<Ьа нл*№ед^Й

I

j wr<^J-

Икона «Видение Иоанна Богослова» (деталь). XVII в. Государственная Третьяковская галерея

130 _

с 112-го по 117-й. Праздник Кущей, в свою очередь, был установлен в память о чудесном напоении древних евреев водой, которую извёл из скалы Моисей.

Страх, испытанный монахами перед лицом Бессмертных, ведёт их отныне по пути нарастающей радости. Сладость святой воды опять замыкает им уста на 3 дня. Иноки выходят к берегу широкой реки, на которой в 9-м часу разливается свет, семикратно превышающий своей яркостью обычный.

Семь здесь снова указывает на пасхальный цикл богослужений, открывающийся Светлой седмицей. 1 недель или 7x7 суток отделяет первый день Пасхи от Пятидесятницы. Этот праздник служит календарной аналогией для следующего эпизода из хождения: «И помолились мы на четыре стороны моря, и поднялись ветры в той земли, каждый особого свойства: западный ветр — зелёный, с востока солнечного, от рая — рыжий ветер, как бы с желтизной, от полунощи ветер — словно чистая кровь, а с полуденной стороны — ветр белый как снег. Солнце [в том месте] теплее обычного в семь раз».

Молитва пилигримов будит пневматический перводвигатель. Эта сцена удивительно похожа на Сошествие Святого Духа, описанное в Деяниях Апостолов. Будучи бестелесным, Дух обнаружил своё присутствие через чувственные знамения ветра, шума (бурного дыхания) и огня³⁷. Согласно традиции, огнецветные языки распределились по числу апостолов и имели разные свойства, дабы огласить Благую Весть в разных концах вселенной. В конце инспирации Сергий, Фео-фил и Югин ощущают себя в обновлённом мире высоких гор, чудесных деревьев и пёстрых птиц. Чудесного пресуществления не избежала сама земля — она стала двухцветной: красной и белой.

Одухотворённость окружающей среды подталкивает иноков к очередной метаморфозе. Путь к отступлению отрезан: странники могут либо добраться до рая, либо расстаться с жизнью. Это едва не случается с ними при столкновении с кочующим народом пигмеев. «… внезапно напало на нас множество мужей и жён и детей, взявшихся неведомо откуда. Юнцы их грозились победить нас, другие только

дивились, и все они были чрезвычайно низкого роста. Завидев их, мы устрашились, говоря между собою: “что, коли съедят они нас? ”».

Чтобы правильно расшифровать аллегорию, нужно вспомнить, что иноки не воины и в обычных боевых действиях, предполагающих победу или поражение, участвовать не имеют права. Речь о «невидимой брани» с помыслами, донимающими устремлённую к святости (земному раю) личность (состоящую из тела, ума и сердца). Низость прилогов³⁸-пигмеев указывает на вектор их приближения к душе — снизу, т. е. из области, психически отвечающей неоформленным инстинктам. Ведущая роль в отражении помыслов принадлежит уму-Сергию: «И сказал Сергий ко братии: “Давайте растрясём волосы у себя на голове и бросимся на них. Если же побежим, то съедят они нас”». Обескураженные пигмеи вынуждены отступить, «скрежеща зубами» и «забирая своих детей», т. е. унося вместе с собой ассоциативные связи, которые были порождены первичными помыслами.

Победив пигмеев, странники находят белое растение (лядину) высотой с локоть. Последний этап путешествия они минуют, пожёвывая веточки этого растения, оказавшегося очень сладким. Но, самое главное, — «грызя ту лядину, мы изменились в лице, повеселели и стали прославлять Бога». Под действием загадочного растения личность, которую символизируют Феофил, Сергий и Югин, меняется. В списке XVII века сказано: «мы начали мочь», что следует понимать как расширение полномочий трансформированного сознания.

«Той землёй» иноки шли много дней. Данный отрезок пути единственный, длительность которого не оговорена точно. Для препон духовного роста ещё можно подыскать числовые эквиваленты, но окончательная перемена личности, следующая за перегруппировкой элементов сознания, с трудом укладывается в определённый срок. В финале хождения, когда монахи, совокупно символизирующие душу,

приближаются к пещере Макария, душа эта зримо превышает обычный уровень существования, воплощая его потенцию.

От предела возможностей человека их отделяет ровно восемь дней.

Пещера Макария Римского

А.Л. Никифоров, изучавший минейные и проложные редакции Жития Макария Римского, вычленил 22 эпизода хождения иноков в поисках парадиза. 21-м являлся приход в пещеру Макария и беседа с ним о земном рае, а 22-м — возвращение монахов в свой монастырь. Иероглифичность картин, возникающих на пути троицы-единицы, а, главное, — их число напоминает 30 ступеней «Лествицы» Иоанна Синаита: 22 эпизода дополнены эпизодами автобиографии Макария, рассказанной монахам³⁹.

До встречи с Макарием-пещерником душа, олицетворяемая тремя иноками, не имеет духовного руководства. Лишь боголюбивое сердце (Феофил) ведёт по пути духовной реализации. Не следует, правда, спешить, делая вывод, что авторы Слова отвергают институт земного наставничества. Обретение учителя связано в этом сочинении с входом во внутреннюю клеть — пещеру св. Макария. Семь эпизодов его жизни суть непосредственное подключение к аскетическому опыту, поэтому они вынесены в отдельный блок.

Штрихи, коими нарисован портрет Макария, действительно отражают предел человеческих возможностей, недаром его жилище расположено от рая всего в 20-ти поприщах. Пилигримы, забравшиеся в грот, натолкнулись на «человечье метание», т. е. экскременты (метати — «извергать», «выбрасывать»), и даже они — благоухают.

Тела святых представлялись выключенными из кругооборота природы, поскольку их составляющие достигли конечной точки трансформации. Так, в 1561 году преподобные Иоанн и Лонгина Яренг-ские, возвращаясь с материка в Соловецкую обитель, попали в бурю и

утонули. Их тела были обретены нетленными на Карельском берегу в устье реки Сосновки за 120 вёрст от Соловков. Птицы, рыбы, другие морские или наземные звери не причинили им никакого вреда.

Вечером иноки познакомились с самим смиренным хозяином. С ног до головы Макарий оброс волосами, «и были власы его белы, как снег». Последняя деталь вызывала к жизни длинный ряд ассоциаций из Ветхого и Нового Заветов, «…омыеши мя и паче снега убе-люся», — читалось ежедневно в 50-м псалме на утреннем правиле. И, наконец, об апокалиптической фигуре Ходящего посреди Семи Светильников сказано, что «глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег» (Отк. 1: 14). Образ Ходящего — одно из высших человеческих подобий Божества. Безусловно, Макарий не «архиерей по чину Мелхиседекову» (отсутствует ряд признаков: подир, золотой пояс и т. д.), но — ближайший его аналог. Во всяком случае, нахождение мест райского блаженства не является секретом для старца. Его имя, Макарюс;, переводится как «блаженный». Макарий — тот, на ком почивают блаженства евангельские.

По его словам, плотский человек, рождённый от женщины, не может дойти до рая и зреть чудеса и силу Господню. Много сокрушавшийся о сём Макарий удостоился лишь явления ангела, который сообщил о непреодолимых препятствиях на пути к Эдему. Два ограждения, железное с медным, опоясывают рай за 20 поприщ отсюда, сказал ангел. Там сосредоточена страшная сила, лики херувимов и серафимов стерегут подступы к планетным кругам. Ангелы вооружены смертоносным пламенем, один их вид способен ужаснуть пришельца: от ступней до пупа они похожи на людей, грудь — львиная, голова — иной твари (в I минейном переводе Жития — змеиная), а руки словно изо льда (во II минейном переводе — из хрусталя).

Лёд, кристалловидные конечности сверхъестественных существ — характерные приметы православной ангелофании вплоть до видений поэта-мистика Николая Клюева: «А когда мне было лет 18, я черпал на озере воду из проруби, стоя на коленях… Когда начерпал ушат, поднял голову по направлению к пригорку, на который я должен был подняться с салазками и ушатом воды. Я ясно увидел на пригорке среди нежно-синего сияния снега существо, как бы следящее за мною невы-

разимо прекрасными очами. Существо было в три или четыре раза выше человеческого роста, одетое как бы в кристалловидные лепестки огромного цветка, с окружённой кристаллическим дымом головой».

В ходе беседы иноки сознают, что их стремление добраться до рая при жизни (обернувшееся многими скорбями) есть не что иное, как «безумная суета». До встречи с Макарием они двигались по бездорожью и лишь в преддверии пещеры «нашли некое место с отпечатками людских стоп, по которым и пошли». В I минейном переводе сказано: «едва различалась на той стезе стопа человеческая; ей-то и наставлялись они по пути к пещере». Наставление возникает буквально при первых же следах Макария. Только сейчас, найдя учителя, братия вступают на подлинную духовную стезю. В их лице инициативное, дошедшее до порога земных желаний, но остающееся внешним, человечество сталкивается со смиренным, никогда не прерывавшим общения с Творцом и его ангелами, обитателем внутренней сердечной кельи.

Зайдя под своды пещеры, иноки глубоко сопереживают исповеди старца живописующей его собственное становление. Фактически это тоже путь к раю (ведь и Макарий задавался «суетным» вопросом), но вступил он на него не по личному желанию (пусть благочестивому), а по естественной потребности сохранить целомудрие. Эта нужда сливается для Макария с слышанием Бога и вытекает из послушания воле родителей. По их настоянию юный римлянин женится, но и они не вправе помешать спасению его души (что напоминает житие Макария Египетского). Жених сбегает в разгар брачного пира и скрывается у знакомой вдовицы.

Мотив побега будущего подвижника с собственной свадьбы весьма популярен в христианской агиографии: наиболее известный пример — житие Алексия, человека Божия (|411, пам. 17 марта). Расставшийся с молодой супругой Алексий также римлянин (его могила находится на Авентинском холме). В католических странах он стал патроном монашеского ордена алексианцев. На Руси в его честь из века в век слагали духовные песнопения, которым псковские калики успели научить Александра Пушкина (с. 274–277). Вдовица, однако, упомянута лишь в житии Макария, к тому же срок задержки у неё святого подробно оговаривается — 7 дней.

Если брачное пиршество — апофеоз жизни социума, блистающее навершие родоплеменного мира, то дряхлая вдовица — нечто противоположное. В средневековой книжности в разных контекстах часто употребляли словосочетание «вдовствующая Церковь», например, в записи Рязанской Кормчей, 1284 г.: «Церковь вдовьствующь сиречь без епископа и без ученья святых отець». Первообразом вдовствующей Церкви являлись скорбные дни Страстной седмицы с Великой пятницы на Великую субботу, когда Спаситель претерпел смерть. И поныне в храмах в эти дни выставляется плащаница — символ его положения во гроб.

Но Распятие Христово воспринималось не только как ежегодная дата. В каждом верующем, порабощённом страстями, Христос распинался ежечасно, а Церковь теряла в лице такого члена потенциального мистического Жениха. Сокровенный брак Спасителя со своей Невестой заключался через человеческую душу. Если же человек оказывался недостоен, духовно мёртв, Христос с ним спогребался, а Церковь-Невеста оплакивала вдовство. И наоборот: умерщвление страстей, восстановление в себе утраченного Образа, зримо выражавшееся через пострижение в монахи, встречалось Церковью с торжеством. В лице верного члена с неё снимались ризы вдовства.

Неслучайно, описывая в житии Сергия Радонежского его пострижение, Епифаний Премудрый указывает 7-дневный срок: «Когда [преп. Сергий] постригался, он не только постригал волосы на голове своей, но вместе с бесчувственными волосами он плотские отсекал желания; а когда одежды мирские сбрасывал, он с ними отвергал от себя эти желания. Это был тот, кто с себя ветхого человека совлекал и удалял, а в нового облачался. И, крепко подпоясавшись, приготовился он подвиги духовные мужественно начать, оставив мир и отрекшись от него и от всего, что в миру, от имущества и всех прочих житейских вещей… Находился блаженный в церкви семь дней, ничего не ел он, разве только просфору, взятую из рук игумена; от всего отстранившись, только лишь в посте и молитве пребывал». 7-дневным пребыванием Сергия в храме последний как бы обновляется, превращаясь в очаг божественного присутствия.

На это намекает и подбор псаломских стихов, вложенных в уста Преподобного: «Желает и скончевается душа моя въ дворы

136 _

Господня; сердце мое и плоть моя възрадовастеся о Бозе живе. Ибо птица обрете себе храмину, и горлица гнездо себе, иде же положи птенца своа. Блажении живущии в дому Твоем; въ веки веком въсхвалят Тя. Яко лучше есть день един въ дворех Твоихь паче тысущь; изволих привметатися в дому Богу моего паче, нежели жити ми въ селе грешничих». Жизнеописатель преп. Сергия, еп. Никон (Рождественский), специально останавливается на особой радости возвращения в духовные пенаты, открывающейся иноку: «Мир не знает и не может знать тех благодатных утешений, какие ниспосылаются от Бога трудникам спасения. Мир видит только жестокость и тесноту пути иноческого, и, не желая расстаться со своим широки путём, отвращается подвига монашеского, называя его бесполезным, неразумным, даже преступным самоистязанием. Не будем говорить ему о том, что ему неудобопонятно: слепому бесполезно говорить о красоте цветов; но пусть бы мир внимательнее присмотрелся хотя бы только к плодам подвигов иноческих, и тогда бы он познал их великую силу в жизни нравственной и не стал бы называть их бесполезным упражнением».

Поскольку постриг Макария не описывается ни до, ни после этого эпизода, 7-дневное пребывание у вдовы можно считать аллегорическим рассказом об этом. Принятие ангельского образа Сергием Радонежским свершилось уже в пустыне, куда он удалился; Макарию же ещё предстояло найти себе пристанище. Из дома вдовы святой отправляется в путь, «поднявшись в полночь, в мёртвое время». Сам архангел Рафаил под видом старца становится для девственника гидом.

— Куда бы ты ни замыслил пойти, я буду сопровождать тебя, — договаривается с ним божественный врачеватель (Рафаил с иврита — «врач Божий»).

— Наставь меня на путь жизни, господин, — отвечает Макарий, ещё не догадываясь, что перед ним ангел.

Трёхлетние странствия юноши и Рафаила — образец послушания старцу-учителю (изначально отсутствовавшему у Феофила, Сергия и Югина). «И пошёл я вслед ему по земле, и начали мы просить милостыню себе на пропитание». Приведя молодого человека в пустыню, архангел вдохновляет его: «вот ты вышел из тьмы и пришёл к свету».

— 137

Оставшись один, Макарий при помощи заклятия именем Божиим укрощает онагра (дикого осла) и оленя, т. е. плоть и душу. На каждого зверя у него уходит по 2 дня, в течение которых те заводят его всё дальше в пустыню, хотя тот не жаждет скрыться от людского общества («Приведи меня к месту жилища человеческого», — просит он онагра). Сталкиваясь с новым животным, предыдущее пугается и убегает.

На 5-е сутки к Макарию выползает змей (дракон в греческом тексте), который провожает его вплоть до дверей горной пещеры. Змий соответствует земной мудрости. Он не сбегает от Макария, а вдруг превращается в юношу, каким ещё недавно был сам святой.

В проложных редакциях онагр, олень и дракон заменены на льва, змия и голубя, которые нагружены несколько иным смыслом. Семь эпизодов, последовательно развёрнутые в других редакциях, в Прологе отсутствуют, из них оставлено лишь водительство ангела и животных. Следовательно, всё содержание этих эпизодов сведено к символам льва, змия и голубя, о чём ниже.

Усыновление скимнов

Юноша-змей сообщает Макарию новость: горняя пещера была уготована для него уже 12 лет тому назад. Приход подвижника свершился как нельзя вовремя — ещё чуть-чуть и случилось бы непоправимое. В пещере Макарий обнаруживает мёртвую львицу и осиротевших львят, поникших от голода, «ибо не имели они молока, чтобы сосать». «И кормил я их желудями дуба, а мать их схоронил».

Образ двух скимнов (т. е. молодых львов), ставших верными союзниками святого, пожалуй, один из наиболее загадочных. «Льви-чища», «отроки» или «детища», как именует их пещерник в разных списках, навещают его ежевечерне (что в первый раз до смерти перепугало пилигримов). Звери присутствуют на богослужении, а молящихся вместе с ним иноков норовят обнять лапами за шею или облизать.

Может показаться, что это очередная идиллия на тему совместного проживания животных и человека, нарушенная грехопадением и вое-

становленная Новым Адамом-Христом (pax profundis⁴⁰ из Ис. 11: 6–8). Подобным образом «львиная» тема трактовалась в известных на Руси житиях преп. Герасима, мч. Маманта и др. В аскетизме хищники (особенно лев) олицетворяли личностные негативные установки — страсти.

Поговорка «жить в обидах, что со львом во рвинах» восходит к истории пророка Даниила, брошенного в львиный ров и оставшегося невредимым в течение 6 дней. На русских иконах Даниил часто изображён вместе со львами (клеймо южных дверей собора Рождества Богородицы в Суздале, 1222–1225). Причём число их (от трёх до семи) не просто отсылает к библейскому эпизоду, но декодируется образом Христа, воспринявшего природу человека, но непричастного страстям. В «Притче о пяти чувствах» XVII века говорится о первозданной бесстрастности человека: «Лютое и лукавое злодейство не вселилось ещё в его сердце. Так же как Даниилу, ввергнутому в львиный ров, Адаму покорялись лютые [звери], облизывая его ноги и никак не вредя плоти». На царских вратах того же столетия из Синозерской пустыни семеро Львов вокруг Даниила обозначают семь главных страстей, а их усмирение помимо пророческого имеет аскетический подтекст.

В Житии Макария Римлянина дело обстоит сложнее. К двум «льви-чищам», усыновлённым святым от мёртвой матери, позже добавляется ворон, носящий Макарию хлеб. Ворон считался в православии слугой пророка Илии, доставлявшим ему мясо и хлеб в пустыню (3 Цар. 17: 6). В этом качестве его помещали на иконах; сопутствовала эта птица и другим отшельникам. Вообще, крылатость и спуск с небес делали птиц символами божественных дарований. В окружении Макария ворон соответствует дару проницательности: по его прилёту во время визита монахов пещерник уверяется, что перед ним истинные рабы Божии.

Львы Макария напоминают райских стражей (которые являются львами на треть) и частично исполняют их функцию. Одна из древнейших композиций со «стражем священного места» (термин Жерара де Шампо и дона Себастьяна Стеркса) представляет львиную пару, расположившуюся по сторонам от символа светила, Мирового древа или божества⁴¹.

Пророк Даниил во рву львином. Икона XVII в.

Скимны находятся за гранью людской среды обитания: «от земли человеческой пришла братия ко мне», «от мира человеческого пришли ко мне гости», — на всякий случай успокаивает зверей отшельник. В финале он наказывает львам проводить Сергия, Феофила и Югина «до тёмных мест», т. е. до столпа Александрова. Там оба льва раскланиваются с путниками и поворачивают восвояси.

Макарий обнаружил львят в пещере, рядом со скончавшейся матерью, словно препоручившей ему детёнышей. И зовёт их «отроками», а то и напрямую «чадами». На портале собора в Мариентале Львица, заградившая лапами своего детёныша, символизировала неусыпную защиту от зла, которую обретают верующие в храме. Став приёмным отцом для львят, Макарий принимает попечительство над

Полотенце 1865 г. Рыбинского уезда Ярославской губернии

даром Божиим. Для его успешного возрастания необходима поистине отцовская бдительность (в аскетизме — трезвениё). Думается, что под скимнами подразумеваются благодатные способности, которые могут проявляться вследствие духовного бодрствования, выводя их носителя за границы обычного опыта и сближая с высшими мирами. Так, о преп. Макарии Египетском говорится, что, когда ему исполнилось сорок лет, он получил от Бога три дара: чудотворения, пророчества и власть над нечистыми духами. История искушения Макария-пещерника убеждает в этом выводе.

«Отец Сергий» как антитрадиция

…Мотив адюльтера подвижника пришёл в европейскую книжность с Востока и прочно там обосновался. В начале XX века его пере-открыл Лев Толстой, создав своего «Отца Сергия» (повесть была опубликована после смерти писателя). Литературоведы с самого начала обратили внимание на перелицовывание Толстым эпизодов житий преподобных Иакова Постника и Мартиниана, историй Скитского

патерика, поучений Пролога. Впоследствии круг гипотетических источников «Отца Сергия» был максимально раздвинут. Туда притянули даже Моисея Угрина из Киево-Печерского патерика и протопопа Аввакума Петрова. Литературовед Анна Гродецкая указала на отметки Л.Н. Толстого на полях истории искушения блудницей старца Философа и на житии Арсения Великого, где проскальзывает эпизод «соблазна женского».

Исследователи упускают одну деталь: Толстой не писал повесть о конкретном монахе, он создавал антижитие, принципиально заострённое против монашества как такового. Главным тезисом, который пытался оспорить писатель-философ, было традиционное представление о христианском посвящении, т. е. святости, как её понимало монашество, а вслед за ним вся Церковь. В истории князя Степана Касатского без труда обнаруживаются реалии Жития Макария. Создавая псевдожитийный текст, Л.Н. Толстой использовал разные приёмы агиографии, пытаясь собрать их в фокусе нужного для него образа. Житие Макария Римского появилось на заре монашеского аскетизма, поэтому искушение подвижника блудницей носит там характер матрицы. С ней-то и столкнулся гений Толстого, потерпев почётное поражение: Лев Николаевич так и не смог закончить «Отца Сергия».

Есть какая-то мрачная тайна в том, что два популярнейших проповедника христианских идей в России, о. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой, не захотели понять друг друга. Трудно судить, кто из них оказался более прав, ибо старый мир, которому они пытались дарить свою любовь, был обречён и рухнул вместе с началом великой войны.

Если внешне конфликт Толстого с Церковью выражался в критике её закосневшей структуры и догматизма, то внутренним камнем преткновения для Льва Николаевича служило православное старчество, над разгадкой которого он бился до конца жизни. Существование духовно сильной, по сути независимой от Синода, но не вступающей с ним в конфликт, к тому же монархически-верноподцанной, горизонтальной линии посвящения в Русской церкви раздражало порвавшего с православием учителя жизни.

142 _

Начиная с 1841 года Толстой не менее семи раз посещал Оптину пустынь, мистический центр «преемственности, ведущейся из Валахии, монахов, безропотно подчиняющихся избранному руководителю и учителю». В последний раз он остановился перед калиткой, ведущей в Оптинский скит незадолго до кончины 28 или 29 октября 1910 г. И не решился толкнуть её. Толстой не вошёл в Оптинский скит, а скитоначальник, архимандрит Варсонофий, приехавший к писателю, чтобы исповедовать его, не был допущен к одру умирающего.

Пересказывать рассказ об искушении Макария нет нужды. Лучше сопоставить подробности, носящие, как и всё в Житии, аллегорический характер, с текстом «Отца Сергия». «Дьявольский соблазн» в образе девицы начал преследовать отшельника по истечении 12-ти (в минеях — 2-х) лет, указано даже время суток — 7-й час. Толстой тоже на каждом шагу отмеряет монашескую жизнь о. Сергия: в повести искушение с Маковкиной происходит на 14-й год после ухода из мира и на 5-й год затвора, а падение с купеческой дочкой на 22-й год ухода и на 13-й уединения. Если Макарий подвергается соблазну единожды, то у Толстого (как и в более поздних житиях) дважды: начальная победа лишь укрепляет гордыню Касатского. Её разрушение становится финальной целью провидения.

И в Житии и у писателя воспроизодятся те же стадии классической «мысленной брани», заканчивающейся победой страсти над иноком. Наваждение подбирается к Макарию через беспокойство, нарастающее вместе с количеством предметов женской одежды, найденных им возле пещеры. За «прилогами» (которые иноки успешно отразили, воюя с пигмеями), если пустить их в сердце, следуют «сочетание», «сложение», «пленение» и, собственно, «страсть». Эти этапы выделяет преподобный Нил Сорский, принадлежавший к той же школе «умного делания», что и оптинцы.

Контакт с наваждением делается всё более плотным до полной материализации. Сначала Макарий замечает разбросанные повсюду предметы женского туалета (пролог), затем поднимает их с земли и вносит в пещеру, забывая перекреститься на ночь (сочетание). Утром он встречает саму прекрасную обладательницу вещей, плачущую перед входом в «позлащенных ризах». Пожалев девицу, Макарий «приях ю

за руку» — чёткая веха 3-й стадии, сложения (ср. у преп. Нила: «Сложение же приклонение сластное души, к явльшемуся образу бывае-мое. Се же есть, егда кто представляемыя от врага образы приемля, и с ними глаголя мысленне»). Чтобы накормить несчастную, подвижник отступает от привычного рациона и добывает для неё латук («бредою>). Ночуя с ней в одной келье, он по-настоящему пленяется: «Она же, встав, легла рядом и, сняв с меня пояс, ощупала руками всё моё тело. Я же лежал как мёртвый, не сознавая совершающегося зла».

Со времён архаических культов пояс интенсивно насыщался охранительной символикой, ибо воплощал честь и свободу. Каждый уважающий себя русский в Средние века не позволял себе пройтись распоясанным даже по избе. В аскетическом смысле отрешение пояса значило духовную расслабленность и порабощение помыслу. Пояс играл важную роль в иноческом облачении. Поступивший в монастырь становился послушником после того, как настоятель благословлял его носить подрясник с поясом и скуфью. «Поясы означают способность Небесных Сил охранять в себе плодотворные силы, и сосредоточенность их действия в одной цели, утверждённого навсегда в одинаковом состоянии, как в правильном круге», — писал св. Дионисий Арео-пагит. Лишение пояса было равносильно пленению (что, кстати, до сих пор не потеряло актуальности в армии)^г.

И, наконец, — сцена падения. «Тогда же я решил согрешить с ней и, проснувшись, обнял, для того чтобы сотворить грех, и возлёг на неё. Но её вдруг подо мной не оказалось. Она исчезла с глаз моих. Я же, грешник, лёг на землю и, опомнившись, осознал стыд произошедшего».

Насмешка Сатаны в том, что Макарий поверил искусительнице, будто она, как и сам святой, — «тварь Божия», хотя «она была лишь искушением» и «обманом» {лестью), бесовским наваждением. Вся суетная ложь, которой хотел убежать Макарий, воплотилась в этом фантоме, представившемся Марией, соотечественницей («я из Рима») и ровней по происхождению («дочь богатого человека», вариант: ⁴²

«государственного советника»). Сама причина, по которой та очутилась в пустыне, сходна с обстоятельствами жизни Макария: «Она же, горько плача, говорила: “Я, окаянная, понуждена была родителями на заключение брака. Не желая сего, я, втайне ото всех, сбежала от своего суженого и, блуждая по горам и пустыням, дошла досюда, не ведая, куда иду”». «В пустыни сей хощю и аз жити», — лопочет она Макарию, утирая слёзы.

Это уже не просто сходство, это почти идентичность. Недаром душа святого объята «трепетом». Римлянка Мария производит впечатление женской половины Макария Римлянина. Она кажется «анимой» его беспорочной души, если применить терминологию К.Г. Юнга. Это подделка той сущности, которую рыцари позже назовут «дамой сердца», не в смысле внимания к плотской женщине, а упорно взы-скуя второй половины себя.

Не всуе помянут и 12-летний срок: ведь именно столько времени ожидала пещера Макария. Пока тот странствовал, не дремал и дьявол: ложное alter ego созревало и готовилось к встрече с подвижником. Во II минейном переводе Макарий не просто ложится на землю рядом с девицей (как в I), а входит с ней во «внутреннейшую пещеру» после молитвы, дабы безмолвствовать. Он впускает её во святая святых своего сердца и, поверив в подлинность Марии, желает совокупиться с ней⁴². Но в том-то и дело, что Макарий настоящий: он уже физически не способен принять иллюзию человеческого существа, лживую личину, подсунутую дьяволом.

Л.Н. Толстой тонко улавливает прототип, но его волнует не передача традиции, а её приспособление для трансляции собственных взглядов. Так, князь Касатский порывает с невестой, руководствуясь «естественным» порывом, как и Макарий, хотевший сохранить целомудрие, но к этому чисто психологическому мотиву писателю важно прибавить антицаристский пафос (невеста Касатского — бывшая любовница Николая I). Келья отца Сергия — «пещера, выкопанная в горе». Маковкина приезжает к Сергию, когда тому «за сорок», а св. ⁴³

Макария соблазн постигает на 48-м (по др. спискам — на 40-м) году жизни. Как и наваждение пустынника, Маковкина всю дорогу кутается, но не в позлащённые ризы, а в белую собачью шубу. Когда её глаза впервые встречаются с глазами о. Сергия, происходит эффект «узнавания» друг друга, присутствующий в Житии Макария. «Я не дьявол, я просто грешная женщина, заблудилась — не в переносном, а в прямом смысле, измерзла и прошу приюта… Это бесчеловечно», — лжёт и притворно плачет Маковкина (ср.: «я тварь Божия» и т. п. в Житии).

В сценах соблазна Толстой мастерски даёт ощутить приближение инферно. Сергий вначале слышит колокольчики, стук, голос Маков-киной («ему хотелось слышать»), затем видит её сквозь стекло, вступает в беседу, толкает через дверь, видит непосредственно, обоняет запах духов. Те же 5 стадий невидимой брани, переложенные на язык сенсорики: слух, зрение, речь, осязание, обоняние. Возникает и само имя Марии, но не когда Сергий торжествует победу, а при его «побеждении». Купеческая дочь «взяла его руку и прижала её к своей груди […] Она взяла руку и поцеловала её, а потом одной рукой обвила его за пояс и прижимала к себе». Толстому важно подчеркнуть, что на сей раз о. Сергия, доведённого до ручки ложной верой, не смущает прелюбодеяние с бесноватой: «Марья. Ты дьявол», — констатирует он. «Ну, авось ничего», — отвечает та, а Сергию уже море по колено.

Житие Макария порождало монашескую традицию, повесть Льва Толстого была задумана, чтобы похоронить её. Но вот что поучительно. Храбро нападая на православную ментальность, Лев Николаевич сражался с собственными психологическими установками (мы имеем в виду Толстого-писателя). Он, по-видимому, так и не сумел освободиться от женофобии, свойственной восточнохристианскому монашеству и проистекающей из онтологического принижения женщины. Кроме того, писатель задался целью продемонстрировать ложность духовного авторитета, его бессилие перед лицом нового времени. «Горе их, что они живут чужим трудом. Это святые, воспитанные рабством», — критикует он оптинцев 28 февраля 1890 года, размышляя над повестью. В лице о. Сергия он попытался нарисовать

портрет православного старца. Старцы — продукт человеческого общества, хочет доказать писатель.

В книге покаявшегося спирита В.П. Быкова приведена любопытная история, которая проливает новый свет на историю создания «Отца Сергия»: «Как-то во время общесемейной беседы у Л.Н. Толстого коснулись разговора о старцах. Г. заявила, что она не боится никаких старцев и уверена, что она приведёт в весёлое настроение самого “елейного” старца… Вся компания, бывшая у Толстого, решила отправиться в Оптину к старцу Иосифу и стала просить Л.Н. поехать вместе с ними. Сам Толстой не особенно доброжелательно отнёсся к этой затее, но тем не менее согласился, и все поехали. Был хороший, очень ясный день. Когда прибыли в Оптину, народу у старца было видимо и невидимо. Компания расположилась шумным бивуаком у стен скита и терпеливо дожидалась, когда очередь приёма старцем дойдёт до Г. Продолжительное ожидание сглаживала необычайная игривость девицы, которая должна была идти к старцу, и, несмотря на уговоры Л.Н., которому всё это очень не нравилось, твёрдо решила развеселить и старца. Наконец, девица скрылась в келье. Прошёл час. Девица не выходит от старца. Другой — её тоже нет. Третий — компания присмирела. Л.Н., страшно недовольный, уехал один. И спустя только 4 с половиной часа г-жа Г. вышла от старца Иосифа с опухшими от слёз глазами. И, к удивлению всех, заявила, что она с ними не вернётся, а поедет в Шамордино, где она и осталась навсегда в качестве монахини».

Тол стоведы предпочитают не упоминать об этом эпизоде. Возможно, он им просто неведом. Возможно, слишком напоминает жития святых Иакова и Мартиниана, где некие мужи подговаривают блудницу прельстить подвижника. Этот случай стал известен Быкову после посещения Оптиной, которую воспевает его книга. В душеспасительных целях оптинцы вполне могли соединить сюжет «Отца Сергия» с неравнодушием писателя к своей обители. В таком случае перед нами — ответ традиции личности, дерзнувшей манипулировать ею. Ответ, не лишённый иронии, воссоздающий даже характерную для Толстого психологическую атмосферу.

Нельзя недооценивать честность художника — Лев Николаевич не описывал плодов аскетического подвига, потому что не видел их и не

— 147

понимал. То, что Толстой обычно преподносит как проявление Бога в человеке (не только в «Отце Сергие», но особенно в «Воскресении»), не выходит за рамки чисто человеческих настроений и чувствований и весьма далеко от тех действительно сверхчеловеческих способностей, которыми наделяется подвижник на высших ступенях духовной лествицы. Толстой путает душевные качества «чистоты, смирения и любви», которые должны быть естественно присущи христианину, со сверхъестественными дарованиями, получаемыми для определённой свыше миссии (чудотворения, пророчества, различения духов и т. п.). Старцем в православии мог считаться только носитель этих особых даров, получение которых, разумеется, зависело от положительных душевных качеств, но не столько от них, сколько от воли Божией. Толстой же пытается свести харизматическое служение к явлениям массового и персонального психизма («он делал всё больше и больше для людей, а не для Бога»). Если бы строгий апологет Традиции Рене Генон познакомился с содержанием «Отца Сергия», он немедля предъявил бы Толстому обвинение в подлоге «сверхсознания» — «подсознанием», и «надчеловеческого» — «подчеловеческим».

Угадав ряд психологических мотивов Жития Макария Римского, Лев Николаевич не смог продвинуться дальше, ибо, по свидетельству православного мистика М.В. Лодыженского, впервые познакомился с «Добротолюбием» только на пороге смерти, летом 1910 года. Когда Лодыженский прочёл ему отрывок о символике круга, радиусов и центра из Аввы Дорофея (VII в.), входящий в «Филокалию», Толстой «пришёл в восторг, побежал в другую комнату и принёс письмо, в котором был нарисован треугольник. Оказалось, что он самостоятельно почти схватил мысль Аввы Дорофея. […] А через несколько дней Л.Н. приехал за 40 вёрст к М.В. Лодыженскому, живущему под Тулой, и читал у него разные места “Добротолюбия”, очень сожалея, что раньше не знал этих книг».

В Житии после падения Макария его приёмные чада, скимны, покидают подвижника: «А львята разгневались и, взирая на мой грех, кивали головами. Я звал их, но они не шли ко мне». Благодатные способности исчезли, скимны не приемлют корма из руки грешника. Их 10-дневное отсутствие толкает подвижника покинуть келью, но

архангел Рафаил снова вразумляет его: Макарий не вправе «бежать от лица грех своих» — он должен расплачиваться по счетам. Сергий у Л.Н. Толстого, наоборот, постоянно бежит от внутренней борьбы: из монастыря в затвор, из затвора к подруге детства Пашеньке⁴⁴, от Пашеньки — бродяжить, из бродяг — в Сибирь. Принятие ответственности за свои поступки подменяется броуновскими метаниями. Чтобы оправдать их, Толстой вкладывает в уста ангелу повеление о. Сергию уйти из затвора.

Нельзя не обратить внимания на переплетение коллизий повести с биографией самого писателя, для которого побег из дома превратился постепенно в idee fixe⁴⁵. «Так и напишите: хотя он и Лев, но не мог разорвать кольца той цепи, которою сковал его Сатана», — скажет о. Варсонофий постфактум.

Искупление у Л.Н. Толстого по сравнению с другими эпизодами выглядит совершенно размыто, ибо здесь окончательно рвётся нить, связующая писателя с традицией. Неубедительность финала и надежда найти для него верные краски послужили, видимо, причиной, по которой Лев Николаевич так и не закончил работу над произведением. В Житии, однако, именно искупление греха становится триумфом внутреннего делания Макария.

Светопреставление зимой

При помощи символического языка далее описан процесс, который называется исследователями посвятительной (инициатической) смертью. Макарий умоляет скимнов выкопать ему в углу пещеры яму глубиной в рост стоящего человека. Погрузившись туда, он в течение 3-х дней упрашивает их зарыть его с головой (в списке «Слова…» XVII в. число дней увеличено до 5-ти). Наконец, плачущие львы погребают живого мертвеца. В этом эпизоде излагается доктринальная истина, которую никогда не сможет осознать человек, рефлекси-

рующий на темы аскетизма, но не практикующий его. Удостоенный духовных дарований, а затем потерявший право быть их носителем, либо окончательно теряет дары, либо от них же принимает смерть. Макарий выбирает последнее.

«И был в яме я три года, весь покрытый землёй, и не умер, ибо Господь — заступник мой. И настала Великая Зима по Божьему повелению, и разошлась земля над моею главою, и отверзлась яма. Встав, я увидел свет и прославил Бога, очистившего беззакония мои. И донёсся до меня голос, говорящий с небес: “Не пришёл Я для праведных, но — грешных спасти и к покаянию привести”. И вылез я из ямы и хожу до сего дня». В минейных переводах посвятительная смерть и второе рождение описаны иначе. После строгого 40-дневного поста отшельник видит пещеру, озарённую божественным сиянием. Ему является муж, одетый в порфиру (признак верховной власти в Ромейской империи). «…и золотой венец на главе его с многоценными каменьями, и пел он чудную невыразимую песню, и голос его такой же, как у большого хора. И когда окончилось то божественное пение, пещера сразу исполнилась благоуханием, а затем явившийся стал невидим. Когда же он восходил на небо, произошло землетрясение, громы и молнии. Я же изумился и 70 дней пребыл безгласным».

И та и другая сцены выражают светопреставление индивидуального масштаба. Внутренние часы Макария бьют полдень Апокалипсиса. На нём исполнилось обетование Христово: «Претерпевший же до конца спасётся» (Мф. 24: 13). Описание Мужа, облачённого в багряницу, явно соотносится с Ангелом, снимающим 7-ю печать в Откровении Иоанна Богослова. Фимиам, дымящийся от его золотой кадильницы, заполняет всё пространство. Голос многочисленного хора, «молнии, громы и землетрясение» явно напоминают «гласи и громи и блистания и трус» из 8 главы Апокалипсиса. По толкованию Андрея Кесарийского, разрешение 7-й печати означает переход от земного жительства к небесному, который и свершается с переродившимся Макарием.

«Великая зима», о которой идёт речь в одной из версий Слова, относится к весьма архаичным образам Конца времён, поскольку память о ней сохранялась до прихода христианства как на севере Европы, так и

в Средиземноморье. «Наступает лютая зима, что зовётся Фимбульветр (Великанская зима), — повествует “Младшая Эдда”. — Снег валит со всех сторон, жестоки морозы, и свирепы ветры, и совсем нет солнца. Три таких зимы идут сряду, без лета. А ещё раньше приходят три зимы другие». Затем перечисляются бедствия, грозящие вселенной. Обращает на себя внимание цифра 3, фигурирующая также в Слове. Хотя германская мифология вряд ли влияла на монашеские предания Восточной Церкви. Образ гибельной зимы скорее коренится в православной эсхатологии, где всемирная катастрофа происходит после трёхлетнего царствования Антихриста. Сцена, когда над головой Макария расходится земля и доносится голос, напоминает стихи Евангелия и пророчество Откровения: «Наступает время, в которое все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Божия; и изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло — в воскресение осуждения» (Ин. 5: 28–29); «смерть и ад отдали мёртвых, которые были в них» (Отк. 20: 13).

В Прологе, где опущено хождение Феофила, Сергия и Югина (хотя сами они упомянуты), эпизоды биографии Макария, как уже говорилось, сведены к его встрече с ангелом-старцем и тремя животными (см. особенно III проложную редакцию). Их символику теперь разъяснить совсем не трудно. Архангел Рафаил безусловно обозначает Божие попечение об отшельнике, лев — телесные испытания, «страшный спутник» змий — духовную брань, а появление голубя совпадает с вселением Макария в окрестности Эдема. Осенение Святым Духом венчает подвиг.

Расставаясь с иноками, Макарий просит возложить руки на своих «детищ» скимнов и благословить их. Монахи, в свой черёд, испрашивают благословения у Макария. Так, недавно раздробленная душа обретает целостность через нравственную чистоту и благодатные дарования учителя. Согласно минейным переводам, иноки с края земли опять переносятся в её центр Иерусалим, а оттуда, поклонившись святыням, возвращаются в свой монастырь. На них (как на Зосиму в «Хождении к рахманам») отныне возложена миссия свидетельствования о блаженном пещернике.

«Слово о трёх монахах» («Житие Макария Римского») включало два маршрута к Парадизу. Один, проложенный через 22 пун-

кта (нижний пролёт Лествицы Иоанна Синаита), совершает троица, образующая в финале единицу. Второй, под опекой архангела, лежит через 7 жизненных коллизий, через принятие ответственности перед высшими силами, через расщепление надвое собственной души и её нового восстановления в вечности (верхний пролёт Лествицы). Земной рай мыслился на протяжённости земли за пределами времени. В этом смысле надо воспринимать невозвращение спутников Моис-лава Новгородца, попавших в рай (с. 53), и Макария Римлянина, обитающего у его преддверия. Потому и путешествие в «Слове о трёх монахах» протекает вне времени (о чём свидетельствует возвращение иноков в свою келью). Автор жития лишь «забывает» добавить, что они вернулись не только в то же место, но и в тот же час.

ВЕЧНАЯ РЯЗАНЬ Значимости Русской Атлантиды⁴⁶

Невидимый стержень

Современная российская цивилизация — результат тысячелетней интеграции составляющих её культур. Сегодня её принято рассматривать под углом сопряжения разных этнических и религиозных укладов, забывая о том, что сам русский этнос и русская культура не являются неким железобетонным монолитом. Культура Руси, взятая в своём многовековом развитии, скорее напоминает деревянную северную церковь. Она производит впечатление удивительной слаженности, но практически каждый из её элементов — крыльцо, трапеза, клиросы, паперть, рундук — может поменять свой вид и место, вплоть до трансформации всего здания.

Чтобы осмысленно продолжать строительство культуры на новом этапе, необходимо различать компоненты, из которых состоит её ствол. Общая логистика здесь усматривается во взаимодополнительности ради внешней целостности и внутреннего воспроизводства уже интегрированного архетипа. Важнейшим периодом складывания

великорусскости оказываются века децентрализации Киевского Великого княжения (XI–XIII вв.) и обратный процесс выявления новой столицы, протекавший в XIV — первой половине XV века.

Попытка наложить на домонгольский период трафарет «феодальной раздробленности» провалилась. «Необходимо отказаться от понимания всей [этой] эпохи как времени регресса, движения вспять, — вынужден был признать Борис Рыбаков. — Феодальная раздробленность являлась, как это ни парадоксально, результатом не столько дифференциации, сколько исторической интеграции». Позднее пробовали просеивать факты древнерусской истории сквозь сито противопоставления Севера Югу. Однако этот нехитрый метод больше соответствовал журналистским клише (особенно после распада СССР), чем реноме академической науки. Начиная с разграничения владений между Ярославом Мудрым и его братом Мстиславом в 1026 году Русская земля делилась в меридиональном направлении (по Днепру), а границы уделов Рюриковичей располагались отнюдь не вдоль оси Север — Юг.

Наиболее гибкую модель истории Древней Руси предложил американский славист Хенрик Бирнбаум. Он рассматривает её как поле взаимодействия нескольких микрокультур. Так, период децентрализации Киева являлся, по Бирнбауму, системой, состоящей из четырёх микрокультур: южной (Среднее Поднепровье с центром в Киеве), юго-западной (Г алицко-Волынское княжество), северо-западной (Новгородская республика, Псков), северо-восточной (ВладимироСуздальское, затем Московское великое княжество).

Что можно добавить к этому подходу? В «чистом» виде (без материальной, точнее, вещественной составляющей) культура является взаимосвязанной совокупностью значимостей: религиозных, интеллектуальных, художественных. Это творческая продукция, транслируемая сквозь поколения. Микрокультуры Руси могут рассматриваться как набор потенциальностей, который затем реализуется по ходу развития российской цивилизации.

Старая Рязань, основанная в начале XI века, просуществовала в качестве столицы менее столетия: с середины XII века до 1237 года. Её превращение в средневековый мегаполис произошло скачкообразно,

Ряд деревянных клетей. Так выглядело первое известное нам укрепление Старой Рязани. Первая половина XI в.

что говорит о колоссальной аккумуляции жизненного потока. Однако самая молодая из стольных городов Руси, Рязань так и не восстановилась на прежнем месте. Её имя в конце XIII века унаследовал другой город, прежде называвшийся Переяславлем Рязанским. Пустое городище Старой Рязани стало знаком ч истой потенциальности, «Атлантидой», лишённым телесности стержнем, вокруг которого начала формироваться история новой Руси.

Крещение как процесс

При всём удобстве метод микрокультур вряд ли может претендовать на совершенство. Главная причина та, что с его помощью не удаётся обозначить структурообразующий для истории Древней Руси процесс. В то же время медиевистам вполне очевидно, что так называемая «борьба за централизацию» (или сопротивление оной) не объясняет ни мотивов поведения ведущих исторических деятелей, ни основных тенденций развития земель и городов.

Видение структурообразующего процесса представляет серьёзную проблему и для современной политологии. От его описания зависит

не только наше отношение к прошлому, но и прогнозирование для будущего.

Откуда вести отсчёт России? Если опираться исключительно на экономическую теорию, то несложно прийти к браваде Анатолия Чубайса, который провозглашает, что подлинная история страны стартовала с 1992 года, синхронно с осуществлявшимся им пакетом реформ. Более толерантны к минувшему неоевразийцы, называющие датой рождения России 1480 год окончательного освобождения от Орды.

Тот, кто считает православие первостепенным признаком идентичности, кто видит за ним активную политическую силу, никогда не смирится с популистским перетолковыванием истории. Обращаясь к самосознанию русского общества, выраженному в летописях и эпике, мы не встретим ни пафоса централизации, ни, тем более, зациклен-ности на экономической жизни. Единственным сознательным процессом, направлявшим движение русской истории и объединявшим политически автономные княжества, была христианизация страны.

Весь период с 987–988 годов вплоть до разорения Рязани полчищами Батыя рассматривался как растянувшееся на два с половиной столетия Крещение Руси. Оно предполагало не только просвещение язычников, но и формирование нового Народа Божия, обустройство им новой Обетованной Земли. Для сознания средневековых русских вторжение полчищ Батыя стало событием одного порядка с Сотворением человека и завершало эон Крещения Руси: «От Адама до крещенья Русския земли лет 6496, от крещенья до взятьа Рязани от татар лет 249», — записано в пасхалиях Служебника XIV века.

Хотя Старая Рязань возникла в ареале расселения племени вятичей, её основали выходцы с юга и юго-запада. Столица, другие города княжества выполняли роль узлов интеграции, где из вятических говоров и южнорусской речи образовывался великорусский язык, а из браков между его носителями возникала великорусская народность. Именно вхождение рязанских земель в централизованное государство в 1494 году создало собственно Великую Русь, которая иначе бы осталась объединением северных земель вокруг Москвы. История Рязани

Рязань в период расцвета. Реконструкция Г. В. Борисевича

в беспримесном виде представляет, как протекал процесс христианизации, когда общая вера сплачивает племена, создавая язык, культуру, страну.

Зона риска

Старая Рязань возникла в так называемой «зоне страха». Финно-угры уходят из рязанского Поочья в VIII веке, славяне осваивают его лишь в XI веке. Между этими событиями — два столетия, в течение которых земли будущего княжества оставались практически незаселёнными.

Санитарные зоны между народами отмечали ещё римляне. Юлий Цезарь писал, что германцы видели «самую большую славу для народа в том, чтобы как можно более обширные земельные территории вокруг его границ оставались незаселёнными и невозделанными: это обозначает, по их мнению, что многие племена не смогли про-

тивостоять силе этого народа. Так, в одном направлении от границ области свевов пустует, как говорят, территория шириной около 600 тысяч шагов» (т. е. 900 км в современном исчислении).

Зона рискованного обитания между русскими и татарами описана «Хождением Пимена в Царьград». Выйдя за границы Рязанского княжества, паломники пересекают незаселённую территорию в верховьях Дона: «Бяше бо пустыня зело всюду, не бе бо видети тамо ничтоже: ни града, ни села; нигде бо видети человека, точию […] зверей множество». Похожие картины безлюдных пространств возникают в песне об Авдотье Рязаночке, в описаниях похода на Казань Иоанна Грозного⁴⁷.

Связана ли молниеносность, с которой выросло Рязанское княжество, с той ключевой ролью, которая была отведена этому краю в интеграции русских земель? Если видеть в истории творческое взаимодействие человека и высших сил — несомненно. Перед тем как испытать крещение огнём, Русь должна была окончательно собраться как структура. Старая Рязань, недостающее звено этой структуры, не являлась порождением родоплеменных отношений или местом концентрации сельского населения (то есть обычными причинами постройки древнерусских городов). Она возникла на никем не занятой территории из общерусской потребности иметь сильную крепость на границе со Степью.

Взрывоподобное рождение Старой Рязани — материальное доказательство единства домонгольской Руси, которая, будучи разбита на

— 157

удельные княжества, представляла, тем не менее, целостное макросущество. Органическая проекция, перекрывая границы малых государственных образований, преследовала свои жизненные интересы и нащупала именно то пространство, где новое княжество может дозреть с невероятной скоростью.

Две Рязани: от Одигитрии к Оранте

Каждая столица Древней Руси обладала святыней-оберегом — прославленным чудесами, палладиумом княжества, с которым сверяли жизнь его обитатели. Чрезвычайный интерес в этом плане представляет двухсторонняя каменная иконка 1-й трети XIII века из собрания Троице-Сергиевой лавры рязанской резьбы. На лицевой стороне изображена Богоматерь Одигитрия, на оборотной — святитель Николай Мирликийский, иконографический тип которого традиционно называется «Никола Заразский». Образки являются уменьшенными копиями византийских икон большого формата… В свёрнутом виде медальон олицетворяет историю Рязанского княжества.

Оригиналом для Одигитрии послужил «палладиум» Старой Рязани — большой образ Богородицы, стоявший в Успенском соборе и погибший вместе с городом. Его принёс рязанский епископ Ефро-син Святогорец. Как понятно из прозвания владыки, он был выходцем с Горы Афон. А.А. Зайцев относит хиротонию Ефросина Святогорца к 1225 году.

Одновременно достиг рязанских пределов и образ Николы. Правда, если верить циклу Повестей о Николе Заразском, принёс икону не епископ-грек, а грек-священник — Евстафий Рака, настоятель храма из Корсуни (Херсонеса). Регулярно являясь Евстафию, святитель Николай Мирликийский побудил пресвитера отправиться вместе с семьёй в неведомую Рязанскую землю, чтобы принести туда его икону. Епископ Ефросин вместе с князем, согласно Повестям, встретили Евстафия в окрестностях города Зарайска, где образ и остался.

Единственная неувязка: в начале XIII века в Зарайске не существовало ни княжеской резиденции, ни самого города — только небольшое сельцо. Сегодня очевидно, что в основе «Повестей о Николе Зараз-

ском» лежат подвергшиеся искажению, но реальные события. Именно в Рязанском крае утвердился совершенно новый тогда культ святителя Николая. Его древнейший образ, выполненный в мелкой пластике, — двухсторонний рязанский медальон. Иконография Николы Корсун-ского относится к типу Оранта: Чудотворец представлен в рост, он опирается на обе ноги, держа Евангелие в левой руке и благословляя правой. В Византии такая постановка подобала строгому ревнителю православия. На Руси Николай был осознан как верховный протектор, защитник «от онаго поганых насилия».

Замысловатый маршрут иконы и её хранителя-священника, описанный в «Повестях о Николе Заразском», указывает на векторы Крещения Руси. Повторив апостольский маршрут св. Андрея, иерей Евстафий совершает крестный ход с образом Защитника через все русские земли. Он начинается в Корсуни (где Владимир впервые декларировал принадлежность Руси к христианству) и, пройдя через южную (Киев) и северную (Новгород) столицы до крайних пределов распространения православия (Латгалия), завершается на Рязанщине — форпосте христианизации Степи.

Парное изображение Богоматери Одигитрии и Николы Оранта на рязанском медальоне свидетельствует о синхронном почитании двух греческих образов. Но откуда же распространялся культ св. Николая, если Зарайск в 1-й половине XIII века ещё не был построен? Тоже из Рязани? Да! Но не из Старой, а из будущей Рязани, называвшейся тогда Переяславлем Рязанским.

Согласно Следованной псалтири 1570 года, хранившейся в Рязанской семинарии, один из первых храмов, посвящённых Николаю Чудотворцу (а быть может и самый первый), был возведён в Переяславле Рязанском. С него буквально начался город, ибо стены Переяславля закладывались вокруг церкви Николы Старого. Проверив это сообщение, археолог А.Л. Монгайт пришёл к выводу, что запись в псалтири отвечает данным реальной топографии.

С самого их прихода образы Богоматери Одигитрии и Николы Оранта («Заразского») воспринимались как главные святыни княжества. Кто знает, не спасло ли их почитание епископа Ефросина, чудом не оказавшегося в Старой Рязани, когда её запалили монголы? «А епи-

Центр Старой Рязани в начале XIII в.: на первом плане — Спасский собор, за ним — Борисоглебский. Реконструкция Г.В. Борисевича

скопа ублюде Богъ, — сообщает летопись, — отъеха проче в тот год, егда рать оступи град».

После гибели образа-палладиума Одигитрии остался его заместитель — Никола в Переяславле Рязанском. Жители княжества восприняли это как сигнал о необходимости трансфера столицы. Окончательный перенос произошёл не сразу. В течение XIII века архиерейские службы ещё справляли в Борисоглебском соборе на старом городище, но в конце столетия владыка перебрался в переяславскую резиденцию.

Название «Заразский»⁴⁸ было присвоено образу не ранее XV века и связано уже с обоснованием прав на владение некогда утраченными рязанскими землями. «Повести о Николе Заразском» — памятник московской книжности, и он, так же как повести о Петре и Февронии или о Василии Рязанском, реконструирует события, выпавшие из точной хронологии, но необходимые для летописи края. Культ Николы

Корсунского перемещается в Зарайск накануне строительства Василием III там каменного кремля в 1528–1531 годы, сразу после окончательного присоединения княжества к Москве.

Никола Заразский. Непрерывность

Возвышение Москвы неразрывно связано с отправкой туда реликвий из других городов. Святые мощи и чтимые иконы были средоточием жизни православного русского этноса, поэтому их концентрация в столице являлась высшим оправданием её главенствующей роли. Другим способом сакральной легитимации центральной власти стало регулярное паломничество её представителей к святыням, хранившимся на прежних местах. Паломнические маршруты великого князя и митрополита проявляли единую сакральную географию Руси, возникшую задолго до централизованного государства.

Опрометчиво полагать, однако, что московские власти могли передвигать святыни без серьёзной легитимации своих действий. Правомочность нового переезда корсунского образа — из Рязани в Зарайск — произошла с ведома его хранителей, потомков Евстафия Раки. Служение перед иконой Чудотворца оставалось без малого 400 лет прерогативой этого иерейского рода. Чин хранителя наследовался, о чём свидетельствует генеалогия «Род служителей чудотворца Николы Заразского», прилагавшаяся к циклу Повестей. Даже самый строгий критик Повестей Борис Клосс признавал эту генеалогию внушающей доверие.

Неотменяемость богослужений перед образом Николы Заразского (Корсунского) стала для рязанцев своеобразным заветом с высшими силами, гарантией существования княжества. В среднем священники из рода Евстафия сменяли друг друга в чине служителя через 33,5 года, что отсылает нас к евангельскому возрасту Спасителя. Образ недаром «пришёл» перед тяжелейшими испытаниями, которые когда-либо выпадали на долю рязанского населения. Даже в эпоху разорения службы перед ним не прекращались, соединяя поколения между собой: сначала в Переяславле-Рязани, а с конца XV века в Зарайске. В 1610 году представитель рода хранителей заразский протопоп Димитрий выступил против интервентов вместе с князем Пожарским.

Неизвестный солдат. Колесо возмездия

Рязань выросла из окраины намного более могущественного Черниговского княжества, соперника Киева. Однако существовал особый, воплощённый именно Старой Рязанью ряд этических императивов, на которые ориентировались её преемники 2-й половины XIII века, возродившие столицу на новом месте. «Повесть о разорении Рязани Батыем» — реквием по Старой Рязани, суммирующий значимости Первого княжества.

Наиболее впечатляющим звеном сопротивления Орде является подвиг воеводы Евпатия Коловрата, мстителя за поругание родной земли. Вряд ли можно поручиться за достоверность его имени. Но это не умаляет ни доблести Евпатия, не отменяет и существования прототипа. Что в действительности стоит за фигурой Коловрата?

Древнейшая редакция «Повести о разорении», где фигурирует Евпатий, датируется 1526–1530 годами. При этом совершенно ясно, что его деяния, так же как деяния Меркурия Смоленского, причисленного Русской церковью к лику святых, или былинных Демьяна Куденьевича, Сухмана записаны гораздо позднее. В воинской традиции христианства отсутствовало понятие «неизвестного солдата», ибо не бывает христианина без имени. Имя есть коммуникативная связь с идеальной проекцией судьбы человека или, изъясняясь на языке веры, личным ангелом-хранителем. Имея в распоряжении информацию о храбром рязанском воеводе, авторы повести подобрали ему имя, отвечающее характеру героя⁴⁹.

Прозвище «Коловрат» буквально переводится как «вращающееся колесо», и это точно отражает историю Евпатия. Не успев поучаствовать в главных битвах за край (кто знает, быть может, его удаль послужила бы переломным моментом?), он, догоняя солнечный круг (коло), «отматывает» время назад. Коловрат настигает полки Батыя на рубеже опустошённой земли. Воинство Евпатия становится колесницей возмездия завоевателям, пожиная максимальное число их жизней. Неот-

Инсталляция «Азъ». Архитектурный парк «ГОРОД АЗЪ» на городище Старой Рязани

вратимость мщения вызывала в первую очередь ассоциацию с херувимами, которые изображались в виде окрылённых колёс, недаром в уста ордынцев вложены слова: «Это люди крылатые, не знают они смерти». Евпатий утвердил воинский архетип Руси как ангельский. Вот почему герб Рязани, где изображён воин, обнаживший для правосудия саблю, коррелирует с гербом Архангельска, где с обнажённым мечом представлен Архистратиг высших сил.

Рождение народной войны

Величие нации измеряется не только количеством побед, но и достоинством в поражении. Стоицизм Русской земли выковывался в битве на реке Воронеж и при обороне Старой Рязани.

Вульгарная беллетристика советской поры рисовала князей этакими сорвиголовами, заботящимися исключительно о собственном имидже, плюющими на интересы «трудового народа». Но если обратиться к источникам, то окажется, что в действиях рязанских князей в отношении армии Батыя нет ни грана авантюризма. Сосед Юрия Ингваревича, Георгий Всеволодович Владимирский, отказался прислать ему помощь, рассчитывая, что Юрий сдастся на милость Орды, а лавры победы над ней достанутся Владимирскому княжеству. Не желая даже минимальных людских потерь, князь Юрий отправляет к монголам посольство во главе с сыном Феодором. Однако дары никак не подействовали на захватчиков, заранее планировавших разграбление богатой Рязани. Оскорбив князя Феодора предложением «изведать красоту» его жены Евпраксии, а затем расправившись с послами, Батый сделал неизбежным военное столкновение, какое и произошло на реке Воронеж.

Несмотря на явное численное превосходство противника, ни один из князей не покинул поле битвы, «но все вместе полегли мёртвые». Рязань потеряла всех князей рязанской линии, кроме Олега Ингваревича, попавшего на 14 лет в плен. Когда Батый осадил Старую Рязань, то её защищала не только обезглавленная дружина, но и всё население от мала до велика, пять дней бессменно отбивая приступы штурмующих.

Здесь витает совершенно иной дух, чем тот, который руководил славянами, призывавшими на княжение Рюрика. И даже не совсем тот, что сообщил своим воинам Святослав, произнеся: «Мертвые сраму не имут». Сопротивление Рязанской земли ордынским захватчикам — это первый пример не только «профессиональной», но поистине народной войны в отечественной истории. Идея народа-воина с этого момента закладывается в фундамент российской ментальности, чтобы привести к высокому мужеству Куликова, Бородина, Севастополя, Курской дуги и Сталинграда.

Потенциал жизненной силы

Если историческим заданием Евпатия Коловрата было отождествление воинского и ангельского в ментальности Руси, то заданием Рязанской земли в целом было сохранение чести даже при условии поражения. Побеждённая, но не сломленная Старая Рязань есть эссенция витализма молодой русской нации, которую невозможно лишить воли к жизни, даже отняв саму жизнь. Принцип такого витализма: лучше быть свободным и мёртвым, чем живым и рабом.

Символом этого служит поступок вдовы князя Феодора Евпраксии, которая бросается вместе с наследником Иваном с высокого терема на землю. То, что с индивидуальной точки зрения является гибелью, с точки зрения коллективных ценностей возвращает невоплощённое в жизни благо обратно в вечность и тем самым способствует его осуществлению в грядущем. Княгиня Евпраксия в данном случае не просто человек, а средоточие жизнетворной потенции, которая хочет исполнить данное Творцом предназначение, веря в его благость и не желая быть осквернённой злом. Невозможность предотвратить разорение княжества для его правителя (правительницы) является достаточным поводом, чтобы подвергнуть себя любому наказанию вплоть до умерщвления (с. 33). Вот почему православные авторы цикла о Николе Заразском не высказывают ни малейшего укора в адрес Евпраксии. «Низвержение княгини Евпраксии с терема» было увековечено в 1665 году Каменным крестом, а в XIX веке — мемориальной

сенью.

Сень над памятниками княжеской чете Феодору и Евпраксии и их сыну Ивану XIX в. Уничтожена в 1930-е гг.

Трудно подобрать что-то более уводящее от настоящих взаимоотношений правителей Древней Руси с подданными, чем «княжеские» эпизоды кинофильма «Страсти по Андрею». Показывая князей жестокими, алчными, беспринципными, сценарист фильма расписался в полнейшем непонимании природы христианского правления. Участие в народной войне невозможно без авторефлексии людей как «хозяев на своей земле». Стоит обратить внимание на отсутствие антагонизма между «властью» и «народом», которое было характерно для Рязанского края явно в большей степени, чем для остальных частей Руси.

Конечной мерой ответственности властителя была смертная чаша. В «Повести о разорении» рязанские князья неоднократно напоминают о ней друг другу: «Се бо я, брат ваш, напред вас изопью чашу смертную за святыя божия церкви, и за веру христьянскую, и за отчину отца нашего великаго князя Ингоря»; «О братие моя милая! Князь Давид, брат наш, наперед нас чашу испил, а мы ли сея чаши не пьем!». В условиях общей угрозы для населения князь обязан был защищать его вплоть до самопожертвования по примеру Христа, не исключавшего собственной смерти ради спасения учеников («да минует Меня чаша сия». Мф. 26: 39).

Рязанские князья многократно подтверждали такую готовность, и народ платил им искренней любовью. Особенно видно это на примере великого князя Олега Ивановича, чьё правление было самым продолжительным: с 1350 по 1371 год и с 1372 по 1402 год. Его драма заключалась в выборе стратегического союзника между Москвой, Литвой и Ордой. Олег постоянно колебался, поскольку, в отличие от превосходящих его по силе партнеров, более заботился не об экспансии, а о сбережении народа.

Только явление святителя Николы на Угреше Дмитрию Донскому (по дороге на Куликово поле)⁵⁰ убедило Олега оказать московской рати посильную помощь, беспрепятственно пропустив её через свои земли. В чуде Николы Угрешского Олег Иванович усмотрел

— 167

знак, поданный традиционным патроном Рязанской земли. В конце жизни князь постригся в иноки в Солотчинском монастыре под именем Ионы, однако продолжал исполнять обязанности по управлению княжеством. В 1402-м он принял великую схиму с именем Иоаким и в том же году скончался. Его супруга Ефросиния до кончины Олега Ивановича жила в особом женском монастыре при Солотчинском селе, а затем также приняла схиму с именем Евпраксия и была погребена рядом с мужем — традиция, устоявшаяся на земле Мурома и Рязани со времён Петра и Февронии. Почитание великого князя Олега рязанцами привело к его канонизации, несмотря на все «вины» перед Москвой, где находился митрополичий престол.

Хоросмир, Сильнохитр и другие

Кстати, под скипетр Москвы позже всех остальных земель Руси (кроме находившихся в составе Литвы) вошёл отнюдь не Новгород Великий, как думает большинство, а всё та же Рязань. Не оттого ли, что значительно опередила потомков Калиты по части привлечения на свою сторону татарской знати?

В 1543 году из-за перестройки храма Покрова в Солотчинском монастыре там были перезахоронены останки князя Ивана Мирославина, бывшего мурзы Хоросмира (в схиме Иосифа, 11402). Перенос погребения через полтора столетия после кончины — редкость для Древней Руси, но в случае Ивана Мирославина удивляться нечему: тот был зятем и первым помощником Олега Ивановича. На конную дружину Хоросмира рязанский правитель опирался в борьбе с Дмитрием Донским и Владимиром Пронским. Иван Мирославин постригся в той же Солотчинской обители, где ранее принял схиму его тесть.

Вместе с Хоросмиром к Олегу пришёл также его «брат» Еду-Хан, получивший прозвище Сильнохитр и крестильное имя Андрей. Принимали крещение и пополняли рязанское войско: Мефодий (Мурза-Батур), Василий (Кичибей), Даниил (Таптык), царевич Золотой Орды Благоден… От них ведут свои родословия десяток дворянских фамилий, в том числе Апраксины, Вердеревские, Хитровы, Петрово-Соловово, Коробьины, Таптыковы, Мертваго. Олега Рязанского явно

Холмы и овраги Старой Рязани

выделяли в Орде, а в пору «замятии» и правления эмира Мамая пиетет к нему резко вырос. Многим Чингизидам стало просто опасно задерживаться в Орде, где они могли погибнуть в ходе междинастических разборок. Ну а к православию мало кто из них испытывал предубеждённость.

Тем не менее для желавших оставаться в вере Пророка место на Рязанской земле также нашлось. Знаменитое Касимовское «ханство в царстве», как предполагают историки, берёт начало в Рязанской Мещере во владениях загадочного князя Андрея Уковича.

Взаимная верность долгу сюзеренов и вассалов Рязани нашла своё место и в период Империи. В историческом ареале Великого княжества Рязанского формируется самый многочисленный отряд служилых людей России — степные помещики.

Смерть как достижение

После гибели старой столицы лик Рязанской земли навсегда изменился. Если раньше она была восточным углом легендарной Гарда-рики, «страны городов» (как называли Русь скандинавы по обилию оных), то теперь число градов сократилось. Местонахождение многих, процветавших до нашествия (к примеру, Ижеславца или Осетра), до сих пор дискутируемо.

Если от других столиц Руси, Киева, Новгорода, Чернигова, Полоцка, Галича остались архитектурные памятники, целые ансамбли, то Старая Рязань словно растворилась в истории, сохранив лишь твёрдую привязку на местности и пополняя список памятников материальной культуры. Хотя значение прежней столицы нельзя сводить к одной археологии.

Подвиг Старой Рязани, осознанно прошедшей через горнило смерти, перевёл её в разряд чистой идеи, сделав реальным прототипом Града-Китежа. Только если за идеей Китежа стоит фигура мечтательной грёзы, то паттерн Старой Рязани оттиснут кровью и дыханием людей, умерших во имя свободы и чистоты родной земли. Её смерть действительно оказалась не столько погребением, сколько достижением.

I Молодёжная соборная встреча Всемирного русского народного собора в мае 2010 г. Городище Старая Рязань

Территория городища сегодня — это пространство-символ. Оно имеет для России то же значение, что и Косово Поле для сербов, где воинство царя-мученика Лазаря бросило последний вызов османским полчищам. Битвы, в которых сражаются и погибают славянские витязи, превращаются для потомков в героическое завещание, несущее императив сопротивления, а значит — грядущего возврата в Большую Историю.

ЦАРЬ-КОЛОКОЛ Борис Годунов

Борис Годунов, третий русский царь (до того были великие князья) после Ивана Грозного и Феодора Иоанновича, стал первым всенародно избранным правителем. Борис Фёдорович сочетал черты лидера с интеллектуальным кругозором. Вдобавок оказался редким гуманистом, который лишь в крайних случаях прибегал к услугам палача. Согласно вердикту общественного сознания, Годунов вошел в историю как узурпатор и изверг — убийца отрока Димитрия, млад-— 171

шего сына Грозного. Виновен ли? Почему литераторы XIX века щедро мазали Годунова сажей? Кому не нравилось присутствие на русском троне царя татарско-ордынского происхождения, пришедшего к власти благодаря заслугам перед страной, а не путем закулисных интриг?

Игрища

Для того чтобы убедить подданных в своей необходимости, власть использует не методы «кнута и пряника» (это уж потом, когда её признают), а игровое сознание. Игровое в широком смысле слова. Когда в 1547 году Иоанн Васильевич венчался на царство, Русь стала кате-хоном, «удерживающим» — оградой и плавильным котлом цивилизации, чем раньше выступала Византия. Большинство бояр, не говоря об остальных сословиях, понятия не имело, что требует от них сия миссия, которую сейчас бы назвали глобальным государством. Вот и пришлось царю по своему разумению доносить до сознания народа, что означает империя на практике. Означает, грубо говоря, что частное теперь приносится в жертву всеобщему. Есть, скажем, у боярского рода скромные планы на будущее. Ничего против. Однако примитивно пихать свою кровиночку в VIP-персонал больше не выйдет. Хочешь править — трансформируйся и соответствуй не местническим интересам, а общегосударственным. Не тянешь — дай посидеть на рукавице молодым кречетам.

Чтобы облегчить психологическую травму, государь постоянно устраивал для аристократии игры. Они могли быть забавными, типа возведения на московский престол касимовского принца Симеона Бекбулатовича, коему «Иванец» Грозный адресовал подобострастные петиции, могли — кровавыми, типа опричнины, однако всегда преследовали одну цель. Сознание русских, раскачиваясь, привыкало к динамике, постоянному обновлению социальной жизни. В царствование Фёдора Иоанновича игровой ресурс политики исчерпали. Подгонка пирамиды власти к имперскому образцу, выход к Балтийскому морю, освоение Сибири — здесь требовались уже не импровизации, а долгосрочный креатив. Необходимо было довершить начатое либо навсегда отказаться от амбиций Третьего Рима.

Одно из свойств православного самодержавия — преемственность, гораздо более плотная, чем даже у секретарей КПК. Именно это свойство оправдывает свободу маневра, которой наделён автокра-тор. Один царь выдвигает идею, другой — готовит условия, третий проявляет инициативу и лишь четвёртый, если Господь благословит, завершает начатое. Борис Годунов вытянул в финальном толчке тот груз, который принял на грудь Иван Грозный.

Да, Годунов рвался к власти, но в какой-то момент (какой — выясним) Борис Фёдорович понял, что жертва, приносимая им, превышает бонус, который в состоянии выжать из себя реальность. Достоинство Годунова в том, что даже тогда он не опустил руки, приняв судьбу правителя, за каждое благодеяние получающего чёрную неблагодарность. В конечном итоге он потерял семью вкупе с доброй памятью потомков. Однако то, ради чего — обширная, независимая Россия — существует до сих пор.

Захудалый Чингизид

Так уж повелось, что первый источник, из коего мы черпаем сведения о Годунове, — знаменитая драма Пушкина. Хоть сам поэт считал её юродством, образ Бориса, нарисованный там, легко принимают за чистую монету. Но чем больше фактов всплывает, тем более соглашаешься с автохарактеристикой Александра Сергеевича.

Начнём с родословной: «Вчерашний раб, татарин, зять Малюты». Это его так Василий Шуйский величает. Каждый эпитет как пальцем в кисель. Рабами Годуновы не были никогда. Да, отсчитывали себя от мурзы Чета (или Черта), крещёного в 1310-х с именем Захарии. Но до Петра европоклонством на Руси не страдали, четверть знати имела татарские корни и славянами не прикидывалась. Удивитесь, но Чингизиды однозначно котировались выше Рюриковичей. Чет-Захария относился к Чингизидам. Дело не в национальности. До 1547 года Рюриковичи были великокняжеской семьёй, а Чингизиды — царским родом. Невдомёк пушкинскому герою, что Иоанн IV нарёкся царём лишь после того как покорил Казанское и Астраханское царства. Да и родством со Скуратовыми настоящий Шуйский Годунова вряд ли

бы попрекнул: брат Шуйского Дмитрий был женат на другой дочери «палача» Мал юты.

Менталитет кочевников был для Годунова на ладошке. Прямо перед его коронацией поступила депеша, что на Москву идут полчища крымчаков. Борис Федорович смело вверил войско служилым татарам. Главнокомандующему, астраханскому царевичу Араслана-лею Кайбуловичу, подчинялся боярин Мстиславский. Полк правой руки вёл казанский царевич Ураз-магмет, в его распоряжение поступил князь Василий Шуйский. А с передовым полком шли сибирский хан Маметкул и Шуйский Дмитрий.

Ехали они, ехали, до Оки доехали… и закатили грандиозный сабантуй. На берегу вырос город с шатрами, вратами, высоченными башнями. Каждый день царь устраивал пир для определённого разряда воинов. И так два месяца. Пока татарские послы добирались до Годунова, на протяжении семи вёрст они встречали гуляющих по степи и постреливающих ратников. Запуганные до полусмерти, крымчаки предстали пред государевы очи… Тот гневаться не изволил, даже отослал подарки хану. В результате этого милитари-шоу Борис сберёг сотни жизней.

Мир — основа благоденствия. После воцарения Годунова на границе с «диким полем» стало необычно тихо. Будучи ещё правителем (премьер-министром) при Феодоре Иоанновиче, Борис оградил южное «подбрюшье» России крепостями: Ельцом, Белгородом и др. Особенно далеко вдвинулся в степь Царёв-Борисов, разделивший орды Северного Причерноморья и донских казаков-разбойников.

Ермака называют покорителем Сибири. Правда, ни ему, ни воеводам, присланным на помощь, не удалось закрепиться в Искере, ставке хана Кучума. Лишь после 12-ти лет упорной борьбы, пришедшихся на годуновскую эпоху, Сибирь по-настоящему вошла в состав России. Значение данного события для грядущих поколений (наших в том числе) трудно переоценить. Только имя правителя, присоединившего Сибирь, все как-то запамятовали.

Он действительно любил людей. Годунов стал первым московским царём, провозгласившим процветание всех без исключения сословий основным приоритетом политики. Отвечая на благословение патри-

Засечные линии и города-крепости

арха в ходе венчания, он поклялся: «Бог свидетель, что не будет в моём царстве бедного человека!» Борис взялся за жемчужный ворот (что происходило, когда Годунов волновался) и произнёс: «И сию последнюю сорочку разделю со всеми!»

Архивисты поныне не теряют надежды отыскать указ, закрепостивший крестьян. Остаётся гадать, какой именно царь отменил Юрьев день. Одно известно точно: хотя Иван Грозный узаконил Юрьев день, с какого-то момента его упразднили. Борис Годунов 28 ноября 1601 года восстановил свободу уйти от несимпатичного помещика.

Можно презирать стукачей, но следует учесть, что для маленького человека жалоба царю иногда была единственным законным способом восстановить справедливость. Грозный запретил холопам доносить на господ, Годунов поощрял их в этом. «Борис Федорович суд правед-

Городок-застава на пути через Засечную черту. Реконструкция из «Русского градостроительного искусства», т.[2]

ной ввел, что отнюдь нихто никово не изобидит». Никакой романтики, право слово…

У историков России скромный диапазон: суровый царь — тиран, мягкий — салабон. О Борисе Фёдоровиче не скажешь ни того, ни другого. Его милосердие, желание утешить «малых сих» трактуют как комплекс вины из-за незаконного якобы воцарения. Всякий выезд из Москвы Годунова как у римского императора сопровождался застольями и раздачей денег. После большого пожара в Троице-Сергиевом монастыре царь вдвое-втрое возместил погорельцам имущество. Благотворительность, справедливость перестали быть случаями, превратившись в государственную программу, которую сразу оценили иностранцы. Но разве из этого сделаешь сенсацию, закрутишь сюжет? Куда интересней выискивать «страшную тайну» годуновского гуманизма.

Профессия — шурин

Годунову во всём отказать готовы. Даже в грамотности — пока не обнаружились собственноручные подписи молодого Бориса. Аккуратный, каллиграфический почерк. Рано лишившись родителей, он с сестрой Ириной воспитывался дядей Дмитрием Ивановичем, владельцем внушительной библиотеки. Надев венец, Годунов писать, естественно, не разучился, просто собственноручное письмо было тогда табуировано для русских государей.

Дядя Дмитрий высоких чинов не занимал, даже не попал в тогдашний рейтинг дворянства — «тысячу лучших слуг». Однако в опричном ордене состоял со дня основания и племянника туда записал. Благодаря надёжности Дмитрий Годунов дорос до постельничего, ночного телохранителя Грозного, а Бориса произвели в оруженосцы его сына, наследного царевича Ивана. Совсем юному Годунову сосватали Марию Скуратову. Нужно ли упоминать, что Борисова согласия тут не спрашивали: влиятельные вельможи, дядя и Малюта, обо всём за него подумали.

Хотя Борис смолоду носил опричный кафтан, он боялся понапрасну проливать кровь. Секрет прост: верил в Бога и вера его была

чиста. Однажды за «бесчестье», понесённое Борисом от князя Тулу-пова, Иван Васильевич пожаловал Годунову его вотчину, а самого князя посадил на кол. Что это было за оскорбление — неизвестно, но едва Грозный умер, Борис поспешил избавиться от «имения неправедного»: передал его в монастырь под условие вечно поминать Тулупо-вых (мать князя погибла вместе с сыном). Делалось не напоказ.

Жизненная стратегия аристократии базировалась на родственных узах. Поэтому женитьба Фёдора, сына Ивана Васильевича, на Ирине стала для Годуновых подлинным взлётом. Борис оказался шурином царевича, что было не менее важной «должностью», чем думный чин кравчего, полученный следом.

Иерархия феодального государства была скалькирована с родовой, но клановость сама по себе никуда не исчезла. Цвела и пахла. Если подданных больше заботила именно она, то для государя интересы «большой» семьи должны были перевешивать интересы «малой». Повенчавшись на царство, Борис установит чёткий порядок: принадлежность к клану Годуновых высших чинов гарантировать не будет.

Черта самоотверженности проявилась спонтанно, когда он в 1581 году оказался свидетелем знаменитой ссоры между Грозным и царевичем Иваном. Услышав шум и крики из царских покоев, Борис без спроса ринулся туда, что было серьёзным нарушением этикета. Видя кровь на царевиче, попробовал успокоить государя, но также пострадал от его посоха. Наследник престола скончался через несколько дней, а раскаявшийся Грозный сам пришёл к раненому Годунову. Царь убедился: тот рисковал головой ради государева блага. Иоанн Васильевич показал Годунову три перста, объяснив, что теперь Борис, Фёдор и Ирина для него одинаково дороги. Говорят, мол, это легенда, но она отражена в официальных источниках.

На правду похожа и другая. Во время коронации Фёдора Иоанновича он ослаб и передал золотую державу Борису Годунову. Царя Фёдора почитали блаженным: возможно, то было скрытое пророчество. Временный правитель при болезненном государе, Юрьев, назначил Годунова своим преемником.

Много писано о пронырливости Бориса, но если бы он не разделил бремя власти со своим зятем, Смута наступила бы ещё в 1580-х.

Портрет государя Бориса Годунова. XVII в. Частная коллекция

«Владения [Московии] так обширны, что они необходимо должны вновь распасться на несколько царств и княжеств и с трудом могут быть удержаны под одним правлением», — прогнозировал английский дипломат. Вот и Дума пришла к тому же выводу. Ну а если не распадаться, тогда чего? — объединяться, вестимо! Придумали бояре с Польшей объединяться. Осуществись их чаяния, Россию ждала бы для начала война с Крымом, затем с Персией, а в итоге участие в крестовом походе Ватикана на Константинополь. На фоне такого армагеддона размещение ограниченного контингента польской армии в городах России сошло бы за сущий пустяк. Годунов выступил твёрдым противником унии, чем восстановил против себя польскую знать. Всё, что ляхи предприняли затем, вплоть до поддержки Самозванца и интервенции, было попыткой отыграть желанный сценарий.

Нелады пошли и с Фёдором: споря с шурином, тот — по стопам отца — прибегал частенько к посоху, как к решающему аргументу. В 1585–1586 годах положение Бориса стало настолько шатким, что он готов был то ли постричься в монахи (по достоверным источникам), то ли бежать в Англию (по сомнительным). На самом деле, отправляя агента в Лондон, Годунов пытался обеспечить успешные роды сестре, подпереть новыми столбами пошатнувшийся Дом Рюриковичей. Не дали. Присланная королевой Елизаветой «еретическая дохтурица» была задержана ревнителями благочестия в Вологде. Младенец снова родился мёртвым.

Сентиментальный комбинатор

Ни разу не встречал у историков признания того, что Годунов был нежно привязан к Ирине, а ведь это налицо. Трезвенник, царь Борис был примерным семьянином, причём довольно сентиментальным. Когда он выдавал дочь Ксению за герцога Ганса, брата короля Дании, то искренне полюбил его. Приехав в Москву, герцог заболел. Вопреки ритуальному запрету Борис Фёдорович посещал Ганса. Причитая, указывал обеими руками на грудь: «Здесь герцог Ганс и дочь моя!» Когда датчанин всё-таки умер, Годунов сам слёг от горя.

Мягкосердечие сочеталось у него с многоходовыми комбинациями в духе шахматного гроссмейстера. Противостояние Годунова с боярскими группировками напоминает сеанс одновременной игры.

«Борисоглебская церковь, построенная в 1603 г. и превысившая все построенные до неё каменные шатровые храмы, стала своего рода итогом развития этого типа построек на Руси в XVI веке» (Русское градостроительное искусство. М., 1994, т. [2]). Борисовская церковь в Борисовом городке под Можайском (по чертежу XVII в.)

А история с учреждением на Руси патриаршества вообще классика. Оставшись единственным православным царством, Россия нуждалась в полной церковной самостоятельности. Однако поставление московского патриарха могло произойти лишь с согласия «вселенского», т. е. константинопольского. После турецкого завоевания патриарх Царьграда превратился в попрошайку, торгующего номинальными правами. Среди греков он давно не пользовался авторитетом, но, гостя в Москве, первоиерарх морщил лоб от малейшей разницы с греческим обрядом, а к царю обращался как к ровне. Поди, неприятно? Поставь им патриарха — ещё нос начнут воротить…

Автокефалию русской митрополии Константинополь оттягивал полвека. Царский титул Грозного утвердил с опозданием в 14 лет. Прогресс! Поэтому Годунов решил с патриаршеством ускориться. Через посредников осведомился, не согласится ли святейший сам побыть на Руси патриархом? На оккупированной территории, заметим, любой агрессивнонастроенный паша мог «патриарха вселенной» не только оскорбить, но и плёткой угостить… «Остаюсь», — передал

грек. Дума посовещалась, и Фёдор Иванович решил: быть ему патриархом! Только не в Москве, тут больно тесно, а в славном граде Владимире. Предстоятель угодил в ловушку. Теперь он уже не мог развернуться и уехать, но и во Владимире зябнуть не улыбалось. Пришлось, скрепя сердце, ставить русским их кандидата — патриарха Иова. Перестав упрямиться, вселенский патриарх с лихвой получил ссуду и отбыл в хорошем настроении.

Предложение Бориса Фёдоровича, однако, не следует рассматривать как чистое лукавство. Восстанавливая первосвятительскую кафедру во Владимире, он хотел превратить былую великокняжескую столицу Руси в её духовный центр, что, вероятно, было не очень понятно патриарху из далёкого Константинополя.

Углич, Фобия. Круговорот

Изощрённость Годунова-политика была очевидна, но сослужила дурную службу. На Бориса Фёдоровича пал навет в убийстве незаконнорожденного сына Грозного, Дмитрия. Слух распространился далеко не сразу, а после смерти царя Бориса и расправы над его семьёй. Созданный при Шуйском памфлет вырос до размеров жития Димитрия, которого срочно канонизировали. Удобней запомнить вымышленное, но трогательное убийство мальчика, чем каяться в беззаконном истреблении рода Годуновых в 1605 году.

Житие кому-то кажется гласом Церкви. Между тем её мнение выразил собор 2 июня 1591 года, прямо заявивший, что смерть отроку «учинилась Божьим судом». За этими словами — желание утаить настоящий, а не выдуманный секрет: мальчик страдал падучей болезнью. Эпилептические «сумерки» усиливались, его жестоко колотило. Когда Дмитрия пытались удержать, тот кусался, «ел руки». Все эти подробности — в следственном деле, которое не публиковалось несколько веков.

То, как Дмитрий упал на нож, видело семь человек, их показания различаются незначительными деталями. Следственную комиссию формировал не сам Годунов, а Дума, где у него врагов хватало. В чём они его только не обвиняли! Однако даже у думцев не закралось подозрение в причастности Бориса. Дикая клевета исходила от Нагих,

родственников вдовы Ивана IV, линчевавших в день смерти Дмитрия 15 человек. Годунов ни в чём не хотел компрометировать память Грозного царя, поэтому максимально смягчил приговор его озверелой родне. Как часто бывает, милость приняли за слабость.

Если, игнорируя факты, считать гибель эпилептика заказным убийством, то почему тогда не поверить расстриге, Грише Отрепьеву, что он тот самый Дмитрий и есть… Так и случится десяток лет спустя, когда в результате массового голода и криминализации Юга вся страна встанет на уши.

И всё же события в Угличе глубоко потрясли Годунова. Раз уж копать его психологию, то логичнее говорить не о комплексе вины, а о фобии, которую спровоцировало угличское дело. Она вылезла на поверхность потом, после кончины Фёдора Иоанновича, и дальше только набирала обороты. Внутренний клинч сводился к тому, что Борис и желал власти, и избегал её одновременно. Он стал свидетелем рокового ранения царевича Ивана, затем произошла нелепая гибель Дмитрия, каждый день Годунов нянчился с Фёдором, то ли больным, то ли святым, но при любом раскладе неспособным произвести наследника от цветущей женщины, которой была Ирина. Борис чувствовал, как непреклонные силы выталкивают из жизни некогда могучую династию Калиты. Тот же водоворот случайно-фатальных событий засасывал теперь и его семью.

Монарходемократия

Фёдор Иванович передал скипетр Ирине, а святитель Иов впервые провозгласил многолетие в честь царя-женщины. Это вызвало шквал эмоций у монахов и бояр. Патриарх старался привить взгляд на Ирину как на легитимную носительницу самодержавия, а ретрограды клеймили его поступок как «бесстыдство» и «нападение на святую Церковь» (для справки: святитель Иов канонизирован). Сошлись на компромиссе: вдова приняла монашество (т. е. как бы перестала быть женщиной) и рассылала указы из Новодевичьего монастыря вместо Кремля. Пострижение уничтожило план Годунова подобрать Ирине супруга из числа австрийских Габсбургов.

fix bj, < r H

Сидней ДЛллшЛр пья?*

(jL,) | *>

И Г*6СЛА< «гки м/с **,/-< А €

' иг

П44Л<Д4<

УГ7** ъ Ь V V

г6^*^кл* *гг* ^ЛПЛ<^|»У^^^4

/ V' /£''‘/''Г/

А* * <Д««Л«6 Mift/vt* ТС «Л*# н&хл*б

*<$<п*м/+к^гпл4**4у>/' Л

у > ^J; /гм

H(jdKA orn/LAA А Ц* U/V*tfX* й V</Vl

И I г <) <:

*^«0* ДЬкам*м^т <Д

< f>4 п Ад** * * ^ т-лц#г ел >

Н’^Ъ^сспля. н/* и А*** н» tTk^a

k у J ? /Г

> **#С*П^гЛА*мСД U£*i#<*<V<A4HA W

*С*£&П н/д \*^<ал

а. у

**r*6V4-A<

>Г® * ‘ \*

м#плс ис^тсггсддедедмЧ Ь<т.4.*л*

е

1ди>4<* <дгч

С*

сД*«

Начало утвержденной грамоты об избрании на царство Бориса Годунова. Соль-Вычегодский список. Начачо XVII в.

Российская национальная библиотека

В 1591 году Борис едва ли помышлял о престоле, его вполне удовлетворяли положение временного правителя и статус сестры. В 1598-м выбора не осталось. Центростремительная сила прижимала Годунова к кормилу государственности: он должен был подхватить его либо прощаться с жизнью — соперники проглотили бы его с потрохами.

Духовенство приняло сторону правителя, стрельцами командовали надёжные люди, но в момент междуцарствия это не служило стопроцентной гарантией. Можно было опираться на страну в целом. И патриарх Иов благословил беспрецедентный шаг — созыв Земского собора. До Собора 1598 года царей в России не выбирали, поэтому сказать, что процедура была не отработана — ничего не сказать. Пропорционально представить сословия оказалось тяжелейшей проблемой, её усугубили клановые разборки. Однако несмотря ни на что в столице развернулась открытая избирательная кампания, где применяли не ножи, а лозунги и манифестации. Пардон, крестные ходы.

В перипетиях Собора сегодня сложно разобраться, но оспорить поддержку Годунова большинством населения сложней вдвойне. На улицах кричали «Да здравствует Борис Фёдорович», а не «Фёдор Никитич» (Романов) или «Василий Иванович» (Шуйский). Годунов стал первым всенародно избранным — и уже за это его следует чтить. Был ли он счастлив? Да. Но к радости примешивалась тоска. Перед наречением на царство Борис вышел на паперть и, обернув платком шею, подал знак, что скорей удавится, чем примет корону.

Если бы…

Символ правления Годунова — Царь-колокол, отлитый при нём, но так и не звонивший толком. Что произошло бы с Россией, доведи Борис Фёдорович свои старты до финиша?

Прежде всего изменилась бы архитектура городов и их количество. При Годунове везде ширилось «строенье, каково николи не бывало». «Году-новский стиль» — это и Астраханский кремль, и 38-башенное «ожерелье» смоленских стен, спроектированных Федором Конем. Лобное место, надстройка Ивана Великого — лишь части прерванной реконструкции Кремля. Место скромного Успенского храма должно было занять гигант-

Укрепление каменной стены Смоленска горожанами в 1595 г. Гравюра. 1773. РГВИА

ское «Святая святых». Там Годунов задумал положить центральную святыню Московского царства — плиту Гроба Господня, для которой была изготовлена золотая плащаница, раскуроченная во время Смуты.

Годунов провёл в Москву водопровод, оснащённый насосом. Разработал образовательный проект, привлекая лучших учёных, санкционировав открытие немецкой школы, а наших «робяток» посылая учиться в Любек, Сорбонну, Оксфорд. Царь Борис сделал всё от него зависящее, чтобы развить морскую торговлю даже при неблагоприятных условиях. Если бы он дожил до их улучшения, в России были бы представлены все крупнейшие компании. Сын Бориса, Фёдор, при помощи иностранных консультантов начертил первую карту России. Вплоть до Петра она оставалось единственной, напечатанной в стране. Сходство с Петром даже в брадобритии, которое пропагандировал Годунов. Всё произошло бы раньше на столетие и без эксцессов.

Но между Петром и Борисом водораздел: разница в сознании. Стремясь к прогрессу, Годунов оставался носителем архаичной, тяготеющей к магизму ментальности. В текст присяги, который ему приносили, была включена длинная клятва не покушаться на царскую семью никоими чарами.

Предохраняясь от колдовства, Борис проглядел реальную опасность: рост криминальной пены — казаков, беглых, разорившихся воинов — на окраинах России. Именно эти слои после смерти Годунова 13 апреля 1605 года, привели к власти Лжедмитрия. В столице их с самого начала под держивали Романовы, старые хозяева Отрепьева.

Правда, это уже совсем другая тема и весьма щекотливое расследование.

ПУГУ!

Запорожское рыцарство XVI–XVIII веков

— Лугу! Лугу!

— Кто там?

— Козак з лугу!

— Аз якого лугу?..

Насколько бы разнообразные оценки ни давались запорожскому казачеству, в одном они, безусловно, сходятся: более двух столетий (с середины XVI века до 1775 года) в низовьях Днепра действовала

регулярная военная организация, с независимой политикой которой приходилось считаться соседним странам — Польше, России, Австрии, Крыму, Турции, Литве и Молдавии. Однако вопрос о том, следует ли считать Запорожский Кош рыцарским орденом, до сих пор не выяснен. Отчасти потому, что историки, отвечавшие на него утвердительно, так и не смогли решить проблему происхождения Сичи и целей её создания, не завершили сравнительный анализ устройства, внутреннего быта, этики и религиозности «преславного Войска» и эталонных для Западной Европы воинских братств. С другой стороны, авторы, пытавшиеся увидеть за низовыми⁵¹ рыцарями нечто иное: будь то древнее украинское сословие, отдельный этнос, беглых крестьян, «трудовое казачество» или даже «мусульманский феодализм», — вынуждены были так или иначе игнорировать факт, что ядро Запорожья носило все признаки воинско-монашеского братства.

Указанный пробел влияет на представление о традиционных мужских союзах восточных славян, о таких, с первого взгляда, разноплановых явлениях, как казачество в целом, вольные промысловые артели, гайдамацкие и разбойничьи братства. Предпринявший попытку сопоставить литературные источники по взятию Сибири и хроники Конкисты, В.Б. Земсков отмечает: «Русь не знала рыцарства в европейском значении этого понятия, инициатива открытия и завоевания Сибири принадлежала не центровому, а маргинальному в социальном и культурном отношении сословию — казацкой вольнице». Закономерно противопоставляя государственное устройство Польши и Московии казацкой вольнице, а вольницу — европейскому рыцарству, мы забываем сделать следующий шаг и упомянуть о том, что западное рыцарство, представляя собой жёсткую иерархическую структуру, тем не менее находилось в неснимаемой оппозиции к королевским дворам и папской курии.

Ничего удивительного: несмотря на то что военное сословие может являться важной частью общества, последнее никогда не отождествится с армией, а следовательно, вступает в противоречие с

Казацкое знамя. 1651

принципом самоорганизации воинства. Свободные воины, даже поступив к правителю на службу, вызывают у обывателя естественное желание держаться от них подальше. Как подмечено в «Слове Даниила Заточника» (XII–XIII вв.): «Не имей себе двора близ княжа двора и не держи села близ княжа села: тивун бо его аки огнь и рядовичи⁵² его аки искры: аще от огня устеречися, но от искор не можеши устеречися».

Запорожская Сичь (укр. Запорозька Cin) внешне противостояла разного рода государствам и внутренне отвергала принципы «мирной жизни». В конечном итоге это единственное в своем роде казачье войско так и не сумело найти подходящий «отсек» на ковчеге Российской империи, где сгрудились, казалось, каждой твари по паре. Сичь была отторгнута и уничтожена, а количество казачьих войск (одиннадцать) так и не достигло двенадцати — числа, необходимого для универсума Священного Царства⁵³.

Гилея

Земля, приютившая казаков, считалась не только «прекраснейшей в Европе» по плодородности, но издавна порождала множество легенд. Низовья Днепра и Великий Луг к востоку от реки отождествляли с Гилеей — местом выпаса диких кобылиц. Согласно Геродоту, здесь Геракл и змеедева Ехидна зачали скифский род — лучших всадников, которых знала Эллада. О своем наследовании «скифославянским вождям» напоминал крымскому хану кошевой атаман Иван Сирко в письме от 23.09.1675 года.

Скифия занимала в греко-римской географии полярно противоположное Египту место: если благоденствие последнего определялось водой, направлявшейся людьми, то жизнь сарматских степей зависела от атмосферной и дождевой влаги, находившейся в ведении богов. Нижнее Поднепровье было загадочной областью, из послания царя сколотое Иданфирса Дарию: «У нас есть могилы предков: вот попробуйте разыскать их и разорить». Именно там, где с 1652 по 1709 год располагалась Чертомлыцкая Сичь, археологи обнаружили царские курганы скифов. Рядом шумели священные дубы «Варяжского острова»⁵⁴ Хортицы, под которым дружинники-росы кидали петушиный жребий⁵⁵, отправляясь на моноксилах⁵⁶ в Константинополь.

Христианство добавило новые штрихи к классическому образу Нижнего Поднепровья. Запорожцы стали именовать свой край обетованной Палестиной, «дуже гарною, квитнучею и изобилующею» [так. — Р.Б.], раем Божьим на земле, а город Самарь, например, — «истинно новым и богатым Иерусалимом». Московский царь Иван Грозный напоминал Великому князю Литовскому в апреле 1560 года, что «Днепр под Крымом — Божий, а не королев». Удивительно, как возникновение на этой территории казачьего войска под началом Дмитрия Вишневецкого а.к. а «Байды» не вызвало нареканий со стороны известного блюстителя «прародительского» достояния? Кажется,

«Пекло» на пороге Ненасытец. Фотография. Первая половина XX в.

Грозный, в отличие от пришедших следом Романовых, умел находить общий язык с «баловнями-казаками», не ущемляя их свободы. Преследуя свою корысть, он сваливал на них все неприятные инциденты на границах с соседями-соперниками («те люди как вам тати, так нам тати и розбоиники. И на лихо их нихто не учит»), однако явно не спешил навести порядок: «.. лихих где нет?» Что правда, то правда.

«Грабунки» как христианская заслуга

Защита европейского порубежья от турецко-крымской экспансии явилась внешним предлогом для протежирования Запорожского казачества со стороны правительств Стефана Батория и Ивана IV. Идея рыцарского католического ордена была весьма популярна среди польской шляхты в XV–XVI веках, а в православной Московии аналогичный проект воплотился даже с большим размахом. Однако Опричное войско или скромный орден Святого Лазаря нельзя назвать предшественниками Коша. Ведь ни религиозная война с мусульманством, ни, тем более, защита монаршего трона не определяли его политики.

Запорожцы с равным успехом совершали вылазки в Крым и на побережье Турции, а затем обрушивались на польское панство и дома подвластных ему холопов. А из-за набегов запорожцев на Россию, Галичину, Молдавию или Полесье страдала прежде всего православная паства.

И все же казацкие «грабунки»⁵⁷ объективно подрывали турецкую экономику на завоеванных землях Подунавья и Северного Причерноморья, которые служили продовольственной базой для Блистательной Порты. Как замечает Сергей Лепьявко, «они были эффективным способом борьбы против извечного “неприятеля Святого Креста”».

С другой стороны, когда казаки прикрывали «свой недостаток и наготу» имуществом магнатов, это отнюдь не свидетельствовало об их жажде социальной справедливости, просто дворы крупных землевладельцев были полнее укомплектованы «заслуженным жолдом». Финансовые операции, связанные с отмыванием «козацкого хлеба», составляли часть теневой экономики и редко проходили по документам.

Проще всего, казалось бы, видеть в Запорожье антигосударственное, криминогенное начало, — социального паразита. Но внутренние причины создания Войска при этом никак не проясняются. Почему, например, при крайне нестабильной политической ориентации и явном несоблюдении мирского законодательства запорожцы упорно именовали себя «честными лыцарями», «кавалерами», открещиваясь от стереотипа «лихих людей», гайдуков? Как совместить импонирующий нам до сих пор идеал средневекового рыцарства со столь неожиданной самоидентификацией тех, кого императрица Екатерина Алексеевна заклеймила «вредным скопищем под собственным своим неистовым управлением»?

В этом «российская Минерва» не была одинока: так отзывались о сичевиках всегда, когда требовали или пытались разогнать. Когда же на их силу возлагались чьи-либо надежды, отношение к Сичи кар-192 _

динально менялось: в Кош слали войсковые клейноды, признавали за ним все права отдельного сословия, подтверждали владение занимаемыми им территориями, а виднейшие царедворцы и даже ученые мужи спешили записаться в состав куренных товарищей.

Разумеется, Синь провоцировала возникновение массы неустойчивых и нерегулярных образований на Великом степном кордоне, всегда преследовавших более узкие цели, а потому быстро распадавшихся. Но все они, как солнечные блики, свидетельствуют о наличии единого светоча-прототипа.

Ко времени появления Сичи большинство знаменитых орденов Запада уже сошло или готовилось сойти с исторической арены. Орден тамплиеров был устранен совместными усилиями духовной и светской властей, безошибочно почувствовавших в нем конкурента (1313). Тевтонские кавалеры Святой Марии соединились с ливонскими меченосцами с единственной целью: под патронатом польской короны из монахов-воинов превратиться в помещичье сословие (1562). Рыцари Святого Иоанна Иерусалимского уже не могли оказывать былого влияния на средиземноморскую ситуацию. Вольный дух рыцарства замер на европейских землях, а душная опека (Генуэзского, на юге, и Ганзейского, на севере) торговых союзов в период с XI по XV век устраняет угрозу пиратства на всех омывающих континент водах, включая Чёрное море.

В то же время в 1540 году Папа Павел III официально утверждает Societas Jesu (Общество Иисуса), католический монашеский орден, основанный шестью годами ранее Игнатием Лойолой. Орден напрямую подчинялся римскому понтифику и отличался жёсткой дисциплиной. Целью (которая, согласно девизу ордена, «оправдывает средства») иезуитов на востоке Европы являлась борьба со «схизматиками», как именовала курия Православную церковь. Случайно ли, что через 14 лет староста Черкасского и Каневского повитое Дмитро Вишневецкий формирует Запорожский Кош из ватаг днепровских черкасов? Чтобы избежать противодействия со стороны Польши (где уже утвердилось Общество Иисуса), Вишневецкий на Сейме обосновывает необходимость создания Сичи как форпоста против агрессии со стороны Турции и Крымского ханства. Однако именно тогда силь-

Портрет Дмитрия Вишневецкого («Байды»). XVIII в.

ной нужды в том не было. К тому же по типу организации Сичь изначально соответствовала не пограничному гарнизону, а религиозному православному ордену с широкими полномочиями. Чего-то недоговаривал Вишневецкий, блистая незаёмной риторикой перед ясновельможными панами…

Дикий орден

В отличие от Compagnonnage⁵⁸ духовно-рыцарских орденов Запада, принявших форму строительного цеха, Запорожская Сичь имела структуру пастушьего кочевья, что выражалось в должностной лестнице и соответствующей атрибутике.

Само название главной ставки Запорожья — Кош, равно как и его устройство, родственны тюркскому кхоьи — «укрепленный табор». Так называли десять соединённых овечьих стад. При каждом стаде у крымских татар состояло три чабана. Наиболее активный и сведущий становился начальником пастухов объединённого стада и получал при этом титул одамана. Центральное управление всеми отдельными стадами сосредоточивалось в коше, где и проживал одаман.

К 1775 году Сичь была поделена именно на 10 административных округов — паланок⁵⁹. Поэтому, если под Сичью понимали постоянную столицу всего казачества, то слово «кош» употребляли в смысле самого запорожского правительства, иногда временного, его ёЫ major⁶⁰. Сакральный смысл коша, кошницы (плетеной корзины) заставляет вспомнить этимологию главной реликвии рыцарства, священного Грааля. В ирландском cryol — «корзина изобилия», а франко-валлийское Cor(s) Benoit означает «благословенный рог», рог изобилия.

Буцучи христианским братством, «Арматное стадо» возводило себя к евангельскому «малому стаду», собранному в «кошаре» (Ин. 10: 1), а

Казацкий табор, ограждённый возами. Фототипия XIX в.

в кошевом атамане, которому вручался тростниковый посох с золоченым яблоком-навершием, видело воплощённый образ Пастыря Доброго. Известно, что в Войско действительно входили многочисленные табунщики, скотари и пастухи овец — чабаны. «Мы как стадо без пастуха!» — уговаривали гетмана Богдана Хмельницкого в 1648 году. Украинское «загш» — отряд, восходит к пастушьему «загш» — загон для стада.

Излюбленный способ обороны казаков в открытом поле — табор — указывает на индоиранские корни военной тактики ордена. В древнерусском языке подобный укрепленный стан, лагерь, обоз именовался «товаром». Слово товар, в свою очередь, происходит от авестийского вар — замкнутой крепости, построенной царем Золотого века Йимой.

Назвавшись «товариществом», запорожцы подчеркнули свою кша-трийскую⁶¹ принадлежность. В польском войске towarzystwo’M считалось исключительно дворянство, служившее в гусарских, панцирских и других хоругвях (для обозначения воинов-недворян употреблялись термины «жолдацтво», «шеренговые»).

Без «жинок»

Подобно структуре рыцарских католических орденов, Низовое казачество было связано тройными узами: общины (societas), веры (religio) и призвания (vocatio), заключавшегося в вечной вражде с «миром сим»: «не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога? Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» (Иак. 4: 4). Степь для сичевиков заменила командорию⁶²; «радуты», «фигуры» и «могилы» — сторожевые замки; острова и днепровские лиманы — скиты и монастыри.

Безбрачие являлось одним из основных условий вступления в Войско. Сентенции историков-марксистов о том, что «серомахи⁶³ не могли обзавестись семьей из-за крайней своей бедности», вряд ли объясняют, почему, согласно статистике сичевого архива за период с 1734 по 1775 год, лишь двое казаков были подвергнуты смертной казни за прелюбодеяние (один — за совращение женщины, другой — за содомский грех). В народной песне, провожая сына к запорожцам, отец наставляет:

Ми жток мусимо любити Так, як наших сестер, Mamepie,

A onpin ix не треба ткого любити, lymiKamu як от злих чорт\в.

Бо ти знаеш, мт милий синку:

Лицарев1 треба воювати,

A mo6i буде жаль жтку зоставляти.

В состав Громады входили как неженатые сичевики, так и женатые запорожцы (гниздюки, сидни), однако последние, не являясь полноправными членами Войска, никогда не назывались «товарищами» и «рыцарями». Ежегодно на казацком «коле», где по жребию распределялись земельные угодья, холостое товарищество получало надел в первых рядах, за ним — духовенство и лишь затем — женатое населе-

ние вольницы. Семейные не могли жить в самой Сини; по неписаному войсковому обычаю, привести туда женщину, будь то мать, сестру или дочь, — означало совершить уголовное преступление, за которое полагалось строгое наказание. Запрет на общение⁶⁴ касался не только казаков, но и всех посторонних лиц, проживавших в Сичи.

Полупрезрительное отношение к женщине, свойственное восточнорыцарскому менталитету, являлось прямым следствием горячего почитания Девы. Сичевой собор всегда был посвящен Покрову Пресвятой Богородицы. Этот праздник имел для казаков двойной смысл: под омофором Богоматери они не боялись ни вражеского оружия, ни грозной стихии; под покровительством Приснодевы должны были сохранять девственность и исполнять принятые обеты.

Но соблюдалось ли правило Castitatis⁶⁵ неукоснительно? «Ведь человеку, — отвечал государыне хитроумный герой “Вечеров на хуторе близ Диканьки”, — без жинки нельзя жить… Мы не чернецы, а люди грешные. Падки, как и все честное христианство, до скоромного. Есть у нас немало таких, которые имеют жен, только не живут с ними на Сичи. Есть такие, что имеют жен в Польше; есть такие, что имеют жен в Украине; есть такие, что имеют жен и в Туреччине». Женщина рассматривалась сичевиками как имущество, а не как член общества, социальная единица: в воинском братстве для неё не предусматривалось места.

Парадоксальность ситуации усилится, если мы вспомним не менее парадоксальный идеал, нарисованный апостолом Павлом: «Имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего. А я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене» (1 Кор. 7: 29–33). Конечно, данный императив по-разному исполнялся мужскими общинами. Поморская артель, например, жила отдельно от семей в промысловый сезон, большую часть года. Именно в этот период её молодые члены проходили соот-

Аналойная икона с изображением молящихся запорожцев. Гравюра

_199

ветствующую рыболовецкую инициацию. Радикальным отличием Коша от подобных общин была устойчивая претензия не только на социально-экономическую, но и на религиозно-политическую самостоятельность.

Маркс и Эвола: точка сборки

Альтернатива Запорожья, исходя из христианской доктрины, подразумевала, что освобождение от уз плотской жизни логически включает в себя отказ «терпеть ярмо власти местных панов», да и вообще какой бы то ни было земной власти.

Историю казачества можно рассматривать как постепенное поглощение ритуально-инициатического братства (Comitatus) родовым союзом (Sippe). Причём не важно, происходило ли подчинение Sippe извне (включение в империю, где иерархия строилась из родовой аристократии или аристократии, созданной августейшим родом) либо изнутри (имущественное расслоение). На этом фоне Сичь объективно выглядит сообществом, сознательно противодействующим данному процессу, последним очагом и высшим воплощением идеи Gefolgschaft⁶⁶ в христианской Европе: «Род сей, в правительстве их секты, весьма хитер, проницателен и осторожен в рассуждениях касательно своих интересов, сопряженных с такою вольностью, через которую не дают они никому в оной отчета; прилежно пекутся всячески, дабы оная не подвергалась законам своего отечества и власть их в оных, беспредельная и неограниченная, была порядком», — сетовала Екатерина II.

Невозможность отчуждения/наследования должности или земельного надела диктовалась отсутствием семьи, что служило экономическим базисом для уникального общественного устройства. Карл Маркс определял его как «республику» и восхищался духом «славного Запорожья». Очевидно, что не одна женофобия определяла этот дух. Описывая кризис современного общества, традиционалист Юлиус Эвола противопоставляет ему образец иерархии, строящейся на непосредственно проявленном могуществе её субъектов. Это чрез-

А.А. Мурагико. Похороны кошевого. 1900. Фрагмент

вычайно напоминает принцип формирования Запорожского Коша, где власть зависела от авторитета её носителя, а подчинение — от признания. Основным критерием, предопределявшим избрание кошевого атамана, являлось его воинское превосходство. Однако выбранному атаману не делегировалось право распоряжаться судьбой Войска единолично. По всем важнейшим делам атаман и старшина обязаны были советоваться с Громадой. Субъектом, принимающим решение, согласно интитуляции грамот, выступало «Войско» и лишь затем — «атаман, старшина и чернь».

Самовольная иерархия

Вертикальная и горизонтальная шкалы подчинённости в христианстве сосуществовали как две оси, пересекаясь с третьей — осью харизматического преемства. Если для «самодержавного» москов-

Псаломские степени (лики) царепророка Давида. Миниатюра из Христианской топографии Козьмы Индикоплова. XV в.

202 _

ского войска авторитет царя являлся объектом веры, то для «самовольного» запорожского — могущество атамана было очевидной вещью, не требующей преклонения, но отнюдь не утрачивающей при том сакральности.

«Архангел Михаил — родоначальник рыцарства, — отмечал Йоханн Хейзинга, — которое подобно “воинству земному и рыцарству человеческому”, являет собою земной образ ангельского воинства, окружающего престол Господень». При избрании кошевого сичевики охватывали кругом, выстроенным по «военным ступеням», (ср. псаломские степени царепророка Давида) Покровскую церковь, превращая её алтарь в духовное средоточие своего упования. Так православное рыцарство воспроизводило предвечное и всякий раз новое рождение Эммануила, стерегомого воинством Архистратига и благодатно воплощавшегося в образе сичевого атамана.

Дистанция набравшего большее количество голосов (в прямом смысле, т. к. голосовали выкриками) подчеркивалась не возвеличиванием его, а ритуальным уничижением. Упирающегося избранника выталкивали на площадь со словами: «Иди, скурвий сину, бо тебе нам треба, ти тепер наш батько, ти будешь у нас паном». Ритуал инаугурации кошевого явно напоминал православное таинство помазания на царство, обращая его в сплошной негатив. Вместо святого мира бритую макушку новоиспеченного батька сивоусые диды мазали площадной грязью. Здесь припоминается не только поговорка: «из грязи да в князи», но и последование панихиды: «земные убо от земли соз-дахомся, и в землю туюжде пойдем». Должность в Коше занимали исключительно безжённые товарищи, зимовчаки не имели на это права.

Чин «пана-отца» кошевого соответствовал Grand- Maitre⁶⁷ западного ордена, совмещавшего гражданский, военный и духовный суд. Во время богослужений атаман пользовался в храме особым местом, боку-ном, или стасидией⁶⁸, резного дерева, окрашенного зелёной краской. На имя «его вельможности» адресовались не только монарший, но и цер-(I aKoh4j5»«ic«ЛШЛЯ1НЛГ0 XfMM ktiaa. £гоЛ1лтк Пана Мыслил* Ьокоикл щ+г/фмсЬрлслн. Елмми Памяти Влл/онлГо1и**8лснАААЕ<>рк.6йского

ГОУЧЛТК ПлНлМгЦаКЛА bOKOI

л72£?£ЯШ<-

£A*I** *U< C(VfAM4YAjirf<9$7fAfA 'ЛаШ IUA<HAAf+<HO»4C*<m*U/*Apt П4у» Слйя&Л&м* *Hmv*/&**/ nfiTKHim и 4*г» 6 к-м#кЧ»»4«н

Hku*j,!&»+Sjb&<AJ «f,Птп,&МГ)А ушю*Мм^.

«Бодрое защищение святого Михаила воеводы». Посвящение в память генерального обозного Василя Дунина-Борковского

Запорожский аналой периода Алешковской Сини. XVII–XVIII вв.

_205

ковные грамоты. Служившее на Низу священство так же, как и казачья «армата», несло свой votum obedientiae⁶⁹ избранному кошевому.

Думается, что золоченая тростниковая булава атамана свидетельствовала скорее не о бедности или смирении, как полагают некоторые исследователи, а была указанием на «трость», которую «не переломит» Возлюбленный Отрок и которая на время Страстей появляется в правой руке Христа, чтобы затем стать золотым модулем Небесного Града в Апокалипсисе. Белый флаг над станом кошевого поднимался в случае его пребывания в Сичи и опускался, когда тот отсутствовал. Белый стяг устанавливали и над свежей могилой усопшего сичевика, что говорит о глубоком внимании к данному цвету и находит аналогии среди других европейских орденов, для которых он имел первостепенное значение.

В полном составе ежегодно переизбирались и прочие члены войсковой старшины: судья, писарь, есаул. Четверо seniores («стариков») образовывали как бы тетраморф⁷⁰ ордена — ведь в мистике число 4 символизирует обладание сторонами света, минимальную полноту и в конечном счете рациональную организацию. Во время военных действий статичный капитул заменяла походная старшина из 3-х человек (полковник, или «сердюк», есаул и писарь), соотносящаяся с треугольником вершиной вниз, символом архангельской атаки с Неба.

Знаменные кавалеры

К слову сказать, знакомство с эмблемами и регалиями Войска может сильно поколебать утвердившееся мнение о нем, как о дикой своре босяков, не руководимой никакими высшими принципами. Наряду с атаманской булавой, нередко усыпанной драгоценными камнями, в набор клейнодов⁷¹ входили: шелковое малиновое знамя с

изображением государственного орла (польского или российского) по центру, Спасителя и Архистратига Михаила по бокам; бунчук⁷²с черным и белым конским волосом; соответствующий татарскому «буздыхану» пернач⁷³-шестопёр с 6-ю перьями над шаром.

Круглая серебряная печать Войска изображала казака в боевой выкладке, остроконечной шапке и с копьём, «стоящим пред рицаром, воина бодрствующаго знаменующим». Имелись также серебряные перначи, выдаваемые в

качестве охранных пропусков гостям запорожцев. Эмблема Бугогар-

*

довской паланки 1750 года представляла четырехрогого козла, что человеку, знакомому с трудами Элифаса Леви на оккультную тему, напомнит мифический фетиш тамплиеров — Бафомета. Есть даже версия, согласно коей слово «козак» происходит от «козы», вернее, от козьих шкур, которые носили степные воины. На паланочных и куренных печатях вырезались геральдические фигуры: львы, олени, кони, пяти- и шестиконечные звезды, луна, короны, части вооружения. Каждая из них передавала определенную идею христианской воинской традиции. Особое место занимали литавры — серебряные котлы с натянутой на них кожей и деревянными палочками, под их призывные удары собиралась рада.

Регалии запорожцев признавали Габсбурги, Ягайлы, Рюриковичи и Романовы, Гиреи и Османы. Их почитали как воинскую святыню, сохраняя в сичевом храме. Одно то, что Кош помимо основного стяга

и печати располагал также куренными инсигниями⁷⁴, приравнивает его членов по меньшей мере к les chevaliers bannerets⁷⁵ рыцарской пирамиды. В польской дипломатии Klejnot обозначал не только драгоценность, но и акт на дворянское звание. Царствующие дома соседних стран выступали по отношению к Кошу в качестве не инициаторов, а лишь гарантов его свобод. Отсюда дипломатическая двусмысленность, проявлявшаяся всякий раз, когда монархи пытались ограничить казацкую вольность или даже искоренить её: «Ибо, кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь» (Лк. 8: 18).

Беспотомственные потомки

В XVIII веке академик Иоганн Георги вплотную приблизился к вопросу, неразрешенному по сей день: следует ли считать запорожских казаков отдельным этносом? Ученый отыскал блестящий выход: «Запорожские козаки, — рассуждал он, — были беспотомственные потомки черкасских [т. е. украинских. — Р.Б.] Козаков, на Днепре поселившихся». Эта формулировка не вызывает сомнений относительно количественного преобладания южнорусского элемента среди запорожцев. Странно было бы, если бы показаченье миновало раздираемую с трех сторон Украину, а пополнение Низового Войска происходило бы, скажем, за счет Новгорода или Пскова. Но перестает ли от этого Сичь быть общим восточноевропейским (а в чем-то евроазиатским) явлением? Отправной точкой здесь должно стать то обстоятельство, что по типу общественного устройства Кош являлся ярко выраженным воинским союзом (Gefolgschaft), превентивно отгороженным от каких бы то ни было форм родового (Sippe) или племенного (Bund) строя. В среде запорожского братства рецидивы семейного солида-ризма не подтачивали, но ещё более укрепляли надплеменной, над-этнический, надгосударственный и даже в какой-то степени надрели-гиозный modus vivendi⁷⁶ рыцарской республики.

Запорожский настенный календарь XVIII в. Принадлежал престарелому казаку, принявшему постриг в Межигорском монастыре

Если для западных орденов были характерны герметичность, скованность обетом, данным при посвящении, предельная устремленность ввысь, обеспеченная ограничением вширь, то в «низовом това-ристве» проглядывает прямо противоположная картина наружного поведения при достаточно близкой цели внутреннего делания.

Как вход, так и выход из Сичи не был особенно затруднен: «На Запорожье говорят, что они войско вольное — кто хочет, приходит по воле и отходит по воле». Определенного срока пребывания в Сичи не полагалось. Казак мог уйти, если хотел служить в реестровых войсках, ожениться или просто, как шутили, «зажир1в вщ козацького хл1ба». Затем, «узнавши, по ч1 м ювш лиха», вернуться. Порядок от

этого не менялся: сколько бы раз ни выходил и ни поступал казак в Войско, он по-прежнему обязан был соблюдать незыблемые регулы⁷⁷товарищества.

Внутренний распорядок ордена тщательно оберегался от любознательных взглядов со стороны. «Числа не знасмо, бо календаря не маемо, год у книз1, а Мюяць у небЬ, — отвечали обыкновенно на депешу о том или ином беглеце, который скрывался в Сини от правительства своей страны. Приведенный ответ-притча поражает прямо-таки метафизической иронией по поводу всякой земной или даже космической власти, бессильной там, где ничего не хотят знать о времени и числе.

Неопределенность численности Войска была на деле умело пущенной «телегой». Лишь после падения Сичи стало достоверно известно о существовании архива не только при главной канцелярии, но и при каждой паланке, где строго велся учет воинского состава.

Песьеголовцы

Стремление автономного рыцарства на Западе сделаться «государством в государстве» и существование подобного государства в низовьях Днепра на «Божьей земле» — две ветви христианской трансформации одного древнего социального феномена. Жорж Дюме-зиль называл его «группой людей, стоящих вне закона», подчеркивая ритуальную функцию этого образования. Рассказ о таком сообществе оставил, например, историк Павел Диакон (VIII в.), когда описывал волчьеголовых воинов-лангобардов. Те были настолько свирепы, что питались лишь кровью врагов, а за неимением оной пили свою собственную.

Как подтверждает Франко Кардини, «песьеголовые»⁷⁸ точно соответствуют военно-религиозному архетипу «война-зверя», распространенному среди народов Европы: «отверженные» у англосаксов,

210 _

ulfhedhinn и berserkr у скандинавов и т. п. Ряды их пополнялись за счет так называемых Friedlos — преступников, лишенных прав имущества.

До начала явного социального расслоения в Войске общепринятым самоназванием запорожцев было «сиромахи» (сирома), означавшее: сироты, бобыли, бесприютные, одним словом, сирые. Подобная установка, связанная с обетом нестяжания, имела место и в западных орденах: магистр ордена Святого Иоанна титуловался «попечителем нищенствующей Христовой братии», а к больным и бедным рыцари-иоанниты обращались — «наши господа».

Прозвище «козак-cipoMaxa» таило в себе ещё одну ассоциацию. В Украине «аромахой», «щроманцем» называли волка в смысле голодного скитальца. Это выражение перекликается со славянским эпитетом «серый», которым награждали хищника: «Что серо, то и волк», «Вали на серого, серый все свезет», «Есть в нем серой шерсти клок», «Серо, серо — да волюшка своя». Слова «cipoMaxa» в приложении к отдельному запорожцу и «cipoMa» — ко всему низовому товариществу наиболее адекватно отражали ту же идею Friedlose-Ulfhedhnar-Berserkir, отверженной стаи воинов-зверей, которая лежит у истоков средневекового рыцарства. Двойственность запорожского мистицизма проявлялась в вызывающем соединении «овечки Христовой» с легендарным «серым волком», ведь последний невоинским людом расценивался как отрицательный персонаж. Интерпретируя химеру «волка-агнца», следует принять во внимание прежде всего не евангельское противопоставление «овец» и «волков», а описание внутреннего мира, присущего Царству Божьему (чаемому христианами), где «волк будет жить вместе с ягненком» (ср. с. 137–138).

Некоторые легенды о характерниках⁷⁹, способных «перекидаться» в животных, пословицы типа «Вдень чоловж, а вноч1 зв1рюка» свидетельствуют об оборотничестве, которым наделяла молва запорожских богатырей. Удаль, буйство, героическое безумие⁸⁰, проявленные

_211

как в бою, так и на пиршестве, подкрепляли подобные представления. Прозвище Сирко (т. е. волк серый) носил самый любимый среди казаков кошевой атаман Иван Димитриевич, «Урус-Шайтан», как его величали татары. После смерти Ивана Сирка его мощи почитались чудотворными.

Дети

Несмотря на то что Сичь не была изначально союзом по посвящению юношей в тайны воинской магии, за время своего существования она с необходимостью приняла на себя целый ряд его функций. Свидетельством этого являются многочисленные случаи «подманивания» малолетних и тот факт, что казаки приводили на воспитание своих крестников, а также учреждение школы на монастырском подворье у Покровского собора. О том, что похищение детей было у казаков и гайдамаков ритуалом, свидетельствует обычай пленения на войне мальчиков-иноверцев — католиков, евреев и мусульман — с целью обращения их из еретиков в русских православных. Так, кошевой Алексей Петрович Белицкий родился в семье польского помещика Вельского (католика), казак Васюринского куреня (позже — старшина Малороссийского войска) Павел Чернявский являлся отпрыском губернатора Андрея Селецкого, также католика. Украденными в детстве евреями были казаки Семен Чернявский и Василий Перехрист… Столь незамысловатым способом сичевики проводили в жизнь две христианские максимы: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» (Мф. 19: 14); «Предаст же брат брата на смерть, и отец — сына; и восстанут дети на родителей, и умертвят их»⁸¹ (Мф. 10: 21).

Пороховница-натруска с изображением запорожской церкви и рыбы. 1744

Наряду с прочими привилегиями дети пользовались исключительным правом колядовать, поздравлять хлебом на Новый год, звонить в колокола на Светлой седмице, читать Псалтирь по усопшим и по убиенным на поле брани, подавать ладан и тому подобное. За это они получали изрядное количество съестных припасов и денежную плату, из которой складывалась школьная сумма. Вместе с тем, их также считали бойцами, наделяли свинцом и порохом. Сыновья Громады становились её наследниками не по плоти и крови, а войдя в «свободу славы детей Божьих» (Рим. 8: 21), в мистическое Тело Христово. «Вш i3 риби⁸² родом, од пугача плодом», — говорили о происхождении запорожца.

Для потомков оседлого казачества воспитание в Сичи вполне можно сопоставить с рыцарским Bonne nourriture⁸³ — переходом из женских рук в мужские.

— Рщненькая мати!

Пусти мене з козаками погуляти,

Щоб батьювсько!' слави не розгубляти, — просит молодой воин — герой запорожской думы.

Дар Вотана

Бурная запорожская жизнь не позволяла излишне формализовать отбор членов товарищества. Главными доводами в пользу кандидата служили его физическая сила, боевая выучка, согласие воевать под

знаменем православия. Прежняя жизнь не принималась в расчет: вновь прибывший здесь и теперь подтверждал свою долю низовой вольницы. После 1654 года к этому добавилась ещё и присяга на верность московскому царю, однако реальная политика ордена позволяет усомниться, так ли серьезно относились к ней те, кто признавал лишь одного Монарха и Судию, и для кого не существовало иной клятвы, кроме обета, данного у святой купели.

Жизненной целью сичевика было стяжание и приложение воинской удали, мыслившейся как реальное причастие трансцендентному Духу. Последний же, согласно христианскому учению, не подчинялся земному регламенту. Ставить Небесное Воинство, символом которого выступал Кош, в зависимость от происхождения, родословной или юридических норм — значило противоречить великой литургической истине, выраженной возгласом «Твоя от Твоих», которую низовой рыцарь осуществлял не в «умном делании» (подобно иноку), а в сознательном заключении своей натуры под смертную сень войны с врагами Веры. Это подчёркивал увековеченный фольклором синий жупан, придававший запорожцу облик живого мертвеца (синьца).

Расплывчатость представлений о новициате (испытательном сроке) запорожцев — прямое следствие их легендарной доблести. Английский посол Клавдиус Рондо доносил, например, лорду Гаррингтону о семи годах, по истечении которых соискателя якобы могли записать в число испытанных товарищей. Существование на казацком пути — «Днепре-Славуте»/ «ДншрГбратЬ) — девяти порогов: Кодацкого, Сурского, Лоханского, Звонецкого, Ненасытицкого или Дед-порога, Волниговского или Внук-порога, Будиловского, Лишнего и Вольного, непосредственно связанных с названием ордена, дали повод к возникновению предания об их последовательном преодолении новиком. Последний порог иногда называли «Гадючим», что указывает на древний инициатический символ Змея, которого должен одолеть витязь. Кроме того, цифра 9, соответствующая числу ангельских сил в Небесной иерархии, обозначала девять стадий богоуподобления, которые проходил сичевик на своей воинской стезе.

На интересные размышления наталкивает символическая акцептация чисел, отражающих сакральную гидрографию: 6 забор⁸⁴ — Волоши-нова, Стрельчья, Тягинская, Воронова, Кривая и Таволжанская; 7 камней — Богатыри, Монастырко, Корабель, Гроза, Цапрыга, Гаджола, Разбойники и 24 острова — Великий, Романов, Монастырский, Становой, Козлов, Дубовый, Перун, Лантуховский, Гавин, Хортица и др.

«Чтобы кандидату быть признанным за истинного козака, — рассказывал Пьер Шевалье в 1663 году, — ему должно было переплыть днепровские пороги и, следственно, побывать на Черном море, подобно тому, как мальтийские кавалеры для достижения высшего звания в своем ордене обязаны участвовать в своих караванах, т. е. сражаться на галерах против неверных».

Исследователи обращают внимание на практическую труднои-сполнимость каждым новиком спуска через днепровские пороги. Трудность и длительность данного предприятия не подлежат сомнению, хотя есть примеры, когда желавшие приобщиться к запорожской вольнице подобный путь проделывали. Смысловой акцент ставился не столько на спуске вниз по Днепру как таковом, сколько на участии в военных действиях против «неверных», ради которых запорожцы, собственно, и выходили в Черное море.

Молодечество

От разделения на «батьков» и «сынков», исходящего не из возраста, а из срока службы, следует отличать институт молодечества⁸⁵, соответствовавшего Tirocinium, Juvenes⁸⁶ и в конечном итоге пажескому званию. Если взрослый воин-испытуемый проверялся в готовности носить гордое имя «рыцарь», то юноша, принятый на содержание, специально обучался les trois metiers des armes⁸⁷: «Богу добре

молитись, на кош рип'яхом сидгги, шаблею рубати i вщбиватися, i3 рушнищ влучно стршяти i списом добре колоти». Об этом поется в казацкой песне:

Ой, батьки, збирайте дружину.

Ходил врага бити;

Бертъ i малу дитину,

Щоб знала, як вражого сина лупити.

Названия молодые люди, молодь происходит от древнерусского названия «молодшей» дружины. Прослеживая ступени инициатиче-ской лестницы, можно обнаружить, что термин «молодик», «молоец» («питающийся молоком») указывает на непосвященность: «Всякий, питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он младенец; твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла» (Евр. 5: 13). За словом «молодечество» неслучайно закрепилось значение удальства и отваги: кандидат в низовые рыцари (в более ранний период — младший дружинник) должен был не просто выслуживать свои годы, но именно молодечествовать, демонстрируя удаль, требуемую для повышения статуса.

Сравнивая воинское братство с монашеским, можно заметить, что звание молодика, который вел целомудренный образ жизни, соответствует чину послушника. Группу juvenes выделял среди хаттов ещё Тацит, сообщая, что у этого германского племени юноша считался воином с полнотою гражданских прав только после убийства противника. Сходных взглядов придерживались южнорусские казаки, которым, как сказано в повести «Тарас Бульба», «было стыдно и бесчестно думать о женщине и любви, не отведав битвы».

Пройдя боевое крещение «Духом Святым и огнем» (Мф. 3: 11), выказав подобающую рыцарю удаль, молодик, в замечательнодвойственном смысле этого слова, облекался волей. Далее он свободен был либо проститься с ней, нанявшись в реестровые казаки, либо, порвав все связи, записаться в курень, стать тем, кого «весь мир не достоин» (Евр. 11: 38).

Вызов на герць (поединок перед сражением).

Гравюра Ю. Шублера с картины А. Кандаурова. 1895

Жизнь после смерти

Ритуальная смерть посвящаемого и его воскрешение в новом качестве по рыцарскому обряду вполне сопоставимы с торжественной встречей нового запорожца в курене, где ему предстояло служить. Если молодого кандидата¹ в рыцари укладывали в постель, покрывали белым саваном — в знак его смерти для скверны мира сего, а в масонском ритуале инициант ложился в символический гроб, то нечто подобное имело место и среди сичевиков, принимавших нового брата. Собрав казаков, куренной атаман отводил кандидату место в три аршина длиной и два шириной, разъясняя: «Ось To6i i домовина², а як помреш, то зробимо ще коротшу».

Приобщение к рыцарскому братству сопровождалось переменой имени и внешнего облика. После инициации запорожец получал «новое имя» (Отк. 2: 17), которое имело брутально-вызывающий характер: Гныда, Пивторыкожуха, Непыйпыво, Нейижмак, Сэмы-Палка, Нэ-Рыдай-Мене-Маты, Лупынис, Шмат, Шкода, Часнык, Лысыця, Ворона, чем демонстрировалось полное презрение к «миру

От лат. candide или candidus — чистый. Гроб (укр.).

сему», который покидал член ордена. Низенький человек сразу мог рассчитывать на кличку Махина, высокий — на Малюту, висельника удостаивали имени Святоша, хмурого — Держыхвист-Пистолэм. Вопрос о том, каким способом индивидуальная характеристика, заключенная в прозвище, могла заменять фамилию, должен был, казалось, пробудить любопытство исследователей. Однако советская историография упорно отрицала ритуальный смысл переименования, сводя все к «естественному стремлению беглых крепостных обезопасить себя от возможных преследований со стороны их бывших владельцев и властей». На запрос России или Польши, нет ли в Сичи какого-нибудь Иванова или Войновича, запорожский Кош уведомлял, что таких лиц в Сичи нет, а есть Задерыхвист или Рогозяный-Дид, прибывшие около того времени, о котором запрашивали чиновники.

Когда Никите Коржу (автору бесценных воспоминаний о низовой вольнице), после неловкого падения с вершины кургана, казаки присвоили достаточно обидную кличку, крестный отец утешил его: «Терпи, хлопче, козаком будеш, а з козака попадеш i в отамани; з nocMixy i люде бувають». Тем же манером приобретались в детских играх фамилии средневековых аристократов. Только жаловал прозвищами будущий великий князь или король, а не удалая компания батьков.

«Они всех поднимают на смех: Украина у них не Украина, а Польша; люди там не люди, а недолюдки, мажутся там не святым миром, а гусиным жиром», — писал Пантелеймон Кулиш. Ритуальное высмеивание было необходимо для требуемого православной аскети-кой дистанцирования от своего эго, которое, вместе с тем, мыслилось погруженным в наиболее инфернальные слои реальности (так называемое «ношение ада в себе»). Прозвище не снималось с сичевика даже после переезда на тот свет. Закалённая в горниле сражений Громада представляла собой оппозицию ко всему внешнему миру, а каждый её член к собственной личности. Таким образом, казак окончательно избавлялся от сетей глобальной иллюзии «мира сего».

«Ибо мы не себя проповедуем, но Христа Иисуса, Господа […] Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озарил наши сердца, дабы

просветить нас познанием славы Божией… Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам. Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем. Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем; так что смерть действует в нас, а жизнь в вас» (2 Кор. 4: 5—10,12).

Употреблять в официальных документах отчество, а не только прозвище имела право лишь войсковая старшина, служившая тонкой мембраной между вселенской тюрьмой и беспредельной вольницей казачества.

Оселедец

Преображение сознания — цель «обряда перехода» — меняло внешний вид сичевика. Новоявленный «кавалер» брился наголо, оставляя на макушке небольшую кисточку — чупрыну, которую закидывал за левое ухо, поскольку все знаки воинской доблести носились с левой стороны. «Д1вчата коси одрощують, а запорожщ чуприни» — посмеивались на Украине. Л.Л. Зализняк, Э.Н. Бондарь и другие отмечают родственность знаменитой прически Великого князя Святослава и запорожцев с шикхандой индийских кшатриев, косичкой хеттов, чубчиком царя Артавазда¹ и даже хухалем старомонгольского воина.

Кроме того, непосредственно связан с этим обычаем славянский обряд пострига, усвоенный Православной церковью и долее всего (после падения Сичи) сохранявшийся среди донских казаков. Схожесть распущенной «чупрыны» с овечьим хвостом служила намеком на евангельскую символику отары, лежавшую в основании структуры Войска. Спасительный смысл ношения «чупрыны» был знаком ещё ведическим ариям. Бенгальские вишнуиты, например, рассматривают шикху не только в медико-магическом аспекте (излагаемом Сушру-

Артавазд II — (ум. 31 г. до н. э.), царь Великой Армении (56–34 гт. до н. э.).

Н.И. Струников. Запорожец в бою. Дерево, масло. 1901

Л.Г. Сластён (1855—1933). Козаки

той⁸⁸) но и в сотериологическом⁸⁹: за этот клок волос Господь вытягивает человека из океана Майи⁹⁰.

Институт побратимства, сохранявшийся в Запорожье, является ещё одним элементом православной воинской традиции. Горизонтальная иерархия Коша нуждалась в дополнительном структурировании, выходящем за рамки должностей и срока службы. В различных формах братание практиковалось среди воинских организаций, начиная чуть ли не с фиванского Священного Союза. Permixtio sanguinis⁹¹ приобрело в Сичи форму духовного единства: совместное причащение Телом и Кровью Христовой, обмен иконами и амулетами, троекратное целование. Взаимопроникновение двух судеб скреплялось юридической хартией, «завещательным словом», циркулировавшим внутри Войска.

Знаменательно, что этот и ещё некоторые другие ритуалы сохранялись Сербской церковью, а именно сербы были приглашены в Новороссию Екатериной II на смену чересчур независимым сичевикам.

Запорожская церковь

Церковные историки XIX века восхваляли Сичь за то, что «никогда ни один раскол не закрался в её исповедание». Богослужение в Коше совершалось «неотменно» каждый день по монастырскому уставу. В XVII веке низовое рыцарство возглавило вооруженную борьбу против Унии; запорожцы-католики не захотели покидать Войско и приняли православие. Военные действия против Крыма и Турции проходили под клич священной мести «врагам Креста». А в наказе 1767 года запорожцы даже ходатайствовали об удалении старообрядческого поселения близ крепости Св. Елисаветы, «понеже в войску Запорожскому, по жительству их при границех, устав таков, чтоб на принадлежащей ему земле иноверным не быть и не жить» (§ 9). На проживание среди донцов «приверженцев неосмысленного лжеве-рия» (раскольников) сичевая корреспонденция в Петербург педантично списывала размолвки, часто возникавшие между казачьими войсками. «Москаль хотя и недруг, но все же православной веры человек», — увещевал запорожцев архимандрит Владимир (Сокальский), когда 4 июля 1775 года российские солдаты окружили Новую Сичь. Большинство казаков не стало стрелять и сложило оружие: «Знав, пан-отче, що сказать!»

Менее охотно имперская историография распространялась о другой черте Запорожской церкви — о её, «можно сказать, оригинальном управлении». Следуя церковной юрисдикции, приходы Низа являлись парафией Трехтемировского монастыря (ок. 1576–1660), а затем — Свято-Преображенской Киево-Межигорской обители. Оттуда преимущественно выписывались иеромонахи сроком на церковное лето (с сентября по сентябрь). После исхода 1709 года, когда запорожцы переместились в Алешки (на полуостров Крым), и до 1734 года они окормлялись Константинопольским патриархом. Получали казаки благословение и от предстоятеля Иерусалимской церкви.

Типичный храм из тех, которые возводились запорожскими казаками. Церковь Архистратига Михаила. Вторая половина XVI в. Перенесена из с. Дорогивка на Киевщине

_223

Так обстояло дело с точки зрения клерикальных властей, но следует учесть, что, будучи выборным главою монашеско-рыцарской регулы⁹², кошевой обладал и духовной властью Generalis⁹³. Любой служитель, не исключая начальника сичевых церквей, мог быть без проволочки удален из Коша и заменен более подходящим. Необходимость хранить военную тайну, диктовавшая придирчивый отбор клира, дала повод доминиканцу Оскольскому обвинить казаков в том, что они «не допускают к войску своему священников и потому недостаточно думают о Боге». В Сичи между тем подвизалось иночество и иерейство не только других епархий, но и других восточных церквей, а также гонимые отовсюду нонконформисты типа «дикого попа», отца Кирилла Тарловского, архитектора и бывшего духовника императрицы Елизаветы Петровны.

В 1686 году киевский митрополит Гедеон узурпировал назначение духовенства. Межигорский монастырь послушался и отозвал братию, однако следом направил жалобу своему бывшему насельнику — Всероссийскому патриарху Иоакиму. Ответная грамота от 5 марта 1688 года утвердила ставропигиальное⁹⁴ подчинение запорожцев. Согласно каноническому праву, Московский патриархат просто не мог предоставить большей свободы. Но в XVIII веке церковная администрация империи дала понять, что не потерпит и намека на духовную автономию своей потенциальной паствы, которой она считала запорожцев. Святейший синод сделал все, чтобы лишить сана епископа Милетского Анатолия, согласившегося возглавить Запорожскую автокефалию.

Акафист и гак

Церемониал и дисциплинарная практика Войска были ориентированы на монастырско-орденские порядки. Торжественно справлялось Рождество Христово, особо чествуемое в духовно-рыцарской среде (кстати, на этот праздник 1678 года произошло чудесное спасение спя-224 _

щих казаков от проникших в стан турок). Так же выделялись Покров Пресвятой Богородицы, дни Архистратига Михаила, Николая Чудотворца и апостола Андрея Первозванного. Описание инспекционного объезда 1772 года изобилует множеством богослужений, происходивших по ходу ревизии. Источники свидетельствуют о строгом соблюдении поста (12.02.1762 года, например, по причине наступления 1-й седмицы Великого поста было отложено судебное разбирательство), постоянном предпочтении рыбной пищи мясной, благочинном поведении при совершении церковных служб, о регулярных пожертвованиях и тайном выкупе единоверцев из неволи. Дважды в год (мирного времени) казаки отправлялись «на прощу» по святым местам и близлежащим обителям.

Исполнение неписаных законов обеспечивалось суровой системой наказаний: битьем киями, столбовой смертью, железным гаком⁹⁵, казнью преступника преступником. Вопреки правительственным распоряжениям 2-й половины XVIII века, запрещавшим местным властям выносить смертный приговор, уголовников в Новой Сичи не только за разбой, но и за кражу «вешали, и у столба убивали, и на кол живых сажали». Запорожцы не собирались передоверять «войсковую справу» гражданской администрации: вершить суд над рыцарем мог лишь его compagnon d’armes⁹⁶, а не бюрократическая машина.

«Хотя в Сичи, — писал патер Китович, — жили люди всякого рода — беглые и отступники от всех вер, — однако там царствовали такая честность и такая безопасность, что приезжавшие не боялись и волоска потерять с головы своей». Сичевики шутили, что обмануть даже черта, если он иногда попадал им в товарищи, считалось грехом. Отвага, неустрашимость казаков вызывали похвалу и у противника. «Можно уверенно сказать, что нельзя найти на земле людей более смелых, которые бы так мало заботились о своей жизни и так мало боялись бы смерти», — отмечал официальный летописец Османской империи Мустафа Найма (ок. 1652–1716).

Казнь железным гаком пленных поляков в Османской империи. Фрагмент французской гравюры. 1833

Как же столь ярко выраженный тип витязя оказался вне религиозного диапазона современников? Чем продиктованы печатные отзывы о запорожцах как о неистовых «ребеллизантах»⁹⁷ (митрополит Петр Могила), людях «никакой веры» — «religionis nullius» (Адам Кисель), «без религии» — «sine religione» (униатский митрополит Рутский), «не имеющих страха Божия» (московские думные дьяки в передаче Эриха Лясоты)?

Здесь нужно выделить три причины:

1) политическая. Окружающим Кош государствам выгодно было поддерживать версию о религиозной индифферентности Запорожья. Лишь после окончательного распыления Сичи сепаратистские идеологи Украины и Польши, а также имперская историография России попытались (каждый в своих целях) использовать феномен запорожского рыцарства;

2) социокультурная. Кошевое товарищество, будучи независимым воинским союзом, стояло вне законов гражданско-религиозной системы. Личная и общественная жизнь запорожцев для стороннего наблюдателя выглядела как цепь повторяющихся кощунств, сплошное издевательство над обыденным рассудком. Причину, по которой сознание сичевика ни он сам, ни окружающие не осмелились бы назвать «обыденным», мы охарактеризовали бы как

3) аскетическую. Она коренится в неординарной религиозности прошедшего эффективную инициацию⁹⁸ казак-запорожца. Даже при условии немногочисленности воинов такого типа (характерников), воплощаемый ими героический идеал оказывал серьезное влияние на остальных казаков. Ведущую роль на пути от виртуальной инициации к эффективной играла психодуховная практика «хранения заповедей», тесно связанная со смертью «ветхого» человека в рыцаре и воскресением в нем «нового», Пасхой (по-гречески «переход», «освобождение»). «Насколько за каждую заповедь человек терпит смерть, по произволению, настолько приходит в большее познание и созерцает

_227

совершающееся в нем по благодати Христовой изменение», — писал преп. Нил Синайский. Ещё резче о модели поведения посвящаемого в таинство христианской веры выразился свт. Василий Великий. По его мнению, тот «вовсе не должен иметь заботы о своей жизни и смерти». Результатом такого «делания» является приобретение «великой веры ведения» (преп. Исаак Сирин, св. Петр Дамаскин): «После “делания” рождается в нас великая вера ведения, о которой Господь сказал: если бы вы имели веру с зерно горчичное» (Лк. 17: 6). «Иная есть общая вера православных, то есть правые догматы о Боге и Его творениях мысленных и чувственных, как, по благодати Божией, приняла Святая Соборная Церковь, и иная — ведения, то есть познания, которая отнюдь не противится родившей ее, но обыкновенно ещё более её утверждает».

К пониманию природы этой веры вплотную подошел Дмитрий Яворницкий, когда сделал вывод, что «жизнь запорожского казака — своего рода аскетизм, до которого он дошел опытом, а не заимствовал извне». Однако тайну зарождения в казацкой среде «непосредственной веры», которую Эвола назовет позднее «верой с опытом», никому пока не посчастливилось раскрыть. Большинство исследователей упускают из виду, что война под клейнодами Сичи воспринималась казаками как высшая мера в исполнении заповедей Христовых, следование путем Любви. «Больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя» (Ин. 15: 13). Да — в леденящем ужасе, который наводили характерники, за ними самими больше не ощущалось никакого страха: ни человеческого, ни смертного, ни Божьего. Ибо «совершенная любовь изгоняет страх». На это способна лишь Amor, а не Caritas или Deliciae⁹⁹.

Адаптацию иноческого учения о «вере ведения» применительно к воинскому братству Низа представляется правильным отнести на счет старцев Афонской Горы (крупнейшего центра православной аскезы), связь с которой не прерывалась и в годы пребывания Сичи на зем-

лях крымского хана. Прочный симбиоз между рыцарскими и монашескими орденами издавна существовал в Европе: госпитальеры и цистерцианцы, храмовники и бернардинцы и т. д.

За порогом страха

В XVII и особенно XVIII веке рыцарское подвижничество все менее приветствовалось теми категориями населения, которые, как принято выражаться, шли «широкой стезей» профанной религиозности, не углубляясь в мистический опыт христианства, или для тех церковных деятелей, которые возлагали надежды исключительно на абсолютистскую форму правления. «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно. Но духовный судит о всем, а о нем судить никто не может. Ибо кто познал ум Господень, чтобы мог судить его?» (1 Кор. 2: 14–16).

При этом народное творчество, благодаря отсутствию в жизни казака меркантильной озабоченности, рисует её тяжелой, полной трагизма, но вместе с тем возвышенной и почетной. Такая характеристика близка к восприятию образа монашества.

Если занятием чернецов считалась молитва, то у сичевиков её заменяла битва. «В мире жить никогда не хощут, — замечает на сей счет летопись Григория Грабянки, — но егда в земле их мир оглашен будет, то самовольно идут на помощь иным царствам, и мал1я ради корысти великую нужду подшмут, море перепливати дерзают в еднодревских суднах». Для молодца, озабоченного стяжанием удали, война превращалась в насущную потребность. «Козаку воевать — соловью петь»; «козаку воевать — чинить Промысел».

Мотивация такого поведения однородна с рыцарским Quetes¹⁰⁰, когда ни к чему дорожить головой, коли:

Не сьогодш, так завтра поляже вона,

Як у степу од eimpy трава,

Песнь победы. Гравюра с картины Юзефа Брандта. 1870-е

А слава не вмре, не поляже,

Всьому ceimy рыцарство козацьке розкаже.

Та козацька слава,

Що по всьому ceimy дивом стала,

Що по всьому ceimy степом розляглася-простяглася,

А та по всьому ceimy луговым гомоном роздалася,

Туреччини та татарщины добрым лихом знати далася,

Та й ляхам-ворогам на спис оддалася.

Излюбленный объект иронии казачьих поговорок — собственная гибель: «Ум1в шарпати, ушв i вмерти, не скиглячи», «От казали, неначе воно боляче, як шкуру з живого чоловжа здирають, а воно мов комашня кусае».

Богословие пира

Уклад жизни казаков в мирные дни также имел немало «характерных» черт. Сугубое молодечество выказывалось в широком, неудержимом разгуле. Религиозно-исторический императив бражничества — позиция Владимира-Крестителя: «Руси есть веселие питье», а запорожцы

подчеркивали всегда свою руськую (т. е. дружинно-аристократическую) принадлежность. В германо-скандинавской, славяно-фракийской мифологиях прослеживается взаимозависимость между сражением и пиршеством (образная система Вальхаллы, стенописи Казанлыкской гробницы¹⁰¹, строки о «кровавом вине» в «Слове о полку Игореве» и т. д.).

Такое отношение служило полемической корреляцией к официальной трактовке опьянения, которое в обществе XVI–XVIII веков все чаще приравнивалось к пороку пьянства. Зато в XII–XIII столетиях высказывание св. Владимира о «питии» включали в состав летописных паремий¹⁰² и декламировали в храмах. Виноградная лоза и связанная с ней мистериальность давно вошли в знаковую систему христианства. Исходя из двуединства евхаристии, к ним присоединялся хлебный колос. Но трудность подстерегала богословов, когда они приближались к осмыслению получаемых на основе зерна напитков. И если пиву повезло больше¹⁰³, то продукт хлебной перегонки, водка, либо совершенно игнорировалась как метафизический символ, либо использовалась как отрицательный пример в нравоучениях.

Между тем именно горилка, соответствующая алхимической проекции «огонь в воде», была преобладающим напитком у запорожцев в мирное время. «У нас в Cini норов — хто “Отче наш” знае, той вранщ встав, умиеться та й чарки шукае»; «Чоловж не скотина, бшьш вщра не вип’с»; «Розступись, душа козацька, обшлю»; «Вонзим коп1я в дупл своя».

Корчма в казацких думах именуется «княгиней», а в той «княгиш много козацького добра загине, i сама вона не ошатно ходить i козаюв пщ випадок без свиток водить». «Княгиня» — корчма, «князь» — казак, повенчавшийся с ней, — живо напоминают мистическую свадьбу

Короля и Королевы в Ars Sacra¹⁰⁴. Поэтому далеко не случайно горилку величали «оковитою»¹⁰⁵, обращаясь к ней как к живому существу. «Хто ти?» — «Оковита!» — «А з чого ти?» — «1з жита!» — «Звщки ти?» — «1з неба!» — «А куди ти?» — «Куда треба!» — «А бшет у тебе е?» — «Hi, нема!» — «Так отут же To6i й тюрьма!». Ритуализованность восприятия aqua vitae блистательно сформулировал Гастон Башляр: «Ошибочно мнение, будто алкоголь только возбуждает способности духа. Он поистине создает эти способности. Он, так сказать, вливается в то, что силится выразить себя».

Могут возразить, правда, что спирт в открытой степи (особенно зимой) являлся попросту высококалорийным пищевым продуктом, без которого казаки не могли обойтись на марше. Но именно тогда, во время боевых действий, всякое спиртное категорически исключалось из рациона. За его употребление нарушителя ждало суровое наказание. Мнение Запорожского Коша явно расходилось с мнением Раймонда Луллия¹⁰⁶, который считал, что алкоголь «удивительно удобно потреблять перед боем для поднятия духа солдат».

Дурной разум

Столь же эпатирующим было проявление рыцарского нестяжания, которое прямо следовало за «опанованием» награбленного имущества и заканчивалось искрометным проматыванием личной доли. Ведь «не на те козак п’с, що е, а на те, що буде». Снискание богатства нимало не уважалось, а от искусства не копить сокровищ на земле, приобретая «себе друзей богатством неправедным» (Лк. 16: 9), зависел престиж сичевика. В запорожском Verdhung¹⁰⁷ на первый план выступало максимальное освобождение себя и сотрапезников от условностей матери-232 _

ального мира, следование заповеди «не заботьтесь о завтрашнем дне» (Мф. 6: 34).

То был аскетизм наоборот, когда взаимно уничтожают друг друга ложь напускного смирения и постыдное пристрастие к чревоугодию. «Запорожщ, як мал1 дпп: дай багато — все зТ’дять, дай мало — довольш будуть». Буйство Христа ради приобрело у низовых лыцарив название «дурного розуму».

Бурлаче, козаче, дурний розум маеги,

Дурний розум маеги — долю проклинает;

Не так вин на доля, винна ж твоя воля:

Що ти заробляеш, то все пропивает,

А що загорюет, то все прогайнует.

Алхимия души

Вообще, как точно подметил Яворницкий, «в основе характера козака всегда лежала двойственность: то он очень весел, шутлив и общителен, то он грустен, молчалив, угрюм и недоступен. Эта двойственность вытекала, конечно, из самого склада жизни запорожского козака». Практика многих систем трансформации (в том числе православного аскетизма) рассматривает двойственность противоположных сторон не в качестве конечной данности, не предполагающей ничего иного по ту сторону от нее, а в качестве взаимного дополнения. Описанная ситуация известна в алхимии под названием Coincidentia Oppositorum¹⁰⁸. В психоанализе Карл Густав Юнг отождествил эту двойственность с тесным союзом в человеке мужского принципа сознательного с женским принципом бессознательного (а затем — с алхимическими эмблемами «Короля и Королевы»). «В то же время тенденция противоположностей к синтезу всегда сопровождается потрясениями и страданиями до тех пор, пока она окончательно не разрешается с помощью сверхъестественных сил. Таким образом, шаг от тезиса к противоречию болезнен, а следующий шаг — от противо-

Портрет запорожского казака Саввы Туптало, отца св. митрополита Димитрия Ростовского. XVIII в.

234 _

речия к экстатическому разрешению — трудно осуществим» (Хуан Эдуардо Керлот).

Этим объясняется малочисленность прошедших эффективную инициацию сичевиков, что, вероятно, не выходит за рамки положения дел в известных нам воинских братствах того периода. Привносить в область Духа — а именно в этой области осуществляется подлинное посвящение — количественные мерки, предназначенные для оценки материальной субстанции, неуместно: «Каждая нравственная победа в тайне одной христианской души есть уже духовное торжество для всего Христианского мира, — размышлял философ середины XIX века Иван Киреевский, соприкоснувшийся с православной инициатической цепью в лице старцев Оптиной пустыни. — Каждая сила духовная, создавшаяся внутри одного человека, невидимо влечет к себе и подвигает силы всего нравственного мира. Ибо как в мире физическом небесные светила притягиваются друг к другу без всякого вещественного посредства, так и в мире духовном каждая личность духовная, даже без видимого действия, уже одним пребыванием своим на нравственной высоте, подымает, привлекает к себе все сродное в душах человеческих. Но в физическом мире каждое существо живет и поддерживается только разрушением других; в духовном мире созидание каждой личности созидает всех, и жизнию всех дышит каждая».

Свобода без порабощения, власть без наследования, война без пощады и желания выжить, разбой без корыстолюбия — эти реперы социально-политической ориентации Запорожья выглядят как духовно-нравственный эталон. На одном конце запорожской двойственности лежало осознание падшести человеческой души, в силу чего слияние с ней благодати Святого Духа кажется невозможным. Это порождало сверхчеловеческое желание «умереть для греха» (Рим. 6: 2), даже если тогда погибнет не только плоть, но и сама душа: «Если пшеничное зерно, пав на землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12: 24). Здесь, кстати, символический смысл перегонки в процессе изготовления горилки, полной смерти зерна.

С другой стороны, необходимость жить по примеру Искупителя, который, «будучи образом Божиим, […] уничижил Себя Самого, при-_235

няв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек» (Флп. 2: 6–7), — вело к неразрешимой психологической антиномии. Православный рыцарь созерцал внутри себя образ Христа, понимая, что недостоин этого. «Но Он сказал: невозможное человекам возможно Богу» (Лк. 18: 27). На стыке нравственных полюсов вспыхивала «молния» парадоксальной интуиции. Воин-запорожец каким-то непостижимым, шестым чувством догадывался, как и при каких условиях в нем может сомкнуться несочетаемое: божественное и человеческое. То, что некогда стало неслитным и нераздельным во Христе Ииусе. Этическое напряжение между высоким идеалом и заниженной самооценкой служило источником регулярных инсайтов в психике сичевика.

Православный дзен

Современный философ Гейдар Джемаль дал четкое определение трансцендентной интуиции (на которой базировалась практика озарения у сичевиков). «Молния есть единственная форма проявления парадоксальной интуиции, — пишет он. — Мгновенность молнии не оставляет места статичному ощущению. Мгновенность молнии не оставляет места фиксированному воспоминанию. Поэтому восприятие молнии принципиально не подчиняется никаким критериям достоверности. Не имея длительности в себе, молния исключает длительность из отношения к себе. Поэтому в отношении молнии бессмысленно и невозможно ожидание. Неуловимость молнии выражает наиболее значимый для субъективного начала аспект истины. Он заключается в том, что в истине нет долженствования быть. Другими словами, истина не совпадает с онтологическим [бытийствен-ным. — Р. Б.] наличием». В христианской традиции этому соответствует: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит» (Ин. 3: 8); а также: «В мире был, и мир Его не познал» (Ин. 1: 10).

Указания на практику немотивированного, парадоксального восприятия трансцендентного есть в житиях христианских святых (особенно юродивых). Напоминает она и учение дзен (чань) в буддизме.

Козак Мамай. Холст, масло. XIX в.

Эта модель поведения индивидуума в средневековом обществе сходна с групповым поведением «людей вне закона». Считая юродство реальным культурным феноменом, филолог Сергей Иванов полагает, что «юродивый — это человек, чье поведение ничем не отличается от поведения сумасшедшего или дебошира, но чей статус в обществе весьма высок» (см. с. 264). Интересно, однако, что примеры коллективного юродства (мы не относим сюда санкционированные действа типа карнавала) практически неизвестны в христианском обществе: они с неизбежностью вылились бы в ревизию религиозно-политических норм. Вот почему Запорожская Сичь, где немотивированное поведение носило коллективный (но не одинаково проявляющийся) характер, представляла собой общество альтернативного типа по отношению к остальным христианским государствам.

Помимо онтологической потребности в воинском подвиге, упоения гибелью (прежде всего собственной), ритуального опьянения и проматывания добра, к аскетической и медитативной практике сиче-виков относятся: знаменитая казацкая дума при созерцании бурных

Cbw «Ad8?i мКЬс. ffi*P.. CUtHcivt *ions€wt^ cjobo- %?ед «^

AT. Сластён. Портрет кобзаря Петра Сироштана. 1887

днепровских порогов, погружение в транс от звуковых вибраций степи, курение люльки с табаком (или опием), слушание кобзарей (которые «долю сшвають»), пляска до упаду… Все эти элементы, прокладывая путь к сверхрациональной области восприятия, формировали неповторимый облик каждого рыцаря и кошевого братства в целом. Общаясь между собой, низовые товарищи создали арго (на базе украинской «мовы») с бесконечной лестницей смыслов и освобожденным синтаксисом. Отдельного разговора заслуживает язык жестов, близкий к турнирному этикету и восходящий к воинским приветствиям Рима.

«— За Сичь! — сказал Тарас и высоко поднял над головой руку.

— За Сичь! — отдалося густо в передних рядах.

— За Сичь! — сказали тихо старые, и, встрепенувшись, как молодые соколы, повторили молодые:

— За Сичь!

И слышало далече поле, как поминали козаки свою Сичь… Уже пусто было в ковшах, а все ещё стояли козаки, поднявши руки».

Прощание со светом

Двойственность религиозно-нравственного эталона запорожца рельефно проступает в обряде «прощания козака со светом» (т. е. уходе в монастырь), описанном П.А. Кулишем. Большинство казаков, избиравших стезю инока, оставляли Сичь внезапно, без всякой огласки, но иногда этот уход совершался торжественно, на виду у всех, и сопровождался гомерическим весельем.

Покидающий Кош рыцарь надевал праздничное платье и парадное оружие, набивал карманы и кожаный черес звонкой монетой, нанимал музыкантов, закупал несколько бочек «п'яного зшля», а к нему повозку со снедью, и отправлялся в какой-нибудь монастырь (чаще всего Межигорский) «спасатися». «Музыка ударяла «весело?», и компания трогалась в путь. Тут всяк, кто изъявлял свое желание провожать прощальника до монастыря, пил, ел на его счет и танцевал; впереди всех на прекрасном боевом коне несся сам прощальник «сивоу-сий»; нередко и он сходил с коня, пил, ел и пускался «навприсядки».

Всех встречных и поперечных он приглашал в свою компанию, угощал напитками и предлагал всевозможные закуски. Если он увидит на своем пути воз с горшками, немедленно подскакивает к нему, опрокидывает его вверх колесами, и вся веселая компания его тотчас подбегает к горшкам, пляшет по ним и разбивает вдребезги. Если он завидит воз с рыбой, также подскакивает к нему и опрокидывает, а всю рыбу разбрасывает по площади и приговаривает: «1жте, люди добр1, та поминайте прощальника!» Если он наскочит на «перекупку» с бубликами, то также забирает у нее все бублики и раздает их веселой компании. Если попадется ему лавка с дегтем, он тот же час скачет в бочку с дегтем, танцует в ней и выкидывает всевозможные «выкрутасы». За всякий убыток или шкоду платит потерпевшим червонцами, разбрасывая их вокруг себя «жменями».

Так добирается прощальник до самого монастыря; тут компания его останавливается у стен святой обители, а сам он кланяется собравшемуся народу на все четыре стороны, просит у всех прощения, братски обнимается с каждым и наконец подходит к воротам монастыря и стучит в них:

— Хто такий?

— Запорожець!

— Чого заради?

— Спасатися!

Тогда ворота отпираются, и прощальника впускают в обитель, а вся его веселая компания, с музыками, горилками, пивами и медами, остается у ограды монастыря. Сам же прощальник, скрывшись за стеной монастыря, снимает с себя черес с оставшимися червонцами, отдает его монахам, сбрасывает дорогое платье, надевает грубую власяницу и приступает к тяжелому, но давно желанному «спасению».

Свята брама обчинилась —

Козака впустили,

1 зное брама зачинилась,

Нав'т зачинилась Козакова..

240 _

Сокрушение «сосудов скудельничьих» (см. Отк. 2: 27), насыщение народа рыбой (символ Евхаристии) и бубликами (от которых ещё навсегда остается дырка), насмешка над главным адским атрибутом (дегтем) и тому подобное предельно обнажали антиномию жизни сичевого рыцаря в момент её наивысшего напряжения — принятия «равноангельского чина» — бесповоротного личного разрыва с миром людей. Другим средством преодоления двойственности была славная смерть на войне.

Отслеживание перипетий монашеского пути бывших запорожцев, таких, например, как есаул Дорош, казак Семен Коваль, требует слишком много места, хотя, безусловно, его достойно. Трудно удержаться, правда, чтобы не провести весьма красноречивую параллель. Пустынники, удалявшиеся в необжитые места Афона, назывались, подобно запорожцам, «сиромахами». Они не были приписаны ни к какой обители, добровольно влача нищенское существование. Святогорское сиромашество было своего рода иноческой вольницей, альтернативной по отношению к жесткой олигархичности кинота¹. Постепенно смысл этого подвига все более утрачивался как для монахов-келиотов, считавших сиромахов обыкновенными тунеядцами, так и для самих пустынников, не проявлявших себя уже ничем замечательным, кроме дикого поглощения пищи во время трапезы, когда они собирались на престольный праздник какого-нибудь афонского монастыря. Близка этому оказалась и инволюция запорожской сиромы: от бедного рыцарства, сознательно расточающего отнятое у супостата богатство во имя обета нестяжания, к голоте, которая не прочь осесть на земле, но, в силу разных обстоятельств, не может себе этого позволить. Здесь суть пертурбаций, постигших сичевое казачество за последний период его существования с 1734 по 1775 год.

Падение или отступление?

Анализируя причины гибели Сичи, историки чаще всего останавливались на силовом устранении ордена, как это провозглашено в манифесте Екатерины II: «За оскорбление Нашего Императорского

Орган монашеского самоуправления на Святой горе Афон (греч.).

Величества чрез поступки и дерзновение, оказанные от сих Козаков в неповиновении Нашим Высочайшим повелениям». Писали, что Войско утратило значение ближайшего к Крыму форпоста, что «крепостники» стремились овладеть плодородным краем и подчинить себе «трудовое казачество», потушить очаг народной борьбы. Попутно отмечались хозяйственный рост Запорожья, более быстрый, чем в центральных районах России, развитие капиталистических отношений. Исследователи-«экономисты» отказывались признать существование строгих этических принципов, на которых было основано устройство низового товарищества. Поэтому изменение внутренней структуры Сичи с её разрушением не связывалось.

Процесс, закончившийся падением Сичи, можно было бы обозначить как отступление от пути, постепенное удаление от первоначально постулированной оппозиции окружающему миру в сторону экономического, социального и религиозно-нравственного поглощения им. Этот процесс внутри Войска протекал на фоне всеевропейской редукции иерархии Средневековья, нарастающего выхолащивания православной традиции в России. Напомним, что к XVIII веку относятся отмена чина патриарха, прекращение летописания¹⁰⁹, насильственное сокращение числа монашествующих, борьба государства со всем, что выступает за рамки табельной церковности, включая юродивых, нищих, целителей, старцев, прорицателей и прочих авторитетов духа, ставших таковыми без санкции клерикальной бюрократии.

Совершая набеги на соседей, уводя из плена «ясырь», увозя драгоценности и золото из господских домов, ограничивая амбиции держав-конкурентов, показывая пример бескорыстия, небрежения о тлене, Кош руководствовался не голым грабительским интересом, а осуществлял евангельскую потребность в войне против всех и вся, что только может ограничивать свободу христиан — свободу как принцип. «Истина сделает вас свободными» (Ин. 8: 32); «где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3: 17). Это было настоящее сраже-

Хоругвь с двумя фестонами.

Самарский курень Запорожской Сичи. 1772

ние с бездушной цифирью, подменившей одухотворенную традицию, «против мироправителей тьмы века сего» (Еф. 6: 2).

Для современного человека, привыкшего рассматривать веру со стороны религиозности, не учитывая метафизических принципов, лежащих в её основе, дальнейшее рассуждение может показаться странным. Тем не менее следует сказать со всей определенностью, что именно отстаивание беспредельной дарованной Христом Спасителем внутренней и внешней свободы являлось главной функцией Запорожской Сичи, как православного рыцарского ордена. Хотя большинство сичевиков и являлось выходцами из Украины, а потом оказалось в подданстве у Московского царя, воевали они не за какое-то конкретное государство, а за чистоту упования Церкви, проповедуя не словом, а ратным подвигом наступление Божьего Царства, водворившегося в их душах.

Однако как раз в последний период — Новой Сичи — запорожское казачество шаг за шагом утратило предпосылки, необходимые для манифестации возвышенных истин. Вернувшись из Крыма, казаки получили угодья не на «Божьей земле», как раньше, а на размеренной геодезическим циркулем территории Российской империи. Войско воспринималось всеми уже как составная, хоть и автономная, часть государственной армии. Теперь Кош не имел права предпринимать военных действий в соседних, и тем более в российских, владениях без санкции правительства.

Подчинившись державным интересам на внешнеполитическом уровне, низовое рыцарство быстро теряло свой эффективный инициа-тический опыт, который приобретался преимущественно на войне. Консолидируясь, запорожская старшина превращалась в класс землевладельцев и работодателей (к чему подталкивала её и государственная политика). Иного выхода просто не было. Массовое показа-

ченье 1640—1650-х годов, когда «усе, що живо, подалося в козацтво», переросло в устойчивую тенденцию прихода на Запорожье людей, искавших не реализации своего воинского призвания, а более легких условий труда, материального благополучия.

Увеличилось не только количество женатых казаков, но и подотчетных Войску крестьян («посполитых»), которые зачастую, пробыв на Низу небольшой отрезок времени, возвращались домой и с помощью кошевого аттестата избавлялись от несения повинностей. Оседая в Запорожье, слободские жители охотно нанимали работников и сами сдавались внаем. Крупный запорожский зимовник получал все более отчетливые черты помещичьего хозяйства. Переход из посполитых в казаки (семейные, разумеется) формально не был ограничен ничем. Желая распространения на себя казачьих прав, богатые посполитые нередко вступали в Кош. Бывало и наоборот: разорившись и потеряв способность нести службу за собственный счет, казаки переходили в посполитые.

Предпринимались попытки найти выход из создавшегося тупика, которые, правда, не имели долговременного успеха, ибо вели в конечном счете либо к противоречию с вольностями ордена, либо к столкновению с законами империи. Опираясь на традицию чумацкой валки — оружейно-промыслового извоза, давно существовавшего в Войске, — Сичь неуклонно превращалась из республики воинов в республику купцов. Рыболовство, земледелие, садоводство, скотоводство, пчеловодство, различные виды ремесел из занятий редкостных и маловажных для казацкой вольницы перерастали в наиболее престижные виды деятельности. Спрос на продукты запорожского хозяйства во второй половине XVIII века в центральных областях страны и в Крыму поднялся очень высоко.

Самое забавное, что метаморфозы, постигшие Войско, были богословски истолкованы, иконографически закреплены. Так, в Самарском Пустынно-Николаевском монастыре находилась икона Вседержителя с идиллией мирного труда запорожцев, вписанной в яблоко державы в руке Спаса. На нем виден лес, посреди леса озеро, из озера протянута речка, через речку переброшен мостик. Наряду со всем этим изображены три фигуры запорожцев, из коих один стоит у моста и удит

рыбу, другой целится из камышей в плавающих по реке уток, а третий сидит у казанка, повешенного на треножнике, и варит какую-то пищу. Около запорожцев стоит чумацкий воз — «мажа», а на воде качается одномачтовая казацкая чайка. Мысль художника очевидна: Бог любит запорожцев, покровительствуя всем их занятиям, оттого и держит на своей длани.

Рос объем торговых операций внутри Сичи. Увеличивалось количество постоялых дворов и питейных заведений. В Самарской паланке к 1768 году таких заведений насчитывалось в общей сложности девяносто семь. Из них 41-м владели неженатые казаки, 52-мя — женатые, четырьмя — посполитые. Старшина, богатые казаки не брезговали ростовщичеством. Институт молодиков, состоявших ранее оруженосцами при опытных товарищах, выродился то ли в школу передового хозяйствования — для способных, карабкавшихся по служебной лестнице, то ли в армию «наймитов». Подчас непосильным испытанием служил порядок работы «без найму», что означало службу «при козаках безденежно, за самую только харчь».

С успехом воспроизведя внутри себя модель «большого мира», Сичь перестала быть собственно воинским орденом (что сильно напоминает причины упадка тевтонского рыцарства) и практически утратила былую вольницу. Быть может, поэтому предпоследний атаман Филипп Федоров (1694–1795), «подякував СЛч за панство», удалился в Самарский Николаевский монастырь. Можно утверждать, что процесс деградации инфраструктуры Коша достиг естественного рубежа, за которым он мог существовать лишь как полная противоположность своему былому идеалу. В период Новой Сичи чрезвычайно распространился редкостный дотоле обычай, когда богатые казаки, призванные к несению «очередной» службы, отправляли вместо себя наемников. Создается впечатление, что боевые действия интересовали новых казаков лишь как дополнительный способ наживы.

Аскетический типаж сичевика в XVII веке подробно описан поэмой «В1ршована хрошка»: «Земля — його л1жко, зелена трава — матрац, сщло — м’яка подушка, опонча — перина, попона — бше простирадло, стрши правлять йому за гребшь, блискуча шабля — за дзеркало, панцир — за плащ, плетений шолом — за шапку, тятива —

за пояс, пригорща — за чарку, джерельна i р1чкова вода — за алжантей вино; болотяна вода — щоб вуса добре росли, роса — щоб серце охо-лоджувати, сухар — за пряник, толокно — за торт, дика грушка, водяш ropixn та польова вода — за десерт».

Теперь для сравнения — опись покоев последнего кошевого Петра Калнышевского: «Длинный стол, 30 деревянных и 12 отделанных кожей стульев, шкаф со стеклянной и фарфоровой посудой, четыре канделябра, кровать с балдахином, оловянный умывальник, ванна, подсвечники с серебряными и мраморными украшениями…» Реестр имущества атамана составил внушительный-документ. О масштабе продовольственных запасов можно судить уже по тому, что в подвалах числилось 100 пудов сахара, 10 пудов «закусок греческих разного манеру», 16 пудов ореха-фундука, 20 туш свинины и т. д. Ко всему прочему, Калнышевский слыл разборчивым гурманом. Поблагодарив полкового есаула Федора Легкоступа за поднесенные соленые огурцы и арбузы, кошевой отослал ему пустую бочку с наказом повторить: «Только огурцы так посолить, как первой присылки посолили (а теперешней, другой присылки прокисли) и положить укропа и листа вишневого».

Крайнее средство

Для тех, «кои не хотели у Козаков работать», до поры до времени была открыта негласная возможность влиться в гайдамацкое движение, ширившееся по мере бюрократизации Коша. Объектом нападений запорожских гайдамаков сделались, с одной стороны, местные «доброго состояния козаки», с другой — украинские помещики, а также мусульмане — татары и турки.

Вопрос о том, насколько гайдаматчина была инспирирована духовно-рыцарскими авторитетами («дидамы»), вряд ли когда-нибудь будет разрешен однозначна Организаторами гайдамацких отрядов выступали, как правило, запорожцы. Крупнейшие базы гайдамаков располагались в малодоступных местах войсковых владений: стан на Мигийском острове, урочище Корабельное и прочие. Копируя Сичь в миниатюре, вожди гайдаматчины, тем не менее, не пытались (до

1768 года) делегировать себе её полномочия, как случалось, когда из-за раскола в Войске могли появиться двое атаманов, две старшины и так далее. Трудно дознаться также, чего было больше в вялых (опять же до 1768-го) карательных мерах Коша к отрядам сиромы: стремления перенести их активность вне Запорожья, отчитаться в своей непричастности перед гетманом и петербургской администрацией или ещё какая-то скрытая цель. Ведь при всей показной лояльности по отношению к России Кош никогда не переставал лелеять мечту о своей полной независимости. Показателен инцидент с греческим владыкой Анатолием Мелесом в 1759–1760 годах, который на ектениях¹¹⁰в Запорожье или вовсе не поминал синодального архиерея, или произносил его имя «неправильно и непристойно».

Войдя в «истеблишмент» империи, сичевое рыцарство могло остаться верным общественной роли «группы вне закона», только создав оппозицию… к самому себе. Та негативная репутация, которой ранее пользовалась Сичь, автоматически перекинулась на гайдамаков — новый жупел для социума. Эту репутацию поддерживала Синодальная церковь. Невзирая на то что сотни казаков сложили головы за освобождение единоверцев и родичей от польско-католического ига на Правобережье, епископ переяславский Гервасий (Линцевский) объявил «искоренение бесчеловечных гайдамак» «делом Божьим».

Восстание 1768 года, вспыхнувшее на следующий день после Рождества, показало, что дни Запорожской Сичи сочтены, ибо из оплота сирых и обездоленных она превратилась в их гонителя и палача. Июньская присяга 1768 года, требовавшая от каждого сичевика бороться с гайдамаками, где и когда бы последние ни появились, подписанная крестами во всех куренях, делала старшину в глазах сиромы слугами дьявола, а её веру — сатанинской верой. Ворвавшись к кошевому Петру Калнышевскому мятежники прежде всего подвергли ритуальному осквернению святыни его дома: растоптали иконы, разбросали мощи, «так, что с тех святых мощей ни одной части сыскать не могли».

Йл^/^7*******

Факсимиле подписи атамана Петра Калнышевского. 1762

Впрочем, религиозность Калнышевского была искренней, далеко не показной. Будучи кошевым атаманом, он щедро покровительствовал монашеству на православном Востоке, на Афоне, а на Украине возводил храмы. Его внимание к монастырской жизни носило провиденциальный характер. В 1776 году, по ходатайству произведенного им ранее в казаки Грицька Нечесы (князя Потемкина), Калнышевский в обстановке строгой секретности, под конвоем был отправлен «на смирение» в Соловецкую обитель. Большую часть немалых денег, которые были выделены на его содержание, атаман добровольно жертвовал обители. В 1801 году его освободили, но старец сам не пожелал оставить место монашеского подвига и скончался там 23 октября 1803 года ста двенадцати лет от роду.

***

В 1760-е годы казалось: ещё чуть-чуть, и запорожская старшина сольется с российским дворянством, а рядовые казаки станут государственными крестьянами, как это произошло в 1783–1785 годах с казачьими войсками Левобережья. Однако этому не суждено было случиться по причине все того же свободолюбивого духа, который сичевики не утратили даже накануне их бесславного превращения в помещиков. Государственная машина империи воспротивилась конвертации казацкой вольницы в экономически самодостаточную территорию с собственным политико-административным устройством.

Отступничество от принципов воинского союза, завершившееся падением Запорожья, надолго пережило Сичь. Его разрушительные тенденции разъедали большинство независимых вооружённых союзов христиан, продолжавших действовать в XVIII–XIX веках (среди них следует выделить упомянутых гайдамаков, галицких опрышков, разбойничьи братства). Их деятельность в оптимальном случае оправдыва-

В. Ковалёв. Последняя рада на Сычи. Холст, масло. Конец XIX в.

лась православно окрашенным лозунгом улучшения мирской жизни, но никак не отрешением от нее. Ни одно из этих воинских формирований не располагало стройной аскетической доктриной, которая регулировала жизнь сичевого казачества. Поэтому и сам образ рыцаря-запорожца остался никем не превзойденным идеалом свободного воина.

солдат и воин

Вырабатывая собственный продукт из материала, оставленного предыдущими поколениями, мы часто не можем обойтись без оболочек «старого мира». Используя клише, мы заполняем их другим содержанием, закрывая глаза на несоответствие дел словам, а слов — мыслям. Одним из таких идеологических фантомов, который уже не один век эксплуатируется в целях, совершенно противоположных его изначальному смыслу, является понятие войны и связанный с ней образ воина.

Мало кто из современников, даже профессионалов на военной службе, задается вопросом, почему в нашем языке участники войны

_249

называются попеременно двумя именами существительными: воинами и солдатами — и чем они между собой различаются. Эти разные (а в чём-то противоположные) фигуры, накладываясь друг на друга, незаметно размывают комплекс идей, породивший обеих. Фигуры солдата и воина берут начало в средневековой цивилизации Европы, в социальном измерении христианства. В чём же предназначение солдата с воином и в чём кардинальное различие?

Экономический минимум для рыцаря предполагал вооружённость и наличие боевого коня. Только свободный человек имел право носить оружие, а содержание боевого коня мог позволить себе черпающий ресурсы из той же самой, военной сферы. Доспехи тяжеловооружённого рыцаря-мечника, его лошадь и снаряжение в среднем были эквивалентны 25 волам, стаду из 250 овец или 250 четвертям пшеницы. Разрыв между стоимостью вооружения и пропитания целенаправленно закреплялся экономикой Средневековья, подчёркивался ювелирным украшением оружия и сбруи. Сегодня сопоставимое с этим вооружение, как правило, не является частной собственностью, но лишь выдаётся в пользование призванным или наёмным солдатам.

Однако перечисленного недостаточно, чтобы провести твёрдую границу между воином и солдатом, различие восходит к сфере, организующей не столько имущество, сколько психотип, ментальность.

Фигуры солдата и воина существуют в разных мирах, каждый из которых управляется собственными законами. Если мир солдата это мир долга, то мир воина — мир воли (причём в церковнославянском двойственном значении этого слова: воли-силы и воли-свободы). Богословски это миры Ветхого и Нового Заветов, Закона и Благодати, Адама и Христа. Недаром апостольская проповедь нигде не называет последователей Царя царей солдатами, но постоянно обращается к ним как к воинам. Выражение «солдат Христов» смехотворно. Воинствование во Христе — привилегия сознания, свободного от порабощённости греху, высокая степень синергии. Не освободившийся от ветхого человека, «тлеющего в похотях», не вспыхнувший огнём Любви, не может знать Христа, следовательно, не может вступить в настоящее сражение с Князем тьмы. Обучение воинскому искусству и его секретам предполагает знакомство с азами аскетической дисциплины.

250 _

В древних и более молодых, средневековых, сообществах было место и для воинов и для солдат. Правда, в отличие от нашего времени, эти две категории никогда не смешивались. Если солдат в лучшем случае только орудие (т. е. прямое продолжение) Высшей воли, то воин — её непосредственное воплощение. Мир солдата — это мир человека, ещё не осознавшего своей божественной сущности, мир до Креста; путь воина — это путь, выходящий за рамки обычных человеческих способностей и возможностей, — мир Вознесения после Креста. Понимание этого было выражено в иконографии Христа-Рыцаря, где он в воинских доспехах, вынимая меч из ножен, восседает на собственном Распятии, поправ Ад. Чёрная туника Господа облачена в золотые латы и ярко-вишнёвый плащ.

Что делает солдата солдатом? Мобилизация, некая внешняя воля. Не важно, чем она мотивирована, главное, что эта внешняя сила настолько могущественна, что ей невозможно не подчиниться. Далее та же сила регулирует армейскую карьеру солдата, присваивает звания, отличает шевронами, измеряя и взвешивая его заслуги перед собой. Воинами же становятся по личному выбору и божественному промыслу, ибо каждый воин может называться таковым лишь после ритуализованного испытания (посвящения), в ходе которого вскрываются воинские таланты, заложенные в нём от рождения. Субординация воинов основана на непосредственном проявлении могущества, а потому чище и справедливее, чем у солдат.

Нельзя не заметить, что мир солдата от калорий пайка до бляхи с личным номером на шее просчитан, в нем всё сведено к количественным характеристикам. Напротив, в мире воина количественные показатели не являются определяющим фактором. Воин находится по ту сторону расчёта: цифры исчезают, но оголяются пропорции, их некогда породившие.

Война является радикальным лекарством от эгоизма: участие в ней превосходит любой личный интерес, поскольку чревато смертью. Она отсекает все временные наносы, оставляя человека наедине с вечным заданием: быть активным орудием. Любая другая внутренняя установка лишь уменьшит требуемую для участника боевых действий концентрацию. «Те, кто смотрят смерти в лицо, вошли в царство, где

Икона «Единородный Сыне». Конец XVI в. Фрагмент

252 _

над ними уже не властны смертные и где они уже не подчиняются ничему, кроме своей свободной воли», — пишет Мартин ван Кре-вельд. Но какова градация этой свободы?

Она зависит от осознания Я. Я можно рассматривать как место приложения высшей воли, что говорит о внутренней отделённости от неё. А можно — как место положения, что свидетельствует о замещении временного — вечным. Мир солдата — мир до осознания Я, индивидуальной бесконечности; мир воина — мир после осознания Я, но именно после — мир евангельского умершего и проросшего зерна — мир сверхиндивидуальности, объективной бесконечности. Сосредотачивая в себе действие высшей воли и одновременно устранившись от эгоистического желания выжить, воин заключает иррациональный завет с ничтожащей силой. Таким образом, он постигает мистерию Творения вселенной «от обратного», получая поистине апо-фатический опыт Богообщения.

Отсюда различие в причинах, целях, действиях и средствах у участников войны:

Солдат не принимает решений и потому несёт ответственность лишь за точность исполнения команд. Воин отвечает за все свои действия, т. к. не имеет над собой никакой власти кроме Бога. Он озаряется свыше, принимая решения непосредственно из области неосуществлённого.

Современное положение, когда войны практически ведутся одними солдатами против других солдат, создалось не сразу. В истории наблюдается постепенная деградация воинского искусства: от священнодействия к средству приобретения власти, от ремесла к заработку. Попытки описывать предмет занятий воина в категориях «работы» всегда имеют оттенок иронии:

Bci на ceimi козаки трудятъся богато,

Виставляютъ у бою груди презавзято За вшчизну i добро ваше, християни…

Не годиться також т осуд виявляти,

Козаюв, немое святих, треба шанувати.

Служба тоже дело подневольное, связанное с долгом. — А как же служение государю, помазаннику Божию, имевшему, согласно церковному учению, онтологическое, бытийное превосходство? — спросят знатоки монархической идеологии. Ответ прост: воин Христов не мог и не должен был служить никакому царю, кроме Царя Небесного, — всякое иное служение было бы обманом, изменой первообразу. Что же получается: Церковь искажала истину, призывая паству служить самодержцу? Но логического противоречия здесь нет: иконически земной царь не отделялся от Небесного. Христианский самодержец представал для своих подданных не как абстрактный образ Христа, а как икона индивидуальности, т. е. икона, сопряжённая с личными качествами того или иного правителя. Отсюда царственные имена: Грозный, Тишайший, Великий, Благословенный, Освободитель. Конкретный автократор являлся земным воплощением воли Небес — тем, кого так боится теплохладная религиозность, тем, кому в его лице поклонялись православные верующие — живым образом Бога. Иконе молятся тогда, когда ощущают её связь с небесным архетипом, если же она утрачена —… Начальник для воинов всегда выступал как Senior (старший), в то время как для солдат он Dominus (судья и господин).

Исходя из этого, можно проследить различные степени градации солдат и воинов:

254_

Существование солдата ограничено наличием воина над ним. Воинское искусство не имеет пока границ в мире предметного существования, хотя в принципе может быть ограничено наличием ситуации противостояния как таковой.

Жизненными ценностями современного общества являются безопасность и комфорт. Но мир долга и тем более мир воли недоступны для того, кто принимает эти ценности как абсолют, ведь тогда жизнь человека перестаёт служить исходным мерилом для долга и воли. Культура смерти, тем более, насильственной смерти (войны, казни), воспринимается сегодня как выход за рамки цивилизованности.

ТЕХНОЛОГИЯ ЮРОДСТВА

«Будь собой!» — кричат рекламные лозунги и убеждают восточные практики, адаптированные для западного потребителя. Юродство суть нечто противоположное. «Не будь собой» — такой девиз можно было бы начертать на щите высшей в православии формы подвижничества. Когда вы убедитесь в ущербности практик самореализации, то неизбежно столкнётесь с технологией самоотречения.

Святые изгои

Чтобы окунуться в радикальный мир юродства (однокоренное со словом «урод»), представим картинку времён его расцвета. Восточный Рим или Византия (как привычнее для нас), конец V — начало VII вв. Нечёсаный оборванец выкапывает из помойки дохлого пса, привязывает к поясу и под улюлюканье ребятни вбегает в городские ворота. Бьёт палкой сосуды с вином, а когда трактирщик прикладывает его той же палкой, покушается на честь трактирщицы. Если что не по нему, юродивый (а речь о святом Симеоне Эмесском) может и косоглазие наслать, да и просто по уху съездить, как, например, учёному монаху, пришедшему к нему за советом. В церковь Симеон заходит, чтобы покидаться с амвона орехами в прихожанок или, пока его не изловили, затушить побольше светильников. Вместо поста юродивый набивает живот мясом, а вместо мужской бани ломится в женскую.

_255

Крадёт из училища плётку, носится по городу, ударяя по каменным колоннам, а некоторых, словно живых, стращает: «Господь повелевает тебе стоять крепко!» Вдругорядь, появившись в школе, юрод принимается целовать детей, говоря наставнику: «Не бей тех, кого я целую, ибо они отправятся в далёкий путь». Нужно ли доказывать, чем закончилось невинное «педофильство»? Старца привязали к столбу и долго издевались.

…Правда, имеются детали, свидетельствующие о втором дне этих антиобщественных поступков. Так, зайдя в корчму, святой узрел над одним из сосудов невидимую для остальных надпись «смерть». Перед его приходом приползала змея и, напившись вина, выпустила туда яд. Схватив палку, старец расколотил сосуд. Наутро всё повторилось, однако когда трактирщик готовился окончательно прибить блаженного¹¹¹, то увидел уползающую гадину и, поняв произошедшее вчера, раскаялся. Он слёзно благодарил Симеона и стал перед всеми превозносить его. Чтобы скрыть свою святость, юрод выждал, пока трактирщица останется одна, зашёл к ней в спальню и начал раздеваться. Та завопила. Явившийся муж опять избил старца и выгнал на стужу полуголым. Зато Симеон добился своего: святым его считать перестали.

На самом деле, прежде чем объявиться в Эмессе, Симеон десятки лет монашествовал сначала в монастыре, а затем в пустыне. Когда двое богословов поспорили об идеях Оригена (великого мыслителя, уклонившегося в ересь), некто, знавший Симеона раньше, посоветовал обратиться к нему. Блаженный, прочитав мысли визитёров, дал пощёчину тому, кто ошибался, а затем в нескольких словах объяснил сильные и слабые стороны учения Оригена. Покинув Симеона, теологи так и не узнали, что тот провёл 40 дней без пищи, прежде, чем дать им нужный ответ.

0 том, как блаженный стегал колонны, вспомнили через много лет, когда в Эмессе случилось землетрясение: устояли лишь те опоры, которым он приказал. А столб, коему адресовал тираду «ты ни стой,

ни падай», треснул пополам и накренился… Все дети, кого нежно обнимал юрод, погибли во время эпидемии, и только тогда дошло его пророчество. Единственному доверенному лицу, спросившему, для чего понадобилось идти в женскую баню, Симеон ответил: «Там горячая и холодная вода, и тут горячая и холодная, больше — никакой разницы», — давая понять, что наличие пола не имеет для него значения.

Итак, перед нами не просто сумасшедший, но сознательный сумасшедший, «тайный слуга Господа», как выражались в старину. А вот редкое описание настоящего лица юродства, составленное человеком, лично знавшим одну самарскую подвижницу: «Когда мы говорили с Марией Ивановной, то остались вдвоём, все куда-то разошлись. Она не юродствовала, перестала метаться, невнятно бормотать, скользить глазами. Я увидела очень ясный, пронзительный прямой взгляд сильного, волевого, мудрого, очень умного человека. Лицо её разгладилось, словно сняли маску. Твёрдый ум, огромная сила воли и боль. Такая боль за нас… Но тут появились люди, и она снова ушла в себя, спрятала глаза, стала бормотать, болтать ногами».

Отказ от собственного разума для «славы Божией» практиковался в христианстве со времён апостолов, которых нередко называли «идиотами». Если буквально переводить с греческого, это означает «отличный от других», «не такой как все», другими словами, «оказавшийся за кормой общества». «Кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным», — учил апостол Павел. Однако между «безумием Христа ради» и впаданием в транс, который доныне практикуется в харизматических сектах, — большая разница. Св. Павел призывал не отказываться от рассудка, а перестать его ограничивать. Как отличить духовное самообольщение от труднейшей интеллектуальной практики? Есть один критерий: при любых обстоятельствах христианин обязан сохранять ясную голову и помнить себя. И юродивые никогда не изменяли данному правилу, тщательно скрывая это от непосвящённых.

Что-что, а собственную индивидуальность юродивые прекрасно сознавали, причём не шли ни на какие уступки социуму во имя её неприкосновенности. В результате многолетних аскетических под- 257

вигов «своё Я» сливалось у юродивого с индивидуальностью Сына Божьего, «христовым умом», следовательно, являлось первостепенной ценностью. Другой Симеон, Новый Богослов, так писал о своём наставнике-блаженном: «Он имел в себе целого Христа и сам целиком был Христос». Он же объясняет стремление юродивых оголяться: «На все собственные члены, и на члены всякого другого человека он всегда смотрел, поврозь и вместе, как на Христа и пребывал неподвижным, неповреждённым и бесстрастным».

Методика безумия

Долгое время считали юродство чем-то стихийным, не поддающимся системному анализу. Однако внимательное изучение житий подвижников, а также информация, собранная этнографами за последние годы, опровергают это положение. Как правило, к юродству обращаются иноки (инокини), уже преуспевшие в классической аскезе. Строгий пост, неукоснительное вычитывание суточного правила, посещение храмовой службы, участие в церковных таинствах, сосредоточенность на Иисусовой молитве, обычные виды воздержания и послушания их уже не удовлетворяют. Любой, знакомый с перечисленным набором хотя бы теоретически, спросит: «а разве мало?» Ведь исполнить всё это, даже по очерёдности, не каждому под силу.

Для большинства сие вполне справедливо, потому и святая блажь полезна далеко не всем и не всегда. Ведь юрод — отнюдь не «тихий помешанный», а агрессор, неутомимый провокатор, вызывающий у окружающих всё новые вспышки гнева, ужаса, омерзения, злорадства и т. п. «Я знаю, — сказал один восточный святой, — что такие вещи многим кажутся безумием и вводят в прискорбный смех, но для меня они полезны». А Симеон Эмесский покинул пустыню именно потому, что «ни от кого не получал мзды».

Как собирали свою «мзду» юродивые, хорошо видно по житию Андрея Царьградского, славянина, кстати: «Весь день он проводил в гуще толпы, бегая, прикидываясь пьяным, толкаясь и получая тумаки, крутясь под ногами прохожих. Иные его колотили, иные лягали, кто-то бил палкой по голове, другие таскали за волосы, давали подзатыль-

ники или кидали оземь и, связав ноги, волочили по улицам. Все его ненавидели, а городские мальчишки мазали углём лицо». Андрей же, как и его собрат Леонтий из Струмицы (XII в.), «не обращал на них внимания, подсчитывая себе тихонько, какую выгоду он извлекает для себя из этого занятия».

Провоцирование негативной реакции — характернейшая черта юродства. Сколько ни пытайся найти ей объяснения в чисто-христианских источниках, будешь натыкаться только на туманные намёки. Дело меняется, если обратиться к индуистской практике пашупатас (pasupatas): «Мудрец должен искать бесчестья (avamane), словно амброзии. Унижение должно рассматриваться как увенчание. Надо навлекать его на себя. Пусть о [мудреце] говорят: “Он изгой, он безумец, он лунатик, он дурак”. Пусть он будет похож на нищего, пусть его тело будет покрыто калом, пусть у него будут неостриженные борода, ногти и волосы, пусть он не заботится о теле. Хорошо войти в деревню и притвориться спящим и храпеть. […] Люди будут смеяться над праведником, и вся хорошая карма, которая у них есть, перейдёт к нему, а вся плохая карма от него — к ним».

Утилизация отрицательных эмоций — одно из главных правил православного аскетизма. Юродивые, в частности, никогда не пытались просто избавиться от негатива (личного прежде всего) — они извлекали из него пользу. Но в духовном развитии неизбежна фаза, когда негативные залежи собственной «ветхой» личности оказываются исчерпанными, а «новая» (над созданием которой работает аскет) ещё не окрепла. Откуда тогда брать «стройматериал»? Ибо промедление на духовном пути — смерти подобно. Вот и приходят на выручку ближние и дальние. Та же методика прослеживается в суфийском ордене маламатийа, что переводится как «достойные поношения». Согласно персидскому автору XI века Али бен Усман ал-Худжвири, «обвинения со стороны людей — это пища друзей Бога, залог Божьего одобрения».

Не будем торопиться и предъявлять юродивым упрёк в цинизме (хотя греческие киники, безусловно, приложили руку к их родословной). Всё-таки Христос заповедал ученикам «любить врагов» и «благословлять проклинающих». «Попользовавшись» ничего не подозревающими

_259

гражданами, блаженные всегда за них помолятся. Так, александрийский юрод Виталий просил Бога, чтобы после своей смерти явиться некоторым во сне и ободрить их, и чтобы не засчитывалось в грех, если кто-то из-за него оказался соблазнённым. Правда, Виталий же высказывал и другое мнение: желающий соблазниться — соблазнится в любом случае. Так или иначе, а знаменитую фразу Иисуса «любите врагов ваших» трудно по-настоящему понять, если забыть о практике «утилизации». Ведь в противном случае она превращается в мазохистский сентимент, а Христа трудно назвать сентиментальным…

Надо заметить, что протестантский стереотип восприятия христианства, возобладавший в Европе — Америке XIX–XX веков, сильно отличается от традиционных представлений Восточной Церкви. Начав канонизацию блаженных, та фактически узаконила регулярные покушения на общественную мораль. Юродивые систематически шокировали социум. По градам и весям Византии и России можно было наблюдать, как те бесстыдно справляют нужду, воруют фрукты на базаре, оскорбляют сановников. А уже в 1960-е московская блаженная Ольга Ложкина, к примеру, любила выбегать на проезжую часть и, махая клюкой перед стёклами автомобилей, громко спрашивать: «Кто хочет Богу работать? Никто не хочет?!!»

Коронным занятием юродов было перевоспитание проституток. Сохранилось немало историй о родственнице того или иного блаженного, попавшей в дом терпимости, услышав о чём тот приходит её выкупать. Но, как известно, юрод не лыком шит. Вместо того, чтобы собрав нужные средства, вызволить заблудшую, он прикидывается обычным клиентом и усердно отрабатывает программу развлечений почти по полной. Саморазоблачение (после которого потрясённая девушка во всём мгновенно раскаивается) оттягивается в конец, уже после страстных объятий, на самом ложе порока. Следует учесть, что текст жития и реальность вещи разные, и о том, как в действительности перевоспитывались блудницы, нам вряд ли когда-нибудь расскажут. Яркий пример — совместные походы в баню «странника» Григория Ефимовича Распутина и великосветских дам. Точно известно следующее: после парной многие действительно превращались в глубоко верующих.

260 _

Ломка головы

Похоже, что большинство юродивых являлись личностями с правополушарной (образной) ориентацией, с которыми бывает затруднено словесное общение. Они как антенны могут улавливать самые разнообразные веяния, отчего порой происходит их невнятное бормотание, напоминающее настройку транзистора. Юроды обнажаются не только телесно, но и душевно, открыто демонстрируя то, что витает в воздухе, но чего люди не имеют смелости признать.

Как человеческий мозг, Новгород Великий делился на две половины, враждовавшие между собой, — Софийскую и Торговую. На одной жил блаженный Никола, на другой — Фёдор. Между городскими сторонами — Волховский мост, через который ни тот ни другой не смели переходить. Однажды Фёдора пригласил в свои хоромы боярин с Софийского берега. «Ни за что не пойду, — ныл Фёдор, — туда, где живёт злой Никола, он прибьёт меня за это!» Но когда почитавший его боярин взмолился, Фёдор уступил. Как только он шагнул на запретную территорию, перед ним вырос Никола и начал мутюжить чужака, приговаривая: «Как посмел ты сюда явиться?!» Не выдержав, Фёдор бросился наутёк, сигая через огородные плетни и истошно вопя. Он так перепугался, что даже «не заметил», как выбежал не к мосту, а на обычный берег. Но делать нечего, и Фёдор кинулся от «злого Николы» по воде, аки по суху. Не растерялся и Николка: схватил кочан с грядки и погнался за нарушителем… тоже прямо по воде. Добежав до середины реки, он кинул вдогонку Фёдору кочан, шумно пригрозил и заковылял по волнам на родную половину. Наблюдавшие сей запредел горожане оцепенели. Вражда между двумя сторонами часто доходила до кровопуска, происходившего прямо на мосту. А устроившие сверхъестественный балаган святые словно спрашивали у добрых христиан: «Неужели вы верите, что ангелы, которые покровительствуют Софийской стороне, враждуют с ангелами Торговой? И если вы серьёзно так думаете, хе-хе, то вот доказательство вашей правоты!»

Блаженные наделены даром прозрения. Далеко не всегда уровень человеческой эрудиции позволяет сразу интерпретировать открывшееся. Именно потому в их картинах грядущего отсутствует желательная

чёткость. Не понимая рассудком, что они видят, юродивые нередко пытаются «смоделировать» события, которые разворачиваются перед их внутренним взором.

Как-то весной в середине 1960-х матушка Ольга Ложкина вышла после молитвы на кухню и, в присутствии домашних выключив свет, указала на печку: «Видишь, дочка, горит!» Через трещину в печной перегородке виднелись отсветы огня из соседней комнаты. «Тревога! Горит, полыхает! Давайте зальём, надо залить эту печку!» — закричала блаженная. Зная, что она ничего не делает зря, все похватали ковши, кружки и начали плескать на печку. Залили всю кухню. «Нет, так не получится, давайте сверху!» — не унималась Ольга. Начали лить воду сверху, лили всю ночь. К утру все измотались, но матушка упрямо бубнила: «Погибнем, если не зальём». Затем велела кидать всякий хлам, как бы засыпая печку. Потом вздохнула: «Ничего не поделаешь, надо замазывать и делать ограждение». Замесили алебастр, начали замазывать перегородку, затем огораживать печь. Матушка понукала: «Скорее, скорее, он летает везде, всё погибнет, никто нам не поможет, никто не сможет спасти нас!» Всё в старой квартире было перевёрнуто вверх тормашками, но в дарованиях блаженной никто не сомневался; у всех было чувство: от успеха этих действий зависит многое. После долгих часов, когда печь была огорожена и замазана, Ольга бессильно опустилась: «Нам ничего не сделать. Только Господь может спасти… Вокруг невидимая смерть».

Это разыгрывалось на 26 апреля, в тот день, когда в 1986 году на Чернобыльской АЭС произойдёт ядерная катастрофа. Последовательность действий юродивой в точности повторяла операции, которые будут предприняты для локализации аварии реактора. Сначала пожарные попытаются залить огонь с земли, затем — с воздуха, потом — засыпать реактор, сбрасывая на него грунт и песок. В итоге вокруг реактора будет возведён саркофаг, который также пробовала имитировать Ольга.

Кому и для чего демонстрировалось это знамение? Ведь почитатели Ольги, зафиксировавшие его, догадались о смысле происходившего постфактум, спустя 30 лет. Или главное произошло всё же именно тогда, в небольшой таганской квартире, когда неведомые

262 _

людям силы совершали посредством юродивой магический ритуал по предотвращению грядущего бедствия?..

Ещё одной характерной чертой юродского modus vivendi является травестизм. Египетская блаженная Онисима сделалась настоятельницей мужской обители из 400 отшельников, которые ей беспрекословно подчинялись. Чтобы по-настоящему нарушить рубеж между женским и мужским, нужно воплощать в себе оба этих начала. Знаменитая блаженная Ксения Петербуржская (XVIII в.), канонизированная в 1988 году, после смерти мужа одела его камзол и откликалась исключительно на имя Андрей Фёдорович. Благочестивые составители жития предполагают, что этим она искупала грехи супруга, не успевшего исповедоваться перед кончиной. Верится слабо: во-первых, Андрей Фёдорович (придворный певчий) был, судя по всему, вполне добродетельным человеком; во-вторых, поступок св. Ксении слишком типичен в длинном списке юродивых-женщин, превращённых в мужчин, и юродивых-мужчин, не отличавших себя от женщин.

Достаточно перечислить тех подвижниц, кто был прославлен ещё до 988 года: мученица Евгения «Евгений» (|262), Пелагия «Пелагий» Антиохийская (|ок.457), преп. Аполлинария «Дорофей» (|ок.470), Феодора «Феодор» Александрийская (|ок. 474–490), Матрона «Вавила» Константинопольская (foK.492), преп. Евфросиния «Изма-рагд» Александрийская (V в.), преп. Мария «Марин» Вифинская (VI в.), преп. Анна «Евфимиан» Вифинская (|826).

Следует учесть, что увлекшиеся «травестизмом» подвижники рисковали попасть под анафему (13-е правило Поместного Гангрского собора): «Аще некая жена, ради мнимого подвижничества, пременит одеяние и, вместо обыкновенныя женския одежды, облечется в мужскую: да будет под клятвою». Правда, толкуя это правило, канонист и патриарх Антиохийский в 1193–1199 годах, Феодор Вальсамон оставляет примечательную «лазейку»: «Правило предает анафеме тех жен, которые, может быть, ради подвижничества облекаются в мужские одежды и бросают одежду, свойственную женской природе. Хорошо отцы присовокупили: “ради мнимого подвижничества”; ибо сделавшая что-нибудь подобное не по лицемерию и обману, но по истине и по образу истинного и чистого подвижничества, не только не

должна подлежать анафеме, но и должна быть признана достойною похвалы. Ибо многие жены совершили подвижническое поприще в мужском одеянии и достигли высоты спасения».

Юродский маскарад преследует одну цель: поразить обывателя, сдвинуть ход его мыслей с накатанной колеи. Близка к юродству шоковая терапия махасиддхов («великих совершенных»), процветавшая в ваджраяне или тантрическом буддизме в X–XI веках (и, возможно, появившаяся там под влиянием христианства). «Постепенное угасание живого религиозного импульса побудило ряд последователей буд дизма бросить вызов традиционному монашескому образу жизни во имя возрождения духа учения Будды, противного всякому формализму и догматической омертвелости и базирующегося на непосредственном психотехническом опыте», — писал Евгений Торчинов. Махасиддхи любили создавать иллюзию собственных прегрешений в глазах окружающих, чтобы затем развеяв её, дать прочувствовать иллюзорность существования как такового.

Блажен… кто?

Естественно, после столетнего «аморального» прессинга, который не снился сексуальным революционерам 1960-х, православный люд притерпелся и к этим заурядным парадоксам. Когда блаженный Савва Новый (XIV в.) сбежал от своих «фэнов» на Крит, то принялся, как и раньше, разыгрывать глупость, но убедить уже никого не смог: местные быстро просекли, в чём фишка, и стали им восторгаться ещё сильнее.

Образ «дурака» истрепался, переодевания практически вошли в норму, и юродивые перешли к имитации «одержимых дьяволом». Как заметил Никон Черногорец, «если я буду изображать из себя придуривающегося, подражая предшествующим отцам, то многие, и в особенности те, кто знает божественное Писание, меня распознают и я не смогу скрыть своего намерения. Только прикинувшись лицедействующим от бесов, я смогу скрыться от людей». Помянем на этом добром слове поэта и «мага» Алистера Кроули, провозгласившего себя «Зверем 666», и Георгия Ивановича Гурджиева, чей opus magnum

называется «Рассказы Вельзевула своему внуку». Оба они глубоко симпатизировали православию и наверняка знали о некоторых приёмах юродивых…

Когда вместо того, чтобы вдумываться в смысл речей святого, впадают по его поводу в экзальтацию, на сцене появляется противный сумасшедший, и отдельные фразы всё-таки начинают долетать. Но когда привыкают к безумцам — единственный способ достучаться — заявить, что ты — «нечистая сила».

Нужда в маске отпадает лишь в периоды социальных и природных катаклизмов. Тогда люди поневоле просыпаются, а юродивые реализуют в основном свою вторую, пророческую, миссию. «Хорошо было блажить при Николае, а поди поблажи при советской власти!» — жаловалась Мария Дивеевская. И несмотря ни на что — блажили! Юродство в России выжило не только на периферии, но и в больших городах.

Обнажилась даже некая тайная структура, объединяющая наиболее могущественных «слуг Божиих» между собой. Так, Мария Матукасова неоднократно повторяла, что она — «восьмая», упоминая, что ближайшая к ней в цепи — любимая православными питерцами Любушка. Живя в Самаре, Мария Ивановна однажды попросила своих опекунов собрать все кондитерские припасы, сложила их на поднос и вынесла на улицу. «Мало. Надо сорок булок!» — убеждённо произнесла она. Скупив в ближайшей булочной весь хлеб, её почитатели чуть было не посеяли панику среди населения. Когда булки были доставлены, матушка принялась раздавать их прохожим:

— Панихиду петь будем! — поясняла она.

— Кого поминаем-то?

— Старуха упала… — отвечала Мария Ивановна.

Утром по телефону сообщили, что в Вышнем Волочке преставилась Любушка-блаженная¹¹². «Две упали, одна я осталась», — произнесла Мария, когда скончалась другая юродивая — схимонахиния Сепфора.

Конечно, истинные юродивые (ведь были и существуют тысячи лжеюродивых!) — это те, кто ощущает личную потребность в духовной и физической помощи человечеству. Только в отличие от благотворительных фондов, они всегда помнят, что корни несчастий — в самих людях, и единственное верное средство исцелить их — обратить внимание на самих себя, на своё тело, убеждения, чувства, заставить оценить их по новой шкале ценностей.

Выход за — производился не только по линии отрицания, но и расширения. Изумительный пример этого — дар полилога, мысленной беседы одновременно с группой участников. Разговаривая с несколькими пришедшими к ней за советом, Мария Матукасова несла на первый слух явную чушь. Однако те, кто, затаив дыхание, ей внимали, не думали притворяться: каждый улавливал из этой многосторонней коммуникации нечто своё, известное и понятное только ему одному. Представьте заархивированный текстовый файл — это ближайшая аналогия.

А вот как выглядит диалог на юродском «фортране»: «Две русские женщины словно бы говорили на каком-то особом, только им двоим и известном наречии. Понимали друг друга они с полуслова, “проглатывая” при этом слова и целые предложения. Это был язык избранных», — свидетельствует очевидец.

Можно ещё долго разбирать «технологию» и результаты мудрёного учения. Рассказать, например, о тонких, необратимых последствиях, вызванных юродской практикой, которые сказываются не только на «душе», но и на физическом организме, что (не всегда, к счастью) препятствует воздействию на него даже сильнодействующих медицинских препаратов. Напомнить о том, что существовало «естественное» юродство, когда умственно неполноценный, вместо того, чтобы прыгать через собственную голову и адаптироваться к обществу, имел возможность остаться за его бортом, но традиционное общество предлагало ему соответствующую нишу, где блаженный мог даже развить некоторые духовные способности…

Но что-то меня удерживает. Истолкованное юродство перестаёт им быть, не принося пользы ни самому «похабу» (как ещё называли юродивых), ни окружающим.

Пусть на свете останется хоть кто-нибудь блаженный.

266 _

РОСКОШЬ ПРАВОСЛАВИЯ Качество жизни в Древней Руси

Часто приходится слышать, что религия протестантизма ориентирует человека на бизнес-активность и благосостояние, в то время как православие противопоставляет богатство и святость, рассматривая их как взаимоисключающие ценности, и заставляет относиться к быту как к бездуховной суете. Вот почему Россия якобы была и остаётся страной бедняков, а в странах Запада накопился капитал, ставший основой их благосостояния.

Что сказать по данному поводу? Благословясь, приступим.

Православие и избыток

Самой богатой и комфортабельной для жизни страной мира в течение целого тысячелетия был Восточный Рим, или Византия, как его окрестили французы. И стала она такой не вопреки, а благодаря православию. Ромейская империя не просто ограждала весь цивилизованный мир от полчищ кочевников, но неуклонно повышала качество жизни своих граждан. В то время как европейцы Запада влачили полуварварское существование, на православном Востоке возводилась Айя-София и составлялся Кодекс Юстиниана, централизованно открывались лечебницы и принимал абитуриентов Магнаврийский университет. Богатство византийских городов продолжало поражать даже в состоянии их запустения и воспето арабами в сказаниях «Тысячи и одной ночи». Без византийского искусства, философии, механики никогда не начались бы эпохи Ренессанса, Просвещения и научно-технического прогресса.

Секрет действительно в православном мировоззрении, которое предполагает за Богом и всем тем, что служит проводником Его влияния, качество благодати, которому в светском лексиконе соответствует понятие избытка. Избыток справедливости — милосердие и долготерпение, избыток порядка — божественное вездеприсутствие. В протестантстве, невзирая на всю мнимую свободу, принцип избытка (благодати) стоит далеко не на первом месте, уступая регламентации,

жёсткой причинно-следственной связи. Ведь избыток средств даётся тому, кто внутренне к ним не привязан, следовательно, может распоряжаться ими разумно в высшей степени. Именно поэтому культура Византии постоянно порождала новые смыслы бытия (антропоцентризм, синтез противоположностей, иконичность), в то время как западноевропейская мысль лишь регенерировала античные смыслы или перелицовывала их.

На предметном уровне избыточность порождает роскошь. Роскошь повседневного уклада — своеобразное (наряду с другими — вероисповеданием, политическими задачами) доказательство преемства между православными империями — Византией и Россией. Конечно, роскошь можно было отыскать и на Востоке и в Западной Европе, но всегда как атрибут ограниченного класса людей. В России XV–XVII веков иностранцам бросалась в глаза тотальная избыточность жизни, для самих русских незаметная.

Обычно в связи с этим перечисляется «джентльменский набор», обобщённый в 1661 году Августином Мейербергом: «В Москве такое изобилие всех вещей, необходимых для жизни, удобства и роскоши, да ещё покупаемых по сходной цене, что ей нечего завидовать никакой стране в мире, хоть бы и с лучшим климатом, с плодороднейшими пашнями, обильными земными недрами или с более промышленным духом жителей. Потому что, хоть она лежит весьма далеко от всех морей, но благодаря множеству рек имеет торговые сношения с самыми отдаленными областями».

Хрестоматийно раздолье речной рыбы и икры, о коем Европа никогда не смела мечтать. Сюда следует добавить, что в Москве гораздо легче и дешевле, чем в протестантских странах, покупались южные фрукты или семена пряностей. О мехах не говорим — о них всё сказано. Океан меха. Причём носили его даже такие категории населения, которых социология сегодня именует «находящимися за чертой бедности». Изощрённая банная культура с удивительными травяными настоями, лечебными притираниями, прохладительными напитками также пункт весьма известный. О более высоких гигиенических нормах русской жизни лучше умолчим, а то, как говаривал старец Амвросий Оптинский, иноземцы «могут обидеться».

268 _

Но одну область, считающуюся ныне коренной вотчиной французов и немцев, грех не упомянуть. Парфюмерия! Московитянки, да и вообще русские женщины, гораздо раньше, чем жительницы Западной Европы, начали её активно и многопланово использовать. Их густой макияж вызывал у чопорных европейцев не менее пунцовый румянец: эх, как хотелось бы им, чтобы и их прекрасные половинки выглядели столь же нарядно-сверкающе, как рождественские ёлочки. Да вот поди ж ты — мораль бюргерская: наложенные румяна она толковала однозначно и скабрезно… В России обычай наносить краску на лицо вменялся дамам в обязанность и рассматривался социумом как добродетель.

Простор и уединённость

Если взглянуть шире, то главным богатством России был и остаётся избыток пространства. Традиционный русский город резко контрастировал с западной урбанистической застройкой. В средневековых Лондоне, Париже, Мадриде, даже Праге, непредставимы сады вокруг домов обычных горожан (дворцы иное дело). В Москве XVII века такой подход был нормой. «При каждом доме есть непременно сад и широкий двор; оттого говорят, что Москва обширнее Константинополя и более открыта, чем он», — писал Павел Алеппский. Весной город утопал то в яблоневом, то в вишнёвом цвету, а затем его накрывала волна сирени, особенно любимой москвичами. Задолго до того как в Европе стали разбивать общедоступные парки, в Москве отводились громадные площади под увеселительные сады и луга.

Сады воплощали не только потребность людей в совместном времяпровождении, но и не менее важную психологическую нужду в уединении. Столичный боярин XVI–XVII веков стремился обеспечить своей жене отдельный храм рядом со двором. Традиция иметь часовню в садике для благочестивых женщин поддерживалась не только среди высшего сословия, и не только в допетровский период. Так, в некоторых деревнях средней полосы России ещё в середине XX столетия обычным явлением была маленькая часовенка на приусадебном участке, где молилась «черничка» (оставшаяся в родитель-

ском доме дочь, принявшая решение не выходить замуж и посвятить себя Богу).

Многолюдные соборы чужды древнерусской религиозности, потому что создавали психологический дискомфорт и неэргономичны в зимнюю стужу. Более-менее состоятельный горожанин при первой возможности предпочитал строить домовую церковь. Самые именитые старались обзавестись несколькими — с различными посвящениями, чтобы эксклюзивно отмечать Господские и Богородичные праздники, дни святых покровителей семьи, рода. А вот люди победнее могли позволить себе лишь собственную икону в храме родного села или слободы. Да, да — никакого коммунизма: в традиционной русской церкви верующие молились перед личными иконами, которые стояли в общественном храме.

Для большинства современных христиан церковь — своеобразный аналог больницы, куда приходишь на процедуры и покидаешь, не вникая во внутреннюю субординацию. В Древней Руси всё было иначе. Распорядителями приходских храмов являлись сами прихожане, а не безлико-далёкое синодальное начальство. Кандидатура приходского священника церковной администрацией не навязывалась, а лишь утверждалась правящим архиереем. Хозяева храма — приход — сами (и отнюдь не формально) определяли, какому батюшке служить у них и какое жалованье ему выделить. Можно говорить даже о рынке священнослужителей: наиболее популярные приглашались в процветающие приходы, а малоспособные маялись без постоянного места службы. Жители городского «конца» (улицы) или слободы вправе были без лишних проволочек избавиться от нерадивого попа.

Кстати, о городских концах. Кто обеспечивал безопасность проживания в русских городах? Какие организации служили аналогами ОМОНов, РУБОПов, ГИБДД, всего того нарастающего кома силовых структур, которые честно, но не слишком эффективно борются с нарушениями и криминалитетом? Совершенно очевидно, что никакая структура не в силах знать лучше самого гражданина, какими способами обеспечить ему безопасность. И древнерусские горожане эту истину прекрасно понимали.

270 —

Хотя существовали общеградские службы охраны, караульную стражу несло согласно внутреннему графику всё боеспособное мужское население. Каждый квартал города на ночь запирался специальными воротами, заграждался рогатками. Древнерусский правопорядок был ориентирован не на карательные меры, а на профилактику преступлений. И здесь важнейшим фактором являлось всеобщее право ношения оружия. Никакая уважающая себя женщина не отправлялась в путь, если при ней не было двух ножей: один для бытовых нужд, второй — для обороны. О мужчинах упоминать излишне.

Старинные фонари, которые можно видеть за витринами музеев, — не праздная забава. Всякий житель русского города с наступлением сумерек обязан был зажигать осветительный прибор, с ним ездить или ходить. Без фонаря перемещались лишь те, кому было зачем скрываться. Поэтому ночной дозор имел право арестовывать всех, кто выходил на улицу без огня. Встречный путник был источником света и, конечно, порождал совсем другие чувства, чем встречный фонарь.

Соревнование против совершенства

Современный человек уделяет внимание подчас кардинально иным вещам, чем люди традиционного уклада. Иногда может показаться, что последний является чем-то примитивным по сравнению с технический фазой развития цивилизации. На самом деле всё обстоит с точностью до наоборот. Приблизительно до XV–XVII веков жизнь европейских стран и России мало чем принципиально отличалась от древнеримской, греческой или даже шумерской. Те же лошади и паруса в виде транспорта, колющее-режущее оружие, средства связи, уровень научных знаний, энергетические источники… Однако именно это постоянство базового инструментария цивилизованной жизни привело к его органическому единству с основами культуры. Обращаясь к мельчайшим сторонам традиционного быта, можно поражаться той слитности формы и содержания, которым он обладал. Современный быт уже спустя десятилетие будет способен вызвать лишь ностальгическую улыбку. Мы находимся лишь в начале «доводки» тех инструментов культуры, которые породило бурное развитие технологий.

— 271

Одним из лейтмотивов современной жизни является неослабевающий дефицит времени. На техническом уровне он подпитывается соревнованием транспортных средств и линий коммуникации. Многие убеждены, что увеличение быстроты передвижения и эффективность связи помогают разрешать какие-то проблемы. Правда, до конца проблемы всё равно не исчезают, ибо их разрешение изначально принадлежит иной плоскости. Человеческие дела, — личные ли, экономические, политические, — зависят не столько от физических параметров, сколько от психофизиологии. А она за несколько столетий, истекших с начала научно-технической революции, не претерпела серьёзных изменений. Вот почему традиционный уклад был нацелен не на количественные, внешние показатели, а на внутренний мир человека, качество его повседневного существования.

В доиндустриальной России никто не гнался за скоростью. Люди вели себя так, будто полностью овладели ей, и, возможно, были гораздо ближе к истине. Путешествия сокращались или удлинялись в зависимости от характера дела или желания путешественников. Отправляясь куда-нибудь на несколько дней или даже месяцев, они рассматривали время, проведённое в дороге, не как досужее, потраченное впустую или наполовину, тщательно выверяя маршрут, не смущаясь делать продолжительные остановки около святынь или других, представляющих интерес, объектов.

Ярким примером служит царский путь богомолья из Москвы до Соловков, в котором первые Романовы проводили несколько месяцев. Богомолье пролегало через крупнейшие монастыри и города, хотя, варьируясь год от года, включало за определённый период все более менее значимые пункты, располагавшиеся на трассе. Паломничество сочеталось с решением местных, региональных проблем, текущими делами. Вместе с царским поездом двигалась канцелярия, туда прибывали гонцы и послы. Кочующая резиденция превращала даже самую маленькую ставку в столицу, потому что столица — не город, а полнота власти.

Удобства во время санных поездок превращали полость, в которой находился пассажир, в мини-салон: «Сани выстилаются внутри медведем, у богатых — белым, у других — чёрным. О коврах — не

272 _

спрашивай!» — делился своими впечатлениями поляк Маскевич, посетивший Россию в качестве агрессора в далеко не лучший период её истории.

Радость и скорбь

Технолого-экономический взрыв лишил многие стороны жизни современного человека отточенного совершенства традиции, в чём-то низведя до нового варварства. Взять хотя бы бракосочетание. Этот момент относится к числу объективно-инициатических, реально переводит жениха и невесту на более высокий социальный уровень, меняет психосоматику. Происходит тончайшая перенастройка организмов, неразрывно взаимосвязанная с психикой брачующихся. И если в современном обществе эти процессы протекают по большей части спонтанно, либо руководствуясь тем, что в перерыве между любовными переживаниями молодые люди успели почерпнуть из популярной литературы, то в прежние времена все стадии свадебного цикла, длившегося несколько дней, были чётко определены.

Сценарная канва способствовала постепенному усвоению брачую-щимися новых ролей, предупреждая и минимизируя возможные психологические травмы. Всё было продумано: от одежды — до обстановки и угощений. Если обратиться к «Чину свадебному» середины XVI века, ориентированному в целом на преуспевающий слой, то мы увидим в свадебном антураже не пускание пыли в глаза, не желание поразить во что бы то ни стало, а скрупулёзно продуманную инструкцию, которая учитывает меняющийся по ходу действа эмоциональный фон.

Угощение, начинаясь с пригубливания вина и калачей, постепенно включало пироги и сыры. Кульминацией была подача лебедя (символа мудрости) после венчания, которого жених должен был разделать самолично. После первой постели молодые ели крошеный студень из птицы с лимонами и огурцами. А на следующее утро, выйдя из бани, завтракали печёным петухом с кашей. Символизм угощений дополнительно высвечивал оттенки свадебного таинства.

Праздники и ритуалы — область, где современная культура не достигла и сотой доли эффективности традиционной. Слом прежней

религиозности лишил праздники идейной базы, универсально охватывающей существо человека. Пройдёт не одна сотня лет, прежде чем сформируется праздничная культура технологической цивилизации.

Современные люди, кичащиеся своими достижениями в области равенства и политических свобод, лишены целого набора качеств личностного бытия, которые обязательно присутствовали в традиционном укладе. Самое опасное, в прямом смысле (т. к. это опасно для здоровья) — новая мораль накладывает строгое табу на проявление негативных чувств. Открытое выражение гнева, скорби, печали считается неприличным. Тем более никто не учит, как это делать правильно. Между тем как минимум половина эмоций, которые ежедневно испытывает человек, негативно окрашены, и сколько их не маскируй — реализовывать как-то придётся.

Универсальным способом разрядки эмоционального и физиологического напряжения является плач. Смех, поощряемый современной культурой, заменяет его лишь частично, поскольку у смеющегося человека (если только это не специальная практика ритуального смеха) расслабляется гораздо меньше мышц, чем у плачущего. Никакой изолирующий траур не в силах уменьшить скорбь, если он не сопровождается продолжительными и глубокими рыданиями. Для переживающего утрату (близких, любви, надежд) плач является чуть ли не единственным способом прийти в успокоенное состояние, расслабиться, чтобы восстановить энергию. В традиционной русской культуре плач был абсолютно легитимизирован и предусмотрен во многих случаях жизни, даже там, где должна преобладать радость и положительный настрой (например, во время церковных служб или свадьбы). Что уж говорить о похоронно-поминальном цикле, где большое место отведено причитаниям? Некоторые северорусские причеты рассчитаны на многочасовое голошение и в старину произносились не специально нанятыми плакальщицами, а близкими женщинами покойного.

Ритмика причетов построена таким образом, чтобы соответствовать всхлипываниям и удобно для организма настраивать дыхание. Пульсация плача зарождается внизу живота, поднимаясь к грудной клетке и горлу, а затем высвобождается вместе со звуками. Слова при-274 _

чета проговариваются на выдохе, и это совершенно невозможно, если сдерживать дыхание. У людей, пытающихся скрыть свою скорбь, блокированы челюсти и горло. Причитание поневоле снимает эти напряжения, высвобождая грудную клетку, облегчая дыхание. Свобода в выражении негатива — главное объяснение мизерной доли сердечных и раковых заболеваний в Средние века.

СИМВОЛИКА ПУШКИНСКИХ СКАЗОК

С легитимацией православия, начавшейся в 1988 году, резко увеличилось число попыток объявить Пушкина христианским, и даже сугубо «православным» поэтом. На самом деле классик, будучи сыном своего века, воплощал в своих произведениях как христианские установки, так и идеи европейского Просвещения, имеющие отношение к христианству такое же, какое имеет лунный свет к солнечному. Если же говорить о православии, то оно повлияло прежде всего на сказки Александра Сергеевича. Последние — редкий случай состоявшейся синергии между индивидуальным творчеством и мистической традицией целого народа.

Изучая построение сказок Пушкина, убеждаешься, что их сюжеты и символика действительно восходят к «старине глубокой», однако не эта преемственность делает их притягательными для читателей XIX–XX веков. Интуитивно сопрягая мифы подчас далёких друг от друга культур и сплавляя характеры персонажей, поэт словно по волшебству оживляет их. Повествование стремительно раскручивается, а неизменное назидание («добрым молодцам урок») приобретает магическую внушительность. Творчество очищает традицию от наслоений истории, дабы сопереживая героям, мы в какой-то миг неожиданно постигли красоту законов вечности.

Непосредственным источником сюжетов для поэта служила обширная библиотека, сказки, слышанные от няни Арины Родионовны (к коим он возвращался всю жизнь), народный лубок. Но Пушкин не занимался исследованиями, его волновало не столько содержание сказок, сколько интонация, — то, чего нельзя усвоить, оставаясь пассивным слушателем или, тем более, читателем. Однажды соседи,

Прижизненный портрет А.С. Пушкина работы И.-Е. Вивьена де Шатобриан. Миниатюра. 1826. ГМИИ

граничившие с поместьем Михайловское, были шокированы, узрев Пушкина в простой красной рубахе, сидящим на церковной паперти и поющим «Стих об Алексее, человеке Божьем» вместе со слепцами-нищими.

В России и других славянских странах странствующие рапсоды образовывали сообщества. Со времён Древней Руси наиболее разветвлённой сетью были калики перехожие. По одной версии, их самоназвание происходит от греческого каХогхуерод (добрый старец),

276 _

часто оставлявшегося книжниками без перевода, в форме «калогер», «калугер»; по другой — от «калиг», ритуальной обуви паломников. В Валахии и Италии calicu, calugo называли нищих, в тюркском kalyk — народ, людей. Вполне вероятно, что с хранителями эпоса каликами как-то связано и название города Калуги (ср. также ц. — слав. халуга — изгородь). Неподалёку от Калуги основоположник отечественной фольклористики Пётр Киреевский получил благословение старца Макария Оптинского собирать и изучать народные песни. Не будем дразнить строгую учёность мистикой и назовём это странным совпадением, хотя в начале XX столетия другой старец из Оптиной, о. Варсонофий, обращал особое внимание учеников на этимологию топонима «Калуга».

Тем, кто совершил пешее путешествие к святыням Царьграда и Иерусалима, также давалось прозвище Калика. Пилигрим получал от Бога «великое прощение» за все предыдущие грехи. Исполнявшиеся паломниками песни были платой за ночлег, который в пути им давали христиане. Репертуар и содержание песен обновлялись духовными авторитетами каждой эпохи. Судя по всему, серьёзный вклад в русское песенное творчество внёс в середине XIV века архиепископ Новгорода Василий Калика (с. 52–53). Известно внимание, проявлявшееся владыкой к церковному искусству и символике. Видимо, он был верховным покровителем паломников и песенников-сказителей. Какие-то духовные стихи, вероятно, создавались при непосредственном участии святителя Василия.

В XX веке духовный стих превращается в «поток мелеющий и высыхающий» (по выражению Серафимы Никитиной). Он сохранился благодаря староверческой среде, где, после исчезновения бродячих певцов-профессионалов, стихи исполнялись уже всеми, кто мог и хотел.

…Пушкин настолько приобщился к братству калик, что передавая Киреевскому 40 песен, записанных им на Псковщине, добавил: «Там есть одна моя, угадайте». Так и не обнаружив подлога, Киреевский решил, что поэт разыграл его. На самом деле Александр Сергеевич не пытался под делывать национальную традицию: он овладел её ключом, доказательством чего служит факт, что именно он в итоге стал олице- 277

творением русской поэзии. Живое дыхание народной речи сильнее всего ощущается в сказках Пушкина — волшебном театре мысли.

Ранняя поэма «Руслан и Людмила» — единственное художественное сочинение прошлого столетия, в котором использованы мотивы русской сказки о Еруслане Лазаревиче. Повесть о Еруслане впервые записали в 1640-е годы, до того передавали изустно. Она восходит к иранским эпическим сказаниям о Рустеме, широко разошедшимся в период вхождения Руси в состав Золотой Орды. Восточная легенда слилась со своеземными былинами, а Рустем был наделён чертами русского витязя. В XVIII веке повесть разделяется на два варианта. Один тяготеет к рыцарскому роману и завершается творениями Михаила Чулкова («Похождения Славурона») и Василия Левшина («Рассказ о приключениях богатыря Сидона»). Другой переходит в богатырский сказ и в формате лубочных картинок становится любимым чтением у простого народа.

Ведущим мотивом поведения Еруслана является поиск идеальной пары. «Есть ли на сем свете тебя краше, а меня храбрее?» — допытывается Еруслан у встреченных царевен и, заслышав о более пригожей девице, без колебания расстаётся с прежней. Сражаясь с лучшими воинами, богатырь и себя подвергает суровой проверке: достоин ли он столь прекрасной невесты? Пушкин несколько смещает в поэме смысловой центр: Руслан быстро находит суженую, но Людмилу похищают, и он воссоединяется с ней лишь в финале, когда их любовь преодолела всяческие испытания. Ближе к источнику другие эпизоды: встреча с богатырской головой, присвоение соперниками Руслановой победы, добывание чудодейственного эликсира (в поэме — живой и мёртвой воды; в повести — желчи Вольного царя).

Сказочный цикл 1830–1834 годов — целостное произведение. Взаимообогащение народных и литературных образов не просто достигает высочайшей интенсивности в отечественной культуре, а меняет её качество. «Воздвигается огромное здание чисто русской поэзии, — отзывался о цикле Николай Гоголь. — Страшные граниты положены в фундамент».

«Сказка о попе и работнике его Балде» по ритму напоминает скомороший речитатив и опирается на жанр бытовой сказки. Хотя в 278 _

фольклоре несправедливость и ложь жестоко наказываются, Пушкин смягчает это правило: жалко и вспотевшего бесёнка, и получившего роковой щелчок старика попа. То же и в «Сказке о царе Салтане», когда встретившиеся после разлуки отец и сын прощают на радостях злых сестёр.

Символика поэмы о Салтане очень сложна. Тут и кельтские названия созвездий (царь Гвидон соответствует Caer-Gwydion, Млечному Пути, а с итальянского переводится как «проводник», «гид»), и евангельский подтекст (33 богатыря — 33 года земной жизни Спасителя), и знамения Апокалипсиса (Царевна-Лебедь с месяцем под косой и звездой на лбу явно напоминает «Жену, облеченную в солнце; под ногами её луна, а на главе её венец из двенадцати звёзд» (Отк. 12: 1). Грызущая кедровые орешки белка — это аллегория разума, питающегося зёрнами веры («чистым изумрудом»¹¹³) под Древом Жизни¹¹⁴. Ту же нагрузку белка выполняла и в древнерусском «Слове о полку Иго-реве», где «Боян вещий, если хотел кому песнь слагать, то носился мысию по древу» («мысь» переводится как «белка»).

Действие сказок протекает в воображаемом мире, отличающемся от астрономической модели космоса, но не менее гармоничном: «Земля недвижна; неба своды,/ Творец, поддержаны тобой,/ Да не падут на сушь и воды/ И не подавят нас собой./ Зажёг ты солнце во вселенной./ Да светит небу и земле…» Этот кусок напоминает вселенский храм-скинию из Христианской Топографии Козьмы Индикоплова. Океан же у Пушкина, как и в греческой мифологии, предстаёт первозданной, могущественной, всеобъемлющей стихией.

Правда, в двух поэмах море отсутствует: в лирической «Сказке о мертвой царевне и о семи богатырях», притче о пробуждении в человеке духовного начала (Царевна), и — в последней сказке поэта

«О золотом петушке», основанной на новелле американца Вашингтона Ирвинга «Легенда об арабском звездочёте».

Горечь от несовершенства людской жизни усугубляет мрачная символика братоубийства, женская демоничность (Шамаханская царица) и гностическая аллегория Абраксаса, неотвратимого Рока, который изображался с петушиной головой (Золотой Петушок). Ряд мест, связанных с любовными переживаниями Дадона, перекликаются с библейской Песней песней. «Горе! смерть моя пришла!» — восклицает старик перед шатром неотразимой царицы (сравним: «ибо крепка, как смерть, любовь». Песн 8:6). Гибель Дадона — прямая иллюстрация к 7-му псалму: «Вот, нечестивый зачал неправду, был чреват злобою и родил себе ложь; упал в яму, которую приготовил: злоба его обратится на его голову, и злодейство его упадёт на его темя». Петушок, как известно, «встрепенулся» и клюнул Дадона «в темя».

Труднее всего определить происхождение «Сказки о рыбаке и рыбке», и прежде всего — прообраз центрального персонажа — Золотой Рыбки. Возможно, источником этой аллегории послужило сказание о Морском Коньке и Златой Рыбе из славянского «Физиолога». Жанр Физиолога раскрывал христианскую символику животных; его древнейшие списки — греческие, однако там этого сказания нет.

В то же время символика Золотой Рыбы была известна грекам по скифским сказаниям. В Коллекции классических древностей Государственных музеев Берлина хранится изготовленная греческими ювелирами по скифскому заказу золотая оковка для парадного щита в виде некой космической Рыбы (VI в. до н. э.). Хвост образован из двух бараньих «бюстов» и летящего сокола. На туловище два яруса изображений: на верхнем — львы терзают оленей, на нижнем — стая рыб, предводительствуемая божеством с рыбьим хвостом, в руке оно также держит рыбку, словно размахиваясь ею для броска.

Весь Физиолог построен по принципу сопряжения античной символики животных с библейской. Следовательно, в основу главы о Морском Коньке и Златой Рыбе легла скифская легенда, циркулировавшая среди славян Южной и Восточной Европы. Согласно Физиологу, Морской Конь спереди имеет вид коня, а сзади — рыбы. Он — предводитель морских существ. Каждый год он должен плыть на край земли,

Лбраксас, гностический символ Рока

Золотая скифская рыба VI в. до н. э. из клада, найденного польским крестьянином в Виташково (Vettersfelde) в 1882 г. Antikensammlung, Berlin

где обитает Златая Рыба, владеющая несметными сокровищами. Вслед за Коньком к «крайней земле» идут прочие рыбы и покланяются своей царице, облизывая её. На обратном пути рыбы мечут икру и производят потомство. Рыбаки не трогают тех, кто несёт в себе икринки, а тех, кто движется порожняком, отлавливают. Толкование притчи следующее: море — это весь мир, Морской Конёк — учитель или же пророк, рыбы — рабы Божии, Златая Рыба — вера христианская. «Облизывание» Рыбы означает, что пророк и остальные верующие получают от неё частицу Святого Духа, которая затем позволяет развить в себе духовные плоды («икру») и обогатить ими мир.

«Крайней землёй» считалось опоясывающее мировой океан кольцо суши, где на востоке располагался земной Рай. Рыбная ловля, снасти и улов относятся к первым дошедшим до нас символам христианства. Известно, что большинство апостолов были рыбаками, Иисус неоднократно творил чудеса именно с рыбой, а его полное имя по-гречески также переводилось как «рыба» (с. 212). Позднее с рыбаками, вылавливающими божественное озарение из «моря молитв», сравнивали подвижников и аскетов. Образ короля-рыбака, встретившего Парси-фаля, когда тот искал Святой Грааль, был хорошо известен у нас уже в конце XVIII века из артуровского цикла¹¹⁵. Предшественник Пушкина, писатель-сказочник Левшин любовно вывел его как царевича

282 _

Доброслава в «Приключениях Баламира». С другой стороны, Александр Сергеевич часто использовал аллегории сборника «Эмблемата» (несколько раз переизданного в России со времён Петра), а там постоянно варьировался сюжет с Купидоном, который разными способами (сетями, на удочку, стрелой) добывает любовный улов.

Если учесть, что Святой Дух может быть привлечён к молящемуся только искренней любовью, сказка Пушкина получает необычное толкование. Старик — это молитвенник, духовный делатель, к которому приплывает выстраданная награда — дар Святого Духа (Золотая Рыбка). Однако он абсолютно бескорыстен: чего-то просит у Рыбки старуха, воле которой супруг смиренно подчиняется. Если старик это Плоть (тело человека), подъемлющая тяжесть земных трудов, то старуха — Душа, распоряжающаяся Плотью и желающая. Среди книжников Древней Руси большой популярностью пользовался переведённый с греческого трактат «Диоптра», включавший диалог служанки-Плоти с госпожой-Душой. В ней Душа предстаёт самовластной и вздорной особой, постоянно требующей нечто от послушной ей Плоти. Как тут не вспомнить поговорку: проси, чего душа пожелает!

Постепенно возносясь, пушкинская старуха ничем не делится со стариком; её алчность (по одному из черновых вариантов) доходит до безумной мечты сделаться «римскою папой». Возвратившись с берега, старик находит жену сидящей на макушке некой вавилонской башни в тиаре католического первосвященника. У Братьев Гримм в сходном сюжете о «камбале-рыбе» старуха хочет стать на место Бога. Политическую сатиру, направленную против неуёмного властолюбия, поэт сочетает с печальной мудростью: одержимый страстями глух к веянию духа.

РЕАНИМАТОР Алексей Уваров

У нас всегда есть палочка-выручалочка. Если в России не хватает знаний, их легко позаимствовать на Западе или на Востоке. Но бывают ситуации, когда требуемых знаний нет нигде. Тогда их следует добыть самому. Одного таланта здесь маловато — требуется много талантов — и, как вы догадались, в евангельском значении таланта как денежной единицы.

«Наукой должны заниматься люди состоятельные», — любила повторять жена графа Уварова, Прасковья Сергеевна. И это воистину так. Её муж, Алексей Уваров (1825–1884), не смог бы положить начало русской археологии, если бы не был сыном министра, влиятельным аристократом и свободным путешественником. Если бы не знал, как управлять сотнями людей, выращивать лес и молодые дарования. Для всего этого нужны совершенно специфические способности, которые приобретаются за солидную сумму… Граф Уваров не просто открыл для всего мира живую историю России. Фактически он воскресил её прошлое из небытия.

Начало русской археологии было далеко не русским. Образованное общество, воспитанное на оригиналах Геродота и Цицерона, до сладких подрагиваний обожало античность и не видело никакого резону в раскапывании славянских древностей. Когда Екатерина II присоединила Крым, легендарную для греков Тавриду, туда хлынули столичные «культурные туристы», а следом кладоискатели. Кижи, Соловки, Золотое кольцо, даже Кремль Московский никого не волновали. До середины XIX столетия все музеи были нацелены на скифское золото и эллинские амфоры. Конечно, коллекционеры не отказались бы и от египетских артефактов, от ассирийских каменных рельефов, но за редкостью оных в почвах Российской империи стали попросту откупать их из коллекций Европы.

Непривычная правда: даже представители элиты не ценили своей истории. Никто не считал иконы, что там — целые храмы, монастыри! — произведениями искусства, они стоили гроши, гнили, зарастали берёзками. Церковная одежда, утварь ценилась по весу драгметалла, по количеству камней и по числу каратов в оных.

Два Николая, Новиков и Карамзин, выпустив — один «Библио-фику», другой «Историю государства Российского», — сумели пробудить интерес к прошлому собственной страны. Однако письменная культура, хоть и важная, но даже не половина народного бытия. Алексей Уваров впервые продемонстрировал истинную цену материальных памятников. Причём не только в научном, но и в финансовом смысле. Создав Исторический музей на Красной площади,

Иван Куликов. Портрет археолога А. С. Уварова (выполнен по фотографии). 1916

_285

граф продемонстрировал роскошь и разнообразие предметов родной старины, стал законодателем мод на отечественном антикварном рынке.

Министр по наследству

Его мать, Екатерина Алексеевна, была дочерью графа Разумовского, одного из богатейших людей империи, камергера, сенатора и министра народного просвещения. Через 16 лет после того, как её отец оставил свой пост, на него заступит её муж, Сергей Семёнович Уваров. До того крестник Екатерины II, Уваров-старший, служил дипломатом в Вене и Париже, директором департамента мануфактур, параллельно, вплоть до кончины, избирался президентом Петербургской Академии наук.

Внук министра, сын министра, Алексей, казалось, следовал той же траектории. Обе сестры были значительно старше, он рос единственным любимым наследником. Выдав дочерей замуж, мать фактически посвятила жизнь ему: постоянно возила заграницу, окружала картинами и скульптурами. Будучи ещё подростком, Уваров-младший подружился с виднейшими учёными-гуманитариями России. Что же касается Сергея Семёновича, то он был другом Гёте, Жермены де Сталь, братьев Гумбольдтов, князя де Линя, входя в круг европейской консервативной элиты.

Идеологическая формула «православие, самодержавие, народность», которую провозгласил Уваров-старший, не имела ничего общего с тиранией или квасным патриотизмом. Столкнувшись с диктаторскими амбициями Наполеона, с его сумасшедшим планом покорения мира, Европа судорожно искала баланса между гражданскими свободами и твёрдостью власти. Под народностью в триаде Уварова понимался культурный уклад, под самодержавием отнюдь не деспотизм, а то, что сегодня нарекли бы централизацией. Православием Сергей Семёнович называл не синодальную администрацию, а религиозно-философскую платформу. Общность платформы особенно требовалась на фоне духовных метаний, когда одни помещики устраивали у себя турецкие гаремы, другие «любомудры» увлекались

286 _

алхимией, что называется до полной диссолюции, а третьи спешили записаться в скопцы. Формула Уварова на долгие года стала основой идеологии и была с восторгом встречена партнёрами России, видевшими в ней гаранта мира.

У триады существовал секрет: её члены должны были правильно взаимодействовать друг с другом. Когда- в конце царствования Николая I самодержавие слишком перегнёт палку, Уваров-старший подаст прошение об отставке. Вряд ли судьба отца, явно не подходившего под категорию лузера и, тем не менее, вынужденного покинуть службу, вдохновила Алексея Сергеевича на повторный штурм министерского Монблана. Свою карьерную стратегию молодой граф сверял с показаниями трёх датчиков: «личный интерес», «государственная польза» и «сопротивление среды». О последнем он, правда, заботился мало, иначе не сделал бы для себя вопросом чести уровень исторической науки.

После окончания столичного (т. е. Петербургского) университета в 1845 году Алексей Уваров полирует образование в Берлине и Гейдельберге, попутно исполняя дипломатические поручения. Неаполитанский король подарил его отцу участок в Помпеях, и Алексей Сергеевич все свободные дни пропадает там, осваивая передовые методы раскопок. Очень рано Уваров осознал, что подлинная история призвана реконструировать жизнь народа в полном объёме. Но как соблазнить исследователей, зацикленных на летописях, изучать материальную культуру? Как объяснить, что вещи — такие же хранители исторического бытия, как и тексты? Вместе с другими энтузиастами, значительно старше себя по возрасту, 20-летний Уваров основывает Нумизматическое общество, позднее переименованное в Русское археологическое.

Когда человек знает нечто новое, скрытое от других, он начинает лучиться, испускать энергию. Чем привлекает чуткие сердца, ловящие в порывистых жестах, огненном взоре ток перемен. «Коль любить, так без рассудку… Коли спорить, так уж смело» — эти знаменитые строки Алексея Толстого посвящены его другу и тёзке Уварову в 1854 году. То был период окончательного разрыва Уварова с ординарной карьерой. Управляя Московским учебным округом, граф видел, что воюя с

косностью бюрократов, только попусту тратит энергию и предпочёл стезю свободного филантропа. Впрочем, даже отказ Уварова от чиновничьей карьеры выплеснулся протуберанцами бешеного креатива. В имениях графа Поречье и Холм, где с ним делили досуг Толстой и братья Жемчужниковы, родился великий Козьма Прутков. Его первые вирши вписаны в уваровский альбом.

Отдавшись археологии, Уваров-младший расстался со службой — не со служением. Напротив, он на деле занялся воплощением отцовской триады. Её слабым звеном явилась, как ни странно, «народность», поскольку у аристократии не было чёткого образа Древней Руси. А тот, кто не может опереться на прошлое, вряд ли допрыгнет до будущего. Бунтовщики-декабристы весьма чтили прошлое России. Вот только представляли его себе наподобие сценок из «Руслана и Людмилы» незабвенного Александра Сергеевича. Отсюда и результат плачевный.

Надо было с чего-то начинать, и молодой дипломат решил поступить с античными пристрастиями соотечественников дипломатично. Нравятся греки? Воп! Будем копать эллинские полисы Тавриды, но сделаем это образцово-показательно, чтоб жук не кашлял. Уваров вызывается положить конец беспрецедентному расхищению древностей Причерноморья. Составляет список наиболее примечательных мест и просит разрешить археологическую разведку. За свой счёт, разумеется. Поездку одобряет Николай I. Она превратилась в первую постоянно действующую археологическую экспедицию России.

С приходом лета граф, как птица, летел на юг, а там как крот бороздил древние периметры Херсонеса, Ольвии, Мангупа, Кафы, Неаполя Скифского. Всякий раз необходимо было управиться до осени, поскольку зимой всё, что оставляли в раскопе археологи, подчищалось предприимчивыми местными татарами. Конечно, помощники в Крыму тоже нашлись: живописец Айвазовский, безвозмездно делавший планы и зарисовки, или глава караимов Чуфут-Кале, взявшийся, пройдя инструктаж графа, копать в его отсутствие.

В Петербург потянулись подводы с капителями, надгробными плитами, керамикой, монетами. Было найдено немало золотых украшений, причудливой утвари, расчищены стены крепостей, улицы, дома,

Портрет И.Е. Забелина. Художник И.Е. Репин. 1877

храм IV века. Особенно впечатлила публику напольная мозаика, которую пронумеровали, а затем смонтировали уже в Эрмитаже. Правительство доверяет Уварову курирование других раскопок, выделяет дотации.

Коррективы вносит Крымская война. Под пушечную канонаду граф начал раскопки Херсонеса Таврического, но вынужден был отступить. Тогда Уваров решает отстаивать свои открытия с оружием в руках. Он едет в свой имение Карачарово (кстати, родина Ильи Муромца), набирает дружину из добровольцев, дабы выступить на подмогу героям Севастополя. К сожалению (счастью?), схватиться с противником они не успели. Пока Уваров вместе с кадровыми офицерами обучал крестьян пехотному ремеслу, пока добирался до Крыма, Севастополь пал.

Цепочка оживления

Советские энциклопедии Алексея Сергеевича не жаловали, пеняя на его «дилетантизм». Копая курганы на Владимирщине (граф вскрыл более семи тысяч), Уваров крестил останки погребённых, если признавал их за язычников, и повторно отпевал, если обнаруживал христианские атрибуты. Потом с почётом перезахоранивал. А вот «паспортизацию» останков не производил. На его фоне археологи СССР настоящие профи. Завершив хвалёную паспортизацию, они, как правило, бульдозером задвигали кости в братскую яму.

Алексей Сергеевич был явно религиозным человеком, о чём свидетельствуют чёрточки благочестия. Так, перед свадьбой он уехал вместе с невестой на четыре дня в Троице-Сергиеву лавру поговеть, что среди аристократов его круга не так уж часто встречалось. Это свойство прекрасно ощущали иезуиты и католические монахи. До Уварова ни один русский учёный не мог получить допуск к занятиям в Ватиканской библиотеке, однако её кардинал-хранитель, познакомившись с графом, сразу выдал тому разрешение.

Щепетильность Уварова к потревоженным могилам наводит на серьёзные размышления. Сегодня не остаётся сомнений, что археологические занятия он рассматривал как мистическое призвание. Вороша

погребения, можно пробудить к жизни как благие, так и губительные силы. Покоящиеся — отделённая от настоящего часть нас самих. Они могут быть неприкосновенным ресурсом, а могут — страшным вирусом, запечатанным в безопасное хранилище. Вот почему даже вскрытие святых мощей обставлено в церковной традиции серией ритуалов, которые неукоснительно соблюдаются, когда решают прославить того или иного праведника. Известны красноречивые факты некоторых эксгумаций, которые вели к разрушительным катастрофам. Во всяком случае, таков порядок событий.

Разрывшее в середине марта 1917-го могилу Распутина Временное правительство не дотянуло и до конца года, а Россия была ввергнута в братоубийственную войну. 20 июня 1941 г. доблестные советские археологи вскрыли гробницу великого завоевателя Тимура-Тамерлана. Как говорится, комментарии излишни.

Судя по действиям Алексея Сергеевича, некрорегламент был ему откуда-то известен. Однако его интересовало не амнистирование джиннов, которым увлекался Аладдин, а воскрешение образа ушедшей России ради крепости духа потомков. Реаниматология руководствуется концепцией «цепочки выживания», состоящей из последовательных акций возвращения человека к жизни. Главные правила цепочки — очерёдность и непрерывность. Первый этап нацелен на поддержку дыхания и кровообращения, без них реанимация невозможна.

Чтобы оживить прошлое целой страны, следует прежде всего выявить связь её основателей со здравствующей элитой. Это поняли цари Михаил Феодорович и Алексей Михайлович, восстановившие многие мемориальные места Древней Руси. Например, была сооружена часовня там, где «зразилась» с терема княгиня Евпраксия Рязанская (с. 163–165). Если локализация была одобрена верховной властью, в XVII веке никто не кидался её поправлять. В XIX веке ту же операцию следовало произвести по отношению к самой эпохе первых Романовых. Причём никаким авторитетом прикрыться было уже нельзя. Всех волновала чисто материальная подлинность.

Центральной фигурой, отстоявшей суверенитет России и возведшей на престол династию Романовых, был князь Дмитрий Пожарский. Проезжавшие через Суздаль сыновья императора Николая Павловича

_291

Михаил и Николай посетовали на запустение Спасо-Евфимиевской обители, где был захоронен легендарный князь. Местонахождение могилы Пожарского никто из монахов уже не помнил. Уваров решил, что час его пробил.

По соизволению государя, Алексей Сергеевич проводит вскрытие родового некрополя Пожарских и безошибочно определяет тело князя. Был сооружен памятник, изготовлена новая гробница. Панихиду служил настоятель монастыря, облачённый в фелонь из шубы Пожарского и епитрахиль, пожертвованную вдовой героя на помин его души. Единственный прокол вышел с шапкой: ни одна из трёх, помещённых в монастырь вдовой, настоятелю не подошла. На панихиде стояли губернатор и тайные советники вместе с монахами, крестьянами, учёными; была отпечатана специальная гравюра. Самое же главное невозможно было ни увидеть, ни изобразить. Всех присутствующих охватил вначале глубокий покой, а затем откуда-то спустившаяся радость. Разрыв в цепи поколений романовской эпохи был устранён, но Уваров понимал, что этого мало. Его заботил весь исторический цикл России.

Разыскать останки Святого Владимира не представлялось реальным, зато граф определил место его вероятного крещения в открытом им под Севастополем Херсонесе. И в данном случае неважно, что Владимир, скорее всего, принял тайное крещение до штурма Корсуни (с. 26): ноги равноапостольного мерили полы херсонесской базилики. Именно Уваров выделил Ивана Федорова как ключевое лицо в просвещении отечества и начал сбор средств на памятник первопечатнику. Обследовал Алексей Сергеевич и варяжско-запорожский остров Хортицу, оплот вольномыслия на всероссийском пространстве.

Не говоря о Европе, даже в России не верили, что у нас можно найти следы каменного века. Почему-то считалось, что в доисторическое время по центральным и северным регионам одни мамонты бегали. Скелет мамонта Уваров в своём Карачарове действительно нашёл. А рядом — стоянку с палеолитическими орудиями. В Волосове граф открыл культуру эпохи неолита, «волосовскую».

Все эти впечатляющие успехи намагнитили поле для юных исследователей, не чаявших души в Алексее Сергеевиче. «Гордость графа

Разрез Александровой горы под Переяславлем-Залесским. Схема из книги А. С. Уварова об археологии «Etude sur les puples primitifs de la Russie.Les Meriens». 1875

происходила от его самоуважения, сознания своих достоинств, — писал его младший современник. — Это же самоуважение заставляло его быть скромным в деле науки». Уваров оказывал поддержку каждому, кто обращался за советом, никогда с ходу не отвергал чужие теории, какими бы странными они ни казались. В 1864 году начинает свою работу Московское археологическое общество — автономный центр, нацеленный на открытие «новых» цивилизаций древней Евразии. Оформляется лицо русской археологии, а через короткое время она становится первой среди равных. Французские и немецкие археологи, не говоря о славянах, приезжают в Россию, чтобы позаимствовать опыт. Реанимация прошлого вступает во вторую стадию.

За Можайском

Из мультфильмов для дошкольного возраста нам знаком образ безумного профессора с высунутым языком и развязанными шнурками, изобретающего вечный двигатель. Такая картинка возможна лишь сегодня, когда учёные фактически превращены в рабочих на конвейере науки. Они не ведают ничего за пределами специальности, помещены в коттедж-теплицу университетского кампуса и не несут за свои изыскания даже моральной ответственности.

Чего-то менее схожего с Уваровым трудно вообразить. Думаю, он никогда бы не состоялся как кросс-дисциплинарный исследователь,

Прорись миниатюры «Физиолога» Дамаскина Студита. Из «Символического словаря» А. С. Уварова

если бы не был к тому же рачительным хозяином и прогрессивным общественным деятелем. Координация умов элиты гораздо сложнее управления имением или обязанностей Можайского предводителя дворянства, коим его регулярно избирали.

Мысль Уварова никогда не ограничивалась собственным поколением, поэтому он взялся за разведение леса и пригласил к себе Карла Тюрмера, выдающегося лесовода XIX века. Тюрмер разработал оригинальную методику смешанного выращивания хвойных пород. Примерно за 15 лет ему удалось создать многоукладное лесное хозяйство, где экология и экономика удачно дополняли друг друга. После освобождения крестьян тюрмеровские делянки пришлись как нельзя кстати, обеспечив многим из них устойчивый заработок. В уваровских имениях Поречье и Пустошь Тюрмер создал эталонный лес России,

294 _

настоящий храм природы. В середине следующего столетия его методику включат в программу Федерального лесного управления США.

Уваров находил время для самого изысканного цветоводства, на организацию земских школ для народа, учредил Общество любителей художеств, сильно повлиявшее на живопись и театр его времени.

Верная соперница

О нет, мы совсем не стремимся золотить Алексею Сергеевичу нимб. Скажем прямо, он обладал некоторыми… продолжениями своих достоинств. В 2005 году впервые были напечатаны мемуары его жены, Прасковьи Сергеевны, эмигрировавшей после Октября. Воспоминания выдержаны в той неподражаемой открыто-закрытой манере, которая угасла вместе с последними представителями старорежимной аристократии. «Давно прошедшие счастливые дни» — озаглавлена книга. Парадокс в том, что Прасковья Сергеевна, не чая души в своём муже, действительно прожила вместе с ним счастливую и одновременно глубоко ущербную жизнь.

Урождённая княжна Щербатова, она была завидной невестой, не пропускала ни одного бала, послужив прототипом для Кити Щербац-кой из «Анны Карениной». Кстати, Лев Толстой не оставлял её вниманием и после замужества, однако роман так и не состоялся. «Много мазурок просидела я с ним, спорила без конца о его героях и героинях, о суете мирской, о призвании человека, о соблазнах, вносимых в народные массы нашей роскошью и балами, и… остаюсь при своём мнении, что на чердаке у него уже и тогда не всё было в порядке», — признавалась Прасковья Сергеевна.

Старше своей избранницы на 16 лет, Уваров долго ухаживал за ней, постоянно опасаясь наскучить учёными темами. Однако именно его серьёзность и творческий заряд больше всего привлекли девушку. Они действительно обрели счастье, путешествуя несколько лет по странам Европы, где в Италии и Франции соответственно родились первенцы их многочисленного потомства.

Наблюдая, как Уваров часами медитирует, обходя византийские развалины или картинные галереи, молодая графиня открывала ведо-

Прасковья Уварова. Фото 1850-х гг.

мый лишь единицам мир. Она стала вести нечто вроде обменного дневника, куда заносила собственные археологические заметки и замеры, часто восполняя пропущенное мужем. Невзирая на материнство, Прасковья Сергеевна готовилась стать не только собеседницей, но полноправным научным коллегой графа.

Но в этом ей было категорически отказано. До самой смерти граф оставался убеждённым противником «дамского элемента» в Археологическом обществе и блокировал вступление туда собственной жены. Тем не менее, лишённая официального статуса, Прасковья Сергеевна продолжала заниматься археологией, помогая супругу во всём. Драматичные отношения Уваровых отражает случай, произошедший с ними на Кавказе. Их проводили к святилищу Реком, которое по преданию возвёл из камней сам святой Георгий. Старейшина предупредил, что порог святилища не должен переступать ни один чужеземец, однако из почтения к графу для него делают исключение. Но не для женщины. Прасковья Сергеевна (а к таким ситуациям она привыкла) осталась бродить около внешних стен. Старейшина объяснил, что через окно в храм столетиями бросают разные дары, предназначенные св. Георгию, но не все из них долетают, поэтому под проёмом образовалась целая куча предметов, многие из которых были довольно древними. Из этих приношений графине было позволено взять что-нибудь на память. Та увидела бронзовый обломок с головкой зверя и подобрала его. Уварову тоже разрешили взять предмет из святилища, и он выбрал бронзовый «стакан» без дна. Вечером, обмениваясь впечатления, супруги достали свои находки. К их изумлению, обломки оказались частями одного предмета — бронзового рога для питья, совершенно уникального памятника в своём роде.

Когда Алексей Сергеевич умер, графиня была сразу принята в Общество и единогласно избрана его главой. Графиня инициировала широкомасштабные раскопки на Кавказе, которые стали мировой сенсацией. После княгини Дашковой Прасковья Сергеевна оказалась второй женщиной в Петербургской академии, была зачислена во многие университеты и научные общества Европы. Её умом восхищались известный религиовед Эрнест Ренан и император Александр II. Да, графиня Уварова была реальным конкурентом для своего мужа.

П.С. Уварова (в центре) с матерью П. Щербатовой и дочерью Прасковьей. Фото конца XIX в. Последний акт

Всю жизнь Уваров писал свой главный труд — книгу о христианской символике. После его кончины ученики успели издать лишь первую часть. «Символический словарь» так и остался неопубликованным: в революционной неразберихе типографский набор был рассыпан, а большинство гранок не сохранилось. Остались только рукописи, которые граф постоянно правил и дополнял, возя с собой с места на место. Символы являются метакодом традиционной культуры. Знающий символику может понять предназначение любого предмета, если определит, какого мировоззрения придерживались заказчик и изготовитель. «Символический словарь» Уварова обогнал своё время лет на 50, и есть какая-то обидная фатальность, что он оказался недоступным для нескольких поколений учёных. Впрочем, советские исследователи вряд ли смогли бы им по-настоящему воспользоваться. Те стороны русской культуры, которые они привыкли считать «язычеством», граф блестяще объяснял как автохтонные формы православия.

Составляя «Символический словарь», Уваров будто готовил язык для воскресающего на его глазах прошлого, которым оно должно было изъясняться с потомками. Однако до того требовалось определиться с

Факсимиле верхней части страницы из рукописи «Символического словаря». РАИИМКРАН. Ф.11

физическим центром, где история могла бы постоянно воспроизводить себя в сознании людей. В реаниматологии это соответствует стадии пролонгированного поддержания жизни. Таким центром должен был стать Исторический музей на Красной площади. Его проектированию

Павлин. Рисунок к «Христианской символике» А. С. Уварова

и строительству были посвящены последние годы жизни и последние капли некогда могучего здоровья Алексея Сергеевича.

В лице Ивана Забелина, поначалу с недоверием воспринимавшего инициативы графа, мало-помалу он нашёл себе настоящего соратника, стойко переносившего вместе с ним все невзгоды и интриги. Было их, к прискорбию, немало. Так, завистникам удалось сорвать торжественное открытие музея в 1883 году, которое планировалось в ходе коронации Александра III сразу после освящения храма Христа Спасителя. Императорских церемонимейстеров

_299

дезинформировали, что музей ещё не отделан. И всё-таки государь приехал, и Уваров лично представил ему лучших московских историков — Забелина и Василия Ключевского.

Треволнения спровоцировали инфаркт. Хотя Уваров кинулся поправлять здоровье, он уже не смог восстановиться. На Археологическом съезде в Одессе граф воспрял, но, вернувшись в Москву, вновь стал ослабевать. Устраивавший дела других, он так и не смог завершить своих фундаментальных работ, в число которых входил помимо «Символики» «Археологический словарь» и «Византийский альбом». Любимым символом Алексея Сергеевича всегда был Феникс, и он хорошо понимал, что последним актом реанимации того величественного прошлого, которое он хотел оживить, должна стать его собственная смерть. То, что не умерло, не может возродиться, а граф стал живым реликварием истории Руси.

Но полноте. Можно ли назвать «смертью» уход самого Реаниматора? Всё, что начал Уваров, завершили его последователи. Ни одна линия не оборвалась, ни один луч не погас.

ЭНЕРГИЯ ПЕТЕРБУРГА¹¹⁶

На наших глазах Санкт-Петербург превращается в центр распределения энергопотоков Евразии. Нам знакомо парадное, героическое, даже литературное лицо Северной столицы, но каков её сакральный облик? Какие идеи, кроме пресловутого «окна в Европу», лежат в основании одного из красивейших городов Земли? Имеют ли они естественно-научное основание? Как отражены в психофизиологии петербуржцев, коренных жителей города?

Роль Петербурга в российской истории уже давно стала «знамением пререкаемым». Для одних он — бастион Европы перед лицом «дикой азиатчины». Для других — чужеродная конструкция, отнявшая первенство у семихолмной Москвы. Для геополитика-евразийца Петербург — «атлантистский форпост», знак торжества «воды» над «сушей». Для либерала-европоцентриста — символ прогресса и при-300 _

общения к мировой цивилизации, разрыва с косностью, архаикой, инерцией.

Как бы то ни было, в основе жесткой оппозиции мнений лежит одна и та же мысль: Петербург — культурный плацдарм иной цивилизации, не имеющий ничего общего с исконной государственной традицией Руси. Нам предлагается только решить, хорошо это или плохо. Однако, так ли всё плоско?

Русский Константинополь

Священный архетип, который воплощает собой Петербург, восходит к эпохе, когда не было ни «Азии», ни «Европы» в современном понимании, а надо всем возвышалась одна Универсальная Империя и ее столица. Точнее, две столицы — Рим и Константинополь. Именно их образы и соединяет в себе Город Святого Петра. Идея о «Москве — Третьем Риме» общеизвестна. Столь же общеизвестно, что реальные черты Рима столица России приобретает лишь в петербургский период. «Коль ты прекрасен, Град! Ты Риму стал подобен», — напишет в 1756 году молодой Андрей Нартов.

Мысль о том, что Петр I сознательно противопоставлял Петербург Риму (центру католического папства) высказывалась неоднократно. А вот с Константинополем Петербург редко ставят в один ряд. Между тем, Санкт-Петербург сразу проектировался как мировая имперская столица, восполняющая потерю Царьграда. Более того — инициирующая процесс его возвращения. После Гангутской виктории 1714 года, в присутствии иностранных посланников, Петр декларирует основную цель создания Петербурга — реставрацию Эллинистического периметра: «Историки говорят, что все науки были сосредоточены в Древней Греции. Изгнанные оттуда превратностями времён, они распространились в Италию и затем по всей Европе. […] И мой разум почти предвещает, что науки когда-нибудь покинут своё прибежище в Британии, Франции и Германии, придут и на столетия поселятся среди нас. А после, возможно, вернутся в свой исконный дом — Грецию».

Культ Константина Великого должен был играть важнейшую роль в репрезентации нового города. В иконостасе Петропавловского

_301

собора помещают образ равноапостольного царя, большие иконы Воздвижения Креста Господня с Константином и Еленой становятся непременным атрибутом питерских храмов. Планировалось установить и гигантскую статую непобедимого христианского императора. Её модель хранилась у наследников первого городского архитектора Доменико Трезини (ок.1670–1734).

В исторических известиях начала XVIII века проводятся многочисленные параллели между рождением Константинополя и Санкт-Петербурга. Так же как Константин перед закладкой Царьграда, Пётр, выбирая место для столицы, видит парящего орла. Поскольку это произошло накануне Пятидесятницы, орёл однозначно воспринимался как знамение Святого Духа. Отыскав гнездовье геральдической птицы, Петр, по преданию, выкопал ров, куда поместил ковчег с мощами апостола Андрея Первозванного, первокрестителя Руси.

Венеция и Вена

Ещё менее известными, чем Константинополь являются два других образца, учтённые при строительстве новой столицы — Вена и Венеция. Эти города, в основе которых неслучайно лежит имя славянского племени венедов¹¹⁷ тоже выступали преемниками Царьграда. Вена воплотила в себе имперский центр (столица Габсбургов, сделавших символом власти двуглавого орла). Венеция унаследовала морскую и торговую функцию Константинополя, да и сама была основана выходцами из Византии.

Известно, что во время заграничного вояжа русский царь планировал посетить Венецию. Поездка туда Петра (через Милан и Падую) описана в ряде изводов его путевого журнала. Венеция — прототип города на воде, структурированного благодаря системе каналов. Поэтому на неё, а не только на Амстердам, где он обучался корабельному мастерству, ориентировался Пётр в своих замыслах градостроителя. Автор «Точного известия о… крепости и городе Санкт-Петербурге»

302 _

(1713, 1718), пастор Симон Дитрих Геркенс, приводит слова Петра, что тот намеревается создать «вторую Венецию».

Голландские атрибуты в Петербурге несли чисто функциональную, отнюдь не ценностную нагрузку. С «Новым Амстердамом», имея в виду цитадель столицы Нидерландов, Петр сравнивал не сам город, а его входную крепость Кроншлот (позднее Кронштадт). А «Новой Голландией» называл район верфей, где хранился лес для кораблестроения.

Что же касается главных зданий Петербурга, то в их строительстве Петр и его преемники опирались почти исключительно на итальянское зодчество. Так, образцом для Адмиралтейства послужили чертежи Арсенала Венеции, которые Петр распорядился достать. Непосредственно из Венеции для украшения Петербурга привезли множество статуй и даже целую мраморно-алебастровую беседку.

Интересно, что после основания Петербурга Вена и Венеция постепенно теряют своё значение и блеск. Каналы и мосты Венеции кажутся игрушечными в сравнении с масштабами «Русской Венеции». Театры, дворцы и парки Петербурга не уступают венским, а если быть, честным, то превосходят их по красоте и роскоши.

Александрия и Фиваида

Ещё одним архетипом Петербурга стал Египет. На это иногда обращают внимание, но не углубляются в смысл.

Восхищённый зданиями, появившимися на Васильевском острове (который принадлежал Александру Меншикову), Петр «задумал построить там новый, блестящий и большой город, причём весь из камня и кирпича. Желая сделать князю приятное, он хотел назвать этот город Александрией», — записывает Обри де ла Мотрэ в 1726 году. Однако не стоит чересчур доверять мотивации, приведённой французским путешественником. Дело заключалось, не столько в имени самого «светлейшего князя», сколько в имени его святого патрона. Перенос мощей благоверного кн. Александра Невского из Владимира в Санкт-Петербург двумя годами ранее, демонстрировал преемственность российской армии с воинством Древней Руси.

_303

С другой стороны, название «Александрия» воскрешало память об оплоте эллинистической культуры в Египте, об Александрийской библиотеке. Стремительное прирастание Петербурга книжными и музейными собраниями отмечено всеми гостями- европейцами. В эпоху Петра Египет воспринимался не столько через царства древних фараонов, сколько сквозь призму Александрии, эллинизированного Египта Птолемеев, сквозь христианскую культуру александрийских патриархов, богословов и монашества.

Египетский стиль выражался не в одном внешнем дизайне (знаменитые сфинксы, обелиски), но и в самой сути российской политики. Главными чертами Египетского царства были цивилизованность и миролюбие. Из всех европейских держав это сочетание в полной мере унаследовала лишь Россия, в которой народы Европы опознали в XIX столетии долгожданную стабилизирующую силу.

Изначально строившаяся как универсальный центр, архитектура «Северной Фиваиды» программировала историческую роль России — арбитра и «воспитателя» Европы, расколотой амбициями национальных государств. Идея Священного Союза, восходящая еще к Павлу I, воплощенная на практике Александром I после победы над Наполеоном, и проводимая в жизнь Николаем I вплоть до Крымской войны, безусловно, была наиболее успешной попыткой оградить Европу от бесконечных войн, от перекрёстных территориальных притязаний. Стабилизирующая миссия не исчезла в период СССР. Она и сегодня остается отличительной чертой международной позиции России.

Линия Апостола Андрея

В историческом сказании «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга» особо подчёркнута роль села Друзино (Грузино). По церковному преданию, апостол Андрей, посетив киевские холмы и Словенск (предшественник Новгорода), пророчески водрузил свой жезл не в самом селе Грузино, а ниже по течению, указывая направление, где появится столица Северного царства.

Согласно средневековым источникам, апостол основал также престол в Византии, давший начало Константинопольскому патриархату. Если

304 _

проследить маршрут св. Андрея, то мы увидим вертикальную линию, восходящую с юга на север: от Византия через Крым, по течению Днепра к местоположению Киева (греческого Борисфена) и далее к будущим Новгороду, Старой Ладоге, Петербургу. Конечно, археологически завизировать «линию св. Андрея» удаётся далеко не по всей её длине (хотя в случае Крыма и Южной России это несомненно — христианство там появилось уже в I веке). Важно другое: маршрут апостола стал одним из ключевых элементов русской историософии, её оправдавшейся интуицией, получившей в последние годы неожиданное подтверждение.

Линия апостола Андрея странным образом совпадает с контурами Нильско-Лапландского линеамента, протянувшегося с юга Африки до севера Скандинавского полуострова.

Нильско-Лапландский линеамент

Поясним, о чём речь. Линеаментом в геологии называют границу резкого изменения параметров географической среды, геологической структуры, геофизических полей. В строении земной коры подобная тектоническая структура проявляется как зона разломов, которая наделяет кору повышенной проницаемостью. Следует помнить, что в силу многочисленных ответвлений и пересечения с другими разломами, зона влияния линеамента нередко выходит за пределы его генеральной ширины.

Ширина Нильско-Лапландского линеамента в среднем составляет 360 км, достигая 500—600-т; осевая линия пролегает по меридиану 32,5° в.д. Вдоль линеамента протянута Африканская рифтовая система, а также текут в меридиональном направлении реки-кормилицы Нил и Днепр. С ним совпадает линия, делящая континенты Африки и Евразии на две равные по площади части: западную и восточную¹¹⁸. Сопоставление зоны линеамента с историей цивилизаций свидетельствует о некой закономерности. Вдоль Нильско-Лапландского линеамента выстраиваются главные центры мировой политики: совокупность

городов Египта, доминировавших в разные исторические периоды (Мемфис, Фивы, Александрия, Каир), Хартум и города древнего Судана, Дамаск, Афины, Константинополь-Стамбул, Анкара, Киев, Новгород Великий и, наконец, Санкт-Петербург.

Нельзя не отметить, что хронологическое доминирование этих центров в истории, синхронизовано с их перемещением к северу. В этом ряду Санкт-Петербург является наивысшим проявлением глобальной власти: охват территорий, подчинённых столице Российской Империи, превысил все предыдущие проявления мирового центра.

С точки зрения истории, расположение столиц вдоль линеамента можно объяснить наличием важнейших торговых и военных путей, вклю-

Нильско-Лапландский линеамент с государственными центрами, игравшими ведущую роль в международной политике

306 _

чая естественные коммуникации Нил и Днепр. Нильско-Лапландский линеамент разграничивает рельеф Европы и Азии: вдоль него протягиваются труднопроходимые территории. В Скандинавии это водораздел, в районе Чудского озера — Полесья — заболоченная равнина, южнее — Карпаты, Балканы, горные районы Малой Азии, Сирийская и Аравийская пустыни. На этой естественной границе существуют удобные для коммуникаций проходы: район Суэца, район Северной Сирии, Босфор и Дарданеллы, район Киева (благодаря специфике гидросети), гидросеть в районах Новгорода Великого и Санкт-Петербурга. За контроль над этими проходами издревле велись войны.

Появление крупногабаритных судов океанского класса и мощной переносной артиллерии, позволили ослабить борьбу за овладение зоной линеамента и создали мировую колониальную систему. Единственной страной не включившейся в гонку за колониями была Россия. Она упорно продолжала выдвигать свои рубежи на «апостольскую линию». Полностью вобрав её в царствование Павла I, Россия заложила фундамент постколониального мира и приступила к его строительству. Поэтому её территория, в отличие от остальных империй, понесла в XX столетии сравнительно малые потери.

Активизация границ

Пребывание в Питере порождает ощущение легкости. Любимым занятием Петра Алексеевича было плавание на судах, чему государь предавался круглогодично. То, что Петр ходил под парусом не только на воде, но и по льду на буерах, говорит о том, что его родной стихией была не столько вода, сколько ветер.

Это повлияло на внешность столицы и петербургские методы администрирования, разительно отличающиеся от московских. Центральное положение Петербурга проявлялось не через скопление тяжести, а, скорее, походило на рычаг в системе, причём, системе разомкнутой. Так же, как Царьград, на протяжении веков бывший тем местом, откуда вершились судьбы мира, Санкт-Петербург к началу XIX века становится приводным механизмом международной политики. Петр прекрасно осознавал эту перспективу своего детища, поэтому, целуя _307

крест, часто повторял, что «скорее потеряет половину своего государства нежели Петербург».

Значимость Петербурга росла пропорционально усилению российских границ. Когда Петр I перенёс столицу своего царства на периферию, он сделал процесс, начатый Иваном IV и Годуновым, необратимым. Одним из главных результатов работы госмашины стал выход к морям на севере и на юге. Сравнивая Петербург с Константинополем, необходимо обратить внимание на статус «морской столицы», главной базы имперского флота, роль которой Царьград исполнял с момента основания в IV веке — до конца X. В то время эскадры ромеев господствовали на Средиземноморье, что давало возможность Константинополю противостоять арабам и защищать свои владения в Западной Европе.

«Русский Константинополь» стал символом уникальной открытости миру, основанной не на слепом принятии чужих правил игры, а на способности перекраивать эти правила под себя, творчески усваивая чужой опыт.

С берегов Невы, по личной инициативе Петра I началось подлинное освоение Сибири, а также других восточных территорий. Был создан административный и научный аппарат, обеспечивавший разведку и инвентаризацию недр terra incognita, которые сейчас являются главным источником благосостояния страны, готовя трамплин для её будущего.

Свобода в служении

Подобно Константинополю, Петербург стал своего рода социальной лабораторией, в которой старые формы уклада адаптировались к новым реалиям.

Петр I не только децентрализовал местоположение столицы (ни в чём не умаляя её властных полномочий), он перераспределил сословный сакралитет власти, предоставив подданным возможность стать не просто орудиями, а равноправными — в контексте общего дела — творцами политико-экономической программы. Введя в дворянскую этику понятие чести, государь сформировал принципиально новое сословие, близкое себе оперативно. Как указывает этнолог Олег Кири-308 _

ченко, каждый дворянин наделялся «искрой» царского достоинства и через это происходило психологическое уподобление представителей дворянства царю.

С кодексом чести был неразрывно связан и закон строгой субординации. Один ранг от другого отличала не мера большей чести (как в Московской Руси), а мера большей власти. Власти, распространяющейся не на личность подчинённого, низшего по рангу, а на его профессиональные обязанности. По чести все дворяне были равны между собой. И царь, и дворянство, начиная с Петра, также уравниваются в общем служении Отечеству, перед которым несут моральную ответственность.

Ленинград: подавленная резолютивность

Строители Петербурга понимали священное не как музейную витрину, а как источник власти и благосостояния. Расширяясь на Восток и выстраивая диалог с Западом, столица России накануне революции должна была стать оплотом для традиционных религий в противовес секуляризму и атеизму Запада. Речь шла не только о православии. В Петербурге был построен первый в Европе буддистский дацан, самый высокий в Европе минарет. Переворот 1917 года помешал этим новым сакральным центрам выполнить возлагавшуюся на них задачу.

Значительно позже было введено в строй питерское метро, задуманное ещё в 1903 году. Не построили деловой Сити — кольцо из небоскребов, призванное опоясывать, не трогая, исторический центр. Это, вероятно, был один из самых фантастических, но вполне осуществимых в царской России проектов.

Открытость Петербурга плохо сочеталась с изоляционизмом большевистского руководства, сразу после переворота забившегося в тесной Москве.

Однако державный дух не подчиняется приказам администрации. Даже лишившись имени, Петербург остаётся столицей российской культуры, сберегая лучшие ее качества. Брошенный на произвол судьбы в годы Второй мировой войны, он не сдался на милость _309

противника. Непреклонная воля блокадного Города показала пример мужества всей стране.

Статус Питера был крайне неопределёнен, пока предпринятая в конце 1940-х годов попытка провозгласить его столицей РСФСР не повлекла за собой расстрельные приговоры суда. После этого «Город на Неве» обрекли на почётное угасание, сделав «музеем под открытым небом», слава и величие которого, подобно Венеции, погружены в прошлое.

Но судьба распорядилась иначе. Отлучённое от функций государственной власти, макросущество столицы Севера продолжает выбрасывать протуберанцы творческой энергии. Не последнюю роль играет всё тот же геологический фактор. Как показывают исследования психиатра Игоря Попова, формирование «решительного» типа личности (modem-resolute character по международной градации) происходит в районах, где наблюдается повышенная концентрация активных региональных и крупных локальных разломов земной коры (линеаментов). Среди пяти обследованных И.В. Поповым городов (Петербург, Великий Новгород, Тверь, Кемь и Козельск) дети, рождённые в северной столице, показали наиболее высокие баллы резолютивности.

• Можно спросить: почему для обследования выбирались дети, а не представители взрослой популяции? Отвечаем на сей вопрос с прискорбием: в провинциальных городах резолютивный потенциал человека далеко не всегда реализуется из-за воспитательных, бытовых и национально-культурных препон. Кстати, причиной «срыва», пополняющего ряды пациентов психо-неврологических отделений, нередко бывает подавленная резолютивность.

Портовая, академическая, музыкальные субкультуры причудливо сплетаясь, создали узнаваемые типы петербужца и петербурженки. Идеализм, тонкая эмоциональность, неподражаемое обаяние, органичное сочетание традиционности, креатива и эстетического вкуса.

Не случайно в Ленинграде с его высококвалифицированными рабочими и сплочённой интеллигенцией, идеи перестройки конца 1980-х впервые получили массовую поддержку. Дух молодёжной анархии именно здесь пробудил волну рок-движения, накрывшую Россию до Екатеринбурга, Омска и Владивостока.

Памятники прошлого обозначают сакральность Петербурга, но лишь как свёрнутую потенцию, которая, раскрывшись, выразит вектор развития всей страны. Сакральность нельзя свести только к овеществлённой форме, тем более к формам прошлого. Возвращение Петербургу его исконного державного смысла должно стать одним из важнейших элементов национального проекта. Петербург был и остаётся акме (вершиной) русской истории, из которой единственно возможно её дальнейшее развитие.

В сравнение со старыми городами России, Петербург очень быстро развился, в него вложен интенсивный труд нескольких десятков поколений. Поэтому сегодня Питер олицетворяет оплот народной «правды», поэтому петербуржцы так сопротивляются попыткам навязать им эту правду извне. Однако инстинкт «первого отрицания», или нигилизма, как реакция на несовершенную, неперспективную действительность, может, если осознать его причины, трансформироваться в мироощущение надежды, столь востребованное обществом.

Удивительным образом, после почти столетней паузы, вызванной разрывом исторической преемственности, к «новому граду Св. Петра» возвращается его миссия. Комбинация внешне случайных факторов приводит к неслучайному результату — и Санкт-Петербург вновь возрождается в качестве мировой столицы — на сей раз столицы энергетической. Все идет к тому, что в двадцать первом веке — как и веке девятнадцатом, вопросы о судьбах мира снова будет решаться именно здесь.

Россия снова начинает играть роль судьи и протектора, теперь уже, не в военном, а в энергетическом пространстве. Но ведь энергия это не только топливо для двигателей, не просто джоули, эрги и ватты. Жизнь отдельного человека, целых народов и стран только тогда приобретает смысл, когда повседневность сопрягается с высшими целями, такими как всеобщая гармония, бессмертие. Дискуссия развернувшаяся сегодня вокруг будущего Санкт-Петребурга это спор о смысле человеческой жизни, о том, что действительно является священным для населения города, страны, континента.

ОСНОВНАЯ ЛИТЕРАТУРА

КНЯЗЬ СЕВЕРА

Карпов А.Ю. Владимир Святой. 2-е изд. испр., доп. М., 2004

Карпов А.Ю. Княгиня Ольга. М., 2009

Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времён до 1000 г.). М., 1993

Рансимен С. История Первого Болгарского Царства. СПб., 2009

Российское византиноведение. Итоги и перспективы: Тезисы конференции… 24–26.05.1994. М., 1994

Роэсдаль Эльсе. Мир викингов. СПб., 2001

Русанова И.П., Тимощук Б.А. Языческие святилища древних славян. 2-е изд., испр. М., 2007

Хабургаев Г.А. Первые столетия славянской письменной культуры. М., 1994

KapSapaq Г.0. Baa&eioq В' о BouXyapOKiovoq. Auf|va, 2002. (Етратеуиср Iaxopia, 6)

ПРАВО НА ЖЕРТВУ

Литвина А. Ф., Успенский Б. Ф. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006

Самойлова Т.Е. Житийные иконы святых Бориса и Глеба XIV–XVII вв. // Труды ЦМИАР. Т. 3. М., 2008

Рорре Andrzej. Christian Russia in the Making. Aldershot; Burlington; Ashgate, 2007

МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ РАЯ

Архипова С.В. Древний Египет и христианство // Восток (Oriens). 2002. № 3

Богдасаров РВ. От альфы до омеги русского Центавра // Урания. 1997. № 5; 1998. № 1

Богословские труды. М., 1989. Сб. 29

312 _

Буслаев Ф.И. Сочинения. Т. 1–3. СПб.; Л., 1908–1910 Вагнер Г. К., Владышевская Т.Ф. Искусство Древней Руси. М., 1993 Веселовский А.Н. Параллели к сказанию о рае // Филологические записки. 1875. Вып. 3

Димитрий Ростовский, сет. Синопсис. Летопись. М., 1998 Древняя Русь: пересечение традиций. М., 1997 Дьяченко Гр., прот. Полный церковно-славянский словарь. М., 1993 Естественно-научные представления Древней Руси. М., 1978 Естественно-научные представления Древней Руси. М., 1988 Жуков Д.В. Плавание святого Брандана // Урания. 1999. № 1 Из Толковой Палеи: До-человеческий цикл Творения / Пер. Р.В. Багдаса-рова, коммент. А.П. Щеглова // В Г. 1998. № 7

Клибанов А.И. Реформационные движения в России в XIV — 1-й пол. XVI в. М., 1955

Книга глаголемая Козмы Индикоплова: Из рукописи МГАМИД XVI в., ВМЧ (новгородский список), месяца августа, 23–31 (собр. Оболенского № 159). СПб., 1886

Книга нарицаема Козьма Индикоплов / Изд. подг. В.С. Голышенко, В.Ф. Дубровина. М., 1997

Ковтун Л.С. Азбуковники XVI–XVII вв. Л., 1989 Кудрявцевы М.П. и Т.Н. Русский православный храм. Символический язык архитектурных форм // К Свету. 1995. № 17 Лазарев Е. Обретённый рай // Урания. 1998. № 3

Макарихин В.П. Спор о «земном рае» и развитие русской общественной мысли в XIV в. // Идеология и культура феодальной России. Горький, 1988 Мочульский В.Н. Апокрифические элементы в «Вопросах и ответах св. Афанасия к кн. Антиоху». Одесса, 1900

О Тебе радуется: Русские иконы Богоматери XVI — начала XX века. М., 1995

Панич ТВ. Шестоднев неизвестного автора из библиотеки Афанасия Холмогорского // Русское общество и литература позднего феодализма. Новосибирск, 1996

Пиотровская Е.К. «Христианская Топография» Козьмы Индикоплова в древнерусской письменной традиции (по материалам дошедших фрагментов). СПб., 2004

Плигузов А.И. Текст-кентавр о сибирских самоедах. М.; Newtonville, 1993 Подлинник иконописный / Изд. С.Т. Большакова, А.И. Успенского. М., 1998

Путятин И.Е. Образ русского храма и эпоха Просвещения. М., 2009 Райт Дж. К. Географические представления в эпоху крестовых походов. М., 1988

Редин Е.К Христианская топография Козьмы Индикоплова по греческим и русским спискам. М., 1916

_313

Ретковская Л.С. Вселенная в искусстве Древней Руси // Труды ГИМ. М., 1961. Вып. 33

Рупосова Л.П. Группа наименований небесных тел Солнечной системы в русском языке XI–XVII вв. // Лексические группы в русском языке XI–XVII вв. М., 1991

Рыбаков Б.А. Стригольники: Русские гуманисты XIV столетия. М., 1993

Седельников АД. Мотив о рае в русском средневековом прении // Byzantinislavica. 1938. Т. 7

София Премудрость Божия: Выставка русской иконописи XIII–XIX вв. из собраний музеев России: [Каталог] / Концепция Л.И. Лифшица, А.М. Лукашова. М., 2000

Тихонравов Н.С. Памятники отреченной русской литературы. Т. 1–2. СПб., 1863

Тулъцева Л.А. Человек на небе и на земле в русском фольклоре и народных верованиях // Древняя астрономия. Небо и человек: доклады Междунар. н. — практ. конф. 19–24.11.1997. М., 1998

ТуриловА. А., Чернецов А.В. К изучению «отреченных» книг//Естественнонаучные представления Древней Руси. М., 1988

Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982

Ушаков В.Д. Божественное знание в Коране и Новом Завете // Азия и Африка сегодня. 1996. № 1

Шихвердиев Ш.М. Гео- и гелиоцентризм в астрологии // Астролог. 1997. № 5

Щапов А.П. Сочинения. Т. 1. СПб., 1906

Щеглов А.П. Древнерусская ноуменальная натурфилософия. М., 1999

Cosmos Indicopleustes. Topographie Chretienne / Intr. etc par W. Wolska-Co-nus. Paris, 1968—73. T. 1–3

Winstedt E. O. The Christian Topography of Cosmas Indicopleustes. Cambridge, 1909

ЛЕСТНИЦА-КЛЮЧ

1000-летие русской художественной культуры. М.; Hamburg, 1988 Богдасаров Р.В. Ангелы и демоны // Юный художник. 2000. № 7 Воронина ТА. Русский лубок 20—60-х гг. XIX в.: производство, бытование, тематика. М., 1993. (Сер. «Российский этнограф»; Вып. 5)

И по плодам узнается древо. Русская иконопись XV–XX веков из собрания Виктора Бондаренко. М., 2003

Русский рисованный лубок конца XVIII — начала XX века. М., 1992 Смирнова Э.С. Лицевые рукописи Великого Новгорода, XV в. М., 1994 Соколов Б.М. Борьба за лубок в XIX столетии // Живая старина. 1997. № 1

314 _

КУДА МАКАР ТЕЛЯТ НЕ ГОНЯЛ

Аверкий, игум. О монашестве. Белград, 1941

Богдасаров Р.В. Христианская символика: Звериная символика, 1—14 // Философия в поисках онтологии. Самара, 1994. Вып. 1

Быков В.П. Тихие приюты для отдыха страдающей души. М., 1913 Гродецкая А.Г. Ответы предания: жития святых в духовном поиске Льва Толстого. СПб., 2000

Жарникова С.В. К вопросу о возможной локализации священных гор Меру и Хары в индоиранской (арийской) мифологии // Международная ассоциация по изучению культур Центральной Азии: Информационный бюллетень. М., 1986. Вып. 11.

Истрин В.М. Александрия русских хронографов: Исследование и текст. М., 1893.

Истрин В.М. Хроника Георгия Амартола. Т. 1–3. Пг., 1920–1930 Карнеев А. Материалы и заметки по литературной истории «Физиолога» //ОЛДП. СПб., 1892. Т. 92

Клюев Н.А. Гагарья судьбина // Литературное обозрение. 1987. № 9 Концевич ИМ. Оптина пустынь и ее время. Джорданвилль, 1970 Коринфский А.А. Народная Русь. М., 1901

Младшая Эдда / Изд. подг. О.А. Смирницкая, М.И. Стеблин-Каменский. М., 1994

Никифоров А.И. Минейные и проложные тексты апокрифа о Макарии Римском в славяно-русской письменности // Изв-я Об-ва истории, археологии и этнографии при Казанск. гос. ун-те. Казань, 1923. Т. 32. Вып. 2

Ржига В.Ф. Новая версия легенды о земном рае // Byzantinoslavica. 1930. Т.2

Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 14 т. М., 1953

Троицкий Н.И. О символическом значении архиерейской палицы // Православное обозрение. 1884. № 7

Труханов Михаил, свящ. Дивны дела Твои, Господи. М., 1995 Уваров А.С. Христианская символика. М., 1908. Ч. 1: Символика древнехристианского периода

Физиолог / Подг. Е.И. Ванеева. СПб., 1996

Чернецов А.В. Резные посохи XV в.: работа кремлевских мастеров. М., 1987

Элиаде М. Мефистофель и андрогин. СПб., 1998 Champeaux G. de, Sterckx S. dom. I simboli del medioevo. Milano, 1981 Charbonneau-Lassay L. Le Bestiaire du Christ: La mysteriuse emblematique de Jesus-Christ. Bruges, 1940

Chevalier J., Gheerbrant A. Dizionario dei simboli / Trad, dal franc. Milano, 1988. Vol. 1–2

ВЕЧНАЯ РЯЗАНЬ

Амелькин А. Когда «родился» Евпатий Коловрат// Родина. 1997. № 3–4

Буланкина Е.В. Старая Рязань — стольный город Древней Руси. 3-е изд. Рязань, 2007

Великое княжество Рязанское: историко-археологические исследования и материалы. М, 2005

Восточноевропейский средневековый город: проблемы музеефикации, охраны и туристского использования. (Полевой науч. — прак. сем. Старая Рязань, 7–9.07.2009). М, 2009

Герасъкин Ю.В., Нагорное В.П. Памятная плита Ивана Мирославича (Мурзы Хоросмира) в Рязанском Солотчинском монастыре// Российская археология. 2008. № 2

Добродомое И. Т Никола Корсунский — Заразский — Зараский — Зарайский (в связи с историей топонима Зарайск) // «Правило веры и образ кротости…». М., 2004

Клосс Б.М. Избранные труды: Т. 2. Очерки по истории русской агиографии XIV–XVI веков. М., 2001

ЦАРЬ-КОЛОКОЛ

Баталов А.Л. Гроб Господень в замысле «Святая Святых» Бориса Годунова// Иерусалим в русской культуре. М., 1994

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1995

Русское градостроительное искусство. М., 1994. Т. [2]

Скрынников Р.Г. Борис Годунов. М., 2002

Скрынников Р.Г. Россия накануне Смутного времени. М., 1981

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII века. Григорий Отрепьев. М., 1990

Станиславский А.М. Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории. М., 1990

ГОТУ!

Апанович Олена. Чортомлицька Запорозька С1 ч. К., 1998 Архив К. Маркса и Ф. Энгельса. Т. 8. М., 1934

Балушок В. Обряди Ыщацш украшщв та давшх слов’ян. Львов; Нью-Йорк, 1998

Бондарь Э.Н. Про вдшщв, хетпв i козацький «оселедець» // Украшьский свгг. 1992. № 2.

Брехуненко В. Стосунки укршнського козацтва з Доном у XVI — середин! XVII ст. К.; Запор1жжя, 1998

Голобуцкий В.А. К вопросу о социально-экономических отношениях на Запорожье во второй половине XVIII в. // Исторические записки АН УССР. М… 1953. Т. 44

316 _

//гмбовськмй&Я. КошовийотаманПетро Кал нишевський. Дншропетровськ, 2004

Грибовський В.В. 1ван CipKO в юторичнш спадщиш Шкополыцини. Ншополь, 2005

Гура А.В. Символика животных в славянской народной традиции. М., 1997

ГурбикА.О. Вникнення ЗапорозькоУ Cini// Укр. ют. журнал. 1999. № 6 Джемалъ Г.Д. Революция пророков. М., 2004 Зал1зняк Л.Л. Нариси стародавним icTOpii Украшы. К., 1994 Зуев В. О бывших промыслах запорожских Козаков // Месяцеслов. Спб., 1786

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991 Кулиш П.А. Чорная Рада. Спб., 1860

Леп 'явко С. Формування свпгоглядних засад украшського козацтва (поняття «козацького хл1ба» в останнш третиш XVI ст.) // УкраУна в Центрально-Схщнш Ceponi: Студи з исторй XI–XVIII ст. К., 2000

Моця О.П. Украшсью козаки i захщносвропейсью лицарг пор1вняльна характеристика // «1стину встановлюе суд icropii». Зб1рник на пошану Ф.П. Шев-ченка. К., 2004. Т.2

Недяк В.В. Украша — козацька держава. К., 2004

Поух А.В. Етшчне походження та формування украшського козацтва (юторюграф1я проблеми): Автореф. дисс. канд. icTOp. наук. Дншропетровськ: Дн1пропетровський нац1ональний ун-т, 2005

Скалъковский А.А. История Новой Сечи или последнего Коша Запорожского. Одесса, 1846. Ч. 1–3

Трепавлов В. В. Вольные казаки и Ногайская Орда (некоторые подробности ранней истории казачества) // Восток (Oriens). 2002. № 3

Хартахай Ф. Историческая судьба крымских татар: Статья первая // Вестник Европы. 1866. Т. 2

Хейзинга Й. Осень средневековья. М., 1988

Чухл1б Т.В. Гетьмани i монархи: Украшська держава в м1жнародних вщносинах 1648–1714 рр. К., 2003

Щербак В.О. Украшське козацтво: формування сощального стану. Друга половина XVI — середина XVII ст. К., 2000 ЭволаЮ. Языческий империализм. М., 1992 Яворницъкий Д.1. 1стор1я запорозьких козаюв. К., 1990. Т. 1–3 Addison C.G. The History of the Knights Templars. Londres, 1842 Cardini F. Alle radici della cavaleria medievale. Firenze, 1991 Grondski S. Historia belli cosacco-polonici. Pestini, 1789 Guenon R. Aper^us sur L’Initiation. Paris, 1946 Romanski Romuald.Kozaczyzna. Warszawa, 1999

СОЛДАТ И ВОИН

Кревепъд Мартин, Ван. Трансформация войны. М., 2008 Маркина Н.Ю. «Четырёхчастная» икона из Благовещенского собора Московского Кремля и московская живопись конца 1540—50-х гг.: Дисс… канд. искусств. Наук. М.: Гос. ин-т искусствознания, 1995

Моця О.П. Дружинники — козаки — лицарГ/ Археолопя. 2004. № 1 Подобедова О.И Московская школа живописи при Иване IV. М., 1972 Припачкин И. А. Иконография Господа Иисуса Христа. М., 2001

ТЕХНОЛОГИЯ ЮРОДСТВА

Дамаскин (Орловский), иеромон. Мученики и исповедники… Тверь, 1992. Кн. 1

Дурасов Г.П. Богом данная: Жизнеописание блаженной старицы схимонахини Макарии. СПб., 1994

Жданова З.В. Сказание о житии блаженной старицы Матроны. Коломна, 1993

Жития святых… по руководству св. Димитрия Ростовского / Изд. Введенской Оптиной Пустыни. Кн. 1—12[, 13–14]

Жоголев А.Е. Блаженная схимонахиня Мария. Самара, 2001 Иванов С.А. Византийское юродство. М., 1994 К.В.П. Угодница Божия Пелагия Рязанская. М., 1999. Вып. 1–6 Ковалевский Иоанн, свящ. Юродство о Христе и Христа ради юродивые Восточной и Русской Церкви. М., 1992. (Репринт 1902)

Мороз ИН. Женский травестизм в мужских монастырях (II–VIII вв.). М., 2006.

Торчинов Е.А. Введение в буддологию: Курс лекций. СПб., 2000 Трофимов А.А. Блаженная старица схимонахиня матушка Ольга (Ложкина Мария Ивановна). М., 1996 // Православный приходский сб-к. Вып. 1

Туркина О., Мазин В. Сквозь многоликость идиотий// Художественный журнал. 1999. № 26–27

СИМВОЛИКА ПУШКИНСКИХ СКАЗОК

Галайда Элиаш. Сказки Пушкина. Bratislava, 1975 Непомнящий В.С. Поэзия и судьба. М., 1987 Пушкарёв Л.Н. Сказка о Еруслане Лазаревиче. М., 1980 Пушкин: Итоги и проблемы изучения. М.; Л., 1966 Пушкинская эпоха и христианская культура. СПб., 1993 Сумцов Н.Ф. А.С. Пушкин: исследования. Харьков, 1900 Фламмарион К История неба. М., 1994

Шустов А.Н. «Русалка на ветвях сидит…»// Русский язык в школе. 1997. № 2

Юрьева ИЮ. Пушкин и христианство. М., 1998

318 _

РЕАНИМАТОР

Анучин Д.Н. Памяти графа А.С. Уварова. М., 1911 Ардашев Н.Н. Граф А.С. Уваров как теоретик археологии. М., 1911 Забелин И.Е. Дневники. Записные книжки. М., 2001 Забелин И.Е. Речь об общественном значении учёных трудов гр. А.С. Уварова. М., 1885

Памяти графа А.С. Уварова: Речи. Казань, 1885

Полякова М.А. Поречье и Холм Уваровых: хозяева и гости// Русская усадьба. М., 2001. Вып. 7 (23)

Уваров А.С. Русская символика. Символический словарь: A-И. 4.1. 1913–1916 (РАИИМКРАН. Ф. 11.89. 459 Л.)

Уваров А.С. Русская символика. Символический словарь: К-Я. (РАИИМКРАН. Ф. 11.90. 800 Л.)

Уваров А.С. Русская символика/ под ред. Я.И. Смирнова. (РАИИМКРАН. Ф. 11.92. 120 Л.)

Уваров А С. Русская символика / публ., [вступ. ст. и примеч.] Я.Э. Зелениной // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв… М., 1999. [Т.] IX. С. 603–670.

Уварова П.С. Былое. Давно прошедшие счастливые дни. М., 2005

ЭНЕРГИЯ ПЕТЕРБУРГА

Беспятых Ю.Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л., 1991 Кириченко О.В. Дворянское благочестие: XVIII век. М., 2002 Система планета Земля (Нетрадиционные вопросы геологии): Мат-лы XII научного семинара, А—6.02.2004. М., 2004

Соловьёв Ю.П. Византия Петра Великого// Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. СПб., 2005. Вып. 33

Чичуров И.С. «Хождение Апостола Андрея» в византийской и древнерусской церковно-идеологической традиции// Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990

Содержание

311

ОСНОВНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Научно-популярное издание Тайны Земли Русской

Багдасаров Роман Владимирович

МИСТИКА РУССКОГО ПРАВОСЛАВИЯ

Выпускающий редактор Н.М. Смирнов Корректор 2>. С Тумян Дизайн обложки М.Г. Хабибуллов Верстка И.В. Левченко

ООО «Издательский дом «Вече»

Почтовый адрес:

129337, Москва, ул. Красной Сосны, 24, а/я 63. Фактический адрес:

127549, Москва, Алтуфьевское шоссе, 48, корпус 1.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 28.09.2010. Формат 84 х 108 Уэг. Гарнитура «Times New Roman». Печать офсетная. Бумага офсетная. Печ. л. 10. Тираж 4000 экз. Заказ 0-1428.

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленного электронного оригинал-макета в типографии филиала ОАО «ТАТМЕДИА» «ПИК «Идел-Пресс». 420066, г. Казань, ул. Декабристов, 2.

E-mail: idelpress@mail.ru

Православная мистика порождалась опытом, выносимым из духовных практик: монашеского аскетизма, воинского искусства, религиозно-ориентированного строительства семьи и политической деятельности. В книге историка, религиоведа, культуролога и публициста Романа Багдасарова раскрывается космология Древней Руси, мистические основания власти аристократии, «делание» и юродство во Христе, рыцарские установки казачества. Отдельные очерки посвящены загадочной судьбе Старой Рязани и Санкт-Петербурга.

ISBN 978-5-9533-5078-5