В открытом окне показалась протянутая рука.

— Хьен, возьми!

Хьен, притулившийся тут же, у подоконника, машинально взял то, что ему предлагали. На ощупь оно казалось твердым как камень.

— Поешь. — В голосе Малыша Тханга слышалась ласковая просьба, словно он уговаривал ребенка. — Ты же со вчерашнего дня ничего не ел. Ты сам-то хоть помнишь об этом?

— Угу…

— А потом постарайся уснуть, ведь только передадим сектор, как снова выступать. — Голос Тханга стал совсем умоляющим. — Ранен, а ни минутки полежать не хочешь!

Хьен рассеянно слушал. Полежать? Да разве тут полежишь! Предстоящая боевая задача, операция по внедрению в глубь расположения противника, проведенная вчера во второй половине дня, и осложнения, возникшие в последний момент, — мысли обо всем этом теснились в голове, опережая одна другую. Хьен только что вернулся с обхода взятого сектора. Успокаиваться пока было рано: вдоль лагуны да и вообще по всему берегу разбрелись и попрятались солдаты разбитых марионеточных частей. Территория базы была огромной, а на сегодняшнюю ночь Хьен мог выделить для охраны базы и пленных только один взвод — два других продолжали прочесывать окрестности в поисках разбегавшихся марионеточных солдат. Этот же взвод должен был заняться убитыми и ранеными.

Гарнизон и военно-морская база, относящиеся к ним строения были погружены во мрак и тишину, изредка нарушаемую доносящимися с юга разрывами снарядов сто тридцатимиллиметровок. Гул разрывов только подстегивал нетерпение Хьена. Там, вдоль берега океана, в поселках и городах разворачивалась ожесточенная схватка с врагом, а он застрял на этом пятачке и топтался здесь, как ему казалось, бог знает сколько времени.

На самом деле его подразделение только сегодня в девять ноль пять уничтожило укрепления у моста, находившегося еще вне пределов этой провинции — Куангчи. После того как политрук Хонг вкратце обрисовал задачу, Хьен и ротный Нгиа, собрав бойцов, совершили марш-бросок, и уже в шестнадцать тридцать пять первая ударная десятка, из тех, кто бегал быстрее других, преодолела тридцатикилометровый участок песчаного берега и прибыла к месту сбора на опушке рощи. Нгиа и Хьен, едва успев перевести дух и утереть заливавший лица пот, прямо отсюда подняли солдат в атаку.

К тому времени вся лежавшая впереди огромная военная зона вместе с гражданскими постройками лишь отдаленно напоминала оборонительные укрепления: теперь она скорое была похожа на гигантский постоялый двор. Командный состав и часть расквартированных на базе солдат, побросав все, несколько дней назад погрузились на корабли и ушли в море, прихватив с собой семьи.

Гарнизон, портовая и складская зоны, клуб, семейные казармы, офицерские коттеджи — все это теперь было забито офицерами и солдатами, стекавшимися сюда со всех концов Читхиепа — море, только оно оставляло возможность побега.

— Наша задача в том, чтобы зажать их здесь в клещи, не дать им улизнуть, — сказал Хьен.

Они обсудили план операции, по которому рота, рассредоточившись вдоль опушки, должна была совершить обход с юга и ударить в тыл сразу с двух направлений. На сопротивление неприятеля, довольно серьезное, натолкнулись, только когда уже была занята добрая половина базы, — теперь каждую постройку надо было брать с боем. К наступлению сумерек, однако, все было закопчено.

И вот в тог момент, когда на широком дворе базы толпилось несколько сотен пленных, а Нгиа и Хьен, стоя на крыльце, готовили донесение на командный пункт, со второго этажа одного из домов раздалась автоматная очередь…

— Почему К-2 нет? Пора передавать им сектор и пленных. Который час? — нетерпеливо спросил Хьен.

Малыш Тхаиг фонариком посветил на часы:

— Ноль пятнадцать.

— Выходит, рано еще. А где мальчишка?

— Кто?

— Мальчишка, говорю!

— А, это отродье! Да там он.

На этот раз луч карманного фонарика скользнул через окно внутрь помещения, прошелся наискосок по окрашенной светло-зеленой масляной краской стене и спустился вниз, к полу. На красных как кровь кафельных плитках пола валялись груды брошенного обмундирования, кипы бумаг, пулеметные ленты, открытки с улыбающимися кинозвездами, клубки и обрывки магнитофонных лепт. У степы стоял низкий стул с плетеным пластиковым сиденьем. Увидев, что стул пуст, Тханг рявкнул:

— Ты где, чертово отродье?!

— Я зде-есь!.. — отозвался дрожащий детский голосок. Из темного угла возле дверей, ведущих в соседнюю комнату, навстречу поплыла гимнастерка. Казалось, она передвигается сама по себе, рукава едва заметно подрагивали, полы волочились по раскиданным на полу бумагам и одежде. Маленький мальчик в одежде с плеча взрослого неуверенно пробирался среди царящего вокруг хаоса, вот он вышел из темноты в круг, высвечиваемый карманным фонариком, и робко присел на стул.

— Сказано было сидеть здесь, значит, сиди! — прикрикнул Тханг. — Где велено, там и должен оставаться, понял или нет?

Мальчик, не выдержав слепящего света фонарика, низко, точно изобличенный преступник, наклонил голову.

— Тебе говорю! Ты что, ответить не можешь? — снова раздался строгий голос Тханга.

— Могу…

Тханг резким щелчком погасил фонарик. Комната — раньше здесь помещалось гарнизонное управление — снова погрузилась в темноту. Хьен почувствовал колющую боль в раненой руке и в груди. В здоровой руке он сжимал что-то твердое; с трудом вспомнил, что это сухой паек, который только что дал ему Малыш Тханг. «А ведь мальчишка наверняка голоден», — подумал Хьен. Он обогнул веранду и вошел в комнату. Но, взглянув на пухлое, холеное лицо мальчишки, невольно почувствовал к нему неприязнь. Сколько радости, родительской заботы и ласки, всего того, чего были лишены сейчас другие дети, выпало на долю этого ребенка. И, борясь с самим собой, немного помедлив, Хьен позвал, постаравшись хоть немного смягчить свой голос:

— Мальчик!

— Что?

— Ты, наверное, совсем не спал?

— Нет, не спал…

— Может, тебе холодно? — Хьен поднял с пола еще одну гимнастерку. — Надень-ка и эту, согреешься!

— Я… я боюсь… — Мальчик, уловив теплоту в его голосе, сделался чуточку смелее.

Хьен здоровой рукой погладил его по голове — в волосах застряли комья земли, песок — и нащупал большую шишку у виска.

— Не надо бояться. Разве тебя кто-нибудь обидел, что ты так трусишь?

— А где мои папа и мама? — спросил мальчик, поднимая полные слез глаза.

«Твои папа и мама! Убийцы подлые, вот они кто!» — Хьен сразу вскипел, однако постарался сдержать себя.

— Завтра я их найду. Ты есть, поди, хочешь?

— Хочу.

— Вот возьми… — Хьен вынул из кармана сухой паек и протянул мальчику, но тут же взял обратно и здоровой рукой разорвал полиэтиленовый пакетик. Мальчик, трясущийся от страха, голодный, был похож на бездомного щенка. Жадно жуя, он с любопытством поглядывал на незнакомца — как много здесь сразу появилось чужих людей, — на его негнущуюся как палка руку, перевязанную белеющим в темноте бинтом и подвешенную на груди.

Хьен тоже следил за каждым движением мальчика, думая о том, как трудно будет отучить этого ребенка бояться. А тот все бросал исподлобья испуганные, недоверчивые взгляды на Хьена и Тханга и тут же быстро опускал голову.

— Ты бы хоть немного поспал, Хьен, — снова заговорил Малыш Тханг: как-никак он санинструктор и в конце концов имеет право настоять на своем. — Ты что, сухой паек ему отдал?

— Да я не хочу есть… — тихо начал было Хьен.

— Кажется, из К-2 приехали! — неожиданно перебил его Тханг.

Хьен поспешно повернулся и выглянул наружу.

Лучи фар выхватили из темноты кусок дороги, арку перед въездом в гарнизон, от этого словно пожаром загорелись проволочные заграждения, протянувшиеся на многие сотни метров вокруг базы.

На территорию базы, подпрыгивая, влетел джип и замер возле пагоды в углу двора. Хьен выбежал из дома и бросился к машине:

— Товарищ командир!

— Это ты, Хьен? — раздался из джипа обрадованный голос политрука Хонга.

— А мы думали, это из К-2 прибыли, принимать сектор!

— Что, уже не терпится?

Хонг спрыгнул с сиденья и улыбнулся — на память ему пришла фраза командующего, которую он вчера утром передал Хьену и Нгиа, и сейчас он спова повторил ее:

— Верно, теперь останавливаться преступно!

— Так чего же тогда мы здесь целых шесть часов торчим?

— Мне и самому не терпится. — Хонг похлопал Хьена по плечу, — Но вот ведь какие дела — не только тебе, парень, мне тоже придется задержаться. К-2 не прибудет, и вы пока останетесь здесь, до нового распоряжения. А вот тебе кое-что из сводки: сегодня во второй половине дня паши освободили Хюэ и отрезали порты Тхуанан и Тыхьен…

— Вот здорово! Наши вошли в Хюэ! Это точно?

— Тебе это кажется таким невероятным?

Они сжали друг друга в крепком объятии. Радость, настоящая, от которой захватывало дух, пришла после долгих и трудных лет схватки с врагом. И казалось, все вокруг — и земля, и небо — изменило цвет, стало ярче, шире, просторней. Хонг вынул сигареты и протянул Хьену. Оба с удовольствием закурили.

Вместе с политруком приехал штабист. Выйдя из машины, он тут же направился в глубь двора, внимательно осматриваясь по сторонам. На обратном пути задержался на мостике через протоку — по ту сторону ее стояли ряды двухэтажных коттеджей, прятавшихся за высокими деревьями.

Нгиа, пожалуй, уже по выкарабкаться… — помолчав, грустно сказал Хонг.

— Когда вы его навещали, он был в сознании?

— Бредил. Сейчас, наверное, оперируют.

— В той стороне офицерские коттеджи и клуб. Так? — спросил вернувшийся штабист.

«Ну вот, — мелькнуло у Хьена, — сейчас-то все и начнется».

— Да, а там, — он махнул рукой в сторону свободного пространства между двумя строениями из ребристого железа, — там авторемонтные мастерские.

В небе над морем заблестели редкие капельки звезд. На той стороне протоки, сразу за мостиком и совсем рядом с заграждениями из колючей проволоки, был хорошо видеп двухэтажный офицерский коттедж с красивым балконом, идущим вдоль всего второго этажа. Остальные дома, чуть подальше, уже окунулись в темноту и безмолвие, не нарушаемые ни единым бликом света, ни единым звуком.

— В тот момент, — начал рассказывать Хьен, — мы с Нгиа стояли на крыльце. Лам сидел рядом, над передатчиком, настраивался на волну…

— Похоже, стреляли из окна второго этажа? — прервал его оглядывающийся по сторонам Хонг.

— Так точно, со второго этажа, из одного из центральных окоп. Сзади этот балкон вплотную примыкает к проволочным заграждениям.

— Ничего не скажешь, место выбрали удобное! Выходит, что вы с Нгиа выпустили из виду ту часть зоны, что за протокой? Или, может быть, проверяли, но все же недостаточно тщательно? — продолжал расспрашивать Хонг.

— Так ведь сами посудите, — чистосердечно признался Хьен, — уже начинало смеркаться, а у нас была всего одна рота, для такой территории это капля в море. Кроме того, та сторона относится уже не к нам, а к К-3.

Политрук и штабист согласно кивнули.

— А твоя радиограмма точная, вы действительно видели двоих, мужчину и женщину? — спросил штабист.

— Да, и еще пацаненка.

— В котором часу это было?

— Ровно в восемь сорок три. Уже почти стемнело. Мы уничтожили все огневые точки на этой стороне. По всей зоне прекратили огонь. Этот сброд уже выходил сдаваться на середину двора. В основном те, кто драпанул сюда. Причем не только офицеры, но и многие солдаты прибыли с «прицепом» — потащили за собой жен и детей. Мы с Нгиа обсуждали, как доложить обстановку, и тут… тут это и случилось.

А случилось все так: затаившийся и стрелявший из укрытия офицер выпустил по ним, когда они с Нгиа стояли на крыльце, длинную очередь. Радист Лам погиб, Нгиа и Хьен были ранены. Среди пленных тоже оказалось около десятка убитых и раненых.

За минуту до этого Малыш Тханг — он вместе с бойцами санитарного дозора проверял колодец у мостика — заметил мужчину и женщину, забежавших в коттедж и по наружной лестнице слева поднявшихся на второй этаж. Он успел разглядеть их только мельком, они быстро проскочили в самый конец балкона.

Хьен тут же поднял целый взвод прочесать офицерские коттеджи и примыкающую к ним площадку, где стояли ожидавшие ремонта машины. Однако тех двоих нигде не нашли. Нашли только мальчика.

— Как же все-таки им удалось проскользнуть? — задал вопрос Хонг.

— Взвод потом обнаружил траншею, соединяющую офицерские коттеджи с авторемонтной площадкой. Мы думаем, что те двое и воспользовались этой траншеей. Раньше их не обнаружили потому, что санитарный дозор осматривал только террасы и комнаты первого этажа.

— Весьма вероятно, — кивнул штабист.

— Но где бы они сейчас ни прятались, — продолжал Хьен, — им далеко не уйти.

— Итак, вчерашнюю операцию вы пропели лихо, однако на последнем этапе им все же удалось вас куснуть, — подытожил Хонг. — Ну, а что же этот мальчишка, которого вы поймали, где он?

— Здесь, в доме, — ответил Хьен. — Хотите на него взглянуть?

— Да нет, зачем. Сколько ему?

— Совсем пацан, года три-четыре, не больше!

— Ну и как вы думаете с ним поступить?

— Не знаем еще, — ответил Хьен. — Пока что я поручил Тхангу, нашему санинструктору, присмотреть за ним.

Горы, шоссе, город, разрушенные селения, военная база — все здесь сейчас, в Первой тактической зоне на этой земле, раскинувшейся под мартовским небом тысяча девятьсот семьдесят пятого года, носило следы поспешного отступления, бегства марионеточной армии. Словно массовая эпидемия, распространялись паника и хаос, захлестывая и горные джунгли, и город, и окрестности. Вьетнамцы, кто вынужденно, кто сознательно пошедшие когда-то за американцами, измотанные этими проведенными под ружьем годами, шли теперь к своему последнему прибежищу.

Десятки километров песчаного берега у порта Тхуанан и Тыхьен были забиты беспрестанно прибывающими сюда беженцами: штатскими — тут были люди абсолютно всех сословий, сгибавшиеся под тяжестью разнокалиберного багажа, и военными, разных званий и родов войск, во всем пестром разнообразии воинской амуниции. Генерал ли, солдат ли, богач ли, бедняк — они сейчас были уравнены в одном: каждый шагал на своих двоих, ибо все машины и другие средства передвижения пришлось бросить по ту сторону лагуны.

У самой кромки берега собралась толпа дочерна загорелых, провонявших потом солдат. Одни были по пояс голы, без всякого оружия, только в руках крепко зажаты кошельки. Другие — еще при оружии и в гимнастерках, превратившихся в грязные, измазанные глиной лохмотья. Изможденные лица, глубоко ввалившиеся, мутные, почти безумные глаза, взлохмаченные, в песке и пыли волосы — так выглядела эта толпа, сборище побежденных. Площадная брань, грубые крики, вопли, дикий, безумный смех, выстрелы, поднятые вверх кулаки, с угрозой машущие в сторону моря, еще дымящиеся стволы карабинов, и головы — все как одна повернуты в сторону моря…

— …Мать вашу! Если через пять минут не причалите, отправим прямиком в преисподнюю!

— …Эй вы! Территориальные! Слезайте! Оставайтесь в своем сучьем Читхиене!..

— Давай причаливай! Слышишь?! Мы резину тянуть больше не намерены!

— Открывай огонь! Отправить их к чертям собачьим!

Корабль темно-серой гигантской цветочной корзиной высился над водой — его помещения и палубы снизу доверху были до отказа забиты людьми: мужчинами в военной форме, женщинами, детьми. Многим не хватало даже места, чтобы стать как следует. Руки судорожно цеплялись за любой выступ, за что только можно было кое-как ухватиться. Леера были облеплены гроздьями людей. Время от времени со стороны открытого моря набегала большая волна, и корабль вместе со всей этой кишащей на нем толпой слегка покачивался и, казалось, оседал все глубже и глубже.

Большинство тех, кто находился сейчас на нем, были солдатами Первой дивизии или беженцами из города — сюда допустили только самых богатых. Толпа на корабле безжалостно теснила, давила, топтала друг друга. Тут было то же, что на берегу: раздирающие душу крики, грубая брань, кого-то грабили, кого-то едва не душили. На нижней палубе в дальнем углу уже завязалась драка. Полуголые солдаты, размахивая кулаками, набросились на женщину. Похоже было, здесь сводили какие-то личные счеты. Женщина лет тридцати, очень красивая, одетая в дорогое платье, была, как и муж, стоявший ранее рядом, измазана глиной и грязью. Она сопротивлялась изо всех сил: отталкивала наседавшую солдатню, яростно отбивалась, уворачивалась, царапалась, причем в глазах ее, гневно сверкавших под густо накрашенными ресницами, не было ни тени страха. Солдат же только подстегивал столь решительный отпор. Теперь уж они непременно свернут шею «птичке феникс», кричали одни, другие предлагали вышвырнуть ее прямо в море, третьи надрывали в хохоте глотки, скалились, орали, хлопали себя по заду, приплясывали, а потом все вместе бросились на женщину, стали выкручивать ей руки, щипать. В конце концов славные вояки одержали победу: женщине скрутили руки и, безжалостно содрав одежду, оставили в чем мать родила.

На муже ее — даже беглый взгляд сразу признал бы в нем офицера — была солдатская форма. Длинный серый шарф обматывал его шею поверх незастегнутой старой пятнистой гимнастерки, концы шарфа были схвачены узлом на голой груди. Еще несколько минут назад он стоял и тихо разговаривал с женой. На лице его застыло выражение разочарования и раздражения, тонкие губы под маленькими усиками то и дело сжимались в горькую усмешку. Теперь он походил на разъяренного тигра. Со злобным, помутневшим от гнева взглядом, взлохмаченный, скрипя зубами, он бросался на глухую стену голых, обожженных солнцем, вонючих и мокрых от нота спин, молотил кулаками по этой солдатне, посмевшей надругаться над его драгоценной половиной.

И вдруг, в самый разгар побоища, все палубы огласились дикими воплями и визгом.

Морские пехотинцы, остававшиеся на берегу, открыли огонь из автоматов и пулеметов прямо по кораблю. До этого они лишь предупреждающе постреливали в воздух.

Какой-то солдат с тощим вещмешком за голой спиной, ухватившийся с внешней стороны борта за леер, был ранен и полетел головой вниз в воду, подняв фонтан брызг. С корабля было видно, как мелькнули во взметнувшейся волне его багровая спина и зад, туго обтянутый зелеными форменными брюками, затем волны сомкнулись над ним навсегда.

Следующей жертвой стала женщина с большим свертком в руках. Она падала вниз, а меж ее раскинутых рук и длинных, летящих по ветру волос падал раскрывшийся сверток — цветастое одеяло, из него выскользнуло голенькое белое тельце ребенка. Оно летело вниз в море вслед за матерью без единого звука, казалось, младенец парит в воздухе.

Затем за борт сорвался целый клубок тел — их было трое или четверо, этих людей, сцепившись вместе, они крепко держались друг за друга так, целой гроздью, упали в воду.

«Цветочной корзине» пришлось пришвартоваться к берегу. Одни возносили молитвы господу, другие на чем свет поносили американцев и Тхиеу[1], многие просто обезумели от страха.

То, что случилось потом, могло привидеться только в самом кошмарном сне: на корабль ворвались сотни «бешеных буйволов»[2] — солдат в пятнистой форме, как стая голодных волков бродивших по берегу. Тут-то и началась расправа со всеми, кто, попав на корабль, собирался вот-вот убраться подальше от этих мест.

…Мужчина с шарфом стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока, он уже был без гимнастерки, весь в поту. Высокий и крепкий, он старался заслонить собой жену, сидевшую на корточках за бухтой каната и грудой сваленных железных стульев. Гимнастерка, которую он набросил ей на плечи, не могла прикрыть наготы.

Едва возле них появились морские пехотинцы, один, длинноволосый, в разодранных снизу и развевающихся как знамена брюках, двинулся прямо на мужчину. За ним шли остальные. Длинноволосый, явно издеваясь, церемонным жестом простер свою длань и указующим перстом ткнул в сторону берега:

— Слазь!

Мужчина с шарфом не шелохнулся, только легким движением головы откинул со лба волосы. Воцарилось зловещее молчание. Первым не выдержал мужчина и визгливым голосом, в котором слышались и мольба и возмущение одновременно, крикнул:

— Я… я в частях особого назначения! Мне необходимо уехать!

Один из солдат, в черной рубахе — его шея и руки были не светлее, — задрал рубаху и, почесывая бледное незагоревшее брюхо, с явной издевкой спросил:

— Сам-то откуда будешь?

Мужчина растерянно схватился за конец шарфа, словно боясь, как бы шарф этот арканом не затянули на его шее.

— Я из….

— Ну, отвечай, откуда?

— Из города…

— Из Хюэ, значит? Солдат или штатский? — допрашивал тот, что был в черной рубахе.

— Я офицер, и вы не имеете права…

Длинноволосому только это и нужно было, в ту же секунду он подскочил к мужчине с шарфом.

— Офицерская крыса! — завопил он. — Вперед солдат прошмыгнуть хочешь?! Что же ты не сражаешься «до последней капли крови»? Небось солдат своих к этому призывал?!

— Всыпь ему как следует!

— Так, чтоб от него только мокрое место осталось!

— Вышвырни ты ого отсюда!

Морские пехотинцы вдруг окружили ого плотным кольцом. Наконец-то представился подходящий случай палить давнюю ненависть и к офицерству и к этой земле, с которой начиналась Первая тактическая зона, к этому выжженному мертвому краю, скудным каменистым и коварным землям, местам схваток, краю, где даже столь искушенные в воинском деле десантники и морские пехотинцы вот уже столько лот безрезультатно проливали свою кровь и откуда сейчас никак не могли унести ноги.

«Бешеные буйволы» бросились на мужчину, схватили за руки и за ноги. Длинноволосый ухватился за шарф. Их жертва яростно отбивалась, но сопротивляться озверевшей солдатне было бесполезно. Когда мужчину уже подтащили к самому борту, «бешеные буйволы» вдруг разразились оглушительным хохотом: на них бесстрашно кинулась голая женщина о искаженным от злобы лицом, одной рукой она придерживала на груди пятнистую гимнастерку, другой колотила по солдатским спинам.

Они хохотали до икоты и, захлебываясь от смеха, подняли мужчину с шарфом, раскачали и швырнули в воду. Он успел только услышать истошный вопль жены и новый взрыв хохота.

Прибрежные воды приняли его, опустили на дно, потом подняли и осторожно подтолкнули к берегу.

Оп долго лежал лицом вниз, уткнувшись в мокрый песок. Море раз за разом накрывало его белыми пенными гребешками. Постепенно он начал приходить в себя. Вот он уже смог сесть. Откинул со лба волосы, чтобы соленая вода не заливала глаза. Горечь и злоба переполняли его. Он закрыл лицо шарфом и зарыдал. Соленые слезы смешивались с соленой и горькой морской водой.

— Мы проверили все списки, — сказал политрук подразделения, принимавшего пленных, болезненно бледный, как человек, видевший мало солнца: видимо, ему долгое время пришлось провести в джунглях, — Мы проверили все списки, но тот, кого вы ищете, в них не значится.

— Уверен, что в любом случае он назвался вымышленным именем, был ли он арестован или пришел с повинной, — заметил Хьен.

— А я думаю, он еще в бегах. Такие легко не сдаются.

— И все же не исключено, что он здесь. Поэтому к вам просьба: присмотритесь повнимательнее.

— Да, конечно, мы обязательно займемся расследованием. Если этот тип здесь, докопаться будет не так-то уж сложно. Нам предстоит перевести в другое место свыше тысячи пленных. Как только с этим закончим, заставим всех еще раз написать подробные автобиографии. Сейчас у нас появилась возможность проверить данные.

Хьен пожал политруку руку и вместе с Малышом Тхангом вышел. Спускаясь с крыльца, он успел заметить, как Шинь подобрал что-то с земли прямо из-под ног одного из пленных, толпившихся во дворе.

— Шинь! — Малыш Тханг оглядывался по сторонам, ища, куда тот запропастился. Шинь с видимой неохотой подбежал к нему, успев спрятать в карман найденную пулю.

Хьен задержался с минуту на крыльце, где в вазах цвели «тигриные язычки», окинул беглым взглядом группы пленных — серые лица, грязная, припорошенная серой пылью одежда — и невольно подумал: перед ним пепелище, остатки большого пожара, но где-то в глубине все еще тлеет, прячется огонь. Он взял за руку мальчика и пошел, не глядя, мимо этих серых шеренг, досадуя на то, что ему словно приходится выставлять напоказ свою раненую руку. Он чувствовал на себе многочисленные любопытные взгляды. А что, если среди этих людей сейчас и тот? Может быть, он пристально следит за каждым движением, каждым жестом его, Хьена, и идущего рядом с ним ребенка! И если он действительно здесь, то какие его одолевают мысли, какие планы мести он вынашивает?

За воротами, над которыми еще сохранилась выкрашенная серой масляной краской вывеска «Начальная школа», Хьен обернулся, чтобы бросить последний взгляд на это живое пепелище, которое, как знать, возможно хранило ответ на все вопросы. В этот момент со стороны растущих перед школой деревьев наперерез ему бросились две женщины. Одна из них, совсем седая, с приятным открытым лицом, подчеркнуто вежливо спросила:

— Скажите, уважаемый, верно ли, что пленных собираются сегодня перевести в другое место?

— Да, собираются. У вас здесь кто-нибудь из близких?

— Зять, он хоть и офицер, но вот спросите, уважаемый, его жену, — пожилая женщина смотрела на Хьена полным мольбы взглядом и показывала на стоящую за ней дочь, — он учительствовал и в армию попал по мобилизации, офицером связи. Все время в канцелярии сидел, в тылу, ни разу в боях участия не принял!

Молодая женщина в лиловом аозай[5] и белой короткой вязаной разлетайке, едва прикрывавшей огромный живот, держала на руках крошечную, годиков двух девочку, за спиной у нее толпилось еще пятеро ребятишек мал мала меньше, удивительно похожих друг на друга длинными носиками и острыми подбородками.

— Да, да, — торопливо подхватила молодая женщина, — защитил диплом инженера и сразу стал преподавать. А потом его призвали. Поверьте, господин, он только и знал, что читать книги да учить детей. Одно название, что офицер, ведь он был так далек от всего этого, в жизни оружия в руки не брал.

Жестом пианиста, прикасающегося к клавиатуре, она поочередно прикладывала руку к головкам детей:

— Спросите старших, они знают. Дети, скажите, правда, что ваш папа — офицер связи?

— Да!

— Да, господин, наш папа правда офицер связи!

«Ей бы еще спросить эту малышку, что на руках, и того, что скоро появится на свет!» Еще немного, и Хьен, не сдержавшись, расхохотался бы. Наверняка сговорились между собой, что говорить в подобных случаях.

— У нас на севере есть пословица: про дорогу узнаешь у старого, а про дом — у малого. — Хьен погладил по голове самого маленького из ребятишек и сказал женщинам: — Что ж, устами младенца глаголет истина!

— Это святая правда, мы не посмели бы обманывать. — Старая женщина смотрела на него умоляюще. — Сможем ли мы его увидеть?

— В том случае, если он здесь, то есть если он попал в плен или сам пришел с повинной.

— Сам ли пришел, ваши ли его взяли, какая разница, лишь бы живой остался. Бога молю, чтоб он тут оказался! — Молодая женщина чуть не плакала. — Дом мародеры разграбили, да только сейчас не до этого, лишь бы муж отыскался…

— Подождите здесь, скоро всех начнут выводить, — посоветовал Хьен, — Если он здесь, вы его увидите.

— Да, да, мы будем ждать. — Пожилая в порыве благодарности прижала руки к груди. — Нижайшее вам спасибо!

— Брехня все это, — решил Малыш Тханг, когда они отошли. — Всяк теперь сделался врачом да связистом!

— Ну, может быть, эти как раз и не обманывали.

— С чего бы им тогда твердить все с таким заученным видом?

Какой, однако, непростительной глупостью было явиться по собственному почину на регистрацию, думал майор. Как можно было поступить так наивно, решив, что это наилучший способ избегнуть уготованной кары. В том, что двое военных привели Шиня прямо в лагерь, майор увидел перст судьбы. Сейчас каждую минуту нужно было быть начеку, тучи сгущались.

Выдержка изменила ему, он не мог далее притворяться спокойным и равнодушным. Он подозревал, что десантник давно уже раскусил его. Майор был из тех людей, кто умеет предвидеть последствия. Он бы предпочел не давать пищи для подозрений, но у десантника, человека, оказавшегося с ним в одной лодке, они наверняка должны были зародиться. В таком случае, решил майор, не лучше ли будет открыться, ведь не чужие они теперь, напротив, оба в руках у вьетконгов и оба все равно что в клетке.

И вот, когда их в очередной раз вывели на работу — убирать территорию, — он, предварительно взяв с десант-пика клятву молчать, рискнул кое-что ему доверить.

— Если я так и буду сидеть здесь, — добавил он полным затаенной злобы голосом, — они про все дознаются. Не желаю принимать смерть из их рук!

— По ведь вы не назвали свое настоящее имя… — Десантник хорошо понимал, что ситуация, в которую попал этот майор «коммандос», сродни той, в коей находится рыба, лежащая на кухонной доске, но говорить об этом прямо в лицо ему не хотелось.

— А что я от этого выиграл? — Майор оторопел от такой наивности.

— Что же вы намерены предпринять? — спросил десантник.

— Есть только два пути…

— Вы мне доверяете?

Майор ничего не ответил, а потом сам задал вопрос:

— А как вы оцениваете ситуацию? Что нас ждет?

— Полный провал.

— Ну нет, я настроен более оптимистично. Вы что, собираетесь смириться со своим положением?

— А что вы — можете предложить иное?

— Я вижу два выхода. Один — это самому распорядиться своей жизнью.

— Даже так?

— Да, если ничего другого не останется…

— Ну, а второй?

— Второй…

Майор сжал кулаки, глаза его блеснули, он весь подобрался, почувствовав в себе то возбуждение, ту жажду действия и мщения, которые обуревали его, когда он лежал с автоматом в руках, а рядом были сын и жена, подававшая патроны, и он нажимал на гашетку, пока автомат не захлебнулся.

— Нет! — тихонько воскликнул он. — Я ни за что со всем этим не примирюсь! Я верю, что паше дело не будет проиграно так бездарно, да еще кому — этим невеждам и тупицам!

— И никакого иного выхода вы не видите? — хладнокровно спросил десантник.

— Иного? — Майор пристально посмотрел на пего, начиная догадываться, куда он клонит.

— Я считаю, что мы вынуждены примириться с историей.

— Ах, вот что! — воскликнул майор, едва сдерживаясь, чтобы не ударить своего собеседника. — Вот, значит, как вы собой распорядились! И вы сознательно избираете этот путь?

— Сознательно, я много и давно об этом думаю… Это, кстати, путь и для вас и для многих других…

— И это говорите вы, офицер авиадесанта… — горько сказал майор.

— А я последнее время там не служил. Я лишился доверия, и меня перевели в другую часть.

— Почему?

— Потому что… Словом, я сам во всем виноват. Потерял вкус к драке! Баста, достаточно я им послужил. Кстати, не слышали последних сводок? Думайте обо мне, что хотите, но такие, как вы, потерпят фиаско. Нечего и пытаться раздувать потухший огонь.

— Значит, по-вашему, я должен пойти с повинной? Да вы смеетесь надо мной!

— Вовсе пет. Этим вы в какой-то мере смягчите свою вину.

Они замолчали. Молчание было тяжелым, напряженным.

— Нет! — наконец решительно сказал майор. — Нет! Ни за что!

— Подумайте хорошенько.

— Нет, я никогда на это не пойду.

— Ну хорошо, может быть, вы думали ужо и о том, какому из названных вами выходов отдать предпочтение?

— Я все продумал. Отчасти и сами обстоятельства меня к этому вынуждают. — Майор внимательно наблюдал за пиратской физиономией бывшего десантника, точно просил хоть немного сочувствия, поддержки. — Ваше мнение мне тоже небезынтересно узнать.

— Считаю, что выбор — это ваше право. Как говорится, право последнего поступка. Только вы один можете принять окончательное решение.

— Поймите же меня, не могу я больше этого выносить!

— Ну, тогда я вам так отвечу: чувство мести может завести далеко, очень легко наделать непоправимых ошибок.

— Выходит, вы предпочли бы, если бы я покончил с собой?!

— Я всего лишь хочу предостеречь вас. Крови и так уже пролито более чем достаточно.

— Пойдете на меня доносить? — побагровел майор.

— Я все сказал, — тихо ответил бывший десантник, — а там — как сами рассудите.

Кук торопливо вошла в помещение волостного комитета. Поздоровавшись — с кем кивком головы, а с кем приветливой улыбкой, — она опустила на стол сумку, которую держала в руках, и сразу оказалась в плотном кольце обступивших ее людей. Помещение волостного комитета и двор перед ним были заполнены до отказа — теперь так бывало каждый день: сюда шли предъявить свои документы возвращавшиеся беженцы. Народу здесь всегда было словно на митинге, а шум стоял не хуже, чем в кузнице. Сейчас он усугублялся еще и непрерывным грохотом и скрежетом, доносившимся с крыши. На крыше трудилась целая бригада добровольцев: и сами члены волосткома, и местные ополченцы, помогавшие им. Волостной комитет только-только перевели сюда из старого дома, ставшего по нынешним временам чересчур тесным. Новый дом обещал быть не в пример просторней прежнего — в нем пять комнат. Оставалось подвести его под крышу, что сейчас и делали.

— Рассаживайтесь, пожалуйста, придется немного подождать!

Кук проворно сбегала в угол двора, к брезентовой палатке, принесла пару скамеек и поставила их у перегородки, разделявшей комнаты.

Зи, староста Срединной деревни, рослый мужчина лет пятидесяти, размахивая пустым рукавом ношеной-переношеной крестьянской коричневой рубахи — у него не было одной руки, — помог Кук восстановить тишину и рассадил собравшихся на скамьях.

— По одному подходите, иначе работать нельзя! — разъяснил он, засовывая пустой рукав в карман рубахи. — Наша председательша сама всех по очереди вызовет!

Кук, не оборачиваясь, притянула к себе стоявший позади стул, внимательно разглядывая лица и одежду новичков, которые становились теперь гражданами Чьеуфу и с которыми ей впредь предстояло работать. Внимание се привлек мужчина с маленькими тонкими усиками, одетый во все белое. На голове у него была нейлоновая панама. В том, как он держался, было что-то подобострастное, боязливое. Кук этого человека видела впервые. Затем взгляд ее остановился на двух мужчинах в гимнастерках марионеточных солдат — долговязом и коротышке, оба были местными, из Чьеуфу, оба хлебнули лиха в Буонметхуоте. Были здесь и три богато одетые женщины, даже отдаленно не похожие на крестьянок. Кук знала только одну из этой троицы — жену полковника, у них была богатая усадьба неподалеку от Нижней деревни. Остальные — одни сидели на скамейках, другие толпились у входа или во дворе — были бывшими солдатами или служащими марионеточно-го режима. Много и таких, кто бежал на Юг после семьдесят второго. Среди ожидавших во дворе людей Кук заметила юношу в синих нейлоновых брюках и трикотажной рубашке, ей показалось, что это Линь, ее младший брат. Но тут юноша повернулся, и Кук с горечью убедилась, что ошиблась. Рядом с ним стояла какая-то женщина, наверное, его мать. Кук пригляделась и узнала ее — худая, бледная и слабая, женщина эта была похожа на увядший лист. Кук вспомнила, как в позапрошлом году, после того как половина волости стала свободной зоной, сюда приезжал муж этой женщины; он добирался издалека — работал на какой-то стройке в Баккане. Вспомнила, каким она тогда увидела его — окаменев, стоял он у руин, которые когда-то были его домом. Жена его вместе с сыном бежала на Юг…

— Прежде всего мне нужны вы! — быстро сказала Кук старосте Срединной деревни Зи и, усевшись наконец, вынула из сумки авторучку и тетрадь для записей в красном переплете.

Зи, смастерив себе самокрутку, поднес зажигалку, пару раз затянулся, перебросил самокрутку из одного угла рта в другой и, прищурив усталые глаза, через клубы дыма пристально разглядывал Кук. Женщина лет двадцати пяти — тридцати, что сидела сейчас перед ним, ничем не напоминала прежнюю Кук, чье свежее миловидное личико покоряло когда-то столько сердец. В последние дни Кук заметно осунулась, стала бледной, под глазами появились темные круги. Бедняга, подумал Зи, никак не может оправиться после смерти Нгиа. Правда, сейчас и дел навалилось на нее много, но прежней Кук все шло на пользу, она и от дел-то расцветала.

— Дядюшка Зи, как у вас дела, что успели? — спросила Кук.

— Трудились помаленьку… Не так быстро, как хотелось бы.

— Как с жильем?

— С жильем вроде бы ничего, на сегодня готовы двадцать два дома, в том числе и дом общих собрании.

Кук, склонившись над тетрадью, записывала.

— А как с полем?

— Пять гектаров закончили. Скосили траву, из воронок выбрали водоросли, вычерпали воду и заровняли.

— Всего пять гектаров?

— Да, всего пять гектаров.

— Больные есть? Сколько?

— Пока по-прежнему: цифры не растут, но и не убавляются.

Кук помолчала, пристально глядя на неровные доски стола, потом, отшвырнув ручку, с досадой воскликнула:

— Но ведь так все с голода перемрем, дядюшка Зи! Народу-то вон сколько понаехало, из какой только дали не возвращаются! Если земли и дальше такими темпами поднимать станем, нам всех не обеспечить!

Зи молчал, попыхивая самокруткой. «А ведь ей еще кое-что сказать придется, и тут уж не просто о голодухе речь. Да, дела, время мирное, а люди продолжают погибать», — думал он. Как ни жаль Кук, скрывать случившееся нельзя.

— Вот что, — решился он. — Вчера ночью совсем было бежать к тебе собрался…

— А меня вчера все равно не было, всю ночь в уезде прозаседали, — перебила его Кук. — Случилось что?

Зи внимательно посмотрел на Кук, на ее полное тревоги лицо, беспокойно нахмуренные брови, и тихонько сказал:

— У Нгиетов ребенок на мине подорвался…

— Когда? — Кук от волнения привстала.

— Вчера ночью…

— Но я сегодня утром там была, почему ничего не сказали? Что за мина, не знаете?

— Почем мне знать, громыхнуло как следует…

— Значит, противопехотная, М-16…

— Наши парни тоже так думают. Дырка в земле здоровенная осталась, с большое блюдо…

— А ребенок? Кто это?

— Да четвертая их, Тху.

— Тху?! — У Кук на глаза невольно навернулись слезы. — Бедняжечка! Я ее совсем малышкой помню, еще до того, как они на Юг уехали. Все за мной бегала, за блузку уцепится, бывало, и зовет «тетя Лук, тетя Лук!» Как опа?

— Боюсь, не выкарабкается. Отнесли в медпункт, а оттуда отправили в уездную больницу.

— Как же это случилось, где она бегала?

— Да нигде и не бегала, сразу за домом мина была. По нужде ночью во двор вышла.

Некоторое время оба сидели молча. Только потом Кук нашла в себе силы спросить:

— А люди, как они после такого несчастья реагировали?

— Вообще-то паники особой нет, хотя некоторые порядком напуганы.

— Поскорее возвращайтесь туда и постарайтесь, насколько возможно, успокоить людей…

Зи поднялся:

— Ну, я пошел?

— Сделайте пока что-нибудь, — умоляюще сказала Кук, — Нельзя, чтобы люди паниковали. Пусть продолжают ставить дома, поднимать поле, что угодно придумайте, лишь бы работа не стояла. Накажите, чтоб осторожно ходили — только там, где уже проложены тропы. Сразу после обеда я приеду.

Матушка Эм бросила принесенную охапку водорослей, с которых еще канала вода, на выложенный узорчатой плиткой пол веранды.

— То, маленькая, где ты? — певуче позвала она и, не услышав ответа, заглянула в дом, — Кхой, куда вы все запропастились? — Ответа и на сей раз не последовало, одни только комары звенели; и вдруг в сгустившихся уже сумерках Эм уловила неясное движение. Она пригляделась: какие-то люди, трое или четверо. Кто такие, откуда взя-лпсь?

Может, гости какие? Только с чего бы гостям — теперь она их получше разглядела — сидеть вот так на земле, да еще и в углу? По всему видно: спрятаться хотят.

— Эй, вы кто такие? — окликнула она и бросилась зажигать лампу. В кухне, уже с лампой в руках, шаря в потемках в поисках спичек, она наткнулась еще на одного: у входа сидел человек, уронив голову на руки. Услышав шаги, он с мольбой в голосе произнес:

— К ногам припадаю, не гоните!

Эм поднесла лампу: ну вот, теперь все попятно — сытая, лупоглазая рожа. Так вот кто это!

Она выскочила на веранду, стала посреди нее подбоченясь и тут уже, позабыв о страхе, заорала на них:

— Мерзавцы! Твари! Скольких на тот свет отправили! Как диких зверей травили, выслеживали, вынюхивали! И хватило же наглости именно сюда заявиться!

— Землю готовы есть, не гоните только, — умоляюще сказал один, и все остальные испуганно сжались, — нынче нам по домам оставаться нельзя, верная погибель. Вон ведь Кунга забили…

— За шкуру свою испугались! Соображаете, значит, что к чему! Как до вас дело дошло, так сразу сообразили, что такое жизнь человечья!

— Не губите! — бросился в ноги другой. — У нас семьи, дети…

— Семья, дети… Ишь о чем вспомнил!.. А чужих детей ты щадил?

Эм развязала пояс — веревку из бамбукового лыка, мокрую и пропахшую гнилью и тиной, затем стащила с себя робу, которую она смастерила из двух полотнищ зеленой синтетической мешковины, распоров мешок с песком, какие в военном деле используются для укреплений. Непромокаемая роба хороша была и для поля, на которое выходили ни свет ни заря, и для заболоченных прудов, где собирали водоросли.

— Убирайтесь. — Эм сказала, как приказ отдала. — Убирайтесь и возвращайтесь по домам, ничего с вами не стрясется. Кук, наша председательша, всех оповестила об указании волосткома. И теперь это указание никто больше не нарушит. Ненавидеть будут, а тронуть никто не тронет. Власти с вами сами разберутся. Так что ступайте-ка отсюда!

Сгорбившиеся и притихшие, бормоча слова благодарности, бывшие полицаи один за другим вышли со двора.

Эм сняла с веревки развешанную на просушку одежду Кук — темно-голубую поплиновую блузку и шелковые брюки. Бережно сложив, отнесла в дом и положила в изголовье кровати под подушку. Рядом с кроватью стоял ящик из-под снарядов, который Кук приспособила для хранения разных мелочей, на нем лежали два армейских вещмешка — их когда-то оставили ей на хранение Нгиа и Хьен.

Во двор с опаской, как растревоженная наседка, — тз-за ее спины выглядывали головки внучат, — вошла хозяйка дома, Кхой. Услышав шаги в доме, она решила, что это давешние полицаи, и уже собралась ретироваться.

— Долго ты еще вокруг да около слоняться собираешься? — окликнула ее Эм.

— Ох, это ты… А я-то думала, что эти…

— Какие такие «эти»?

— Да ну их, гадов, говорить не хочется! Противно эти гнусные рожи видеть. Слушай, — вспомнила она, — а тебя ведь одна женщина спрашивала. Готовь угощенье, попозже зайти обещалась!

— Куда То убежала, не знаешь?

— Да разве она после уроков домой заглядывает? Небось, как всегда, увязалась за взрослыми, пошла рыбу ловить.

— Что за неслух эта девчонка! Сколько раз ей говорилось!..

И то ли браня, то ли жалуясь на свою приемную внучку, которая самовольно куда-то удрала, и вот уже ночь на дворе, а она все еще носится невесть где, Эм с горящей лампой в руках прошла в комнату, зажгла пучок благовонных палочек, разделила его на две части и поставила — в две вазочки — одну пристроила прямо на корнях срубленного недавно кустарника тетау, у тропинки, ведущей к дому, другую на пороге кухни. Только потом она принялась за приготовление ужина.

В этом доме, владении матушки Кхой, последние два года размещался волостной комитет Чьеуфу. Дом был совсем новый, по-новому же и выстроенный: с плоской крышей, высоким фундаментом, он смотрелся этаким каменным кубом, в окнах красовались декоративные решетки. Настоящей владелицей его была дочка Кхой. Дом окружал большой сад, где росли плодовые деревья. Урожай с них снимали круглый год. К дому вела дорожка, обсаженная двумя рядами ровно подстриженного кустарника, кроме того, тут росло еще с десяток абрикосовых деревцев. Прежде в канун Нового года, когда ветви абрикосов сбрасывали с себя листву и сплошь покрывались бледно желтыми цветами, мать и дочь срезали их и несли на рынок в Куангчи, выручая за каждую ветку по тысяче пиастров.

Все это богатство было создано руками дочери Кхой, она оказалась на редкость предприимчивой особой. Муж ее, молодой и здоровый мужчина, весьма охочий до женского пола, был всего лишь сержантом в марионеточной армии, его часть стояла в здешнем уезде. Дочери Кхой пришла в голову мысль открыть неподалеку от села, прямо у шоссе, идущего к порту Кыавьет, бар, где продавались бы «солдатская радость», оранжад «Вирелей», пиво «Тигр» и ряд других столь же замечательных и высококачественных прохладительных: напитков. Но главным ее занятием была перепродажа американских товаров, скупленных но дешевке у солдатни. Вещи, доставшиеся ей буквально за гроши, предприимчивая особа переправляла солдатам региональных частей, расквартированных неподалеку.

И вот при таком-то доме, при таком процветании пришлось бросить все, продать, утирая горькие слезы, почти за бесценок кафе-бар, так удачно пристроившееся у реки, по которой текли деньги, и уехать в район, сняв там убогую комнатенку.

Ей хорошо были известны повадки мужа — он слыл заправским сердцеедом, и не без оснований — возле него вечно крутились какие-нибудь бабенки. Конечно, если убьют мужа на войне — тут уж другое дело, ничем не по можешь, но чтобы из-за поганой коммерции, пропади она пропадом, у тебя его из-под носа какая-нибудь бабенка пошустрее уволокла, нет уж, увольте, этому не бывать. Под бдительным оком супруги, контролировавшей не только каждый его шаг, но и каждый брошенный им взгляд, бравый сержант сделался неузнаваемым — без жепы он теперь и шагу не делал, а той только того и надо было. Потому-то так и случилось, наверно, что домой она за целый год всего каких-нибудь пару раз наведалась, да и то чтобы прихватить с собой что-нибудь поценнее — теперь на новом месте надо было свое дело открывать… Но вот подошло лето семьдесят второго, и, теперь уже окончательно бросив детей на попечение матери и даже не простившись, не повидав их напоследок, супруги, ничтоже сумняшеся, дали стрекача в провинции, что лежали намного южнее.

Ну, а дом как был, так и остался стоять; и хотя всю» округу несколько месяцев подряд беспрерывно бомбили Б-52 и все здесь было в куски искрошено, сровнено с землей, он каким-то чудом остался цел и невредим. И когда Пришло мирное время, тетушка Кхой охотно пустила в этот постылый ей дом весь волостном — пусть работают, — а сама с внучатами переселилась в дальнюю, рядом с кухней комнатенку — этот угол дома только и пострадал от бомбежек, степа в нескольких местах дала трещины, штукатурка осыпалась, черепица с крыши была сорвана взрывом… В остальных комнатах, там, где разместился волостном, все оставалось в полном порядке.

После семьдесят второго в Чьеуфу оказалось много одиноких людей, чьи близкие либо погибли, либо временно отсутствовали, либо удрали на Юг. В числе таких одиночек оказались и матушка Эм, и Кук — председательша волосткома, подселенками жившие в доме тетушки Кхой.

Дом матушки Эм прежде стоял в Срединной деревне, находившейся южнее обозначенной линии. У нее было много заслуг перед революцией, и не раз ее награждали медалями и нагрудными, знаками. Всю жизнь она отдала революции, мужья ее — она четыре раза замужем побывала, так уж получалось — один за другим погибали на войне, в сопротивлении, и из семерых детей в живых сейчас остались Нгиа — ротный К-1 и семнадцатилетняя Оу, потерявшаяся в семьдесят втором и до сей поры еще не объявившаяся.

Последнее время Эм терзало тяжелое предчувствие — почему-то, она и сама не могла понять почему, она была почти уверена в том, что Нгиа погиб. О том, что это случилось на самом деле, в их волости, кроме Кук, знали лишь немногие — Зи, Ванг, да еще несколько человек из волостного парткома. Печальное известие это тщательно скрывалось, всем было до боли жаль Эм и хотелось, чтобы она как можно позже об этом узнала. Но она, стоило Зи пару раз ни с того ни с сего ее навестить, сразу что-то заподозрила, почувствовала, правда, ее подозрения касались пока Оу. Об Оу она последнее время думала неотступно — прошло два года с тех пор, как девочка потерялась, и самое время было бы ей возвращаться домой, возвращались же другие беженцы. А вот за Нгиа матушка Эм была спокойна — через столько боев прошел, неужто теперь, под самый конец. может с ним что-нибудь приключиться. Правда, слышала она, что в Читхиене было несколько серьезных боев, но особого значения этому не придала.

Однако вслед за Зи, всего через несколько дней, пришел Банг — обрадовать, что отыскалась Оу и не сегодня завтра собирается домой из Дананга, где она эти два года служила в пошивочной мастерской. Тут-то, не успев обрадоваться как следует, и задалась матушка Эм вопросом — с чего это стало к ней в последнее время так внимательно волостное начальство? То один словно невзначай нагрянет, то другой. А потом вдруг неожиданно все поняла: ведь видела же она, что Кук как потерянная целый месяц ходит, только сразу в толк взять не могла — отчего, а случилось это сразу после возвращения Кук из Хюэ, куда она уезжала на несколько дней. Эм ее тогда спросила, не встретила ли она там Нгиа или кого-нибудь из его роты, но Кук сметалась и не ответила, промолчала. Кук стала как будто еще более внимательной к ней, чем раньше, но Эм заметила, что теперь она избегает оставаться с ней наедине. Заметила и ужаснулась, потому что сразу догадалась, почему так переменилась ее будущая невестка. Несколько раз пыталась она расспросить Кук или хотя бы поделиться терзавшими ее мыслями, но сдерживала себя. Что ж, если Кук терпит, то и она вытерпит. Кук любила Нгиа не меньше ее самой, она хорошо это знала. И теперь ночами ей то ли снился, то ли мерещился сын, в зеленой форме бойца армии Освобождения, она пыталась расспросить его о нем самом, о его друзьях, но он молчал, только улыбался, а потом исчезал, точно таял — то ли в дыму, то ли в каком-то мареве…

Ночами на поле жгли срезанный тростник, и дым тоненькой высокой струйкой тянулся высоко вверх…

Маленькая То во весь дух неслась по дороге, крепко зажав под мышкой бамбуковую плетенку с мелкой рыбой. У зарослей ананаса, росших тут же, у обочины, она остановилась и, сунув руку в самую гущу, вытащила припрятанную там школьную сумку. В ней вместо книжек лежал кусок черного картона и крохотный, как шарик от бомбы, огрызок мела.

Повесив сумку на руку, так, как это делали со своими авоськами взрослые по дороге с рынка, девочка зашагала дальше, задрав голову кверху и разглядывая ставшее темным небо. Маленький рогатый месяц, повисший над рекой, напомнил ей о рыбе, которая сейчас, тоже изогнувшись, лежала в плетенке. Она тихонько окликнула пой манную рыбку: попросила, как заклинание сказала, спасти от порки, которую, То понимала, она сегодня вполне заслужила. Ведь матушка Эм много раз ей наказывала из школы идти прямо домой, а по болтаться в поле, где в любую минуту можно нарваться на мину. Девочка с еще большей прытью припустилась домой, закрыв поплотнее школьной сумкой отверстие плетенки, чтоб не потерять рыбку.

У старой пагоды она чуть не наскочила на Кук. Кук устало тащила за собой велосипед — дорога была сплошь в рытвинах, тут и там ее перерезали следы старых траншей и окопов, в такой темноте ехать по ней было нельзя.

Кук сразу увидела То.

— Ты что это несешься как угорелая, гонится кто за тобой?

— Ой, да я опять! Опять за рыбой ходила и теперь поздно домой попаду…

То решила, что уж лучше выложить все начистоту.

Кук улыбнулась, зная, что в темноте ее улыбка по видна, и строгим голосом сказала:

— Имей в виду, следующий раз и разговаривать с то бой не стану. Ты мне что обещала?

— Я больше не буду…

То хотелось под прикрытием Кук незаметно пробраться в дом, и она попыталась схитрить:

— А вас тоже, наверное, давно ищут, бабушка ждет и не ужинает…

— Ну нет, — разгадала ее маневр Кук, — придется тебе все же первой пойти и сказать, что я задерживаюсь. Все поняла, повторять не надо?

— Поняла…

И девочка снова вприпрыжку помчалась вперед, а Кук медленно продолжала свой путь. В ушах стояли крики, и перед глазами мелькали разъяренные лица, взметнувшиеся кулаки, маленький, истоптанный клочок земли и яркое белое пятно на нем — бывший каратель едва держался на ногах, прикрывая руками голову от сыпавшихся со всех сторон ударов. Залитое кровью лицо и плотное кольцо людей, щетинившееся палками, дубинками, кольями, угрожающе занесенными заступами…

В этой разгневанной толпе особенно запомнилась ей одна женщина. Старая, сгорбленная, она, занеся мотыгу, сорвала другой рукой с наголо обритой головы повязку и, размахивая ею, расталкивая других и пробираясь сквозь толпу, кричала: «Пропустите меня, пропустите, я хочу у него спросить, где мой сын! Где мой сын, отвечай!» Прорвавшись вперед, она крикнула ему прямо в лицо: «Отвечай, гадина, где мой сын?!» И тут же, метя в голову, обрушила на него свое оружие — острую мотыгу, но промахнулась и только добавила ему еще одну рану, на плече. Он упал, скорее от испуга, чем от боли.

С начала апреля, то есть с тех пор, когда из Читхиена был выбит враг, времени прошло совсем немного, но сколько всего случилось за этот короткий период в жизни Хьена: гибель Нгиа, трудности первых контактов с городом, ранение и, наконец, Шинь и все заботы и хлопоты, с ним связанные.

Вот уже больше месяца, как Шинь был в их роте, ставшей ему отныне новой семьей. Нельзя сказать, чтобы тут все с первых шагов шло гладко. Рота была против его решения оставить мальчика. Но он ни в чем не обвинял ребят, ведь в конце концов раньше он и сам думал так, как они. Никто, кроме Малыша Тханга, не поддержал его в этом намерении. А когда похоронили Нгиа, мальчик и подавно стал чем-то вроде козла отпущения.

Хьен уже успел получше приглядеться к этому ребенку, разобраться в нем. Шинь оказался довольно умным, наделенным богатым воображением малышом. Однако, как все дети, родившиеся в обеспеченных счастливых семьях, он был очень избалован, и это раздражало Хьена. Чуть что не но нраву — и лицо мальчика сразу делалось злым, за столом он капризно отталкивал тарелку. Иногда в нем появлялась даже какая-то жестокость. Однажды Хьен из окна второго этажа увидел, как Шинь на улице закатил оплеуху девчушке гораздо старше его. Хьен тут же заставил его попросить у девочки прощения.

— За что ты ее ударил?

— А чего она не дала мне пол-яблока да еще дразнилась попрошайкой!

Когда их расквартировывали в городе, Хьен позаботился о том, чтобы Шинь жил вместе с Малышом Тхангом, и устроил их в угловой комнате одноэтажпого флигеля — самой отдаленной от здания комендатуры постройке. Каждый вечер, проверив посты на обоих берегах реки, Чать, их новый ротный, перед тем как подняться в комендатуру, непременно заглядывал туда на минутку проведать мальчика.

В комнате санинструктора, заставленной всевозможными бутылями и пузырьками, всегда пахло камфарой и спиртом. Башмаки ротного, подбитые подковами, издавали дробный стук на кафельном полу, и, едва заслышав в коридоре эти знакомые звуки, мальчик бежал встречать его. Уходя, ротный непременно доставал из кармана и совал Шиню в руку несколько конфет или какую-нибудь игрушку.

Тханг не чувствовал никакой неприязни к этому ребенку, однако держался с ним строго и порой довольно сурово, бывало даже, что мальчику здорово от него доставалось. Однако Шинь, несмотря ни на что, очень привязался к Тхангу. Но и его привязанность тоже проявлялась своеобразно. Он никогда не ластился к Тхангу, не заискивал перед ним и, казалось бы, никак не выделял его среди остальных. Не было случая, чтобы эти двое разговаривали подолгу, даже когда у мальчика был жар и Тханг ночи напролет просиживал у его постели.

— Вот лекарство, выпей, — говорил он.

— Горькое…

— Ну и что, все равно принять нужно.

И мальчик сам брал из рук Тханга похожие на пуговки маленькие белые таблетки и, чуть поморщившись, глотал. Тханг дожидался, пока он запьет лекарство, и тщательно укутывал его одеялом. «За все дни, что ребенок оставался в постели, он ни разу не подбодрил его, не сказал ни одного ласкового, утешительного слова, однако его лицо выдавало озабоченность и тревогу.

Хьен внимательно присматривался к тому, как бойцы обращались с мальчиком, пытался проанализировать собственное решение, которое, как ему иногда казалось, было продиктовано неясными, всего лишь мгновение обуревавшими его чувствами. Человек сугубо рациональный, он обычно подвергал сомнению поступки, подсказанные одними эмоциями. Но сейчас внутренний голос говорил ему, что он поступил правильно и что решение оставить мальчика было единственно верным. И не только для мальчика это было нужно, это было хорошо и для него самого, и для всех остальных бойцов.

Ребенок есть ребенок, так и надо к нему относиться, чей бы он ни был. И псе же Хьен понимал, что и после того, как кончится война, пройдет немало времени, прежде чем и его друзья-однополчане, и он сам до конца примирятся с этой простой истиной.

И даже после того, как они это осознают, им нелегко будет полюбить такого, как Шинь, увидеть в нем просто ребенка, вырванного войной из родительских объятий, то есть отнестись к нему так, чтобы достало доброты вырастить, воспитать из него хорошего человека.

Тху Лан ждала Хьена неподалеку от входа в студенческий клуб.

Над крышами города догорал закат. Со скверов, бульваров и от реки расползались сиреневатые сумерки. Тху Лан и на этот раз удивила Хьена. Глядя на девушку в лиловом, доходившем только до колен аозай, несмело и медленно идущую ему навстречу, он снова невольно усомнился: неужто это та самая девчонка в джинсах и маечке, что встретилась ему как-то туманным утром на берегу моря? И вдруг, пожав ей руку, почему-то подумал, что весь путь ее, с того самого утра, — навстречу ему, Хьену, и потому-то она все время является ему в новом облике.

Тху Лан успела заметить необычное, всего лишь на миг мелькнувшее в его глазах выражение. Этот взгляд, правда тут же погасший, и энергичное пожатие большой, крепкой руки смутили ее, оставив после себя неожиданное ощущение счастья.

— Вы очень точны, — сказала она. — Наши тоже все здесь.

— Я ведь солдат.

Тху Лан успела заметить и то, как этот высокий военный с худощавым юным лицом, шагая рядом с ней, вдруг сделался строгим и отчужденным, словно что-то вдруг отдалило его. Пожелтевший, высохший лист опустился между ними, и ветерок с шуршанием погнал его по тротуару.

Хьен, взглянув на Тху Лан, увидел, как она вдруг растерялась, низко наклонила голову и ускорила шаг, точно стремясь убежать от скрежещущего шороха сухого листа. Они вошли в ворота. Уже темнело. Собравшиеся во дворе клуба студенты в ожидании начала вечера стояли небольшими группами под деревьями, бродили по посыпанным гравием дорожкам.

Навстречу Хьену и Тху Лан бросился парень в короткой куртке.

— Знакомьтесь, это Зунг, председатель нашего совета, — сказала Тху Лан.

Хьен обменялся с парнем рукопожатием, и все вместе они вошли в дом. Прежде здесь был спортклуб. Двухэтажное здание нависало над Ароматной, напоминая пришвартовавшийся корабль; первый этаж был выкрашен в цвет морской волны, второй был белым, на нем поблескивали глазки окон-иллюминаторов.

Хьен знал, что этот город, как и Сайгон, в годы оккупации особо отличался студенческим и молодежным движением. «Отцы города» немало поломали голову над тем, как, какими мерами пресечь непрерывно выливавшиеся на улицы демонстрации студентов и старших школьников: антиамериканское движение, охватившее здешнюю молодежь, было очень сильным. В одном из журналов Хьен наткнулся на статью с необычным заголовком: «Молодежь — это класс». Конечно, классом молодежь никак быть не могла, но заголовок показался Хьену достаточно броским, он как нельзя лучше говорил о той роли, которую современная молодежь играла и в революции, и в общественной жизни. Большинство здешних студентов и молодых людей, те, кто сейчас добровольно взял на себя часть забот о городе, таких, к примеру, как поддержание чистоты и порядка на улицах, агитработу среди населения и многое другое, были непосредственными участниками волнений, которые не так давно потрясли этот романтический город, и многие из этих молодых людей на себе узнали, что такое тюрьма и пытки. Преследованиям подверглись даже их родственники. Однако успеют ли эти ребята, думал Хьен, за поступью революции, которой сейчас, на первых порах, буквально бредят? Не спасуют ли они, соприкоснувшись с безмерной суровостью жизни трудового люда, тех голых и босых, кто сделал историю?

Зунг, судя по всему, был ровесником Хьена. Он несколько раз был в тюрьме и в конце концов оказался в списке тех руководителей студенческого движения, с которыми власти, по слухам, собирались перед отступлением разделаться окончательно. Широколицый, густобровый, с большими выразительными глазами, он был довольно высок и крепок на вид. Он успел сообщить Хьену, что самым важным делом сейчас является сплочение воедино отдельных организаций, имеющихся во всех колледжах и институтах города, и что на ректорское место они ждут известного ханойского профессора.

— Недавно, — сказал Хьен, — мне на глаза попалась книга о приезде сюда делегации вьетнамской молодежи, обучающейся за рубежом. В ней было много фотографий, репортажей, интервью и, помнится, даже какая-то резолюция.

— Да, такое было в семьдесят третьем. Интересно, что особенно привлекло ваше внимание в этой книге?

— То, как сайгонские власти, и особенно военная верхушка, стремились завоевать симпатии студентов. К примеру, когда студенты из группы «За любовь к соотечественнику»[15] приезжали сюда, их принял сам командующий Первой зоной — Нго Куанг Чыонг.

— Да, вы верно подметили! Именно в этом и таилась главная опасность. Мы бойкотировали все эти поползновения. Ну, к примеру, такие, как стремление сайгонской военщины любыми путями сблизить студентов с молодыми офицерами, прошедшими антикоммунистическую подготовку.

— Однако кое-что им удалось сделать, — заметил Хьен.

— Мы очень тяжело это переживали, — ответил Зунг, — хотя большинство студентов сплотилось вокруг нашего движения…

— Я знаю, — сказал Хьен, — что все эти годы вы вносили посильный вклад в борьбу…

Зунг и Тху Лан провели Хьена по клубу, показали рабочие комнаты. Хьен был удивлен и растроган, ему невольно вспомнилась картина, изображавшая рабочих Петрограда перед штурмом Зимнего: вход в большой зал, заполненный народом, охраняли стоявшие с автоматами парень и девушка, на стволах автоматов были привязаны красные бантики. Другие комнаты были заставлены столами — председателя студкома, его заместителей, ответственных за пропаганду, культмассовую работу и так далее, а над этими столами, заваленными бумагами, виднелись прилежно склоненные головы юношей и девушек. Кто-то беспрестанно входил и выходил, беспрерывно стучали пишущие машинки, кругом царил деловой пастрой.

Они поднялись на второй этаж. Большая группа девушек разучивала революционную песню, которую сочинили сами студенты. Хьен вместе с Зунгом и Тху Лан вышел на балкон, нависавший над водой, и залюбовался красивым пейзажем — над Ароматной опускалась ночь. Вдоль берегов, освещенных неоновыми огнями лампионов, плавно покачивался стройный тонкий бамбук, нависали над водой купы деревьев фыонгви, тут и там теснились сампаны и лодки, стоящие на приколе, поражал непривычностью форм Новый мост, а на плавных линиях моста Чангтиен причудливо перемежались полосы света и тьмы. На том берегу, над улочками, примыкавшими к шумному рынку, поднималось, задрав кверху изогнутые углы крыши, очень высокое здание.

Но и вся эта красота, и вся кипучая жизнь моментально забылись, едва Хьен повернулся и глянул влево, на самую темную часть противоположного берега Ароматной, именно там ему приходилось бывать ежедневно с первых дней пребывания в этом городе. Все эти несчастные, обездоленные люди, кого он привык встречать там, разом отчетливо вспомнились так, будто встали перед глазами среди сваленных прямо под открытым небом груд чемоданов, коробок, узлов и самой разной домашней утвари — женщины с озабоченными осунувшимися лицами, с детьми на руках, за нехитрой стряпней в солдатских котелках, подобранных по дороге, скорбные, морщинистые старики, дети с грязными ногами, растрескавшимися пятками. Вспомнились разговоры этих людей, полные тревоги — ведь у многих пропали или погибли близкие. Вот уже почти месяц, как изо дня в день на том берегу Ароматной разыгрывались эти сцепы — беженцы из Куангчи группа за группой возвращались в родные края из своих странствий.

Еще днем, готовясь к выступлению, Хьен решил, что непременно начнет его с рассказа об этих людях. Река Хьенлыонг словно проложила свое русло по карте истории. Скудные земли, места извечных тяжелых схваток с природой пли с захватчиками, земли Куангчи стали оплотом революции, здешний бедный люд издавна был ей беспредельно предан. Однако ныне край этот напоминал эпицентр промчавшегося только что урагана: слишком большие перемещения среди населения, как к северу, так и к югу, вызвали здесь непрерывные артобстрелы и бомбардировки последних десяти лет, а также упорная борьба за людей, которую вели обе стороны, то есть и мы, и наши враги.

Эти земли также стали местом суровых сражений, плацдармом, где в течение долгих лет многие и многие вчерашние школьники проходили школу жизни — учились мужеству, изничтожали трусость и познавала, как, какими усилиями и сколькими безвестными жертвами многих поколений, какой кровью, потом, слезами оплачиваются завоевания революции…

Оу поверила объяснениям Хьена и Чатя. Как ей не повезло — Нгиа, оказывается, вот уже несколько дней в командировке, и она с ним не сможет повидаться. Хорошо хоть, что удалось найти Хьена, Чатя и остальных бойцов из К-1.

Солнце начало клониться к закату, когда Оу вернулась на другой берег. Здесь заметно прибавилось грузовиков и автобусов, высадивших на берегу Ароматной новые толпы народа, — специальное управление занималось перевозкой беженцев, возвращавшихся в родные места. Взрослые, дети, все они были жителями Куангчи и теперь возвращались домой из южных, только что освобожденных провинций. Берег сейчас походил на большой рынок, впрочем, никакому рынку, пожалуй, не спилось царившие тут столпотворение и суета. Тех, кто прибыл сюда несколько дней назад и вынужден был пока задержаться здесь, было несколько сотен семей. Они успели обосноваться поближе к деревьям, устроив для себя некое подобие палаток. Пестрые, полосатые, брезентовые, из всего что только ни попадется под руку, самодельные палатки эти укрывали от тумана, но никак не могли защитить от палящего зноя. Здесь были мужчины, голые по пояс, с дочерна опаленными солнцем спинами, одни — забывшиеся в тяжелом сне, другие — неподвижно сидящие, уставившиеся в одну точку, не замечающие гудящего вокруг роя мух; женщин, чьи покрасневшие от солнца, с воспаленными глазами лица выражали терпение и покорность, непременно окружала толпа ребятишек — от едва начавших ползать до подростков, рядом с которыми сами эти женщины выглядели старшими сестрами. Дымили, заволакивая округу, переносные печурки, на веревках, протянутых от палаток к деревьям, сушилось белье.

Приподняв рукой одну такую веревку, на которой сохло, наверное, штук двадцать пеленок, Оу проскользнула к крохотной хибарке, наспех сколоченной из кровельного железа и досок. Оттуда доносился плач младенца. На солнцепеке в центре небольшого клочка земли, усыпанного банановыми листьями, служившими вместо оберточной бумаги, кожурой, жмыхами сахарного тростника и прочими отбросами, красовались расставленные кем-то деревянные стулья. Оу прошла прямо к дереву, которое эти два дня служило кровом для нее и для Линя, ее возлюбленного. Однако ни Линя, ни его кресла, обитого красной шерстяной тканью, она не увидела. На этом месте расположилась целая семья, по всей видимости приехавшая только сегодня, и выросла еще одна палатка — наполовину из брезента, наполовину из досок. Из нее согнувшись вышел мужчина в полосатой, как арбуз, гимнастерке, в руках он держал глиняную корчагу, полную битой посуды, наверное собирался выбросить все это в реку.

— Скажите, вы тут парня никакого не видели? — спросила Оу.

— Нет, не видел, — ответил тот.

— Как это не видел! Он же тебе свое место уступил для палатки! — раздался женский голос из хибарки, где плакал младенец, — Девушка, иди сюда, твой паренек оставил у меня вещи и велел тебе дожидаться здесь. Скоро будет.

Чемодан и узелок — вещи Оу, единственным багажом Линя было обитое красной шерстью кресло. Оу не знала, куда это сейчас девать, и попросила женщину пока подержать у себя. Та легко согласилась, дружелюбно кивнув, хотя в тесной хибарке и так умещалась только одна кропать — узлы, остальную мелочь пришлось запихать под пес, а швейная машинка так и осталась стоять снаружи. Оу почувствовала благодарность к этой доброй женщине.

— Вы из каких мест? — поинтересовалась она.

— Из Золиня, а ты?

— Из Чьеуфу. Вы давно здесь?

— Два дня…

Оу с сочувствием посмотрела на свою землячку. Та, видимо, дней десять, самое большее пятнадцать как родила и была еще очень бледной и слабой. Однако было видно, что она не из тех, кто привык хныкать. Сидя в уголке кровати, она баюкала завернутого в пеленки младенца и мягко улыбалась Оу:

— Ты и этот парень, вы оба такие молоденькие!

— Да, — смутилась Оу, — он всего на год старше меня, а мне восемнадцать.

— И давно познакомились?

— Мы из одной деревни, росли вместе!

— Ах вот как!

— Но сейчас мы… ну, в общем, встретились месяц назад.

— Очень славный паренек! Похоже, он у них в солдатах служил?

— Да, в Первой дивизии. Он помогал подпольщикам в Куангчи, и его схватили, но, поскольку никаких доказательств не было, его продержали в тюрьме несколько месяцев, а потом отправили в военное училище. А только вышел из училища, как его ранили. Думали даже, что он убит. Мародеры его дочиста обобрали, отняли и деньги, и документы. Когда он оказался в госпитале в Дананге, у него ничегошеньки не было, да и знакомых там никаких. Я совершенно случайно узнала, что он там, назвалась родственницей, и мне его отдали.

— Похоже, вы влюбленные?

Оу зарделась. Не зная, куда деваться от смущения, она заторопилась на реку и забрала с собой купаться старших детей этой женщины. Освежившиеся и веселые, они все вместе, оживленно болтая, вернулись к хибарке.

— А где ваш муж? — спросила Оу у женщины.

— Он…

По ее словам, он остался на подпольной работе в Золи-не и последние два года безвыездно провел там. Оу смешалась, ей было неловко взглянуть этой женщине в лицо, словно она сама оказалась в такой ситуации. У нее не хватило смелости выдавить из себя хотя бы слово, а на младенца она и подавно избегала смотреть. «Что же такое? Кто же отец этого малыша?» — растерянно думала она.

— Только теперь я оценил всю прозорливость наших «дедов» там, наверху. — Политрук Хонг повернулся к своему попутчику, — А ведь когда решался вопрос о «брешах», мне упорно казалось, что в одном из звеньев, где-то пониже, засели правые уклонисты.

— Хорошо еще, что только казалось, — отозвался сосед, секретарь уездкома. — Вам в провинции все же понятней было, вы повыше, а вот на местах, скажем, в уезде или, еще лучше, в волости — там открыто недоумение выражали. Одни совсем растерялись, другие рапорта об уходе подавали. Как в глаза смотреть людям, не знали. Большое было недовольство. Доходило до того, что в некоторых волостях наших работников в открытую обвиняли в том, что из-за них потеряли часть территории.

Теперь об этом говорить было легко и просто, однако в свое время здесь вопрос о «брешах» был самым болезненным. Двадцать восьмого января семьдесят третьего года с семи часов утра, в соответствии с Парижским соглашением, обе стороны — и мы, и неприятель — обязались прекратить огонь, что и было сделано. На пограничных линиях незамедлительно поднялись флаги. Тогда же тысячи наших партизан и партийных работников, те, кому несколько месяцев назад или прямо ночью двадцать седьмого удалось пробраться в тыл врага, подняли наши флаги почти над всеми деревушками южнее Чьеуфонга и севернее Хайланга, превратив территорию, отошедшую к неприятелю, в настоящую «леопардовую шкуру». Так образовались «бреши».

Но уже через несколько дней неприятелю удалось обнаружить слабость наших сил на «брешах» — там оставались только плохо вооруженные партизаны и незначительное число бойцов региональных частей. Неприятель сразу же предпринял наступление, предварительно отрезав дороги к нашим ключевым позициям. Сложившаяся ситуация поставила нас перед необходимостью выбора: либо продолжать оборону и направить сюда подкрепление, либо уйти из этих мест.

Здесь, в провинции. были единодушны: направить к «брешам» на усиление подразделения регулярной армии. Однако в центре это мнение не одобрили.

— Да, тогда мы только-только отбили порт Кыавьет, — продолжал секретарь уездкома. — Если бы, в довершение к этому, по-прежнему сохранялась напряженность и в «брешах», их терпению пришел бы конец, и, чего доброго, опять начались бы бои. А раз так — значит, прекращение огня как таковое просто не состоялось бы.

— Да, — кивнул Хонг, — тогда и Парижское соглашение утратило бы свой смысл. Вот вам наглядный пример того, как частный вопрос может перерасти в общий, глобальный. Это был, что называется, ход конем! Такое можно по достоинству оценить лишь в эндшпиле. Здорово наши там, наверху, сработали!

— Да уж, не то что мы — носом в землю уткнулись и вокруг ничего не видим. Поддайся тогда минутной слабости, и неизвестно, что бы потом из этого вышло. Может, и сегодняшнего дня бы не было!

«Джип» Хонга мчался по узкой дороге — все местные дороги соединялись в единую систему, и по любой из них можно было попасть на шоссе, идущее на юг.

Вьен, сидевший сзади, скрестил на груди руки и, прищурившись, о чем-то сосредоточенно думал. Он был опытным работником, ему перевалило за пятый десяток, а на вид казалось и того больше — скорее всего, оттого, что был он невысок ростом, да и сложения далеко не богатырского. И однако у намного более молодых и полных сил людей, когда они общались с Вьеном, не оставалось ощущения того, что они говорят с пожилым человеком. Его медлительность и тихий голос только поначалу могли ввести в заблуждение, настолько всегда будоражили собеседника мысли, которые он высказывал.

«Вот так-то, — думал он сейчас, — революция — это подлинное искусство, искусство созидания будущего. А победа ее, как и всякая другая победа, не приходит по воле счастливого случая, ее подготавливают заранее, тщательно и прозорливо. Жизнь все расставит на свои места. Что посеешь, то и пожнешь…

Ну, а что же будет теперь? — спрашивал себя Вьен. — Вот освободили всю страну, что же будет дальше? Что можем мы сделать сейчас для нашего будущего? Сможем ли мы создать его таким, каким видели его в мечтах Хо Ши Мин и миллионы других людей? Каким сделаем мы будущее нашего родного Куангчи? Сколько здесь, в этом крае, пролито крови и пота…»

«Джип» выскочил с проселочной дороги и помчался по шоссе — дороге номер один. Миновав множество небольших мостов, по обеим сторонам которых громоздились подбитые танки, «джип» влетел на территорию бывшего аэродрома, построенного в одной из «белых зон», и остановился.

Вьен торопливо собрал свои вещи — плащ-палатку и планшет с бумагами, спрыгнул на землю и подошел к Хонгу, сидевшему на переднем сиденье.

— До встречи, — сказал он, пожимая Хонгу руку. — Не забывайте, что без вашей помощи нам будет неизмеримо труднее. Опа нам просто жизненно необходима!

Сильные руки Хонга успокаивающе легли на его худые плечи:

— Не тревожьтесь. Ваши заботы — наши заботы. Я же вам говорил, что много раз просил командование вернуть сюда наш батальон. Уверен, что теперь-то наверняка добьюсь своего, ведь там нынче все спокойно, все улеглось. В Тхыатхиене нынче обойдутся и без нас. На последней партконференции так и было сказано: сейчас у региональных частей задача помер один — разминирование местности. А вашей равниной займемся в первую очередь!

Вьен. растроганный, крепко пожал его руку. Он долго еще не двигался с места и смотрел вслед белому «джипу», на большой скорости лавировавшему среди наваленных на взлетной полосе груд исковерканной стали и железных плит, какими выстилали американские аэродромы.

Наконец «джип», снова выехав на дорогу помер одни, скрылся из виду, и Вьен быстрым шагом направился к строениям, видневшимся на другом конце аэродрома. Вокруг не осталось ни деревца, ни кустика. Строения — их было не больше — пяти поставили здесь совсем недавно, сделав наскоро из листового железа, и выглядели они какими-то голыми, будто нарочно выставленными напоказ под палящим солнцем. Однако Вьену они правились, ему вообще нравились эти места — это и был уездный комитет партии. И пусть тут было жарко, тесно и не так уединенно, как на прежнем месте, зато рядом проходило шоссе, и отсюда ничего не стоило добраться и в провинциальный центр, и в любую волость, и не надо было, как раньше, терять уйму времени на ожидание парома через Тхатьхан.

Вьен вошел в дом, бросил планшет и плащ-палатку на стол. Тотчас бесшумно, как тень, появилась секретарша и проворно придвинула к нему стопку бумаг.

— Подпишите, пожалуйста. — С тем же проворством она протянула ему авторучку и добавила: — Вас Кук дожидается, Кук из Чьеуфу. Говорит, вы ей на утро назначили.

Стояла невыносимая духота — комната ужо успела нагреться под утренним солнцем. Вьен на миг подосадовал на свое собственное упрямство и принципиальность. Ну что плохого случилось бы, вели он поставить здесь вентилятор из тех трофейных, найденных на складе? В такой железной коробке не очень-то поработаешь. Но он тут же отогнал от себя эти мысли — он давно научился строго ограничивать себя во всем, что касалось его собственных нужд, и безошибочно определял, как в каком случае поступить.

Снаружи, у самых дверей, солнечные зайчики, слепя глаза, прыгали по груде начинавшего ржаветь металла, хранившего многочисленные дырочки от пуль.

Вьен взял в руки самодельный веер из пальмовых листьев, пару раз обмахнулся им и велел секретарше пригласить Кук.

Кук приехала в уезд вчера утром на очередное совещание председателей волостных советов. Во второй половине дня совещание закончилось, она собралась уезжать, но задержалась починить велосипед. Тут-то ее увидел Вьен, уже спешивший в провинциальный центр, и попросил остаться, сказав, что утром нужно обсудить кое-какие дела.

— Садитесь, — сказал он входящей в комнату Кук, продолжая подписывать бумаги. — Я сейчас закругляюсь.

Не успела она опустить свой нон[19] и сумку на пол возле стула и сесть, как он отодвинул от себя бумаги и, не вставая из-за стола, спросил:

— Ну как, закончили помещение для волостного совета?

— Вот-вот закончим.

— Слишком уж большие хоромы заделали!

— Я и то говорила — поменьше надо.

— Вот оттого-то два месяца и возитесь! Я спрашивал Ванга, уж не на целый ли храм он замахнулся, по дедовскому обычаю?

Вьен засмеялся. Кук знала, у него глаз верный, он ничего не упустит и на ошибку сразу укажет, а если что-нибудь серьезное — тут уж вообще спуску не жди. Знала она и то, что смех его вовсе не означал одобрения: недоброжелательства в нем не было, но некоторая укоризна и назидание, пожалуй, были. Кук понимала, что Вьену претит манера Ванга все делать напоказ. По правде говоря, не у одного только Вьена, у нее самой ее заместитель вызывал подобное чувство.

— Ну, как он сейчас? — спросил Вьен, помолчав. — Я хотел сказать, как ведет себя Ванг?

Вопрос застал Кук врасплох, ответить на него прямо было достаточно трудно. Выходит, «старикану», как она про себя называла Вьена, все известно…

Закружилась голова у человека — так это надо было понимать. Вот уже несколько месяцев Ванг был как одержимый, и сумасбродствам его конца-краю не было. Началось все с «хонды», которую он по случаю перекупил у кого-то из Дананга. Где только он после этого на своей «хонде» не побывал: и в Дьенсань его носило зачем-то, и в Хюэ, и в Кыавьет, и в Донгха. Зачем? Судя по всему, ему просто понравилось в городе. В недавно освобожденных городах и впрямь было немало иетересного, но у Ванга, видимо, отнюдь не туристические были цели. Теперь застать его дома было невозможно, он то и дело куда-то уезжал. Сделался шумлив и словоохотлив не в меру, в разговоре сильно жестикулировал, вернее сказать, просто руками размахивал, да и вообще изменился неузнаваемо, до такой степени, что на него обратил внимание даже один из врачей экологической экспедиции. «Сейчас появилась новая болезнь, — сказал этот врач Кук, заметив ее беспокойство по поводу Ванга. — В Чьеуфу она не приживется, вы не волнуйтесь, это ведь не вирус какой-нибудь. Просто психический сдвиг, ученое название ему — состояние эйфории. Словом, один из видов неврозов…»

Кук очень беспокоилась за Байга. Она подробно расспросила врача и поняла, что все это может привести к весьма неприятным последствиям. Банг был ее заместителем и должен был нести значительную часть нагрузки. Он занимался переселенцами. По установившемуся правилу, семьи, которые после семьдесят второго года, а то и еще раньше жили в оккупированных зонах и сейчас возвращались в родные края, непременно должны были являться в волостной комитет, имея при себе необходимые документы. Процедура эта носила чисто административный характер, поскольку те, кто в свое время был как-то связан с врагом, потом проходили специальную проверку. Однако у Байга отношение было ко всем оди паковое: он все видел в черном свете. Раз жил среди врагов — значит, ты и сам враг и заслуживаешь только кары, порядочным людям ты не ровня. И всякий раз, когда ему случалось принимать переселенцев, просторное помещение нового волостного совета оглашалось его резкими, едва не бранными выкриками. Но разве можно позволить представителю революционной власти с таким пренебрежением разговаривать с людьми?

Вот потому-то Кук было трудно честно ответить на вопрос Бьена. Не доносчица же она, в конце концов, подумают еще, чего доброго, что ей хочется выслужиться, мол, она хороша, остальные никуда не годятся. С другой стороны, и в обман вводить никого, а уж тем более Вьена, не хотелось. Слишком хорошо она знала, что заблуждения или просто неточная информация нередко могут даже самого прозорливого руководителя привести к целому ряду ошибок. К тому же спрашивали ее не просто о каком-то деле, а о живом человеке, более того — человеке, который был поставлен руководить другими людьми. Кук, кроме этой самой эйфории и грубого обращения с переселенцами, ничего плохого за Бангом не замечала, что же касается еового помещения волостного комитета, то тут надо признать, что Банг трудился с полной отдачей.

Вьен позвал секретаршу, отдал ей бумаги. Лицо его еще некоторое время оставалось хмурым — только что пришлось подписать выговор нескольким партийным работникам, нарушившим предписание о методах работы в недавно освобожденных зонах.

— Мы тут посовещались и решили назначить вас вместо Кханга, — повернулся он к Кук. — Будете отныне пар-тайным секретарем всего Чьеуфу. Потому-то я вчера и просил вас задержаться, иадо кое-что обговорить.

— Нет-нет! — Кук от неожиданности растерялась. — Сейчас столько дел, все так сложно, мне ни за что не справиться!

— Мы долго к вам присматривались и поняли, что справитесь. Обсуждению это не подлежит, все уже решено и отказываться бесполезно.

— А кто же будет вместо меня?

— Как вы находите сейчас Ванга? — снова повторил свой недавний вопрос Вьен.

Кук пришлось рассказать все, что она думала про своего заместителя: и хорошее, и плохое.

— И все же и человек он хороший, и намного способней меня, — заключила опа.

— Знаю, что хороший, но сейчас вот что хочу от вас услышать: справится он, если назначим его председателем волостного комитета, пли нет?

— Пока что этого делать не стоит, — сдержанно ответила Кук.

— Вообще-то на место председателя, как правило, садится его заместитель. Но от Ванга, пожалуй, здесь и впрямь толку не будет, мне это ясно. Особенно сейчас, когда наша задача — всеми мерами укреплять власть. Нужен не только способный, но и авторитетный человек. Работа чем дальше, тем сложнее, проблемы встают одпа другой неожиданнее, а работников у нас только убывает — то и дело в центр кого-нибудь забирают. Вот потому-то мы тут решили, что вам придется совмещать обе должности. Вместе со своей партгруппой возьмитесь как следует за Ванга, человеку иногда нужно просто вовремя помочь. Не так уж у нас много кадров, чтобы ими бросаться.

Перед тем как отпустить Кук, он бегло обсудил с ней текущие дела Чьеуфу.

— Вот еще что хочу спросить, — в конце разговора он поднялся и стал ходить по комнате. — Что было наиболее трудным раньше в таких районах, как наш, то есть лежащих в тылу у врага? Уберечь людей от того влияния, не так ли?

— Да…

Вьен удовлетворенно кивнул. Пожалуй, последние несколько месяцев эта тема занимала его больше всего, он возвращался к ней на многих совещаниях, не преминул вспомнить и сейчас.

— Иными словами, закрепить свои позиции, так? — говорил он. — То есть, когда он шел на все, чтобы лишить нас и территории, и людей, мы любой ценой были готовы отстоять их, удержать, закрепиться и нанести ответный удар. Бывает полезно припомнить прошлое. Тогда мы ушли, как говорится, в тень, это было продиктовано ситуацией. Нынче же наоборот. Наш старый противник повержен, однако прежние проблемы от этого не отошли на второй план…

— Вот одержали мы победу, — раздумчиво продолжал он, — освободили столько земель, больших и малых городов, буквально забитых всяким барахлом. Мы теперь уже не в подполье, мы стоим у кормила власти и должны постоянно быть начеку, сохранять революционные качества, не дать совратить себя с пути истинного, отвлечь мишурой материальных благ…

— Но сейчас самое трудное — это нехватка сил, — заметила Кук. — Все так изменилось. Я и вправду очень боюсь, что не справлюсь!

— Без поддержки не оставим, — заверил Вьен и задумчиво продолжал: — Да, сил мало, очень мало. Это наша общая беда. Однако сейчас, как я уже сказал, самое тревожное — это нравственный аспект, потенциальная угроза размывания революционной нравственности. Убережем эту нравственность, не поддадимся соблазнам, подкупу, не дадим ослепить себя мишурой — тогда все сможем. Результаты революции во многом зависят от того, в какой мере удастся сохранить нравственный заряд, нравственную чистоту. И если подходить практически, то самая главная, первоочередная задача в том, чтобы наши работники сумели сберечь это качество, ибо только тогда можно рассчитывать на доверие людей, на их симпатии. Люди ведь понимают, что мы много времени провели в джунглях и хозяйничать научиться пока не успели, не знаем как следует, ни как городами управлять, ни как экономику строить. Но они прислушиваются к нам, потому что относятся с доверием, верят в революционную нравственность и чистоту. Так не станем же мы это доверие подрывать, верно? Надо крепко запомнить вот что: нынче враг может притаиться в нас самих. Нужно уметь преодолеть себя, поставить интересы революции выше…

Сегодня То была наказана. И не случайно: сказалось то, что она совершенно не желала водить дружбу с девочками, целыми днями гоняла где-то с мальчишками, причем с самыми отъявленными сорванцами. Утром в школе новая учительница, совсем еще молодая девушка в блестящих, с отливом брюках и плотно облегающей блузке, обходила класс, парту за партой, и составляла список. Когда она подошла к То и тихим голосом спросила: «Как тебя зовут, девочка?» — То скрестила на груди руки и проворковала в ответ: «Меня зовут человеком» — только потому, что ей, То, показалось, что учительница — франтиха.

В классе рты разинули на такую дерзость. Учеников в школе заметно прибавилось, с каждым днем в эти края возвращалось все больше и больше народу. В одном только подготовительном в Нижней деревне оказалось больше ста ребят, и теперь их разделили на два класса и каждому классу дали свою учительницу. Как раз в этот день прежняя учительница попросила ребят задержаться после уроков и перенести половину парт в другую комнату. Конечно, это только так называлось — «парты», а на самом деле ребята сидели на камнях — обломках степ разрушенных кирпичных домов в Чьеухыонге, их перетащили сюда парни из Чьеуфу, они даже специально устроили такой день — «все для наших детей», — а столами служили плотные, сплетенные из бамбука щиты, на которых когда-то бойцы из К-1 хранили свои вещмешки.

— То! — Прежняя учительница, которая помогала нескольким пыхтящим от натуги мальчикам перетаскивать «стулья», подошла к пей. — Ты наказана. Посиди пока одна и подумай о своем поведении.

То чуть не разревелась от обиды. Посиди одна! Да ведь это значит, что ее отстраняют от всего, что делают сейчас остальные ребята, а это же так интересно! Ну не обидно ли! Ведь так весело — пусть тяжело таскать, зато у них будет новый класс. Те, кто посильнее, перетаскивают «стулья» — по четыре, по пять человек сразу, а тем, кто послабее, доверили «столы». И такой веселый шум стоит! А она должна сидеть как истукан и смотреть на все это.

Но тут снаружи донеслись громкие голоса.

— …Едут, едут! — крикнул кто-то.

Вот уже несколько месяцев, как эти слова для их волости стали чем-то вроде заклинания — снова и снова, по многу раз повторялись они изо дня в день. То вспомнила, как однажды, еще в самом начале переселения, услышав такой крик, раздавшийся на их улице, тетушка Кхой вздрогнула от неожиданности и выронила из рук пиалу с рисом, они как раз тогда ужинали. Пиала упала и разбилась, рис рассыпался, а тетушка Кхой побледнела как полотно и, не обратив никакого внимания на разбившуюся посуду, бросилась из дома, тоже крича во весь голос: «Едут, едут!» Вернулась она только через час, грустная, усталая и заплаканная. и забилась в самый дальний угол дома. Оттуда долго доносились ее всхлипывания и тяжелые вздохи. Хунг хорошо усвоил, что в такие минуты лучше держаться от бабки подальше, и поэтому удрал на улицу. а простушка Лап, бабкина любимица, сунулась было к ней, но Кхой наорала на нее, отшлепала ни за что ни про что и заявила, чтобы она убиралась с глаз долой куда хочет, а еще лучше — к своей разлюбезной мамочке.

— …Едут!

Стоило раздаться этому кличу, как деревенские улицы и проулки заполнялись людьми. Теперь над деревнями уже не висел, как прежде, запах пороха, и большинство троп было очищено от травы. Здесь ждали — ждали близких, родных и знакомых, томительное и долгое ожидание многих лет, ставшее уделом здешних семей, все чаще и чаще вознаграждалось, стирая в памяти горечь разлуки. Но возвращение было лишь началом. Не сразу, но все же собирались наконец семья за семьей люди под одной крышей. Однако тут же оказывалось, что само по себе возвращение не может разрешить всех проблем. Жизнь шла вперед, ни на минуту не останавливаясь, и рождала все новые и новые проблемы.

Вслед за криком То услышала на улице топот бегущих ног и украдкой взглянула на свою учительницу, которая тоже оставалась в классе. На лице учительницы ясно было написано нетерпение — ее жених песколько лет прожил в одной из южных провинций и обещал вот-вот вернуться.

— Ладно, хватит с тебя, ступай домой. — Опа махнула То рукой и выбежала на улицу.

То выскочила за ней следом. Пусть учительница встречает своего жениха, ей, То, тоже есть кого встретить — ведь должна вернуться Оу. То и знать не знала, какая из себя Оу, но успела заочно крепко полюбить ее, ведь не проходило и дня, чтобы матушка Эм о ней не вспомнила. То ждала Оу точно с таким же нетерпением.

Майское небо было голубым и безбрежным, стоял зной, вокруг широко раскинулись под жарким медно-красным маревом земли Куангчи. В стороне Западной деревни, поближе к большаку, соединяющему дорогу номер один с шоссе, ведущим к Кыавьету, темнела «железка» — темно-серые, голые и беззащитные под жаркими лучами солнца строения.

То, зажав под мышкой сумку с книжками, затесалась в толпу взрослых. Утирая рукавом капавший со лба пот, она неотрывно смотрела в сторону «железки» — там показались маленькие, похожие издали на спичечные коробки машины с возвращающимися беженцами.

— То! Ты куда?! — услышала она окрик тетушки Кхой и, оглянувшись, увидела, что Кхой бежит за ней. То поскорее припустила к Западной деревне, не обращая никакого внимания на этот зов, а Кхой продолжала звать ее, срывая голос чуть не до хрипоты.

Наконец ей все же удалось догнать девочку и схватить се за руку.

— Мама за тобой приехала, ждет тебя у нас дома! — запыхавшись, сообщила опа, радостно и в то же время как будто бы с завистью глядя на девочку.

Ей понадобилось повторить эту новость несколько раз, прежде чем То поняла ее. Глаза девочки от удивления стали круглыми.

— Моя мама?

— Да, да, твоя мама, та самая, что тебя на свет родила! Ну, поняла наконец?

— За мной приехала?

— За тобой, за тобой, за кем же еще!

Девочка, казалось, все еще никак не могла этого осознать, лицо ее выражало полное недоумение, потом она вдруг на глазах сделалась белой как мел. Что-то повое, непонятное врывалось в ее жизнь. Мама! То непроизвольно провела пыльным рукавом по лицу — на рукаве осталась темная мокрая полоса от слез.

А толпа людей вокруг торопилась, бежала, текла к околице Западной деревни встречать прибывших. Одна за другой накатывались эти людские волны, поднимая пыль, застилавшую от глаз дорогу. Какой-то мужчина в голубой рубашке и коричневых шортах на бегу чуть не сбил То с ног. Лицо его было похоже на маску — такое застыло на нем напряжение.

Кхой с силой подтолкнула девочку в спину:

— Ну же, ну, беги домой!

А сама, едва договорив, тотчас сорвалась с места и бросилась следом за другими.

— Едут! Едут! — громко закричала она и скрылась в тучах пыли среди бегущей толпы.

За околицей Западной деревни, позади заброшенного мертвого поля, заросшего колючими травами и неприметными дикими цветами, оживала «железка» — едут!

— Едут!.. — Радостные крики неслись теперь со всех сторон.

Солнце обжигало точно огнем. То, пошатываясь как пьяная, медленно двинулась вслед за остальными среди клубов поднимающейся вверх густой пыли, шаг ее постепенно ускорялся, и вот она уже, не отставая от других, бежала туда же, к «железке».

Шинь с глазами, полными слез, спросил:

— Ты надолго уезжаешь?

— Может, надолго, а может, и нет, — ответил Тханг, хотя прекрасно знал, что больше никогда не вернется в свою часть. С завтрашнего дня он был назначен в особую команду, которая будет заниматься захоронениями. Да и всю роту К-1 тоже скоро предполагалось вывести из города.

Шинь не отходил от Тханга, пока тот укладывал запасные гимнастерку и брюки в старый, видавший виды вещмешок, весь в темных пятнах от пота и с дырой на боку — вещмешок какое-то время лежал рядом с коробкой рыбного соуса, и его прогрызли крысы.

— Дядя Тханг! — вырвалось вдруг у мальчика. — Возьми меня с собой!

— Ну как я тебя возьму, нельзя, брат!

Шинь схватился за лямки вещмешка, попробовал приподнять:

— Ой, как тяжело!

— Тебе еще коробов сто риса съесть, тогда сдюжишь!

Тханг примерил вещмешок, аккуратно пристроил его в углу своей кровати, рядом с автоматом и санитарной сумкой.

— Готово! Ну, пошли!

— Куда?

— Там узнаешь, шагай за мной!

Выйдя из расположения части, они двинулись к мосту и, перейдя его, оказались на другом берегу Ароматной. Миновав множество многолюдных торговых улочек и шумный рынок, они очутились в тихом квартале среди вилл, утопавших в зелени за живыми изгородями из кустарника те-тау. Над изящными воротцами перед входом в каждую виллу былн укреплены полосы красной жести, на которых желтыми буквами были выписаны революционные лозунги. К домам, прятавшимся в глубине, за густой зеленью, вели аккуратные дорожки, выложенные кирпичом и усаженные по обеим сторонам орхидеями. Картину разбитого вокруг каждой виллы сада, усиливая ощущение тишины и спокойствия, удачно дополнял бамбук, тут — с толстыми, внушительными стволами, там — изящный, тонкоствольный.

Шинь вдруг оживился, издал радостный клич — он узнал улицу, которая вела к его дому, — и рванулся вперед, оставив Тханга далеко позади. Его окликнули дети, игравшие неподалеку под присмотром какой-то женщины, но Шинь даже не глянул в ту сторону. Раскрасневшийся, он изо всех сил несся вперед, так что чуть не сбил с ног бродячего торговца.

На чугунной решетке перед небольшой двухэтажной виллой был укреплен красно-голубой флаг Фронта [20] с золотой звездой.

Ворота были закрыты, перед ними стоял стул. Наверное, вилла занята под какое-то учреждение, а дежурный отлучился, решил Тханг и нажал кнопку звонка. На дорожке, ведущей к дому, появилась женщина в черном.

— Вам кого?

— Этот малыш — сын бывшего хозяина виллы. У нас тут кое-какие дела…

На лице женщины отразилось крайнее изумление, она долго в упор разглядывала ребенка, затем распахнула створки ворот.

— Заходите, пожалуйста…

Через минуту Шинь уже восседал на подоконнике в гостиной и через окно жадно разглядывал сад — в саду он раньше любил сидеть с родителями по вечерам, после ужина. Отсюда открывался вид на темневший вдали сосновый бор, новенькое асфальтовое шоссе вилось среди поросших соснами холмов и королевских усыпальниц.

— Дядя Тханг, это мой дом!

— Вот и оставайся здесь, а я пошел! — подтрунивая над мальчиком, сказал Тханг.

— Не-а!

«Выстроили на крови да на костях», — подумал Тханг. В просторной гостиной с роскошной мебелью — сипим диваном и креслами — в углу стояли пустые ружейные козлы, сколоченные из некрашеного дерева.

Шинь протащил Тханга по всем комнатам — и первого и второго этажа. Наверху, в спальнях, стоял затхлый, нежилой запах, тянуло плесенью. Шинь удивленно посмотрел на ладан, курившийся на столе в классной комнате и в спальне его сестер. Он уже смутно сознавал, что дом этот больше не принадлежит, как прежде, его родителям. Все стало совсем по-другому, не так, как раньше.

— Пошли, дядя Тханг, — заторопил он.

— Тебе что, здесь больше не правится?

— Не-а! — Мальчик поднял с пола игрушечный танк, покрытый густым слоем пыли, и тут же бросил его.

— Бери с собой, играть будешь, — сказал Тханг.

— Не хочу, он грязный!

Они вернулись в гостиную. Вошел парень с винтовкой, в брюках из ткани с отливом и солдатской панаме — из группы поддержания порядка в микрорайоне.

— Дом принадлежал майору коммандос, — начал объяснять он Тхангу. — Видите, какие хоромы этот подонок отгрохал за каких-нибудь пару лет, что был комендантом лагеря штрафников. Любую сумму мог от родственников штрафников требовать — давали. Да и как не дать, небось еще сами умоляли взять деньги, кому охота, чтобы сына или брата как дезертира расстреляли…

— Скажите, а что это за женщина? — спросил Тханг, кивнув головой в сторону кухни.

— Первая жена майора. Он ее лет десять назад бросил. Взялась нам готовить. Если проголодались, я велю…

— Нет, спасибо, — прервал его Тханг и поднялся. — Мы уходим.

— Как? А я думал, у вас здесь дело…

— Нет, просто хотелось взглянуть на этот дом…

Выйдя на широкую улицу, Тханг замедлил шаг и принялся разглядывать пестревшие по сторонам вывески. Всевозможные ресторанчики, кафе и просто забегаловки буквально заполонили округу. Здесь было все и на любой вкус — в витринах стояли разноцветные бутылки с винами, водами, прохладительными напитками, рекламные щиты предлагали многочисленные фирменные блюда. Улыбчивые девушки зазывали покупателей, их мягкий местный говорок слышен был издалека. Тханг крепко держал Шиня за руку. Он несколько раз порывался войти в одно из этих заведений, но чрезмерное радушие слащавых зазывал всякий раз отпугивало его, и он, таща за собой Шиня, уходил. Итак, завтра он расстанется с мальчугапом. А еще дня через два «отродье» тоже покинет город и вместе с К-1 отправится в Куангчи. Тханг решил, что сегодня он непременно даст малышу чем-нибудь напоследок полакомиться.

Они оказались перед длинным рядом парикмахерских, и Тхангу пришло в голову, что хорошо было бы мальчика сначала постричь, а уж потом накормить, по, взглянув на прейскурант цен, понял, что ему это просто не по карману. За стрижку пришлось бы отдать большую часть лежавшей в кармане месячной получки. Тханг вспомнил, как его предупреждали о дороговизне в городе, но поверить в такое было трудно. Ну и цены! Тханг еще ни разу не был ни в одном из здешних магазинов и теперь решил все деньги потратить на то, чтобы вкусно поесть вместе с мальчиком. Но вот только что выбрать? Лучше всего, решил он, спросить об этом у самого мальчика, в этом-то он наверняка разбирается.

— Шинь, ты часто раньше в ресторанах ел?

— Ага!

— А что тебе больше всего нравилось?

Мальчик задумался.

— Рис по-японски, — наконец сказал он.

— Что ж, он вкуснее ароматного риса с колбасой?

— Вкуснее. А вы любите ароматный рис?

— Мне его пробовать не приходилось, слышал только от наших ребят. Я лично больше всего утиные яйца люблю.

Тханг наконец увидел ресторанчик, реклама которого обещала японскую кухню. Держа Шипя за руку, прошел большую веранду, заставленную столиками. Все они были уже заняты. Тханг остановился, озираясь в поисках свободного места, и тут из глубины зала к ним поспешил сам хозяин.

— Пожалуйста, прошу вас в зал, — с сильным сайгонским акцептом произнес он и легонько похлопал Шиня по плечу своей огромной лапищей: — Брат вам или сын будет? Наверное, только теперь нашли друг друга, я угадал, да? И долго не виделись? О господи, счастливый конец, прямо как в романе! Нынче сама жизнь подкидывает нашим сочинителям столько сюжетов! Прошу вас, вот сюда, усаживайтесь поудобнее. Малышу дадим высокий стульчик, вот, пожалуйста. Что изволите заказать?

— Нам бы рис по-японски…

— Рис по-японски?! Откуда же ему взяться в Хюэ? — Хозяин вытаращил глаза, а потом, видно, что-то сообразив, громко рассмеялся. — Те щиты у входа, где написано «японская кухня», мой земляк попросил на время поставить, пока дело налаживает, он всего несколько дней из Сайгона. А у нас заморская еда не в ходу. Зато можем попотчевать вас по-сайгонски.

— А сколько… одна порция? — смущенно спросил Тханг.

— Какими деньгами будете платить: северными, южными?

— Вот все, что у меня есть… — Тханг полез в карман гимнастерки и, вынув пачку, протянул ее хозяину ресторанчика. Тот взял ее и, направляясь в глубь зала, зычно крикнул в сторону кухни:

— Два раза фо по-сайгонски!

Тханг, хмурясь, просил Шиня:

— Интересно, где это ты ел рис по-японски?

— А, забыл! Я его в Сайгоне ел. Мы туда на самолете летали!

— Ну вот что: чтоб больше от тебя ни о каком рисе по-японски и ни о каких самолетах никто не слышал! Ясно?

— Ясно…

Девушка-официантка принесла фо по-сайгонски. Едва Тханг и Шинь принялись за еду, как снова появился хозяин ресторанчика. Подставил к их столику стул, сел.

— Ну как, но вкусу пришлось?

Потом вдруг вскочил и стал демонстрировать крепкие, точно каменные мускулы:

— Видите, если бы не это, не спасти мне свой ресторан от разоренья. Ведь раньше что за солдат был?! Настоящий бандит! А морские пехотинцы и «панцирные жилеты»? Те вообще черт знает что вытворяли. Когда их на юге Лаоса разбили, они через нас возвращались. Так на дорогах рейсовые автобусы останавливали и грабили, с пассажиров брали по две тысячи откупных, а с хозяина автобуса драли от пяти до десяти тысяч. А уж в город вошли, так из питейных заведений не вылезали. Нажрутся и давай бузотерить, все крушили, что под руку попадет. И посмей только пикнуть, так они над твоей же стойкой давай ножи в стенку метать. Я ведь место это для своего заведения как приобрел? Тут раньше другой ресторанчик стоял, его пьяная солдатня подожгла. Хозяин разорился и место продал. Чего они тут только не вытворяли!..

И Тханг, и мальчик давно уже все съели, а он, распалившись, никак не мог остановиться и продолжал изливать душу. Тханг, потеряв терпение, решительно поднялся:

— Ну, теперь можете ничего такого не опасаться и спокойно заниматься своим делом.

— Да, да, теперь можно не бояться. А все бойцам Освобождения спасибо! Вот что, денег у вас пока маловато… — Хозяин вынул из кармана деньги, которые взял у Тханга, и положил перед ним на стол: — Вы заберите…

— Нет! — решительно отказался Тханг.

Хозяин начал было настаивать, но Тханг ответил еще более категорично.

— Эх, до чего же нехорошо получилось, — смутился хозяин. — Ну, милости просим, заходите еще, как выдастся время.

Со стороны Чьеуфу выглядело спокойным. Таким, точно тысячу лет провело в полной безмятежности и покое.

Тянулся вверх молодой бамбук и юные деревца соанов, на хлебном дереве тоже виднелись свежие завязи. Обугленные, израненные осколками бомб и снарядов деревья нет нет да и выбрасывали зеленые побеги. По утрам серое безмолвие земли было укрыто туманом, и сквозь него тут и там проглядывали зеленые пятна — обильно смоченные росой участки свежей зелени. Туман начинал потихоньку рассеиваться. Слышался лай собак, крики петухов, приглушенные или, наоборот, громкие голоса людей, чей-то крик в поле и далекий отклик… Медленно, словно нехотя занимался рассвет, небо постепенно розовело, над полями показывались быстрые, летящие стаями, в строгом порядке, цапли. Где-то раздавался глухой ритмичный стук — это в ступе обрушивали рис. И вот уже в каждом доме загорались тусклые огоньки керосиновых ламп, отбрасывающих свет во двор, за заборы, сделанные из колючей проволоки.

За внешней безмятежностью этой картины кипела напряженная, насыщенная заботами и событиями жизнь, до краев полная и горем, и радостью.

С тех пор как вернулась Оу, матушка Эм стала намного спокойнее. «Все уладится!» Старая, как мир, истина эта как нельзя более подходила сейчас. Все пройдет — и горе, и беда, все минует, каким бы большим оно ни было. Вот и война кончилась. Много сил положить пришлось, а ведь выстояли же! Много потерь было, много утрат безвозвратных, но какая война и какая победа без них обходились?

После возвращения Оу волостные власти официально сообщили Эм о гибели Нгиа. С этим известием явился Вапг. Эм выслушала его молча, не издала ни одного звука — слишком много слез было выплакано за эти годы. Однако теперь в селе многие узнали и о том, как именно погиб Нгиа. Людская молва быстро летит, скоро слухи эти и до Эм дошли. Вот тогда-то она заплакала, словно ее саму прямо в сердце ранил тот озверевший офицер. Плакала о сыне, что погиб в самую, можно сказать, последнюю перед победой минуту, только самую малость ее не дождался.

Давно, оказывается, знали в селе, что погиб Нгиа. Далеко ли от них до Тхыатхьена, чтоб такое в тайне осталось? Знали люди, да не проговаривались. Кук — та знала обо всем с самого начала, но вот только теперь ей, Эм, призналась. Горько было, что погиб сын, не успев увидеть долгожданных мирных дней. А сейчас сюда то один бывший марионеточный солдат вернется, то другой заявится. Подолгу пристально рассматривала их Эм. Мучала, не отпускала мысль, что один из них, вот таких же, последнего ее сына убил…

За эти дни Эм сильно сдала, совсем старухой стала. Одолевало горе, но наперекор ему не хотела она сидеть сложа руки. Рассвет едва забрезжит, а она уже надевает на себя непромокаемую накидку из синтетики — здесь все себе такие накидки нашили, распотрошив нейлоновые мешки с песком, какими марионеточные солдаты окопы обкладывали. Набросит накидку и прямиком в поле, так до вечера там и провозится. И вроде на душе легче, не так больно о Нгиа вспоминается. И то сказать — не потрудишься как следует, что на зуб положишь? Такая у нее всю жизнь была философия. А сейчас тем более: куда ни глянь — поля заброшены, куда ни ступи — дикий тростник да сорные травы выше роста человеческого, воронки от бомб да колючая проволока, неразорвавшиеся бомбы да мины, вот какое богатство! Просторные в этих краях земли, конца-краю не видно им, а горько на них сейчас и глянуть-то. Как будто кричат они, стонут, людей зовут: поднимите нас, люди добрые! И мертвые, те, кто жизнь свою за эту землю сложил, тоже ждут — как воздадут ей живые…

Под утро дождь еще не утих, по-прежнему монотонно гудел в полях, с шумом хлестал по листьям в саду. Матушка Эм да и другие женщины в селе не спали, всю ночь проворочались с боку на бок. Вспоминали, как когда-то раньше, в такие же вот дождливые ночи, со стороны границы[22], пробираясь вдоль линии телеграфных столбов, а затем через шоссе номер один, приходили сюда бойцы К-1, как, едва заслышав условный сигнал, приоткрывались в домах створки дверей, раздавались приглушенные голоса, шепот, и вот уже из темноты одно за другим появлялись знакомые лица бойцов… Все это еще было очень живо в памяти жителей Чьеуфу.

И вот сегодня ночью село снова с нетерпением поджидало К-1.

Маленькая То повернулась на другой бок, лицом к матушке Эм, сквозь сон ощутила привычный запах — слабые, чуть горьковатые запахи трав, земли, водорослей, лекарств и пота смешивались в один, такой знакомый запах родного тела. То всегда спала здесь. Она могла целыми днями носиться где-то с ребятами и даже носу в дом не показывать, зато ночью любила притулиться под боком у матушки Эм.

— Я всегда-всегда с тобой буду жить, — зашептала она сейчас в полусне и крепко обняла Эм за шею.

Эм, которая, лежа без сна, прислушивалась к ровному шуму дождя, в ответ на этот жаркий шепот провела рукой по ее волосам.

— Скоро тебе домой возвращаться, девочка, в Хайланг. Что поделаешь, мама приехала за тобой.

— А я ее попрошу, чтобы она здесь осталась!

— Как можно! А твои братики и сестрички, а хозяйство — на кого все это бросить?

Девочка еще крепче прижалась к ней.

— А правда, что дяденьки из К-1 нашли меня в воронке от бомбы?

— Истинная правда, говорят, глубокая была воронка, видать, от очень большой бомбы…

— Значит, я могла умереть?

— А что ты думаешь, тогда это было проще простого…

Дождь все так же монотонно шумел в саду, роняя капли на листья деревьев, на ветки кустов тетау, служивших в здешних деревнях живой изгородью, на землю, согретую теперь человеческим теплом…

В то лето — нет, никогда не забудется то лето, три года назад, — Эм бродила по полям, все искала и не могла найти потерявшуюся Оу. В один из таких дней она случайно встретила бойцов из К-1 и своего сына, Нгиа. Трудное то было время, всего о нем и не расскажешь, тогда только-только определились границы зон, и морская пехота при поддержке самолетов Б-52 и артиллерии начала свои контратаки.

У Нгиа было озабоченное лицо, он очень торопился и не выслушал даже, как потерялась Оу. Только строго-настрого наказал матери вместе с остальными односельчанами уходить в Виньлинь и положил ей на руки укутанную в гимнастерку крохотную девчушку, голенькую, как едва вылупившаяся куколка шелкопряда, лохматую и чумазую, всю пропахшую порохом и гарью.

Бережно прижимая к груди это едва дышавшее тельце, Эм шагала вместе с людским потоком, дни и ночи тянувшимся на север прямо по полям, покрытым сгоревшим рисом, над которыми, закрывая небо, поднимался черный дым, уходила из родных мест, оставляя здесь сына, отбивавшего натиск врага, потерявшуюся дочь.

На следующий день, едва забрезжил рассвет, Эм остановилась передохнуть в сравнительно безопасном месте — бамбуковых зарослях, чудом сохранившихся среди поля. Она опустила девочку на землю и развернула еду — половину сухого пайка, которую отдал ей какой-то сердобольный раненый боец. Девочка тут же приподнялась и стала есть, да так жадно, что проглотила даже кусочек бумажной обертки, а потом, прислонившись спиной к бамбуковому стволу, принялась один за другим облизывать пальцы. Похоже было, что уже несколько дней у нее и крошки во рту не было. Эм побежала к реке за водой, а когда вернулась, малышка все еще вылизывала пальцы и ладошки. Девочка так же молча — она вообще все время молчала и на оклики не отзывалась — присосалась к фляжке с водой и выпила все до дна, вытаращенными глазенками испуганно следя за ревущими над головой бомбардировщиками. Заговорила она только на следующий день…

Снаружи по-прежнему шумел дождь, и звук его сейчас чем-то напомнил размеренную поступь солдат.

— Похоже, наши парии идут! — донесся из соседней комнаты голос тетушки Кхой, хозяйки этого каменного дома, приютившего матушку Эм.

Маленькая То уже снова сладко спала. Эм осторожно отвела детскую ручонку, крепко обнимавшую ее за шею. В доме сегодня казалось как-то особенно пусто. Оу позавчера вместе с Кук уехала получать предназначенные для их волости каркасы домов, что прислали сюда с Севера в помощь жителям особо пострадавших районов. Потом они собирались заехать в Чьеухыонг, где была угроза наводнения, помочь на уборке риса.

Услышав, что матушка Эм уже встала, Кхой принялась расталкивать двоих своих внучат.

— Не везет ребятам из К-1, всяк-то раз их дождь в дороге настигает, — бормотала она. Еще и сама окончательно не проснувшись, она спросонья больно ударилась о топчан, который только вчера специально поставили для возвращающихся бойцов в центральной комнате дома, и разохалась.

Матушка Эм высыпала в корзину несколько горшков риса и протянула ее Кхой:

— Помоги-ка, промой и поставь варить, а то, может, им и поесть нечего будет, ведь идут-то откуда…

— И то правда, — тетушку Кхой уговорить было нетрудно, — пойду-ка сделаю. Придут, а их уже горячее ждет. Всю ночь небось шли, а в такую погоду как не проголодаться!

И она добавила еще несколько горшков риса из своих запасов.

Матушка Эм, с головой накрывшись куском полиэтилена, пошла по домам поднимать людей, чтобы успели приготовить еду для бойцов, и почти тут же по всей деревне начали разгораться и вот уже ярко запылали очаги.

Небо постепенно светлело.

Бойцы из взвода Кьета, передовая группа, прибывшая сюда два дня назад, поджидали свою роту за деревней у зарослей филао. За пеленой оседавшего на поля дождя уже можно было различить очертания холмов и белесые полосы и квадраты залитых водой траншей и воронок вдоль жирной черты темневшей вдалеке «железки» — городка из построек, сложенных из железных плит, стройматериала для американских аэродромов.

Наконец где-то вдалеке, в той стороне, где начинало розоветь серое небо, послышались неясные голоса, смех, отрывочные возгласы и глухое клацанье металла. Но прошло еще довольно много времени, прежде чем стали видны знакомые фигуры бойцов, цепочкой шагающих по дороге, ведущей сюда от шоссе номер один.

У зарослей филао, встретившись с поджидавшей их группой Кьета, остановились.

Хьен окинул задумчивым взглядом видневшееся впереди село и обернулся посмотреть на подходивших отделение за отделением и выстраивавшихся за ним солдат. Каждый с головы до пят был закутан в непромокаемую нейлоновую накидку, под ней над спинами торчали горбами вещмешки. Один из бойцов подбежал к нему и с рук на руки передал Шиня. Мальчик крепко спал. Голова его с вымокшими под дождем волосенками качнулась из стороны в сторону и тут же уткнулась Хьену в плечо, Хьен, распахнув накидку, спрятал под нее ребенка, надежно устроив на согнутой, крепко обхватившей мальчика за спину руке.

Кьет, низкорослый, в нахлобученном ноне, делавшем его еще ниже, докладывал Чатю, как собирался расквартировать роту.

Нынче в деревне, объяснял он, какой дом ни возьми, кругом одна теснота, ступить негде, народу полным-полно — возвращаются беженцы.

— Ничего не поделаешь, — заключил Кьет, — каждое отделение придется размещать на постой у двух, а то и у трех хозяев.

— Не годится, нужно устроить компактнее! — Чать отер рукой мокрое от дождя лицо. — Ну ладно, с этим потом разберемся. Рису-то хоть заняли, чтоб завтраком ребят накормить?

— Так ведь тут в каждом доме уже сами все приготовили, ждут! — весело ответил Кьет.

— Вот и славно, — сказал Чать, — А нас где ты собираешься устроить?

— Вы оба будете там же, где раньше, а кашеваров разместим в доме у тетушки Кхой, у нее каменный колодец, дом кирпичный и кухня очень чистая.

Чать недовольно покрутил головой и сердито рявкнул:

— Ты что же это делаешь? А волостной комитет вы-гнать, что ли, собрался?

— Так они уже переехали в новый дом! Там теперь такая красота, вы и представить себе не можете!

Матушка Эм еще издали завидела знакомые фигуры бойцов из К-1, солдат ее сына. Словно в полусне двинулась она им навстречу по деревенскому большаку и остановилась у околицы.

Солдаты, нагруженные оружием, с тяжелыми вещмешками за спиной один за другим проходили мимо нее, сворачивая потом на боковые тропинки, и все они — один, другой, третий… — здоровались с ней подчеркнуто почтительно, с видимым волнением, беспокойством за нее, и ‘было в этом что-то такое, от чего у нее только сильнее заныло сердце.

Нет, никого из них она не забыла, из этих ребят. Каждый чем-нибудь да напоминал ей о сыне — тот походкой, а с этим был связан какой-нибудь случай… Да и прежде теше всегда так бывало — достаточно было простого упоминанья о К-1, и она уже мысленно видела все эти лица, да и не только лица, в памяти чередой проходили дни, месяцы, годы, что эти парни провели в боях рядом с ее сыном, здесь, на этом клочке земли. Региональные части…

Дождь все еще никак не утихал. В бледных рассветных лучах цепочка верхушек филао у поля отодвинулась вдаль, и здесь, в полутени-полусвете, между лучами зари и тьмой дождевых полос, вдруг стала постепенно вырисовываться высокая мужская фигура. Эм вздрогнула, признав в ней сына — он был точь-в-точь такой, как тогда на поле, где среди беженцев потерялась Оу. Сейчас он будто плыл по воздуху, на руках у него опять был ребенок, лицо сына оставалось таким же озабоченным и напряженным, как и тогда, за спиной торчал автомат, на боку пистолет и гранаты с длинными ручками, подвешенные к американскому поясу-патронташу.

Вдруг он, все так же точно плывя, стал на нее надвигаться, ближе и ближе. Она и руки уже торопливо тянула взять ребенка. По сын, явившийся так неожиданно в мираже рассветных лучей, все увеличивался в размерах, становился громадным и, не останавливаясь, проплыл дальше — словно сквозь нее, сквозь ее тело прошел. Эм вздрогнула, обернулась, но его больше не было.

Очнувшись, она поняла, что в оцепенении, как и прежде, стоит у околицы, там, где была развилка дорог.

В деревню входила последняя группа солдат, шли согнувшись, стараясь укрыть от дождя прижатые к груди автоматы.

С последней группой входил в деревню и Хьен со связным. Еще издали оба они узнали эту одинокую скорбную фигурку. Хьен, растерявшись, замешкался. Спящий на руках Шинь вновь показался «отродьем».

Ноги стали точно чугунными, каждый шаг стоил болт, того труда. И тут же мелькнуло: не свернуть ли, не войти ли в деревню с другой стороны? Как давно он страшился этой минуты — оказаться лицом к лицу с матерью Нгиа, а тут еще этот ребенок… «Вот оно, — думал он про себя. — Что, спасовал, не ждал, что это случится так скоро?» И снова, в который уж раз, засверлила все та же мысль: было б в его это власти, умер бы он вместо Нгиа, остался б лежать там, где лежит нынче тот, лини, бы Нгиа воскрес. Лишь бы Нгиа, не он этим утром вновь привел сюда свою роту. Чтобы женщина эта, столько хлебнувшая лиха, не стояла вот так, одна-одинешенька, скорбным взглядом провожая последнего проходившего мимо бойца.

— Хьен, это ты, сынок? — Она уже увидала его и заторопилась навстречу.

Мама! — В голосе Хьена была глубокая боль.

— Знаю, все знаю. Нам сюда сообщили, мы уж и поминки справляли…

Она подошла к нему совсем близко, выпростала из-под ветхой посеревшей накидки руки, протянула вперед так, словно заранее знала, что с ним будет ребенок, которого ей нужно принять. Хьен не знал, как ему поступить, — «отродье» как ни в чем ни бывало по-прежнему крепко спало, уткнувшись лицом ему в грудь.

— Что за ребенок? — спросила Эм, не опуская протянутых рук.

— Он потерялся… — выручил Хьена связной… — а мы вот нашли.

Мальчик, девочка?

— Мальчишка, — и на этот раз первым ответил связной, уголком глаза глянув на страдальческое, прямо как у Христа на распятии, нахмуренное лицо своего политрука.

— Бедный малыш! Совсем как То пли как наша Оу когда-то. — Матушка Эм погладила его по руке и охнула: — Да ведь у него жар!

И тут же засуетилась, убежденная, что мальчонке, потерявшемуся и больному, очень уж плохо лежать на неловких, непривычных к детям солдатских руках. Она развязала у горла, сняла с себя старенькую дождевую накидку, укутала в нее малыша, потом взглянула на Хьена, связного и решила:

— Лучше уж сама понесу. Чей же такой мальчишечка, больно хорошенький? И давно потерялся?

— Он… в общем, мы нашли его там, ну, когда один объект брали… — с трудом выдавил из себя Хьен.

— Сколько я сама горюшка хватила, когда паша Оу потерялась. — Матушка Эм, помолодевшая и быстрая, на ходу разговаривала с Хьеном и со связным, — Небось и ого отец с матерью сейчас убиваются, всюду уже обыскались, а он, на тебе, здесь…

Может быть, это знаменье какое было, думала она про себя, может, сын для того и явился ей, чтоб передать на ее попеченье еще и это дитя человеческое? И она снова со сжавшимся сердцем припомнила, каким ей явился Нгиа, — четкие очертания лица и фигуры, будто не в грезах, а наяву это было.

Откуда мог знать Хьен, что творится у нее на душе? Он видел только, с какой заботой и нежностью она несет мальчика, прижимая его к груди и склоняясь над ним, чтоб укрыть от дождя, заметил, как ускорила шаг, чтоб побыстрее добраться до дома.

А в каменном доме у Кхой уже проснулась вся детвора: То и внуки хозяйки — Хунг и малышка Лаи, и все они в нетерпении то и дело выбегали во двор, смотрели на затянутое дождем небо. Ждали бойцов.

Тетушка Кхой принесла из кухни котел с дымящимся рисом, опустила на топчан, тот самый, что бойцы Кьета на днях сколотили из двух досок и поставили в средней комнате. В этот момент и вошла матушка Эм, и сразу же все — Кхой, детвора — бросились к ней, окружили ее, разглядывая спящего у нее на руках малыша.

— Чей это? — удивленно спросила Кхой.

— Родных потерял, паши его принесли!

И матушка Эм велела То поискать баночку с тигровой мазью.

То, услышав, что нового мальчика тоже подобрали бойцы, сразу представила огромную и глубокую воронку от бомбы, куда так легко, играя, нечаянно скатиться и откуда так трудно выбраться. Она перерыла всю плетенку с вещами в соседней комнате, пока наконец не нашла баночку с мазью. Кхой тоже забежала сюда, достала и отнесла Эм зеленый костюмчик Хунга, чтоб переодеть вымокшего, пылавшего в жару малыша. И весь этот уютный каменный дом, хотя бойцы здесь еще не появились, уже наполнился суетой и оживлением.

То долго в упор разглядывала новенького — ведь у него оказалась столь схожая судьба — и под конец совсем как взрослая изрекла:

— Если бы не наши бойцы, он бы помер!

И, подняв глаза на матушку Эм, спросила:

— А звать его как?

— Не знаю пока.

Оу долго плакала, узнав о смерти Нгиа, несколько дней не могла успокоиться, места себе не находила. Но потом ее боль постепенно улеглась. Матушка Эм и Кук никак не могли оправиться от этой потери и, скрывая свое горе от других, глубоко страдали. Но Оу было всего восемнадцать лет, она обладала удивительной способностью радоваться любой малости, и эта радость жизни, заполнявшая все ее существо, постепенно вытеснила из сердца печаль по брату.

А на Поле «Подножие облачков», и южной его части, продолжались работы но разминированию.

Прошло уже дна месяца с тех пор, как эти работы начались — одновременно и в Срединной деревне, и на поле. Земли Срединной деревни удалось очистить полностью. Теперь Хьен и Чать решили перебросить освободившихся бойцов на разминирование ноля.

Казалось бы, по сравнению со Срединной деревней на ноле «Подножие облачков» и делать-то нечего. Но и тут оказалась своя закавыка. Ноле было заливным, поверхность его была вогнутой, и вода там держалась практически постоянно. Взвод Кьета, который и перебросили сюда из Срединной деревни, целую неделю хлюпал по воде. За псе время бойцам удалось обнаружить всего-то с какой-нибудь десяток мин да несколько неразорвавшихся бомб.

Пошла уже вторая неделя. Взвод продолжал медленно продвигаться на юг. Здесь земли были повыше и посуше, затем начались бугры, поросшие сорными травами и колючками. Одно отделение прочесывало кладбище, которое лежало тут же, на берегу реки Виньдинь, а два других отделения — участок вокруг старого разрушенного костела за полем.

За эти два месяца бойцы обгорели на солнце, руки их были расцарапаны в кровь колючими травами и кустарниками.

Сейчас был перерыв, один из недолгих перерывов в работе. Вокруг разноцветными — зелеными, красными, белыми бабочками колыхались под налетавшими порывами ветерка сигнальные флаги. Поле опустело, бойцы расположились на отдых неподалеку, на одной из лужаек. Хьен, Чать и Суан Тхюи, журналист из провинциальной газеты, прочно «внедрившийся» в К-1, слушали Кьета и рассматривали одну из новых, невиданных доселе «ловушек», которые обнаружили на поле неподалеку от развалин костела. На вид эта мина была просто сверкающей стальной трубочкой. Только опытному Кьету оказалось под силу ее и распознать, и обезвредить. Внутри этой на вид вполне невинной трубки что-то таинственно мерцало — это была ртуть.

Кьет дотошно объяснял бойцам, как нужно обращаться с такой «трубкой».

Перерыв кончился. Чать еще раз напомнил, чтобы бойцы соблюдали предельную осторожность и, если еще что-нибудь новенькое обнаружат, пусть не обезвреживают сами, а немедленно зовут Кьета. И все же, несмотря на эти наставления, беспокойство не покидало Хьена. Он окинул взглядом кладбище, развалины костела и подумал, что здесь бойцов наверняка подстерегает еще масса всяких неожиданностей. Мало распорядиться, чтобы были осторожными. Минутная небрежность может привести к невозвратимым потерям.

Решив так, он попросил Чатя отдать приказ временно прекратить здесь всякие работы и прислать на это место саперов-разведчиков.

Таким образом, работы несколько застопорились. Но, как и предполагал Хьен, это оказалось только на пользу. И следующие же несколько дней были здесь обнаружены новые мины, причем уложенные так, что то под одной, то под другой таилась еще какая-нибудь ловушка, вроде той трубочки, которую откопал Кьет. Обнаружили и целый склад динамита и мин, укрытый в развалинах костела.

Много пота пролили бойцы Кьета на этом месте — здесь им пришлось задержаться еще несколько дней. «Молчаливый враг» притаился, никак нельзя было оставлять ему эту землю, несколько лет лежавшую мертвым пустырем, покрытую обломками кирпича, сгоревшим тростником и колючим кустарником.

К началу октября несколько тысяч офицеров марионеточной армии, выловленных нашими бойцами или же добровольно сдавшихся в плен, те, кто еще в марте месяце командовал операциями и отступлением из северной части Первой стратегической зоны, были уже распределены по лагерям. За каждым из них стояла своя, отдельная жизнь с ее ошибками и преступлениями, у каждого же было свое отношение к происшедшему, то есть к поражению. Свершившееся уравняло их лишь в одном — так или иначе, но всем им теперь пришлось разделить судьбу рухнувшего режима.

Лагерь номер пять был отведен специально для бывших карателей — дело каждого из них трибунал уже рассмотрел, — тех, чьи преступления были особенно тяжки и чья деятельность в свое время отличалась особой активностью.

Было семь часов вечера. Бывший майор «коммандос», тот самый, с которым мы встретились в начале повествования, по пояс голый лежал ничком на тростниковых парах. На его спине, оседлав его, сидел лысый человек с крючковатым, похожим на хищный клюв носом и всей пятерней, как хозяйка опару, усердно разминал распухшее плечо майора. Майор чувствовал, как постепенно затихает поющая боль.

— Будет тебе с одним плечом-то возиться, — сказал он лысому, — давай принимайся за спину.

Лысый отпустил плечо, перевел дух, откашлялся и, растопырив пальцы пошире, с силой провел ими, всеми десятью сразу, сверху вниз по спине майора, от плеча до поясницы, а затем, также обеими руками, только теперь уже ребром ладони, принялся наносить по спине мелкие дробные удары. Сегодня целый день пленные перетаскивали бревна, и теперь майор с наслаждением прислушивался к тому, как расслабляется под массажем все его изнуренное усталостью тело.

Со стороны холмистой долины налетел порыв ветра, неся с собой пряные запахи трав и разгоряченной земли, проникавшие в барак через щели в бамбуковой стене.

— Во сколько нам завтра выходить? — раздался из дальнего угла хрипловатый, с заметным северным выговором голос.

— В шесть утра, — откликнулось сразу несколько человек.

Лысый — они с майором уже успели поменяться местами, и теперь он лежал ничком, а майор массировал ему спину, — приподняв голову, спросил:

— Что им на этот раз от нас нужно, не знаешь?

— Почем мне знать! — возразил майор.

Снова налетел порыв ветра. Тусклая самодельная коптилка — фитилек в банке из-под сайгонской сгущенки «Старик» — выбросила высоко вверх, чуть ли не прямо в лицо майору, язык едкой копоти. Майор отвернулся, чихнув пару раз, убрал падавшие на лоб длинные пряди волос и, продолжая массаж, обратился к сидевшему в глубине нар ко всем спиной человеку:

— Пожевать чего не найдется? Слышишь, старый барс?

«Старый барс» — это ему принадлежал хрипловатый, с северным выговором голос — усердно готовился к предстоящему назавтра походу, укладывая свои пожитки в вещмешок. Две трети рваной, местами склеенной вощеной бумагой циновки из пластика, которую он разложил в углу пар у самой стены, занимала груда всякой всячины: всевозможные бутылки, поржавевшие консервные банки, с десяток сырых клубней маниока — кусок вареного маниока был припасен у изголовья, — пила, штук пять старых книжек стопкой, американские солдатские фляжки, которых было особенно много, и прочая подобная дребедень.

«Старый барс», продолжая напихивать вещмешок, прихлебнул от одной из фляжек и, обернув потрепанное, с тонкой полоской усиков лицо, спросил:

Только поел и уже снова жрать хочешь?

— Да нет, это я так, просто чего-нибудь вкусненького захотелось… — ответил майор.

Лежавший под ним лысый, подняв голову, с сильным южным акцентом произнес:

— Ну и обжора же ты, майор!

«Старый барс» бросил кусок вареного маниока, майор поймал его на лету и, так и оставшись сидеть на спине лысого, принялся с наслаждением жевать, отщипывая по маленькому кусочку.

Раньше в такие вот ночи, подумалось ему, к его услугам была укутанная зеленью вилла в фешенебельном районе Хюэ, музыка, красивая жена, виски и большое разнообразие других хорошо охлажденных напитков. Может быть, если бы он не натрудился так сегодня, перетаскивая тяжелые бревна — подобной усталости он, кажется, еще никогда не испытывал, — ему не показался бы столь сладок вкус простого маниока. И счастье, и беда в нашей жизни, философически подытожил он мысленно, понятия весьма относительные и всякий раз обуславливаются вполне конкретными обстоятельствами. Всего каких-нибудь несколько месяцев назад, когда закончилось заседание трибунала, вынесшего ему окончательный приговор, он едва не свихнулся от радости, что ему дарована жизнь. Ведь только что казалось, что смерти никак не избежать, он уже и чувствовал-то себя мертвым, и вдруг — неожиданное воскресение, чудесное возвращение к жизни. Едва осознав, что будет жить, он понял, что все это время страстно мечтал только об этом. Он отлично понимал, что отныне его жизнь больше не принадлежит ему, теперь ею распоряжались его враги, и он не в силах был в этом ничего изменить, а думать о каком-то реванше и вовсе не приходилось, и все же он хотел жить, хотел жить несмотря ни на что, просто быть живым, его начинала бить дрожь, стоило лишь представить черное, неотвратимо нацелившееся дуло. Что же это, выходит, он просто-напросто оказался на поверку жалким трусом, он страшится смерти? До трибунала он молился в душе: все что угодно, лишь бы не расстрел, пусть всю оставшуюся жизнь ему придется рыть землю или таскать на себе бревна, даже тогда он будет счастливейшим из смертных. Но но прошло и трех дней после его перевода в лагерь, как он с удивлением заметил, что теперь уже его приводит в ужас мысль о тяжелой физической работе, которой здесь придется заниматься. А порой и того лучше — нет-пет да и возвращалась тоска но прежней счастливой и обеспеченной жизни. Сложна и неисповедима душа твоя, человече.

Он долго молчал, прятал глубоко внутри то, что нечаянно открылось ему в себе самом. Но потом однажды не выдержал и высказал все, прямо на одном из политзанятий. И там же, рассказывая о своем прошлом, вновь и вновь возвращался к человеку, с которым свела его судьба: он стрелял в пего, он ранил его, а тот сейчас воспитывал его сына. «Это он, и только он, заставил меня обо всем задуматься, разобраться в себе…» — волнуясь, снова и снова повторял майор.

На следующий день рано утром весь лагерь пришел в движение — начиналось переселение на повое место. Работы на лесоповале временно прекращались. Около сотни пленных, находящихся на принудительных работах, теперь должны были спускаться вниз, на равнину.

И вот в один из вечеров переход наконец был завершен. Нестройная колонна людей в серых в красноватую полоску одеждах подошла к месту своего назначения. Кругом лежали одни развалины: груды битого кирпича и искрошенная черепица — все, что осталось от некогда бывшего здесь города Куангчи. Наши бойцы уже разминировали этот район, и пленным теперь предстояло разобрать завалы обрушившихся зданий, расчистить центральные улицы и выкорчевать, выполоть буйствующую повсюду дикую зелень. Этот кусочек земли, так прославленный в боях и ставший символом мужества, за несколько лет успел превратиться в настоящие джунгли — сплошные, куда ни глянь, заросли диких бананов и тростника.

Комендантом в лагере помер пять был опытный политработник, в течение многих лет готовивший кадры для армии в военно-политическом училище. С семьдесят второго во главе одного из батальонов он принял участие в боях за город Куангчи. После восьмидесятидвухдневной жестокой схватки с «коммандос», десантниками и морской пехотой, засевшими в районе собора Чибыу и кварталов Лонгхынга, его батальон с северо-востока вошел в Старую крепость. В лагере сейчас было немало пленных из числа тех, кто также принимал самое непосредственное участие в боях за этот город — и те, кто командовал отступлением после первых атак пашей армии, и те, кто позже ходил в контратаки, подкрепленные мощной поддержкой американцев, их авиации и флота.

Сейчас и город, и крепость выглядели совсем по-иному. Комендант лагеря едва узнавал эти места. Вокруг царило непривычное спокойствие, тишина нарушалась лишь пением птиц и стрекотом насекомых в густых зарослях диких бананов, стоявших по обе стороны окружавшего крепостные степы рва. Не видно было и следов ран, нанесенных некогда осколками снарядов и бомб, — прежде раны эти ярко-красным зияли на темных, поросших лишайником крепостных стенах, а нынче уже успели и сами зарасти, затянуться теми же лишайниками и мхами. Стоявшие здесь вековые деревья казались совсем высохшими, но их прочно вросшие в землю корни были живы и свежи, и уже тянулись новые побеги и ветви, вычерчивая на фоне неба свои незамысловатые линии. И все так же текла внизу, у края бывшего поля брани, река Тхатьхан…

Пленные каждый день ходили на работы в город — разбирали разрушенные здания и завалы, и всякий раз они становились очевидцами одних и тех же картин, иными словами, свидетелями того, что за плоды принесла та пресловутая сила, какую дало им союзничество с Америкой. Рано поутру, едва рассветет, со всех окрестных деревень стекались сюда дети — худые и замученные, одетые в лохмотья и рвань, грязные; они несли с собой коромысла с непременным зацепленным за конец его мотком проволоки, на костлявых детских плечах болтались солдатские подсумки с завернутой в листья горсткой вареного риса или парой клубней маниока. Их голоса поначалу звенели среди развалин, потом постепенно затихали где-то в зарослях тростника или диких бананов, плотно укрывших здесь всю округу. Днем над тем, что когда-то звалось городом Куангчи, воцарялось безмолвие, но впечатление это было обманчивым, потому что вблизи развалин становились слышны тихие, словно щебет воробьиной стайки, голоса детей, доносившиеся откуда-то из-под завалов рухнувших стен, обвалившихся углов зданий. Часам к пяти-шести вечера дети, один за другим, снова показывались среди развалин, сейчас плечи их сгибались от тяжелого груза, они волокли на себе всякую рухлядь, годную, скорее, лишь на то, чтобы ее выбросить: куски ржавых рельсов, развороченные створки железных дверей, погнутую колючую проволоку, искромсанные и продырявленные во многих местах листы кровельного железа.

Первое, о чем спросил себя бывший майор «коммандос», ставший свидетелем этих картин, было: почему «вьетконги» не расстреляли его? Разве не этого заслуживал он всей своей деятельностью в армии, последним поступком — стрельбой из засады, да и несколькими побегами, последовавшими затем? Ведь если б в его руки или руки ему подобных попал такой пленный, с ним бы обошлись совсем по-другому. Значит, «вьетконги» не лгут, утверждая, что для них в их политике по отношению к побежденным главное — это перевоспитание личности, иначе, если бы это было неправдой, всех пленных, собравшихся в лагере номер пять, ждало бы только одно — смертный приговор.

В один из дней было особенно жарко. К вечеру, закончив работу, пленные вернулись к себе — в палатки, натянутые у подножья крепостной стены. Лысый, едва войдя в палатку, закашлялся, прижимая руки к груди. У него не все было в порядке с легкими. «Старый барс» протянул ему флягу с кроваво-красным зельем, которое он называл эликсиром жизни, — отваром, сделанным им собственноручно еще на лесоповале из диких, ведомых ему одному и найденных в окрестных джунглях кореньев. «Старый барс», северянин родом, был сноровистым мужичком, казалось, ничто никогда не застанет его врасплох, он сможет выпутаться из любой ситуации. В его вещмешке, гигантском по размерам, была припасена про запас прорва всего полезного, и бывший майор, хотя и относился к нему с предубеждением, тоже частенько у него одолжался. Все время, свободное от работ, «старый барс» только и делал, что копошился у своего вещмешка.

Пленные закончили ужин. Майор и лысый, прихватив свертки с одеждой, пошли искупаться. Осторожно ступая среди разбросанных в траве и покрывшихся мхом осколков битого кирпича и черепицы, они стали потихоньку спускаться к реке и тут увидели коменданта лагеря — он только что искупался и теперь натягивал на себя чистую одежду.

Идите сюда, здесь получше, — показал он им место, где только что купался сам, и, присев неподалеку на бруствер старого окопа, достал сигареты и закурил.

Затягиваясь, он огляделся вокруг. Неподалеку на самой вершине высоченной груды битого кирпича — здесь осыпался большой кусок старой крепостной степы — стоял мальчик. На плече он держал коромысло, к одному из концов которого был привязан лист кровельного железа, к другому — прилажен в проволочном кольце с десяток кирпичей. Ему нужно было спуститься вниз с этой кручи, но с такой ношей это нелегко было сделать, и он тщетно искал хоть какой-то проход среди густо опутавших здесь все лиан и колючек.

Комендант лагеря подскочил к нему, помог спустить его ношу, а лотом посадил его рядом с собой на бруствер. Мальчику можно было дать лет десять-двенадцать, у него были взлохмаченные, давно не стриженные вихры, темная с землистым оттенком кожа, такая же темная, потерявшая цвет, заскорузлая от пота и налипшей грязи, песка и глины одежда. Он вытер полой рубахи вспотевшее лицо, достал тоже серо-грязную пластмассовую фляжку и протянул начальнику лагеря:

— Воды попьете?

— Пет, пей сам!

И, подождав, пока мальчонка напьется, спросил:

— Где ты живешь, на том берегу или на этом?

— Мы городские, — солидно ответил мальчик.

— Ну а теперь-то где вы живете? — несколько удивленно спросил комендант.

— В деревне. — Лицо мальчика сделалось жестким. — Папа умер, давно уже, сразу после года Обезьяны. Они его просто до смерти забили! Тогда совсем немного до Тэта оставалось, я еще совсем малявкой был, на улице караулил, пока папа копал тайник, — мы ждали тогда наших бойцов.

— А после семьдесят второго вы, наверно, жили в Донгха?

— Нет, мы с мамой в Виньлинь бежали, а туда приехали, когда стрелять перестали. Потом вместе с беженцами из Хайланга ушли в Куангант, там маме землю под дом дали. Сюда мы уже почти год как вернулись, но от города ведь ничего не осталось, вот мама и попросилась пока к деревенским… Спасибо вам, дяденька, — сказал он, неохотно вставая, и, подняв спое коромысло с железом и кирпичами, зашагал по узенькой тропке, вьющейся среди развалин, и долго еще доносился сюда время от времени раздававшийся скрежет — это кусок кровельного железа на его коромысле но пути за что-то цеплялся.

Майор и лысый уже искупались и собрались подняться наверх. Комендант взмахом руки подозвал их и спросил:

— Вы не спешите?

— Нет, — ответил майор.

— Тогда присядьте, — он выложил на бруствер пачку сигарет, — покурите.

Они пристроились рядом, чувствуя неловкость и робея. Лысый потянулся к пачке, взял сигарету, понюхал — табак пах приятно. Лысый поскреб в затылке и со смущенным смешком признался:

— Давно таких не курил.

— Вы родом откуда, с Юга?

— Да, из Садека, край садов.

— А вы? — обратился комендант к майору.

— Из Тхыагхиена. Но родичи по материнской линии все в Куангчи.

— Я давно в армии и в разных местах бывал, но такой нищеты, как тут, нигде видеть не доводилось, — заметил комендант. — Здесь, в Куангчи, в основном бедный люд, на таких революция опереться может.

— Да, — тихо ответил майор.

— А из вас двоих кто-нибудь был тут, в крепости, в семьдесят втором?

— Нет, лично я не был, — поспешил заверить лысый, — Я тогда был в Тхыатхиене. Да вам это, наверно, известно.

— Ну а вы?

— Был… — ответил майор. — На западном фланге. Паше подразделение придали на усиление десантникам в самом конце операции…

Вдруг его охватил страх:

— Но про тот период я все написал…

— Нет, не думайте, что это допрос. — Комендант усмехнулся, протянул ему, вынув из пачки, сигарету, — Курите. Просто поговорим, с допросами уже покончено. Я ведь тогда тоже здесь был, до конца. Дело прошлое, но не мешало бы кое-что и припомнить. Мы с вами все трое — вьетнамцы, вот и поговорим просто как люди. В этих местах мы с вами недавно уже говорили — на языке пуль и снарядов, а вот по-человечески побеседовать пока не довелось.

— Поймите, — сказал майор, — тогда здесь мы были просто слепым оружием американцев!

— Хорошо, если вы сейчас это поняли. Кое в чем я с вами согласен, но ведь на деле все обстояло несколько по-иному. Я очень хорошо помню, что тогда все ваши части, оборонявшие город, и солдаты и офицеры, сравнивали себя чуть ли не с защитниками Ленинграда. Было такое?

— Нет, так говорили те, кто сидел в Анлоке!

— Но ведь большинство десантных и штурмовых батальонов пришло сюда как раз из Анлока. Так что, наверно, и вы к таким героям себя причисляли?

— На войне чего не бывает. Я совершил немало ошибок…

Комендант, видимо размышляя о чем-то, долго молчал. Потом он снова продолжил разговор:

— Наверняка вы слышали последнее выступление вашего президента и главнокомандующего Нгуен Баи Тхиеу, перед тем как он отрекся, а потом бежал на Тайвань. Я тоже его слышал — заявление было просто паническим. Понимаю, что вы с горечью приняли его отречение, оно лишало вас всяких надежд, но не станете же вы отрицать, что Тхиеу тогда верно выразил и общие ваши настроения, и общую позицию.

— Что вы имеете в виду? — осмелился задать вопрос лысый.

— Озлобление и недовольство своими американскими хозяевами, бросившими вас на произвол судьбы.

Майор поднял голову и после минутного раздумья сказал:

— Вы правы. Американцы большие прагматики. Если видят, что дело не выгорит, тут же сматываются. К семьдесят пятому ни их авиация, ни флот нас уже не поддерживали, и мы со своей миллионной армией оказались совершенно беспомощными, потому что привыкли — огневую мощь обеспечивают американцы.

— То-то и странно, что именно в семьдесят пятом, когда вы отступали, драпали, сметая все и топча друг друга, среди этой паники многие офицеры пребывали в недоумении: куда подевалось все, что было в семьдесят втором, — и боевой дух «защитников отечества», и сила удара? Ведь были такие настроения, верно?

Майор понял, что хотел сказать комендант.

— Продали отечество, торговали им и оптом и в розницу, и военные оказались не защитниками отечества, а обыкновенными наймитами. Я о многом передумал, многое понял…

— Думаю, далеко не все. В этой войне вашими противниками были не одни только солдаты армии Освобождения, а весь народ, все вьетнамцы. Американские советники чуть ли не по пятам за вашими офицерами ходили, даже в разгуле и попойках и то вместе были, готовы были любую вашу прихоть исполнить: послать Б-52 в этот квадрат — пожалуйста, в тот — пожалуйста, а вы, ничтоже сумняшеся, знай себе тыкали пальцем в карту, и американские бомбы и снаряды так и летели, так и летели… Семь миллионов тонн американских бомб сброшено над Вьетнамом — вот что вам надо крепко-накрепко запомнить! Вот она, ваша огневая поддержка! Жаль, что нельзя провезти вас хотя бы по этой одной провинции, показать, во что здесь превратились поля и деревни. Хотя зачем далеко ходить, достаточно на этот город взглянуть. Или на этих ребятишек, что каждый день появляются здесь и рады подобрать любую железку или хотя бы на треть уцелевший кирпич. Да, вам все это сотворить большого труда не стоило — достаточно было лишь глянуть на карту, а потом повернуться к советнику и бросить пару фраз на ломаном английском. Да хватит ли у вас духа осознать до конца, что вы тут натворили?!

— Я уже давно, — ответил майор, — неотступно думаю над тем, во что все это вылилось. Цепь ошибок…

— А ведь есть и такие, кто до сих пор не может избавиться от реваншистских настроений. Какое вы этому дадите объяснение?

— Мракобесы и идиоты, — выдавил из себя майор.

Лицо коменданта стало строгим:

— Так ведь и вы сами за последнее время не раз оказывались таким же, то есть, если воспользоваться вашим же выражением, мракобесом и идиотом. Да вам просто повезло, что все ваши побеги окончились неудачей. Пора наконец понять: если за целые десятилетня американцам ничего не удалось сделать, то вам, горстке, как вы сами сказали, мракобесов и идиотов, и подавно ничего никогда не удастся!

Невеселый этот разговор с комендантом лагеря заставил майора в очередной раз задуматься, одно за другим перебрать в памяти недавние события.

Он вспомнил ту ночь, когда уходил из кафе. Толстяк хозяин сказал, как повязать шарф: так, чтоб напоминало «девятку», иными словами — арканом на шее. Что, если б в ту ночь ему удалось бежать? Мысль о том, что это могло случиться на самом деле, почему-то не вызвала у него радости, стало, наоборот, жутковато. Тогда он действовал по хорошо рассчитанному плану, но в глубине души чувствовал, сколь зыбко, ненадежно и даже опасно все, что он замышлял. Им двигала какая-то слепая вера и слепая решимость, сейчас он не мог бы даже определить, что это было. Теперь-то он понимал, что тогда легко мог сделаться обычным бандитом, загнать сам себя в глухую лесную пору, в дремучие джунгли, стать бандитом-одиночкой, голодным и до предела озлобившимся, которого рано или поздно все равно бы нашли и поймали. Так, что ли, он собирался бороться с революцией? Он уже с ней боролся, боролся против нее много лет, несколько десятилетий прислуживал американцам, а революция — вот опа, она все равно победила!

Выходит, хозяин кафе, предавая его, тем самым оказывал ему большую услугу. Не случись так, наверняка давно бы уже рыскать майору по джунглям, как оголодавшему дикому зверю.

И чем больше он думал обо всем этом, чем больше вспоминал, тем настойчивее стучалась мысль: встреча с тем молодым высоким военным, что забрал Шипя, была предопределена позаботившейся о майоре судьбой. Нокаут в джонке избавил его от затягивавшегося аркана на шее. И, пожалуй, судьба позаботилась не только о нем одном — если так разобраться, то сколько парней, носивших солдатскую форму, смогли вернуться домой благодаря полной победе тех, кого раньше называли «вьетконгом». Что же касается его жизни, вернее, недавних ее событий, то они многим нынче могли бы послужить в назидание.

Работы по расчистке развалин были еще в самом разгаре, когда майору велено было собираться — его вызывал трибунал. И, как объяснил коменданту прибывший оттуда сотрудник, у майора хотели взять показания относительно его второй жены. Так майор узнал о том, что она жива, выяснилось и то, что она упорно не хочет сойти с раз намеченного ею пути.

Через полмесяца работы в городе были закончены. Пленных перебрасывали в другое место, предстоял пеший переход длиной в один день, за которым их ждал новый объект — «железка», холодящие взгляд темно-серые прямоугольники построек из гофрированных железных плит для американских аэродромов, голое, незащищенное место посреди поля, заросшего сорными травами, над которым лишь кое-где виднелись силуэты высохших, мертвых деревьев.

Итак, Банг был отстранен от должности и предстал перед судом. Теперь все только об этом и говорили. Кто мог думать, что на их волость ляжет такое черное пятно. А ведь как гордились раньше своим Чьеуфу — сколько вытерпели здесь люди и сколько подвигов совершили. Однако веру в новую власть это никак не подорвало. По-прежнему верили и Кук, и Зи, и остальным, тем, кто здесь ее представлял. Понимали, что власть ни при чем, все зависит от человека. Кое-кому это послужило и хорошим уроком — мало гордиться прошлыми заслугами и нечего ими себя успокаивать, ведь вон сколько предстоит сделать…

Новым заместителем назначили Зи. С этим известием к нему домой, в хижину на дюнах, пришел сам Вьен. Они были одного поколения, большинство их соратников погибло в этой войне, и не было ни одного, кто не побывал бы в тюрьме. Вьен тоже был местный, из Куангчи, хотя из другой волости, и знали они друг друга очень давно.

В этот вечер им было о чем поговорить, что вспомнить. Семья Зи давно улеглась спать, а они все сидели и говорили, говорили… Отчуждение, некогда пролегшее между ними из-за обрушившегося на Зи несчастья, было сломлено, и теперь беседовали два старых друга. Долго говорили о том, что в Чьеуфу до сих пор все равно что на передо-пои — столько неотложных и важных дел, столько трудностей и осложнений.

Зи поначалу стал было отказываться от нового назначения. Пет, объяснил он, личной обиде здесь не место, просто боится — давно уже на такой большой должности не работал, справится ли? Да и Срединная деревня, ее люди за эти годы стали ему очень дороги, хорошо было бы и дальше продолжать непосредственно помогать им. По Вьен объяснил, напомнил ему, что сейчас не время отказываться, работников и так не хватает, кому, как не ему, Зи, старому партийцу, позаботиться о народном благе?

В деревне очень трудно что-либо скрыть, и — как и предполагали в свое время Хьен и Кук — очень скоро многие уже знали, кто этот мальчик, появившийся здесь вместе с ротой.

История эта обрастала подробностями, то одной, то другой, скоро вся деревня была в курсе событий, и теперь на всех углах судачили только об этом. Ничего иного и ожидать нельзя было: бойцы из К-1 и местные жители секретов друг от друга никогда не таили, да и мальчик — не иголка, что в стоге сена упрячешь. Поначалу об этом угнали всего человека два-три, но потом новость быстро разошлась по деревне. Дозналась про все, конечно, и Кхой.

Чать строго-настрого наказал своим бойцам молчать хотя бы при матушке Эм, о том нее просила односельчан и Кук. По, несмотря на это предупреждение, все же было очень тревожно: матушка Эм могла и сама обо всем догадаться, такое могло случиться в любую минуту, ей мог подсказать это косо брошенный на ребенка взгляд, любая неосторожная фраза, вскользь оброненное слово. Да и Кхой, как ни крепилась, не могла скрыть своей неприязни к мальчишке, а иногда даже и не считала нужным это скрывать.

Матушка Эм и впрямь уже начала кое-что подмечать и о чем-то, хотя пока еще смутно, догадываться. Если бы мальчик остался жить в роте вместе с бойцами и Хьеном, как раньше, в городе, может быть, все бы и обошлось. Но он оказался здесь, в доме, рядом с матушкой Эм, и это было опасно.

Кхой ужаснулась, когда ей стало достоверно известно, что мальчишка, которого она поначалу невзлюбила просто так, сама не зная за что, — сын того самого офицера, из-за которого погиб Нгиа. Придя от того, что узнала, в нескрываемый ужас, Кхой сразу стала бояться другого — как бы невольно, сгоряча не проговориться об этом, ведь каково тогда будет матушке Эм. Но, с другой стороны, такое всегда хранить при себе тоже было достаточно тяжело. Кхой не могла без раздражения смотреть на мальчишку, а когда видела, как нянчится с ним матушка Эм, ее распирало желание вырвать этого дьяволенка из ее рук и прогнать с глаз долой.

Все эти настроения — нечто такое, витавшее в воздухе, — и наталкивали матушку Эм на смутные догадки. Гибель сына болью и обидой отдалась в ее сердце. Она молча снесла все, но мучилась страшно. И теперь она чутьем поняла — с мальчиком этим что-то не так, ребята из К-1 что-то хотят от нее скрыть. Первый раз она ощутила это давно, и потом не раз уже ей на ум приходила догадка, страшнее которой не было ничего. Но она гнала ее от себя. В конце концов она все же решилась расспросить обо всем Хьена или Чатя, добиться от них ответа.

Подумав, она решила, что лучше будет поговорить с Чатем.

В тот вечер Чать как раз провожал жену и ребенка, приезжавших ненадолго навестить его. Они вышли к шоссе, подождали машины — батальон отправлял машины на север за товарами к новогоднему празднику Тэт, и они шли порожними. Посадив своих и простившись, Чать не спеша полем побрел назад. Здесь-то и подкараулила его матушка Эм и сразу, едва завидев его, решительно двинулась навстречу.

— Чать! — строго сказала она. — Ты должен сказать мне всю правду. Говори, я стану только слушать. Шинь — он чей, чей ребенок?

— Родителей потерял, вот и все, что я знаю… — как можно спокойнее ответил Чать.

— Да хватит тебе! Вы с Хьеном решили меня обмануть. Скажи сам, ну можно ли нам что-то друг от друга скрывать?

И в конце концов Чать вынужден был рассказать все, как было.

Теперь все было ясно, ясно как божий день, но что при этом творилось на душе у матушки Эм! Первым же чувством было — вот пригрела змею на груди, и, свернувшись клубочком, каждую ночь змея эта ложилась с ней рядом на ее деревянный топчан и засыпала, ласкаясь. Боль жгла сердце. Матушка Эм не могла не думать о том, кто убил ее сына, он все время являлся ей в ее мыслях в разных обличьях — то в одном, то в другом. Теперь все они собрались в одно — и она видела их в этом мальчишке.

Начинало темнеть. Откуда-то с поля летели неясные звуки. Солнце садилось, догорая на вершинах гор. На другой стороне реки, где-то почти у горизонта и темневшей там горной цепи словно только-только догорел огромный пожар, оставив на небе сверкающие золотистые полосы.

Матушка Эм, проработав весь день — а он сегодня выдался особенно трудным, — тяжело переставляя натруженные ноги, брела по полю. Здесь, в этой его стороне, пленные офицеры только закончили засыпать воронки от бомб. Груды свеженасыпанной черной земли тут и там темнели на поле, охваченные кольцами травянистых зеленых берегов, и чем-то напомнили они сейчас матушке Эм залегших в засаде вражеских солдат.

Неприятно, муторно было у нее на душе. Держа в руках ворох травы, ступила она на тропинку, обсаженную по обеим сторонам кустами тетау, и тропинка эта, ведущая к дому, тоже сейчас словно выглядела иной, мрачной и темной, в общем, не такой, как всегда. Хунг вместе с младшей сестренкой крутились у самого дома. Завидев матушку Эм, маленькая Лан тут же плаксиво спросила:

— А моя бабушка где?

Хунг удивленно воззрился на матушку Эм — она им ничего не ответила, даже не посмотрела на них, словно чужая какая-то стала. Она и вправду сейчас мало походила сама на себя.

В эту минуту из сада выбежал Шинь.

— Бабушка! — крикнул он и со всех ног кинулся к ней, посмотреть, не принесла ли она ему, как всегда, кузнечика или цикаду. Матушка Эм отскочила назад, чтобы не дать ему дотронуться до себя. На мальчика глянуло холодное, чужое лицо.

— Какая я тебе бабушка! — закричала она, искаженная гневом. И, швырнув на землю все, что держала в руках, шаг за шагом неотвратимо начала на него наступать.

Шинь, вконец перепуганный, замер на месте, и когда Эм схватила его за вихор и резким движением откинула ему назад голову, чтобы глянуть в упор в лицо, он заорал благим матом.

Только тогда она отпустила его.

Его плач словно привел ее в чувство. Она стояла молча, руки бессильно упали, казалось, она в этот миг лишилась последних сил. Тяжкий вздох вырвался у нее из груди. Долго еще она стояла так, без движения, потом, повинуясь повседневной привычке, наклонилась к ребенку и после минутной заминки — вот он, этот малыш, ее любовь и ее ненависть, — прижала к груди. «Замолчи, успокойся же», — уговаривала, утешала опа. Потом, как всегда, когда возвращалась с поля домой, взяла его на руки, отнесла к колодцу за домом, умыла чумазую рожицу, тщательно вымыла руки и ноги.

Детские слезы просыхают быстро. Часа не прошло, как приготовили ужин и сели поесть, а у Шиня от недавних горестей уже не осталось и следа, он снова, как всегда, за едой ныл и капризничал, не забывая болтать то про одно, то про другое.

Но с того самого дня — и тут матушка Эм, как ни старалась, ничего с собой не могла поделать — будто пропасть пролегла между ней и этим ребенком. Это был и он и уже не он, мелькали перед ней два лица — зла и добра, лицо убийцы ее сына и лицо ребенка, совсем малыша, так нуждающегося в любви, заботе и ласке.

Через несколько дней после этого тетушка Кхой через кашеваров, обосновавшихся в ее доме, попросила передать командирам К-1, что мальчика лучше было бы забрать в другое место. Кашевары видели, какая зловещая тишина нависла над домом, и тоже считали, что так будет лучше. Они же и передали матушке Эм, что Шиня решили у нее забрать и устроить вместе с бойцами одного из взводов.

Матушка Эм сначала со всем согласилась. Но потом разволновалась и не захотела отпускать мальчика. Все это время бойцы К-1, занимавшиеся разминированием полей, жили в одном из заброшенных блокпостов, прямо там же, в поле, и она, несмотря на обуревавшую ее сейчас неприязнь к Шиню, все же побоялась за него — он окажется почти без присмотра и начнет бегать один, а уж там-то все нашпиговано минами.

Так и остался Шинь в этом доме, и все пока продолжалось по-прежнему — он был постоянно возле матушки Эм. Она побоялась за его жизнь и сама себя обрекла на эту муку: постоянно печься о нем. Иногда, проснувшись среди ночи и увидев его сына, который лежал, прижавшись к ней, она вспоминала о Нгиа, и сама собой тянулась рука оттолкнуть этого мальчишку. Но уже в следующее мгновение она приходила в себя и чувствовала опустошение и тоску. За эти последние несколько лет она уже привыкла к постоянному присутствию рядом ребенка, ведь раньше с ней была То, и теперь сон шел от нее, едва она оставалась одна, только рядом с ребенком она чувствовала себя спокойно.

Вот так, ненавидя и любя, гоня его от себя и, наоборот, протягивая навстречу руку, она вновь приняла этого ребенка. А мальчику и невдомек было, каким унижениям и мукам подвергает он эту добрую старую женщину, невдомек ему было и то, что в сердце ее просыпалось повое к нему чувство, новая любовь пускала там свои корни.

Кхой исподтишка наблюдала за матушкой Эм. Сначала она попыталась внушить ей, что лучше всего отослать мальчика, но потом, после отказа, смирилась: что оставалось ей делать, кроме того как терпеть — ведь она приютила матушку Эм, не гнать же ее теперь из-за мальчишки. Хотя, глядя на этих двоих, она только мучилась, острее переживая собственные горести.

Малыш Тханг, санинструктор К-1, все последнее время — после достопамятного обеда «по-японски» вместе с Шинем в ресторанчике на одной из многолюдных улиц Хюэ — провел в самых глухих уголках джунглей.

Похоронные команды — согласно плану, разработанному в верхах и спущенному на исполнение в региональные войска, — действовали повсеместно, начав свою работу в горных районах, чтобы затем постепенно спуститься вниз, в долину.

Поиски и эксгумация останков погибших бойцов, перевозка останков сами по себе были достаточно тягостным и к тому же нелегким делом. Для этого необходимо было тщательно прочесать джунгли повсюду, где когда-то шли бои: все места схваток с врагом, все пути-дороги, по которым прокатилось антиамериканское Сопротивление. И однако, никак нельзя было не заняться этой работой сейчас, в дни наступившего мира, — настоятельно требовала этого память, глубочайшая благодарность людская к сынам своим, отдавшим жизнь за отчизну.

Похоронная команда насчитывала до ста человек — ею непосредственно руководил заместитель начальника политуправления округа — и разделялась на отдельные небольшие команды. Одним предстояло вернуться на места боев и опорных баз на западе провинции, другим — в джунгли, прочесав их от Виньлиня до Куангчи и Тхыатхиена, третьим — пройти длинный путь по обеим, восточной и западной, сторонам Чыонгшона. И командиры, и бойцы, отобранные в похоронную команду, сами были непосредственными участниками гремевших здесь некогда боев и хорошо знали местность, они же и хоронили тогда своих однополчан.

Группа, в которой был Малыш Тханг, за это время обследовала немало мест, скрупулезно и терпеливо ведя свой поиск, сверяясь с картами и со своей памятью, и находила оставленные захоронения: одни — рядом с некогда стоявшими здесь военно-полевыми госпиталями, другие — возле оборонных укреплений и ключевых позиций врага пли же неподалеку от наших старых баз снабжения. Они проследовали уже таким образом через Кхесань, Донгчи, 241-ю высоту, последним этапом были низинные джунгли Кокавы и Пещеры Упавшего Слона…

Прошел год мира, и нынче старые джунгли казались куда более дремучими, чем прежде, бойцов повсюду встречала плотная, неподвижная тишина. Война, что несколько десятилетий подряд нарушала покой этих мест, ушла, спустившись с гор в равнины и города. А здесь навсегда остались лишь те, кто отдал ей свои жизни. Не счесть, во сколько слоев листья лесные покрыли лицо земли, чтоб снова сегодня зеленели деревья, дышала свежестью, полнилась жизнью родная страна…

Три с половиной дня по кручам, по горным тропам, тем, что протоптаны были когда-то ими лее, а сейчас все заросли травами, сносили бойцы на себе все, что удалось им найти, вниз к тележной колее, где ждали их «газы», пока не погрузили наконец свою скорбную ношу на две машины с наглухо закрытыми брезентом кузовами. «Газы» двинулись вперед и вскоре уже запрыгали, заплясали на новой, выложенной большими камнями и не успевшей еще утрамбоваться дороге. За перевалом увидели и людей, тех, кто только что проложил эту дорогу, — их было много, и все молодежь; сидя на корточках, прямо на дороге, они дробили камни, старательно постукивая кайлом. Увидев машины, они сошли с обочины, и «газы» промчались меж двух шеренг этих насквозь пропыленных и пропотевших парней и девчонок, провожавших их веселыми голосами и смехом.

После полудня картины вокруг начали меняться: горы и джунгли попятились, отступили назад, уступив место вереницам холмов. В пейзаже что-то уже было от равнинного края. Вдоль дороги, на плоских крышках от круглых корзин, разложенных у самых зарослей пустившего бледно-сиреневые пушистые кисти тростника — сейчас они чуть поблескивали под закатными лучами, — была разложена на просушку арековая копра. У конца спуска бросалась в глаза лысина на склоне холма: там трава была скошена, и у самой дороги поставлен ряд домов — мазанок с соломенной кровлей. «Газы», перед тем как спуститься к броду через широкий пересекавший дорогу ручей, остановились у арки, за которой начиналась территория поселка. Тханг, сидевший вместе с остальными бойцами — их всего было около двадцати человек, — на последней, третьей машине, увидел, как от первой машины, где был командир, к ним спешит автоматчик. Это был кто-то чужой, не из их команды. Пришлось потесниться и дать место новым попутчикам: их было двое — автоматчик и какой-то высокий мужчина. Машины тут же снова двинулись в путь, началась болтанка и тряска — ехали через брод, ручей был широкий. Автоматчик, пристроившись на груде лопат, сваленной у борта машины, велел сесть и мужчине.

— Извините, — тихонько сказал тот, послушно последовав приказу и осторожно, чтоб кого не толкнуть, пробираясь к месту.

Тханг обернулся на это «извините», повнимательнее глянул на высокую фигуру и мгновенно, едва увидев лицо, узнал его — это был бывший майор «коммандос». За последние месяцы он сильно сдал — похудел, постарел, серая в красноватую полоску одежда висела на нем мешком, однако непокрытая голова была все так же черна и удивляла густотой шевелюры. Прежде острый взгляд глаз нынче выглядел по-иному — в нем стала видна затаенная боль, теперь он был обращен словно бы внутрь себя.

И сразу, в тот же момент, удостоверившись, что это именно он, Тханг вспомнил о мальчике и о тех днях, что оказались для его родной роты К-1 последними днями войны.

Переехали брод, и дорога стала намного лучше, но тут же появилась другая напасть — стадо коров не спеша переходило в разных местах шоссе. Две передние машины, идя на малой скорости, непрерывно гудели, и все же несколько раз водителям пришлось остановиться, чтобы рукой оттолкнуть упрямые рога, норовившие боднуть дверцу кабины.

Наконец осталось позади это стадо, и «газы» набрали скорость. Тханг сидел на рулонах материи, уложенных вперемежку с лопатами. Потихоньку подбрасывало на ухабах, почти все бойцы задремали, свесив головы на грудь, и теперь спина и заросший затылок бывшего майора «коммандос» просто лезли Тхангу в глаза, мозолили их. Итак, сейчас в третий раз судьба сталкивает его с этим, думал Тханг, и так же, как в первый раз, он видит майора лишь со спины.

Майор сидел, крепко ухватись рукой за борт, и, отвернувшись от всех, смотрел на пробегавший мимо пейзаж. Перед мысленным взором Тханга сразу возникла другая картина — в сгущающихся сумерках он вместе с бойцами санитарного дозора гонится за майором и его женой по коридору второго этажа. Да, если бы тогда не мальчишка, подумалось Тхангу, дал бы автоматную очередь, и теперь ничто не кололо бы глаз! Остался бы от майора сейчас лишь бугорок длиной в метр, а внутри — череп да кости, белеющие в черной жижице на дне ямы!

В то время как Тханга одолевали эти гневные мысли, майор неотступно и с тем же, наверное, накалом злости думал о своей жене, даже желал ей примерно того же, и как можно скорее. Он не знал, где она нынче, но по вопросам в трибунале отлично понял, что она идет по старой дорожке. Мысль о том, что, скорее всего, она стала сейчас наложницей целого братства лесных бандитов, терзала его нещадно. У него было время хорошо изучить характер своей жены, и потому все основания считать, что сейчас она еще злее, коварнее и, может статься, оттого еще соблазнительнее.

Ему сделалось очень тоскливо. Он понял, что всю свою жизнь она только и делала, что стремилась на ком-то паразитировать — прежде это был он, теперь это просто бандиты, и ничто ее не смутит, как не смутил, верно, и тот позор на корабле.

Примерно часам к трем пополудни машины въехали в городок Донгха. По пути командир разрешил подобрать еще многих попутчиков, среди них была пара молодоженов, ехавших сюда погостить.

Городок этот, год назад кое-как поднявшийся из развалин, сейчас поражал своей суетой, многолюдьем и шумом — здесь было много проезжих и шла бойкая торговля, оптом и в розницу. Как грибы выросли палатки, торгующие съестным, и харчевни, двумя плотными рядами они обступили дорогу. Хозяева их в большинстве были южане. Большой и богатый рынок ломился от обилия наваленных грудами товаров. Здесь толкался разный люд — солдаты, возвращавшиеся с Юга, командированные, ехавшие по делам с Севера; сюда стекались вереницы набитых людьми автобусов, шедших в эти края из Виня, Ханоя; а из Сайгона, Нячанга и Дапанга подходили машины, доверху груженные самыми разными товарами. Кругом была суета, давка, лихорадочное оживление, тут раздавались звонкие песни Бить Льен, там звучал грустный, хватающий за душу голос Кхань Ли[24]. Пыль поднималась столбом, толкались перекупщики, делавшие свой «бизнес», неподвижной стеной стояли длинные вереницы машин разных марок. И все торопились, спешили поскорее попасть сюда, чтобы тут же побыстрее убраться отсюда. Этот городок — он лежал меж двумя реками: Хьенлыонг и Тхатьхан — и прежде был обращен в руины, враг оставил его лишь после семьдесят второго — нынче не играл уже такой роли, как прежде, стал всего лишь точкой на карте, местом недолгих встреч, и никому не хотелось подольше остаться в нем, хватит того, что именно здесь пришлось надолго задержаться когда-то, более двадцати лет назад!

Машины остановились в начале улицы у поворота к рынку. Тханг, видя, что бывший майор его не узнал, не стал его ни о чем спрашивать. Автоматчик и майор поблагодарили за то, что их подвезли, и пошли к перекрестку. Молодожены, как и все остальные, подсевшие по дороге, тоже сошли и тут же направились к одной из харчевен.

Едва бойцы спрыгнули на землю, как к ним, льстиво улыбаясь, подскочили девицы в ярких, кричащих одеждах. Они с любопытством поглядывали на крытые брезентом машины:

— Нет ли чего на продажу, ребята?

Командир — по званию он был капитан, но сейчас гимнастерка была без петлиц, — балагур и шутник, обивая о край тротуара присохшую к подошве брезентовых башмаков глину, оглядел предприимчивых девушек и добродушно сказал:

— Привет, милые! Как дела, как здоровьишко? Как торговля идет? Кстати, что покупаете-то?

— Что предложите, то и возьмем!

— А мы все уж распродали! Вот парней моих, ежеле пожелаете, могу вам продать, только они и остались! Рискните, дорого с вас не возьму!

Торговочки, державшие уже наготове крышки от круглых корзин, в какие здесь клали мелкий товар, прыснули. Командир взял у одной из них куклу:

— А может, сменяемся?

— Товар-то у вас какой? Чего таитесь!

— Да что вы, девчонки, не видите, что ли, что эти парни только из джунглей?

Какой-то мужчина лет под пятьдесят, с лицом, изборожденным морщинами, в старой, вконец изношенной одежде, когда-то бывшей защитного цвета, и его семья — довольно молодая жена и трое маленьких детей — подтащили кучу всякого багажа: коробок, картонок, свертков и узелков — и как ни в чем не бывало принялись все это наваливать на брезент, которым был затянут кузов первого «газа». Затем, велев своим караулить добро, мужчина нацепил на бок планшетку и подбежал к командиру:

— Помогите, прошу вас, войдите в мое положение, мы вот уже два дня ждем попутной машины, столько затрат, здесь такая дороговизна, а нас вон видите сколько…

Командир участливо посмотрел на его измученное, мокрое от пота лицо:

— Да мы тут недалеко едем, каких-нибудь пару километров еще…

— Вот и все так, лишь бы сказать! Да разве я не вижу, как у вас все аккуратно брезентом укрыто и завязано, разве не понимаю, что эти машины для долгой дороги снаряжены!

— Вам куда, собственно, нужно?

— Я семью перевожу в Дыкфо, в Куангнгае. Я тоже канбо[25], у меня и орден Сопротивления есть, все как положено. Если не верите, вот мои документы, смотрите сами. Да мы вас не стесним, в кабину проситься не будем, только что в кузове посидеть. Понятно, раз военные машины, значит, и груз военный везут. Мы ничего не тронем, не беспокойтесь…

Его монолог был прерван появлением двух военных из госбезопасности с красными нарукавными повязками. Поздоровавшись с командиром колонны, они отвели его в сторону и стали что-то говорить ему вполголоса. Командир внимательно их выслушал, потом они простились, пожав ему руку и извинившись, на что он громко сказал:

— Что вы, товарищи, вы абсолютно правы, все, что вы говорили, верно. — И тут же крикнул: — А ну, ребята, по машинам!

И «газы» один за другим потянулись к мосту на выезде из городка. Когда проезжали перекресток, Тханг заметил давешнего автоматчика и бывшего майора «коммандос»: они все еще сидели, по-видимому ждали кого-то, коротая время в чайной, где перед входом было натянуто полотнище белой материи. Оба помахали вслед машинам.

Взгляд, брошенный с моста назад, открывал облупившуюся, всю в грязи и трещинах заднюю стену рынка. К сваям домов, стоящих прямо в воде, прибились отбросы и мусор. Зато по обе стороны была полноводная и широкая река, на дне которой нашли свое последнее прибежище немало вражеских катеров, а сейчас она привольно несла вдаль свои солоноватые воды под высоким и чистым небом. Поодаль от моста, там, где начинались поля, виден был буйвол, тянущий плуг, и идущий за ним мужчина в трусах и соломенном ноне. По обоим берегам реки, тут и там, виднелись клочки полей, хотя берега были очень неровными, все в буграх, колдобинах и дыбящихся останках подбитых катеров.

На мосту было огромное множество машин, людей — навстречу друг другу тянулись их нескончаемые вереницы. «Газам» похоронной команды нужно было побыстрее покинуть город — этого требовали элементарные правила гигиены, — но развить скорость здесь было совершенно невозможно, и грузовики, затертые среди других машин, двигались сейчас еле-еле, тихо и плавно неся на себе над общей толчеей останки погибших бойцов. А вокруг в непрестанном движении бурлила, кипела неумирающая жизнь, пусть пока еще не устоявшаяся.