужчин что-то сказал, но Бергенхем не разобрал. Она не оборачивалась и скрылась в двери у стойки бара. Там стоял тот громила, что открывал дверь, и не сводил глаз с Бергенхема. Он отвел взгляд и сел обратно.

Так он сидел долго, а потом к нему подошла женщина с сигаретой. Он сразу почувствовал резь в горле от дыма.

— Вы не хотите попросить меня присесть?

— Да, конечно, — ответил он.

Двое других мужчин уже нашли себе компанию у стойки.

— Меня можно чем-нибудь угостить, — сказала она.

Бергенхем посмотрел на широкое накрашенное лицо. Сначала он ее не узнал. К тому же ее волосы теперь были светлыми.

— Я вас не сразу узнал, — сказал он. — Что вы будете пить?

— Вот это, — сказала она, поднимая бокал, который поставил перед ней бармен. — Вы явно не знакомы с правилами игры. — Она смотрела на него поверх бокала.

— И сколько это стоит? Тысячу крон?

— Почти. — Она поставила бокал на стол. — Я могу исполнить для вас танец приватно.

— Нет, спасибо, — сказал он.

— Разве вы не за этим сюда пришли?

— Что?

— Вам не нужен приватный танец?

— Нет.

— А что же вам надо?

— В каком смысле?

— Что вы от меня хотите?

— От вас? Ничего.

— Ничего? И вы думаете, я вам поверю? Я не обдолбанная давалка. Вы торчали в «Риверсайде» черт знает сколько вечеров подряд.

— Только пару раз.

— В любом случае я вас узнала, — сказала она, выпустив дым и затушив сигарету. — И мне не нравится, когда меня преследуют.

— Преследуют?

— Вы думаете, я не заметила вас у «Риверсайда»? Не видела, как вы за мной шли?

Бергенхем молча отпил пиво.

— Что вам надо? — повторила она.

— Правда, ничего.

Порывистыми движениями она зажгла еще одну сигарету.

— Я знаю, что вы коп.

Он молчал.

— Это так?

— Да.

— Я ни в чем не виновата. Если вы хотите заложить этот клуб — ради Бога, но через пару дней они откроют опять.

— Я не поэтому приходил.

— Ах, не поэтому.

— Мы расследуем два убийства.

«Или больше, чем два?» — мелькнула у него мысль.

— Я знаю.

— Откуда?

— Вы же расспрашивали людей в «Риверсайде».

— Да.

Она рассматривала его, не пила и не курила.

— Здесь показывают фильмы.

Бергенхем жалел, что нельзя наклониться к ней поближе.

— Это не секрет ни для посетителей, ни в городе, но на каждом углу объявления не висят, — сказал она.

— Что за фильмы?

— Бандаж. Знаете, что это такое?

— Слышал.

— Все легально.

Он промолчал, потому что не был точно уверен.

— Никаких детей, иначе бы я тут не работала. Даже в порноиндустрии есть своя этика.

— А где комната для фильмов?

— Зачем вам?

— Я хочу посмотреть.

— Они начнут еще не скоро, меня к тому времени уже не будет.

— Почему?

— Это вас не касается.

Бергенхем ощутил струйку пота на спине и только надеялся, что лоб не вспотеет. Промежность стала горячей и раздраженной, как будто его белье было сделано из наждачной бумаги. Он отпил пива, но его рука слегка дрожала, и он заметил, что она тоже это увидела.

— Вы сами знаете, чего ищете? — спросила она.

Он поставил стакан, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Мне действительно было важно пойти за вами, но не потому, почему вы решили. Нам надо составить представление о том, что происходит в таких клубах. Если вы в теме, вы понимаете почему.

Они помолчали.

— Я вам скажу одну вещь. Но сначала купите мне выпить, иначе мне придется уйти. Мы не можем сидеть с одним напитком дольше определенного времени.

— О’кей.

Она, должно быть; незаметно для Бергенхема уже подала какой-то знак бармену. Он принес ей стакан и забрал старый, от которого она так и не отпила.

— Вы показались мне добрым человеком, и поэтому я хочу вас предупредить, — сказала она сквозь зубы. — Это заведение и «Риверсайд» выглядят вполне мирно. На самом деле они смертельно опасны. Тут царят деньги, и никто не в безопасности.

— Вас кто-то просил это передать мне?

— Думайте как хотите.

Она широко улыбнулась ему — наверное, хотела показать тем, кто за ними наблюдал, что говорит о другом.

— Что именно тут смертельно опасно?

— Ты милый мальчик. Держись подальше от меня.

— Почему?

— Я не знаю, то ли у тебя неприятности в семье, то ли еще что, — она взглянула на его кольцо на левой руке, — но вряд ли твой шеф засчитает тебе твои ночные переработки.

— Я только выполняю свою работу.

— Я тоже — твоя работа?

— Нет.

— А что тогда?

— Я не знаю. Как тебя зовут?

Она не ответила.

Они сидели в вагоне, поезд шел на север. Середина дня, других пассажиров не было. Винтер смотрел в окно на человека, совершающего пробежку в шортах и майке, которая надувалась ветром и хлопала по спине. Ему показалось, что это тот же человек, которого он видел вчера и утром. Может, какой-то сумасшедший бегает тут час за часом.

В последнюю минуту родители Джеффа отказались от встречи. Его отец не мог этого вынести. В другой раз. Винтер снова ехал через южные районы, маршрут стал привычен.

— Когда вернется домой мать Джейми Робертсона?

— Через две недели, — ответил Макдональд.

— А отца ты так и не нашел?

— Нет. Но это неудивительно.

На перроне вокзала Виктория Винтер показал коллеге на обрывок листовки. Макдональд оторвал клочок и выбросил в урну.

— Вы будете вешать новые?

— Наверное. Но порванные фотографии — это порванная память.

— Ты еще и поэт.

— Я стал поэтом преступного мира.

Они доехали на метро до «Грин-парк», выбрались по эскалатору на свет.

— Там живет королева. — Макдональд показал на парк. — Мы все ее подданные, и англичане, и шотландцы.

— И ирландцы, и жители Уэльса?

— Они тоже.

Они взяли такси и поехали по Пиккадилли в Сохо. Франки сидел у себя в комнате, но монитор был выключен.

— Компьютер сломался, — сказал он, после того как Макдональд представил ему коллегу.

— Дешевка, — ответил Макдональд. — Я тебе говорил — никогда не покупай железок, сделанных в Англии.

— Как будто шотландцы делают лучше!

— Лучше, конечно.

— Приведи хоть один пример!

— Макинтош.

— Ха-ха.

Макдональд тоже усмехнулся.

— Не хотите ли эксклюзивного чая из Вест-Индии? — предложил Франки.

— Чай из Вест-Индии? Не смеши. С таким же успехом ты можешь предложить «шведский кофе».

Франки посмотрел на Винтера, но тот развел руками, показывая, что не знает деталей. Тогда Франки решил ничем не угощать гостей, раз Стив сегодня так неуважительно отзывается о стране его предков.

— Я тут поспрашивал немного, не привлекая особого внимания, — сказал он.

Макдональд кивнул.

— Я был поражен результатом. Как низко пало человечество.

— Заканчивай с лирикой, — сказал Макдональд.

— Туг трудишься не покладая рук, стараясь не сбиваться с прямого честного пути, — хотя и удивляешься, куда запропастились старинные клиенты…

Из коридора раздался приглушенный крик, как будто кто-то звал на помощь, потом смех и голоса, но Винтер не разобрал слов.

— И я говорю не о детской порнографии!

— А о чем ты говоришь? — спросил Макдональд.

— Я говорю о пытках.

— О пытках?

— Да.

— О каких именно пытках?

Франки молчал, немного раскачиваясь в такт внутренней мелодии.

— Франки, — сказал Макдональд.

— Даже не проси.

Макдональд ждал, Винтер тоже, оба следили за движениями Франки. За стеной тишина. Винтера обдало неприятным холодом.

— Фраанки, — повторил Макдональд.

— Хорошо, я скажу, что слышал. Кто-то в Лондоне предлагает фильмы с пытками, и они настоящие.

— Имя.

— Никогда в жизни.

— Скрывать может быть опасно, — сказал Макдональд. — Ты должен понять.

— Я понимаю. Но лучше я сам спрошу. Ты же понимаешь, что я не могу выдать свои контакты тебе и твоему блондинистому другу. Они вряд ли много знают, а если и знают, то никогда в жизни тебе об этом не расскажут.

— Но ты же не можешь пойти и снова расспрашивать.

— Если придется добывать информацию, то только на моих условиях.

Винтер снова слышал звуки вокруг, мир больше не мог сдерживать дыхание.

— Поверь, — продолжал Франки, — меньше всего мне хочется, чтобы это распространялось в моем городе или в моем бизнесе. Это одинаково важно всем нам. Но будет слишком много шума, если копы начнут шнырять и беспокоить наших ни в чем не повинных клиентов.

— А тем временем погибнет кто-то еще.

— Безопаснее, если об этом позабочусь я.

— Завтра же.

— Я постараюсь.

— Завтра же, — повторил Макдональд и повернулся к Винтеру: — Эрик, у тебя есть вопросы?

— Эти фильмы демонстрируют не в Сохо, как я понял? — спросил Винтер у Франки.

Тот не ответил, но Винтер понял, что угадал.

— Это для частного пользования, на дому?

— Да.

— Будьте осторожны, — сказал Винтер.

— Благодарю, о большой белый человек. — Блеснула белозубая улыбка Франки. — Ваша забота обо мне очень трогательна.

Судя по выражению лица Винтера, он почувствовал себя идиотом. Но Франки продолжал улыбаться, изображая сборщика хлопка на полях Миссисипи.

— Сейчас бы чай не помешал, — сказал Макдональд.

— У меня есть шотландский, из сушеного овса.

— Мм…

Винтер сидел, склонившись над своим макинтошем за столиком у окна. Здесь было самое светлое место, но столик был слишком низкий, и спина болела. После пятнадцати минут он почувствовал, что больше не выдержит. «Это та цена, которую мы платим за тридцать семь лет», — подумал он, с трудом поднимаясь и слыша, как трещат суставы.

Он попытался суммировать впечатления. Город был утомителен, давил своей тяжестью. Ему стоило усилия выкинуть из головы все лишнее, чтобы спокойно подумать о том, ради чего он сюда приехал.

Он смотрел на экран, на лица убитых мальчиков. Пока он не равнодушен, он может чего-то добиться. Потом останется опустошенность. Он не спеша пил чай. За двориком бурлил Лондон, но Винтеру удалось ограничить город пределами своей квартирки.

Он работал над рассказом с тремя ключевыми точками, тремя убитыми, и описал как мог последние минуты их жизни. Он вспомнил Франки и потом, по ассоциации, Болгера, и тут зазвонил телефон, и это был Юхан Болгер.

— Ты в отеле? — спросил он.

— Да, в номере.

— Один?

— Да.

— Как, узнал город?

— Да, многое осталось на прежних местах.

— Ты там давно не был.

— А где живет твой отец, в Манчестере? — спросил Винтер.

— В Болтоне. Часть нашей фамилии как раз от названия города. А ты небось, как обычно, выслеживаешь раритеты в музыкальных магазинах?

— Конечно.

— Нашел хорошие точки?

— «Рэйз», как обычно, и еще одно новое место в Сохо.

— В мое время интересные записи можно было найти на юге. Например, в «Рэд рекордс» в Брикстоне.

— В Брикстоне?

— Ага. Загляни туда.

Винтер подождал, не скажет ли Болгер что-нибудь еще, тем временем сохраняя документ в лэптопе. В наступающих сумерках свет от экрана казался резче. Квартирка постепенно начинала темнеть. На лестнице раздался шум: наверх тащили чемоданы.

— Я не хотел тебя отвлекать, но я не знал, когда ты вернешься, — сказал Болгер.

— Этого я и сам не знаю. Через пару дней, может быть.

— Я подумал, что мне надо с тобой поговорить.

— На всякий случай: пока меня нет, за все отвечает Бертиль Рингмар.

— Я не знаю никакого Рингмара, и, если хочешь, можно считать это товарищеской беседой.

Винтер потянулся и зажег свет. На экране отражались вентиляция и трубки ламп.

— Эрик?

— Да, я здесь.

— Со мной связался один человек… насчет твоего молодого коллеги.

— Бергенхема?

— Того, которого ты ко мне присылал. Да, точно, Бергенхем.

— И что он хотел?

— Это мой давний знакомый. Он считает, что твой коллега слишком любопытен.

— По отношению к чему?

— К бизнесу, который ведется совершенно законно.

— Это и подразумевалось, что он вполную разузнает, что к чему. Он выполняет свою работу.

Посетители начинают волноваться, спрашивают, что случилось, почему приходит полиция.

— Мы расследуем убийства.

— Я-то понимаю.

— Он же был в штатском?

— Этого я не знаю.

— Он, может, был настойчив, но на это мне наплевать, лишь бы был результат. Я не испытываю сочувствия к клиентам порноклубов.

— Похоже, что Бергенхем заинтересовался больше, чем надо, — сказал Болгер.

— Это как?

— Говорят, он околачивался вокруг одной девицы.

— Девицы?

— Стриптизерши.

— Кто это сказал? Посетители, или как их там называют, или твой старый знакомый?

— Я только передал, что слышал.

— Что ты имеешь в виду конкретно?

— Господи, Эрик, ты же меня знаешь. Ты посылал ко мне парня. Я беспокоюсь.

— Бергенхем знает, что делает. Если он встречается с девицей, значит, у него есть цель.

— Да, обычно так и бывает.

— Я сейчас не об этом.

— Мне кажется, парня занесло не туда.

— Он знает, что делает.

— Это небезопасно.

— Разве речь не о совершенно легальных заведениях, как ты сказал?

— В общем, да…

— Тогда в чем опасность?

— Ты знаешь, что я имею в виду. Если ваши подозрения имеют основания, то это опасно.

«Это и должно быть опасно, — думал Винтер, для этого все и затевалось. Бергенхем должен подойти вплотную к опасности и успеть отойти. Он с этим справится и станет отличным полицейским».

— Спасибо, что контролируешь ситуацию, — сказал Винтер.

— Я бы не сказал, что я контролирую, я просто передал, что услышал.

— Если ты услышишь что-нибудь еще, дай мне знать.

— Ты понимаешь, насколько это серьезно?

— Понимаю.

— Что ты будешь делать сегодня вечером?

Винтер посмотрел на свой файл на экране. Заняться этим? Или включить телевизор? Он еще не включал его. Кажется, сейчас как раз должны начаться новости, если он правильно помнит.

— Коллеги о тебе не заботятся? — спросил Болгер, не дождавшись ответа.

— Сегодня я хотел остаться один.

— Так что будешь делать?

— Сначала пойду перекусить.

— В индийский ресторан?

— Кажется, китайский. Тут на углу есть известное место.

Каждый раз, когда мальчик выходил или приходил обратно, он встречал на лестнице сына хозяина отеля. Ему было лет тридцать, и он был умственно отсталым. Раз за разом он поднимался по продуваемой лестнице на последний, седьмой этаж, потом спускался, выходил на улицу, разворачивался и начинал все сначала. У него были странная улыбка, отрешенное лицо и глаза, обращенные внутрь. Мальчику было очень страшно, и он старался проскочить мимо как можно быстрее. Если прислушаться из номера, то были слышны шаги идиота, раздающиеся с пугающей регулярностью.

Хозяина он ни разу не встречал со дня регистрации. В холле отеля всегда было пусто. Ему можно было позвонить, но мальчику нечего было спрашивать, ему ничего не требовалось.

В начале улицы, на противоположной стороне, он разведал два греческих ресторана, или, точнее говоря, кипрских, и с интересом туда ходил. Он никогда не видел раньше таких внушительных домов, обвитых зеленью. Им было не меньше ста лет, но очень шикарные. Жильцы мыли свои машины прямо на улице. Улица была длинной, на ней еще стоял паб, который назывался таверна «Грув-хаус». Он купил пива, вышел, сел за столик у входа. Солнце светило прямо на него поверх домов на другой стороне улицы. Снаружи у бара больше никого не было, но внутри сидели трое белых мужчин. Уже по домам было видно, что это типичная белая улица. Но начиная с того места, где он жил, район становился все более черным по мере приближения к совершенно черному центру Брикстона. Он улыбнулся. Он сидел, окруженный белыми людьми, черный мальчик в белом пабе.

«Это как попасть в прошлое, — подумал он. — Я черный снаружи и белый внутри, но теперь я побуду немного более черным и внутри тоже». Странное чувство, которое он не испытывал дома, — ходить как турист, чувствовать себя белым, но внешне сливаться с черной толпой. У него было «белое», типично шведское имя, но выглядел он не как Кристиан Ягерберг, а скорее как Бини Ман или Баунти Киллер. Мальчику стало весело. Так он сидел, пил пиво, деревья ограждали его от звуков города, а в кармане жила музыка.

Они виделись еще три раза после той первой встречи в подземном стрип-клубе Васастана.

Бергенхем раздвоился или расстроился, на совершенно противоположные личности.

Когда он был дома, с Мартиной, он совершенно не понимал, зачем он встречался с Марианной. Когда Малыш толкался, Бергенхем ненавидел то, второе «я».

Ее звали Марианна, но в клубах она называла себя Ангел. У нее даже были два небольших белых крылышка, которые она перед некоторыми танцами привязывала к плечам. Они блестели, как рыбья чешуя. И псевдоним, и костюм гармонировали с убожеством обстановки. Иное слово сюда не подходило, все было замызгано, как мир за грязным ветровым стеклом.

Третьей его сущностью был инспектор полиции. Но под землей, в полутемном зале, полицейский исчез. И уже кто-то другой встретился с Марианной. Так сказал бы Бергенхем, если бы кто-нибудь спросил. Но никто не спрашивал. Сомнения бурлили в нем самом. Он видел безмолвный вопрос в глазах Мартины, как будто она подозревала и видела, что он знает, что она знает.

Дуло, как на вершине горы. Он шел к Марианне домой. Она жила в лодке. Когда он услышал, он не поверил, но это было так. У нее была своя рыбацкая лодка, отслужившая срок и пришвартованная вместе с такими же к причалу Гульберг. Он слышал об этом месте, но никогда сюда не заглядывал.

Сюда стоит прийти летом, сказала она. Тогда те лодки, что еще могут плавать, отправляются в свое единственное в году путешествие к крепости Эльвборг и обратно. Это своеобразное соревнование, объяснила Марианна. Она называет его Регата разбитых надежд.

— Черные — такие же люди, как все остальные. Раньше было лучше. Когда-то в Англии помогали черным, давали пособия для поиска работы, но деньги давно кончились, — сказал Адейеми Сойерр, владелец консалтинговой фирмы на Брикстон-роуд. Он встретил Винтера внизу и привел в кабинет на втором этаже. Под его офисом располагалась пиццерия. Сам он много лет назад приехал из Ганы.

— Но тут живут не только черные, — заметил Винтер.

— Большинство. Но вы правы, белые тоже углы околачивают. Идите посмотрите.

Чтобы заглянуть в окно, Сойерру пришлось встать на цыпочки, а Винтеру нагнуться.

— Видите, они тусуются напротив. Это одна из их любимых точек.

— Я туда зайду, — сказал Винтер.

— Они вам ничего не скажут.

— Тогда я хотя бы послушаю музыку.

— В Брикстоне вам никто ничего не скажет.

— В других местах люди не смелее.

— Возможно.

— Покажите мне кого-нибудь, кто осмелится сказать пару слов.

Сойерр пожал плечами.

— Здесь спрятан огромный потенциал. Но никто не использует возможности, умения местного населения. Это крупнейший центр черной культуры в Европе. Но этим никто не интересуется.

Попрощавшись, Винтер спустился по скрипучей лестнице. Пахло острыми приправами и дезинфицирующим средством. «Кажется, это лизол, — подумал Винтер. — Его применяют во всех бедных странах».

Винтер уже бывал раньше на этом шумном, самом большом в Европе продуктовом рынке для африканцев, карибийцев и прочих. Пахло мясом и внутренностями животных. Ноги липли к полу, блестевшему от крови. Вот где царство истинной кухни «соул», подумал он, коровьи копыта, овечьи желудки, свиные кишки, волосатые клубни бычьих яиц, цветные всполохи манго, чили, бамии, горами наваленные на лавках; зазывания торговцев на загадочных языках.

Он спросил у продавца насчет Пэра, показал фотографию.

— Сюда приезжает так много туристов, — ответил тот.

— Возможно, их было двое.

Парень покачал головой, глядя на фотографию:

— Не могу сказать. Мы снова стали центром мира, и здесь проходят толпы людей.

— Много белых?

— Посмотрите вокруг, — сказал парень.

И он был прав.

В полночь Винтер вышел из такси у своего отеля, поднялся по ступенькам и открыл ключом наружную дверь. Сверху раздавались голоса, кто-то сидел у телевизора.

Голова казалась пустой, словно вычищенная джазом в «Голове быка» в Барнесе. Он досидел до последнего выхода Алана Скидмора на бис. Он играл, явно вдохновляясь Колтрейном, на тенор-саксофоне и немного на сопрано. Это лучшее, что есть в британской музыке, решил Винтер.

Он не напрасно провел там время. Голова стала свежей. Он и сидел там на сквозняке. «Джаз — как секс, — думал Винтер, — плохим не бывает. Если он отличный, то это замечательно. А если он не такой уж прекрасный, то все равно неплохо».

Он осознал, что после джаза ему не хочется секса, хотя он уже давно в Лондоне. На женщин в клубе он не смотрел, и пачка презервативов лежала нераспечатанной.

Он открыл окно и задвинул шторы. Он чувствовал, что от него пахнет дымом и потом.

В голове по-прежнему было пусто, он разделся, встал под душ. Со струями воды тело обретало обычную твердость и силу.

После он надел чистое белье и устроился на диване. Но во рту по-прежнему оставался привкус дыма, и он пошел и почистил зубы еще раз.

Снова сев, он спокойно сидел и прислушивался к музыке, которая продолжала звучать внутри его, постепенно стихая. Когда он лег, музыки уже не было, а в голову приходили обрывки разговоров и воспоминания о важном.

Они сидели в комнате Макдональда, впервые за день оставшись вдвоем. Глаза Макдональда чернели как угли, лицо осунулось, казалось, что кожа натянута прямо на кости. Волосы все еще были распущены. Кожаная куртка лежала на стуле.

Винтер был в пиджаке, серой рубашке и черных джинсах. Подбородок и щеки покрывала щетина.

«Вот и кончилась скандинавская элегантность», — промелькнула мысль у Макдональда.

— Как ты сам понимаешь, ты теперь больше чем наблюдатель, — сказал он.

— Когда соберется вся команда?

Макдональд посмотрел на часы на руке:

— Через час.

Смеркалось. Лицо Макдональда снова было разрезано полосками света сквозь жалюзи.

— Мы никогда еще не были так близко к нему, — сказал Винтер.

— Если это тот же самый.

Под бумагами затарахтело. Винтер успел увидеть, что это распечатки из досье Макдональда, где были расписаны процедуры и общая политика работы. «Я очень держусь за эту папку, — сказал он как-то Винтеру. — Здесь оправдания моим решениям. Я хочу иметь развязанные руки и возможность мотивировать любое мое действие, когда меня вызывают раз в месяц на ковер к самому большому начальству».

Макдональд сгреб документы в сторону и схватил телефон.

— Да?

Макдональд сосредоточенно слушал, на лбу появились морщины. Он что-то записал в блокнот и задал несколько коротких вопросов.

Все шло по кругу, Винтеру все было знакомо в этой бесконечной борьбе со злом, которую вели сыщики всего мира. Он сам мог бы сидеть сейчас, прижимая трубку к натертому уху, или Макдональд мог сидеть на его месте, или они оба могли сидеть в тесной комнатке где-нибудь в Сингапуре, или Лос-Анджелесе, или Стокгольме. Все детали мозаики были заменяемы. Зло больше, чем жизнь. Оно уже есть, когда мы приходим, и оно остается, когда мы уходим.

— Звонили из Кеннингтона. Лаборатории Скотленд-Ярда.

— Я помню.

— Тот же метод и способ действий.

— Точно?

— Насколько они уже могут сказать.

— Следы на полу учли?

— Да.

— Боже мой.

— Он спешил.

Сумерки сгустились, и черты лица Макдональда теряли четкость.

— Наш несчастный свидетель барабанил в дверь и голосил, так что тому пришлось прекратить. Паники не было, он просто остановился.

— Может, он все-таки допустил какую-нибудь неосторожность? — спросил Винтер.

— Да-а…

— Какую же?

— Мы нашли забытый наконечник от ножки штатива.

Винтера бросило в холодный пот, как будто его засунули в морозилку, пальцы стали резиновыми, а волосы, наоборот, казалось, зашевелились.

— Бог все-таки с нами… — сказал он.

— Думаешь, Господь над нами сжалился?

— Да.

— Тогда, может, он за нами сейчас наблюдает.

— А этот колпачок, это не просто железка, которая всегда валялась в комнате?

— Ты недооцениваешь лучших техников в мире.

— Прошу прощения.

— Но я засомневался, небрежность ли виной. Слишком вызывающе это выглядело.

— Я тоже об этом подумал.

— О нахальстве?

— Да. И что это мог быть знак или сообщение. Или просто передал привет?

— Или крик о помощи, — сказал Макдональд. — Но с этим будут разбираться судебные психиатры.

— Нет, не о помощи. Но что-то близкое. Не могу подобрать подходящего слова.

— Достаточно, если ты знаешь это сам, по-шведски.

— Я и по-шведски слова не нашел, ни на каком языке.

Винтер поймал такси и за пятнадцать минут, по переулкам мимо Холланд-парка, добрался до места. В юности он исходил этот район вдоль и поперек.

Дома по Кенсингтон-парк-роуд отливали, как мраморные. На углу с Пембридж-роуд хозяин кафе покрывал столики клетчатыми скатертями. Клиенты в нетерпении поджидали первое в этом году капуччино на свежем воздухе.

На Стенли-Гарденс дома стояли скромнее и тише. В тридцать второй сам дьявол мог зайти и выйти незамеченным. Винтер прошел мимо, потом обратно и стал ждать Макдональда в условленном месте. Пара, примерно его возраста, остановилась возле него, и мужчина спросил со шведским акцентом:

— Скажите, пожалуйста, как пройти на Портобелло-роуд?

— Это параллельная улица, — сказал Винтер, показывая через Кенсингтон-парк-роуд.

— Благодарю, — ответили они хором, а Винтер улыбнулся им своей анонимной английской улыбкой.

Он стоял в почти шведском районе. Чуть восточнее, на Брайсватер-роуд и улице Квинсей, останавливались большинство шведских туристов, прилетавших чартерными рейсами.

Перед Винтером остановилось такси, и из него вылез Макдональд.

— Я поехал на поезде, а у Виктории поймал такси, — сказал он. — Так быстрее всего.

— Вон там, — сказал Винтер и показал на ворота.

— Ты заходил туда?

— Нет.

— Дом поставят под наблюдение, как только мы отсюда уйдем, — сказал Макдональд.

— Хорошо.

— Я поговорил с одним судьей, но он, конечно, уперся и сказал «нет». Ты должен сначала получить какие-то результаты на допросе.

Они вошли в калитку. Винтер прочитал имена жильцов на табличке, потянул за ручку двери, но она была заперта.

— У меня есть подозрение, что ты знаешь код, — сказал Винтер.

Макдональд кивнул. Его конский хвост снова был в порядке.

— Мы знаем, как разговаривать с управляющими.

В холле пахло пылью и полированным деревом.

Свет завивался вверх в лестничном проеме. Они проследовали за ним и остановились на третьем этаже. Макдональд надел перчатки и постучал в дверь молоточком в форме львиной головы.

— Остатки колониального прошлого, — сказал он извиняющимся тоном.

Подождав, Макдональд постучал латунью по дереву еще раз.

— Никому не сдает, — сказал он.

— Это неизвестно, — возразил Винтер.

— Сейчас никого нет.

Винтер раздраженно пожал плечами. Снизу загремело. Лифт прошипел мимо них вниз, через минуту наверх. Те, кто ехал в лифте, не увидели сыщиков — они отошли в сторону.

Макдональд подал Винтеру пару перчаток:

— Надевай.

— Никогда не думал, что ты на это решишься.

— Да, это очень опасно.

— Цель оправдывает средства. Шведская поговорка.

— Да, у нас тоже есть что-то похожее.

— Открывай.

Макдональд протянул Винтеру больничные бахиллы:

— Их тоже надень.

«В прошлой жизни он был квартирным вором», — подумал Винтер. Он слышал, как стучало сердце. На лестнице было тихо. Они бесшумно проскользнули в квартиру, как только отмычка Винтера, мягко щелкнув, отперла замок.

«Цель, — думал Винтер. — Средства. Мы работаем на благо человечества. Нарушаем закон ради выживания других. Это отличает нас от других взломщиков».

Они прошли сразу в гостиную. В квартире было тепло. Солнце проникало между жалюзи из рогожки, и этого света им вполне хватало.

Макдональд кивнул направо, и они прошли на кухню по следам друг друга. Никаких остатков пищи или немытой посуды. Полотенца висели в ряд, на стене набор ножей из матовой стали.

— Все ножи на месте, — сказал Винтер.

— Эти с одним лезвием. Не те.

«У нас не осталось незыблемых правил, мы нарушаем неприкосновенность жилища, — думал Винтер. — Ничто не уважается. Но я рад, что мы здесь. Мы двигаемся, не сидим на месте».

Очень внимательно и профессионально они взяли в руки и изучили все, что было в квартире.

— Какой аккуратист, — сказал Макдональд.

— Смотри, много музыки.

— Причем регги.

— Я вижу.

— И много запертых ящиков и шкафов.

— Да.

— Что-то тут не то, в этой квартире. Ты тоже чувствуешь? — спросил Макдональд.

— Не знаю.

— Вот его фотография.

Макдональд склонился над письменным столом. Мужчина на снимке непринужденно улыбался в камеру. У него были короткие светлые волосы.

— Бееелый, — сказал Макдональд без тени улыбки.

Винтер подошел поближе.

— Откуда у стюарда деньги на квартиру в Ноттинг-Хилл? — поинтересовался Макдональд.

— Я не знаю, какие в «САС» зарплаты.

— Но я бы такое не мог себе позволить.

— Возможно, работа в воздухе стоит дороже.

— Но если судить по твоей одежде, ты бы мог ее купить.

— Да.

— Ты не зависишь от зарплаты в полиции?

— Честно говоря, нет.

— Черт побери…

Винтер вяло махнул рукой.

— Ты как английский офицер, — сказал Макдональд. — Их зарплаты тоже хватало только на обеды в офицерской столовой.

— Мы проверим его доходы, — сменил тему Винтер. — У него в Гетеборге тоже была квартира.

Они открыли гардероб. Одежда лежала аккуратными стопками.

— Вот педант, — сказал Макдональд.

— Что ты ожидал? Еще один мешок с окровавленной одеждой?

— Один раз не считается.

— Мы придем сюда еще, — сказал Винтер.

— Тебя ведь уже не будет.

— Я буду мысленно с тобой.

— Когда ты улетаешь?

— В семь часов.

— Он еще будет сидеть в полиции, когда ты появишься?

— Последние минуты. Если только мы не получим ордер на арест.

— Как вы сможете убедить прокурора?

— Все сейчас на нервах, — сказал Винтер. — На этом можно сыграть.

— А может, к тому времени как ты прилетишь, окажется, что он ни при чем.

— Тоже хорошо.

— Исключать вероятности — суть нашей работы, — сказал Макдональд.

Винтеру казалось, что в комнате совещаний адреналин витал в воздухе. Совсем другой настрой, чем раньше. Сыщики почуяли след и принюхивались, во что бы вцепиться.

За десять минут Винтер рассказал о событиях в Лондоне.

— Я хочу, чтобы все высказались. Не страшно, если мысли будут неупорядоченны. Просто говорите, что думаете. Поехали. Бертиль записывает.

Они сидели полукругом, в центре Винтер. Комната напоминала циферблат, состоящий из одной половины, как будто вторая была им не нужна, они собирались раскрыть дело еще до того, как стрелка перейдет на другую половину.

— Добро пожаловать обратно, шеф, — сказал Фредрик Хальдерс.

«Чертов клоун, — подумала Анета. — Он попытался выдать это за иронию, но все поняли, что он подхалимничает».

— Сара? — повернулся Винтер к женщине.

— Следы говорят о большой силе и ярости, — сказала Сара Хеландер.

— Ярости?

— Так нам кажется. Сила отпечатка, виражи.

— Хм.

— Возможно, высвободилось то, что сдерживалось раньше.

— Ублюдок одержим амоком, — сказал Хальдерс.

— Кто-то выясняет его биографию? — спросил Винтер у Рингмара.

— Еще бы.

— В начале движение спокойно, но потом выходит из-под контроля, — добавила Сара.

— Да, похоже на то, — согласился Хальдерс.

— Придержи язык, Фредрик, — сказал Винтер. — Выступай по делу.

У Хальдерса даже шея покраснела. Он бросил взгляд на Анету. Она ему подмигнула. Он промолчал.

— Каждый раз происходит одно и то же, — продолжила Сара. — Есть план, но действие выходит из-под контроля. Самое страшное, что оно выходит из-под контроля каждый раз одинаково.

— Из чего это видно? — спросил Меллестрём.

— Схема каждый раз одна. Начинает робот, который потом сходит с ума или он был запрограммирован, чтобы сойти с ума.

— La Folie…[4] — прошептан Хальдерс, как строптивый ребенок, который не может сидеть молча.

«Знает ли он французский? — подумала Анета. — Может, он ходил на вечерние курсы?»

— Только в последнем случае, в Лондоне, было немного по-другому, или как будто в тех следах, что я получила от Эрика, не хватает нескольких звеньев.

— Его ведь прервали, — сказал Винтер.

— Это заметно.

Некоторое время все молчали, обдумывая услышанное. «Надо разгадать это жуткое повторение движений, — размышляла Анета. — Оно тошнотворно, но что-то ведь заставляло убийцу их повторять. Мы тоже повторяем в своей работе одно и то же раз за разом. Мы профессионалы в искусстве совершать монотонные действия».

Она откашлялась.

— Анета?

— Мы немного поговорили с его соседями. Спрашивали о его привычках. Там каждый сам по себе, как обычно бывает в муниципальных квартирах, но один сказал, что, похоже, Викингсон много тренировался.

— Тренировался?

— Я не знаю, может, он просто так ляпнул. Но пару раз он встречал Викингсона с большой спортивной сумкой.

— Бертиль?

Винтер повернулся к своему заместителю.

— Это сегодняшние сведения. Вчера мы этого не знали, поэтому не спрашивали его об этом.

— Я имею в виду, что вы нашли у него дома.

Рингмар открыл папку и пробежал глазами список.

— Никаких спортивных сумок.

— Что-нибудь похожее — дорожная сумка, рюкзак?

— Ничего. Только миленькая сумочка с эмблемой авиакомпании. Но мы не успели посмотреть в стенах и под полом.

— А сейчас он дома заметает следы, — подал голос Хальдерс.

— Проверьте, была ли у него карта в какой-нибудь спортивный клуб, — сказал ему Винтер.

— О’кей.

— Проверь все стадионы и спортивные залы: Слоттс-куген, Руддален и так далее.

— Само собой.

— Что он сейчас делает, кстати? — спросил Меллестрём.

— Летит, — ответил Рингмар.

— Тут вот какое дело, — сказал Хальдерс.

Все ждали.

— Мы провели сотни часов, выясняя прошлое жертв и разговаривая с их друзьями, девочками, мальчиками. Мы искали что-то общее. Оказалось, что все трое регулярно ходили в одно и то же заведение.

— Но не Кристиан Ягерберг? — спросил Винтер.

— Про него мы еще не знаем. Может, туда ходит большинство тинейджеров.

Он сказал название клуба, и Рингмар вопросительно посмотрел на Меллестрёма.

— Фредрик сказал это только сегодня утром, — ответил тот.

— Вчера вечером кое-что встало на свои места… — добавил Хальдерс, — но с Кристианом мы еще не успели разобраться.

Винтер задумался. Анета подумала, что он очень устал. «И если уж он так выгладит, то как же тогда выглядим со стороны мы, простые смертные».

— У него была машина? — спросил Винтер, повернувшись к Рингмару.

— Нет. В регистре не значится.

— Регистр — это хорошо, но надо проверить все парковки и улицы в его районе. Может, там стоит машина, владелец которой не найдется, и тогда это может быть его машина.

— Это может быть моя машина, — сказал Хальдерс.

— Что?

— Да опять, опять у меня угнали машину, и в этот раз я не успел схватить мерзавца.

Все помолчали, думая о многочисленных угонах. Винтер затосковал по кофе и сигариллам.

— Мы вызовем его снова на допрос, — сказал он.

— Хорошо, — ответил Рингмар.

— У нас появились к нему новые вопросы. Но сначала надо перекопать его прошлое и настоящее: друзья, знакомые, что делает по вечерам, клубы, бары, кино.

Говоря это, он вспоминал фотографию Викингсона над кухонным столом.

Он посмотрел на Бергенхема. Их самый юный инспектор выглядел немного нездоровым. Кажется, он очень похудел. Дал ли он ему неразрешимую задачу? Или он на нервах от того, что ребенок родится не сегодня-завтра? В таких чувствах Винтер разбирался слабо. У него был богатый жизненный опыт, но отцом он еще не был.

— Ларс?

Бергенхем повернул голову, но смотрел рассеянно.

— Да?

— Что скажешь?

— Я… я нашел контактное лицо, и это может к чему-нибудь привести.

Винтер ждал продолжения. Бергенхем заговорил снова, но с трудом. Винтер не понял — то ли с похмелья, то ли так переживает.

— Мне показалось, что в порнобизнесе затевается что-то новое… Или люди чувствуют изменение ситуации.

— Какое изменение?

— Тревогу, можно сказать. Не только из-за того, что я хожу и задаю вопросы. Они, кажется, знают, отчего можно беспокоиться.

— Кто-то явно тебе это сказал?

— Я, наверное, смогу назвать имя…

Все ждали, что сейчас Бергенхем назовет имя и заполнится последняя страница в папке Рингмара, последняя графа в компьютере Меллестрёма и все пойдут пить кофе.

— …того, кто знает, — сказал Бергенхем.

И все.

Винтер прочитал оба письма квартирного вора. Он достаточно подробно и убедительно описал окровавленную одежду и подслушанный из-под кровати разговор.

В гетеборгской квартире Викингсона нашли следы крови — человека и животного. Макдональд тоже нашел кровь на Стенли-Гарденс. Это были свежие новости, и чья там кровь, еще не выяснили. Кровь капает, как бы ни был осторожен человек, подумалось Винтеру.

Он размышлял о беседе по телефону. Вор пишет, что Викингсон произнес «пленка». Что конкретно он имел в виду?

Они проверили звонки Викингсона. Он никогда не звонил в Лондон. Впрочем, он и в Гетеборге редко кому-то звонил. В тот день, когда его подслушал вор, Викингсон звонил в телефон-автомат в центре города.

Если только в письмах была правда. Если это не еще один псих. Письма выглядели заслуживающими доверия, но точно никогда нельзя знать.

Викингсон вернулся в Гетеборг, и прокурор под нажимом все-таки разрешил его временно задержать. Винтеру стало спокойнее, он получил время подумать. Теперь в течение четырех дней они должны были предъявить суду основания для ареста, если они хотели его арестовать, и Винтер пытался оттянуть этот момент. С теми доказательствами, что есть у них сейчас, ордер на арест никто не даст.

У них было максимум четыре дня. «Надо организовывать опознание. По другую сторону стеклянной стены поставим Бекмана, водителя трамвая», — думал Винтер.

Он когда-то изучал, как функционирует память. Опознание — ключевое звено многих уголовных расследований. Так часто все усилия идут псу под хвост из-за непрофессионализма, халатности или простой невнимательности! А ведь человеческая память хорошо приспособлена именно для распознавания лиц.

И Винтер позвонил Рингмару.

— Бертиль, ты можешь заглянуть ко мне на минутку?

Вошел взволнованный Рингмар.

— Бодро выглядишь, — сказал ему Винтер.

— Появился свет в конце туннеля…

— Я думаю, что Бекман может нам помочь при опознании. Но сначала мы устроим еще один допрос, более когнитивный.

— Ты читаешь мои мысли, — с иронией сказал Рингмар. Он почему-то не выносил некоторых слов из лексикона Винтера.

Когнитивный метод позволяет свидетелю задействовать все резервы памяти. Вопросы будут более открытыми, времени на раздумья больше. Бекман опишет каждую деталь с разных углов зрения, все действия в прямой хронологии и вразброс.

— Мы не должны ошибиться, — сказал Винтер.

— Ты повторяешься.

— Нужно найти семь человек для опознания.

— Сделаем.

То есть Бекман увидит восьмерых, Викингсона среди семи подсадных.

Ту же процедуру они должны провести с Дугласом Свенссоном, у которого работал Джейми Робертсон. Возможно, он опознает в нем типа, зачастившего в их бар перед убийством Джейми.

— Надо правильно выбрать этих семерых, — сказал Винтер.

Они не могли просто поставить Викингсона среди семерых бомжей. Подбор правильной комбинации был всегда мучительным процессом.

— Габриэль начинает допрашивать Викингсона, — напомнил Рингмар.

— Я знаю. Сейчас туда пойду.

— Мы немного изучили его прошлое и личную жизнь.

— Как я понял, семьи у него не было.

— Да, ни жены, ни детей, если ты это имеешь в виду.

— Да.

— Он не гомосексуал.

Винтер подумал, что не стоит рассказывать, как они с Макдональдом вломились в лондонскую квартиру. Во всяком случае, не сейчас. Но он видел там некоторые мелочи, которые показались ему знакомыми. Он вспомнил Матса.

— Собственно, это не очень важно.

— Если не учитывать того, что он убивал только мальчиков.

— И что в убийствах может быть сексуальный мотив, который мы просто не можем разглядеть.

Это могло быть скрытым или опосредованным мотивом. Убийца использовал растерянность жертв и тягу к новому. На этом невероятно легко сыграть. Хотя молодые и называют себя циниками — или это их родители так им внушают, — под иронией скрывается беззащитность и поиск себя. В этом заключаются и спасение, и смертельная опасность.

— Молодых легче использовать, — добавил Винтер.

— Ты сам еще молодой, — сказал Рингмар.

— Меня тоже используют, только не таким образом.

— То есть это общество виновато.

— Естественно.

— И что, так всегда?

— Общество получает тех, кого оно само воспитало.

— А есть надежда на лучшее?

— Я не знаю, Бертиль.

— Как ты будешь встречать Новый год?

— Если ты имеешь в виду, запланировал ли я что-то особое, то нет.

— Ты будешь сидеть дома и проигрывать Колтрейна красивой женщине.

— Очень может быть.

— Кстати… Мы говорили с несколькими женщинами, знакомыми с Викингсоном.

— Я видел в протоколах. Он был неразборчив в связях?

— Эти времена уже в прошлом.

— А когда были такие времена?

— До того, как гомосексуальный стюард привез вирус СПИДа из Африки в Нью-Йорк.

— Ты напомнил ему об этой легенде?

Через три дня Викингсона арестовали. Хоть и против своей воли, но прокурор вынес такое решение. Из зала суда он вышел с видом, как будто искал кран, чтобы срочно отмыть руки. Сыщики мечтали о месяце. Вэлде дал им две недели. Викингсон был арестован на четырнадцать дней.

Викингсон только покачал головой. Жалкий браконьер, внезапно очутившийся в высшей лиге. «Мне здесь не место», — говорил весь его облик.

Они поставили его рядом с семью другими блондинами ростом метр девяносто, и Винтер сам мог стоять там, или Бергенхем, или Болгер. Или Макдональд в парике.

Винтер представил и мальчиков, стоящих тут: с засунутыми в карманы руками, уже немного проголодавшихся, хотя до ленча еще два часа, не думающих о смерти.

Никто из свидетелей Викингсона не опознал. Может, они слишком хорошо подобрали подставных. Винтер даже предлагал опробовать сначала на тест-группе, но ему не разрешили.

Макдональд в Лондоне организовал опознание по фотографиям. Андертон, свидетель, который видел Пэра с мужчиной в парке, тоже не выделил Викингсона из остальных. Волосы были совсем не те. И что-то еще не совпадало, но Андертон затруднялся сказать точно. Кажется, что-то с курткой.

Все пошло не так с самого начала. Они снова замкнулись в том, что есть, а время бежало.

Винтер карабкался вверх по горе и вдруг увидел колонку, торчащую из-за камня. Играли «Что нового».

Колтрейн рассматривал пейзаж под горой. Он вынул мундштук изо рта, закурил «Житан» и стал спрашивать Винтера: «Что нового, что нового?» — и мобильный телефон, прикрученный к его тенор-саксофону, звякал по прямой трубе. «Тенор должен быть гнутым, — подумал Винтер, — это сопрано прямой». И только он собрался это сказать, как оказалось, что телефон в руках у Макдональда, который кричит ему, надрываясь: «Возьми трубку, позер, выпендрежник, возьми трубку, пока мальчик не нажал „отбой“! Это мальчик тебе звонит!»

Винтер попытался взять телефон, но он был плотно встроен в саксофон. И он звонил, звонил.

Винтер проснулся. На тумбочке звонил телефон.

«Опять, — подумал он. — Сны становятся реальностью».

Телефон замолк, но тут же начал звонить мобильный с письменного стола. Он вскочил и схватил его, но там уже никого не было. Зазвонил телефон на тумбочке. Он кинулся обратно, сильно приложился большим пальцем ноги об ножку кровати, и через секунду оцепенения его пронзила острая боль.

— Алло… Алло?

От боли у него выступили слезы на глазах. Он попытался выправить палец, но тот не поддавался. Он понял, что палец сломан.

— Это Эрик?.. Эрик Винтер?

Голос женщины очень соответствовал тому, что он сейчас чувствовал, он был похож на порыв боли, прорвавшейся по телефонному проводу. В другое ухо вливался Колтрейн: в гостиной на повторе крутился диск. В который раз он заснул, не выключив все, что надо. Огненно-горячая боль в пальце расползлась по всей ноге, но стала более тупой. Он сосредоточился на разговоре.

— Да, это Эрик Винтер.

— Прости, что беспокою, но это Мартина Бергенхем.

Винтер видел ее несколько раз, и он ей симпатизировал. Она была спокойным и вполне зрелым человеком, чему ее мужу еще надо было поучиться.

— Привет, Мартина.

Винтер зажег лампу, поморгал, пока глаза привыкали к свету, и взял с тумбочки наручные часы, холодившие руку. Четыре часа утра.

— Я не могу найти Ларса, — сказала Мартина.

— Что ты говоришь?

— Он не пришел ночевать, а я сейчас должна ехать…

Винтер услышал, что она начала плакать или продолжала плакать.

— …ехать рожать…

— Он не звонил?

Вопрос был бессмысленный, но иногда случаются и такие.

— Нет. Я думала, он на каком-нибудь задании…

— Этого я не знаю, — сказал Винтер, — но это очень возможно.

— Ты не знаешь? — удивилась она.

— Я не знаю, Мартина, но я узнаю это как можно скорее.

— Я так за него беспокоюсь.

«Боже мой», — думал Винтер.

— Ты там одна?

— Одна… Я позвонила маме, но она живет в Вестеросе.

«В данном случае это все равно что на Карибах», — подумал Винтер.

— Я вызвала такси… — сказала Мартина.

— У тебя есть какой-нибудь сосед, кто может помочь? Или подруга поблизости?

— Я не хотела звонить…

— Я пошлю тебе машину.

— Но такси…

— Ты можешь немного подождать?

— Что?

— Подожди у телефона минуту, не клади трубку. Мне надо уточнить кое-что по другому телефону.

Он положил трубку на тумбочку, сделал шаг и вскрикнул от режущей боли в ноге. На одной ноге он допрыгал до письменного стола, быстро поговорил по мобильнику и вернулся.

— Мартина, ты здесь?

Ногу он держал на весу.

— Да…

— Через десять минут приедет машина, которая отвезет тебя в больницу Сальгренска. В машине можно лежать, если надо. С машиной приедет моя знакомая, ее зовут Ангела, она врач и тебе поможет.

— Да…

— Готовься, они тебя скоро заберут. Тем временем я найду Ларса, и он приедет прямо в больницу. Я уже звоню.

— Где же он? — спросил Рингмар. — Мы были дома и в баре — никто не знает.

— Я знаю, — ответил Винтер. — Я знаю, где он.

Макдональд позвонил опять, когда Винтер сидел, опершись лбом на руки, в буквальном смысле держа мысли в руках. Шли дни, свет и тьма сменяли друг друга, и новый ветер дул ему в лицо, когда он накануне переходил площадь Хеден. Там он вспомнил женщину, которой он вернул угнанную машину. Ее телефон был где-то у него записан, но лицо стерлось из памяти. Он пытался вспомнить, но ее черты расплылись под другим воспоминанием, смешались с другими лицами.

Они привели Болгера на второй этаж. У Винтера саднило горло, и ему не хватало воздуха.

Болгер в коридоре смотрел на Винтера широко раскрытыми глазами. Потом он заговорил, как говорят со старым товарищем по пути к морю. Он спросил Винтера, что они будут делать, когда весь этот кошмар закончится. Перед дверью комнаты для опознания он снова замкнулся в себе, пробормотал что-то, что никто не услышал, оперся на стену. У Винтера взмокла шея сзади от холодного пота. Все тело ныло. Болгер стал раскачиваться всем телом вперед и назад. Охранники крепко его держали по обе стороны.

Открыли дверь. Винтер внезапно увидел рядом Макдональда — конский хвост, кожаная крутка. Макдональд не смотрел на Винтера, он следил за Болгером. Охранники ввели Болгера через порог в комнату.

Макдональд подошел к Болгеру почти вплотную. Винтер обратил внимание, что они одного роста.

Свет внутри был мягче, чем в коридоре. Комната освещалась весной из окна и торшером, стоящим в глубине.

Болгер издал неопределенный резкий звук. Его затрясло, мускулы напряглись. Винтер не отводил от него глаз. Время приостановилось.

Рядом с Болгером поставили семь человек, все было готово к опознанию. Перед ними, как всегда в таких случаях, стояла стена, зеркальная с одной стороны и прозрачная с другой.

Винтер вышел из комнаты и зашел в соседнюю, отделенную зеркальной стеной.

В углу стояла кровать на колесиках, зафиксированных, чтобы она не двигалась. Кровать была похожа на те, что раньше стояли в больницах, но это была новая модель, разработанная для авиаполетов.

В кровати лежал человек, и его черное лицо смотрелось как маска на фоне белой подушки. Голова была забинтована, но черная кожа все равно виднелась.

Это был Кристиан Ягерберг. Винтер никогда не видел его живым, только на фотографиях.

Глаза мальчика блестели. Он смотрел только на Болгера, который стоял за стеной. Он смотрел сквозь стену, как в окно. Болгер не мог его видеть. Мальчик пытался поднять забинтованную руку. Он стал двигать головой вперед и назад, как Болгер перед дверями комнаты. Он смотрел на Юхана Болгера, как жертва на убийцу, и кивнул.

Винтер подошел поближе и вслушался в его слабый голос. Сомнений не было.

Винтер вернулся туда, где у зеркала стоял Болгер. Остальные семь человек стали для него невидимками. Болгер посмотрел на Винтера, на зеркало и кивнул. «Он знает, — думал Винтер. — Он понял, кто там, по ту сторону».

Болгер стоял теперь спокойно. «А что я ожидал? — подумал Винтер. — Что он будет биться, рот побелеет, пойдет пена?»

Винтер на мгновение прикрыл глаза и внутренним взором увидел, как Болгер всей нечеловеческой силой кидается вперед, раскидав охранников, и…

Он открыл глаза и увидел, что Болгер стоит спокойно, его никто не трогает. Он смотрел на Винтера с тем пронзительным выражением, которое Винтер никогда не замечал у него до того момента, как они его задержали.

— Ничего не закончилось и не закончится никогда, — внезапно сказал Болгер.

Все собрались дома у Винтера. Компания была тихая. Они просто чувствовали потребность побыть вместе, когда все закончилось.

Некоторые пили, но Винтер не пил. Он провел часы под душем и надеялся, что это помогло смыть пережитое.

— Но вы можете напиваться как угодно, — сказал он гостям. В комнате стояли бутылки.

Бергенхем тоже был там, с забинтованной головой. Винтер обнялся с ним, потом с Мартиной. Все обступили их малышку.

— Как ее зовут? — спросила Анета Джанали.

— Ада, — ответила Мартина.

— Аооода, — поправил Хальдерс, произнеся имя на гетеборгский лад.

— Потрясающе, — сказала Анета.

— Тебе нравится имя? — спросил ее Бергенхем.

— Потрясающее, — ответил за нее Хальдерс.

— Разрешите, — сказал Винтер, входя с коробкой «Куба традиционалес», которую он купил в Лондоне.

— Это ведь я должен угощать, — сказал Бергенхем.

— Конечно. Но пока у тебя не зажила голова, позволь мне предложить эти классические сигары, чтобы не нарушать традицию[5].

Хальдерс налил виски себе и Макдональду.

Винтер разговаривал с Меллестрёмом и Бергенхемом, которые держали по бокалу вина. Они стояли у окна, смотрели, как на улице смеркалось. Подошли Анета и Мартина.

— Был шанс, что мальчик выживет, и мы сразу же решили держать это в тайне, — сказал Макдональд Хальдерсу. — Мы поговорили с родителями и остальными, кто должен был быть в курсе, и выжидали.

— Господи, — сказал Хальдерс, — я чуть в обморок не упал, когда Винтер нам рассказал.

Тут появился сам Винтер с бокалом в руках.

— Все-таки пьешь? — спросил Макдональд.

— Иногда-то надо.

Название гостиницы. — Примеч. пер.

Сорт мальт-виски.

Пер. С. Аверинцева.

Безумие… (фр.)

Тот, у кого родился сын, угощает друзей и коллег сигарами. — Примеч. пер.