Предисловие автора: «Zachary's Glass Shoppe» возник из идеи подарить кому-то часть себя, например, клок волос. Вопрос «Что, если…» появился сразу же: что, если человек, которому вы отдали этот сувенир, потом захочет решать — жить вам или умереть? Я не придумала другого способа раздобыть такое, кроме как купить, и остальная часть истории выросла оттуда.
1.0 — создание файла
«Zachary's Glass Shoppe» вырос из идеи подарить кому-то часть себя, например, клок волос. Вопрос «Что, если…» появился сразу же: что, если человек, которому вы отдали этот сувенир, потом захочет решать — жить вам или умереть? Я не придумала другого способа раздобыть такое, кроме как купить, и остальная часть истории возникла оттуда.
Когда Марк Рейни из Deathrealm купил рассказ, это был первый раз, когда я продала рассказ первому же прочитавшему его редактору.
Рассказ «Zachary's Glass Shoppe» впервые опубликован в «Deathrealm»?10, осенью 1989.
Он нашел место в паршивом квартале на южной стороне, место, куда Миранда никогда не пойдет по собственной воле. Это то, чего он хотел, — и если она пожелает вернуть еще один подарок, он решил, что сможет задушить ее прямо там, и на х** гребаные последствия.
Стекольная Laffка Захари. Магазин выглядел потрепанным, но взгляд через металлические прутья крест-накрест и грязные окна дал Ченнингу представление о цветах и кристаллах и намек на уникальные сокровища. Он взглянул на мерседес; даже парковка прямо перед магазином была неудобной. Темные, угрюмые лица молча следили за ним из дверных проемов, и первые шаги по улице прозвучали неестественно тихо. Как опоздавший первоклашка в полном классе, он чувствовал на себе взгляды окружающих. Живот слегка свело. Другая мысль вернула его в настоящее и заставила заскрежетать зубами, и он шагнул к двери, пробежав нервными пальцами по густым волосам. Высокий, крепкий подросток прошел мимо и изобразил звук поцелуя; Ченнинг проигнорировал.
— Эй, мужик, — сказал парень, — ну ты заимел себе волосы. Дай мне пощупать. Можем устроить вечеринку в сторонке.
Ченнинг обернулся от полуоткрытой двери и тяжело глянул на него, подросток отвел глаза, как будто до него внезапно дошло.
Прежде, чем Ченнинг ответил, парень убрался; двадцатью футами дальше по тротуару он скользнул в переулок и исчез. Не имеет значения, сказал себе Ченнинг. Пусть думают, что он гей, он-то знает лучше. Эбеновый поток кудрей, что лился до лопаток, был первой приманкой, на которую три года назад он поймал в брачные узы Миранду Кайлер, одну из самых богатых женщин страны. Женщину, у которой было всё.
Внутренность магазинчика навела его на воспоминания о букинистическом времен его колледжа: давние запахи плесени и пыли лениво закручиваются в слои старым потолочным вентилятором. Ченнинг на мгновение застыл в неуверенности, внимательно оглядывая полки цветного стекла и хрусталя — весь блеск, который мог бы засиять, укрыт тонким слоем нежной белой пыльцы. Очевидно, владелец не помешан на домашнем хозяйстве.
Тут было не так уж много на что посмотреть, и за тридцать секунд он охватил все: несколько ваз, чуть-чуть старинных коллекционных очков на стандартном рядке манекенов слева в окошке, ничего более и, конечно же, ничего особенного.
Была еще грязная витрина-коробка, на которой стоял древний кассовый аппарат, но Чаннинг не собирался отчищать грязь, чтобы посмотреть, что внутри.
Он надеялся на лучшее… Побродив без присмотра еще две-три минуты, он не нашел, чем уменьшить свое разочарование, и повернулся, чтобы уйти, удивляясь, как владельца до сих пор не ограбят. Когда он потянул за ручку двери, позади возник шелест, он оглянулся и увидел, что высокий, худой, широкоплечий человек шагнул из-за дверной занавеси, которую Чаннинг не заметил за витриной. Ченнингу бросилась в глаза необычная примета хозяина — волосы, густые, темные волны, такие же, как его собственные, спадали с боков хорошо ниже ушей, частично заслоняя почти бесцветные глаза.
— Я могу вам помочь?
Ченнинг помедлил заговорить; за то малое время, что он был внутри, тишина стала… комфортной. Хотя голос владельца магазина был низким и тщательно модулированным, казалось, что он разрушает атмосферу.
— Э-э… нет, я полагаю, нет.
Ченнинг сунул руки в карманы. Хозяин лавки ничего не сказал, но вопросительно поднял брови. Как ни странно, Ченнинг почувствовал себя обязанным объяснить.
— Я искал что-то особенное для моей жены. Это наша третья годовщина. — Он одарил мужчину слегка извиняющейся улыбкой. — Боюсь, что я не вижу ничего подходящего.
Хозяин важно воззрился на Ченнинга, заметил сшитую на заказ кожаную куртку и Гуччи за четыреста долларов; за два удара пульса Ченнинг почувствовал, что его тщательно исследовали.
— У меня есть кое-что, что может вас заинтересовать, мистер…?
— Манделл, Ченнинг Манделл.
— Мистер Манделл. Я — Захари, — он наклонился с такой быстротой и готовностью, что на мгновение Ченнингу показалось, что хозяин пропал. Потом за грязной витриной мелькнуло что-то блестящее, и Захари возник с зеркальным подносом в руках. Ченнинг с удивлением увидел — ни пылинки не заметно на хрупких произведениях искусства, покоящихся на поверхности зеркала.
Он засмотрелся, как завороженный. Каждое было уникально, разного цвета, разной формы, разных поз, если такое слово можно использовать для описания абстрактного стекла. Хрупкие нити тянутого стекла двоились и делились, свивались, изгибаясь вверх и снова скручиваясь сами с собой, подставляя его изумленному взгляду постоянно меняющиеся, блистающие поверхности. Его пальцы зачесались пощупать, он наклонился ближе и осторожно потянулся…
— Будьте очень аккуратны, мистер Манделл.
Ченнинг глянул вверх, увидел, как пристально наблюдает за ним мужчина, и остановился, не коснувшись маленькой золотой фигурки, которая привлекла его внимание. Вместо этого он пробежал пальцами за воротом, чтобы высвободить свои кудри и стряхнуть с пиджака выбившиеся волоски. Они упали на грязную столешницу, и не успел Чаннинг моргнуть, как лавочник смёл их.
— Что это такое? — спросил Чаннинг.
Захари улыбнулся. У него были полные, женственные губы, которые казались излишне красными; Чаннинг осознал в замешательстве, что уставился на его рот, и заставил себя опустить глаза обратно на поднос с товаром.
— Я называю их… рамки.
— Рамки? — недоуменно спросил Ченнинг. — Но это такое… примитивное название! Оно плохо им подходит.
Ченнинг понял, что всякая надежда поторговаться испарилась; созерцание многоцветных кусочков наполнило его чувством детского трепета, которое он совершенно не пытался скрыть.
— Да, но хоть как-то!
Слишком длинными пальцами Захари безошибочно потянулся к тому стеклу, которое привлекло Ченнинга больше всего. Он вынул его из лотка и изящно поднял между большим и средним пальцами, вращая в разные стороны, как ювелир оценивает алмазы на прозрачность.
— Видите?
Захари подвинул предмет под нос Чаннингу, и тот прищурился, чтобы рассмотреть стекло в фокусе. Оно было еще красивее вблизи — ни трещинки, ни оббитых краев сред мириад стеклянных жилок. Но подождите — там, в середине, было что-то вроде дефекта…
— Что это? — спросил он, придирчиво изучая предмет. Будет очень жаль, если стекло несовершенно, хотя близорукая Миранда ничего не углядит. — Что там?
Захари выдал ему бесхитростную улыбку. Это напомнило ему документальные фильмы, которые он когда-то видел, про диких кошек в джунглях — львица потягивалась на солнце с той же убийственной беспечностью. Воспоминание обеспокоило его; похоже, пришло время сказать лавочнику, что вещицы очень приятные, но его не интересуют.
— Жизнь, мистер Манделл.
Захари дотянулся до ладони Ченнинга, перевернул и уронил на нее золотую рамку. Стекло задрожало в ладони, и тепло проникло в кожу.
— Вы держите в ваших руках чью-то жизнь.
Пальцы Ченнинг сомкнулись в защитном жесте вокруг теплого стекла.
— Я думаю, что хотел бы послушать об этом, — сказал он.
Темнота снаружи заставила его занервничать. Ченнинг снова почувствовал те же хитрые взгляды, будто обитатели ничего не делали, только сидели и наблюдали, ожидая, когда он выйдет. Он провел в магазине около часа, слушая рассказ лавочника, наполовину веря, позабыв побеспокоиться о своем 70-тысячном автомобиле-кабриолете. Но ничего не случилось, колеса или стерео не утащили, хотя он оставил дверь незапертой. Его отец, по молодости водивший гоночные автомобили, всегда говорил ему: «Никогда не запирай дверь в кабриолете, Ченнинг. Зачем терять стерео и менять крышу?» Но никаких разрезов в верхе или непристойностей, намалеванных красками-спреями на капоте, не появилось. Шансы уцелеть в течение часа у такого автомобиля в этой части города были астрономическими, но Ченнинг вспомнил парня, который делал ему гнусное предложение, и решил, что тот шатался вокруг и дожидался Чаннинга.
Он сел и завел двигатель, чтобы тот прогрелся несколько минут, пока он держит коробочку и оглядывается внутри автомобиля, прикидывая, куда бы положить ее в уверенности, что содержимое не повредится. Наиболее очевидное место — на пассажирское сиденье, где прочная обивка поглощает любые толчки на дороге. А если он попадет в аварию?
Он грациозно содрогнулся. Это все дерьмо, но он не мог не поверить рассказу Захари и теперь нее*ически уверен, что сделает подарок, про который Миранда никогда не скажет «не оригинально». Захари сказал ему только, что в крошечной золотой рамке содержится жизнь — в виде каких-то минут личного объекта — женщины с инициалами W. S. На дне коробки был кусок пергамента, не больше квадратного дюйма, с теми же инициалами, написанными жирным шрифтом. Если рамку разбить, сказал он, женщина умрет.
Ченнинг задал очевидные вопросы: как имя женщины? И что такое «личные объекты»?
Захари не сказал. Выбор жизней как «личных объектов», — он был неконкретен — происходит сам собой, чисто случайно. Когда Захари твердо сказал, что не знает ничего, кроме имени человека и только его так называемого второго знака, ощущение нереальности усилилось.
Что за сказки! Ченнинг печально улыбнулся. Конечно, это был подарок Миранде, но гораздо больше он жаждал им поделиться со своей сестрой-близнецом Адриенн. Он закрыл глаза и вспомнил, как она выглядела давеча, когда он покинул ее: сонно взъерошенные темные глянцевые прядки, припухшие губы, сливочная кожа…
«Господи! Встань, грязная скотина! Убирайся! И ты! Шлюха! Твой родной брат…»
Голос был порочной памятью прошлого, и он с усилием изгнал его из мыслей. Вот так вот, подумал он с горечью. Родители не понимают близнецов, их единение, любовь. Когда у двоих так много общего — еще с утробы, — никто другой никогда не сможет стать равноценной заменой. Он полагал, что это форма двойного нарциссизма, — его любовь к себе в женском облике, ее любовь к себе в мужском виде.
Но в их глазах — ее серых, его зеленых, они были зеркальным отражением друг друга. Конечно, их индивидуальности различались — в результате того, что в шестнадцать лет их отправили в разные школы-интернаты. Скорее всего, сучки-подросточки вскормили мелочную жестокость в Адриенн, а сам он открыто признавал, что в состоянии серьезно огорчить всякого, кто попробует помешать ему получить, что хочется. Но все же во всем остальном они соответствовали друг другу, как разломанные половинки одного из этих безвкусных ожерелий с разбитым сердцем. Когда-нибудь они будут только вдвоем.
Ченнинг застегнул ремни безопасности и завел машину, глянув на коробку еще разок перед тем, как уехать. Верхний клапан прикрывала маленькая позолоченная наклейка, гласящая «Стекольная Laffка Захари». Но адреса не было, и Закари сказал ему, что не доверяет телефонам. Может быть, когда-нибудь, потом, скоро…
Миранду подарок пленил. Она играла с ним и тыкала в него, и в какой-то миг Ченнинг подумал, что она может разломать вещицу на части, чтобы посмотреть, что внутри.
У него сердце было не на месте, когда он наблюдал, как ее длинные ногти ковырялись в стеклянных нитях; его смущало, что он беспокоится о благополучии какого-то неизвестного человека, но напряжение определенно отпустило его, когда она, наконец, нашла для рамки почетное место на дубовой полке витрины.
Хотя она с интересом выслушала его рассказ, пергамент ушел в мусор вместе с коробкой. По крайней мере, это означало, подумал он, наблюдая, как одна из служанок выкидывала мусор, что она не собирается возвращать подарок.
Ченнинг не выносил быть в темноте в одиночестве — это была его фобия, его болезнь, что зародилась ночью на шестнадцатом году жизни, когда отец поймал в бассейне сауны вместе его и Адриенн. Голую сестру отец вытащил и бросил матери, которая была уже на пути к истерике, но он ее заткнул. Отец отключил тепло и свет — при всем отвращении, он, тем не менее, не желал изжарить живьем своего сына — и оставил в сауне на семнадцать часов — достаточно долгое время, как он считал, чтобы развить у Ченнинга надлежащее количество угрызений совести. Десять лет спустя, однако, у Чаннинга остался один-единственный слабенький недостаток — он был не в состоянии спать в одиночестве и без света.
Но темнота могла ему удружить.
— Чаннинг, сладенький мой, бери меня, — сказала Миранда. Она прижалась к нему и пробежала ноготками по шелку его пижамной штанины. Хлопая ресницами, она придвинула вплотную лицо для поцелуя; в ее волосах он заметил легкий намек на седину.
«Время подкрасить», — подумал он. Учитывая все обстоятельства, он знал, что получал и что для своего возраста — где-то около пятидесяти, как расплывчато ответила бы она — она на самом деле в чертовски хорошем состоянии. Его тело ответило на ее ищущие пальцы, он закрыл глаза и потянулся к ней.
Ничего хорошего. Свет злоумышленно вторгался под веки, заставляя их открыться, стирая его фантазии радужным освещением лампы Тиффани на тумбочке. Он отвернулся и зашарил выключатель.
— Разве мы не оставим свет? — Миранда надулась. — Я люблю смотреть на тебя.
Ченнинг нашел выключатель, спальню поглотила темнота, нарушаемая только намеком на лунные лучи сквозь тяжелые занавеси окон.
— Но темнота гораздо… интимнее, ты не думаешь? — прошептал он.
Его руки обхватили ее грудь, и она вздохнула.
— Да, — выдохнула она.
В черноте Ченнинг мог разобрать рядом с собой на постели лишь тень. Его ум услужливо подменял детали, когда он придвинулся ближе к жене: платиновые волосы до плеч стали длинными и темными, размякшая от возраста кожа — молодой и упругой. Он искал ее тело, вспоминая другие формы, не тронутые никем, кроме него.
В глубине своего сердца Чаннинг опустил губы к Адриенн.
Завтрак — обжигающий кофе по-испански {кофе со взбитыми сливками, кофейным ликером и коньяком или ромом. — Прим. пер.} и круассаны с беконом, — сервированный в патио, было бы совершенен, если б не не та женщина, что села за стол. «А, ну что ж, — Чаннинг подумал с улыбкой, когда дворецкий принес ему газеты, — полагаю, хорошего и плохого должно быть поровну». Погода была не по сезону теплая, и он наслаждался ощущением солнца на его лице.
— Чему ты улыбаешься, дорогуша? — спросила Миранда. Она опять нацепила эти проклятые бабушкины очки, спустив их на кончик носа, пока пролистывала экземпляр Self {Self magazine — американский женский журнал, специализирующийся на здоровье, здоровом образе жизни, фитнесе, питании, красоте и т. д. — Прим. пер.}. Он надеялся увидеть, как когда-нибудь они свалятся в ее кофе. И он ненавидел, когда она называла его «дорогуша».
— Ничему, Mиранда, — ответил он, утратив часть удовольствия. — Просто наслаждаюсь днем.
Ченнинг открыл газету и без интереса проглядел пару страниц; было трудно сосредоточиться, когда она сидит, уставившись на него; он чувствовал, что аппетит ослабевает. Его глаза остановились на жуткой фотографии, запечатлевшей темный мешок для трупов рядом с перекореженным автомобилем. Сопровождающая заметка была печально проста. Учительница начальных классов, мать четверых детей, Сандра Уитли погибла сегодня рано утром по дороге в Начальную школу Блейн. По данным полиции, водитель грузовика возвращался из ночного рейса, заснул и пересек центральную линию, ударив машину миссис Уитли в левое переднее крыло. Водителю грузовика оказали медпомощь от незначительных травм в Веллингтонской масонской больнице и отпустили с повесткой в суд за неосторожное вождение.
Чаннинг не мог не заметить инициалы женщины — S. W. Будь они в другом порядке, он мог бы встревожиться; кроме того, он видел, что Миранда поставила стеклянную рамку в безопасное место. Правда, сейчас он все еще чувствовал пристальный взгляд жены и в отчаянии отложил листок.
— Миранда, — сказал он с раздражением, — ты пялишься на меня все утро. В чем дело?
Она послушно опустила взгляд и уставилась в скатерть.
— Прости меня, Ченнинг. Я не хотела так смотреть. Это просто что… ну…
— Что? — спросил он. — Что именно то, что?
— Мне так понравился твой презент на годовщину, — сказала она. — Я не знаю, как сказать…
Она колебалась.
Ченнинг откинулся в кресле и скрестил руки. Вот опять, подумал он сердито. Она хочет вернуть его обратно.
Наконец она продолжила:
— Как ты думаешь, ты мог бы достать мне еще одну стеклянную вещицу — рамку или как ты ее называешь? Я не хотела говорить вчера вечером и портить тебе настроение, но одна из служанок уронила ее, когда убирала кабинет. Мой подарок разлетелся на сотню кусочков.
Стекольная Laffка Захари.
Она не изменилась — тот же пыльный, плесневелый запах, те же старые стеклянные вазы и непримечательные хрустальные статуэтки украшают полки. Чаннинг не знал, чего он ожидал найти в свой второй визит — может быть даже, что этого места больше нет, хотя и прошло немногим более двух недель. Но вот он тут, и на этот раз он не усомнится, здесь или нет владелец; он чувствовал присутствие Захари за занавесом.
— Добрый день, г-н Мэнделл.
Чаннинг начал. Он, должно быть, отключился, потому что вдруг Захари оказался рядом, но Чаннинг не видел, как он идет к прилавку.
— О, привет.
Он не сказал больше ничего — как можно попросить купить другую жизнь? Захари улыбнулся ему и спокойно ждал. Пять секунд прошло, потом десять; но Ченнинг всё по-прежнему нервно молчал, не встречаясь глазами с мужчиной. Наконец Захари значительно вздохнул и, наклонившись за кассу, извлек зеркальный поднос и его сверкающее содержимое.
— Жаль Сандру Уитли, — сказал Захари тихо. — Я уверен, что она была прекрасной женщиной.
— Кто?
— Женщина, которая умерла сегодня утром, когда рамка была разбита, — мягко ответил Захари.
Ченнинг почувствовал, что кровь отхлынула от лица, — это шестое чувство Захари оказалось не таким невероятным, как он считал раньше. Затем он нахмурился.
— Но я думал, вы сказали, что ее инициалы — W S, а не S W.
Мужчина пожал плечами.
— Крохотная — скажем так — белая ложь? Иногда я вынужден переставлять буквы — без объяснений.
На его лице не отразились эмоции.
— О. Ну, это б-был несчастный случай, — сказал Чаннинг, немножко заикаясь. — Одна из горничных уронила ее.
Он мысленно упрекнул себя за предложенное объяснение: в конце концов, какая разница, кто сделал это? Даже если бы он специально разломал золотистую рамку, кто из них действительно был больше виноват? Он — за ее уничтожение? Или Захари — за ее создание?
— Конечно.
Слушая бархатистый тон голоса Захари, Чаннинг поймал себя на впечатлении львиной неумолимости. Чтобы скрыть свою тревогу, он обратил внимание на поднос. Так много цветов и форм! И каждая представляет собой жизнь — он теперь полностью верил — кого-то в городе, живого, дышащего мужчины или женщины, кого-то, кто любит и ненавидит, как и он сам. На подносе были по крайней мере пять или шесть рамок, которых он не помнил с последнего визита — какую из них? Его совесть ох**тельно играла с его способностью выбрать.
— Вот эту, — сказал он наконец. Он указал на нее и наблюдал, как Захари поднял ее с зеркальной поверхности и осмотрел для проверки. Она выделялась среди прочих, была темнее и стильнее — меж хрустальных прядок сквозили дымные завитки черного и серого.
Взгляд Захари нашел ее.
— Красивое произведение, — сказал он ровно, кладя стекло на ладонь Ченнинга. — Жизнь, которую оно окружает, принадлежит…
— Нет! — Ченнинг прервал его и отстранил стекло. — Пожалуйста, я не хочу знать. Просто… заверните его.
— Даже инициалы?
Ченнинг решительно покачал головой. Если что-то случится с рамкой — когда ее расколют — у него на душе будет легче, если эта…жертва останется для него тайной.
— Как угодно.
Ченнинг рассеянно бродил по небольшому помещению, прислушиваясь к шорохам, тихим звукам, которые производил лавочник, пакуя подарок, и позволил своим мыслям свободно уплыть…
— Хотите еще что-нибудь, мистер Манделл? — спросил Захари мягко.
Ченнинг остановился спиной к прилавку, руки в карманы. Он глубоко вдохнул на длительную, собирающую нервы в комок секунду перед тем, чем повернуться.
— Да… Захари, — сказал он. — Вот это.
Он подошел к прилавку и вытащил из куртки сложенный носовой платок. Стараясь, чтобы пальцы не дрожали, он раскрыл льняной сверток и протянул Захари: в центре белого квадрата лежал одинокий платиново-светлый волосок.
— Вы, — осторожно спросил Чаннинг, — делаете ваши рамки на заказ?
Это становится привычкой, подумал Чаннинг, когда забрался в кабриолет. Дежа вю переполняло, и он знал, что испытает его снова, когда вернется, чтобы забрать замененный презент к годовщине Миранды. Он открыл бардачок и осторожно положил свою покупку внутрь, надежно упаковав вокруг остальное содержимое — карты, всякие салфетки и тому подобное. Это должно быть сделано, думал он, запирая отсек. Кроме того, на самом деле это не так дорого. Раз жизнь была дешева, то рамка, так надежно упакованная в его машине, почти никчемна в сравнении с тем, что он заполучит через три дня.
Отъехав, Ченнинг задумался, как он объяснит утечку с расчетного счета Миранды — возможно, она примет правду: что он сделал заказ заменить ее разбившийся подарок на годовщину. Но скорее всего, она будет думать, что он потратил деньги на Адриенн, хотя он не видел свою сестру с самого утра его первого визита к Захари. Мирандина инстинктивная и тайно оправданная ревность к его близнецу был удивительна, и найти время для посещения Адриенн походило на попытку сорваться с поводка из сливочной тянучки: он тащил прочь, а жена просто сматывала поводок. Даже сегодня он должен был спешить обратно; Миранда планировала огромный званый обед, и только его обещание заказать ей новый презент подарило ему несколько часов свободы. Без сомнения, Миранда следила за домом Адриенн даже сейчас. Тем не менее, удовлетворенность, которую Чаннинг чувствовал тем утром, вернулась; скоро, очень скоро, его жизнь примет новое направление.
— Чаннинг, это великолепно! — Миранда взвизгнула и довольно крепко обняла его, сжимая хрупкий стеклянный объект. На один ужасный миг ему показалась, что рамка треснет под ее небрежными пальцами. Умрет ли она тут же у него на руках? Она продефилировала к стулу и села, уже немножко осторожнее неся рамку в сложенных горстью ладонях. Ченнинг жестко подумал, что хотя она не могла знать, что буквально держит свою жизнь в своих руках, она по крайней мере должна думать о чудовищной сумме, которую он заплатил за эту крошечную безделку в персиковых тонах. Ченнинг бесстрастно наблюдал. При ее-то неуклюжести он отводил две, три недели самое большее, прежде чем она сломает ее. Когда она это сделает, будет просто похоже на самоубийство, рассуждал он, хотя не стал сообщать ей, что «личный объект» внутри кристаллического предмета был прядью ее собственных волос. Захари услужливо нацарапал инициалы ММ на пергаменте — еще одна маленькая белая ложь. Они значили «Миранда Манделл», фамилию по мужу, которую она презирала, предпочитая собственную. Но если бы она спросила, Ченнинг был готов утверждать, что инициалы — W W.
Беспокойство оказалось необоснованным; 20 минут спустя коробку и пергамент смяли в мусорную корзину, и рамка заняла то же самое, возможно, смертельное место, что и ее предшественница. Теперь всё стало, понял Чаннинг, только вопросом времени; когда это случится, он сможет, не покривив душой, отнести на волю случая — леди Удачи, плохого шанса. Он не собирался и пальцем прикасаться к стеклу, но ничто столь хрупкое никогда не выживало вокруг Миранды дольше нескольких недель. Он улыбнулся.
Воздух, залетавший в открытое окно мерседеса, был чистым, холодным и свежим, как газообразная свобода. Он посмотрел на часы. Маленькая чайная вечеринка Миранды, вероятно, продлится еще два часа, времени хватит для того, чтобы отправиться к Адриенн. Хотя они часто разговаривали, он не видел ее почти месяц и еще не говорил об уникальном подарке Миранде — рамка в перчаточным ящике был для Адриенн. Он знал, что ей понравится чувство контроля, которое она ощутит, взяв стекло, — почти богоподобная возможность закончить чье-либо существование по своему желанию.
Он посмеивался, сворачивая к Адриенн. Когда он ушел, Миранда и ее дружки передавали между собой персиковое стеклышко; с этими трясущимися старыми воблами было мало вероятно, чтобы оно уцелело до его возвращения. Он выключил двигатель и бросился вверх по дорожке. Прежде чем постучать, он спрятал подарок за спиной.
— Чаннинг! — воскликнула Адриенн, открыв дверь. — Я так скучала по тебе!
Она схватила его за руку и потянула внутрь.
— На сколько ты можешь остаться?
Он усмехнулся. Как похоже на нее: жадничать с самого начала!
— Час, — ответил он, — два — самое большее. Но вот я принес тебе кое-что. — Он протянул коробку, затем дразня, отдернул. — Но это совсем особенное. И очень хрупкое.
Адриенн взяла ее почти благоговейно.
— Черт, Чаннинг. Ты знаешь, как она следит за своими денежками — и как ты это объяснишь?
Он последовал за ней в гостиную и смеясь, развалился в кресле.
— Очень скоро мне не понадобится объяснять. Она обязала избавить весь мир — и меня — от нее во имя добра. Может быть, даже со временем я отплачу!
Aдриенн нахмурилась и опустилась на ковер, сев на индейский манер.
Если исключить скромно наложенный макияж, это было как рассматривать свое отражение в зеркале.
— Я не понимаю.
Она не стала дожидаться его объяснений, скользнула ногтем по позолоченной наклейке и вскрыла клапан. Ее пальцы нежно сомкнулись вокруг дымчатого стекла и подняли его. Она тихо ахнула.
— Оно прекрасно! Но… что это?
— Это жизнь, — сказал он с воодушевлением. Такая сложная, глубокая идея — и все же ему удалось объяснить ее в двух словах.
— Чья-то жизнь, да? — спросила она мечтательно. Она верила ему без вопросов; слова ее близнеца всегда были бесспорны. Ее длинные пальцы смыкались вокруг хрустальных нитей, открывались и смыкались. — Как… заманчиво.
Ченнинг видел, что она была очарована, и указал на коробку.
— Инициалы твоей…персоны на коробке. Почему бы тебе не посмотреть, какие?
Она взяла картонку другой рукой и бросила ему:
— Так ты и скажи.
Он подхватил коробку и неохотно извлек пергамент из-под хлопковой обивки.
— Вот, — сказал он, держа в руках крошечную бумажку. Его взгляд сфокусировался на написанном, и он застыл.
— Ну? — нетерпеливо спросила Адриенн. — Что там?
— Ух, можно, я посмотрю? — сказал он дрожащим голосом и потянулся к ней. — Я не…
— Ни в коем случае! — сказала она и перебралась вне его досягаемости. — Это моя личная… ответственность…Боже, какое чувство власти!
Чаннинг тупо смотрел на нее. Придется взять вещицу обратно, думал он, обменять ее. Он посмотрел на надпись на кусочке пергамента и подавил желание смять бумажку в кулаке. М А.
Иногда я вынужден переставлять буквы без объяснений — маленькая белая ложь.
— Так что там? — спросила Адриенн и злобно хихикнула. — Кого я убью?
— Пожалуйста, — сказал он с отчаяньем, — верни мне его — оно с дефектом. Мы закажем еще одно, о'кей?
— Почему, Ченнинг, — протяжно сказала она, — у нас нечистая совесть? Едва ли когда с появления твоей дорогой Миранды было так удобно, чтобы она уничтожила саму себя, пока мы говорим!
Она засмеялась и легко подбросила рамку в руке, будто теннисный мячик. Ченнинг ощутил удары пульса в виске.
Личные объекты получаются по чистой случайности, мистер Манделл.
Он вспомнил: последний раз, когда он видел Адриенн, утром перед его первым визитом в Стекольную Laffку Захари, как он прижал ее к себе и поцеловал на прощание, ее голова сонно прислонялась к его плечу лишь за полчаса перед тем, как он переступил порог стекольного магазина. Размытый лучик памяти устремился назад: его рука нервно пробегает по волосам и по пиджаку, несколько волосинок плавно опускаются на столешницу.
…чистой случайности, г-н Манделл.
Захари, безмятежно сметающий их прочь.
Он посмотрел на своего близнеца, вторую половину своего сердца.
Адриенн опять подбросила рамку и подняла голову, чтоб проследить за ней; рамка по дуге пролетела вокруг лица, мимо скул, и он увидел, как хорошо дымно-хрустальные нити соответствуют ее серым глазам. Хрупкое стекло упало…
Ченнинг открыл рот, чтобы окликнуть ее, чтобы остановить!
…в ладонь. Ее пальцы сжались в кулак, и она улыбнулась с жестоким наслаждением, когда костяшки пальцев побелели от убийственного удара.
Он задался вопросом, что поделывает Миранда. Боже, как он ненавидит спать в одиночестве.
© Yvonne Navarro, 1989.
© Перевод: Т. Модестова, 2011.